Дмитрий Грунюшкин, Харитон Михайлов

Правда и Небыль

Описанные события не происходили в действительности.

Имена персонажей, названия коммерческих структур, почтовые адреса и т. п. являются вымышленными.

Совпадения случайны

Предыстория. 201Х год

Воскресенье, 13 июля

22:23. Мстиславский

Москва. Институтский бульвар, д. 7, кв. 11

Гриша Мстиславский был неизменно верен себе, китайскому чаю из провинции Фуцзянь и живописи. Платили, к сожалению, только за живопись.

Гриша с чувством расстройства посмотрел на чайную колбу. Редкий улун уже остыл, ожидая очередной заварки. Заваривать китайский чай нужно вовремя. Мстиславский об этом забыл, зачитавшись собственным текстом.

Он немного подумал, взял с крохотной плитки чайник с прогретой водой — никакого крутого кипятка, никаких пузырьков! — и всё же залил колбу. Выдержал двадцать секунд, поднял верхний цилиндр, перелил чай в пиалу. Выпил. Подождал послевкусия. Решил, что ещё две-три заварки чай выдержит.

На столе лежал макет буклета выставки. Дизайнеры на этот раз постарались: держать его в руках было приятно. Матово-белая обложка «в молоко». Чёрная надпись «Поставангард» на обложке. Ниже серебристо-серым — название: «Правда и Небыль».

Гриша улыбнулся. Аллюзия на мемуары Гёте достаточно прозрачная, но журналисты её, скорее всего, не заметят. Журналист сейчас пошёл малообразованный. Не то что раньше. На журфак в МГУ идут одни дети, которые, кроме постов в Фейсбуке, в молодости ничего не читали. Такое время. Но ничего. Чем глубже смысл буклета, тем выше оценят его люди понимающие.

Мстиславский обвёл взглядом кабинет. Маленькая комнатка, заваленная книгами. Шкаф слева, шкаф справа. Оба ломились от монографий, альбомов и старых пластинок. От них была свободна только одна полочка — на ней стояли маленькие чайники из исинской глины. Хозяин этого уютного помещения давно не пользовался ими: колба оказалась удобнее. Но смотреть на чайники было приятно. Как и на маленький набросок Расторгуева — человеку самовара. Эти карандашные почеркушки стоили недорого, но Грише рисунок нравился. Поэтому он держал его перед глазами, закрыв им пятитомник «История русской живописи».

Следующая заварка уже горчила. Мстиславский убрал колбу и вернулся к тексту. Своему тексту. Он не без удовольствия перечитывал его уже второй десяток раз, ища неточности и шероховатости.

«То были творцы, дышавшие общим воздухом» — эта фраза ему особенно нравилась. «Важно когда: в те годы, в которые нелепица жизни уже не умещалась в обыденную, внехудожественную реальность. В те странные годы, что, казалось, никогда не кончатся. Но они всё же оборвались на взлёте, наступили другие, уже не странные, а страшные. Экзистенциальная основа была выбита из-под ног. Но ценности, образ мышления, единая корневая система, растущая из общего прошлого, — всё это осталось и поддерживало возможность понимания. В монолите советской культуры всякое добровольное единение становилось чем-то большим, нежели общность одной лишь эстетики. Оно было фактом жизни, и не только жизни художников, но и частью биографии эпохи…»

Гриша подумал, что текст написан сильно, хотя он трезво оценивал свои таланты. По современным меркам его можно было считать неплохим, но не особо выдающимся и не самым известным арт-критиком. Всё необходимое для успеха вроде бы было. Птичьим языком художественной тусовки Мстиславский владел в совершенстве, положенный объём свежей литературы по вопросам искусства регулярно почитывал. Его эрудиции могли позавидовать крупнейшие знатоки живописи и фанатично преданные своему увлечению лучшие частные коллекционеры страны. Проблема была в том, что Гриша безмерно любил картины и художников, их написавших. Безмерно — мало сказано. Хороший арт-критик должен досконально знать свой предмет, разбираться в тонкостях, с удовольствием копаться в подробностях — но не любить, нет. В любви всегда есть что-то безоценочное и нетрезвое. Искусствовед в идеале должен быть похож на патологоанатома: он вскрывает труп, не испытывая никаких чувств к лежащему перед ним телу. И конечно, нисколько не сомневаясь, что на столе находится действительно покойник.

Мстиславский же воспринимал живопись именно как живопись: изображение, в котором есть жизнь и душа. За это он был готов простить художникам, о которых писал и говорил, всё, ну или почти всё.

Вкусы его сформировались в молодости — когда он, кучерявый и длинноносый, со свежим дипломом МГУ, без гроша в кармане, мотался по Москве, хватаясь за любую работу. Он писал статьи для Агентства печати «Новости», предисловия к каталогам выставок, аннотации к переводным книжкам и прочие тексты. Свободное время убивал в мастерских непризнанных художников, отвергнутых МОСХом. Знал их всех. Помнил, как пахло от похмельного Анатолия Зверева. Слышал, как орут павлины в мастерской Эдуарда Дробицкого — тот держал их для куража. На чердаке дома вдовы Фалька Гриша сломал лодыжку, доставая со стеллажа «Девушку с попугаем». Конечно, он занимался небольшой коммерцией: надо было как-то сводить концы с концами. Но Мстиславский благоразумно ограничивался малыми масштабами: покупал и перепродавал с божеской комиссией эскизы, наброски, небольшие работы. В девяностые он попытался было реализовать кое-какие серьёзные вещи, но тогдашний арт-рынок был забит поддельным Малевичем и фальшивым Шишкиным. Пришлось идти на небольшую должность в мелкий банк — тогда кредитные организации рождались как грибы после дождя. Грише повезло: он попал в живучую структуру. Через какое-то время его вынесло на позицию средней руки. Но это было всё-таки НЕ ТО.

А потом он — случайно, на одной из выставок — встретил Алексея Михайловича Юрьева, руководителя крупного иностранного Порта-Банка. Мстиславский сумел обаять и очаровать банкира, а также его коллег, которых он убедил в необходимости начать формировать собрание русских художников 20-30-х годов. Идея создать корпоративную банковскую коллекцию живописи была положительно воспринята всеми, и Гриша получил предложение перейти в банк Юрьева в качестве куратора художественного проекта.

На новой работе Мстиславский прижился. Пользуясь старыми связями, он сумел приобрести у наследников и наследниц гениев — людей, нередко остро нуждающихся в деньгах, — несколько действительно стоящих работ. Со временем небольшое собрание полотен разрослось. Обычно хорошая коллекция начинается со ста предметов. ПортаБанк сумел за несколько лет приобрести значительно больше. С деньгами у кредитной организации не было проблем, а цены на работы художников 20-30-х годов, особенно не первого ряда, долгое время оставались вполне себе приемлемыми.

Со временем в дополнение к живописи банк начал собирать редкие художественные фотоснимки. Юрьев ещё во времена учёбы в институте, где его часто подряжали на общественных началах фотографировать партийные, комсомольские, профсоюзные и иные мероприятия, полюбил фотографию как предметную область и с годами вырос в настоящего фотохудожника. Будучи способным понять и оценить высочайший уровень великих мастеров, творивших на заре советской власти, он оказывал содействие в приобретении их произведений.

Выставка, каталог к которой готовил Мстиславский, должна была, что называется, выстрелить. Банк никогда прежде не выставлял свои работы в одном месте. Наряду с произведениями, принадлежащими кредитной организации, готовящуюся экспозицию пополнили уникальные картины и фотоснимки из частных собраний. Гриша употребил весь свой талант убеждать других людей (а этого было у него не отнять), чтобы договориться с наиболее серьёзными частными коллекционерами одолжить лучшее, что у них было. В итоге получалось нечто грандиозное. Выставкой, приуроченной к 25-летию создания банка, Мстиславский одновременно подводил предварительные итоги своей искусствоведческой деятельности. Ему было чем гордиться. С такой выставкой он мог претендовать на выход в высшую лигу кураторов и арт-критиков. Вишенкой на торте должен был стать умопомрачительный каталог. Работу над ним Мстиславский вёл больше года. В итоге получилось нечто бесподобное. Коллеги будут очень долго с чёрной завистью (другой они не умеют завидовать) говорить об этой дорогой (чего уж там, средств не пожалели) книге, великолепно изданной на искрящейся, как первый снег, бумаге. Печатать её предстояло в Италии, надо было сдать вёрстку завтра, за четыре месяца до открытия, чтобы успеть наверняка.

Гриша ещё раз пробежался глазами по тексту. Вроде бы всё в порядке. Можно отдавать в печать. Хотя нет, рано. Взгляд замылился, стоит перечитать утром. Не надо отказывать себе лишний раз в удовольствии насладиться собственным величием.

Может, и польза от очередного прочтения будет — вдруг вылезет какая-нибудь нелепица, пышная, как хризантема? Маловероятно, но всё же. Мстиславский пил чай из провинции Фуцзянь и наслаждался своей работой. Счастье невидимыми волнами наполняло его маленькую комнатушку, как Ниагарский водопад. И Гриша тонул в этом счастье. Ничего больше на всей Земле ему было не надо.

Понедельник. 14 ноября

01:15. Самойлов

Москва. Ул. Божены Немцовой, 24а.

Арт-музей

Игорь Сергеевич Самойлов был человеком основательным, твёрдых взглядов. Он разбирался во всём, в чём полагается разбираться настоящему мужчине. В политике, пиве, машинах, футболе, женщинах, водке, рыбалке, шашлыке и других важных делах.

Лучше всего он понимал искусство. Здесь Игорь Сергеевич никогда не ошибался, потому что был профессионалом: он работал охранником в Арт-музее и знал о том, что должен был беречь всё, ну или почти всё. Вершиной и мерилом успеха художника испокон веков было умение изображать обнажённую женскую натуру. Не у всех такое получалось. Поэтому неудачникам приходилось писать вещи попроще — всякие пейзажи, натюрморты, портреты. Но это было, по мнению Самойлова, никому не нужной мазнёй, неумелой попыткой замаскировать художественную несостоятельность. Неспособность изобразить главное — женское тело. Бабу.

Однако, будучи человеком умным, продвинутым и всё тонко понимающим, Самойлов даже к мазне относился снисходительно, не свысока, видя и в её существовании свой сокровенный смысл. Смысл этот заключался в том, что на мазню нельзя было позариться. Поэтому военный пенсионер, имея в своё время возможность выбирать между логистическим центром и Арт-музеем, решил устроиться охранником именно в музей — место, где не очень-то разбирающиеся в искусстве люди платили ему деньги просто так, почти ни за что, за охрану того, что и охранять-то было не от кого.

Нет, конечно, в музее иногда появлялись ценные вещи, порой настоящие сокровища. Самойлов ночью часами мог стоять и смотреть на картины с голыми женщинами. Недавно он почти половину смены зависал над работами Серебряковой, навеивавшими ему воспоминания о годах, когда он был моложе. Самойлову было что вспомнить. Он умел любить женщин. Дружбы с ними не признавал. Когда мало времени — не до дружбы, только любовь. С бабами ведь как? Пристаёшь — нахал. Не пристаёшь — придурок. Женщины, они, как дети, любят говорить «нет». Мужчины, правда тоже на детей похожи, потому что воспринимают это всерьёз. Игорь Сергеевич умел понимать слабый пол и находить к нему подходы.

Опытный вояка на разных фронтах знал, что во время службы за ним закрепилось прозвище Казанова. Он старался прожить жизнь правильно, следуя своим твёрдым принципам, которые выработал сам и которым ещё в учебке научил его сержант Мамсиков. Старался, чтобы каждый встречный ребёнок мог сказать ему «папа». Хорошеньких женщин не пропускал, соблюдая правило: «Даст, не даст, а попросить обязан». Лучше один раз потрогать, чем сто раз увидеть. Никогда не извинялся, зная, что, закончив приставания извинениями, можно обидеть любую женщину. Во что влюблялся, то и целовал. По своему опыту майор догадывался, что женщины способны на очень многое, просто некоторые из них стесняются. Дамы обычно отвечали Самойлову взаимностью. Не все. Но почти все. Злые жёны ставили своим мужьям шишки, а добрые — рога. Добрых спутниц жизни Игорь Сергеевич встречал чаще. Уводить их было не так сложно, как возвращать мужьям обратно. Успехи на любовном фронте льстили мужскому самолюбию Казановы в погонах. Но службе мешали. Иначе до подполковника дослужился бы…

Бывший майор, злой как собака на алкоголика Ельцина, любившего только свою власть и выкинувшего его, боевого офицера, прошедшего Афган, на нищенскую пенсию, обрёл в стенах музея покой, умиротворение и любимую работу. Он всегда верил в себя и рассчитывал, что судьба окажется в конце концов добра к нему.

Особенно остро военный пенсионер осознал свою избранность на Хованском кладбище, когда в мёрзлую землю холодной зимой опускали гроб с телом его лучшего друга Сеньки Шишкина. Сенька не захотел идти в музей, несмотря на уговоры Самойлова. Лишние десять тысяч рублей, которые обещали ему в логистическом центре, были важнее для дружка, которому надо было тянуть на себе болевшую онкологией жену. В итоге его нашли посреди разграбленных ящиков с импортными шмотками с пробитой головой. Игорь Сергеевич, как мог, помогал вдове, пока она не угасла, не сумев пережить потерю мужа, которому, увы, не хватило жизненной мудрости.

Сегодняшняя ночь мало чем отличалась от других. Самойлов, не спеша, гордо, с выражением Давида работы Микеланджело, с мощным фонарём в руке, который был скорее не фонарём, а нехилой дубинкой, обходил свои владения. Ночью музей был весь его. Самой главной тайной этого заведения, о которой не догадывалась даже злющая, как гадюка, директриса, было то, что она и весь персонал в действительности работали на одного человека — Игоря Сергеевича.

Ну разве днём, в суете, когда вокруг тут и там шныряют очкарики и худосочные интеллигенты, можно хоть что-то толком рассмотреть и насладиться прекрасным? Даже если выставят «Рождение Венеры» какого-то итальянца или ещё лучше — «Колхозницы в бане» кисти великого Дубоносикова. Люди будут мешать и собьют с правильного настроя. Совсем другое дело ночью, когда вокруг ни души. Можно встать у картины и начать вспоминать всех своих зазноб. Так можно до утра простоять. Это счастье было доступно только одному человеку, для которого и был создан музей: Самойлову.

Впрочем, на то, чтобы доставить ему удовольствие, работал не только персонал галереи. Вот, банкиры из какого-то там левого иностранного банчка тоже хоть и доходяги с виду, а уважили майорские седины. Выставили работы с такими тётками в таких позах, что в уголках памяти начали всплывать образы медсестричек, продавщиц, бухгалтерш и просто жён сослуживцев из гарнизонов, в которых прошла большая часть жизни Игоря Сергеевича. Самойлов спешил взглянуть на свежие работы, завезённые позавчера.

Огромные гулкие залы усиливали звук шагов, дробилось эхо.

Ладно, бабы бабами, дрючба дрючбой, а служба службой. Пора было сделать обход, немного пройтись, размять ноги. Игорь Сергеевич хорошо усвоил: жизнь — это постоянное движение. Особенно половая жизнь. Майор всегда всё делал по правилам. Как учили. Вот и сегодня он сначала проверил входную дверь. Потом остановился возле новой экспозиции. Экспонаты были уже свезены и частично расставлены.

Пенсионер, как положено, проверил, всё ли на месте. Чем-чем, а зрительной памятью Самойлова Бог не обидел. В военном училище он удивлял курсантов, точно называя число предметов на чьей-нибудь тумбочке или цвет глаз генерала. Ему завидовали, прочили большое будущее. Ну что ж, на границе с Китаем это и в самом деле пригодилось. Самойлов привычно потёр левый бок и отправился на обход.

Под конец он задержался в главном зале, у входа, где стояли два мольберта с основными экспонатами.

На самых видных местах красовались картина и фотография. Фотография была старой, на толстой картонке. Молодая женщина в каком-то пышном платье — Самойлов про себя решил: «Буржуйское» — шла через площадь, покрытую лужами. Фотографу не хватило мастерства и умения заставить свою модель раздеться. От этого фотография, по мнению Игоря Сергеевича, не удалась. Хотя и было в ней что-то притягательное — разрез платья у дамы был достаточно глубок, и то, что таилось за этим разрезом, можно было почувствовать. Где-то далеко виднелась конструкция с огромными портретами. Портреты Самойлов узнал, как и любой человек его возраста: Ильич и Усатый. Присмотревшись, можно было увидеть, что вожди отражаются в лужах и женщина наступает на их отражения. Более того, если серьёзно вглядеться, то становилось заметно, что гении всех времён и народов смотрят в разные стороны, как бы стараясь не глядеть друг на друга.

«Фига в кармане, антисоветчина», — решил сторож. Он-то знал, что в советское время эти творцы в кавычках только и делали, что намекали, дескать, плохая советская власть. Не нравилась она им, видишь ли. Ну и донамекались, уроды. Что со страной стало? Как в девяностые люди жили? А с армией что Ельцин с Гайдаром и Чубайсом сделали? А с промышленностью? А этим всё Сталин не нравился. Хозяина на них нет! Ничего, придёт ещё Хозяин. А барышня на фоточке всё-таки ничего. Смазливая, как Нинка, медсестричка из В/Ч 27492. У неё тоже сиськи были что надо.

Отвернувшись от фотографии, Самойлов перевёл взгляд на картину.

С картиной было посложнее. На первый взгляд — какая-то ерунда: чёрные пятна на тёмном фоне, смотреть не на что. Но Игоря Сергеевича обдурить было не так-то просто. Он помнил, как тогда, на границе, приходилось до одури вглядываться в тёмную степь — не ползут ли китайцы? Он научился различать, есть в тёмной пустоте что-нибудь или нет. В тёмной пустоте картины что-то было.

Майор постарался расслабиться и смотреть только на полотно. Главное — сосредоточиться, как учил сержант Мамсиков. Сам он, к сожалению, по пьяной лавочке заснул под гусеницей БМД. А молодой курсантик… Лучше не вспоминать. Чтобы отвлечься от мрачных мыслей, Самойлов весь обратился в зрение с одной целью — понять, не прячется ли в тёмном фоне женский обнажённый силуэт. Мощная чуйка говорила ему, что художник Апятов не так прост, как кажется. И на этот раз смекалка не подвела военного пенсионера. Он постепенно начал различать всё больше деталей. В конце концов всё сложилось. Там, на полотне, был город — тёмный, мёртвый, без единого огонька. А над ним, в чёрном небе, летели переплетённые, перекрученные женские руки — то ли стая, то ли поток рук, едва видимый на тёмном фоне. Они плыли в тумане и, казалось, шевелились. В их движении был некий потаённый смысл. Ещё немного, и он станет ясен…

Самойлов встряхнул головой, проморгался. Перед ним снова была старая тряпка с чёрными пятнами.

«Хмарь болотная», — вынес Игорь Сергеевич строгий, но справедливый приговор. Старый солдат не любил вещей, которые не такие, какими кажутся.

Майор снова повернулся к фотографии. Женщина смотрела прямо на него с холодной презрительной улыбкой. Как Люська, буфетчица из-под Армавира. Он был тогда трезв, а она — без макияжа. Тоже сначала не хотела давать. Мол, муж у неё. А что муж? Прапорщик. Курица — не птица, прапорщик — не офицер. Казалось, дамочка смотрит на него, как первый раз посмотрела Люська, — как на мелкую сявку.

«Барыня. Наглая», — решил Самойлов. Ничего, и не таких обламывали.

Наконец он вернулся в свой закуток. Там его ждали пакет молока и батон — сегодняшний ужин. Или ранний завтрак, смотря как посмотреть. Так или иначе, то были молоко и хлеб. На дежурстве нужна пища простая и грубая. Она не должна отвлекать внимания, пачкать руки, вызывать сонливость. Спать на посту Игоря Сергеевича отучили китайцы. Если бы в ту ночь сорок лет назад он…

Стоп!

Что-то заставило отвлечься от воспоминаний и насторожиться. Какой-то стук, звяк… Померещилось? Большое пустое, тёмное помещение могло само издавать странные звуки. Оно всегда жило своей непонятной жизнью.

С минуту Игорь Сергеевич прислушивался. Вроде бы посторонних шумов не слыхать. Но и расслабиться уже не получалось. Нужно было проверить. Так его учили: всегда всё проверяй.

Игорь Сергеевич встал из-за стола, взял в руки фонарь-дубинку Mag-Light и пошёл по коридору.

Майор не сделал и десяти шагов, как за спиной раздался телефонный звонок. Игорь Сергеевич застыл. Телефон не умолкал, сотрясая воздух верещанием.

Пришлось вернуться, взять трубку.

— Охрана, Самойлов! — отчеканил он по привычке.

Трубка молчала. Ни помех, ни гудков. Тишина. Игорь Сергеевич дунул в мембрану, посмотрел на неё, осторожно положил на рычаг, призадумался. Опять двинулся было на обход, но телефон снова зазвонил. И опять тишина. Так повторилось дважды.

Старого служаку на мякине не проведёшь. Самойлов положил трубку на стол и решительно пошёл осматривать помещения. Обход занял минут десять. Вроде ничего. Померещилось?

Нет! Вот оно — звяканье! Стук явственно донёсся со второго этажа, где располагались технические помещения.

Игорь Сергеевич сосредоточился. Он был крепкий мужик, в своём праве, к тому же в левом кармане у него лежал брелок с кнопкой тревожной сигнализации.

Кнопка не понадобилась. Звук издавала форточка в сортире. Кто-то забыл её запереть, и она билась на сквозняке, как бьётся в стекло дикая птица.

Самойлов уже потянулся, чтобы её закрыть, но остановился. Сердце царапнуло какое-то неприятное предчувствие.

Майор спустился вниз, прошёл в главный зал и замер на пороге. Включил фонарь. Профессионально и уверенно мазнул лучом по экспонатам, как художник прикасается кистью к полотну.

Вроде бы всё на месте. Экспонаты тоже. Чёрные пятна и Барыня на площади с голубями. Под картиной была прикреплена табличка с надписью «Небыль», а фотография называлась — «Правда». Как и вся выставка — «Правда и Небыль».

Игорь Сергеевич поморщился, выключил фонарь и пошёл закрывать форточку. Надо завтра доложить гадюке-директрисе. Пусть накрутит хвосты своим, чтобы не забывали окна закрывать. И не мешали настоящим ценителям искусства наслаждаться прекрасным.

Закрыв окошко, Самойлов удовлетворённо вздохнул. Ночь только начиналась. Аппетит прошёл. Проснулась тяга к высокому. На втором этаже музея в новой экспозиции работ молодых фотохудожников «О главном» висела потрясающая работа «Куртизанка нашего времени». Игорь Сергеевич вчера уже любовался этим шедевром фотографа Милкина. Он даже фамилию запомнил. Хороший, видимо, парень. Понимает что-то в жизни. Попавшая в объектив Милкина обнажённая деваха, которая, видимо, не час и не два позировала фотографу, и, наверное, не только позировала, взглядом полным томления и неги, который сумел поймать счастливчик, встречала посетителей зала. И входящие замирали перед этим взглядом. Так пронзительно на Самойлова смотрела только Катюша, бухгалтерша в Группе советских войск в Германии, когда он приходил получать денежное довольствие. Хороша была Катя. Настоящий бухгалтер, не клала выручку за бюстгальтер. Зато в бюстгальтере Катюши было кое-что поинтересней оклада денежного содержания. Самойлов поднялся на второй этаж и встретился взглядом с Куртизанкой. Насчёт того, почему девка звалась этим диким именем и что оно означало, майор не заморачивался. Он был весь в воспоминаниях о бухгалтерше, погрузившись мыслями в прошлое.

И тут снизу, из главного зала, отчётливо донесся звук падающего предмета. «Картина, наверное, упала», — подумал Игорь Сергеевич. Вдруг он почти явственно ощутил всеми фибрами своей прямой, как палка от швабры, солдатской души, что сейчас, именно в этот момент, кто-то трогает руками гордую Барыню на фотографии «Правда» и крадёт красавицу. Видение было настолько явным, что Самойлов вздрогнул и собрался было рвануть вниз. Но что-то удержало его. Он остался стоять на месте. На ум впервые за долгие годы службы почему-то пришла гаденькая и подленькая мыслишка о том, что если какой негодяй или охотник до баб такого типа стырит Барыню, повесит её на стену себе в сортир и будет на неё пялиться, то, значит, так и надо. Бабец была точная копия продавщицы Люськи. Такая роковая брюнетка, разби-вательница мужских сердец, причинившая Игорю Сергеевичу столько страданий, прежде чем он её… Ну и пусть повисит в чужом клозете. Конечно, директриса-гадюка, если что пропадёт, по головке не погладит, да и тот банкир, командир банка, что, как и он, Самойлов, долго на Барыню глазел, тоже расстроится. Ну и пусть у них будут проблемы. Гадюка который год зажимает прибавку к зарплате. Три тыщи целковых для неё, видишь ли, проблема. А банкир, так тот зашёл и поздороваться забыл. Небось сержант-срочник. В крайнем случае, летёшка запаса, получивший звание по окончании военной кафедры, ни дня не проходивший в сапогах. Проблемы будут у Самойлова, конечно, большие. Ну и ладно. Главное, что ЭТИ помучаются, как он на китайской границе.

Нехорошие мыслишки пролетели в голове у отставного майора, словно товарный эшелон проскочил сквозь заснеженный полустанок. Как пришли, так и ушли. А может, и не украдут, теряя бдительность, начал успокаивать себя Самойлов. Если красть — то Куртизанку. Вон у неё какие булки. И Игорь Сергеевич уставился на женские лю-ля. Они были точно такие же, как у Катюши. Вот была душенька. Нежная. Отзывчивая. Не то что Люська. Майор окунулся в тёплую волну воспоминаний, поплыл в ней и растворился. Больше он ничего не помнил.

10:00. Саша. Юрьев

Москва. Улица Петровская, д. 11. Центральный офис ПортаБанка

— Я всё вот никак не соображу. Деньги-то в чём лучше щас держать?

Председатель правления Порта-Банка Алексей Михайлович Юрьев посмотрел на задавшего ему вопрос собеседника, как старый школьный учитель на наивного первоклашку, пытающегося удивить старика оригинальным вопросом, не зная, что этот вопрос учитель регулярно выслушивает уже лет тридцать.

— В тумбочке, — нехотя ответил банкир.

— Не, ну я серьёзно, — обиженно прогудел гость.

— И я серьёзно. И вообще деньги-то тебе зачем?

— То есть как это зачем? — не понял вопроса собеседник. — Чтобы не разориться, а, наоборот, разбогатеть немного хочу.

— Не получится. Потому как лучший способ не разбогатеть — очень сильно этого желать. Богат не тот, у кого всё есть, а тот, кому ничего не нужно, — философски заметил хозяин кабинета, в который раз разглядывая своего посетителя.

Такие люди попадаются не часто: не клиент, не подчинённый, даже не проситель. Дальний родственник жены, Валентины. Предприниматель из Сибири, приехавший в Москву по каким-то делам.

Занимался он настоящим мужским делом — лесозаготовками, и вид имел соответствующий: обветренное красное лицо, широкие плечи, ладони-сковородки, следы татуировки под ремешком часов. Никаких особых дел у него не было — зашёл засветиться, пообщаться, поэксплуатировать родственные отношения. Это было понятно Юрьеву, но сибиряк ему нравился. Как и вообще люди «от земли», занимающиеся чем-то не очень сложным, нужным и конкретным: лесом, кирпичом, цементом. У банкира такие вещи в голове были складированы в папочку «стройматериалы».

Вот и сибиряк был типичным стройматериальщиком: неглупый, с административными задатками, умеющий построить людей и поддерживать отношения. Но в упор не понимающий некоторых вещей, впрочем, как и большинство остальных пациентов банковской больницы.

— Давай я у тебя спрошу, — не без удовольствия продолжил неспешную беседу Юрьев, — какой мне лес купить?

— Ну, это смотря для чего, — пожал плечами сибиряк. — И сколько. И куда везти.

— Ага, — обрадовался банкир. — А ты спрашиваешь, в чём деньги держать. А я так тебе отвечу. Смотря сколько денег. Для чего. И главное — на какой случай.

— Ну нет. — Сибиряк посмотрел на Алексея Михайловича исподлобья. — Лес — штука конкретная. Скажем, для бани лучше кедр, он тепло держит и дух от него. Если дом, лучше из лиственницы, она не гниёт и стоит долго. Хозяйственное что-то — лучше сосна, можно и подешевле. А деньги, они и в Африке деньги. Их всегда не хватает. Как времени и оперативной памяти.

— Ошиба-а-а-ешься, дорогой. Это только так кажется, что деньги одинаковые. Вот зарплату платят одними деньгами. А взятки дают — другими. С виду бумажки те же, а на самом деле они разные. От одних людям польза и радость, а от других горе и тюрьма. В деньгах и душа имеется. Кого-то они любят и слушаются, к кому-то сами идут, а других ведут за собой, как серены в пучину, и губят. Да и размер тоже имеет значение. Ещё валюта. Одно дело — ярд деревянненьких, другое дело — штучка зелёных. Миллиард хранить надо одним способом, тысчёнку баксиков — другим. Ну как тебе лучше объяснить? Вот огурцы лучше в банку закатывать, а капусту в кадке квасить. Ферштейн?

Банкир по-дружески слегка троллил своего гостя. Однако не получал от своего занятия привычного удовольствия. Что-то мешало. И вот. ОНО. Юрьев почти физически ощутил укол в сердце. Замер. Обратился в чувства. Нет, наверное, не сердце. Оно так не должно. Что-то ещё. С утра. Всё утро банкира донимала безотчётная тревога. Причин для неё вроде бы не было. Но ощущение возможных неприятностей сверлило душу руководителя, как сверло дрели проникает в деревяшку. Щемящее чувство оказалось настолько острым, что Юрьев решил сегодня же позвонить в клинику, договориться насчёт комплексной проверки здоровья и внеплановой сдачи всех анализов. Банкир был человеком мнительным.

— Ну а какая разница? — подумав, спросил сибиряк. — Допустим, у меня есть полста тыщ баксиков, и я хочу их заначить — так, на случай… войны, допустим, — с ходу придумал он. — Или у меня есть лимон рубчиков, и я хочу их сохранить от бэмца. Когда банки посыпятся и экономика медным тазом навернётся. В чём разница-то?

Юрьев попытался улыбнуться. Задачка была смешная и могла отвлечь от неприятных эмоций.

— Раскинем мыслью. Полста тыщ баксов — сумма в твоих масштабах. Но если будет война серьёзная, то валюту, скорее всего, запретят. Могут и сдать заставить по смешному курсу. Было уже такое. Так что баксами твоими, если ты их налом хранить будешь, только печку топить останется. А если на счёт положишь, то тоже больше не увидишь.

— Соль, спички, валенки? — разочарованно протянул сибиряк.

— Крупа, мука, макароны, картошка, горючка, патроны, водка, махорка. Плюс камуфляж. Это и будут твои новые деньги. Их хоть на что-то менять можно будет. Деньги в военное время — это ведь не только ценный мех, но и вкусное мясо. И всё равно даже с этими запасами не факт, что выживешь. Бомба ядрёная прилетит и — ага. Мобилизуют тебя — и пиши пропало. А в бега дезертиром кинешься — найдут рано или поздно. И к стенке. Для войны денежки не треба. У савана карманов нету. Так что лучше в бизнес баксы свои вкладывай. Целее будут. Лес, он всегда лес.

Сибиряк почесал бровь.

— Н-да, — задумчиво крякнул он. — Похоже на правду. Если война, то всем писец. Ну хорошо, а с лимоном деревянненьких что делать, если войны не будет, а всё валиться начнёт, как в девяносто восьмом. Я тогда всё потерял. Вот и спрашиваю.

— Лимон — тоже деньги, хотя не Бог весть какие, если трясти начнёт. Купи тех же победоносцев золотых, зарой на огороде, как Буратино на поле чудес в стране дураков, и спи спокойно. Лет через сто внуки, может, найдут. Спасибо деду скажут. Если золото тогда не запретят.

— А могут? — с сомнением поинтересовался гость.

— У нас всё могут. И не такое бывало. Впрочем, у них — тоже.

— Значит, золото? — переспросил сибиряк.

— Ну, типа того. Если внукам что-то оставить хочешь. Кстати, извини за нескромный вопрос, а у тебя дети есть?

— Пока нет. — Сибиряк грустно вздохнул. — Но я планирую… Вот женюсь только.

— Ты давай не тяни с этим. Если до тридцати пяти не женился, то потом уже рано. Серьёзно, вкладывай деньги в детей. Самая лучшая инвестиция. Только никогда не женись на женщине, с которой можно жить. Женись на той, без которой жить нельзя. И лучше сразу рожайте. А то в браке без детей вместо них жена тебя воспитывать будет. Не рекомендую. При правильном воспитании дети в старости должны вернуть все затраты сторицей. И не только в материальном плане.

Банкир встал, достал из шкафа бутылку «Хеннеси» и два пузатых бокала. К алкоголю он был равнодушен, но пользу выпивки для общения признавал.

— По маленькой? — предложил он.

Сибиряк на секунду задумался, как бы вычисляя, не рано ли по сибирскому-то времени. Впрочем, Юрьев был уверен, что никакими вычислениями гость не занимается, а просто выдерживает паузу для приличия.

— Можно, — наконец изрёк он таким тоном, будто решалась судьба серьёзного дела. В каком-то смысле так оно и было: по его сибирским представлениям, совместное распитие предполагало что-то вроде взаимного признания друг друга настоящими мужиками.

— Видишь ли, дорогой мой человек, — сказал Юрьев, плеснув себе слегка, на донышко, а посетителю наливая побольше. — Каждый должен заниматься своим делом. За двумя зайцами погонишься — ни одного не поймаешь. Больному не рекомендуют самолечением заниматься, так и я бы не советовал самому свои денежки пристраивать. Если есть лишнее — отдай банку и не греши. Проценты по депозитам получать будешь. Они, конечно, инфляцию не перебьют, но хотя бы частично рост цен скомпенсируют. Если банк, разумеется, надёжный. Так что лучше пили деревья и старайся заработать больше, чем у тебя отгрызают цены, кризисы и прочие такие вещи. Ну а если что уж и случится, придётся всё потерять, то будешь не первым. И не последним. Люди, вон, теряли такие состояния, что нам и не снились. В революцию, например. В общем, делай, что должен, — и будь, что будет, — заключил он тем тоном, которым говорят тосты.

Гость всё понял правильно. Выпили.

— Так, значит, у советов нет ответов, — сказал сибиряк, не очень тщательно скрывая разочарование. — Деньги, по-твоему, сохранить нельзя. Или нужно столько всего до хрена знать, что дороже денег обойдётся… А деньги, значит, вам, банкирам, надо все сдать. Ловко придумано.

— Пойми, мы работаем с деньгами, как ты с лесом. Торгуем ими. — Юрьев сделал крохотный глоток из своего бокала. — У нас профессия такая. У одних берём дешевле, другим продаём дороже. Деньги Петрова даём Сидорову. На разницу и живём. Ну и много других услуг ещё оказываем. Тоже не бесплатно, разумеется. Раз пользуются нашим сервисом, значит, мы пока ещё нужны. А советы давать — дело неблагодарное. Порекомендуешь что-то, дальше дело пойдёт не так, на тебя обидятся. Потом, что русскому хорошо, то немцу смерть. Каждому своё нужно. Что для меня нормально, тебе может не пригодиться. Ну и так далее.

— А Петров Сидорову денег сам не может дать? Чтобы без посредников?

— Может. Но им ещё надо найти друг друга. А тут сразу ясно, куда идти. Видишь надпись «Банк» — значит, тут и дают, и берут. Правда, сейчас в Сети тоже можно кого угодно найти, но непонятно, можно доверить свои деньги человеку или конторе какой или нельзя. Одолжишь товарищу, а он не вернёт. Поссоритесь. Банкиры лучше знают, кому можно дать, кому — нет, какую сумму, на какой срок, на каких условиях, под какой залог. Это наш хлеб, и тут мы пока сто очков вперёд кому угодно дадим. Наша главная компетенция — управление рисками. Ты знаешь лес. Мы знаем клиентов. Как облупленных всех чувствуем. Человек ещё порог не переступил, а мы уже в курсе, можно давать ему денег или нет. Банкиры столько опыта накопили, что мама не горюй. Базы данных собрали. Но главное — знают, что спросить и где какие сведения взять. И умеют из данных, информации знания выжимать. Как масло из подсолнечника. На решения выходить. Да или нет. Тут нам равных пока нет. Короче, каждый должен заниматься своим делом, — повторил Юрьев.

— Моня не даёт взаймы, банк не торгует семечками, — вспомнил старый анекдот сибиряк.

— Ну типа того.

— Так сейчас социальные сети тоже всё про всех знают, — вспомнил гость.

Алексей Михайлович сдержал улыбку: он представил себе сибиряка перед экраном, размещающим где-то в Сети фотографию любимого кота. Сибирского, разумеется.

— Знают, — сказал он. — Сети и вправду уже начинают конкурировать с банками. Кто в конце концов выживет — неясно. Может, даже сращивание произойдёт, но нам это пока неведомо.

— Ну хорошо, допустим, — не отставал собеседник. — Тогда у меня вопрос практический. В ближайшее время что-нибудь намечается? В смысле потрясений?

Юрьев задумался.

— Если в общем и целом… — начал он и замолчал: тревога опять остро кольнула под ребро.

— Ну вот именно, в общем и целом. Я тут статью в «Комсомолке» читал, так там пишут, что доллар вот-вот рухнет. Из-за финансовых махинаций. — Гость сделал скептическое лицо: дескать, он-то в такое не верит, но всё-таки немного беспокоится.

Хозяин кабинета презрительно махнул рукой:

— Они уже лет десять пишут. Для обывателей страшилки. Или, наоборот, надежды, смотря как посмотреть. В общем, так. Я думаю, что за ближайшие месяцы можно быть относительно спокойным. Ну, разве что метеорит упадёт. И то…

В этот момент в кармане банкира завибрировал мобильный телефон, переведённый в «тихий режим».

— Извини, — пробормотал он, поднося аппарат к уху.

Алексею Михайловичу понадобилось больше времени, чем обычно, чтобы осознать то, что он услышал. Вместе с пониманием тяжёлая волна адреналина тыркнула его в самое сердце и пошла разливаться по телу.

— Случилось что? — встревожился гость, заметив, как переменился в лице банкир.

— Похоже на то, — пробормотал, пытаясь собраться с мыслями, Юрьев. — Послушай. Не обижайся, старина, но, понимаешь… тут такое дело… короче, давай в другой раз поговорим, ладно, да?

Сибиряк с пониманием поднялся из глубокого кресла. Он сделал соответствующее лицо.

— Я тогда пойду, что ли? Буду рад при случае ещё разок повидаться, — сказал он серьёзно.

— Да, да. Повидаемся. Позднее, — успокоил его банкир.

10.35. Гоманьков. Дронова. Юрьев

Москва. Улица Петровская, д. 11.

Центральный офис ПортаБанка

Когда дверь за гостем закрылась, Юрьев тяжело осел на диван. Взял недопитый бокал. Поставил обратно.

Чтобы хоть как-то взять себя в руки, ему понадобилось минуты три. Другого человека полученное известие могло бы выбить из колеи надолго. Но другие и не рулили крупными банками. Навыки держать удар на руководящих должностях оттачиваются годами. К тому же у Алексея Михайловича были хорошие консультанты, которые научили его, как принимать удары судьбы.

Банкир подошёл к столу и нажал кнопку селектора.

— Слушаю, Алексей Михайлович! — Помощница Юля отозвалась, кажется, раньше, чем прозвенел звонок.

— Юля, Гоманькова и Дронову ко мне пригласи, пожалуйста. Срочно.

— А Красновский? Он должен прийти через десять минут, — спросила помощница.

— Попросите зайти через неделю. Подождёт.

— Поняла.

Голос Юли почти не изменился, и только по каким-то тонким оттенкам интонации можно было угадать её удивление. Срочные внеплановые встречи начальник обычно не практиковал. Окружающий мир был непредсказуем, но потакать ему в этом Юрьев не собирался. Он предпочитал работу по плану и тратил немало сил на сведение форс-мажоров к нулю.

Председатель правления вывел на монитор расписание дня. Запланированные мероприятия и встречи были помечены спокойным голубым цветом или вообще стояли без фона. То есть их можно было перенести на другое время или отменить совсем. Ни важных «жёлтых» пометок, ни критических «красных». Чуть поколдовав с планами, Юрьев снова вызвал помощницу:

— Юля, с Гордашником и Овчинниковым свяжитесь. Извинитесь и отмените встречи на сегодня, сдвиньте туда… — Банкир неопределённо махнул рукой в воздухе. — На следующий месяц, подождут. И вообще перенесите все остальные встречи на следующую неделю. Да, вот ещё что. Репиной позвоните. На благотворительный ужин сегодня пусть вместо меня идёт. Только текст моей речи пришлите ей. Не забудьте. Ну, кажется, всё.

Управившись с графиком, Юрьев удовлетворённо откинулся на спинку кресла. Порядок есть порядок. Все, кто должен был подойти сегодня на встречи (кроме Красновского, вот он попал), будут вовремя предупреждены о переносе общения на другое время. Накладок, когда люди придут и будут ждать или уйдут ни с чем, не случится. Банкир заботился о комфорте своих контактов. На том и стоял.

Однако мероприятия следующих двух дней в расписании, как листья в конце октября, были окрашены жёлтым и красным цветами. Во вторник и в среду предстояла поездка в Лиссабон, в штаб-квартиру Порта-Группы, в которую входил банк, на встречу с первым лицом и потом перелёт в город Порту на совещание по вопросам организации служб безопасности. Там Юрьеву предстояло принять бой. Обычно служба собственной безопасности защищала его. А теперь ему надо было самому встать на защиту защищающих. В группе планировали коренным образом реорганизовать всю систему безопасности, выведя соответствующие функции за её периметр и передав их внешним компаниям. Бред, конечно, но если не остановить, то безумие восторжествует. «А настоящих буйных мало, вот и нету вожаков». Так получается, что, кроме Юрьева, вообще некому на танки с трёхлинейкой в атаку идти. А тут ещё такое…

Алексей Михайлович встал из-за стола, прошёлся по кабинету. Остановился у панорамного окна. По набережной сновали машины, Москва-река медленно несла осенние мутные воды. Обычно подобное зрелище его успокаивало. Но сейчас — впервые за долгие годы — банкир представил себе, как другой человек в очень похожем костюме и галстуке, но не он, стоит здесь и смотрит в окно.

В жизни каждого человека бывает момент, когда хотелось бы нажать кнопку «Перезагрузить». Кажется, в жизни Юрьева сейчас был именно такой момент. «Крут был Лёха, а кинули как лоха. Уйду», — подумал он. То было не волевое решение, а ясное понимание: он больше не сможет работать. Просто не сможет. Если, конечно, не справится с ситуацией.

«Ухожу по собственному желанию в связи с утратой доверия к себе», — сформулировал мотивировку хозяин кабинета. Получилось не смешно.

В дверь постучали. Юля, старательно делая равнодушное лицо, сообщила, что приглашённые уже прибыли.

Руководитель службы безопасности банка Иван Иванович Гоманьков и директор департамента внешней и внутренней коммуникации Ирина Дронова друг за другом вошли в кабинет. На лице Дроновой читалось то же самое удивление, что и у Юли, только не столь умело скрываемое. На лице Ивана Ивановича не читалось ничего.

Юрьев жестом пригласил вошедших присесть за низкий стол с расставленными вокруг него креслами, где обычно проводил неофициальные беседы, и сам разместился на любимом месте.

Несколько секунд председатель правления молчал, собираясь с духом и рассматривая собеседников.

Иван Иванович, до работы в банке долгие годы прослуживший в контрразведке, был человеком надёжным, спортивным, прямым, жёстким, лишённым пагубных привычек и лишних эмоций. Высокий, с прямой спиной. Седой ёжик коротко стриженных волос, неизменный серый костюм с белой рубашкой. Свои костюмы Гоманьков шил у какого-то старого портного, обшивавшего ещё андроповских генералов. Ботинки носил английские, надраенные до блеска.

С руководителем службы безопасности Юрьев не раз схватывался, отбивая его попытки «обезопасить» всё, до чего тот мог дотянуться. В результате стороны смогли как-то нащупать более-менее разумный баланс, который руководителю банка казался оптимальным. По крайней мере, до сегодняшнего дня.

Ирина Дронова помимо внутренних и внешних коммуникаций отвечала также за управление брендом банка, попросту говоря, за его имидж. Ещё молодая, но уже достаточно опытная. Она обладала редким умением противоречить начальству и отстаивать свою позицию, не вызывая при этом раздражения и неприязни. Благодаря её работе Юрьев понял, что пиар — довольно точная наука, хотя местами противоречащая так называемому здравому смыслу. Например, дорогостоящее благотворительное мероприятие иной раз может обернуться имиджевыми потерями, а помпезная рекламная компания — сработать на руку конкурентам. Дронова такие вещи понимала и — что ещё важнее — могла объяснить руководству понятными для него словами и образами. Собственный имидж она, кстати, продумывала до мелочей. Председатель правления с удовольствием смотрел на её деловые костюмы: они формально соответствовали дресс-коду, но в них всегда была какая-нибудь мелкая деталь — расстёгнутая пуговичка, брошка, яркие серёжки, — которая напоминала, что Ирина — не бухгалтер и профессия у неё творческая.

Выдержав паузу, Юрьев вздохнул:

— Господа, я собрал вас, чтобы сообщить вам пренеприятнейшее известие…

Никто не улыбнулся. Приглашённые ощутили, почувствовали, что в шутке руководителя, попытавшегося за ней скрыть своё волнение, доля шутки была близка к нулю.

— Десять минут назад Грачёва звонила… Говорит, что… Даже не знаю, как сказать-то… Ну, в общем, говорит, что не нашли они две наши работы. Заглавные. «Правду» и «Небыль» не нашли. Вечером стояли. А утром — нет. Искали и… ничего. Ей, типа, кажется, что их того… украли. — Он выговорил последнее слово тяжело, и тишина опустилась на кабинет. Молчали все. Долго молчали. — В общем, я к ней сейчас поеду. Пойду, точнее, пешочком. Так оно быстрее будет, — завершил свой монолог хозяин кабинета.

Ирина откинулась — точнее, упала — на спинку кресла, как будто её ударили. Это и был удар, причём по ней лично. Именно она посодействовала принятию решения о том, чтобы на время организуемой банком выставки отказаться от планов усиления охраны Арт-музея, в котором должны были экспонироваться принадлежащие банку работы. Об этом просила директор музея Светлана Грачёва, которая считала, что появление большого числа сотрудников службы безопасности банка может повредить имиджу музейного заведения как открытой для всех, либеральной и демократической выставочной площадки. Дронова приняла сторону Грачёвой и сумела убедить Юрьева в том, что с ценными банковскими картинами и фотографиями ничего не случится вопреки жёсткой позиции Гоманькова. Руководитель службы безопасности потратил немало времени и сил, чтобы отстоять противоположную точку зрения, настаивая на круглосуточном присутствии в музее сотрудников охранявшего банк частного охранного предприятия, но не сумел добиться успеха. Теперь всем присутствующим было ясно, что Гоманьков был прав, а Дронова — нет.

В иной ситуации Иван Иванович наверняка начал бы глумиться над своей коллегой, но на этот раз у него хватило такта воздержаться от заявлений, начинающихся со слов «ну, вот, а что я говорил…». Вместо этого Гоманьков предложил немедленно направить в музей группу из числа наиболее опытных сотрудников службы безопасности, ранее служивших дознавателями в следственных органах, чтобы начать по горячим следам выяснять, что к чему.

Юрьев покачал головой:

— Группу соберите, но сначала лучше давайте я с Грачёвой сам поговорю. Прежде чем ваши бойцы её напугают. — Он грустно усмехнулся, вспоминая рассуждения Дроновой о том, как суровые люди в штатском способны напугать интеллигентную публику.

Ирина, видимо, тоже вспомнила. Руки её, до того лежавшие на коленях, переплелись в замок.

Плохо, подумал банкир. Теперь она будет защищать себя и прилагать усилия, чтобы не оказаться крайней. Девушка будет думать только об этом. А ему сейчас нужно, чтобы она забыла о себе и думала о деле.

— Мне тогда ждать ваших указаний? — напомнил о себе Гоманьков.

— С полицией свяжитесь, заведите дело о краже. Полиции мешать мы не будем, но как они работают — сами знаете, а у нас времени мало. Так что самим надо подключаться. Добро — сеять. Зло — сажать.

— А мне что делать? — спросила Дронова напряжённо.

— А вы, Ирина Васильевна… — Юрьев добавил в голос теплоты, — подумайте, как нам быть, если экспонаты не отыщутся к открытию. От этого зависят наши дальнейшие действия, — подчеркнул он.

Пиарщица немного расслабилась: она поняла, что ей по-прежнему доверяют и с её мнением считаются. Лицо Дроновой разгладилось — и тут же приняло деловое, озабоченное выражение.

— Конечно, подумаю, — быстро сказала она. — Дайте мне хотя бы два часа…

— Да хоть три. Только вдумчиво так прокачайте ситуацию, Ирина Васильевна, — дожал Юрьев. — Но и не тяните. И вообще, шуруйте, ребята, на всех скоростях. На всех скоростях, на наших костях. Как тот участковый из анекдота, который корову по горячим следам быстро сумел найти.

Гоманьков, вставая, позволил себе улыбнуться. Видимо, смысл сценки от него не ускользнул.

Улыбнулся и Алексей Михайлович. Его немного отпустило. Проблема перестала быть только его головной болью: часть тяжести приняли на свои плечи коллеги. Достаточно опытные и компетентные, чтобы на них можно было положиться. Да и сама раздача указаний действовала на председателя правления не хуже психотерапевтического сеанса, возвращая ему на время упущенное чувство контроля над происходящим. А Юрьев любил контролировать абсолютно всё вокруг и умел это делать. Обычно не очень заметно для окружающих, но охватывая всё и вся. Так уж он был устроен.

Рано ласты склеивать, решил банкир. Посмотрим, куда кривая вывезет.

11:00. Юрьев

Москва. Шишов переулок

После разговора с Гоманьковым и Дроновой Юрьев поспешил в Арт-музей. Люди, хорошо знающие окрестности банка и не путающиеся в тихих близлежащих улицах, переулках и подворотнях, могли напрямки дойти до музея минут за пять — семь. Дорога на машине требовала в два-три раза больше времени. Это если сильно везло и удавалось доехать без пробок. Раньше через Шишов переулок на автомобиле удавалось долетать до владений Грачёвой минуты за три-четыре. Но год назад московские власти зачем-то решили сделать движение по переулку односторонним. Логику людей, принимавших решение, понять было ну никак невозможно. Совсем. Люди на чём свет стоит материли высадившихся в столице оленеводов, не знающих и, по-видимому, не сильно любящих переданный им на кормление оккупированный город, плевались и ругались, но сделать ничего не могли.

Юрьев застегнул плащ и двинулся в путь. Право на свободу передвижения было завоёвано по итогам противостояния с начальником службы безопасности. Гоманьков, зная любовь руководителя к прогулкам, поначалу приставил к шефу охрану из числа бойцов частного охранного предприятия. Неуклюжие, как дореволюционные комоды, громилы ни на шаг не отставали от сопровождаемого лица и, не смущаясь, с наивной деревенской простотой, громко докладывали по в рации о каждом шаге банкира: «Объект зашёл с бабой в кафе». Их звонкие, бодрые голоса слышал не только дежурный по смене, но и тот, кто именовался объектом. И ещё журналистка, которой тот намеревался дать интервью в кафе. Та вообще обиделась, услышав, что её назвали «бабой». Женщиной она была, мягко говоря, не самой симпатичной, но о себе думала иначе. Юрьев потом в лоб и без нюансов, до слёз понятно разъяснил Гоманькову на понятном ему русском языке всё, что думает о простых сельских парнях, взятых в банк после семи лет службы в СОБРе и до сих пор считавших, что в Москве они находятся в такой же «горячей точке», как в Гудермесе. Ну или почти в такой.

Гоманьков ошибки признавал, каялся, посыпал голову пеплом, но упорно не хотел капитулировать. В результате его усилий охрана медленно, но верно становилась вежливей. Банкир стал слышать, что людей, с которыми он встречался на улицах и в кафе, стали называть не мужиками и бабами, а мужчинами и женщинами, а потом (после очередных замечаний) даже романтично — именами цветов («василёк и одуванчик зашли в Шишов переулок»). В конце концов переговоры по рации стали вестись совсем незаметно. Но это не избавляло от навязчивого сервиса, и банкир тогда попытался решить проблему радикально. Нет, он не стал ничего приказывать. Гоманьков, как старый солдат, любой приказ безусловно бы выполнил, но это было бы слишком просто и не совсем правильно. Ивана Ивановича надо было убедить, что было совсем нелегко. Юрьев пригласил коллегу на ланч и попытался вразумить его.

— Дружище, за мной нет смысла охотиться, — увещевал несговорчивого чекиста банкир. — Я как тот неуловимый Джо из анекдота про ковбоя, которого не ловят потому, что он никому не нужен. Ты же знаешь, я больше тебя о своей безопасности забочусь. Специально у нас всё устроено так, что я сам ни одного вопроса решить не могу. В конторе рулон туалетной бумаги без коллегиального одобрения и тендера купить нельзя. Кредиты только кредитный комитет выдаёт. Я туда даже не хожу. С клиентами не встречаюсь. От меня ничего не зависит. Сижу тихо, как мышка, примус починяю. Только жене и детям нужен, а так толку с меня как с козла молока.

— С умным человеком приятно поговорить, но трудно работать. Вы на себя, Алексей Михайлович, наговариваете. Чтоб вы так жили, как прибедняетесь! — не согласился с шефом безопасник, потягивая из стакана водичку без газа.

Гоманьков водой не только умывался, но и пил только её и больше ничего. Причём даже без газа. Если бы дистиллированная вода была доступней, он бы, наверное, на неё перешёл. Даже чай с кофе человек не употреблял, не говоря уже о чём-то покрепче. Кремень был мужик. Абсолютный трезвенник.

К трезвенникам Юрьев относился не без подозрений, намотав в своё время на ус едкое, как соляной раствор, которым зимой в Москве поливают улицы, замечание одного товарища о том, что если мужик не пьёт и не ходит по бабам, то, значит, ворует. Но своему начальнику безопасности он доверял и прощал ему маленькие прибамбасы. Даже уважал за его позицию. Непьющий чекист смотрелся в окружении банкира более чем экзотично. Стишок «Красные глаза, суровые лица. // Это чекисты идут похмелиться» был не про Гоманькова.

— Комитеты, да, у нас, конечно, работают, бумагу марают, не спорю. Но на самом-то деле без вас у нас мышь не проскочит. Я согласен, смысла нападать, похищать Вас особого нет, но всё же. Хулиганы, знаете. Люди всякие по городу ходят сомнительные. Смурные. Вы свою работу делаете, я — свою. Ну давайте же друг другу хоть чуточку помогать. По-христиански. Я же в ваших интересах стараюсь, Алексей Михайлович, дорогой, ради семьи вашей, ну и банка. Да и португальцы мне голову отвинтят, если с вами что случится. Вы уж пожалейте если не себя, то меня, — как мог сопротивлялся контрразведчик.

— Кому сгореть, тот не утонет, — гнул свою генеральную линию Юрьев. — Если кому-то кто-то кое-где у нас порой понадобится, никакие топтунишки человека не спасут. Москва — городок безопасный. Не то что Лиссабон. А наш район вообще. Тут посольство на посольстве сидит и посольством погоняет. Посты вокруг. Эфэсбэшники зыркают на каждом углу. Под ментов косят. Шеф, усё под контролем.

При желании Юрьев мог убедить кого угодно в чём угодно, и в конце концов Гоманьков сдался. Или сделал вид, что сдался. Его начальник тоже вроде как поверил в искренность своего собеседника. Или сделал вид, что поверил. Так или иначе, после того разговора за банкиром никто не ходил. Или так ходил, что этого не было видно.

В действительности всё было сложнее, чем могло показаться кому-то на первый взгляд. Юрьев на самом деле не был таким уж непримиримым противником лички, личной охраны, каким сам себя любил выставлять. Но принять он мог только охрану определённого уровня. А то наберут дураков, а спрашивают, как с умных. Гоманьков, хотя был бескомпромиссным врагом бутылки, не бравшим в рот ни капли спиртного, как-то за стаканом воды без газа в порыве откровения, как будто накануне сильно накатил вискаря, проболтался, что хорошо знаком со многими виртуозами, моцартами и Паганини своего дела, работавшими в службе наружного наблюдения ФСБ. Банкир сделал вид, что не заметил этой реплики, но понял, что вместо простых ребят из «горячих точек» теперь его могут опекать моцарты и Паганини невидимого фронта. Такой разворот обещал интересную жизнь. И она настала.

Несколько раз, возвращаясь с прогулок, Юрьев наслаждался видом взмыленного, как артиллерийская лошадь после горного перехода, Гоманькова, который с выпученными, как у городского сумасшедшего, глазами метался туда-сюда перед входом в банк, поджидая своего начальника. Завидев идущего по улице председателя, Иван Иванович как-то подозрительно быстро исчезал, а его подопечный незаметно ухмылялся. Он получал от прогулок не только радость ходьбы по тихим, безлюдным переулкам, но и удовольствие другого рода. То была отдельная история.

Когда Лёша учился в восьмом классе, его товарищ Колька Синицын доложил ему, что в спортзале близлежащей школы по вечерам занимаются каратисты. Юрьеву с дружком захотелось присоединиться к людям в белых кимоно, размахивающим руками и ногами с криками «кия». Сенсей по имени Женя, к которому им посоветовали обратиться, внимательно оглядев худосочных парней, подумал минуты две и после пары-тройки вопросов согласился взять новичков в свою группу за 10 рублей в месяц. Женя на вид был самым обыкновенным молодым человеком лет тридцати. Однако к окончанию тренировки за ним приезжала серая «Волга» с рацией, увозившая сенсея в ночь. Юрьев как-то поинтересовался, чем таким занимается Евгений, что его возит «Волга». На этот вопрос тренер пообещал ответить при условии, что Лёша сдаст экзамен на жёлтый пояс. Юрьев справился с поставленной задачей, и через два месяца, когда пришла пора платить по векселям, сенсей распахнул дверь «Волги» и широким жестом пригласил свежеиспечённого обладателя жёлтого пояса покататься по вечерней Москве. В пути выяснилось, что Женя служит прапорщиком в легендарной «семёрке», седьмом управлении КГБ СССР, занимавшимся наружным наблюдением за кем надо. Три часа Юрьев, Женя, водитель Серёжа и молодой паренёк Гоша, сослуживец сенсея, то гоняли по городу, то стояли в самых неожиданных местах, координируя свои действия по рации с экипажами ещё трёх таких же серых и белых «Волг». «Семерочники» виртуозно вели неприметного очкарика под оперативным псевдонимом Плешивый, который, по словам Жени, был установленным сотрудником американской разведки, работавшим под дипломатическим прикрытием. Сенсей показывал, как очкарик пытается проверяться, следят за ним или нет, но класс советских «семёрочников» позволял им играть с дипломатом как кошка с мышкой.

В какой-то момент тренер предложил Алексею подойти к Плешивому, попросить закурить и заодно посмотреть, оттопырен у него карман или нет и не лежит ли там что-нибудь. «Ты, Лёш, главное, не бойся ничего. Мужик он тихий, сам пугливый, не кусается. Тебе четырнадцать, у нас такие не служат. Шпийён (Женя почему-то вместо слова «шпион» всегда говорил «шпийён») тебя не заподозрит, а мы-то уже могли примелькаться», — успокаивал подопечного наставник. Юрьев на ватных ногах двинулся к дипломату, как мог уверенно спросил, не найдется ли у дяденьки закурить, и наткнулся на настороженный взгляд очкарика, который запомнил на всю жизнь. Карман у Плешивого был слегка оттопырен, из него торчало что-то похожее на камень. «Я нэ курю, — на ломаном русском отрезал шпион. — И вам, молодой чэловэк, нэ совэтую».

Это было давно. Но время, столкнувшись с памятью, узнавало о своём бесправии. Юрьев на всю жизнь запомнил замечания прапорщика Жени о том, как надо правильно проверяться на предмет выявления слежки. От предложения подумать о работе в «семёрке» Лёша, недолго думая, отказался. У него были свои планы на жизнь. Он хотел поступать в МГИМО. Хотя экипаж «Волги» сумел немного заразить его романтикой ночных погонь и томительных ожиданий. Было в этом что-то. Лёше пришлось дать честное комсомольское слово никому и никогда не рассказывать о том, что ему удалось увидеть. Слово Юрьев сумел сдержать. Ни одной живой душе он ни разу ни о чём не обмолвился.

И вот, спустя много лет, когда, сделавшись банкиром, Юрьев почувствовал, что руководитель службы безопасности пытается его охмурить, пообещав снять охрану, а на самом деле меняя неуклюжих громил на юрких топтунчиков, банкир решил оттянуться на коллеге.

Выходя на прогулку из банка, Юрьев незаметно, как учил сенсей, бросал мимолётные взгляды в отражения витрин или (слегка нагибаясь, как будто для того, чтобы осмотреть лицо) в зеркала заднего вида припаркованных по дороге машин и мотоциклов. Это позволило ему подтвердить свою догадку о наличии негласного сопровождения. На некотором отдалении за банкиром регулярно следовали сменяющие друг друга неприметные с виду мужчины и даже какие-то дамочки. Он отдал должное Ивану Ивановичу — подобранная им команда работала грамотно.

Изучив за много лет окрестные переулки, дворы и подворотни как свои пять пальцев, Юрьев во время променадов начал выбирать удобные моменты и неожиданно исчезал. Он нырял в двери заранее присмотренных подъездов, растворялся в арках дворов, повернув за угол, в считаные секунды оказывался в таких местах, где его опекуны не могли его увидеть.

Сопровождающие начинали сходить с ума, и Гоманьков вместе с ними. Сначала он списывал всё на нерасторопность и низкий класс наружки. Но после того, как сопровождающих поменяли три раза, начальник службы безопасности начал ощущать какой-то подвох. Видя, как он тихо психует, Юрьев решил, что вряд ли имеет смысл дальше дразнить гусей и раскрывать свои оперативные возможности. Банкир перестал хулиганить, и ситуация устаканилась. Иван Иванович несколько раз, ходя вокруг да около, пытался выяснить, где пропадал его начальник во время первых прогулок «без охраны», но вразумительных ответов не получал. Умение в нужный момент «включать дурака» входило в обязательный набор компетенций его руководителя. Заставив себя поверить в конце концов, что внезапные исчезновения подопечного скорее были странной случайностью, контрразведчик немного расслабился, хотя в глубине души какие-то черви сомнения свербили его чекистские мозги.

Двигаясь к Арт-музею быстрым шагом, Юрьев нисколько не намеревался начать снова играть в игры с приставленной к нему наружной, но почему-то непроизвольно взял да и проверился. В витрине салона красоты, на которую он бросил мимолётный, якобы случайный взгляд, отразились силуэты идущего сзади рослого молодого человека и двух спешащих якобы по делам мужиков постарше. «Что-то много сегодня пустил по следу Гоманьков, — подумал банкир. — И ребятишки чуечку совсем потеряли. Плетутся друг за дружкой, как гусиный выводок на сельский пруд. Рассредоточиться как следует не могут». И вдруг неожиданно его охватило непреодолимое желание немедленно оторваться от хвоста. Юрьев и сам толком не мог понять, отчего так резко засвербило. Как час назад, утром, его кольнуло прямо в сердце какое-то смутное, но очень отчётливое ощущение тревоги. Он знал, что слева впереди, в двухстах метрах, Шишов переулок, по которому он делает крутой поворот, и за ним, этим поворотом, есть подъезд, защищённый кодовым замком.

В своё время банкир заранее разглядел нацарапанную чьей-то доброй рукой поверх кодового замка комбинацию цифр, позволявших открыть его, видимо, для того, чтобы врачи из «скорой помощи» не теряли времени даром. Дойдя до поворота, Юрьев резко бросился в сторону подъезда, дрожащими пальцами набрал код и захлопнул за собой дверь. Банкир пулей поднялся сначала на второй, потом на третий, а потом на четвёртый этаж и пристроился возле окна, выходящего в переулок. Не прошло и минуты, как его взгляд зафиксировал растерянно мечущегося высокого парня и не менее взволнованных мужиков, судорожно озиравшихся по сторонам и звонящих кому-то по мобильной связи. От взора Алексея Михайловича не скрылось то, что долговязый молодой человек даже не попытался попросить поддержки у своих коллег, а те, в свою очередь, хотя сами тоже явно были очень взволнованны, попытались отвернуться от паренька, когда тот начал озираться по сторонам. «Наблюдение за наблюдающими», — подумал Юрьев. Во Гоманьков устроил цирк шапито с клоунами.

Между тем долговязый, преодолев первоначальную растерянность и, видимо, просчитав возможные маршруты движения Юрьева, двинул в сторону подъезда. Банкир не стал высовываться из окна и потерял его из виду, но через томительные сорок — пятьдесят секунд услышал скрип открывающейся двери и зловещую тишину. Парень каким-то образом сумел быстро справиться с кодовым замком. И вот тут банкиру реально стало страшно. Председатель правления инстинктивно рванул по лестничному пролёту наверх, на шестой этаж, стараясь не громыхать. Он услышал топот шагов поднимающегося вслед за ним человека.

«Эх, успеть бы», — стучала мысль в голове у Юрьева. Шестой этаж был спасением. Там был замок.

Сенсей в своё время помимо прочих баек рассказал Лёше о том, какую важную роль в уходе от навязчивого сопровождения могут играть замки. Простые такие замки. Обыкновенные. Навесные. Которыми гаражи и подвалы закрывают. И ключи. Хотя бы один ключ. В тех местах, где в старых домах забывают решётки входов на чердаки запирать. Подъезд, в котором попытался скрыться Юрьев, как раз был таким.

«Висит, значит, спящий шпийёнский замочек до поры до времени на решётке. Ничего он не запирает. Но и снять его никто не может, — балагурил прапорщик-сенсей, пока они ждали очередного шпийёна. — Жильцы к нему уже привыкли. А ключик где-то неподалёку спрятан. Например, сзади к батарее отопления привязан, но так, что его не видно. И если шпийёнище матёрый попадается, то он заранее в такие подъезды ныряет, нырк, быстенько так поднимается на последний этажик, припасённым заранее ключиком замочек открывает, двигает на чердак, но за собой замочком-то решёточку-то закрывает. Оттуда в другой подъез-дик и — на улицу, а ещё лучше — во двор через чёрный ход. В старых домах таких полно».

На наивный вопрос Лёши, за каким переляхом шпийёны всё это вытворяют, Женя терпеливо разъяснил, что замками они заранее запасаются, чтобы «семёрку», то есть наружку, тормознуть и со следу сбить. Или время выиграть. «Но “семёрку” — о! — Женя гордо поднял указательный палей вверх, — ещё никто с толку не сбивал. Один вот такой жучила в подъезт шмыг-шмыг. Ну, я, значит, за ним. Поднимаюсь на последний этаж. Там решётка, как обычно. Уже замком заперта. А мы замок-то этот уже заранее вычислили. Мужик в этот подъезд за три недели до того заходил. А от замочков у нас есть вот такие штучки. — И сенсей достал из кармана широких штанин связку странного вида железяк. — Отмычечки, — гордо потряс ими он. — Вещь в хозяйстве незаменимая. Девяносто процентов замочков минуточки за три вжик — и нету. Не успеет гад убежать. Уметь только надо. Пойдёшь к нам работать, покажу, как с ними обращаться. Тут деликатность особая нужна. Нежность. Как с бабой. Под каждый тип замочка своя отмычечка». И хотя Лёша так работать в «семёрку» и не пошёл, историю с замками и ключами намотал себе на ус.

И вот теперь, возможно, его жизнь зависела от какого-то ржавого замка и ключика к нему. Даже не золотого, а обыкновенного. Металлического. Ржавого. Год назад, решив поиграть в «шпийёна», поглумиться над навязанным ему негласным сопровождением и автором этой замечательной идеи Гоманьковым, Юрьев попросил у коменданта банка принести ему амбарный замок. Облюбовав подъезд старого дома в Шишовом переулке, банкир заранее на последнем шестом этаже оставил замок висеть на решётке, спрятав ключ неподалёку.

Идущие по следу банкира мужики, потеряв сопровождаемое лицо, резонно заподозрили, что оно, лицо, скрылось в подъезде — больше, свернув за угол в Шишовом переулке, деваться особо было некуда. Открыть кодовый замок для опытных наружников не было большой проблемой. Топтунишки тихонько обшарили всю лестницу, поднялись на шестой этаж. Упёрлись в запертую решётку, ведущую на чердак. Юрьев стоял за углом на чердаке и слышал, как чьи-то руки теребят только что запертый им замок и не могут его открыть. «Брось, Петрович, пойдём, — услышал он расстроенный голос одного из вошедших в подъезд. — Он сюда не мог пройти. Лестница чистая. А тут вишь, закрыто».

На этот раз замок спокойно ждал своего хозяина на прежнем же месте. И ключ был там же, куда на всякий случай предусмотрительно вернул его Юрьев, — под плинтусом. Дальше, главное, успеть открыть. Шаги внизу приближались. Замок не поддавался. Руки Юрьева дрожали. Ключ никак не мог провернуться. В сознании мелькнуло выражение, услышанное банкиром от одного следака: «Главное в жизни — не дать обвести себя мелом». Но в конце концов ключ встал на своё место и обернулся в скважине. Остальное было делом техники. Банкир тихо, не без изящества нырнул за решётку. Вставил замок в ушки решётчатой двери и защёлкнул его. Как раз в момент, когда звуки шагов человека, поднимающегося наверх по лестничному пролёту, стали слышны совсем уже близко. Алексей Михайлович сиганул на тёмный, пыльный, пахнущий кошками и падшими женщинами чердак и, продираясь сквозь завалы старой раздолбанной мебели, разбитые коляски и какие-то коробки, по лестнице через слуховое окно выбрался на крышу. По довольно покатой, покрытой оцинкованными листами железа поверхности руководитель банка из первой десятки двинулся в сторону входа в соседний подъезд, по дороге набирая на мобильнике номер своего начальника безопасности.

«Гоманьков слушает, кто говорит?» — наконец раздалось в трубе. «Да я это, я, Юрьев», — раздражённо прорычал банкир, которого давно бесила глупая, на его взгляд, привычка Ивана Ивановича всегда сначала спрашивать, кто ему звонит, даже когда фамилия, имя и отчество абонента высвечивались на экране мобильника. «Иван Иванович, дорогой, — затараторил Юрьев, — ты мне прямо скажи, скольких бойцов отрядил меня пасти, двоих или троих?» Он почувствовал, как Гоманьков на том конце мобильной связи слегка опешил, впал в ступор, но, видимо осознав серьёзность ситуации, не стал играть в обычные в таких случаях чекистские игры со встречными вопросами, с какого перепугу банкир решил, что его кто-то пасёт. «Двое наших пошли», — чётко, по-военному отрапортовал контрразведчик. «Два мужика, в сером пальто и чёрной куртке?» — попытался уточнить обстановку банкир, дойдя по крыше до двери, ведущей через чердак в соседний подъезд. «Ну кто в каком пальто не знаю, могу спросить, — признался безопасник. — Случилось у вас что, Алексей Михайлович?»

Вопрос был задан таким тоном и с таким участием, что было понятно, как не на шутку разволновался контрразведчик. «Не уверен, но, похоже, за мной увязался какой-то хрен с горы, — ответил банкир, успевший уже оказаться на лестничной площадке шестого этажа соседнего подъезда. — Лет тридцати. Высокий. В синей куртке». — «Где вы?» — прохрипел в трубке Гоманьков. «В Шишовом переулке. Там дом такой жёлтый. Старый. После поворота. Так вот я в этом доме во втором подъезде». — «Как вас туда занесло? — не смог скрыть своего удивления Иван Иванович, а потом добавил: — Впрочем, сейчас неважно. Оставайтесь на месте. Вам нужно минут пять продержаться».

Юрьев услышал, как Гоманьков, видимо, по другому телефону дал команду службе быстрого реагирования срочно выехать в Шишов переулок. Банкир принял указание шефа безопасности как руководство к действию, вернулся на чердак и спрятался за большими, пыльными старыми коробками. Пять минут ожидания, казалось, растянулись в вечность. Наконец трубка телефона, переведённого на беззвучный режим, завибрировала, и в ней раздался встревоженный голос Гоманькова: «Алексей Михайлович, наши докладывают, что зашли в подъезды дома в Шишовом переулке и поднимаются наверх. Вы их встречайте. Я ваш телефон старшему дал. Он сейчас наберёт».

Действительно, через тридцать секунд в трубе высветился неизвестный номер. Звонивший представился сотрудником ЧОПа «Периметр» Жучковым, и через полминуты Юрьев уже был взят под охрану десятком громил в чёрном камуфляже. Его чуть ли не на руках вынесли из подъезда и усадили в инкассаторский броневик. Краем глаза банкир успел заметить, что Шишов переулок заблокирован автомобилями банка, проехавшими под кирпич и перекрывшими возможность движения встречному потоку машин. Машины сигналили, но банковских их гудки не волновали.

Через пять минут председатель правления снова был в банке. Он рассказал про следовавшего за ним долговязого парня, которого видели сопровождающие его охранники, но упустили. Уверенно сказать, вошёл ли вслед за ним в подъезд неизвестный или кто ещё, Юрьев не мог, но охранявшие его мужчины сказали, что это был он. Они не решились последовать за парнем, так как были в шоке от того, что упустили объект наблюдения, растерялись и не знали, что делать. Руководитель банка не стал выкладывать все карты на стол, ограничившись коротким рассказом о том, что увидел незнакомца и, почувствовав что-то неладное, забежал в подъезд. Очухавшись и немного успокоившись, Алексей Михайлович даже заявил, что не на сто процентов уверен в том, что парень преследовал его, а не просто заглянул в подъезд, например, по нужде.

Он попросил на инкассаторском броневике доставить его в Арт-музей к Грачёвой, которая уже, видимо, заждалась банкира. Гоманьков вызвался лично сопроводить Юрьева, уговаривая его надеть на всякий случай бронежилет. Встретив укоризненный взгляд, Иван Иванович махнул рукой, однако, видимо, для того, чтобы подать личный пример, сам облачился в броник, отчего стал выглядеть несколько комично.

По дороге в музей, трясясь в кресле инкассаторского броневика, руководитель кредитной организации собирался с мыслями и никак не мог сосредоточиться. Алексей Михайлович вдруг кожей ощутил, что уязвим, более того, беззащитен. Чувство было новым и неприятным. Ему начало казаться, что кража вместе с попыткой направить по пятам с неизвестной пока целью какого-то бойца могли быть не просто случайными совпадениями, а какой-то комбинацией, в которой он был выбран главной мишенью, жертвой.

И зачем он связался с этой выставкой?!

Ретроспектива. Гоманьков. Дронова. Юрьев

18 ноября предыдущего года

— Я вообще не понимаю, в чём проблема, — кипятился Гоманьков. — Нам что нужно? Отметить юбилей. Что для этого требуется? Бюджет. Каков бюджет — таков сюжет. С этим у нас как?

— На уровне задачи, — сказал Алексей Михайлович, полулёжа в кресле. — Скажем так: руководство экономить не будет. Не тот случай.

— Вот и я так думаю, — резюмировал начальник службы безопасности. — А контакты у нас вплоть до Кремля.

— Ну, — согласился Юрьев.

— Ну и всё. Мы можем приём в Большом театре устроить? Я сам договорюсь. Оркестр из Европы привезти можем? Не вопрос. Можем, конечно! Приветствие организовать оттуда, — он поднял указательный палец и показал куда-то в потолок, — можем? Я так думаю, вполне, если на уровне нашего руководства озадачиться. Ну, и в чём тогда проблема? Берём и делаем. И мы в тёплой ванной.

Дронова едва заметно поморщилась. Гоманькова она ценила как профессионала в своей сфере. Но по части вкуса и эстетических пристрастий считала его мастодонтом, застрявшем в прошлом тысячелетии.

Для опытного контрразведчика лёгкая перемена в выражении лица коллеги не осталась незамеченной.

— Вы что-то хотите сказать, Ирина Васильевна? — прищурился безопасник. — Есть конкретные предложения? — поинтересовался он, сделав ударение на слове «конкретные».

Дронова вздохнула, пожала плечиками.

— К сожалению, нет, — признала она. — Просто вот это всё… дорого-бохато. — Она выделила голосом «ха». — Как-то не про сейчас. И не про нас. Про девяностые. Банк «Империал».

— А ведь вы его помните, так? — прищурился Иван Иванович. — «Всемирная история, банк „Империал“».

— Потому что ролики со всемирной историей делал Бекмамбетов, — заметила пиарщица. — А праздники тогдашние кто-нибудь помнит?

— Я помню, — сказал Гоманьков с кислой миной. В девяностые ему приходилось заниматься организацией и охраной массовых мероприятий. Воспоминания ему радости не доставляли.

— Давайте всё-таки к делу, — прервал Юрьев обмен колкостями. — Мы топчемся вокруг да около. Потому что не знаем, чего хотим. Точнее, не можем перевести рамочные условия в задачу. Я предлагаю ещё раз прокачать тему. Итак, что у нас?

— Юбилей прихода Группы в Россию, — проворчал безопасник.

— Двадцать пять лет, — уточнила Ирина Васильевна. — Четверть века.

— Вот именно, — подтвердил Алексей Михайлович.

Юбилей был действительно неординарный. Четверть века назад в России открылся дочерний банк одной из мощнейших в Европе банковских структур — Порта-Группы. История Группы уходила корнями в Средневековье, к меняльным и ростовщическим лавкам. В результате многих слияний и поглощений небольшой португальский средневековый банк обзавёлся сетью дочерних организаций с крупнейшей в Европе филиальной сетью. Почти во всех странах континента банки, входящие в Порта-Группу, входили в число наиболее крупных кредитных учреждений, обслуживая в совокупности не один десяток миллионов клиентов. И как только в Советском Союзе, надолго закрытом для частного бизнеса и корпоративных денег, повеял ветерок перемен, Порта-Группа одной из самых первых смогла получить разрешение открыть свой дочерний банк. За двадцать пять лет, прошедших с момента прихода Группы в Россию, он вошёл в десятку крупнейших. Группа действовала без лишнего шума, стараясь не особенно выделяться на общем фоне. Но сейчас нужно было другое: настала пора немного выйти из тени, обратить внимание на накопленный потенциал, мощь и выдающиеся результаты, достигнутые за десятилетия упорного труда, с тем чтобы в дальнейшем ещё больше нарастить обороты и бизнес.

— Что мы хотим показать этим мероприятием? — продолжал Юрьев. — И кому?

— Давайте попробуем оттолкнуться от негатива, — предложила Дронова. — Что плохого можно сказать о нашем банке?

Эту тему банкир знал даже слишком хорошо.

— За негативом долго ходить не надо. Нас, банкиров, в последнее время мало кто любит. Многие почему-то уверены, что мы только и делаем, что отмываем, легализуем и обналичиваем, грабим народ и загоняем людей в долговую кабалу. Надуваем вкладчиков, а потом сами от этого лопаемся.

— Ну, вообще-то, мы тут действительно не поэзией занимаемся, — заметил Гоманьков.

Юрьев почувствовал, что в голове проявилась какая-то мысль. «Не поэзией, — повторил он про себя. — Не поэзией». Мысль шевельнулась снова, стала видимой.

— Не поэзией, — согласился он. — А вот искусством занимаемся… Предметами искусства…

Знаете, какая коллекция живописи собрана банками Группы?

— Знаю, — оживился начальник безопасности. — За пятьсот лет можно было такого насобирать… Рубенсов с Рафаэлями.

— У нас Рафаэля нет, — усмехнулся Юрьев, — но мы тоже стараемся. Смогли-таки составить достойное собрание картин русских художников первой половины прошлого века. Особенно поставангард — Фальк, Прокошев, Шульц, Чирков, много кто ещё. Очень сильные работы. Жаль, что их мало кто видел.

Ирина резко подалась вперёд, подобралась, напряглась, как кошка, услышавшая мышиный писк.

«Она поняла, — решил Юрьев. — Она уже поняла и теперь просчитывает варианты».

— Выставка, — сказала Дронова. — Большая, распиаренная выставка. Культурное событие.

— Культурное событие года в России, — уточнил Юрьев. — С хорошим международным резонансом.

— Вы меня, конечно, извините, — язвительно выдавил Гоманьков, — но если у вас там будут одни абстракцисты, народ этого не поймёт.

Дронова подняла выщипанную бровь, как бы удивляясь, что за неприличное слово здесь прозвучало.

Начальник службы безопасности ухмыльнулся.

— Народ, — сказал он наставительно, — категория эстетическая.

На этот раз удивился Алексей Михайлович. Чего-чего, а таких слов от Ивана Ивановича он никак не ждал.

Гоманьков встал, повёл плечами.

— Затекло, — объяснил он. — Так я о чём. Народ — его что объединяет? Народ объединяет то, что он любит и чего не любит. Вот что главное. А доходы и прочие дела — так, обстоятельства. Народ объединяют вкусы. Снизу доверху. От мужика из подъезда до министра. Потому что вышли мы из одной культуры, советской. И любой чиновник вплоть до министра любит что? Баньку любит. Селёдку под шубой. Картошечку с маслицем. Коньячок армянский. Фильмы рязановские…

— Что-то такое в девяностых было, — раздражённо перебила Ирина Васильевна. — Сейчас всё поменялось. Селёдка под шубой не в моде.

— Ну да, теперь не модно. — Начальник службы безопасности дёрнул щекой. — А я думаю, что те, кто устрицами давится, на самом деле о селёдке мечтают да о картошечке с маслицем. И будут до конца жизни по ним страдать. Потому что в молодости ничего вкуснее не ели, а старая любовь не ржавеет.

— Я сам из того времени, — возразил Юрьев, — но селёдку не люблю.

— Значит, и раньше не любили, — упёрся Гоманьков. — Но я же не про селёдку! Я хочу сказать, что народ наш абстракцию эту вашу не любит и не понимает. И себе на стенку не повесит. На стенке должно висеть что-то понятное, про жизнь. Так что придут на эту выставку серьёзные люди, а там мазня непонятная, как помёт куриный размазан. Они, конечно, ничего не скажут. Но то, что там на стенах нет ни одного лица нормального человеческого, запомнят. На подсознанке. А с ними нам ещё вопросы решать.

— Вообще не аргумент, — почти зашипела Дронова и осеклась. Вкусы и мнения тех, с кем банку приходилось общаться, она знала неплохо. Они были не столь примитивны, как думал Гоманьков, но всё-таки достаточно консервативны. Им нравилось или признанное, или привычное. Картины малоизвестных художников, ещё и в незнакомом стиле, — в этом было что-то неоднозначное. — Может, на патриотизм надавить? — неуверенно предложила она. — Всё-таки эти картины — наше национальное достояние…

— Наше национальное достояние, — менторским тоном произнёс Гоманьков, — Шишкин, Репин и Айвазовский. Вот если выставку Айвазовского устроить, вся Москва сбежится.

— Нет у нас Айвазовского, — пробормотал Юрьев. Рассуждения контрразведчика ему не нравились, но он уже и сам видел: идея недоработана, чего-то не хватает.

«Нормальное человеческое лицо… — думал он. — Что-то в этом есть».

На этот раз идея проявлялась в голове медленно, постепенно, будто грузовик выруливал из узкой улочки.

— Нормальное лицо, говорите, — наконец сказал он. — А что, справедливо. У нас в банке помимо живописи одна из лучших коллекций старой художественной фотографии. Там есть настоящие шедевры.

— Извините опять же, — снова встрял Гоманьков, — но несолидно. Фотография — не искусство. Картину рисовать надо, а тут нащёлкал, и всё. Реальные люди на картины придут, а на фотки — очень сомневаюсь. Лучше уж тогда абстракционисты, — махнул он рукой.

— Нет, не так. — Юрьева охватило вдохновение. — Выставка должна быть двойная. Картины и фотографии. И те, и другие — редкие и ценные. Несправедливо забытые. Понимаете? — На этот раз он обратился к Дроновой.

Та нервно кивнула.

— Понимаю, — сказала она. — Оппозиция «картина — фотография». Фантазия против реализма. И общий стиль эпохи, стиль видения…

— Алексей Михайлович, — прервал Гоманьков, — ну почему вы не хотите сделать всё по-нормальному, по-человечески? Ну не надо, пожалуйста, вот этих экспериментов сомнительных. Вдруг не пойдёт? Вдруг не выйдет? Вдруг кто что испортит, украдёт. Давайте всё устроим, как у людей. Большой театр, европейские музыканты, фуршет! Зачем самим создавать себе дополнительные проблемы? У нас что, их мало, что ли? Да они везде, куда ни кинь. Вон вчера опять банкомат обчистили. У нас только с проблемами нет проблем. Нет, конечно, чем больше проблем, тем каждая в отдельности меньше кажется. Если так, то таки да…

Юрьев довольно улыбнулся. Колкости нужны были Ивану Ивановичу, как иголки ёжику, чтобы отстаивать своё мнение. Подобные монологи звучали регулярно. Сначала он принимал их за желание побузить, но потом убедился: Гоманьков просто любит провоцировать окружающих и пробовать разные идеи на прочность. А когда решение принято, работает на успех и вкладывается по полной.

— Ворчание — знак согласия. Большой театр, европейские музыканты, фуршет ни о чём, — сказал он. — Все так делают. Завтра никто и не вспомнит, кто там в Большом приём устраивал. Так, какие-то парни с деньгами. Нам нужна хорошая история, необходимо отличиться. — Последнее слово банкир произнёс с нажимом.

— В историю надо ещё попасть, а не вляпаться… Ну, а если задача стоит отличиться… — с сомнением в голосе произнёс Гоманьков, — то мы отличимся. Вопрос только — как?

— А что скажет Ирина Васильевна? — спросил Юрьев.

— Надо проработать, — ответила та, о чём-то напряжённо размышляя. — То есть как идея — красиво. Но идея пока достаточно сырая. Дайте нам с Алёной пару дней, и мы набросаем концепцию мероприятия.

Пары дней не потребовалось. Дронова позвонила на следующее утро.

— Я придумала, — сказала она. — Нужен паровоз. Картина и фотография, которые вытянут всю выставку. И у нас такие есть.

11:40. Гусин

Москва. Дорога ПортаБанк — Арт-музей

Воспоминания Юрьева о том, как родилась идея выставки, прервались телефонным звонком. На экране мобильника высветился незнакомый номер. Первой реакцией было сбросить вызов: разговаривать непонятно с кем, особенно в сложившихся недавно обстоятельствах, ни малейшего желания не было. Но, поколебавшись секунду, банкир всё же нажал иконку приёма. Сам не зная, почему он это сделал.

— Привет, дружище! — радостно отозвался голос в трубке. Смутно знакомый, но Юрьев с ходу не смог его узнать. — Как твоё ничего?

Банкир стиснул зубы. Мало что его так раздражало, как звонки полузнакомых людей, претендующих на то, чтобы их узнавали по голосу. Он считал подобное обращение изощрённой формой бытового хамства. Сам Алексей Михайлович всегда, звоня кому-то, здоровался и сразу представлялся, спрашивал, есть ли секундочка поговорить.

— Будьте любезны, представьтесь, пожалуйста, — попросил он.

— Да я это, я! Старичок, ты чё, не узнал, что ли?

— Ответить вежливо или честно?

— В каком смысле? Я чё-то тебя не пойму?

— В том смысле что вежливость — это разница между тем, что я честно думаю, и тем, что могу сказать незнакомому человеку. Я не могу сейчас говорить. Перезвоните, пожалуйста, в мой секретариат, если есть какие-то вопросы, — попытался закруглить беседу Юрьев, намереваясь сбросить звонок, а номер занести в чёрный список.

Ему показалось, что звонивший относится к разряду дешёвых телефонных мошенников, которых в последние годы развелось великое множество. Некоторые из них наугад обзванивают людей по спискам и начинают сразу разговор, как закадычные друзья, пытаясь под предлогом продажи театральных билетов или иными легендами найти наивных простачков, из которых можно вытянуть деньги или информацию, помогающую их заполучить. Задумавшись об этом, он продержал трубку лишнюю секунду возле уха. Что дало возможность собеседнику перехватить инициативу:

— Гусин это! Гусин! Чё ты прям как неродной!

Алексей Михайлович оторопело потряс головой. Этого звонка он не ждал и не особенно был ему рад.

Роман Гусин был назначен членом правления Порта-Банка ещё до прихода Юрьева. Он с самого начала раздражал. Мелкий суетливый блондинчик с водянистыми глазами, постоянно потеющий, с прилипшей ко лбу прядью — таким Гусин предстал впервые. Но говорил блондинчик вроде бы дельные вещи, и Алексей Михайлович решил с оценками повременить.

Дальнейшее знакомство первое неприятное впечатление усугубило. Гусин производил впечатление афериста. У него всё было какое-то сомнительное. Он любил пускать пыль в глаза, пытался выглядеть значительнее, чем был на самом деле. Зачем — бог знает: топ-менеджер крупнейшего банка, куда уж статусней. И тем не менее Роман всё время хвастался и привирал — то о знакомствах с мировыми знаменитостями, то о контактах в высших сферах, то о чём-то ещё. Его байки никогда не бывали полным враньём, они всегда чем-то подтверждались — чаще всего фотографией с телефона. Но было хорошо известно, что люди, которых Гусин называл друзьями, далеко не всегда могли без подсказок вспомнить о его существовании.

К Юрьеву Гусин тоже лез в друзья. Выражалось это, среди прочего, в каком-то запредельном панибратстве. Здороваясь, он не мог не похлопать своего начальника по плечу и не назвать «старичком». Алексей Михайлович со многими людьми в банке был «на ты в обе стороны», но Гусин выводил его из себя.

Он всё время пытался проявить какую-то активность, организуя то и дело посиделки, по которым в итоге платить приходилось не только организатору, но и присутствующим — вместе же гуляли! Узнав, что Юрьев не прочь порыбачить, Рома чуть ли не силой затащил его в какое-то подмосковное рыбхозяйство. От этой «рыбалки» было тошно. Пруд был зарыблен так, что карпы едва не ходили по спинам друг друга и кидались на голый крючок. А рядом уже дымился мангал, и обслуга расставляла бутылки. Это было всё равно что стрелять в привязанного к дереву циркового медведя. Юрьев-то предпочитал вырвать в суматохе дней пяток и махнуть на Камчатку или в Якутию, где не берёт мобильник, и там потягать жереха из хрустальной речки. Посидеть с другом у смолистого костра, хлопнуть обычной водки под огурчик, отгоняя свирепых таёжных комаров, норовивших отнять стакан. Это был отдых. А тут — обыкновенная пьянка с антуражем. Точно так же можно устроить её у большого аквариума в фойе банка… В общем Гусин чем-то был похож на таракана. Он не мешал жить, но находиться рядом с ним было неприятно.

— Извини, Роман, не могу разговаривать, еду на встречу, — попытался уйти от разговора Юрьев.

— Старичок, всё понимаю, мне буквально полсекундочки, очень надо, — ещё быстрее затараторил Гусин.

Банкир понял, что так просто не отделается: Рома, если ему было что-то надо, мог быть крайне доставучим.

— Ну только полсекундочки, — разрешил он.

— Сорока на хвосте принесла, у тебя выставоч-ка на днях. Ты можешь мне, как боевому товарищу, организовать пригласительный на первый день? В долгу не останусь, ты меня знаешь.

Да уж, Юрьев его знал. Поэтому и не сомневался, что Гусин в своём духе этот долг кредитору «простит». Интерес звонившего к выставке настораживал.

— Тяга к прекрасному? — поинтересовался председатель правления.

— Самым прекрасным там будет общество, — цинично ответил Роман. — Много старых знакомых. Я же родному банку из двадцати пяти лет больше половины отдал. Неужели забудете о нас, ветеранах движения?

— Тоже мне ветеран нашёлся. — Юрьев слегка улыбнулся. Гусин нисколько не изменился за прошедшие годы. Остался нахрапистым и нагловатым типом.

Роман почувствовал расположение собеседника и бросился закреплять успех.

— Ну, так что, старичок, подмогнёшь?

Обращение «старичок» Алексея Михайловича неизменно выбешивало. Это была какая-то тошнотворная смесь амикошонства со снисхождением.

— Чтобы ты на моей поляне пасся? — ответил он резче, чем стоило бы.

— Да ладно, ну ты чего, — тут же заюлил Гусин. — Какой я тебе конкурент? Разные лиги, разные весовые категории, кто я, кто ты…

— Вот что, — решил Юрьев, — по поводу пригласительного поговорю с коллегами. Я один не решаю.

— Вот и чудненько, — обрадовался Гусин. — Ну давай, старичок, я на связи. Очень на тебя надеюсь.

Банкир убрал телефон в карман. Интерес Гусина к выставке можно было как-то объяснить — ему могли понадобиться новые контакты с серьёзными людьми, которые ожидались на приёме по случаю открытия в большом количестве.

После ухода из ПортаБанка Гусин — неожиданно для многих — стал совладельцем и председателем правления Первого Промышленно-Индустриального банка, кредитного учреждения среднего размера, но с немалыми амбициями. Проводимая им политика по привлечению дорогих краткосрочных депозитов и размещению их в длинные сомнительные кредиты отличалась рискованностью и была на грани фола, а то и за гранью.

Откуда Гусин взял деньги, чтобы стать дольщиком банковской структуры с не самым маленьким капиталом, можно было только догадываться. Но для Юрьева это обстоятельство подтверждало правильность принятого в своё время решения расстаться с коллегой. Дело было в прошлом году.

Ретроспектива. Гоманьков. Юрьев

2 февраля прошлого года

Юрьев достал из принтера чистый лист бумаги, а из кармана — гелевую ручку. Самую примитивную. Дорогих авторучек, часов, колец, платочков и прочих аксессуаров он никогда не имел. И не хотел иметь. Минимализм во всём. Вот и рабочий стол. Чистый, как хоккейное поле перед матчем до выхода команд. Ни часов, ни карандашницы, ни календаря, ни фотографий, не говоря уже о письменном приборе, стопке неразобранных документов и чашках чая. Только клавиатура компьютера, мышка, монитор и коврик. Даже бумагу банкир вынимал из принтера — больше взять её просто было неоткуда. Гоманькова эта привычка шефа не иметь ничего лишнего всегда озадачивала. С начальником было трудно работать. Зацепиться не за что. На чистом листе бумаги Юрьев нарисовал нечто похожее на букву «Г». Уголок. Посмотрел на руководителя безопасности.

— Гусин? — спросил Гоманьков.

Шеф кивнул:

— Что есть?

Гоманьков сидел в кресле, перебирая бумаги. Вид у него был растерянный и грустный.

— Ничего конкретного, — сказал он. — Ну, то есть я точно знаю!

— Называется «Мамой клянусь», — грустно усмехнулся Юрьев. — То есть у тебя на него ничего нет.

— Для суда — ничего, — подтвердил контрразведчик. — И неформально тоже ничего. То есть мы оба знаем, что Гусин несколько раз сработал на «Инфра-Инвест». Продавил решения, которые были выгодны ребятам. А что они за ребята, вы лучше меня знаете.

Юрьев поморщился. Холдинг «Инфра-Инвест», основанный ещё в девяностые годы, когда-то был одной из крупнейших инвестиционных структур России. Потом его слава несколько померкла, но старая репутация какое-то время по инерции работала. Холдинг считался надёжным клиентом, и банк долго его обслуживал без проблем. Однако пришло время, и в «Инфра-Инвест» сменились собственники, вслед за ними ушло старое руководство, пришли молодые шакалы, после чего дела пошли так-сяк наперекосяк. В таких условиях надо было сворачивать сотрудничество, но Порта-Банк, наоборот, расширял кредитование и взаимодействие по иным направлениям, потому что Гусин, отвечавший за работу с холдингом, как выяснилось позднее, утаивал существенную информацию, которой владел, приукрашивая реальное положение дел. Формально к нему было трудно придраться, член правления вполне мог сказать, что он добросовестно заблуждался, и факт коммерческого подкупа в его случае доказать было трудно. Напрасно Гоманьков выпрашивал хотя бы месяц, чтобы собрать доказательную базу, достаточную, чтобы выпроводить Гусина с волчьим билетом, а если повезёт — то и дело оформить. Увы, серьёзных доказательств он так почему-то и не собрал. Если Роман и делал что нехорошее, то осторожно. Аккуратный он был человечек.

— Я думаю, — сказал наконец Юрьев, — с этим делом надо заканчивать. Не пойман — не вор. На нэт и суда нэт.

— И он что, останется? — не понял руководитель банковской безопасности.

— Нет, конечно. — Алексей Михайлович нарисовал под вертикальной перекладиной буквы «Г» верёвочку с петлёй. Буква превратилась в виселицу. — Расстанемся. Тихо. Мирно. Как самые добрые старые друзья. Гусин пойдёт на повышение. Он устал. И хочет заниматься своими новыми проектами. Я, конечно, очень удивлюсь. Буду его удерживать. Но у меня как-то не получится. Чтобы быть против, не надо быть против. Надо быть недостаточно «за». А он очень устал. И ему, как кадровики говорят, вдруг захотелось «выйти из зоны комфорта». Попробовать что-то новое. Испытать себя. Засиделся он тут. Застой. Ну так как-то. Типа того. — И банкир вопросительно посмотрел на безопасника.

— Он когда устанет? — задал встречный вопрос собеседник. — С первого марта или до апреля-мая ещё помучается?

— Нет, он сегодня вечером уже устал. И сегодня же вечером мне об этом расскажет. Сам. Без ансамбля.

— Смотря как разговор пойдёт. Роман ведь такой, вы его знаете.

— Иван Иванович, я вам за что деньги плачу? — спросил банкир. И сам ответил на свой вопрос: — Чтобы все, кто нужно, уставали тогда, когда нужно. Это ваша работа. Я спинным мозгом чувствую, как Гусин износился.

— Всё будет сделано, шеф, — бодро отрапортовал контрразведчик. — Вот прям сейчас он и устанет. Через десять минут. У меня в кабинете. — И он взглянул на часы. — Я понял вас.

— Когда тебя понимают — это счастье! — обрадовался банкир. А потом грустно добавил: — А несчастье — это когда тебя понимают слишком хорошо. Ладно. Я в банке ещё час буду, у меня встреча с помощником, но вы Гусину намекните, что по срочному вопросу ко мне можно будет через сорок минут попасть. Я, конечно, никого не жду, сами понимаете, работа. — Юрьев покосился на пустой стол, на котором ничего не было. — Много работы. Очень много. Но хорошего человека я всегда приму.

— Мне просто не хватило времени! — с досадой сказал Гоманьков. — Я бы нашёл состав. Осторожный он очень…

— Осторожный-то он осторожный, но глаза боятся, а ручонки-то пакостят. Может, и хорошо, что не хватило времени, — задумчиво произнёс Юрьев. — Нам сейчас что, нужны скандалы? Допустим, окружающие узнают, что один из наших товарищей оказался нехорошим человеком, редиской, так сказать, радел за неправильных людей. И кто мы после этого? Дилетанты, не разбирающиеся в кадровых вопросах? Нет, мы не такие. И люди нам попадаются всё больше добрые, отзывчивые, хорошие. Сотрудников надо беречь. Создавать им такие условия, чтобы они увольнялись только по собственному желанию. Это, кстати, афоризм мастера Дубова. Но вы журнал «ЭКО» в своё время не читали. А я читал. Там много полезных мыслей было.

— Понимаю. — Гоманьков стиснул челюсти, выдохнул через нос. — Это, кажется, называется «политическое решение»?

— Просто здравый смысл.

— Не знаю, не знаю… — Иван Иванович опустил голову. — В девяностые я так бы сказал: если человека не наказать, он будет думать, что с нами так можно. И обязательно покажет себя ещё. Но сейчас вроде как времена другие?

— Времена не выбирают. В них живут и умирают, — вздохнул Алексей Михайлович. — И у Гусина спина не чешется. Почему? Потому что у него сзади крылья не прорезаются. Не ангел он. Но человек умеет прогибаться под изменчивый мир. Когда решался вопрос, кто будет первым лицом, он на моё место рвался. Португальцы выбрали меня, он как узнал, на стенку лез. Недолго, правда. На следующий день после назначения на задних лапках скакал и улыбался шире плеч. Потому что понимал, что игра окончена. И теперь ему нужно будет принять ситуацию. И наше решение он тоже примет. А если не примет, ну вы знаете, что и как сказать. Вы же инженер человеческих душ. В разведке служили.

Тут Гоманькова как током ударило.

— В контрразведке, — зло выдавил из себя он. — Во втором главке, будь он неладен.

— Ну да, в контрразведке. Впрочем, неважно.

Проблем с Гусиным, как и предсказывал Юрьев, не возникло.

Он зашёл к председателю в кабинет через сорок минут с красным как рак лицом и трясущимися руками. Его глаза бегали по сторонам. Дрожащим голосом сообщил, что устал и хочет заняться своими собственными проектами. Потной рукой протянул скомканный лист бумаги, на котором удивлённый руководитель с чувством глубокого сожаления был вынужден написать одно слово — «Согласен». И ещё поставил дату и расписался. Председатель правления бумаг никогда при себе не держал. Всегда мгновенно принимал решения и расписывал всю входящую к нему почту, хотя её было немало. Поэтому стол у него и в этот раз остался чистым, не замаранным листком члена правления, внезапно решившего отдохнуть и выйти из зоны комфорта.

Гусин тихо сдал дела и залёг на дно. А потом всплыл в Первом Промышленно-Индустриальном.

Теперь из зоны комфорта был выведен Юрьев. Так бывает.

11:55. Грачёва

Москва. Ул. Божены Немцовой, 24а.

Арт-музей

Банкир, наконец-то добравшийся до Арт-музея в сопровождении усиленной охраны, вошёл внутрь здания и замер, увидав возле главного зала сибиряка, с которым расстался утром.

— Ба! А ты, дружище, тут какими судьбами? — поинтересовался банкир.

— Да мы же раньше закончили беседу, а у меня всё утро свободное, давно хотел к культурке московской приобщиться. Попросил вашу помощницу присоветовать, куда пойти, чтобы ещё недалеко было, вот она мне этот музейчик и сосватала. Тут, говорит, у вас сейчас какое-то грандиозное мероприятие готовится, но параллельно ещё два дня будет идти выставка Шайхета, он классный фотограф, я уже начал смотреть. А вы, Алексей Михайлович, зачем здесь? — вернул вопрос сибиряк.

— А я к хозяйке иду, Грачёвой, — ответил Юрьев, — переговорить нам надо. Если что, я у неё в кабинете буду. Захочешь — познакомлю при случае. Иван Иванович проводит. — Банкир махнул в сторону руководителя службы безопасности, который аккуратно стоял в сторонке, комично смотрясь в бронежилете, и внимательно слушал разговор своего шефа с незнакомым человеком. — Иван Иванович, познакомьтесь, Саша, родственник моей жены из Сибири, — представил банкир своего собеседника.

Гоманьков скромно кивнул, назвав себя по имени — Иван. Мужчины обменялись рукопожатием. Костяшки пальцев у Гоманькова побелели: сибиряк сжал его руку клешнёй излишне крепко. Однако банкир уже не увидел этого — он поспешил в кабинет Грачёвой.

В полдень — а если точнее, без пяти двенадцать — Светлана Владимировна Грачёва пила капучино с корицей. Это была её личная точка отсчёта. Полдень — капучино. В любых часовых поясах.

Остальное зависело от ситуации. Чашечка ристретто с холодной водой — утром, чтобы проснуться после недолгого сна. Коретто с бренди — для вечерних посиделок в мужском кругу, когда мужчины распускают галстуки и пьют коньяк. Просто кофе в любое время дня и ночи. Или вообще никакого кофе, только минеральная вода — бывали и такие моменты. Но капучино в полдень — святое.

Почему полдень — тоже понятно. В любимой Италии это последний момент, когда ещё можно заказать капучино. Итальянцы считают, что это — утренний напиток. Нет, вам его подадут и вечером, и ночью. Улыбнутся ещё. Сладко так улыбнутся. Как умеют итальянцы. Но в глубине души они вас будут считать дикарём. То же самое подумают и соседи за столиком. И правильно сделают. Потому что капучино — утренний напиток. Грачёва прожила в Европе достаточно, чтобы понимать: уважение — капитал. И не следует подавать никаких поводов не уважать себя. Никаких — значит, никаких. Включая мелкие нюансы, которые могут обойтись дорого.

Она потянулась к чашке. Рука опустилась. Впервые за много лет ей не хотелось кофе. Откровенно говоря, ей вообще ничего не хотелось.

Грачёва всё-таки заставила себя взять чашку и выпить три глотка. Сейчас ей нужна энергия. Предстоит неприятный разговор. И это может быть лишь началом неприятностей. Которые вполне могут закончиться… Она предпочла не додумывать мысль до конца, сделав ещё глоток, пока время позволяло.

Откинувшись в кресле и помассировав веки, Светлана Владимировна который раз прокрутила в голове последовательность решений, приведших к катастрофе.

Да, она согласилась на проведение выставки. Самое меньшее, что она могла сделать для своих друзей. Банк поддерживал музей достаточно давно, и не только материально. Знакомство с Юрьевым открыло для Грачёвой много важных дверей. Связи — это возможности. Она нуждалась в этих возможностях.

Да, именно она настаивала на том, чтобы в музее не торчали охранники. Она их терпеть не могла. Грачёва знала, что охранники, неотёсанные, грубые мужланы, отвечали ей взаимностью. За глаза называли её «гадюкой». Ну что ж, ей надо было оправдывать их ожидания. Гадюка так гадюка. Она уволила их всех. До её прихода в штате музея было девять охранников. Она оставила одного. Самойлова. Он, конечно, был полным идиотом. Дегенерат. Но обходительный такой, предупредительный. От его взгляда становилось как-то неловко. Иногда казалось, что Самойлов в глубине души домогается директора музея. Грачёва прогнала от себя глупые мысли. Когда этот безопасник банка со смешной фамилией… как его, Каманьков, что ли, или Хорьков… ну, не важно. В общем, когда такой же хам, ничего не понимающий в искусстве, предложил нагнать в музей (в музей!) охрану, она просто сказала: нет. Или так, или никак. Никаких противных рож. Только интеллигентные люди. Потому что понимала, какое впечатление производят суровые мужики, топчущиеся в каждом зале. Их присутствие способно безнадёжно испортить любую выставку.

Да, она не предприняла никаких дополнительных мер по охране коллекции. Ей и в голову не пришло. Она вообще не понимала, у кого поднимется рука что-то красть из музея.

В чём была ошибка? Где она промахнулась?

Светлана Владимировна сжала голову руками. Теперь ей стало абсолютно ясно: надо было соглашаться на охрану в нерабочее время. Убирать её при посетителях и запускать в залы вечером и ночью, когда никого нет. В конце концов, картину и фотографию украли именно ночью. Когда дежурил старый идиот Самойлов. Ну нет, поправилась она, не такой уж старый и не совсем идиот. Просто нормальный мужик, которому искусство кажется какой-то гадостью…

Она вспомнила, как уговаривала Юрьева.

Ретроспектива. Грачёва. Дронова. Юрьев

19 августа нынешнего года

Ресторан «Традот», Москва.

Иверский бульвар, 36

Они сидели на крыше ресторана «Традот». Было лето, над Москвой плыли высокие облака. Дронова тянула мохито, а Юрьев пил чай и время от времени отвечал на звонки.

— Искусство — это секс, только без физического контакта, — рассуждала Грачёва. — Идеальное восприятие достигается только при личном контакте с произведением. Без посторонних.

— А как же толпа в музее? — Дронова приподняла бровь.

Грачёва поняла, что она вообразила, и иронически улыбнулась.

— Я всегда выражаюсь точно, — отрезала она. — Я не сказала «в одиночестве». Я сказала — «без посторонних». Те, кто пришли за тем же самым, что и вы, не посторонние. Их присутствие не стесняет. Иногда даже заводит.

Дронова не выдержала и рассмеялась, прикрывая рот ладошкой.

— Извините, — церемонно проговорила Грачёва. — Я в том возрасте, когда можно шутить о сексе.

— И в той форме, когда можно шутить о возрасте. — Дронова показала настоящий класс: отпарировала комплиментом.

Юрьев оценил фразу. Про Грачёву говорили — «женщина без возраста, но с положением». Это было абсолютно, стопроцентно точно. Грачёвой было не «за сорок» и даже не «за пятьдесят» — у неё просто не было возраста. Нет, она не молодилась, не бегала к пластическим хирургам, презирала диеты, а физические упражнения считала чем-то вульгарным. Дело было в умении жить — трудноопределимой смеси способностей и навыков, которыми обладали очень, очень немногие. У Светланы Владимировны это было.

— Ну, значит, мы друг друга поняли, — продолжила Грачёва без малейшего смущения. — Так вот, свои не мешают. Ни посетители, ни работники музея. Но вот чужие сбивают весь настрой. Если уж мы пошли по пути рискованных метафор… представьте себе, Ирина, что у вас романтическое свидание с любимым человеком. Вы пригласили бы на него… ну, скажем, этого вашего Хорькова? Чтобы стоял у двери и свечку держал? И всем своим видом показывал своё отношение к происходящему?

— Гоманькова, — поправил Грачёву Юрьев. Он не выдержал и засмеялся в голос: он очень живо представил себе физиономию Ивана Ивановича в такой ситуации.

Дронова где-то секунду раздумывала, как играть дальше: обидеться или присоединиться к веселью? Решила, что в сложившейся ситуации выгоднее второе, и засмеялась тоже.

— Ну вот видите, — вышла на финальную часть речи Грачёва. — А теперь представьте: в каждом зале стоят хмурые люди, которым искусство… — она намеренно сделала паузу, — абсолютно ненужно и непонятно. И людей, которые этим интересуются, они считают кем-то вроде извращенцев. Как вы думаете, им это понравится?

Алексей Михайлович машинально отметил оборот «кем-то». Обычный человек наверняка бы сказал «чем-то». Светлана Владимировна и в самом деле выражалась точно.

Он подумал ещё немного. Грачёва разыграла сцену как по нотам. Разговоры на интимные темы всегда волнуют и растормаживают воображение. Подготовив почву, музейщица закинула в его воображение запоминающийся и очень неприятный образ. В который красиво вписала Гоманькова, то есть своего основного оппонента по обсуждаемому вопросу. Манипуляция, конечно. Но первоклассная, отлично исполненная манипуляция.

Юрьев покосился на Дронову и понял, что та уже на стороне Грачёвой.

12:05. Грачёва. Юрьев

Арт-музей

— Лёша, — сказала Грачёва, теребя в руке незажжённую сигарету. — Лёша, прости меня. Я… я просто не знаю, что тебе сказать. Какой-то позор.

— Светлана Владимировна, ну пожалуйста… не надо… — Юрьев чуть приблизился к женщине, не нарушая границы её личного пространства: он знал, что на это Грачёва реагирует нервно. — Сейчас нам нужны не эмоции, вздохи, охи, сожаления и извинения, а информация. Расскажите, пожалуйста, максимально подробно, как всё произошло.

Он был зол на неё — и в то же время понимал, что женщина не виновата. Она всё делала правильно — в своей системе координат. Светлана Владимировна была искренне заинтересована в успехе выставки. Мероприятие такого уровня повышало репутацию музея, а значит, и её репутацию, которой Грачёва очень дорожила.

Юрьев смотрел, как музейщица собирается с мыслями, и думал о том, как ей удалось стать тем, кем она стала.

Начало её биографии было благополучным, но бесперспективным. Она была из номенклатурной советской семьи. Избалованная отсутствием проблем, крутилась в богемной среде, не видя нужды и потребности трудиться. Безвестные молодые художники, поэты без единой публикации, музыканты с вершиной карьерных достижений в виде концерта в районном Доме культуры — таков был круг общения юной Светланы. Замуж она вышла за известного художника. Знакомство с успешными, уверенными в себе представителями богемы научило её разбираться в живописи по-настоящему.

Потом муж уехал, бросив Свету с ребёнком ради карьеры на Западе, которая так и не сложилась. Грачёва такой оборот судьбы пережила легче, чем большинство «разведёнок». Она с новой силой окунулась в мир живописи. Тогда же заинтересовалась современной фотографией.

Дальше всё покатилось удачно. Даже развал СССР и дикость девяностых просвистели мимо. Во время проведения одной из выставок в Марселе Светлана познакомилась с импозантным итальянцем, бизнесменом, не чуждым искусства. Бурный роман, быстрая женитьба, и вот — Рим. Избранник оказался не владельцем кафе или банковским клерком, а действительно солидным бизнесменом с серьёзными доходами. На деньги мужа женщина начала помогать своим старым знакомцам по столичной тусовке. Довольно скоро эта блажь переросла в глубокое увлечение, а потом и в реальное дело. Со второй половины девяностых Светлана уже прочно осела в родной Москве, наезжая в Италию только с декабря по март — пережить зиму. Ее выставочная деятельность расширялась. И сегодня Грачёва являлась хозяйкой одной из самых престижных в России выставочных площадок, которая специализировалась на современной фотографии, хотя не отказывалась и от показа живописи.

И вот сейчас эта успешная, энергичная женщина сидела перед Юрьевым в своём кабинете растерянная, раздавленная и жалкая. Вопрос банкира о том, что произошло, вогнал её в состояние ступора, из которого собеседницу надо было выводить.

— Так как же всё случилось? — повторил свой вопрос гость.

— Да чёрт его знает! — Светлана Владимировна держала себя в руках, но было видно, что самоконтроль ей даётся непросто.

— И всё же? — настаивал Юрьев.

— Ну как… Охранник ночью услышал какой-то шум. Пошёл с проверкой. Обнаружил открытое окно на втором этаже. Но в экспозиции вроде бы ничего не пропало. Он решил, что форточку просто кто-то забыл закрыть. А уже утром я увидела, что на месте заглавных экспонатов стоят совсем другие.

— А он что же, не заметил подмены?

— Да он, чёрт возьми, охранник! А не искусствовед!

Банкир глубоко вздохнул, унимая поднимающееся раздражение. Оно тоже помощник не лучший, чем отчаяние. Голова должна быть ясной.

— Полицию вызывали?

Светлана Владимировна с удивлением посмотрела на собеседника:

— Нет, разумеется. Я же не могла без вас…

— Почему? — едва не вскипел Юрьев. Эта дамская беспомощность и нерешительность могли очень дорого стоить. В таких случаях, как говорил Гоманьков, любая секунда на счету. Если не раскрываешь преступление по горячим следам, то потом каждые сутки шанс найти пропажу уменьшается вдвое. А на третьи можно уже и не искать, разве что случайно найдёшь.

Выражение лица Грачёвой стало каким-то удивлённым. И банкиру не понравилось. Неужели он что-то упустил из виду?

— Но я думала о наших общих интересах, — сказала наконец Грачёва.

— Извините, Светлана Владимировна, но индейка тоже думала, что купается, пока вода не закипела. Опоздать мы всегда успеем. А сейчас в наших интересах как можно скорее вернуть экспонаты на место. Нам нельзя терять времени.

— Разумеется, но…

— Но?

— Но ведь это скандал. Украдены не просто два экспоната. А две заглавные работы! «Правда» Родионова и «Небыль» Апятова. Ваша выставка же так и называется — «Правда и Небыль». Как только полиция возьмётся за дело, информация о краже тут же окажется у журналистов. Мне конец. И у вас тоже будут неприятности…

Юрьев почувствовал, как мёрзнут руки, а по спине бежит струйка холодного пота.

— Неприятности? Меня распнут на дверях банка. Скушают и не подавятся, — выдохнул он, доставая телефон и набирая номер Гоманькова. — Одну секунду… Иван Иванович, можешь зайти к Светлане Владимировне в кабинет?

— Уже иду, — ответил контрразведчик и через пару минут действительно появился перед своим шефом и Грачёвой, которая впала в ступор при виде человека в бронежилете.

— Вы с полицией связывались? — спросил его банкир.

— Довольно обидны слова ваши. — Гоманьков действительно придал своему лицу слегка сконфуженное выражение. — Ещё утром всё сделал. Как вы просили. У меня начальник местного РОВД знакомый. Мы с ним — нормально. Я ему, правда, ничего пока не объяснял. Сказал, что в банке ЧП и что нужны толковые ребята из уголовки. Ждём их прибытия.

— Вы точно не говорили, в чём дело? — переспросил обнадёженный Алексей Михайлович.

— А мы сами-то знаем? — ответил вопросом на вопрос Гоманьков.

Юрьев физически почувствовал, как от сердца отлегло.

— Ну и отлично, — сказал он, стараясь выдерживать спокойный тон. — В таком случае отбой боевой тревоги. Никто не должен знать, что у нас случилось. Предупредите утечки.

Иван Иванович подумал секунд десять.

— Понял, — наконец сказал он. — Ладно, ментам навру что-нибудь. Кто в курсе, всех проинструктирую лично. И оперативников сейчас пришлю наших. Пусть работают…

Банкир откинулся на спинку кресла.

— Всё нормально? — Грачёва, сидевшая напротив, подалась вперёд, показывая участие и заботу.

— Относительно, — вздохнул он. — Вы правы, что не обратились в полицию. Вы меня спасли.

— Всё настолько серьёзно? — удивилась галеристка. — Я-то думала, что спасаю прежде всего себя. Музей, из которого крадут такие экспонаты, — музей с подмоченной репутацией. Но банк-то от такой кражи не лопнет? Это же не большие деньги для вас?

— Да при чём тут деньги… — начал Юрьев на повышенных тонах. Потом сообразил, что Грачёва, как и большинство людей вообще, далека от банковского бизнеса. Он медленно выдохнул, сглотнул образовавшийся комок в горле и, стараясь сохранять спокойствие, произнёс: — Видите ли, Светлана Владимировна, с точки зрения финансовой мы вообще не понесём ущерба. Экспонаты застрахованы. Эти конкретные — на три миллиона евро.

— Я не люблю оценивать искусство в деньгах, — начала Грачёва, — но три миллиона их стоимости не покрывают…

— Да не в этом дело! Давайте так. Почему люди вообще несут деньги к нам? Потому что не сомневаются, что мы их сохраним и даже проценты выплатим. Почему народ отдаёт кредиты? Потому что знает: в случае чего банк сумеет получить своё назад и ещё неприятности устроит. Это называется деловая репутация. Именно она нас и кормит. Вопрос: какая репутация будет у банка, который не сумел уследить за лучшими экспонатами из собственной коллекции? Можно туда на хранение деньги нести?

Грачёва задумчиво кивнула.

— А ведь такое невозможно скрыть. На выставке будут все. Пригласили пол-Москвы, и еще португальцы планировали нагрянуть в немалом количестве во главе с министром экономики. А тут я их встречаю на крылечке — ах, простите, нас тут немножко обокрали… Причём украли именно символы выставки. «Правда» и «Небыль» — на буклетах, плакатах, приглашениях, на обложке каталогов. Их не заменишь и не сошлёшься, что по какой-то причине решено работы не выставлять. Это… как если бы в воинскую часть приехал главнокомандующий, а накануне украли знамя части. Представляете эффект? А теперь подумайте, кто получит по шапке?

Грачёва соображала быстро.

— То есть вас уберут с должности? — спросила она.

— Могут и оставить, — признал Юрьев. — В конце концов, на моё место трудно найти замену. У меня, понимаете ли, связи. И португальцы о них знают. Но отношение изменится навсегда. В том числе и моё личное — к себе. Главное, что у меня есть, — репутация. Репутация человека, у которого всегда всё под контролем. Теперь её у меня не будет. И зачем тогда всё? Да я сам лучше уйду. Просто не смогу работать. На работе я буду чувствовать себя хуже, чем на незаслуженном отдыхе.

— Не позавидуешь. — В голосе Светланы Владимировны послышалось что-то вроде понимания. — Что делать-то будем?

— Главное в любом деле — сроки, — сказал Юрьев. — Расклад у нас такой. Сегодня понедельник. Официально выставка открывается через неделю, в следующий вторник, и продлится…

— До конца года, — закончила за него Грачёва. — Но насколько я помню, — продолжила она, — должен быть ещё предпоказ?

— В субботу, восемнадцатого, — подтвердил Юрьев. — Закрытый показ для сотрудников банка. В воскресенье, девятнадцатого, пресс-брифинг и экскурсия для СМИ. Клиентский приём, куда приглашены самые важные для нас люди, двадцатого. В понедельник. Самый важный день. Со вторника вход свободный.

— То есть вы хотите сказать… — начала галеристка и задумалась.

— Я хочу сказать, — продолжил Алексей Михайлович, — что в воскресенье о пропаже экспонатов станет известно точно. Но информация может всплыть и в субботу. Если кто-нибудь из сотрудников не удержит язык за зубами. В семье не без урода. Паршивая овца может найтись. Так что всё нужно вернуть до субботы. Иначе мне придётся вскрывать третий пакет.

— Что? — не поняла Светлана Владимировна.

— Шутка юмора, — вздохнул Юрьев. — Новому директору завода предшественник оставляет в сейфе три пакета, которые надо вскрывать по мере наступления проблем. В первом совет: «Вали всё на меня», во втором — «Бери повышенные планы», а в третьем — «Готовь три пакета».

Светлана Владимировна вежливо улыбнулась, а потом стала серьёзной:

— Кажется, я знаю, зачем украли экспонаты. То есть у меня даже две версии.

— Я весь одно большое ухо, — подался вперёд банкир.

— Давайте тогда с начала. Почему я вообще думала, что охрана не нужна? В музее ведь выставлены вещи, которые стоят очень дорого. Воровать произведения искусства такого уровня практически бесполезно. Их невозможно продать. Они слишком известны. Сумасшедшие коллекционеры — из области кино. В жизни так не бывает.

— Ну почему же? — неуверенно спросил Юрьев. — Люди очень странные вещи иногда собирают. Знаете анекдот такой? Мужик к врачу приходит и говорит: «Доктор, меня сумасшедшим считают, потому что я сосиски люблю». Доктор его успокаивает: «Не волнуйтесь, вы — здоровый человек, я тоже сосиски люблю». А пациент радостно так отвечает: «Спасибо, доктор, у меня прямо гора с плеч! Пойдемте я покажу вам свою коллекцию».

На этот раз Грачёва впервые искренне улыбнулась.

А Юрьев продолжил развивать тему:

— Знал я одного коллекционера. Всем коллекционерам коллекционер. Коробочки старинные из-под чая собирал. Насобирал самую большую коллекцию в стране. Несколько тысяч коробочек. Квартира ими целиком была уставлена. Шкафы забиты. К нему с Мосфильма приезжали, чтобы посмотреть, как выглядели упаковки чая дореволюционных фабрик…

— Вот именно, — перебила Грачёва. — С Мосфильма приезжали. И ещё он наверняка был знаком и переписывался с другими коллекционерами. Менялся, хвастался. Для собирателя важно свою коллекцию демонстрировать. А краденое показывать нельзя. Никому.

— Я детектив читал английский, — вспомнил Юрьев. — Там коллекционер украл редкую марку, чтобы повысить стоимость своего экземпляра.

— Не наш случай, — раздражённо перебила музейщица. — «Небыль» — лучшая работа Апятова, и авторских копий нет. Хотя, конечно, шум вокруг кражи приведёт к тому, что цены на его холсты снова вырастут.

— Вполне себе мотив, — заметил банкир. — Особенно если у человека несколько малоизвестных вещей. Наброски там, варианты, маленькие полотна. Сейчас они не так уж и баснословно дорого стоят. А на пике ажиотажа можно, наверное, хорошо продать… С Гришей поговорю, — решил он. — Мстиславский этот рынок знает.

— Тогда зачем брать «Правду»? — спросила галерейщица. — Её вообще невозможно продать. Вы же знаете правила.

— Ненавижу эти условности, — признался Алексей Михайлович. — Как фотограф — ненавижу. Хотя логику понимаю.

— Или так, или никак, — пожала плечами Светлана Владимировна. — Рынок искусства основан на уникальности предметов искусства. Если уникальность отсутствует, её приходится создавать.

— Я, кстати, не помню, сколько осталось оригинальных отпечатков «Правды», — признался банкир.

— А я помню. Четыре. Один ваш. Другой — в частной коллекции в Германии. Третий пропал в Баку. Год назад владельца выбросили с балкона и разнесли квартиру. Искали ценности, — грустно усмехнулась она, — многое пропало, и фотография в том числе… Ну и четвёртый отпечаток — в Лиссабоне… — Тут у неё запиликал телефончик. — Да, слушаю, — сказала Грачёва в трубку. — Pronto! — повторила она по-итальянски. — Si… Cosi-cosi… No, tutto a posto… Che? Mi dispiace, ma non posso… Mi scusi, ma devo chiudere adesso. Pud richiamare pin tardi?.. D’accordo, la richiamo[1]. — Она нажала на «отбой». — Извините, партнёры. Позже перезвоню им. Так я о чём, — продолжила она, — я исходила из того, что покупателя на краденый товар не найдётся. А теперь поняла, что покупатель есть.

— И кто же? — заинтересовался Юрьев.

— Вы, — заявила директриса. — Не в смысле вы лично, а банк. Потому что репутационные потери от пропажи для вас крайне существенны. Только не говорите мне, что ваша организация не поддастся на шантаж и предпочтёт опозориться. Особенно если похитители выставят приемлемые условия. Скажем, миллион евро. Или два. Вы ведь заплатите?

— В таком случае, — подумав, произнёс банкир, — они или полные идиоты, или профессионалы высшей пробы.

— Почему? — вскинула брови Грачёва.

— Ну представьте себе, — начал Юрьев. — Допустим, мы согласимся. Предположим даже, похититель придумает надёжную схему обмена. И куда он пойдёт с чемоданом денег, которые мы обязательно пометим? Имея против себя полицию и крупнейшую в Европе банковскую группу? Я не думаю, что всё так просто. Давайте лучше пойдём взглянем на место преступления.

Хозяйка галереи и банкир спустились в главный зал, где застали Гоманькова и Сашу.

Юрьев познакомил хозяйку музея и сибиряка.

— Светлана Владимировна, это Саша, из Сибири, родственник моей жены. А это, Саша, Светлана Владимировна, директор музея и крёстная мать российских фотографов.

Грачёва благосклонно кивнула головой, ожидая продолжения. Сибиряк тем временем требовательно протянул руку. Галеристка приподняла бровь: такие манеры ей не импонировали. Всё же она, поколебавшись, вложила в его лапищу свою хрупкую ладошку. Саша с трудом наклонился, подтянул руку к своему лицу и смачно чмокнул её в запястье. Хозяйка музея рассмеялась. Здоровяк всё сделал неправильно, но выглядел очень искренне.

— И как вам выставка, Александр? — спросила она. — Скажите честно.

— Когда к тебе обращаются с просьбой «Скажите честно…», то с ужасом понимаешь, что сейчас, скорее всего, тебе придётся много врать… Но мне на самом деле было реально интересно, — оживился Саша. — Я вообще-то во всём вот в этом не очень разбираюсь, — признался он. — Ну не принято у нас такое. — Он покрутил пальцами в воздухе, изображая, видимо, «такое». — Но там мужик, монтажник, он мне всё доходчиво очень объяснил. Я, прям… удивился, — сказал он с едва заметной запинкой.

— И что же он объяснил? — заинтересовался Юрьев.

— Как картины вешать! Оказывается, целое дело. Освещение, во-первых, надо учитывать. Эти, как их… ну, ракурсы, чтобы бликов не было. Высота, опять же, интервалы… Даже табличку вешать с названием и то думать надо! — У сибиряка горели глаза, он был взволнован. — Он мне даже показал: смотри, вот так картину видно, а вот так — просто пятно тусклое. И точно! Эх! Чтоб я раньше знал!

— А в чём проблема? — спросил Гоманьков.

— Ну так! У меня дома картины висят… не такие, конечно, — оговорился Саша, — но у нас в Сибири тоже художники есть. Пейзажи там рисуют, места всякие. Мой портрет вот нарисовали, очень похоже нарисовано, я как вылитый… Так вот, я, когда в мастерской смотрел, вроде всё было хорошо. А когда дома повесил, ну вот не то совсем, ерунда на постном масле какая-то получилась. И сам вижу, что фигня, а в чём дело — не врубаюсь. Так вот оно, оказывается, что… Слушайте, — обратился он к Грачёвой, — а можно этого мужика нанять, чтобы он у меня дома всё как надо сделал? Красиво. Билеты оплачу, проживание с меня, — быстро добавил сибиряк.

Светлана Владимировна откровенно развеселилась.

— Вы давайте уж с ним сами как-то договаривайтесь, — любезно разрешила она. — Только после открытия выставки, хорошо? А то вдруг ему у вас понравится? Где я ещё такого профессионала достану? Кстати, Александр, вам повезло, что вы застали выставку Шайхета. Шайхет — целый мир…

Грачёва села на своего любимого конька, начала рассказывать про творчество замечательного советского фотографа, но Юрьев слушал её уже вполуха. Его тревожил вопрос о том парне, который увязался за ним следом. Банкир кивнул стоящему рядом Гоманькову, подавая тому знак отойти в сторонку.

— Иван Иванович, а что вы думаете про того типа, что за мной шёл в Шишовом переулке? Есть версии?

— Алексей Михайлович, пока вы с Грачёвой общались, я поговорил с нашими людьми, которые вас… ну, в общем, которые тоже шли за вами в Шишовом. Они сначала на парня этого внимания-то не обратили. Он просто шёл себе и шёл. Мои больше за вами смотрели. Вы уж извините, раз кража случилась, я только вот сегодня попросил, чтобы вас чуть-чуть подстраховали, поохраняли, ну мало ли что. И ведь не зря же… Так вот, когда вы вдруг куда-то запропастились, мои, конечно, занервничали, звонить стали. А парень тот действительно в подъезд мог, например, по нужде зайти, чёрт его знает. Мы его поиск запустили. Кое-какой словесный портретик составили. Ну, у нас есть, в общем, некоторые оперативные возможности, может, найдётся. Каждый гражданин обязан быть похож на свой фоторобот. Вы только не волнуйтесь. Ещё не факт, что была реальная опасность, но бережёного Бог бережет, а небережёного конвой стережёт. В общем, если вы не очень сильно возражаете, мы вас теперь поохраняем немножко. Ну, по полной программе. ЧП всё же.

Юрьев молча кивнул. Ему теперь было всё равно, раз пошла такая пьянка, режь последний огурец. Пусть охраняют. Мало ли что.

В этот момент к Грачёвой подбежала рыжеволосая помощница и что-то сказала тихим, но взволнованным голосом.

— Ох! — воскликнула Грачёва. — Японцы. Я же давала прямой номер, а они через секретаря. Просятся пораньше. — Она умоляюще посмотрела на банкира.

— Хорошо, закругляемся, — решил тот. — Если по нашему делу хоть какая-то информация будет…

— Само собой, — механически ответила директор музея. Мысленно она была уже не здесь, что было очень заметно.

В кармане завибрировал мобильный. Звонил Гриша Мстиславский, куратор коллекции банковских картин.

— Добрый день, Гриша. Я сейчас на встрече. У вас что-то срочное? — спросил банкир.

— Алексей Михайлович… — Голос в трубке был не просто напряжённым, а взвинченным. — Нам обязательно надо поговорить. Про кражу. У меня информация. Срочно. Очень срочно.

«Откуда он узнал?» — только и подумал Юрьев. К словам Гриши он отнёсся серьёзно: Мстиславский, человек деликатный до болезненности, не стал бы настаивать на встрече, если бы не имел важных сведений. Или того, что он считал важными сведениями.

— Хорошо, — сказал Юрьев. — Вы можете подъехать к двум часам в ресторан «Пармезан», где мы с вами несколько раз уже встречались? Сможете? Тогда я там вас буду ждать в два. До встречи.

13:30. Саша

Дорога из Арт-музея в ресторан «Пармезан»

Юрьев направился к выходу из музея, но наткнулся взглядом на сибиряка Сашу.

— Саш, я тут на встречу еду. Извини, дела. В другой раз про деньги давай потолкуем, ладно? — почти извиняющимся тоном проговорил банкир. Ему было не очень удобно, что разговор с родственником жены оказался скомкан из-за известия о краже. Саша молчал и смотрел на банкира добрыми глазами. Внезапно Юрьеву захотелось сгладить ситуацию, сделать человеку что-то доброе, и он из вежливости предложил первое, что пришло ему на ум: — Если ты куда едешь, хочешь, я тебя подброшу, хотя бы до метро? Или ты ещё в музее побудешь?

Саша вроде как обрадовался вниманию большого руководителя к своей персоне и радостно закивал.

— Алексей Михайлович, я музей-то уже осмотрел. Пожалуй, к себе поеду. Я тут квартирку снимаю. Джанибекова, дом два, — затараторил гость из Сибири. — Две штуки сутки. Дорого, конечно, но тут у вас всё дорого. Вот туда сейчас и двину. А потом позже встреча у меня. Будет здорово, если вы хотя бы до метро подбросите. А вы-то сами в какую сторону направляетесь?

Алексей Михайлович сначала удивился постановке вопроса, потом вспомнил, что простое «куда» считается дурной приметой. «Не кудыкай» — это он слышал ещё в детстве от взрослых. В Сибири, наверное, такое до сих пор осталось, подумал он.

— Двигаюсь я в район Большого Немировского, — начал уточнять Юрьев, — но тебя могу подхватить и высадить, скажем, у метро «Парк Академика Сахарова». Или хочешь, мои бойцы из безопасности тебя прямо до дома довезут на своей машине? С ветерком и комфортом.

— Да нет, — скромно замялся сибиряк. — Ну зачем мне такие почести? Вот если до метро довезёте, отлично будет. Я быстрее так до квартиры доберусь. Возьмёте пассажира на борт?

— Хорошего человека почему не взять? — согласился банкир.

Через пару минут он вместе с попутчиком уже сидел в чёрном представительском «мерседесе». За рулём в тот день находился Сан Саныч, опытный водитель-охранник, долгое время проработавший в 15-м «бункерном» управлении КГБ СССР, надёжный, как скала, умный, тонкий и бдительный человек.

— У нас сегодня два «хвоста», — предупредил Сан Саныч, кивая взглядом в сторону двух чёрных как смоль джипов сопровождения, один из которых поехал впереди машины председателя, а другой пристроился сзади.

— Вы всегда с таким прицепом передвигаетесь? — поинтересовался Саша.

— Иногда. — Юрьев попытался уйти от конкретного ответа. Ему не хотелось посвящать в сложившуюся неприятную ситуацию постороннего. Он решил перевести разговор на нейтральную тему. — Всегда тут пробка, — проворчал банкир, ёрзая на заднем сиденье. — Не могли объезд нормальный сделать. Опоздать можем.

— Н-да, — глубокомысленно протянул Саша. — Кто в пробках постоял, тот над мопедом не смеётся. У нас проще с этим.

— У вас — в смысле в Сибири? — уточнил Алексей Михайлович. — Сибирь большая.

— В Новосибе, — пояснил приезжий. — Я вообще-то сам не оттуда ро… — Он запнулся, и в этот момент зазвенел мобильник.

Сначала за ним в карман машинально потянул руку банкир. Потом до него дошло, что такую мелодию он ни на кого не ставил — то были колокола, отзванивающие что-то сложное.

Свой телефон начал было искать и его спутник, но потом он недоумённо покрутил головой и вдруг рассмеялся.

— Там, — сказал он, показывая на окно.

Алексей Михайлович нажал кнопку, и стекло уехало вниз. Звук стал громче. Да, то были самые настоящие церковные колокола — они звенели на всю улочку.

— Здесь монастырь какой-то, — с трудом вспомнил Юрьев.

— Богородицко-Сретенский женский ставропигиальный монастырь, — с очень лёгким укором в голосе подсказал Сан Саныч.

— Ставро… что? — переспросил банкир.

— Ставропигиальный, — уточнил Саша. — Значит, Патриарх им управляет. Сам.

— Или Синод, — добавил Сан Саныч.

Юрьеву стало немного неудобно. Он считал себя православным, но вот такие подробности не знал, да и, если честно, не особо интересовался.

Колокола ещё немного позвонили и смолкли.

— А чего звонили-то? — спросил Алексей Михайлович.

— Богу звонили, — серьёзно сказал Сан Саныч.

— Вечерня начинается, — уточнил Саша.

— Вечерня нового дня, — добавил Сан Саныч, — церковный день начинается с вечерней службы… О, двинулись!

— А я и не думал, что ты эти церковные вещи знаешь, — сказал руководитель банка Сан Санычу.

— У меня дедушка был дьячком, — ответил водитель, ныряя в очередной поток машин.

Алексей Михайлович считал, что он знает о Сан Саныче всё или почти всё, он долго и тщательно наводил справки, но вот про его деда не слышал. Это удивляло.

Стоящая впереди машина мигнула красными огнями и проехала несколько метров, после чего снова остановилась.

— Авария, наверное, — предположил Саша.

— Снова всё раскопали, — проворчал водитель.

— Завтра заранее надо выехать, — забеспокоился главный пассажир «мерседеса», обращаясь к водителю. — Сан Саныч, ты помнишь, что мы завтра в Домодедово едем, в Лиссабон я лечу?

— Ну конечно помню, — успокоил человек за рулём. — Действительно, давайте я за вами пораньше заеду.

Саша отреагировал странно.

— В Лишбоа летите? — вздохнул он. — Всегда хотел посмотреть.

Юрьев с удивлением глянул на собеседника. Его поразило что сибиряк назвал столицу Португалии на португальском.

— Я там родился, — объяснил Саша. — И по паспорту я вообще-то Алешандре. Так получилось.

— Интересно девки пляшут, — удивился банкир. — И как же это, мил человек, тебя так угораздило?

Саша решительно становился всё интересней и интересней.

— Да чего там рассказывать, — махнул рукой сибиряк. — Жизнь, она такая. Ну, короче…

Саша кратко поведал банкиру историю своей жизни. Тот слушал собеседника вполуха, так как ситуация с кражей экспонатов не давала ему покоя и он не мог полностью сосредоточиться на длинном рассказе. Саша говорил много и долго, но внезапно примолк, Юрьев даже не сразу заметил, когда его попутчик замолчал. Банкир покосился и увидел, что сибиряк пишет на своём телефоне эсэмэску, с трудом ища пальцами маленькие буковки. Тогда он откинулся на сиденье, прикрыл глаза.

Сибиряк ему нравился. Находиться рядом с Александром было комфортно — примерно как гулять с ньюфаундлендом: сильный, но совершенно не агрессивный зверь, от которого не ждёшь плохого. «Нестеснительный, но не наглый», — сформулировал для себя Юрьев. Он вёл себя естественно, не стыдился своей провинциальности, с интересом реагировал на незнакомое, но обо всём имел своё мнение. Однако было в Саше и что-то не до конца понятное. Следы сведённой татуировки на левой руке. Спрашивать о ней Сашу в лоб было как-то не очень тактично. Наводящие вопросы о своём недавнем прошлом сибиряк не то что игнорировал, но как-то ловко обходил, словно опытный шкипер, огибающий рифы, забалтывая собеседника какими-то мелкими деталями. Подозрительно…

От размышлений Юрьева отвлёк длинный гудок. Кто-то рвался вперёд. Через несколько секунд длинная чёрная машина с шумом унеслась куда-то вдаль.

— Кто проехал такой резкий? «Майбах»? — спросил сибиряк. И сам себе ответил: — «Майбах». Красивая машина. Только вот цена неинтересная. Ваше авто по соотношению цена — качество получше будет.

— Мне как-то всё равно. — Алексей Михайлович пожал плечами. — Что в банке дадут, на том и езжу. Мы вообще-то и «майбах» купить можем.

Только зачем? Для понтов? Машина — не роскошь. Роскошь — это средства на её приобретение и передвижение. Как выражается Иван Иванович, перед светофором все равны. А их в Москве много. Так что практической разницы…

— Иван Иванович? С которым вы меня в музее познакомили? — уточнил Саша. Дождавшись утвердительного кивка, он долго крутил в своих могучих руках телефон, казавшийся игрушкой, и вдруг задал довольно неожиданный и странный вопрос, перейдя с собеседником на «ты»: — Михалыч, не моё дело, наверное… А ты ему доверяешь?

Юрьев посмотрел на сибиряка с укоризной:

— Он начальник безопасности банка. Занимается, на секундочку, ещё и моей личной охраной. Если ему не доверять, то кому тогда вообще верить можно? — Банкир вернул вопрос собеседнику.

— Мм… Вот как… И всё нормально? — продолжал допытываться сибиряк. — То есть ты знаешь, и ничего? Лишь бы дело делал?

— Что знаю? — не понял банкир.

Сибиряк немного поколебался, потом махнул рукой:

— А, ерунда. Показалось, наверное. Я его видел-то всего ничего. Ладно, проехали.

— Тронул — ходи, — заинтересовался руководитель банка. — Что с Ивановичем не так?

— Напряжённый он какой-то, — нехотя выдавил из себя Саша. — У него с семьёй всё хорошо?

Тут Юрьев понял, что Саша, несмотря на свои психологические дарования, не умеет врать. Было видно, что он сочинил своё объяснение наспех, вот прямо сейчас. А может, и не сочинил, а сказал какую-то часть правды — только самую неважную.

— У Гоманькова нет семьи, — вздохнул Алексей Михайлович, тоном давая понять, что не хочет вдаваться в подробности.

— Вон оно что… — проговорил Саша. — Понятно… Не моё дело.

Машина затормозила.

— Приехали, — доложил Сан Саныч, затормозив у метро «Парк Академика Сахарова».

— Что завтра планируете? — спросил Саша, выходя из машины и вернувшись как ни в чем не бывало к вежливому обращению на «вы». — Если будет окошечко, дайте мне знать, договорить хотелось, где деньги лучше хранить. Ну и по бизнесу посоветоваться.

— Хорошо. Может, и увидимся, — уже машинально пообещал Юрьев, прощаясь со своим попутчиком.

Некоторая навязчивость родственника жены из провинции начала немного раздражать его. Банкир даже пожалел, что взял на борт пассажира, который оказался не таким-то уж и простым. Этого человека он впервые увидел сегодня утром. «А кто он такой вообще? Что я о нём знаю?» — спросил себя Алексей Михайлович. Он постарался насколько возможно восстановить в памяти ключевые моменты того, что наговорил ему попутчик, разложить наиболее существенные факты по полочкам и проанализировать их специальным методом, которому научил его коллега по предыдущему месту работы, полковник Зверобоев. Этот метод давал результат: расплывчатое облако информации укладывалось в ровные графы. А главное, становилось видно, чего собеседник не сказал и где слукавил. Со слов попутчика вырисовывалась примерно такая его биография.

Сибиряк Саша, он же Алешандре Хосе Карлос Камаргу, родился в Лиссабоне в 1970 году. Его отец был видным человеком в компартии Португалии, в 1969 году посетившим СССР вместе с делегацией коммунистов. В Москве он встретил девушку Юлю, переводчицу, в которую влюбился без памяти, до потери сознания. Подобное случалось с ним примерно раз в два-три месяца. Девушка, к сожалению, об этом не знала. Она приняла неистовую страсть португальца за чистую монету. А может быть, ей просто хотелось уехать из СССР. Или Комитету госбезопасности было интересно иметь рядом с видным португальским коммунистом девушку Юлю, на которую никто не мог подумать, что она — молодая, но опытная агентесса. Так или иначе, любящие сердца преодолели препоны и уехали в Лиссабон, где у счастливой пары родился мальчик.

Идиллия продолжалась недолго. Папа увлёкся юной бразильянкой, брак распался. Жизнь в Лиссабоне оказалась совсем не такой простой, как казалось из СССР. В конце концов несчастная брошенная мать обратилась в советское посольство за помощью. Ей помогли. А может быть, она или «спали-лась», или уже выполнила своё секретное задание и была не такой уж несчастной. Возможно, никакого задания и не было вообще, и Юля была вовсе не агентессой, а простой женщиной, реально страдающей от того, что её покинул любимый. Кто её знает. Тут надо было отдельно разбираться. Так или иначе, но факт остается фактом. В 1982 году переводчица вернулась на Родину. Вместе с малолетним сыном.

Юля была эффектной женщиной, но возраст и неустроенная жизнь давали о себе знать, а уж «с прицепом» — то есть с ребёнком от «бывшего» — разведёнка была и вовсе никому не нужна. Она и сама понимала. И поэтому согласилась на предложение скучного дядьки из Новосибирска, вдовца, директора крупного оборонного НИИ. Который воспринимал Сашу не как прицеп, а как бонус: своих детей у него не было. Бог не дал. Могло быть и такое, что органы пристроили Юлю присматривать за директором. Тут всё надо было проверять.

Саша рос нормальным парнем. Португальские гены на нём не особо сказались: по виду он был коренной русак. Подросток был даже внешне чем-то похож на отчима, с которым у него сложились отличные отношения, так что он звал его «батей». Дело дошло до того, что Саша был готов взять «батину» фамилию, но тот отговорил его от этой затеи, ибо его фамилия ему самому казалась неудачной, отчим её не любил и с радостью бы сменил на другую.

Батя был физически крепким человеком. Поэтому не обращал внимания на то, что левая рука стала побаливать. Он регулярно делал зарядку, подтягивался на турнике, обливался холодной водой и надеялся, что всё пройдёт само. Умер, отжимаясь от пола. Оказалось, сердце: рука болела именно от этого.

Саша тогда учился в девятом классе. Жить стало тяжело. Мама давно не работала и снова начинать не хотела — да и кому был нужен её португальский в Новосибе? Она стала пропадать вечерами, а потом в квартире начали появляться мужчины. Саша терпел, но когда один из них повёл себя совсем уж мерзко, молодой и сильный парень пустил в ход кулаки. Последствия пришлось расхлёбывать. И то его провели по сто десятой статье УК РСФСР[2], учли смягчающие.

Парень отсидел год. Вышел по УДО с двумя твёрдыми убеждениями насчёт мест лишения свободы. Первое: там тоже люди живут. И второе: ничего там хорошего нет и лучше туда не попадать.

Саша рассказывал об этом без подробностей, со спокойным юмором. Так, как рассказывают о прошлом, давно переставшем волновать.

В девяностые сибиряк случайно встретился с людьми, с которыми судьба свела его на зоне. Они предложили бывшему арестанту кое-какие бизнес-проекты, не казавшиеся слишком криминальными, и наивный Саша согласился.

С этого места в его рассказе зияла чёрная дыра, которую рассказчик умело заполнил парой баек. Но, так или иначе, в девяносто восьмом у него откуда-то появились деньги, достаточные для занятия лесным бизнесом. Которому он и собирался посвятить ближайшие годы.

Выяснилась интересная деталь. Оказывается, Саша, он же Алешандре, родственником жены не был — во всяком случае, пока не был. Он был женихом её двоюродной сестры Веры. Юрьев с трудом вспомнил её — она как-то один раз заезжала ненадолго в гости. Высокая, молчаливая, полноватая женщина не произвела на Юрьева никакого впечатления — ни плохого, ни хорошего. Работала она бухгалтером в крупной фирме. Саша познакомился с ней в Новосибирске, куда Вера ездила по каким-то рабочим делам. Что эти два человека нашли друг в друге, понять было сложно. Но, вообще-то, Саша ехал в Москву именно к ней. Увы, именно в тот момент, когда счастливый жених уже пересекал воздушное пространство России, у его невесты на работе случилось что-то неприятное, с криминальным душком, причём её попытались сделать «крайней». Так что ей пришлось срочно вылететь в Петербург, к человеку, который мог помочь уладить дело. Саша коротал время в столице, ожидая возвращения возлюбленной.

Юрьев начал размышлять о том, чем сибиряку могла приглянуться московская бухгалтерша. Ответа на этот вопрос он не находил. Страсть? Саша с его внешностью и обаянием мог бы увлечь женщину помоложе и посимпатичнее. Тогда что?

Банкир снова задумался о биографии нового знакомца, сосредоточившись на пустых местах. Ищи то, чего нет, говорил ему когда-то его друг и бывший коллега, полковник разведки Зверобоев. Оборванные темы, пустые места, провисшие нити. Там прячется важное.

На этот раз долго думать не пришлось. Юрьев вспомнил, что из рассказа Саши о жизни после тюрьмы полностью пропала мать. Он ни словом не обмолвился, что с ней было дальше, да и вообще жива ли она. Эта тема просто испарилась.

Вот оно, понял Юрьев. Скорее всего, Вера похожа на мать Саши. Только матери он с тех пор не доверяет, а Вере — доверяет. Ну да, конечно: она производит впечатление человека, на которого можно положиться. Даже имя-то какое у неё — Вера…

Тут машину слегка тряхнуло. Алексей Михайлович недовольно поморщился. Мысль свернула в привычную сторону, вспомнилось про дураков и дороги.

В этот момент его посетила новая мысль. А зачем, собственно, Саша рассказал ему свою биографию? Приступ внезапной искренности? Непохоже. Португалец-сибиряк не производил впечатления человека с душой нараспашку. К тому же это было куда удобнее сделать раньше, во время встречи в офисе банка, когда Юрьев прямо попросил гостя рассказать о себе, а тот ушёл от ответа. А сейчас, в машине, банкир был озабочен ситуацией, сложившейся в связи с кражей экспонатов из музея и слушал собеседника вполуха…

Вполуха! Ну конечно! Алексей Михайлович улыбнулся: игра стала понятной. Саша человек непростой. И, видимо, понимал, что у банкира есть возможность его «пробить». Которой он, скорее всего, рано или поздно воспользуется. Так что, очевидно, он решил, что пришло время выдать о себе информацию заранее, дав свою, выгодную ему интерпретацию сомнительных фактов собственной биографии. Тем самым сибиряк-южанин избегал подробного разговора и лишних вопросов, поэтому приступ откровенности случился именно тогда, когда он, Юрьев, был озабочен бедой, так неожиданно свалившейся на него… И эту озабоченность даже не скрывал — она была видна любому. Грамотно. Интересно, Саша понимал, что «пробивать» его будет Гоманьков? А кстати, что-то он ведь говорил нехорошее про Гоманькова, пытался бросить на него какую-то тень. И тоже очень искусно: сначала дал понять, что с безопасником не всё в порядке, а потом отказался говорить о подробностях. Простой приёмчик, но работает же.

Интересный пассажир. Почему же ему показалось, что он — родственник жены Вали? Ах да, сибиряк позвонил, сказал, что телефон дала Валя и что он якобы её родственник или что-то вроде того… и напросился. У Юрьева было свободное окно в расписании, и он, не любящий мурыжить людей и откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня, сам предложил человеку: «Приезжай к десяти». С другой стороны, как же ловко и как вовремя этот увалень попался ему на глаза! И с какой лёгкостью втёрся в доверие! Вообще-то Юрьев подпускал к себе людей далеко не сразу и после определённых процедур. А этот… возможно, что-то вынюхивает? И появился-то он именно в день кражи. И в музее теперь вот нарисовался.

Смутные сомнения относительно Саши начали сильнее одолевать мозг Юрьева, и, чтобы как-то снять с себя груз этих сомнений, банкир, будучи человеком бдительным, мнительным и подозрительным, любящим не по разу проверять всё и вся, набрал номер Гоманькова.

Страсть к проверкам, наверное, сидела у Юрьева в генах, передавшись от матери. Мама Алексея работала технологом в закрытом ракетном НИИ. Чекисты из органов безопасности, даже легендарные «девяточники» из правительственной охраны, впоследствии ставшей ФСО и СБП, славящиеся практикой проверки людей по три раза до девятого колена, были детьми малыми по сравнению с советскими ракетчиками. Те проверяли всё по четырнадцать раз. Эта привычка была выстрадана горькими опытами неудачных пусков ракет, первое время довольно часто взрывавшихся на стартовых столах и в полёте. Подсказанная жизнью система многократных перепроверок всего, что только можно, помогла в советское время снизить, насколько было возможным, внештатные ситуации во время стартов и полётов. Когда старые советские кадры отрасли сменились новым поколением, утратившим качество гиперответственности, аварии и катастрофы стали следовать одна за другой.

Мама у Лёши была представителем старой советской школы ракетчиков. Отправляя сыночка в школу, она всегда переспрашивала, взял ли тот с собой ключи от дома, не один, не два и не три раза, а четырнадцать. И так во всём. Эта дотошность и желание обеспечить везде сто тысяч секстиллионов процентов надёжности в годы детства, юности и молодости первоначально сильно бесила Юрьева, выводила из себя. Но со временем он начал постепенно осознавать непреходящую ценность уверенности в том, что то или это проверено не раз, не два и не три и в результате вероятность неприятных сюрпризов сведена к минимуму. Как экономист, он в конце концов с удивлением сделал для себя открытие, что перепроверять в конечном счёте дешевле и выгодней, а огульно доверять себе дороже.

Гоманьков ответил не сразу, задав дежурный вопрос: «С кем говорю?» Он тоже проверялся. Как мама.

— Иван Иванович, это я, Юрьев, — сыграл по правилам безопасника банкир. — Слушай, старина, — тихим голосом заговорил он в трубку, чтобы не привлекать внимание Сан Саныча, который, будучи человеком из 15-го главка КГБ СССР, вряд ли прилагал усилия к тому, чтобы слушать чужой разговор. В 15-м не тому учили. Вот в первом или втором — другое дело, у тех бы ушки были на макушке. — Этот боец, Саша, ну я тебе его в музее представил, высокий такой… Так вот, он, вообще-то, у меня сегодня утром нарисовался, вроде как дальний родственник жены или что-то вроде того, и вопрос у него какой-то ко мне, типа, был. Ну я с ним и встретился. До того как Грачёва позвонила. Первый раз увидел сегодня. А тут такие дела. Я вот что подумал. Может, не случайно он у нас нарисовался и в музей потом заявился? Как-то подозрительно всё. «Я давно антиресуюсь. Ты не засланная к нам?» Пробей-ка человечка, возьми на заметку. Только хорошенечко, как умеешь, без халтуры. Не только по базам. Заряди своего лучшего оперочка.

— У меня, Алексей Михайлович, — захрипел в трубке Гоманьков, — тоже, пока мы тут вас ждали, какие-то сумнения насчет этого деятеля появились, но я-то думал, вы его хорошо знаете. А раз так, то мы его, конечно, прокачаем. Не беспокойтесь. Я сейчас с охранником, что кражу-то прошляпил, беседу закончу и займусь человечком. У вас есть на него какие-то установочные данные, фамилия, дата рождения?

— Саша его зовут. А он сам себя зовет Алешан-дро и грит, мол, в Лиссабоне родился. Ты прикинь, сибиряк — и из Португалии. Нормально, да? И татуировка у него. Живёт в Новосибирске. Мать зовут Юля. Этого достаточно?

— Маловато, конечно, но… разберёмся. И не с такими разбирались. Не волнуйтесь, Алексей Михалович, мы всё выясним, что можем, аккуратненько и доложим.

— Лады.

«Мерседес» Юрьева уже тормозил у ресторана «Пармезан». Охрана из машин сопровождения оцепила вход и проложила банкиру дорогу.

14:00. Мстиславский

Москва. Большой Немировский переулок, д. 9а, стр. 3. Ресторан «Пармезан»

Мстиславский опаздывал, а Юрьев приехал в ресторан заранее. Одна часть его личной охраны контролировала вход с улицы, а другая разместилась в зале. Ожидая искусствоведа, банкир ковырялся вилкой в салатике с рукколой. Он был голоден и, имея в запасе минут двадцать, решил заказать закуску, не дожидаясь прихода Гриши. Салатик был хорош тем, что не требовал от едока ничего, даже аппетита. Эти листочки можно было жевать механически.

Поглощая закуску, Юрьев окинул взглядом помещение. Оно было почти пустым. «Пармезан» считался вечерним и ночным заведением — одним из немногих в Москве, работающих до последнего клиента. Вечером на стоянке будет много дорогих машин. Их пассажиры пойдут есть и пить, а водители займутся своими делами. Многие зайдут перекусить в соседнюю харчевню с незатейливым названием «Нахичеванский дворик». Кормят там просто, но сытно. Гоманьков в своё время ради интереса пробил владельцев ресторанчика. Оказалось, что ими были те же люди, что и хозяева «Пармезана». Алексей Михайлович такой новости не сильно удивился.

Но сейчас в зале было пустынно. Смутно белели скатерти, блестели серебряные ведёрки для шампанского, сложенные возле стойки. Бармен лениво протирал стаканы.

Наконец, минут через двадцать после назначенного времени, появился Гриша. Вид у него был какой-то растрёпанный. Юрьев посмотрел на него осуждающе. Мстиславский взгляд поймал, но проигнорировал.

— Уф, — начал он. — Извините, что опоздал. Пока машину ловил, пробки кошмарные… Шкулявичюс, — произнёс он совершенно непонятное слово.

— Простите, Гриша, вы о чём? — не скрывая раздражения из-за опоздания Гриши и его странного поведения, спросил Юрьев. — Для начала скажите, откуда вы узнали о том, что у нас ЧП?

— Алексей Михайлович, — теперь уже Гриша укоризненно посмотрел на Юрьева, — ну я же над выставкой работаю. С утра в музей приехал, вижу — двух главных работ нет. Думал, что Грачёва забрала. Знаете, она любит ночами всё переставлять. У неё бывает. Позвонил ей, а она говорит, что ничего не трогала. Быстро потом примчалась. И вам сообщила. А я сразу начал думать: кто мог взять-то? А потом меня как стукнуло. Он же подходил! Как в бреду был, давал в три раза больше, чем тогда. Я решил — совсем сбрендил старикан. А он вот на что пошёл.

— Какой старикан? Вы о ком? — раздражённо прошипел Юрьев.

— Ну я же сказал! — удивился Мстиславский. — Я понял, кто украл. Шкулявичюс. Сумасшедший коллекционер. Я же про него рассказывал. Ну, который за «Небыль» миллион предлагал. Не помните? Шкулявичюс Эрикус Юргисович. Реституция. Да вы же его видели! Он коллекцию Карто продавал.

— Мм… Что-то такое припоминаю. — Юрьев действительно начал восстанавливать ассоциации с редкой фамилией, которая, выплыв наконец из памяти, потащила за собой запомнившуюся ему историю, когда-то рассказанную Гришей.

Он хорошо знал: сколько-нибудь значительные деньги обычно находятся в руках людей, которые их любят и умеют добывать. Деньги — живая материя. Они имеют разум. Знают, к кому идти, а от кого бежать. Шкулявичюс был исключением из этого правила, но таким, которое только подтверждает всеобщий закон. Своё состояние человек получил исключительно благодаря редкому сочетанию исторических обстоятельств. Поэтому, собственно, Юрьев и запомнил его историю.

Эрикус Юргисович был типичнейшим советским интеллигентом. Большую часть жизни проработал в вильнюсском Литературном музее имени Пушкина на более чем скромной зарплате. Ни жены, ни детей. Ютился в крошечной квартирке в историческом центре, которую получил как музейный работник. Обстоятельства жизни его нисколько не волновали: окружающая действительность искусствоведа вообще мало трогала. Его интересы были сосредоточены на прошлом.

Прежде всего, это касалось живописи: он был знатоком поставангарда (себя он считал первооткрывателем в некоторых областях этого направления и главным экспертом по ряду любимых им художников). По соответствующей тематике были защищены сначала кандидатская, а потом и докторская диссертации. С докторской пришлось повозиться: в тексте не было ссылок на классиков марксизма-ленинизма. Однако Шкулявичюс всё-таки защитился: извёл всех своим упрямством.

Было у него и ещё одно хобби — восстановление семейной истории. Старикан являлся последним представителем старинного рода Шкулявичюсов, по семейным легендам когда-то владевшего половиной старого Вильно. Изыскания Эрикуса показали, что легенды преувеличивали, но всё же у его предков и родственников, чьим наследником он являлся, были недвижимость в историческом центре, четыре доходных дома и земля, которую те сдавали в аренду. Ценность всех этих сведений была чисто исторической. Во всяком случае, Шкулявичюс так думал.

В 1989 году аполитичный музейщик вступил в «Саюдис», поскольку организацию возглавляли интеллигентные люди, а в интеллигенцию Шкулявичюс верил. Некоторое время он ходил на митинги и подписывал какие-то обращения. Потом ему всё разонравилось, да и вообще атмосфера в республике стала какой-то неприятной.

Конец СССР и начало независимости для Шкулявичюса означали одно: нищету. Правда, у него к тому времени был приработок — экспертиза: подлинность полотен знакомых ему художников он определял на глаз. Ошибался крайне редко. Можно сказать, почти не ошибался. Но и этих заработков едва хватало даже на оплату коммуналки.

И тут случилось чудо. Сейм принял закон со скучным названием «О процедуре и условиях восстановления прав собственности на существующую недвижимость», более известный как закон о реституции. Шкулявичюс, ни на что особенно не рассчитывая, просто так, подал в комиссию документы. Из которых следовало, что он, Эрикус Шкулявичюс, является наследником семьи, владевшей недвижимостью в Вильно и немалыми земельными угодьями.

Трудно сказать, как сложилось бы дальнейшее, занимайся этим Эрикус Юргисович в одиночку. Но Шкулявичюсу повезло: один из его постоянных клиентов, через руки которого регулярно проходили интересные полотна, узнал о ситуации и вызвался помочь. Разумеется, небескорыстно: он предложил потомку землевладельцев в обмен на хлопоты выкупить у него возвращённую собственность по божеской цене. Тот согласился. И поэтому так и не узнал, как же, собственно, проходил процесс возвращения собственности. Просто в один прекрасный день ему сказали, что он стал официальным владельцем нескольких зданий в историческом центре и бывших доходных домов, а также хозяином больших участков земли, всунули в руки пухлую папку с разными документами и заставили подписать кучу каких-то бумажек, которых Шкулявичюс не прочитал, ибо ничего не понимал ни в самих бумажках, ни в том, что происходит. Часть территории, принадлежавшей его предкам, занимала военная часть, так что ему выплатили компенсацию по ценам 1939 года.

Недвижимость и землю Эрикус Юргисович продал благодетелю по той цене, которую тот предложил. После чего стал обладателем восемнадцати миллионов евро. Когда он увидел выписку со своего счёта в банке, старику стало плохо. Ему и в голову не могло прийти, что зачисленная сумма могла бы быть в несколько раз больше. Но в тот момент Шкулявичюсу было всё равно, сколько у него миллионов — восемнадцать или сорок восемь. И те, и другие суммы находились далеко за пределами его воображения.

Полгода искусствовед привыкал к своему новому статусу. К хорошему привыкаешь быстро, и он на какое-то время ощутил себя стариком, поймавшим золотую рыбку.

Но дальше новоиспечённый миллионер столкнулся с тем, с чем сталкивается большинство людей, на которых неожиданно как с неба свалились бешеные деньги. Откуда-то — как грибы после дождя — повыскакивали разные людишки, которых старик или вообще не помнил, или помнил весьма смутно. Они оказались его лучшими друзьями и просто жаждали общения. И были очень деловыми. Один открывал бар, другой собирался выращивать кормовую брюкву, третий планировал торговать в ночных клубах весёлыми порошками. Эти неизвестно откуда взявшиеся «старые друзья» просто умирали от желания видеть Шкулявичюса участником их прожектов, что, разумеется, требовало с его стороны кое-каких инвестиций. Некоторые, впрочем, не заморачивались сложными обоснованиями, а выпрашивали денег просто так — под больного родственника, свадьбу, крестины, поминки или просто во имя дружбы. Эрикус Юргисович, будучи человеком интеллигентным и нервным, просто не знал, куда деваться от этих назойливых паразитов.

Когда же к нему пришли бывшие сотоварищи по «Саюдису» и стали откровенно намекать, что он обязан своему счастью завоёванной «Саюдисом» независимости и стоило бы поддержать старых соратников по борьбе с советской оккупацией в трудное время, старик реально испугался за свою жизнь. И не без оснований.

Он решил бежать в Россию, пусть хоть к тем, кто, как выяснилось, были оккупантами, но подальше от борцов с оккупацией. Всё тот же благодетель помог и в этом — продал Шкулявичюсу большой подмосковный дом в охраняемом посёлке. В котором тот и поселился в долгожданном одиночестве. И предался новой страсти — коллекционированию того, на что он всю жизнь мог только смотреть, и то с разрешения владельцев. Любимое занятие чуть было не разорило его, но потом расходы стали отбиваться: в живописи он действительно разбирался и очень быстро вовлёкся в систему обменов и сделок на арт-рынке. Вёл себя Эрикус Юргисович очень осторожно, поддерживая на высоком уровне своё реноме.

Юрьев общался со Шкулявичюсом где-то года полтора назад. В памяти сохранился почти выцветший, как старый снимок, образ — невысокий пожилой дядька, очень тощий, седой, в круглых очочках. Он казался вырезанным из твёрдого дерева. У него была необычная жестикуляция: когда ему что-нибудь говорили, он всегда скрещивал руки на груди; когда же говорил он сам, то начинал размахивать правой рукой, тряся пальцем. «Кажется, — с трудом вспоминал Юрьев, — старик хотел продать коллекцию работ художника Карте… или обменять? Стоп-стоп-стоп…»

— Так он предлагал за «Небыль» миллион евро? — вспомнил банкир.

— Именно! — Гриша прямо-таки расцвёл. — Это уже после Карто было. Год назад где-то. Предлагал миллион за «Небыль». У него Апятов — пунктик. Шкулявичюс считает, что он его первый открыл. И что Апятов — недооценённый гений. Который в двадцать первом веке будет цениться, как Малевич. А «Небыль» ставит выше всего прочего его творчества. Совсем помешался на этой картине. Хочет её, и всё тут.

Алексей Михайлович вспомнил давний разговор. И даже то, что он колебался: всё-таки миллион евро — хорошие деньги. На них потом можно было бы купить несколько замечательных недооценённых работ подешевле, обогатив коллекцию. Но всё-таки попечительский совет в итоге решил придержать картину — в сущности, просто потому, что она многим в банке нравилась. А спустя пару месяцев на международном аукционе были выставлены две апятовские работы из числа признанных шедевров. Никто не предполагал, что они могут пойти в продажу. Но пошли — и буквально перевернули рынок. Рикошетом взлетела цена и на остальные картины художника. «Небыль», которую раньше оценивали где-то в четыреста — пятьсот тысяч, взлетела до двух миллионов. Угадать такой скачок было невозможно — случай. Но удачливость, как хорошо знал Юрьев, фактор вполне реальный, что-то вроде таланта. И если можно гордиться талантом, то и удачей тоже. Банкир был человеком реально удачливым и ценил это обстоятельство. Разумеется, втайне от других. Чтобы не сглазить везение, которое во многих делах сопутствовало ему по жизни. Кража работ из музея напрягала не только самим фактом похищения ценных вещей и возможными негативными последствиями, более чем серьезными, но и тем, что волна удачи могла смениться чёрной полосой невезений. А это было бы уже совсем нехорошо. Поэтому улетевшую птицу удачи надо было вернуть, поймав за пушистый хвост.

— И всё-таки, — осторожно начал формулировать свою мысль Юрьев, — допустим, у этого Шилялиса…

— Шку-ля-ви-чюса, — поправил Гриша.

— Шку-ля-ви-чю-са, — по слогам повторил сложную фамилию банкир. — Допустим, у него был мотив. Но где доказательства?

— Так я к тому и веду! — Мстиславский взмахнул руками. — Он же ко мне позавчера в галерее подходил. Там основная экспозиция в субботу не была закрыта. Шайхет ещё выставляется, ну вы знаете. Заходит, значит, весь такой возбуждённый. Ну, как в бреду, любые деньги предлагает, от картины всё никак отойти не может, точно, точно не в себе старикан… Крайнюю цену назвал три миллиона. Евро.

— Сколько-сколько? — удивлённо переспросил Юрьев.

— Три, — ответил Гриша и для убедительности показал три пальца на руке. — Три. Я так думаю, все деньги, какие у него есть. Он на этой теме кукукнутый. Ну реально. Фотографию мне показывал из собственного дома. Комната. Большая. Огромная. Мебели нет. Почти. Одни картины по стенам. И в самой середине стены пустое место. Угадайте, подо что.

Юрьев почувствовал, что ему очень хочется верить Грише. Безумный коллекционер идеально подходил на роль подозреваемого практически по всем параметрам. Не вписывалась только кража фотографии «Правда».

— А этот Шулячикус… Шкулячивас… — Сложная фамилия никак не давалась. — Он фотографией не интересуется?

— Не знаю, — честно признался Гриша. — По-моему, нет. Я вообще не знаю людей, которые и живописью бы увлекались, и фотографией. По-моему, такого не бывает. Да неважно всё это! «Небыль» он стащил. Небось уже у себя повесил. Любуется.

— Да, Гриша, если то, что вы говорите, правда, то я не знаю, как с вами рассчитываться, — сказал Юрьев, достал телефон и набрал мобильный Гоманькова: — Иван Иванович? Это я. Значит, цэ так, ищите Шкулявичюса. На «Шэ». Шку. Ля. Ви. Чюс. Коллекционер картин. Искусствовед. Псих, похоже. Он позавчера к Грише Мстиславскому подходил и хотел «Небыль» купить, три миллиона ему предлагал. Евро. Гриша считает, что он украл, и я тоже так начинаю думать. Берите своих бойцов, адресок пробейте и выезжайте вместе прямо сейчас в гости к человеку. Расспросите товарища, что и как. Ну, чего мне вас учить, вы всё сами знаете. Только законно чтоб всё. И не надо вот этого вот… Ну вы поняли. А я на связи буду. Звоните мне в любое время дня и ночи.

— Есть, — просто ответил Гоманьков.

Закончив разговор, Юрьев оглядел пустой стол. Недоеденный салатик успели унести.

— А вот теперь, — сказал он, — можно и переобедать. — Он подозвал официанта и попросил основное меню.

Во время еды банкир вполуха слушал рассуждения Мстиславского о трендах и тенденциях арт-рынка. Эти рассуждения его сейчас совершенно не интересовали, и он украдкой немного зевнул в руку. От искусствоведа произошедшее не укрылось, и тот слегка укоризненно посмотрел на сотрапезника.

— Извините, Гриша, не обращайте внимания. Продолжайте, продолжайте, я всегда зеваю, когда мне интересно, — успокоил собеседника банкир и попытался сделать вид, что внимательно слушает Мстиславского.

На самом деле мысли его витали далеко и были сосредоточены на анализе случившегося. Ситуация и вправду сложилась совсем неординарная. Дано: ощущение внутреннего раздрая и острое недовольство собой. Немного подумав, банкир сформулировал и причину недовольства: ему казалось, что он сидит на месте и ничего не предпринимает для решения проблемы. Нет, умом-то председатель правления прекрасно понимал, что сейчас от него ничего не зависит, но подсознание этого принять не хотело. Кажется, вспомнил Юрьев, это называется «комплекс гиперответственности». Что ж, звучит красиво. Но — мешает жить.

Завтра и послезавтра ему предстояла поездка в Группу, в Португалию, в Лиссабон и Порту. Там должен был решаться важный вопрос о том, как дальше будет организована система безопасности банков Группы вообще и российского банка в частности. Какие-то, как с неба на голову свалившиеся, внешние консультанты, как обычно бывает, предлагали идиотское решение. Вывести службы безопасности банков за их периметр или вообще ликвидировать, передав соответствующие функции внешним структурам. Глупые люди не понимали, что подобное решение было равнозначно катастрофе. Особенно в условиях такой непростой страны, как любимая Родина, Россия. Юрьев планировал заблокировать эту инициативу, и тут — такое. ЧП. Празднование юбилея банка под угрозой срыва. Похищение ценнейших работ из коллекции будут связывать с просчётами в работе службы безопасности и его, Юрьева, недоработками, беспечностью. В таких условиях у него будут очень слабые позиции, и он вряд ли сможет противостоять планам ликвидации подразделения банка, обеспечивающего безопасность. А если так, то в полный рост могла встать перспектива ухода с работы. По собственному. Без прикрытия со стороны Гоманькова и его людей руководить кредитной организацией было не то что рискованно — страшно. Никакая внешняя структура не будет решать вопросы на таком уровне, как это делают свои. И главное, людям из этой структуры нельзя будет доверять. Конечно, через стороннее охранное агентство Группа будет плотнее контролировать дочку, но сам банк станет гораздо хуже защищён от разного рода угроз. Надо было что-то делать. Посоветоваться. Помимо жены Валентины был только один человек, с которым можно было поделиться своими переживаниями и мыслями и от которого можно было получить не только моральную поддержку и сочувствие, но и дельный совет, а может быть, и реальную практическую помощь в непростой жизненной ситуации. Таким человеком был Степан Сергеевич Зверобоев, в прошлой жизни полковник разведки, а в нынешней — начальник службы безопасности второй по величине активов после ПортаБанка иностранной кредитной организации — Кросс-Банка. В «Кроссе» Зверобоев вместе с Юрьевым проработали бок о бок более десятка лет. Да, с ним обязательно нужно посоветоваться…

Юрьев набрал номер Зверобоева, с замиранием сердца ожидая ответа — тот далеко не всегда отвечал на мобильные звонки и СМС. Он предпочитал старорежимные способы связи — через помощницу, выполнявшую функцию и секретаря, и последнего рубежа обороны перед доступом к шефу. Даже звонок по прямому номеру ничего не гарантировал — Зверобоев мог перебросить его на помощников. Но телефон Юрьева он хорошо знал и, по идее, трубку должен был взять лично. Холодное «слушаю» прозвучало после первого же гудка — видимо, ждал звонка, но не его.

— Привет, Степан Сергеевич, это я. Посоветоваться надо, — кратко, насколько мог, обозначил просьбу о встрече Юрьев.

— Случилось чего?

— Случилось.

— Тогда приезжай-ка ты ко мне, дружище, сегодня часикам к шести.

— А охрана пропустит? — У банкира полегчало на сердце, и он позволил себе немного пошутить.

— Не уверен, но попробую с ней договориться, — со свойственным ему чувством юмора подхватил шутку полковник.

Настроение немного улучшилось. Конечно, если сегодня выяснится, что картину украл Шиля… Шкубля… в общем, этот старикан, то разговор будет уже не столь актуален. А если нет? У банкира было чувство, что он только что подстелил на то место, куда может упасть, тощий пучок соломки. Тощий, но всё-таки это лучше, чем ничего.

Неприятное чувство, однако, не отступало. Что-то ещё он упустил, кого-то забыл… Юрьев механически просматривал записную книжку телефона, фамилии мелькали перед глазами. Зверобоев… Урмансон… Хотулёв… Трошин… Взгляд зацепился за фамилии на «С». Сэйрус… Сутин… Степанов… Степаниди…

Степаниди! Ну конечно, Степаниди! Вот кто в теме!

Юрьев ткнул пальцем в номер. Несколько секунд — и в трубке раздался голос, низкий, густой, сильный, будто идущий под давлением, но при этом совершенно расслабленный:

— Степаниди на проводе.

Алексей Михайлович в тысячный раз усмехнулся этому старомодному приветствию.

— Георгий Константинович, рад вас слышать.

— Лёша, дорогой, ну мне тебя сколько раз надо просить, чтобы ты не звал меня по отчеству? Я ещё не старый дедушка. — Собеседник басовито хохотнул, при этом Юрьеву пришлось немного отодвинуть трубку от уха. — И к тому же люди, которые рядом с тобой, подумают, что ты звонишь духу маршала Жукова. А я не то чтобы он. Я даже наоборот. Я никого не убиваю, я устраиваю людям жизнь вечную. Причём заметь — в этом мире. У тебя кто-то желает удостоиться?

— Нет, другое. Дружище, надо бы с вами встретиться. Посоветоваться.

— Мы с каких таких радостей на «вы»? — театрально удивился Степаниди.

Юрьев улыбнулся. У собеседника на этом месте был пунктик. Он терпеть не мог неуважения к себе, но и не любил официальности в общении. Поэтому всегда раздражался, когда разговор начинался с «тыканья» и не по имени-отчеству, но и сколько-нибудь продолжительную беседу на «вы» и со всеми регалиями тоже не переносил. Друзья это знали и всегда начинали с «Георгия Константиновича» и почтительного «вы», а Степаниди предоставлял им возможность в удобный для него момент перейти на менее официальный стиль.

Судя по тому, что Степаниди не стал с этим тянуть, старый лев был в недурном настроении. Что было очень кстати.

— Извини, Георгий. Ты можешь выбраться прямо сейчас?

— Прам-пам-пам… — протянул голос в трубке. — Сейчас посмотрим…

— Мне нужно кое-что тебе рассказать. Это важно.

— Когда и где? — спросил собеседник просто, без театральности.

— Давай у тебя в «Победителе». Я доеду за полчасика.

— А часик у нас сейчас который, от которого половинку отнять надо? — поинтересовался собеседник.

— Половина четвёртого. По Москве, — добавил Юрьев, вовремя вспомнив ещё об одном пунктике Степаниди.

— Я с утра до одиннадцати не пью, — вздохнул собеседник.

Степаниди всё пересчитывал на нью-йоркское время. Эту привычку он завёл, когда много ездил по миру вообще и по Америке в особенности. И хотя в последние годы он почти не выезжал из Москвы, привычки свои он менять не собирался. Как объяснял сам фотограф, нью-йоркское время наиболее импонировало его творческому ритму. Утро — состояние души, а не время суток. Поэтому он, в частности, считал себя ранней пташкой, что встаёт в семь утра, хотя реально спал до трёх.

— Может, вина? — предложил Юрьев. Он помнил, что Степаниди считает вино чем-то вроде прохладительного напитка и пьёт его в любое время.

— Ты же сказал — разговор важный? — уточнил Степаниди. — Или всё-таки серьёзный?

— Важный, — подтвердил Юрьев. Степаниди называл «серьёзными» только переговоры с заказчиками.

— Тогда какое же вино? А пить до одиннадцати грешно и аморально. Хотя ладно, пока туда-сюда, пока дойду, пока стол накроют… Идёт. Давай в четыре в «Победителе». До скорого.

Алексей Михайлович положил телефон и вздохнул. «Степаниди, конечно, гений, — подумал он, — но сколько же у него всяких прибабахов». Одного только нельзя было про него сказать — что он ими страдал. О нет! Он ими наслаждался.

15:30. Гоманьков

Сергиево-Посадский район Московской области. Коттеджный посёлок «Березняки»

Коттеджный посёлок «Березняки» располагался в шестидесяти километрах от МКАД по Ярославке. Дорога была ровной, а ограничения скорости для полицейских неактуальны. Один из них трясся на заднем сиденье.

Гоманьков сидел впереди рядом с молчаливым водилой — тощим, неприятным на вид пареньком с волдырями на правой щеке. Всю дорогу он слушал диск с современными «военными» песнями, выкручивая громкость на полную. Бывшему контрразведчику это не мешало. Что-что, а отключаться от внешних раздражителей он умел. Нет, даже не отключаться: лишние впечатления шли параллельно его мыслям, с ними не сливаясь.

Начальник службы безопасности думал, чем ему придётся заплатить за сегодняшнее. Чтобы добраться до Шкулявичюса — тьфу, ну и фамилия! — ему пришлось пойти на поклон к знакомым из Следственного комитета. Те согласились помочь, но теперь он, Гоманьков, им обязан. И ни деньги, ни услуги этот долг не закроют. Рано или поздно они выставят счёт. Именно ему, а не Юрьеву и не банку. Когда нынешнее дело будет не просто закрыто, но и забыто. Вот тогда…

«Небо укроется призраком-тучею — сердце становится мышью летучею…» — блажила магнитола.

Гоманьков посмотрел в окно. За ним мелькала угрюмая среднерусская темень. Фары мели дорогу. Где-то далеко виднелись два крошечных желтоватых огонька.

Невольно вспомнилась Европа. Где бы ты ни был, тебя всегда окружают огоньки. Европейские страны заселены плотно, надёжно. У нас до сих пор огромные пространства пустуют. Ну конечно, самые лакомые кусочки уже расхватаны. Взять хотя бы эти «Березняки». Один из старейших, наиболее знаменитых и престижных посёлков Подмосковья. Когда-то здесь были дачки работников Академии наук. Теперь от них и следа не осталось, как и от их жалких двенадцатисоточных хозяйств. Большие дома, большие участки. Обычно к таким прилагаются и высокие заборы, но здесь может быть и по-другому…

«Мы ангелы смерти, а это значит…» — ливануло из магнитолы. Гоманьков мысленно отодвинул звуковой поток и продолжил свои размышления.

Самое главное, что сделали люди из Следственного, — выписали постановление на досмотр дома на основании подозрения о готовящемся преступлении. Такая бумажка возбуждения уголовного дела не требует. Правда, для осмотра вроде бы необходимо присутствие владельца помещения. Этот Шмулявичус… нет, там было что-то скулящее… ах да, Шкулявичюс, вот так правильно, теперь не забудешь… он должен быть дома. А если его нет? Сойдёт и представитель местного самоуправления. Хотя и он не нужен. Посёлок охраняется милицейским ЧОПом, с ребятами уже поговорили…

«За тех, кто в стропах!..» — взвыла магнитола.

Внезапно и остро Гоманькову захотелось бросить всё и заняться делом. Таким приятным. Под ложечкой засосало. Хотя бы начать. Прямо сейчас. В принципе, рабочее тело у него было. Никто ничего не скажет… Он запасся им ещё накануне, хотел сегодня попробовать. Днём. Когда никто не видит. А сейчас опасно. Могут заподозрить. Тут враз можно спалиться. Совершенно ни к чему.

Раздался громкий гудок. Фары выхватили из темноты высоченный забор и ворота с КПП. Рядом уже стояла полицейская машина.

Наступал ответственный момент: общение с охраной на воротах. Которая вполне могла быть Шкулявичюсом прикормлена. Достаточно одному человеку опустить руку в карман и нажать кнопку на одноразовом мобильнике — и коллекционер вместе с картиной узнает, что за ним пришли. А если их задержат на воротах, он может попытаться удрать.

Но проблем не возникло, даже наоборот.

— Он всегда ключи нам оставляет. Пожара боится, — объяснял охранник, идя вместе с Гоманьковым по дорожке, мощённой плиткой.

У соседнего дома — вместо огромного забора он был окружён изящной чугунной оградой — горел фонарь, освещая им путь.

— Пожара? — переспросил Иван Иванович.

— Ага, пожара. Он мне рассказывал, сколько всяких ценностей сгорело — ужас просто. У него тоже пожар был. Ну, когда он ещё в Латвии жил.

— В Литве, — поправил контрразведчик.

— Литва? — Охранник даже остановился. — А, да, есть такая. Литва. Я вот думаю: зачем она? Латвия для шпрот, я понимаю. А Литва зачем?

— Для красоты, — подумав, сказал Гоманьков. — Вильнюс — красивый город.

— Ну, может быть, — с большим сомнением сказал охранник. — Короче, у него там музейные документы сгорели. С тех пор огня боится. Разных датчиков у себя понаставил. И нам приплачивает за то, чтобы мы приглядывали. Схему для нас составил: если загорится, что выносить в каком порядке. И премию обещал.

— А воровства не боится? — поинтересовался Иван Иванович.

— Не особенно. У нас последняя кража в позапрошлом году была. Какие-то крадуны по лестнице через забор перебрались, в генеральский дом через крышу влезли. Много чего взяли. Часов коллекцию, денег уйму. Миллионов двадцать, говорили. Генералы у нас богатые сейчас пошли. Он даже заявлять не стал… Потом нашли.

— Что нашли? — спросил Гоманьков.

— Гавриков этих. Крадунов. У генерала-то в гостиной шкафчик был с вискариком. Они бутылочку-то и прихватили. Позарились. Отъехали в область, решили успех обмыть. Ну прям как дети малые. Только в той бутылке вискарь отравлен был. Генерал-то жёсткий человек был. Не дай бог. Три войны прошёл. Ну и крысиного яда в бутылочку-то засыпал. Для гостей, значит. Говорит: «Я — марксист. Я всё предвидел». Считаю, правильно… Осторожно, тут ступенька… А старичок здесь живёт на постоянке, летом и зимой. Выезжает редко. Сейчас, правда, уехал…

— Уехал? Мне не сказали, — напрягся Гоманьков.

— Ну да, укатил куда-то, — подтвердил охранник. — Срочно так собрался — и нет его. Да так даже и лучше, чего зря человека беспокоить… А вот и дом.

В темноте угадывались очертания кирпичного строения — большого, но без архитектурных излишеств. Света не было ни в одном окне.

— Сейчас мы тут всё включим, — обнадёжил охранник, возясь с замком. — Не курите только, противопожарная сигнализация работает. Где же тут, чёрт… А, вот! — Он нажал на что-то, загорелся свет.

Через несколько минут подтянулись остальные. Можно было приступать.

16:00. Степаниди

Москва. Улица Трублаини, д. 7.

Кафе «Победитель»

Георгий Константинович Степаниди был Львом по гороскопу и в точности соответствовал обычным описаниям этого знака, только помноженным на десять. А именно — он был обаятелен, жизнелюбив, самовлюблён и считал себя гением. Последнее было правдой. Степаниди действительно без всяких скидок был гениальным фотографом-портретистом, занявшим достойное место в истории фотографии. По мировым меркам его имя находилось где-то в первой пятёрке. Сам он без особого смущения ставил себя на первое место — именно как портретиста. По крайней мере из современных. За Ричардом Аведоном он признавал несколько удачных снимков, Ирвина Пенна считал позёром, Антона Корбейна — нераскрывшимся талантом, увлечённым не самыми интересными типажами. Однажды он порвал отношения с юной поклонницей, которая осмелилась сравнить его работу с какой-то дешёвой халтуркой Хельмута Ньютона: Степаниди считал Ньютона профанатором высокого искусства. Что касается современных модных фотографов, то их он не ставил вообще ни во что и говорил, что с появлением «цифры» подлинное искусство светописи — так он именовал художественную фотографию — умерло.

Степаниди был родом из Кишинёва. В Москву он перебрался в пятидесятые, а в шестидесятые его снимки уже шли на ура в столичных изданиях. Слава росла и ширилась, работы молодого таланта стали выставлять за рубежом, их начали охотно приобретать музейщики и коллекционеры. Ещё в советское время обаятельный и общительный фотохудожник, умевший ладить со всеми, в том числе с партийным руководством и чекистами, ухитрился объездить полмира. Снимал великих — и Жака Ширака, и Юла Бриннера, и Акиру Куросаву, и даже Феллини и Софи Лорен. Что касается советской элиты, то Степаниди работал практически со всеми и знал почти всех. Соответственно, с ним и считались. При этом, что поразительно, фотограф умудрился не нажить серьёзных врагов: люди почему-то воспринимали его счастливую судьбу и комфортную жизнь как должное. Возможно, потому что он сам относился к ней именно так — как к естественному фону своего творчества. Которое было для него чем-то неизмеримо более важным, чем известность, дружеский круг, женское внимание и хороший стол.

Что касается стола: Георгию Константиновичу приходилось сиживать за очень разными столами, в том числе в местах всемирно известных. В Москве он одно время был завсегдатаем знаменитого ресторана Центрального дома литераторов, кафе и клуба при нём. Охотно проводил время в Пёстром зале, среди автографов знаменитостей и в окружении их же. За столиками можно было увидеть неизменно пьяного поэта Старшинова и трезвенького сценариста Каплера, славного моряка Григория Поженяна, которого кто-то из весельчаков предлагал женить на престарелой Мариэтте Шагинян, пародиста Александра Иванова, мастера весьма изощрённых розыгрышей композитора Богословского, Беллу Ахмадулину, её мужа Евгения Евтушенко. Со всеми он был «на ты». В славном этом заведении обсуждались так называемые творческие планы, завязывались романы, выяснялись отношения, случалось, доходило до рукоприкладства… Степаниди там знали и любили, он пользовался неограниченным кредитом.

В девяностые слава ресторана подувяла: кормить стали хуже, публика опошлилась. За столиками, где некогда сиживали поэты и актёры, стали появляться неприятные личности в малиновых пиджаках или в серых казённых костюмах-тройках. Степаниди они были чужды. И великий фотограф в некогда славном месте перестал бывать.

Новое место дислокации он нашёл рядом с домом. Встречи Степаниди теперь назначал в харчевне (называвшейся почему-то кофейней) с незатейливым названием «Победитель». Принадлежало оно армянской диаспоре. Несмотря на внешне не слишком презентабельный вид этого заведения, кормили там вкусно и недорого. И, что гораздо важнее, помимо общего зала для случайных посетителей, приходящих с улицы, в нём было предусмотрено небольшое закрытое помещение только для своих, избранных гостей. Туда вёл отдельный ход со двора. Зал был разгорожен на небольшие приватные кабиночки. Степаниди был прекрасно известен хозяевам и персоналу, и для него всегда находилось достойное место.

К «Победителю» банкир и фотограф добрались одновременно и тепло поздоровались на пороге.

Георгий Константинович был среднего роста, но казался больше, чем он есть на самом деле, настолько основательна была его фигура. Большая львиная голова, спереди лысая, была украшена сзади благородной седой гривой. Взгляд у него был особенный: Степаниди каким-то образом умудрялся смотреть на всех сверху вниз, даже на гигантов. Густейшие седые усы придавали ему сходство с огромным моржом. Однажды Юрьев поинтересовался у Степаниди, как он ощущает свой возраст. На что фотограф ответил: «Я чувствую себя, как будто мне мало лет. — А подумав, добавил: — Зато зим до хрена. С возрастом понимаешь, что годы не только берут своё, но и пытаются отобрать наше».

Они вошли в небольшое уютное помещение. Тут же откуда-то выскочил молодой парень-кавказец.

— Здравствуйте, дядя! — почтительно поприветствовал он завсегдатая заведения и приветливо, но быстро кивнул остальным гостям.

«Добро пожаловать, дорогой друг Карлсон, ну и ты, малыш, заходи», — почему-то вспомнилось Юрьеву. Впрочем, удивлён он не был: Степаниди умудрялся даже в новой для него компании стянуть всё внимание на себя, а в «Победителе» он был завсегдатай.

— Левон-джан, здравствуй, дорогой, — искренне сказал фотограф-гуру, проходя к столу. — Как там тетя Ануш, не болеет?

— Всё хорошо, слава богу, — ответил парень.

— Тогда вот что, сделай нам, пожалуйста, быстренько брынзы, кутабов с мясом, сыром и зеленью. Горячее позже закажем. И организуй-ка нам двести водочки. Нет, лучше триста… Чтобы два раза не бегать. А ещё лучше четыреста. Алкоголь вреден только в маленьких количествах. Губит людей не водка, а медсестра-идиотка.

— «Белое золото»? — уточнил парень.

— Её, родимую. Для разогрева.

Юрьев вздохнул. Он вообще не очень любил выпивку, и уж тем более водку. Но Степаниди отказов не терпел. Пил он, как говаривал Фазиль Искандер, часто, но помногу. При этом Юрьев никогда не видел его по-настоящему пьяным. Сам Степаниди, подтрунивая над собой, любил по этому поводу цитировать стихи героя своих фотосессий Женьки Евтушенко про Михаила Светлова: «С улыбкою мудрой входил он в кафе. // Ни разу под мухой — всегда подшофе». Георгий Константинович отличался редкой устойчивостью к хмельному. Знакомый врач говорил о каких-то ферментах. Сам же Степаниди придерживался мнения, что всё, что делается с талантом и любовью, получается хорошо, и выпивон тоже.

Вот и сейчас Юрьев невольно залюбовался тем, как Степаниди артистично, элегантно и вкусно скушал первую рюмочку. Такому вдохновляющему примеру невольно хотелось последовать, что он и сделал.

Принесли брынзу и кутабы. Кутабы были гретые в микроволновке, но сейчас была важна скорость подачи, а на неё жаловаться не приходилось.

Георгий Константинович закусил брынзой и откушал ещё. Степенно крякнул, отрезал кусочек кутаба, съел. Промокнул усы салфеткой. И только после этого сказал:

— Разговоры о здоровье и творческих планах предлагаю пропустить. Я тебя знаю, ты зря человека не выдернешь. Случилось что, да?

Алексей Михайлович машинально кивнул — и вдруг понял, что не знает, как подойти к теме и что он, собственно, хочет спросить. Да, ему был нужен разговор со Степаниди о фотографии Родионова. Но как начать?

Из соседнего зала послышались звон разбитого стекла и охи-ахи: видимо, официант уронил поднос.

— У нас Родионова украли, — просто сказал Юрьев.

Эффект был примерно тот же, что и от падения подноса: будто что-то невидимое, но тяжёлое и хрупкое упало на каменный пол и разбилось.

— В каком смысле украли? — на всякий случай уточнил Степаниди.

— В прямом. Залезли в музей Грачёвой ночью и унесли. «Правду». Мы её выставить там хотели. На выставку.

С полминуты Степаниди молча смотрел на Юрьева, переваривая сказанное. Вид у него был такой, будто он пытается мысленно собрать осколки упавшей вещи.

Потом он так же молча налил себе водки. Махнул стопку. Немедленно налил ещё одну. Юрьев последовал его примеру.

Над столом повисла тишина.

— Одна-а-ако… — негромко протянул Степаниди, глядя куда-то в стол. — Только Родионова взяли?

— Ещё картину Апятова. «Небыль».

— Бред, — покачал головой фотограф. — Что делать будешь?

— Не знаю, — признался Юрьев. — Мы вообще не понимаем, кто это мог быть.

— Больше ничего не взяли? — уточнил Степаниди.

— Нет, — ответил Юрьев. — Хотя могли. Легко. Того же Родионова ещё пара работ есть. Или картин разных. Есть очень дорогие. А взяли одну фотографию и один холст. Зачем?

— И ты хочешь, чтобы я тебе на этот вопрос ответил? — Степаниди поднял мохнатую бровь.

— Гм. — Юрьев немного подумал. — Ну не то чтобы вот прямо так… Я не жду, что ты как-то осветишь мне ситуацию. Но хотя бы подкинь дровишек в мой костёр.

Степаниди басовито хохотнул: сравнение ему, видимо, понравилось.

— Дровишек могу подкинуть. Что ты хочешь знать?

— Для начала, — оживился Алексей Михайлович, — хочу вот что понять: есть ли хоть что-нибудь, что объединяет эти две работы?

— Абсолютно ничего, — уверенно заявил Степаниди. — Ты вообще понимаешь, что между картиной и фотогра… — Он вдруг замолчал, замер, секунды две не двигался вообще. Потом прикрыл глаза и почесал нос вилкой.

Это было так неожиданно и нелепо, что Юрьев чуть не расхохотался.

— А знаешь, — медленно произнёс старый фотограф, — не всё так просто. То есть в художественном плане эти работы не объединяет ничего. А вот в фактическом…

Услышав слово «фактическом», Юрьев подался вперёд и изобразил на лице максимум внимания и интереса.

— «Правда» и «Небыль» созданы приблизительно в одно время, — сообщил Степаниди. — И, скорее всего, в одном месте.

Юрьев весь обратился в слух:

— Серьёзно?

— Конечно. Тут долгая история.

Подбежал армянский юноша, вопросительно вытянул шею.

— Паринхаш с чечилом и карский хоровац, — сказал Степаниди. — И зелень.

— Дядя, это не быстро, — осторожно предупредил юноша.

— Я подожду. — Георгий Константинович задумчиво почесал в бороде.

— А вы что будете? — обратился молодой человек к Юрьеву.

— Пока ничего, — ответил Юрьев. — Чаю принесите, чёрного с мятой.

— Понял, — сказал юноша и исчез.

— Ты вообще знаешь биографию Родионова? И как появился этот снимок? — спросил Георгий Константинович.

— Грачёва рассказывала.

— Да что она знает? — махнул рукой Степаниди. — Давай лучше я тебе расскажу. С начала.

— Вот-вот, — поддержал его Юрьев. — С самого начала.

Степаниди выпил рюмку, хрустнул зелёным лучком. Перевел дух. Глаза у него блестели, и на лице проявилось благодушие. Казалось, даже о бедствии, постигшем Юрьева, он забыл.

— Начнём с главного. Родионов — гений всех времён и народов, классик, основоположник и вообще величайший фотограф. Будь он жив сейчас, он был бы первым в мире, а я… — он вздохнул, — только вторым.

Юрьев постарался не улыбнуться. Степаниди его бы не понял: к своему месту в вечности он относился более чем серьёзно.

— Я имею в виду портретную светопись, конечно, — добавил он.

— Ну, ты же великий пейзажист, — подлил елея Юрьев. — Твоей методике съёмки с вертолета в вузах обучают…

— А, суета всё это. — Степаниди махнул рукой. — Пейзажи, места всякие… Вот кто остался в истории искусств? Леонардо — портрет. Микеланджело — портрет. Тициан, Рафаэль, Рембрандт… можно перечислять долго. Они писали портреты. Думаешь, Малевич остался с «Черным квадратом»? Ничего подобного! Видел его реалистические портреты? Он же художник уровня Ильи Репина, гениальный живописец. Попался мне как-то в одной частной коллекции его портрет брата. Я читал, что Казимир Северьяныч не то что недолюбливал родича, но между ними были трения. Тёрки. Когда глянул в эти ледяные глаза на холсте, мне стало дурно, я даже снять его толком не смог.

Не мог смотреть в эти глаза! Портрет — всему начало, так же как архитектура — мать искусств. Неважно, чей портрет — президента, артиста, шахтёра, собаки. Это волшебство. Вот дай нам с тобой два идентичных фотоаппарата с одинаковой плёнкой и дай нам одного и того же человека в едином интерьере. Ты сделаешь сотню кадров. Один из них может оказаться удачной бытовой фотографией. А остальные — мусором. Я сделаю пять кадров. Я никогда больше не делаю. И один, а может, даже два из них будут портретами.

Подлетел юноша с блюдом с зеленью. Освежил рюмочки. Георгий Константинович лихо опрокинул очередную стопочку. Глаза его блестели, лицо порозовело, львиная шевелюра растрепалась, а усы с проседью встопорщились, как будто в них влили живой силы.

— Я — фотограф, — продолжал он, похрустев лучком. — Снимаю только и исключительно для себя. Меня часто просят сделать работы на заказ, но я соглашаюсь, только если сам понимаю, что у меня к моим героям возникают чувства, любовь или нелюбовь — неважно. Сильные чувства. Поэтому произведения, которые я делаю, мои! Я снимаю Ельцина — и это мой Ельцин. Мой Горбачёв. Мой Солженицын. Мой Лихачёв. Мой Гайдар. Мой Чубайс. Мой Кириенко. Мой Черномырдин. Мой Примаков. Они — мои. Я снимаю Софи Лорен — и это моя Софи Лорен. Больше никто её так не снимет. Снимут по-другому, может быть, великолепно снимут. Но не так! Я не фотограф в ателье! Тот, кого я снимаю, должен стать частью меня. Я его должен полюбить или возненавидеть. Понимаешь? И тогда я знаю, когда нажать на затвор. Я чувствую. Поэтому я — Степаниди!

Юрьев почтительно промолчал.

— Да, так вот… Родионов. Гений. Гений. Родом из глухой деревни. Где-то в Новгородской губернии. Учился в церковно-приходской школе. Потом двинул в Питер, работал мальчиком-подмастерьем в фотостудии у Карла Буллы. Ну, ты знаешь, кто такой Булла. Мне тебе объяснять не надо. Там и научился технике фотографии. Может, секреты какие у папы Карлы подсмотрел… К тому многие заходили портреты свои делать. Родионов ассистировал, когда Булла делал снимки Гумилёва, Андрея Белого, Сологуба, Гиппиус, Блока и многих других, ну и с некоторыми потом сам стал работать.

— В самом деле? Вот это да… — из вежливости протянул Юрьев, которому вкратце биография классика была знакома. — И что дальше?

— Каким-то ветром занесло его в компанию тогдашних молодых гениев, — неспешно продолжал Степаниди, — ниспровергателей искусства прошлого. Ну, известно кто — разные Бурлюки, Кручёных, Хлебников, Маяковский и прочие. К этому времени он уже сам серьёзно заболел фотографией. Она ещё искусством настоящим, как мое, не стало, а была, ну как тебе сказать, скорее фокусом таким техническим, ремеслом модным. Родионов мужичок-то был головастенький, искал свои «ходы» и, знаешь, сам сделал несколько интересных портретов, не хуже Буллы. Благо было кого снимать. И пошло-поехало…

Он выпил ещё. Кутабы окончательно остыли, но Степаниди на них уже не смотрел.

— Ну а когда компактная техника появилась и фотографию стало проще на улице делать, — продолжал он, говоря всё быстрее и энергично жестикулируя, — тут-то нашему Родионову фишка и попёрла. Он почему гений был? Умел, чертяка, такие ракурсы находить, с которых до него никто и не подумал снимать. Диагональ любил. Снизу и сверху брал. Мода тогда пошла на всё новое, авангард, значит, в живописи, ну и в фотографии. Парень в моду вошёл. Учителя своего затмил. А тут война и революция. Новый мир люди строить захотели, им всё новое подавай, и фотография, значит, тоже новая нужна была. Не буржуазная, а левая. В смысле коммунистическая. А он тут как тут. Происхождение самое подходящее — из крестьян. Сниматься всем надо было. Дзержинскому, Менжинскому, Троцкому, Зиновьеву, Луначарскому, Сталину, о других молчу. Он свой для всех был, парню зелёный свет дали. В Москву переехал. Сошёлся с Мейерхольдом, Есениным, с дружками его Мариенгофом, Кусиковым и всяческими прихлебателями… «Поэт с мелкозубой фамилией Кусиков»… ну, его не все помнят… «Продрался в небе сквозь синь ресниц оранжевый глаз заката»…

Юрьев знал Степаниди очень давно. Знал и то, что появление в его речи стихотворных цитат означало, что ему уже захорошело. Правда, ненадолго: могучий организм Георгия Константиновича быстро перерабатывал спирт.

— В общем, попал человек в правильное время в правильное место, ну и сам, конечно, очень правильный был, — продолжал Степаниди чуть быстрее. — Старорежимный лоск, питерское галантное обхождение. Манеры. А эти — да, гении, но выскочки, без образования, без воспитания. Как Маяковский. И мастерство. А он-то был Мастер, уровня Булгакова в своем деле…

Принесли чай — круто заваренный, почти чёрный. Алексей Михайлович с удовольствием сделал первый глоток.

— Брику и другим теоретикам он нравился… свой был, свой, — соловьём разливался Георгий Константинович, помогая себе говорить руками. — Он дизайном потом увлёкся… тогда его так не называли… Спроектировал конструкцию, хотел поставить в центре Москвы… И вот где-то в тридцатые, точно не помню, этот снимок. Тут и не угадаешь, поймал он момент или кадр постановочный. Ну а потом… ну а потом-потом… — Георгий замолчал.

— Что — потом? — поторопил его Юрьев.

— Суп с котом! — Степаниди махнул рукой. — Тридцать седьмой. Десять лет без права переписки. Был — да и нету. Кстати, за этот самый снимок. Антисоветским его признали. Теперь его работы изучают, пишут о нём статьи и диссертации… икона…

— Хорошо, — терпеливо сказал Алексей Михайлович. — А как всё связано с «Небылью»?

— Да прямо. — Степаниди сделал энергичный жест и нечаянно смахнул со стола стопку с водкой.

Стопка не разбилась — только глухо звякнула на полу.

— Стаканчики гранёные упали со стола, упали, не разбилися… — пробормотал уже порядком захмелевший гений.

На столе появился шашлык по-карски. Запахло так, что Юрьев даже засомневался — может быть, и ему стоило взять это блюдо.

— Разбилась жизнь моя, — закончил фотограф. — Чего-то я… это… устал немного. Ты погоди, я буквально минуту… — Он не закончил, откинулся на спинку стула, опустил голову и захрапел над дымящимся мясом.

Юрьев не удивился. Степаниди с его нью-йоркским временем вечно попадал в ситуацию недосыпа. Беленькой он тоже откушал изрядно. Однако беспокоиться было не о чем: пара минут сна — и старый лев обычно приходил в себя.

Чтобы не терять времени даром, Юрьев набрал номер Гоманькова.

Тот взял трубку только через семь гудков.

— Гоманьков. С кем говорю? — Голос в трубке был усталым и недовольным.

— Юрьев. Что-нибудь нашли? Что там вообще? — спросил Алексей Михайлович.

— Пусто, — мрачно сказал Гоманьков. — Сейчас подвал смотрим, но вообще — пусто. Чую, не найдём мы тут ничего.

Юрьев почувствовал, как сжимается сердце. Только сейчас банкир понял, как же он надеялся на то, что виновник всех бед — смешной старый человек с труднопроизносимой фамилией.

— Работайте, — бросил он. — Лучше работайте.

Принесли паринхаш с сыром. Алексей не стал церемониться и подвинул блюдо к себе.

Он уже заканчивал, когда Степаниди вздрогнул и открыл глаза.

— Что, я заснул? — спросил он совершенно трезвым голосом.

— Ничего страшного, — ответил Юрьев.

— Старею, — с сожалением сказал Степаниди. — Раньше-то мы с друзьями брали две на троих — так, для разминки. И две ириски. «Красную Москву». И «Ландыш». Если дама с нами была. А теперь вот видишь… Ладно, все там будем. Я чего-то рассказать тебе хотел интересное…

— Про Родионова? — уточнил Юрьев.

— Нет, про второго… Этого… Апятова. Моя стопка где?

Кавказский юноша появился снова и быстро решил проблему, после чего аккуратно «начислил» ещё пятьдесят капель.

— Значит, Апятов. На самом деле Апятов — псевдоним. Настоящее имя у человека было Ариэль Моргенштерн. С Беларуси был. Как сейчас пишут в таких случаях, из бедной еврейской семьи. Папа сапожником был. Квасил, наверное. Сапожники они такие… — Тут Степаниди осёкся. — Ну, в общем, учился в четырехклассном училище Витебска… С Шагалом! На учёбу денег дал какой-то родич. Потом он ему тоже помогал. Даже в Англию поездку оплатил. Занимался живописью прилежно, ходил как на работу в Британский музей. Потом — в Москву. Но в Москве плохо ему было. Двадцатые годы, голод. Сам понимаешь. Чтобы кушать, нужно было куда-то прикрепиться, а кому он был нужен? Вроде бы чертёжником работал. Рисовал вывески и плакаты. Не прижился он в Москве сперва. Во Францию уехал. Выпустили без проблем. Наверное, совсем никому не нужен… время такое было. Н-да.

Он стремительно накинулся на шашлык и легко добил его. Ещё выпил. Юрьев с тревогой задумался, сколько же раз по пятьдесят принял его собеседник. «Хорошо ещё, что пить с собой уже не заставляет», — подумал он, подливая себе из остывшего чайника.

— В Париже, — продолжал Георгий Константинович, — тоже было не шоколадно-вафельно. Но он там познакомился с Модильяни, Цадкином, Сутиным, вот со всеми этими… Сиживал с ними в «Ротонде». И в «Куполе». Я там тоже сиживал. Знаешь, как я снимал Анни Жирардо?

— Нет, не знаю, — сказал Юрьев, хотя слышал эту историю уже раз пять, если не десять.

— Ну слушай. Съемочная группа наша привезла меня к ней, попросили уложиться со съёмкой до их возвращения и отвалили. Французского я, как тебе известно, не знаю. А у неё с английским тоже… кое-как. Тем не менее беседуем. Она предлагает — не выпить ли нам? А я что, когда возражал? Нет, ну ты скажи, было такое? Уходит, значит, она и возвращается с бутылью виски. Такая роскошная пантера в высоких ботфортах… Выпиваем помаленьку. Снимаю одновременно. К тому моменту, когда телевизионщики вернулись, бутылочку уже уговорили… Мадам сказала потом, что никто её лучше не снимал… — Георгий довольно хохотнул.

— Апятов, — напомнил Алексей Михайлович.

— А что Апятов? Кубизм, потом экспрессионизмом увлёкся. Брошюрку выпустил про разложение формы и движения… С цветом работал очень интересно. Ты знаешь, какое у меня к этому отношение…

Юрьев улыбнулся. Степаниди принципиально снимал только на плёнку, и только на чёрнобелую.

— Но тут да, — признал он. — Он тёмной массе умел придать движение… Не как у караваджистов. У тех чёрное — нейтральный фон, с которым взаимодействуют цвет и фигура, а у него чёрное двигается… У него теория любопытная была, об относительности в живописи. С Эйнштейном ничего общего. Там смысл был тот, что в картине даётся сразу несколько точек зрения, и зритель как бы переходит от одной к другой… Я так снимал… помнишь поезд на насыпи? Ну, в дальневосточной серии? Я её для РЖД делал… Ладно, тебе неинтересно, я вижу… Короче, Апятов в тридцатые ни с того ни с сего вернулся в Россию. Если не путаю, был близок к художникам «Бубнового валета» или ещё каким-то модернистам. В те годы этот авангард ещё не преследовали. В выставках участвовал, много писал. Пил много. Много пил, — погрустнел Степаниди. — От этого и помер. Но хоть своей смертью. Не на нарах. Последние его работы, конечно, сильно уступают парижским вещам. Повторы, но слабее прежнего, дыхания уже не хватало. Вот и «Небыль»…

— Так всё-таки, — почти невежливо перебил Юрьев, — что их связывало? Апятова и Родионова?

— В общем-то, быт. — Фотограф пожал могучими плечами. — Родионов безалаберный был, почти как я, — самокритично добавил он. — Только у меня деньги хоть как-то держатся, а у него совсем не держались. Поэтому и мастерской своей у него вечно не было. Зато он как-то сдружился с другим фотографом, у которого дела шли получше. Разумов. Фёдор Разумов. Его мало кто знает.

— Разумов? — напрягся Юрьев. — Где-то я эту фамилию слышал.

— Это-то понятно, — усмехнулся Степаниди. — Он, в каком-то смысле, твой дважды коллега.

— То есть? — снова не понял Юрьев.

— Он имел дело и с фотографией, и с банками. Ну и с деньгами, естественно.

— Каким образом?

— А вот каким, — продолжил Степаниди. — Откуда он взялся, этот Разумов, не знаю. Я им не особо интересовался. Был отличным фотографом-предметником… Вещи снимал фантастически. Вкусно. Мелочи всякие, знаешь. Ключ. Значок. Купюру.

— Купюру? — удивился банкир.

— Да. Деньги его хлебом были. Он для банка каталоги денежных знаков оформлял. Для каких-то там целей специальных. Я в этом ничего не понимаю. Но работы его видел. У него купюра… ну как у меня портрет. Хрустит на снимке, в руки взять хочется. Свет он выставлять умел. Лучше всех в мире, наверное, деньги умел фотографировать.

— В мире? — не поверил Юрьев.

— Ну, в Москве, — махнул рукой Степаниди. — Он сначала снимал их для нумизматов, для коллекционеров, чтобы каталоги составить. А потом его приметил Моисей Иосифович Калманович, председатель Госбанка СССР. И позвал к себе на службу, в банк.

— Зачем?

— Деньги же фотографировать! Человека, который умеет снимать банкноты, зовут работать в банк. Какие тут могут быть вопросы? Нужны были людям зачем-то каталоги своих и иностранных денег. Какая разница зачем! Главное, что он шедевры делал.

— И платили ему хорошо, — догадался Алексей Михайлович.

— Ещё как! Жил он на широкую ногу. Мастерская у него своя была. За границу всё время мотался.

— А мастерскую сдавал?

— Зачем сдавал? — удивился Степаниди. — Они с Родионовым друзья были. Разумов разрешил ему у себя пожить и работать. Когда угодно и сколько угодно. Он понимал, что Родионов — гений. Поддерживал.

— А Апятов? — напомнил Юрьев. — Он тут каким боком?

— А у Апятова мастерская в том же доме была. В смежном помещении. Даже дверь общая. Общались они. Квасили вместе. Творили. «Правда» и «Небыль» в одном месте сделаны. Прямо за стенкой. И в одно и то же время. Представь, два шедевра одновременно. Они ещё их вместе выставляли. И названия специально полярные придумали. Народ, кто к ним приходил, с толку сбивали — искусство фотография или нет? Где тут правда жизни, а где небыль. На фотографии или на картине. Тогда, знаешь, какие дискуссии кипели про искусство левое…

Юрьева охватило что-то вроде разочарования. Он всё-таки ждал, что выяснится какая-то ценная подробность, деталь, которая свяжет картину и фотографию. Оказалось, действительно бытовуха.

Степаниди тем временем продолжал разглагольствовать, помахивая в воздухе вилкой.

— Оттенки — вот что у него важно… — говорил он куда-то в воздух, — у Апятова цветоразличение было какое-то чудовищное. У него на картинах масса элементов, которых обычный человек не видит. Они только через фильтры, электроникой берутся… Особенно тёмные цвета. Их никакая репродукция не передаёт, никакое фото — нужно видеть оригинал, всматриваться…

Но Юрьев уже не слушал фотографа. Разговору что-то мешало. Банкир прислушался. Откуда-то звучало назойливое пиликанье.

Наконец он понял.

— У тебя телефон звонит, — перебил он Степаниди.

Тот охнул, схватился за карман, торопливо нажал на кнопку:

— Степаниди на проводе… Ашот, дорогой, я тебе тысячу раз говорил — не зови меня по отчеству! Меня ещё любят девушки! И вообще, люди подумают, что ты звонишь духу маршала Жукова… Что? — Лицо фотографа чуть изменилось, сделалось внимательным. — Заказ? Хорошо…

В трубке журчал чужой голос. Алексей Михайлович терпеливо ждал.

— Серьёзный человек? — волновался Степаниди. — Не врунишка, как в прошлый раз? Он понимает, что я не свадебный фотограф? Мои условия знает? Хорошо, пусть перезвонит…

Он положил телефон и виновато посмотрел на Юрьева.

— Да я понял, — сказал банкир. — Серьёзный разговор?

— Вроде того, — признал Георгий Константинович. — Но я могу отложить. Пока я с коллегами, заказчики подождут. Время, проведённое с друзьями, в счёт жизни не засчитывается.

— Не нужно, — ответил Юрьев. Ему было приятно, что Степаниди назвал его коллегой. — Ты мне, в общем-то, всё рассказал. Извини, я пойду, наверное. У меня ещё одна встреча скоро будет.

— Ну если так, то конечно, — успокоенно пробурчал фотограф. — Но тогда хотя бы на посошок?

— Георгий, мне уже довольно. Я должен за собой следить.

— А ты что, себя в чём-то подозреваешь?

— Подозреваю в потере бдительности. Послушай, у меня ещё встреча. Важная. Надо меру знать.

— Пилот меру знает. Но разве ж её выпьешь? Упал — и хватит. Ерунда, от лишних пятидесяти грамм ничего тебе не будет. Отвечаю лично. Мы в ответе за тех, кому наливаем.

Юрьев — что делать? — был вынужден согласиться выпить на посошок.

Степаниди собственноручно налил водочки, после чего встал.

— Ну, — объявил он, — самый главный тост. Стоя!

Пришлось вставать.

— За искусство! — объявил Степаниди и ухнул в себя водку — уже без изящества, зато очень лихо.

Затренькал телефон. Звонил Гоманьков.

— Ничего нет, — доложился он. — Сворачиваемся.

Юрьев почувствовал, будто тяжёлый, неудобный груз снова пригнул плечи к земле.

— Совсем ничего? Всё осмотрели? Точно всё? Тайники, может, какие? — спросил он, уже понимая, что услышит.

— Ничего, — твёрдо сказал Гоманьков. — Нет ничего. Какие будут распоряжения?

— На связи будь, — рявкнул в трубу Юрьев и ухнул свою рюмочку вслед за Степаниди. За искусство. Которое пока не нашли.

17:30. Гоманьков

Москва. Серпуховское шоссе

Возвращаясь от Шкулявичюса, Гоманьков гнал авто по Серпуховскому шоссе с сильным превышением скорости. Сидя за рулем, он думал о своём, пытаясь прислушаться к тому, что говорит ему внутренний голос. Внутренний голос не подводит. Надо только уметь слушать самого себя. Слушать и слышать. В банке ждали дела. Надо было продвигать расследование. Козёл этот Юрьев, баб послушался, от охраны музея отказался. И влип. Теперь писец котёнку. Могут убрать. Если не найдут картину и фото. Скандал гарантирован. Наприглашали всю Москву и половину Лиссабона, красавы. Шишек всех, кого только можно. Юбилей, видишь ли, у них. Теперь откатить назад без скандала не получится. Не соскочишь. А потому что всё с вывертом им надо. Музэй. Выставка. Нельзя вот по-простому, по-человечески, без выпендрёжа сделать. В Большой сводить, салатом гостей накормить. Балерины «Лебединое» станцевали бы. Нет, мля, музей им давай. Ну, вот и дали. А Гоманьков расхлебывай. Ищи ветра в поле. Иголку в стоге сена. А что делать? Если Юрьева снесут, и для Ивана Ивановича тоже музыка недолго играть будет. Недолго танцевать. Эти из Группы своего человечка первым лицом как пить дать поставят, тот или безопасника своего приведёт, или вообще всю службу под нож пустит. Они там с ума сошли, лунатики убогие, сторонней фирме всю безопасность передать хотят. Тогда конторе — крышка. Идиоты. Педерасты. Беда. Ладно, даже если что, может, шефа и не снесут. Связи у него в Группе сильные. И что они без него делать будут? Он концы в ЦБ, правительстве, администрации, в органах держит, клиенты ключевые, первые лица только с ним общаются. Португальцы всё знают. Понимают, Юрьев уйдет — и банку их конец. Ну или если не конец, то дерьмо ложками черпать будут. Вёдрами. Нахлебаются. Простят они ему всё. Главное, чтобы он сам не психанул. А он ведь может. Ему-то всё равно. Деньги есть. Дома тут и там. Накопил. Отдыхать будет. Книжки писать. Лекции читать. А Гоманьков — на улицу. Нет, брат, надо спасать ситуацию. А сил спасать уже нет. Надо заняться делом. И тогда решение найдётся само. Всё будет хорошо. Да. Завтра. Сегодня надо через не могу в банк и закрутить расследование. Бойцов зарядить, чтобы всё разыскали. Юрьев опять же только завтра улетает. Сегодня выдернуть может, позвонить. Если картина и фото не найдутся, может, Юрьев и останется в банке, а его, Гоманькова, уволят. Уберут как свидетеля ненужного. На него всё спишут. Может быть такое? Может. Нет, Юрьев всё понимает, что он не виноват, но если крайнего нужно будет найти — то его, Гоманькова, который всех предупреждал, португальцы крайним и сделают. С удовольствием сожрут. Мол, надо было добиваться своего. Группу привлекать. Звонить в колокола. И никакой Юрьев его спасать не станет. На фига ему свой кредит доверия тратить. Самому бы остаться. Значит, надо искать. Бороться и искать. Найти и перепрятать. А дело подождёт. До завтра хотя бы. Да. Так. Решено. Внутренний голос говорил, что ситуация слишком острая, обязанности требуют повышенного внимания. Но адреналин в крови считал иначе. Именно стрёмность заводила. Пройти по краю и не попасться — это было именно то, чего Гоманькову так не хватало. Почти так же, как самого дела. Которое давало ему главное: ощущение осмысленности жизни. Может быть, ложное, но всё-таки. Жить без этого чувства было невыносимо тягостно.

Зазвонил мобильник. Зазвучало «Кайфуем, сегодня мы с тобой кайфуем». Эту песню Гоманьков не переваривал. Как и самого звонившего и вообще мобильный телефон. Он относился к нему как к пионерскому галстуку, который в своё время сначала гордо носил, а потом тихо ненавидел.

— Гоманьков слушает, — привычно представился он, уже зная, что услышит.

— Привет, старичок, — раздался в трубке ненавистный голос. — Как твоё ничего?

— Твоими молитвами, Рома, — не удержался Гоманьков.

— Узнал, — удовлетворённо констатировал голос с той стороны. — А вот начальник твой не узнал. Вычеркнул небось из телефончика. С глаз долой — из сердца вон. Вот такие они, большие командирчики. Ты про мою просьбишку не забыл, Ванечка?

— Не забыл, — сквозь зубы процедил Гоманьков.

— И как? Можешь гарантировать?

— Гарантии гострудсберкассы обещали, — огрызнулся контрразведчик.

— Ой, старичок, ну мне-то не заливай. Подмогни, голуба. Век не забуду. Ты знаешь, память у меня длинная.

«Вот сволочь», — подумал Гоманьков, сжимая телефон, вдруг ставший жечь руку. Гусин отлично понимал, что труба Гоманькова может стоять на прослушке. Стоит или нет, неясно. Но может. Если Юрьеву в голову взбредёт — он человек подозрительный, бдительный, и связи у него везде, никто про них, даже он, Гоманьков, ничего не знает, своя сеть отношений и с ФСБ, и с МВД, и с разведчиками, и еще чёрт знает с кем, — то он всё может организовать. Кум у него спецслужбы большой руководитель был. Вроде доверяет Гоманькову, но кто его знает, вдруг доверяет, но проверяет? И этот урод Гусин всё же понимает, собака, и его светит. Если шеф узнает, что они общаются, Гоманькову — пипец. Усё. Но, похоже, Гусин с этого кайф ловит.

— Сделаю, что смогу. Извини, занят я. И это. Звони на другой телефон. Ну, ты знаешь на какой. Ну, давай, пока. — Не дожидаясь ответа собеседника, Иван Иванович прервал звонок.

На душе стало почему-то и грустно и скучно. «И некому руку подать». До завтра дело откладывать уже сил не было. До звонка силы были. А после — нет. Придётся и сейчас, и завтра. Конечно, это чревато риском эскалации. Но Гоманьков надеялся, что ему поможет сила. Сила воли. Наслаждение оплачивается страданием. Это он усвоил хорошо. «Решено, — подумал он. — Сегодня. Совсем скоро, вот прямо сейчас». Внутри что-то сладко ёкнуло — и тут же предупреждающе кольнуло в боку. Тело услышало мысли. Тело отозвалось. Он уже почти решился двинуть на объект и заняться делом, когда внезапно опять зазвонил телефон. Рингтоном пошло — «в жару и холод, ветер, зной и дождь ты по проспектам за объектом вновь идёшь…». Мелодия означала, что звонит кто-то из подчинённых.

— Гоманьков. С кем говорю? — привычно бросил он в трубку.

— Бегунов это, — донеслось из мобильника. — Ну что, нашли мы Сашу. Пробили. Красавец…

— Без подробностей, — остановил шеф. Бегунов, один из его помощников, был толковым сотрудником, но любил поболтать.

— Ну, в общем, интересный человек. Во-первых, не Саша. Во-вторых, не сибиряк. В-третьих, не родственник. В четвёртых…

— Что-то совсем криминальное есть? — перебил Гоманьков. — Опасность представляет?

— Ну не то чтобы совсем… — протянул Бегунов, интересничая. — Насчёт опасности — не думаю, а вообще, как посмотреть…

Контрразведчик сжал трубку в руке так, что стекло смартфона едва не треснуло. По идее, он сейчас должен внимательно выслушать всё, что накопали на этого Сашу, чёрт его побери тридцать восемь раз. Потом звонить Юрьеву. Доложить немедленно. Чтобы, если опасность какая, пресечь их контакты. Потом, наверное, ему придётся самому разбираться с этим субчиком… В то время как его ждёт прекрасное рабочее тело, с которым хочется заняться делом.

— До завтра терпит? — спросил Гоманьков таким тоном, чтобы подчинённый понял, каким должен быть ответ.

— Терпит, терпит. — Бегунов был малым смышлёным и умеющим чутко улавливать настроения руководства. — Там, вообще говоря, ничего уж такого совсем из ряда вон выходящего, просто как бы…

— Ладно, не трынди. Сам тебе позже перезвоню, доложишься. На связи будь, — быстро оборвал разговор Гоманьков.

Нажал «отбой». С тоской посмотрел на проспект, заполненный машинами. Больше всего ему хотелось утопить педаль газа в пол. Сзади зазвучала сирена и маякнул синий проблесковый сигнал. Кто-то торопился. Гоманьков торопыгу проигнорировал. Прямо перед ним просквозил бок синей «Субару Импреза». Контрразведчик врезал по тормозам. Сзади возмущённо загудели. «Субару» проехала чуть дальше, развернулась, закрывая проезд. Дверь распахнулась. Из машины выкатился, как мячик, плотно сбитый джигит характерной южной внешности. Гоманьков почувствовал, как приливает адреналиновая волна. На этот раз гость столицы попал. Не тот лотерейный билет вытащил. Но он ещё об этом не знает. Дальше всё было быстро, как при ускоренной прокрутке видео. Пока джигит двигался вперёд, громко крича и мощно жестикулируя, Гоманьков ловко выскользнул из машины и аккуратно, как учили, принял стоечку, которую с виду за стоечку принять было трудно. Просто встал как будто. Даже руки опустил. И лицо виновато-удивлённое сделал. Рука бегущего начала тянуться к поясу, где, скорее всего, должно было быть пёрышко. Иван Иванович был готов к таким раскладам и отработал на упреждение. Он вдруг резко двинулся навстречу нападавшему и задвинул ему под самую штангу, пробил свою коронную «двоечку» — двойной удар рукой и ногой почти одновременно.

Водитель иномарки сумел-таки извлечь тесак и даже попытался пырнуть им Гоманькова, но ему не хватило каких-то миллисекунд. Они стоили человеку пропущенного удара правой, после которого дядя «поплыл». Дальше неизвестный отведал отозвавшийся дикой болью удар левой ногой в пах, после которого приземлился на колено. Нож выпал на асфальт. Нападавший схватился двумя руками за причинное место и скорчился от боли, видимо остро ощутив, что он — мужчина.

Гудение машин за спиной только придало Гоманькову азарта. Он добавил гаду люлей еще одним сокрушительным ударом ногой. Посмотрел, как воет и корчится от боли джигит. Постоял. Подумал, добить его или нет. В состоянии, в котором он находился, можно было потерять контроль, незаметно перейти красную черту и довести дело до летального исхода. Контрразведчик знал за собой эту особенность и, ощутив, что может не совладать с адреналином, решил от греха подальше ретироваться. Хотя добить мерзавца очень хотелось. Камер наблюдения поблизости вроде не было.

В машине, постепенно остывая, он подумал, что всё-таки напрасно ещё не отвесил немного товарищу, чтобы тот остаток жизни провёл в инвалидной коляске. Торопыжка того заслуживал.

Иван Иванович слыл, вообще-то, человеком неконфликтным, но острых ситуаций не избегал, даже любил в них попадать, получая при этом определённое наслаждение. Его потом можно было продлить с помощью рабочего тела. Сегодня его ждало самое лучшее. Скорее. Насладиться. Забыться. Ну, а Юрьев и этот грёбаный банк — потом. Потом. Газу. Машина Гоманькова неслась по Серпуховскому шоссе. И шины её визжали на поворотах.

18:00. Зверобоев. Юрьев

Москва. Проспект Расула Гамзатова, д. 2.

Кросс-Банк

Огромное здание Кросс-Банка возвышалось посреди офисных комплексов, заполняющих правую сторону просторного современного проспекта. Налево смотреть было больно. Там доламывали старую застройку. Строить ничего не собирались, планировали просто разбить парк. По слухам, решение было пролоббировано теми, чьи офисы располагались справа: ВИБ, ПАО «Восхождение», АО КБ «ГорБанк», НордКредит, еще парой банчков поменьше и конечно же «Кроссом». Большим людям приятнее видеть из окон своих офисов зелёные насаждения, а не старые дома дореволюционной постройки, пусть и памятники архитектуры. Мало ли ломали старую Москву.

Всего этого банкир не видел: Сан Саныч крутнулся по прилегающим переулкам, чтобы свернуть на проспект с нужной стороны. Когда он приблизился к служебной стоянке Кросс-Банка, оттуда как раз кто-то выезжал, и шлагбаум был поднят. «Мерседес», не притормаживая, вкатил под него. Юрьев даже бровью не повёл. Он давно привык к таким фокусам. Иногда ему казалось, что Сан Саныч может на скорости пересечь Садовое кольцо поперёк в час пик, не трогая педаль тормоза, и поток перед ним расступится, как море перед Моисеем.

Охранник, прозевавший проникновение на стоянку посторонней машины, кинулся наперерез нарушителю. Но резко остановился, разглядев номера, и только двумя пальцами коснулся козырька бейсболки, салютуя на польский манер. Парень был молодой, вряд ли помнил Юрьева и уж тем более его машину. Значит, предупреждён. Зверобоев позаботился.

Юрьев поднялся по высокой гранитной лестнице. Стеклянные двери раздвинулись, он оказался в фойе. Там было всё как обычно — стойка, горшки с тропическими растениями, несколько телевизоров, что-то вполголоса вещающих. Не было только привычного «стакана» — шлюза с вращающимися перегородками, через который можно было пройти только по одному человеку и который легко блокировался с поста охраны. Раньше был, а теперь нет. И рамка металлоискателя перед турникетом оказалась демонтирована.

Мужчина лет пятидесяти в чёрном костюме, стоявший у турникета, при виде Юрьева подобрался. А парень помоложе на посту охраны за стеклом встал и вытянулся в струнку. Юрьев в руководстве Кросс-Банка проработал более десяти лет, многие его помнили в лицо и уважали. Плюс команда встретить гостя поступила от Самого.

— День добрый, Алексей Михайлович, — почтительно поздоровался старший смены.

— Добрый, добрый. А куда вы, Павел, «стакан» дели? — между делом поинтересовался Юрьев.

Старший смены смущённо улыбнулся. Ему польстило, что глава огромного банка помнит его имя. Юрьев перед этим проделал короткое логическое упражнение для памяти. Тёмные волосы зачесаны назад, открывают широкий лоб с треугольным шрамом над правой бровью, как у Павки Корчагина в старом фильме «Как закалялась сталь» с Конкиным в главной роли. Павел. Легко запомнить. А человеку приятно.

— Всё бельгийцы, мать их, — сокрушённо взмахнул рукой Корчагин. — Прижимистые они, и ещё ну как его… — Он поморщил лоб, вспомнил слово: — Клиентоориентированные. У них там за границей новый бзик.

— Понимаю, — кивнул Юрьев. Он тоже то и дело сталкивался с подобным.

Регулярно с Запада в Россию приносит ветром какие-нибудь гениальные идеи по поводу улучшения и оптимизации работы. Обычно все попытки скопировать чужой опыт приводят к серьёзным потерям, а то и к чему похуже. Сам Юрьев знал несколько таких историй. Например, в банке «Локомотив» иностранные владельцы ввели жесточайшие дисциплинарные нормы и железный дресс-код, так что минутные опоздания наказывались серьёзными штрафами, а по поводу одежды выпустили огромный документ с указанием форм булавок для галстуков, допустимого цвета и длины ногтей и юбок. В результате из банка ушёл — и увёл команду — известный на всю Москву руководитель казначейства, мастерство которого обеспечивало половину доходов кредитной организации: тот имел привычку надевать под пиджак водолазку и приходил на работу к полудню. В сочетании с неблагоприятными обстоятельствами на рынке всё привело к тому, что банк вылетел из первой двадцатки, как за пределы поля вылетает футбольный мяч, пробитый мимо ворот.

Или вот ситуация в Россредмашстрое, одном из старейших партнёров Группы. Эта крепкая структура отлично функционировала, пока один из членов правления, на беду, не прочёл переводную японскую книжку «Дао „Тойоты“». И не взялся внедрять у себя на работе систему, рассчитанную не на инженеров-оборонщиков с тридцатилетним стажем, а на японских безграмотных крестьян сороковых годов, которые впервые попали на завод. По рабочим местам повадилась ходить комиссия и проверять, чтобы на каждом столе был перечень ручек и карандашей, которые в нём находятся, а в каждом ящике стола лежал разлинованный лист, на котором отмечены места, где должны лежать ручка или карандаш. Много замечательных специалистов, не выдержав самодурства руководителей, перешли в конкурирующую структуру. Организация в итоге сорвала выполнение ряда критически важных заказов, а её финансовое положение пошатнулось.

К самым же страшным последствиям обычно приводила экономия бумаги. Юрьев помнил, как подобную систему пытались внедрять в его банке — на ней настаивали португальцы. Гоманьков воевал с этим, как лев, но систему всё же внедрили. Естественно, черновики с пустым оборотом стали широко использоваться, а потом расползаться по кабинетам. Кончилось всё тем, что Гоманьков принёс руководству пять листочков бумаги, взятых им со столов мелких клерков и из мусорных корзин. На одном из них были персональные данные членов правления с их зарплатами, на другом — строго секретный меморандум. Что было на прочих, лучше не вспоминать. Систему отменили. Сотрудники службы безопасности прошерстили уголки и закоулки банка, изымая предназначенные для повторного использованные листки бумаги, вызывавшие у них подозрения. Шредеры гудели, выплёвывая бумажную лапшу. Памятником реформаторским усилиям осталась лишь инструкция по экономии бумаги на пятидесяти шести листах. Её Гоманьков держал у себя в кабинете на видном месте. И показывал всем желающим внедрить в банке новые «прогрессивные» западные практики.

С темой «клиентоориентированности» Юрьев сталкивался уже не в первый раз. Одно время в моду вошла концепция, предполагавшая, что клиент не должен испытывать подсознательных негативных чувств. Например, чувства ожидания перед преградой, из чего следовало, что барьеры на пути клиента надо сломать. Преграды убирались. Ничего хорошего единение сотрудников банка с клиентами не дало. Наиболее ушлые посетители пялились сотрудницам в разрезы кофточек, подвигались поближе, неровно дышали и донимали своими заморочками. С рабочих мест стали пропадать пластиковые карточки, документы и даже мелкие деньги. В конце концов барьеры восстановили. Хозяйственники были на седьмом небе от счастья. Неизвестно, что их больше обрадовало: процесс демонтажа и утилизации стоек и перегородок или процедуры закупки новых взамен использованных. Скорее всего, и то и другое. Банк же понес расходы в оба конца — туда и обратно. Естественно, как всегда, виновных не нашлось. Всё списали на убытки, благо прибыль лезла из всех щелей. Об эксперименте благополучно забыли уже через три месяца, потому что занялись новыми инновациями.

Все эти мысли вихрем пронеслись в голове Юрьева, пока Павел обиженно бубнил:

— Ну вот, убрали. Теперь всякие психи прутся. А тут не офис какой-то, а банк! Может, у них, в Европе, всё нормально. А у нас так нельзя. Кого я тут остановлю на этом турникете? У меня внучка в первый класс пошла, так к ним в школу сложнее прорваться, чем в наш банк.

— В Бельгии в два раза больше ограблений банков, чем у нас, — успокоил охранника Юрьев.

— Да ну? — удивился Павел. — Так они что, хотят, чтобы и у нас так было? Поднять до своего уровня?

Банкир рассмеялся.

— Провожать не надо, сам дойду, — успокоил охрану Юрьев.

Дорогу до кабинета он знал. Да и вообще всё в Кросс-Банке ему было до боли знакомо, хотя и ушёл он отсюда много лет назад.

Лифт поднимал его на девятый, «командирский», этаж. В начале девяностых, когда был учреждён Кросс-Банк, тут размещался кабинет хозяина. Теперь там обитал Зверобоев со своими людьми.

Банк был создан в непростые времена. Владелец банка — тогда он назывался иначе — намеревался, во-первых, эти времена пережить и, во-вторых, играть вдолгую, с прицелом на серьёзные позиции в стране. Поэтому служба безопасности в банке была всегда не пара зевающих охранников на входе, а настоящая. То есть способная осуществлять комплекс мер по защите материальных ценностей, людей и информации. По сути — мини-КГБ. В бывшем СССР такую структуру могли создать только сотрудники спецслужб. Банковские стали искать контакты и вышли на полковника Зверобоева.

Подлинная подробная биография этого человека оставалась покрытой мраком для всех, в том числе и для Юрьева. Однако он знал, что Степан Сергеевич служил в Первом главке КГБ (ныне Службе внешней разведки) и был одним из последних «великих советских нелегалов». Немалую часть жизни полковник прожил на Западе. По слухам, у него было оригинальное прикрытие. Разведчик работал в американском техническом университете, готовившем кадры для НАСА и американской оборонной промышленности, но по традиции имевшем факультет гуманитарных наук. Там он преподавал не что-нибудь, а аналитическую философию. Причём считался крупным специалистом по «Венскому кружку» и его американским последователям. Профессорское звание позволяло учёному устанавливать контакты с физиками, химиками, специалистами по новым технологиям. Иногда несколько фраз, услышанных в профессорской столовой, позволяли Стране Советов сэкономить миллионы на исследовательских программах.

Так ли это было на самом деле или нет, установить точно не представлялось возможным. Полковник не любил распространяться о своём прошлом, сколько бы часов они ни проводили с Юрьевым вечерами за рюмкой крепкого индийского чая. Однако в книжном шкафу Зверобоева среди англоязычной литературы по вопросам безопасности стояла книжка некоего профессора Вильяма Адамсона с загадочным названием «Эмпирические основания модальной логики», которой там было явно не место. Вторая книга отвлечённого содержания обычно лежала у полковника на столе. Трактат «Язык, истина и логика» Альфреда Айера, малоизвестного в России британского мыслителя. Юрьев однажды спросил Степана Сергеевича, почему тот перечитывает одну и ту же не очень толстую книгу. Тот ответил так: «Японцы используют маринованный имбирь, чтобы очистить язык от вкуса предыдущего блюда. Я перечитываю Айера, чтобы отвлечься от мыслей о предыдущей задаче».

Полковник даже внешне походил на классического европейского интеллектуала. Высокий, массивный, седоволосый, с тяжёлым властным лицом — такие лица принято называть породистыми, — он производил впечатление учёного, достигшего вершин знания и теперь взирающего на мир с усталым скептицизмом. Однако книжным червём Зверобоев не был. Он руководил — а точнее, единовластно правил железной рукой — своим департаментом уже четверть века, пережив семь председателей правления.

Алексей Михайлович, больше десяти лет проработавший в Кросс-Банке зампредом, не уставал поражаться стилю мышления своего коллеги. Мозг его работал, как у шахматиста, — ходы противников он просчитывал лучше любого компьютера, а свою партию разыгрывал как по нотам. Управленческий стиль Зверобоева был именно дирижёрский: лёгкие движения, задающие ритм общей работы, и тщательнейшее отслеживание нюансов, оттенков. И особенно фальшивых нот.

Лифт остановился, открылись двери. Юрьев вышел в длинный коридор. Полковник занимал уютный кабинет, принадлежавший ранее владельцу банка. Его стены были отделаны панелями из дорогого дерева.

В «предбаннике» гостя встретила, как обычно, помощница начальника, Даша. Очень симпатичная особа. Впрочем, красна секретарша не тем, что красавица, а тем, что с факсом управляется. Даша была профессионалом высшей пробы. Одно время она работала секретарем у Председателя Верховного Совета РСФСР, до того как тот попал в «Матросскую тишину». Даша потом даже носила ему туда пирожки. Потом перешла в банк и какое-то время была помощницей Юрьева. Когда он ушёл, её взял под своё мощное крыло Зверобоев. Даша обрадовалась появлению бывшего начальника. Юрьев и сам сиял, как новый пятак: Даша оставила у него наилучшие воспоминания. Она была человеком старой школы, то есть не просто выполняла всё, что ей скажут (иногда проявляя при этом чудеса терпения и сообразительности), но и умудрялась делать многое ещё до всякого распоряжения. Более того, она отлично чувствовала нюансы. Например, умудрялась задержать человека у себя ровно настолько, чтобы её шеф успел подготовиться к разговору. В этом она не ошибалась никогда.

— Алексей Михайлович! Как хорошо, что вы зашли! Давненько вас не было, мы уже соскучились. У вас всё в порядке? — Улыбка на лице Даши цвела, как роза. Юрьев, однако, понимал, что в эти секунды Зверобоев осматривает стол — нет ли на нём лишних бумаг? О, разумеется, он доверял своим друзьям и поэтому лично просил каждого из них относиться к его привычкам снисходительно.

— Живём потихонечку, — ответил Юрьев в своём обычном духе. — У вас, надеюсь, тоже всё в порядке?

— Ах, ну вы же понимаете, всё сейчас так сложно. — Даша махнула рукой. — Да что мы болтаем, проходите.

Она открыла дверь кабинета как раз в ту секунду, когда Зверобоев уже вышел из-за стола, встречая друга. Охрана, разумеется, предупредила, что коллега прибыл, и Зверобоев ждал, прислушиваясь к голосам за дверью, чтобы не встречать товарища, сидя за столом, как подчинённого. Это было правило хорошего тона. Юрьев в своё время перенял много полезных привычек у своего старшего товарища.

— Алексей Михайлович, рад тебя видеть, дорогой мой человек. — Зверобоев с порога приобнял коллегу. По имени они друг друга называли только за закрытыми дверями, стараясь не демонстрировать свою близость при других людях. Даже при Даше. Хотя об их дружбе все, разумеется, знали. Но таковы были правила приличия в их кругу.

Полковник был одет как обычно — в синий в черноту пиджак с белоснежной сорочкой и галстуком того самого тёмно-красного оттенка, который когда-то назвали кровавым.

Двери закрылись. Воцарился полумрак. Полковник не любил дневного света — он не мог его контролировать. Поэтому окно всегда было забрано тяжёлыми, никогда не раздвигающимися портьерами. Свет давало несколько светильников, отрегулированных надлежащим образом. А на столе у Степана Сергеевича стояла классическая зелёная лампа.

Юрьев заметил, что у Зверобоева новые очки — со стёклами без оправы.

Но глаза были всё те же: умные и холодные, цвета серого декабрьского неба. Увидев взгляд Юрьева, полковник вздохнул:

— Чтобы носить очки, Лёша, надо не просто быть очень умным. Надо ещё плохо видеть.

В глубине кабинета находились два кресла. На низеньком столике — ваза с грушами, чайный поднос и запотевшая бутылка с минералкой. Степан Сергеевич всем напиткам предпочитал воду. Он выписывал из Италии какую-то дорогую минералку без газа. Юрьев её пробовал — да, вкусная, но в общем-то просто вода. Однако Зверобоев пил только её, охлаждённую до восемнадцати градусов. О вкусовых пристрастиях Зверобоева не знал никто. Из вежливости он мог съесть что угодно, но для себя готовил только сам и только дома. Однажды Алексей Михайлович набрался смелости и задал соответствующий вопрос. Полковник усмехнулся и рассказал анекдот про философа Витгенштейна, который на вопрос домохозяйки, что подавать ему на завтрак, ответил: «Что угодно, лишь бы каждый день одно и то же».

Разговор начался как обычно с простого нейтрального дежурного вопроса. Юрьев поинтересовался, почему демонтировали «стакан»-шлюз на входе, позволяющий пропускать в банк людей по одному. Банкира в своё время учили в определённых обстоятельствах не задавать вопросы, если не знаешь, какой ответ на них получишь. Алексей Михайлович уже знал от охранника, в чём дело, но полагал, что проявленный им интерес заденет полковника за живое, и в этом не ошибся. Зверобоев начал сокрушаться по поводу непонимания бельгийцами российской специфики, а его собеседник делал вид, что внимательно слушает хозяина кабинета. Впрочем, наверное, и сам Степан Сергеевич где-то ощущал, что вопрос задан, скорее всего, риторический и церемониальный. Разговор про «стакан» был вполне бессмысленный, как беседа о погоде. Но то была часть ритуала, и цель она имела ту же самую, что и перечитывание философского трактата. Две-три минуты вежливой беседы ни о чём позволяют собеседникам настроиться друг на друга и отвлечься от предыдущих разговоров с другими людьми.

Наконец полковник закруглился. Дождался, пока собеседник сделает очередной глоток и поставит чашку на стол, и только потом осведомился о цели прибытия.

— У нас ЧП, — сразу обозначил уровень проблемы Юрьев. — С нашей выставки украли картину и фотографию. — Банкир сообщил только голые факты. — Они были символами выставки, на них строилась вся рекламная кампания, — назвал он цену вопроса: именно в таком порядке Зверобоев предпочитал получать первую информацию о проблеме.

Разведчик прикрыл глаза, осторожно провёл пальцем вдоль брови, едва касаясь кожи. У него была такая привычка, помогающая сосредоточиться.

— Сначала о вашей выставке, — наконец сказал он. — Потом о краже, со всеми обстоятельствами. Потом о ваших действиях, вместе с мотивами.

Юрьеву почему-то стало легче. Чувство было примерно такое, как будто он пришёл к хорошему врачу. Только не к психотерапевту. Те всегда переваливают с больной головы на здоровую. Он набрал воздуха в лёгкие и начал рассказывать.

Разведчик слушал внимательно, иногда задавая наводящие вопросы. Его заинтересовал случайно упомянутый в разговоре Саша-сибиряк. Тема Шкулявичюса его, напротив, не взволновала вообще. Почему-то показалась любопытной случайно упомянутая Юрьевым стройка рядом с музеем. Он задал несколько вопросов о том, как сработали его коллеги из безопасности. И наконец, пару минут просто помолчал, слушая тишину. Молчал и Юрьев. В комнате с зелёной лампой было слышно жужжание умирающей сонной мухи-цокотухи, каким-то чудом дожившей до ноября.

— Значит, так, — наконец сказал хозяин кабинета. — Звони моему визави в твоей конторе. Пусть он свяжется с полицией и достанет информацию от дежурных. Надо проверить, были ли в районе музея звонки по поводу возгорания. На помойке, например. Но главное — на стройке.

Юрьев несколько удивился, но вопросов задавать не стал, просто набрал номер Гоманькова.

Тот взял трубку с восьмого или девятого гудка. Голос у него был, мягко говоря, немного странноватый — то ли нервный, то ли усталый. Юрьев подумал, что начальник службы безопасности, пожалуй, переживает ситуацию как бы не больше него самого.

Запинаясь, банкир изложил вопрос. Гоманьков если и удивился, то виду не подал.

— У полиции есть, у дежурных, — ответил он. — Срочно надо?

— Желательно сейчас, — сказал Алексей Михайлович. — И как только, так сразу. Дайте знать, что ответят. На связи.

Зверобоев дождался, пока Юрьев уберёт телефон. Выпил воды. Подошёл к столу, что-то нажал.

Через мгновение в дверях появилась Даша. Вид у неё был такой, словно ей сейчас поручат расстрелять десяток-другой врагов шефа.

— Вот что, родная, — задумчиво сказал Степан Сергеевич, листая ежедневник на столе, — посмотри график и освободи-ка мне завтра половину дня. Первую. И ступай домой.

— В такое время? Не рано?

— Рано дочки замуж выходят. Иди, моя хорошая. Иди. Сегодня ты детишкам нужнее будешь.

Даша ретировалась, неслышно закрыв за собой тяжёлую дверь.

— Построим задачу, — сказал Зверобоев. Он всегда говорил «построим», а не «поставим», а при попытке сказать «поставим» отвечал грубо — «ставят раком».

— Насколько я понимаю, — сказал он, — официально вы пока ничего не признали.

— А утечку предотвратил Гоманьков, — добавил Юрьев.

Зверобоев посмотрел на него с недоумением — как учитель на способного ученика, который внезапно ляпнул глупость.

— Лёша, о краже знают. Не пол-Москвы, но многие. В основном от Грачёвой, конечно. Она сейчас трещит без отдыха, всё рассказывает. И валит всё на тебя.

— Грачёва? Она не такая… — начал было Юрьев.

— Не какая? — осведомился Зверобоев.

— Она же должна понимать… — Юрьев не окончил фразы.

— Когда я слышу слово «должен», я всегда интересуюсь — кому именно? — сказал Степан Сергеевич. — Кому и что именно должна Грачёва? Она тебе чем-то обязана? Разве что тем, что из-за тебя она попала в крайне неприятную историю.

— Из-за меня?! — не понял Юрьев.

— А из-за кого же? Она спокойно сидела в тепле и уюте. Теперь её гнездо разворошат. Шум, скандал, позор. Особенно история с охраной. Она бьёт прежде всего по ней. Оказывается, музей, набитый ценностями, охраняет дурак, место которому — в продуктовом, полки с пивом стеречь. Скажут-то так. Люди в Министерстве культуры могут решить, что она не справилась. Женщина утратит доверие, и её заметут под половик. А виноват в любом случае будешь ты. Если бы не ваша выставка, мадам бы горя не знала. Учти, сейчас она тебя ненавидит.

— Но я-то почему? — Алексей Михайлович нервно сжал и разжал пальцы. — Она настояла, чтобы не было охраны! Она!

— Поэтому и ненавидит, что ты её не переубедил. Женщины они такие. То есть она, конечно, в глубинах подсознания где-то понимает, что виновата, и боится, что ты другим об этом расскажешь, — констатировал Зверобоев. — Поэтому её задача сейчас первой выдать свою версию событий. Боюсь, тебе эта версия не очень понравится.

Зазвонил телефон. То искал контакта задерганный Гоманьков.

— Нашли, — сказал он. — Было. Возгорание. В смысле, пожар. На стройке. Какая-то бабуся в пять утра звонила. У неё окна на стройплощадку выходят.

— И что нашли? — спросил Юрьев.

— Я так понял, ничего они не искали. — Гоманьков тихонько кашлянул. — Извините, Алексей Михайлович, я тут простуженный слегка хожу… Вирус какой-то прилип.

— Перцовочка с хреном от горла помогает, — посоветовал Юрьев.

— Гм… Я лучше в аптеку загляну, — вежливо сказал начальник службы безопасности и попрощался.

— Значит, горело, — медленно произнёс Зверобоев. — Приготовься к худшему. Есть ненулевая вероятность, — сказал он ещё медленнее, — что картины и фотографии больше нет.

— Как? — Слова полковника ещё не дошли до сознания Юрьева, они только пробивались к нему, но он уже успел ощутить возмущение.

— Смотри, Лёша. Есть три рациональные причины, по которым имело смысл скоммуниздить и «Правду», и «Небыль». Первое — продажа. Второе — приобретение. Третья — нанесение вреда.

— Кому вреда? — вернул вопрос Юрьев.

— Кому-то, кто связан с этой историей. Тебе лично. Грачёвой. Её музею. Банку твоему или Группе. Кому-то ещё. Уровень может быть любой. На международный скандал это, правда, не сильно тянет.

— Ну хорошо, что не это, — пробормотал Юрьев. — Хотя вообще-то, — вспомнил он, — есть вариант. Кража с целью шантажа. Кто-то от нас чего-то хочет. Денег, например. Или услуг каких.

— Кто придумал? — заинтересовался Зверобоев. — Грачёва?

— Она, — признал банкир.

— Понятно. Мысль правильная, но неверная. Меня, Лёша, удивляет даже не сама мысль, а то, в чью голову она попала. В глубокомыслии легко перемудрить. Каждый заблуждается в меру своих умственных возможностей. Теперь представь. Вам предъявляют требования. Банк собирает журналистов, и ваш главный рассказывает эту историю. Со словами: мы не пойдём на поводу у преступников, мы не будем ничего выполнять. Мы жертвуем картиной и фотографией, нехай гады подавятся. Выставка открывается, на месте «Правды» — белая картонка, на месте «Небыли» — чёрная. С надписями мелкими буквами — работа похищена потому-то и потому-то. На чьей стороне будут симпатии публики?

— На нашей, — признал Юрьев. Мысль о том, что картины и фотографии уже нет, давила на череп всё сильнее.

— Из этого можно выстроить шоу! — сказал Зверобоев. — Нормальные пиарщики сделали бы из вас героев капиталистического труда. Вашим противникам такое не нужно.

Юрьеву показалось, что в кабинете резко упала температура. Слово было сказано. Противники. Зверобоев всегда называл их именно так — немного старомодно и нейтрально. Гоманьков в таких случаях выражался по-полицейски — «злодеи». Зверобоев считал этот термин дурным тоном. Он говорил или «другая сторона», когда речь шла о конфликте в рамках обычных правил игры, или «противник», когда игра шла без правил.

— Вернёмся к рабочим гипотезам. Кража с целью продажи на чёрном рынке. Кража с целью приобретения. Кража с целью нанесения репутационного ущерба. Первое невероятно. Я не буду тратить время на это. Второе — картину кто-то украл для себя. У вас такой вариант был, вы его отработали. Этот, как его… Шкулявичюс?

— Да, — кивнул Юрьев.

— Могло быть. Но тогда должен быть фанатичный коллекционер. А такие люди собирают что-то одно, они не распыляются. Можно коллекционировать вино и оружие, например. Если ты не слишком увлечён и тем и другим. Нельзя быть фанатичным коллекционером оружия и при этом с такой же страстью гоняться за редкими бутылками. Тут как с любовью. Можно хотеть двух женщин, но нельзя сходить с ума по двум возлюбленным… Я думаю, у этого вашего Шкулявичюса в доме нет ни одной фотографии. Во всяком случае, на стене.

— Я могу спросить у Гоманькова… — Юрьев полез за телефоном.

— Потом, Лёша, — сказал полковник. — Едем дальше. Не исключён вариант, что коллекционер нанял специалиста, который украл для него одну вещь, а вторую взял из каких-то своих соображений. Не обязательно коммерческих. Может быть, сентиментальных. Я знаю такие случаи. У моего знакомого в Бостоне ограбили дом. Был заказ. Взломщик взял всё, что ему заказали, и ещё бейсбольный мяч с полки. На нём был автограф игрока. Взломщик был его фанатом в юности… Но то не наш случай.

— Подожди, — перебил полковника Юрьев. — Подожди, сейчас… — Он почувствовал, что какая-то мысль пытается оформиться в голове. Что-то они упустили, какую-то возможность… Ассоциации были связаны с автографом на мяче и почему-то со Степаниди. Тот ему нечто такое сказал, какую-то дал зацепку… Вот сейчас, вот сейчас…

Запиликал телефон. Напуганная мысль куда-то спряталась.

Звонила Грачёва. Сообщила, что работы в музее завершены и она вот только что лично всё обошла, проверила.

— Можно было бы открываться хоть прямо сейчас, — закончила директриса и грустно вздохнула.

Пришлось потратить ещё минуты две на сочувствие и минут десять на прощание.

Полковник терпеливо, с пониманием дождался конца разговора и продолжил своё:

— Остаётся крайний вариант. Кто-то украл картину и фотографию, чтобы их не было у вас. Сорвать выставку. Дискредитировать банк. Или тебя лично. Ты о таком думал?

— Думал, — признался Юрьев.

— Остановимся на этом. У крупного банка в год юбилея украли картину и фотографию стоимостью несколько миллионов долларов. Украли играючи, просто пришли и взяли. С кем так можно поступить? С лохами. Как называется тот, с кем так поступили? Терпила и лузер. Интересно иметь дело с терпилой и лузером? Не очень. Причём совершенно не важно, на чьей стороне правда. Неудачников не любят. Позавчера из банка вынесли картину и фотографию. Послезавтра пропадут деньги, которые клиенты вам доверили. И общественное мнение уже не исправишь. Банк может потерять миллиард, но то рядовое событие, о нём забудут завтра. А вот что у банка украли правду, — последние слова Зверобоев выделил голосом, — уже навсегда.

— Понял, — процедил свозь зубы Юрьев.

— Теперь подумай. Лучший способ, чтобы вы никогда не смогли вернуть картину и фотографию? Даже если найдёте вора?

В кабинете повисло молчание.

— Степан Сергеевич, ты к тому дело ведёшь, что их на стройке сожгли? — наконец произнёс вслух Юрьев.

— А что? Могли. — Зверобоев осторожно поправил очки. — Но нельзя исключить совпадения.

Мало ли там чего горело. Стоило бы посетить место возгорания, поискать, что осталось. Возможно, там есть опознаваемые фрагменты. Хотя я бы на месте противника постарался, чтобы их не было. Чтобы вы до самого конца не знали, существуют «Правда» и «Небыль» или нет. И отвлекали часть сил на их поиски. Суетились, нервничали, конфликтовали бы.

— Да какая теперь разница?! — Юрьев почувствовал, как сквозь горе пробивается гнев.

Холодный педантизм Зверобоева внезапно показался ему отвратительным. Он пришёл к старому другу за помощью и сочувствием. Тот доказал ему, что помочь уже ничем нельзя, а в сочувствии отказал.

— Что значит «какая разница»? — Зверобоев поднял правую бровь, изображая вежливое недоумение. — От того, что мы считаем более вероятным, зависит план мероприятий.

— Каких мероприятий? Всё уже! Выставка сорвана. — Гость усилием воли взял себя в руки. — Я еду к руководству, объясняю ситуацию и увольняюсь…

— То есть ты, Лёша, — закончил Зверобоев, — собираешься бежать, не выполнив построенной задачи.

— Какой задачи, Степан Сергеевич? Задача может быть одна: найти картину и фотографию. Вы утверждаете, что их с большой степенью вероятности могли уничтожить. Если так, то теперь задача одна — прикрыть позор и найти виноватого. Ну вот он, тут сидит. Я — виноватый. Кто ж ещё? Председатель в банке за всё отвечает. Надо было делать, как у людей. Не имело смысла просветителей из себя изображать и выставку мутить. Отметили бы, как все, закатили бы в «Метрополе» или Большом приём человек на шестьсот с салатом оливье и балетом — и порядок…

— Ты неправильно построил задачу. — Ровный, холодный голос Зверобоева стал ещё ровнее и холоднее. — Даже хуже — ты себе её придумал. Вместо того, чтобы выполнять ту, которую тебе построили. А её никто не отменял.

— Не понял, — зло сказал Юрьев.

— Объясняю: ты должен провести выставку, максимизировать символические выгоды от мероприятия и минимизировать возможные потери. Разве не так построена задача?

— Если говорить на таком языке… — Юрьев внутренне кипел, но не хотел этого показывать, — то случились обстоятельства непреодолимой силы, которые делают выполнение задачи невозможным. Мишн, как говорится, импосибл.

— Невозможным? Ты хорошо подумал?

— Нет, пожалуйста, давай тогда уж рассмотрим варианты, — завёлся Юрьев. — В субботу восемнадцатого закрытый показ для сотрудников, бывших и нынешних. А девятнадцатого, в воскресенье, журналистов со всей Москвы на пресс-мероприятие в музей назазывали.

— Журналисты не любят работать в воскресенье, — заметил Зверобоев. — А фуршетом сейчас никого не удивишь. Не девяностые.

— Солидные редакции пришлют кого-нибудь, — сказал Юрьев. — По остаточному принципу. Мы им дадим материалы, буклеты. В понедельник отпишутся. С телевизионщиками понимание есть. Как-то так.

— Хорошо. Твои действия?

— Вариантов всего два, — сказал Юрьев. — Или мы отменяем мероприятие. Или проводим его и сообщаем всем, как нас поимели. Другие опции логически отсутствуют.

— Неверно. Вы можете провести мероприятие, не сообщая всем, как вас отымели, — предложил Зверобоев.

— Сергеевич, я, наверное, плохо объяснил, — вздохнул Юрьев. — Мы не можем сделать вид, что «Правды» и «Небыли» нет. Это — козырные картины выставки. Они напечатаны на пригласительных. Вся рекламная кампания строилась вокруг них. И если их нет…

— Если их нет, их нужно сделать. И выставить, — просто сказал хозяин кабинета. — Картину нарисовать, фотографию переснять. Хоть с репродукции.

Несколько секунд Юрьев переваривал услышанное.

— То есть ты мне предлагаешь подлог? — наконец спросил он.

— Я предлагаю контрход, — невозмутимо ответил Зверобоев.

— Контрход называется подлог, — набычился Юрьев. — Именно то, чего я в жизни не делал. Я хоть погоны и не носил, — посмотрел он в глаза собеседнику, — но честь у меня есть.

Зверобоев неожиданно встал, сделал несколько шагов. Подошёл к двери, опёрся на косяк. Юрьеву пришлось повернуться, чтобы видеть собеседника.

— Честь? Наша честь — верность, — негромко сказал Зверобоев.

— Какой-то нацистский лозунг? — вспомнил Юрьев.

— Нацисты много наворовали. — Зверобоев презрительно усмехнулся. — Они и «с нами Бог» на пряжках писали. Нет, это старые слова, их знали в Средневековье, а то и раньше. И значат они вот что. Наша честь в том, чтобы быть верными. Кому?

Юрьев промолчал.

— Тем, кто когда-то поверил в нас и взял в дело, — жёстко сказал полковник. — Тем, кто поднял нас до того положения, которое мы занимаем. Тем, кто держится вместе, чтобы выживать и побеждать. Нашим старшим товарищам.

— То есть своей банде, — заключил Юрьев.

— А хоть бы и так? Мир делят между собой сильные банды. Ты — часть одной из них. И ты должен действовать в её интересах. Почему я должен тебе напоминать?

— «Но если век скажет: „Солги“ — солги. Но если век скажет: „Убей“ — убей», — процитировал Юрьев строки из стихотворения Багрицкого.

— Очень пафосно, а значит, неверно, — оценил Зверобоев. — В большинстве случаев ложь и убийство — ошибки. На ошибках учатся. После ошибок лечатся или едут в морг.

— Но ты мне предлагаешь именно подлог, — не уступал Юрьев. — А это и есть ложь. Я в этом уверен.

— Лёша, можно быть уверенным только в том, что ни в чём нельзя быть уверенным. Я предлагаю контригру, — повторил Зверобоев. — Мы должны дезинформировать негодяев. Запудрив им мозги, сэкономим на лапше.

— Рискованно это вот всё.

— Лёша, пойми, кто не рискует, тот не лежит в гипсе. Нам надо перехитрить нашего противника.

Юрьев услышал. Старый начальник службы безопасности сказал — «нашего», а не «твоего». Это меняло дело.

— И как всё сделать технически? — спросил он. — Остались считаные дни. Изготовить подделку, которая выдержит экспертизу, работа на годы. А там будут эксперты.

— Допустим, — сказал Зверобоев. — А что с фотографией?

— Примерно то же, — ответил Юрьев. — Чтобы сделать качественную копию, нужно работать с оригиналом. Негатива не существует. Было четыре оригинальных отпечатка. Нашего нет. Остальные недоступны. Мне, кстати, о них Грачёва рассказывала, — вспомнил он.

— Интересно… — Зверобоев чуть оживился. — А что именно она о них рассказывала?

— Уже не помню точно, — признался Юрьев. — Вроде бы один в Баку… хотя нет его уже… второй в Германии…

— Позвони ей прямо сейчас, — неожиданно сказал Зверобоев. — Вот прямо сейчас и позвони.

Юрьев не стал спорить, набрал номер, изложил просьбу.

— Ну я же всё рассказала, — даже немного обиделась музейщица. — Одна фотография — в Германии, в частном собрании известного коллекционера. Приятнейший старичок, но, к сожалению, у него Альцгеймер. Ещё одна была в Баку, пропала. И наконец, лиссабонский отпечаток. Ну вы знаете.

— Светлана Сергеевна, вы будете смеяться, но я о ней первый раз слышу, — признался Юрьев.

— Так она же висит в штаб-квартире вашей Группы! — удивилась Грачёва. — Там вообще потрясающая коллекция, я там была, любовалась…

Португальцам в качестве залога две фотографии достались. Одну они вам отдали, другую — себе оставили. Как же вы не знали?

Юрьев с трудом удержал трубку в руках. Скомкав разговор, он наспех попрощался и тут же сбивчиво начал излагать ситуацию другу.

— Совершенно случайно в кустах оказался рояль, — прокомментировал ситуацию Зверобоев. — Фотография есть в Португалии и доступна. Ты можешь её получить, если хорошо попросишь? Кто может принять такое решение?

— Антонио Силва. Председатель правления Группы. Наш главный. Если согласится…

— Не торопись. По жизни спешить не надо. Бесплатный сыр только вторая мышка получает. Как ты собираешься вывозить фотографию из Португалии?

— Возьму с собой, — не понял вопроса Юрьев.

— Лёша, ты что, в первый раз замужем? — удивился Зверобоев.

— Что?

— Произведения искусства через кордон не возят просто так. Необходима гора сопроводительных документов, страховки, прочие бумаги. А тут ты — с фотографией на миллион. Идеальный случай, чтобы тебя поймать на таможне.

— Извини, не подумал, — расстроился Юрьев.

— А ты думай, Лёша. У тебя ведь нормальные отношения с португальским послом? Даже хорошие?

— Типа, дружим, — признал Юрьев.

— Договорись с ним. Отправь снимок дипломатической почтой. Теперь картина. Копия нужна до субботы. У меня есть пара специалистов, но они рисуют паспорта, документы, печати и другие вещи, скажем так, не совсем картины. У тебя есть выходы на тех, кто копию может сварганить? На сторожа Петровича, который за каждую ночь к утру успевает украденные «Черные квадраты» Малевича восстанавливать?

Юрьев, недолго думая, набрал телефон Мстиславского. «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети», — проскрипел неприятный женский голос. Банкир от отчаяния ещё раз перезвонил. Женщина на том конце трубы была верна себе.

19:00. Гоманьков

Москва. Ул. Жихарка, д. 15, стр. 3.

Банный комплекс «Дровяна»

Сегодня был Виталик. Красавец. Но Гоманьков всё же предпочитал Романа — крупного, щекастого, темноволосого мужика с цыганской внешностью. Он, что называется, чуял, чего требует тело клиента в каждый конкретный момент. Тощий Виталик с томной улыбкой делал всё правильно, но как-то без души. К тому же он был слишком говорлив и, более того, регулярно пытался вызвать на разговор самого Гоманькова.

На «Дровяну» Гоманькова вывел один очень старый знакомый. Как-то раз при нём Иван Иванович высказался в том смысле, что хотел бы найти нормальное банное заведение, где можно отдохнуть, погреться и попариться. Ну и чтобы время хорошо провести и никто не мешал. Конфиденциально всё, значит. Дружбан сказал, что знает одно такое место, недешёвое, но известное тем, что там парят вдумчиво и качественно. И сервис. Мужики хорошие. Особенно удобно было то, что открыто оно было практически всегда, в том числе утром. Правда, с утра работала только одна парилка, и ту нужно было заказывать заранее. Но Гоманькова такое положение дел как раз не смущало.

Он уже успел распариться, охладился в бассейне и сейчас подкемаривал в гостевой комнате, ожидая заказанного чая с липовым мёдом и думая о втором заходе. Мысли были медленные и приятные.

Самое время было послушать, что там нарыл Бегунов на Сашу, который оказался вдруг не Сашей.

Бегунов трубку не брал. На него было непохоже: толковый и расторопный, он в течение рабочего дня обычно оставался на линии. Гоманьков позвонил Бегунову домой — тот жил в Коврове — и выслушал серию длинных гудков.

Недоумевая, связался с дежурным.

— С утра не приходил, — был ответ. — Мы подумали, его послали куда-то…

С трудом сдержавшись, чтобы не послать самого говорившего, начальник дал команду Бегунова из-под земли достать.

Виталик принёс чай. Он был такой, как надо, — горячий, но не обжигающий. Вкус мёда чувствовался, но не забивал вкус чая. Гоманьков сделал несколько глотков и твёрдо решил, что пойдёт на второй заход.

Запел телефон. Судя по мелодии, Юрьев.

— Гоманьков. С кем говорю? — Задав дежурный вопрос, контрразведчик подавил подступающую зевоту. Банька всё-таки разморила его.

— Кто-кто, конь в кожаном пальто. Я это… начальник твой пока ещё. — Голос шефа был уже неприятно напряжённым.

— Ну зачем же вы так, Алексей Михайлович, — укоризненно-обидчиво выставил защиту Иван Иванович. — Я ведь только проверить хотел, не злодей ли какой под вашим номером к нам пробраться хочет. А вот вы сейчас матом ругаетесь, как ребёнок малый, а напрасно, потом вот этими самыми руками, что трубку держите, будете хлеб есть.

— Ладно, — остыл банкир. — Мстиславского найди, пожалуйста, будь так любезен. На звонки он не отвечает, домашний молчит. Нужен он мне.

Прям вот сейчас нужен. Поговорить с ним хочу. Лично. С глазу на глаз.

Гоманьков нехотя набрал дежурного. Приказал заодно с Бегуновым разыскать Мстиславского и доставить к Юрьеву.

Потом был второй заход. За ним третий. Через час мобильник снова выдал мелодию. Звонил дежурный. С неприятным известием. Идиот Бегунов умудрился попасть под мотоцикл. Служивый был без сознания и лежал в местной больничке. Тревожная группа уже выехала к нему, но, со слов врачей, в этом не было смысла — пострадавший физически не был способен ничего рассказать. Ни про того, кто и как его сбил. Ни, самое главное, про Сашу-сибиряка, на которого опытный опер, пользуясь своими связями в ФСБ и полиции, по-видимому, нарыл что-то серьёзное. Гоманьков ругал себя, что не расспросил Бегунова сразу, когда тот ему звонил несколькими часами раньше. Поленился, отложил на потом, а теперь… Другого такого опера с теми связями и возможностями добывать информацию, которыми располагал Бегунов, в службе безопасности просто не было. И вообще, история с попаданием под мотоцикл выглядела странно и подозрительно.

От этих мыслей Гоманьков напрягся ещё больше и решил, что пора.

— Виталик, иди сюда, — позвал он.

20.00. Зверобоев. Мстиславский. Юрьев

Москва. Проспект Расула Гамзатова, д. 2.

Кросс-Банк

— Господа-товарищи, дорогие, вы с людьми уж как-то поосторожней, — с раздражением пожаловался Гриша Мстиславский, усаживаясь между Юрьевым и Зверобоевым. — Я уж думал, меня похищают.

— А что, могли? Есть причины? — без иронии поинтересовался Зверобоев.

— Да кому нужен простой, бедный искусствовед, — не менее раздражённо ответил Гриша. Как у настоящего интеллигента, у него к людям из органов было смешанное отношение, состоящее из недолюбливания и страха. — Но согласитесь! Я сижу работаю, и вдруг ваши головорезы…

Мстиславский нашёлся быстро. Он был в Арт-музее, где вместе с Грачёвой завершал последние приготовления к выставке. На этот раз там присутствовали сотрудники охраны. Их было даже многовато, как обычно бывает в таких случаях. Конюшню, из которой уже увели лошадей, запирают надёжно.

Но в данном случае усиление хоть какую-то пользу принесло. На звонок дежурного последовала радостная реакция: «Да вот он, у нас, сейчас привезём». Довольный начальник безопасности сразу отзвонился шефу и получил указание везти Гришу не в офис, а на Расула Гамзатова.

По дороге не обошлось без приключений. Сперва машина с охранниками и Гришей не смогла проехать коротким путем: улицу перекопали. Потом пришлось постоять в пробке из-за аварии. Наконец, в конце дороги произошла еще одна неприятность: автомобильная спутниковая сигнализация, дорогая и навороченная, вдруг почему-то перестала опознавать метку-транспондер и подала на диспетчерскую сигнал об угоне. Расторопный дежурный машину заблокировал. И авто застыло в пяти метрах от въезда — с заглушенным двигателем и погасшей панелью. Пришлось дозваниваться до диспетчера, объяснять, что всё в порядке, и так далее. Что съело немало времени и нервов у всех, а Гриша ощутил всеми фибрами души, что сама судьба указывает: от встречи добра не жди. Явился он к разговору в волнении крайнем, заметном даже Юрьеву.

— Алексей Михайлович, вы бы хотя бы позвонили мне, — продолжал бухтеть Мстиславский. — Ну вот просто набрать номер…

— Позвонить? — Голос Степана Сергеевича стал крайне неприятным. — Григорий, вам звонили. Алексей Михайлович. Люди Гоманькова. Я сам даже набирал.

— Мне никто не звонил! — запротестовал Мстиславский. — У меня музыкальный слух, я бы услышал звонки.

— А давайте посмотрим ваш телефончик, — добрым и ласковым голосом предложил Зверобоев. — Ну пожалуйста.

Гриша неохотно достал мобильник и впал в состояние легкого ступора. Его лицо изменило выражение. «Не может быть», — читалось на нем.

— Не может быть, — озвучил свое состояние искусствовед. — О, нет, только не это…

Он вертел в руках телефон, оказавшийся выключенным. Включил. Несколько долгих секунд шла загрузка. И вдруг аппарат разразился звуками, которые оповещали о непринятых звонках и эсэмэс-сообщениях. Гриша ударил себя рукой по лбу.

— Когда-нибудь я забуду прийти на свои похороны, — извинительно пробормотал он.

Лицо Зверобоева почти не изменилось. Однако сейчас на нём явственно читалось нечто не совсем доброе.

— Простите, простите, простите меня. Я дико извиняюсь! — уже с откровенной злостью произнёс Гриша.

Неловкая ситуация, в которую он попал, окончательно настроила его на негатив. Это было видно даже внешне: искусствовед откинулся в кресле, забросил ногу за ногу, а руки сцепил в замок. Юрьев оценил: Мстиславский был живой иллюстрацией к учебнику по бытовой психологии — так должен выглядеть человек, выставляющий все мыслимые психологические блоки.

— Совсем я старый стал, — внезапно всплеснул руками Степан Сергеевич. — Пора уже мне, ветерану, на пенсию собираться.

Оба гостя с недоумением уставились на хозяина кабинета.

— Я вас, Гриша, понимаю, — опять включив теплоту в голосе, докончил свой пассаж Зверобоев. — Если бы меня вот так под белые рученьки приняли, куда-то повезли и в тёмную нору затащили, я бы тоже подумал, что меня взяли. И сейчас будут давить и к сотрудничеству склонять. Особенно если бы это было в Вашингтоне в 80-х. Ну да ладно.

Юрьев замер. Таких медовых речей от железного Зверобоева он не ожидал, хотя знал, что полковник был ещё тем артистом больших и малых театров уровня Иннокентия Смоктуновского, Евгения Евстигнеева и им подобных корифеев, а может быть, даже чуть повыше их.

— Гришенька, родной человечек, — повернулся Степан Сергеевич к Мстиславскому. — Вы уж нас, грешненьких, простите-извините. Но у нас действительно есть срочный разговорчик. Мы его, конечно, неправильно начали. Но давайте… — Он сделал вид, что задумался. — Давайте лучше куда-нибудь поедем перекусим. А потом отвезём вас Григорий… простите, — уже совсем виновато сказал он, — я не знаю вашего отчества.

— Да Гриша я, просто Гриша. — Мстиславский впервые улыбнулся. — Я так свои статьи подписываю.

— Можно всё-таки хотя бы «Григорий»? Мне уже меняться поздно, правила мои теперь старомодными кажутся, но «Гриша» мне как-то ухо режет… — Зверобоев дождался Гришиного кивка и продолжил: — Ну так давайте в самом деле перекусим? У вас есть предпочтения по месту?

— Ну, я даже не знаю… — Гриша сделал значительное лицо. — Я, конечно, знаю хорошие места. Но, может, вы тоже что-то интересное сможете порекомендовать?

— Легко. Тут недалеко, например, есть одно местечко, — сказал Зверобоев. — Правда, китайское. Вы как к китайцам?

— Если там чай хороший, — согласился Мстиславский, — тогда можно и к китайцам.

21:00. Зверобоев. Мстиславский. Юрьев

Москва. Ул. Асламбекова, д. 15. Кафе-ресторан «Дядюшка Ляо»

— И вот я ему эскиз даю, а он уверенно так и говорит: «Пикассо!» — Гриша в очередной раз поднёс ко рту палочки с вонтоном и в очередной раз его выпустил. Китайский пельмень, блеснув мокрой рисовой кожицей, упал обратно в бульон.

— Был у меня аналогичный случай, — мягко вклинился Степан Сергеевич, давая возможность Грише выловить в онтон. — Один мой знакомый хотел получить автограф Рональда Рейгана. На совершенно секретной директиве…

Юрьев попивал китайский чаёк и наблюдал за сценой. Он чётко понимал, что сейчас его место — в зрительском зале. Зверобоев, напротив, был в своей стихии. Гришу он вёл в нужном направлении примерно так же, как опытный лоцман на буксире тащит большегрузный корабль в порту к причалу. И похоже, был близок к успеху.

Банкир так и не уловил момент, когда Зверобоев свернул разговор на обсуждение подделок живописи. Кажется, это было ещё в машине. Повод был какой-то… убедительный и незапоминающийся. Но сейчас они с Гришей вовсю обменивались забавными историями на эту тему. Может быть, Мстиславский и начал что-то подозревать, но не настолько, чтобы отвлечься от беседы. Благо собеседник хорошо говорил и, самое главное, был бесподобным, талантливым слушателем, которому хотелось выдать всё самое сокровенное.

Место, куда завалились трое, было из разряда приятненьких, правда, непонятно по какой именно причине. Возможно, интерьеры ресторанчика обустраивал кто-то, повернутый на фэн-шуй, и на этот раз сработало, а может, просто попался грамотный дизайнер средней руки. Часто точки китайского общепита размещаются в полутёмных подвалах без окон. Место, которое облюбовал Зверобоев, было иным: банкир, разведчик и искусствовед сидели перед огромным, в пол, окном, выходящим на просвет между двумя домами. Погода днём была мерзопакостная, но потом облака немного разошлись. Над покатой крышей соседнего дома сияла огромная луна.

Гриша потянулся к чаю. Было невооружённым взглядом видно, что человек скушал немного больше, чем хотел изначально. Юрьев смекал: клиент созрел, он в хорошем настроении, уже не напряжён, а, наоборот, благодушен. Человека уважили, выслушали. Пищеварительный процесс делал нужную работу: кровь стала активней устремляться по направлению от мозга в сторону желудка. Ну, самое время приступить к главному.

— Григорий, а давайте покалякаем о делах наших скорбных, — вкрадчиво предложил Зверобоев мягким тоном, не предполагающим возражений. — Наши английские друзья, правда, в таких случаях уже начинают просить принести им стаканчик бренди. Вы любите бренди, Григорий?

— Нет, нет, — заволновался Гриша, — только чай, я пью только чай, я не пью спиртное. Совсем. Знаете ли…

— Как замечательно, мой юный друг. — Зверобоев позволил себе лёгкую фамильярность и неприкрытую иронию в обращении с человеком, которому уже было за пятьдесят. — Вы правильно делаете, что ведете здоровый образ жизни, хотя напрасно, напрасно…. А я вот попрошу… Маотай, как обычно, — шепнул он официанту.

Официант в китайском халате мог бы показаться китайцем для девяти из десяти посетителей ресторана, только не для Зверобоева и настоящих китайцев. «Узбек, — в свое время сразу безошибочно определил полковник. — Чистый узбек». Человек в халате дал понять, что заказ принял, и мгновенно испарился. Только что, секунду назад, был. И вдруг раз — исчез.

— Китайская рисовая водка, — пояснил свою просьбу Степан Сергеевич. — У меня с ней связаны такие воспоминания… Когда в Мендельине… впрочем, потом как-нибудь расскажу. Ну а пока нам её несут… Лёша, поделись-ка, что мы тут напридумывали.

Юрьев начал подводить Гришу к сути беседы.

— Подождите-подождите, — перебил его Мстиславский, после того как банкир был вынужден озвучить предложение громко, медленно и три раза. — Вы что, хотите сделать вид, что у вас ничего не украли? Вы предлагаете мне участвовать в обмане? Выставить фальшивки?

— Ну что вы, милейший, — как танк из засады, неожиданно вступил в бой Зверобоев. — Обман — когда фальшивку выдают за подлинник. Например, при продаже. Попытка имитации с целью ввести в заблуждение честных людей. А мы не хотим вводить в заблуждение честных людей. Наша задача — дезориентировать противника. Мне кажется, что, возможно, мы имеем дело не с банальной кражей, а, скорее всего, с некоторой специальной операцией, диверсией, направленной против нашего боевого товарища. — Разведчик выразительно посмотрел в сторону Юрьева. — Даже не против уважаемого банка. Цель этой акции — сорвать приём, назначенный на понедельник. И кстати, заодно обесценить ваш, Григорий, труд, замечательный каталог, который вы с такой любовью приготовили. Столько людей хотели бы насладиться этим произведением искусства, но если… Согласитесь, если выставки не будет или она пройдёт без украденных работ, каталоги придётся пустить под нож. А они такие прекрасные.

Это был удар ниже пояса. Гришу аж как током пробило. Перспектива не увидеть триумфа дела всей своей жизни была для него абсолютно неприемлемой. Чтобы выпустить в свет каталог, искусствовед был готов пойти на всё. Ну или почти всё.

— Да-да, — пробормотал Мстиславский. — Очень может быть. Это удар по репутации Алексея Михайловича.

— Мы говорим не о подлоге, а о дезинформации. Дез-ин-форма-ци-и, — по слогам повторил Зверобоев. — Тех, кто заварил эту кашу, мы тем самым заставим немного поволноваться, подвигнем на какие-то спонтанные действия. И вот тогда-то у нас появится шанс понять, с кем мы имеем дело, и, возможно, вернуть украденное.

— Но я-то тут при чём? — не понял Гриша.

— Очень даже при чём, — сохраняя напор и натиск, продолжал дожимать беседу Зверобоев. — Фотографию мы берём на себя. Но нам очень нужна копия картины. И человек, который этим займётся, не задавая лишних вопросов… Вы, Григорий, могли бы нам порекомендовать хорошего художника, который мог бы сделать качественную копию за три дня?

Мстиславский замер. Сдвинул брови. На его лице теперь можно было прочесть отчётливое желание не впутываться в сомнительные приключения.

Юрьев уже начал смутно подозревать, куда в итоге зайдёт дело. Сейчас Гриша напустит на себя озабоченный вид и скажет, что вот прямо так сразу никого назвать не может и три дня для качественной копии — нереальный срок. Потом постарается сделать всё, чтобы как можно скорее уйти. Пообещает оставаться на связи, потом пропадёт дня на три. Хотя нет, не пропадёт — наоборот, будет названивать и говорить, что того нет, этот не взялся, а такого-то он сам не рекомендует. Пока Юрьев не скажет: «Ладно, проехали, мы тут сами уже порешали вопрос». После чего снова станет милейшим человеком…

Вместо этого Мстиславский заулыбался — совершенно искренне, по-детски. Так улыбается человек, которому долго рассказывали сложный, запутанный анекдот и до которого внезапно дошёл смысл.

Зверобоев удивлённо приподнял правую бровь.

— За три дня хорошую копию не сделают, — наконец выпалил Гриша. Услышав эти слова, банкир обмяк. — За два месяца ещё можно что-то изобразить. Вообще-то много времени нужно. Года два, как минимум, чтобы картину состарить как надо. Есть технологии. А хорошее полотно, по таким технологиям изготовленное, можно для этой, как её, дезинформации, — он снова заулыбался, — обеспечить.

— В каком смысле обеспечить? Откуда? От верблюда? — раздражённо воскликнул Зверобоев.

— Из подвала. Ну, в смысле, из хранилища. — Теперь Гриша начал платить Зверобоеву его же монетой, взяв тон учителя начальной школы в разговоре с наивным первоклашкой.

— Из какого хранилища?! — взорвался Юрьев.

— Из нашего. Откуда ж ещё-то. Да я же вам, Алексей Михайлович, рассказывал! — Гриша посмотрел на банкира с хорошо разыгранным недоумением. — На Волге. Вы сами же всё одобрили.

Ретроспектива. Посыхалин

11 июля прошлого года

Западный берег Волги. Жигулёвские горы

Стоял тихий, тёплый летний вечер. Днём зной давил, как чугунная крышка, но после девяти солнце поутихло, тепло пошло от нагретой земли снизу вверх.

Лодка неторопливо шла по течению. Гриша слегка подруливал, чтобы попасть на фарватер. Юрьев сидел на носу, искал сюжет для фотоснимка и не находил его.

— Давайте здесь пришвартуемся, Алексей Михайлович, — наконец решил Мстиславский, показывая на зелёный островок, поросший лесом. — Ему бы понравилось.

— Давайте, — механически ответил банкир, отвлёкшись от мыслей о сюжете: трава на дальнем склоне, с какими-то фиолетовыми метёлками в проблесках солнца через облака, претендовала на то, чтобы стать причиной щелчка затвора фотокамеры.

Лодка зашла в затон, увенчанный лепёшками тины. Гриша взялся за вёсла. Грести было непросто — кроме тины в воде плавали какие-то коряги, похожие на мёртвых крокодилов.

Юрьев отвлёкся от фиолетовых метёлок и занялся простым, но самым безнадёжным делом на свете — попытками сфотографировать солнечный блик на воде.

Лодка наконец уткнулась в песчаную косу.

— Приплыли, — сказал Мстиславский.

Юрьев вышел первым. Песок был влажным и плотным, так что сандалия оставила чёткий тёмный след.

— Здесь? — спросил он Мстиславского, выбирающегося из лодки с урной в руках.

— Думаю, да, — ответил искусствовед.

— Первый раз вижу вживую, как такое будет делаться, — признался Юрьев.

— Я тоже, — честно ответил Гриша. — Владимир Сергеевич просил на Волге хорошее место найти, именно на Волге, а я ему как другу обещал…

— Кто обещания не выполняет, тому в банк дорога заказана, — сказал как отрезал Юрьев.

Поездку на Волгу он не планировал. Получилось всё как-то само собой: отменилась командировка в Лиссабон, а тут Гриша сообщил, что едет на пару дней в красивое место, и предложил к нему присоединиться. Юрьеву как раз нужны были свежие сюжеты для участия в ежегодной фотовыставке «Природа России», и он решил использовать открывшуюся возможность. Тем более что Гриша был лёгким и приятным в общении человеком, интереснейшим собеседником, с которым в рабочее время пообщаться не было никакой возможности, а тут — целых два дня.

Ближе к вечеру они отошли от места, где остановились, на лодке, — у Мстиславского было дело, не требующее лишних свидетелей.

— Ну вот здесь, наверное. Володе бы понравилось, — решил Гриша. — Что-то сказать бы надо… А, вот.

Он выпрямился и негромко прочёл:

— Тра-та-та… Делаю куличи из ила, тяну больное, путаясь в алфавите.

Честней, пока не поздно, разлить чернила, и кинуть грош Харону, и встать, и выйти; и вновь — по темноте за бессонным стражем, в окраинном кинозале, в луче экранном, где мир, подобно мне, короткометражен, а я — всего лишь пепел над океаном.

— Чьё? — без интереса спросил Юрьев.

— Один поэт хороший. Уехал в Аргентину, там покончил с собой. Перед смертью написал вот это. Володе бы понравилось.

— Тра-та-та? — уточнил банкир. Он сидел на полотенце, отложив фотокамеру, и крутил между пальцев длинный зелёный стебелёк.

— Нет, я начало забыл, — признался Мстиславский. — Володя, кстати, тоже стихи писал. Ну такие… для себя как бы.

— А всё-таки: зачем он так? — Юрьев откусил у травинки белый хрупкий хвостик.

— Да как сказать… — Гриша задумался. — Понимаете, Посыхалин настоящий художник был. То есть у него всё было для настоящего художника.

Вкус, увлечённость, мастерство потрясающее… Кроме самого главного. Таланта. Таланта-то у него не было. Так бывает. Господь не дал. Обделил почему-то. Мастерство было, а таланта — нет. Как садился сам рисовать — ни о чём. Но вот копировал ну просто гениально. Не срисовывал, нет, смысл человек видеть умел! Буквально каждого мазка смысл понимал! То есть чуял, зачем вот так, а не этак. Знаете, — Мстиславский немного оживился, — на его работах даже хорошие эксперты обжигались. Если без анализов, без химии всякой, на невооружённый глаз. Другой с красками работает, с холстом, всё тютелька в тютельку делает, а человек опытный сразу диагноз ставит — копия. С Володей не то. Пальцем что-нибудь намажет, и видно же, что пальцем, и всё равно кажется — настоящее. Он мне однажды такого Фалька нарисовал на день рождения! Акрилом! Вижу — акрил! А держу в руках вещь и чувствую — Фальк! Нет, Мастер. С большой буквы.

— Зарабатывать-то ему удавалось? — поинтересовался банкир. Способность людей зарабатывать была для него способом оценить их успешность в сферах, которые Юрьев плохо понимал.

— С этим у него в порядке всё было, — мрачно сказал Гриша. — Но он к деньгам легко очень относился. Жадным не был, не копил, но и не транжирил. В этом и других смыслах правильный был человек, царство ему небесное. Представляете, ни одной вредной привычки не было у него! Не курил. Алкоголь на дух не переносил, физически. Здоровый был как конь. То есть как лось. Девушки на него бросались просто… А у него в жизни был только один пунктик: рисовать. Своё. И ведь понимал, что не получается. Но не мог с этим примириться, врал себе, обманывал, пытался что-то сделать — и никак. Вот где настоящая трагедия. Шекспир тихо курит в сторонке. Ну, а когда совсем, окончательно понял, что он — не художник, в смысле не художник с большой буквы и что почти любой, кто умеет хоть что-то накалякать, против него — Моцарт, а он — вечный Сальери, вышел в окно. Одиннадцатый этаж. Такие дела.

— Гриша, а вы-то что сами думаете про его творчество? Он ведь что-то и зачем-то рисовал. — Банкир вытянул ноги: так было удобнее.

— Видел. Честно? Картины у него были, ну, скажем так, слабые. Никакие, если уж совсем честно. Как фотографии… извините. Как фотографии в плохом смысле. А вот копии его — шедевры. Будет секундочка, можете взглянуть. Они у нас есть.

— У нас? — не понял Юрьев.

— У нас. В банке. Я дал Посыхалину немножко подработать. Он просил работы к себе в мастерскую, но вы не разрешили ничего выносить… Помните, я просил, а вы сказали — пусть у нас рисует. Вот Володя у нас в хранилище почти полгода провёл. Кашель даже там подхватил. Очень он хотел одну работу повторить. «Небыль» Апятова. Зацепила она его чем-то. Хотел понять апятовский метод и, наверное, я так подозреваю, через это пытался осознать, как ему свой оригинальный стиль найти. Долго мучился. Говорил, что у Апятова какой-то волшебный мазок, что-ли… Движение тёмных масс… И ещё что-то про цвет. Про оттенки. Вообще считал, что Апятов был мутант. В том смысле, что в глазах у него был двойной набор колбочек, такие клетки, цвета различают… А, ладно, чего уж теперь-то… Помяни, Господи Боже наш, в вере и надежди живота вечнаго преставльшагося раба Твоего, брата нашего Владимира, и яко Благ и Человеколюбец, отпущаяй грехи, и потребляяй неправды, ослаби, остави и прости вся вольная его согрешения и невольная, избави его вечныя муки и огня геенскаго, и даруй ему причастие и наслаждение вечных Твоих благих, уготованных любящим Тя: аще бо и согреши, но не отступи от Тебе, и несумненно во Отца и Сына и Свя-таго Духа, Бога Тя в Троице славимаго, верова, и Единицу в Троице и Троицу в Единстве православно даже до последняго своего издыхания исповеда. Темже милостив тому буди, и веру яже в Тя вместо дел вмени, и со святыми Твоими яко Щедр упокой: несть бо человека, иже поживет и не согрешит. Но Ты Един еси кроме всякаго греха, и правда Твоя, правда во веки, и Ты еси Един Бог милостей и щедрот, и человеколюбия, и Тебе ела-ву возсылаем, Отцу и Сыну и Святому Духу, ныне и присно, и во веки веков. Аминь. — Гриша прочитал скороговоркой молитву, открыл урну и аккуратно высыпал её содержимое в Волгу.

Юрьев молча наблюдал за действом. Он вполуха слушал Гришу, так как давно увидел то, что искал: интересный сюжет. Ветка дерева в режимном свете садящегося солнца нереально отражалась в воде, и банкир, преобразившийся в фотографа, думал больше о том, с какого ракурса лучше отснять ветку.

21:30. Зверобоев. Мстиславский. Юрьев

Москва. Ул. Асламбекова, д. 15. Кафе-ресторан «Дядюшка Ляо»

— Не везёт — ищи предателя, и когда вдруг ни с того ни с сего фишка переть начинает, как нам сейчас вдруг с копией картины, тоже ищи подвох. Если кажется, что жизнь налаживается, значит, что-то не заметил. Когда счастлив больше одного дня, знай, что от тебя что-то скрывают. Везение, как и неудача, должно вызывать подозрение, — констатировал Зверобоев. — Всё, что удачно складывается, заканчивается нескладно.

В руке у него была крошечная двадцатиграммовая рюмочка с китайской водкой. Водка пахла на весь стол. Никто этого не замечал.

— Гриша, я правильно вас понял, — волновался и не мог поверить свалившемуся счастью Юрьев, — что у нас в хранилище есть копия «Небыли»? Кстати, а кому она принадлежит? Формально?

— Гм-гм-гм, — Гриша почесал нос. — Я, вообще-то, должен был Володе заплатить в окончательный расчёт за работу. Нет, аванс он получил. Копию хотели потом в отделение на Бауманской передать, управляющемукартинаочень понравилась, он понимает в живописи, просил. Но…

— Забыл, — добродушно, без тени иронии закончил Степан Сергеевич и водку всё-таки выпил, закусив жареной креветкой.

— Забыл, — признался Мстиславский. — Ну так ведь никто же не напомнил! Володя тогда уже в депрессию впал, когда что-то такое понял про Апятова и прочувствовал, что до его уровня, как до солнца, ему не добраться, даже не приблизиться. Он говорил, что копию закончить не смог. Бросил. Хотя, на мой взгляд, она не хуже оригинала была. В смысле, что я отличий найти не смог. Чего там еще заканчивать? Я всё ждал, что он всё-таки справится, доработает, чего хотел, и мы копию в отделение отвезём. А потом… забыл. Замотался. То да сё, да трали-вали, личные дела… Я и сейчас-то вспомнил почему? Потому что сразу подумал — вот если бы Володя был жив, он бы, пожалуй, за три дня смог что-то сделать… И тут шарахнуло.

— То есть получается, что у нас, как говорят налоговики, выморочное имущество? — уточнил Зверобоев. — Вообще-то, копия Посыхалина, но он в мир иной ушел. Кстати, наследники у него есть?

— Сирота он. Из детдома. — Мстиславский собрался с мыслями. — То есть формально это и правда собственность Посыхалина. Но его нет, наследников тоже. О том, что копия есть, знал только я. Теперь мы трое.

— Точно? Кто ещё об этом может знать? — не отставал Зверобоев.

— Никто, — ответил Гриша уверенно. — Может, ещё Иван Иванович Гоманьков… Не помню точно. Но вряд ли.

— Знаешь что? — сказал Зверобоев, обращаясь к Юрьеву. — Пока время есть, езжайте-ка в офис прямо сейчас и проверьте, на месте ли копия. Мало ли что.

— Ничего, что мне завтра утром в Лиссабон лететь? — напомнил Юрьев.

— Знаю. Успеешь. Но тут такое дело, я говорил. Большое везение — вещь подозрительная. Один рояль в кустах иногда находится. А если в кустах вместе с роялем симфонический оркестр, то у нас потенциально опасная ситуация. Необычные совпадения притягивают друг друга. Боюсь я, как бы с копией чего-нибудь не приключилось. Не дай бог потерялась… Или попортилась. Да, и вот ещё что. Хорошо бы понять историю вещей, которые украли. Фотографии и картины. Есть люди, которые могут что-то интересное рассказать?

— Степаниди, — сразу определил Юрьев. — Я с ним тут на эту тему уже разговаривал… Фотограф, известный, гениальный, портретист и прочее, я про него тебе, наверное, как-то говорил…

— Говорил, — обрадовался Зверобоев. — Мы с ним в каком-то смысле знакомы. Виделись. Он меня даже сфотографировал. Давно, правда, дело было. Не думаю, что он меня помнит. Так что было бы здорово, если бы ты мобильный его мне эсэмэс-кой скинул. Я бы ему позвонил.

— Может, лучше всё-таки я сначала позвоню… — растерянно предложил Юрьев, набирая слово «Степаниди» в поиске контактов мобильного.

— Лёша, давай я всё же сам сначала попробую, — предложил Зверобоев. — Мне интересна его реакция. Если я что-нибудь понимаю в людях… впрочем, посмотрим. А вы бы лучше проехали в банк прямо сейчас и на копию взглянули. Кстати, её в самое надежное место поместить надо. Организуй. И отзвони мне сразу. Пожалуйста.

«Пожалуйста» звучало как приказ. Даже строже.

Проводив гостей, Зверобоев подумал о своём товарище. В Юрьеве ему нравились масштабность и человеческая простота, не свойственная, как правило, руководителям такого уровня. Почему-то вспомнилась непритязательность банкира в те времена, когда они, бывало, частенько сиживали по вечерам вдвоём после работы. Чаще всего на столе была обычная магазинная колбасная нарезка, солёные огурчики, сырки «Дружба» и — к чаю — конфеты-батончики (забытый вкус). Но полковник чётко знал, что кажущаяся простота Юрьева обманчива, на чём сильно обжигались многие люди. «Никому бы не пожелал оказаться в когтях этого человека», — подумал он. Но сейчас надо было помогать товарищу. И полковник начал думать о том, как это лучше сделать.

23:30. Валентина. Юрьев

Москва. Ул. Улъманиса, д. 31, кв. 4

Жена Валентина не спала, ждала. Хотя обычно, если Юрьев задерживался, она спокойно ложилась спать. Она была жаворонком, и ночные бдения её утомляли.

— Наконец-то пришёл, — обрадовалась она и, потянув носом воздух, покачала головой. — Со Зверобоевым?

— А с кем же еще? — виновато вздохнул Юрьев.

— Лёша, я же тебе говорила — не тягайся с ними, их там специально учили пить, не пьянея. Хорошему Степан Сергеевич тебя не научит.

— Пока что учит только хорошему, — буркнул Юрьев и пошёл по коридору демонстративно чётким шагом, хотя это и давалось ему нелегко.

В дверях спальни он начал снимать пиджак, почему-то зацепившийся за плечо и не желавший сниматься. Валя аккуратно помогла ему избавиться от верхней одежды.

— Знаешь, Лёш, я почему-то сегодня никак себе места найти не могла. Будто бы что-то случилось. Хотела тебе позвонить, но не решилась. У тебя всё хорошо?

— Нет, Валь, не всё, — проговорил Юрьев, устало садясь на край кровати. — Картину у нас украли. И фотографию. Самые главные. Символ выставки. Нет у нас больше «Правды».

— Господи… — только и сказала жена.

— Но! — Юрьев поднял палец. — Зверобоев обещал найти. Он ведь знаешь, как умеет правду искать!

— А кто украл?

— Если бы знали, уже нашли бы.

Юрьев повалился спиной на кровать.

— Гусин это, — уверенно сказала Валентина. — Он давно на тебя зуб имеет.

— Агата, — пробормотал Юрьев, уже закрыв глаза.

— Кто?

— Агата, говорю, Кристи… ты… сыщик…

— Сыщик не Агата, а мисс Марпл, — хмыкнула жена. — Ладно, спи давай.

Юрьев переполз по кровати к подушке и прижался к ней щекой.

— Сегодня день пропал не зря… Мне… завтра… в этот… в Лиссабон. Собери костюмчик…

Валентина бережно укрыла мужа одеялом, улыбнулась:

— Давно собрала.

Этих слов банкир уже не слышал.

Вторник. 15 ноября

05:00. Юрьев

Перелёт Москва — Лиссабон

Во вторник утром Юрьев проснулся с трудом. Ни свет ни заря. В пять утра. Надо было лететь в Лиссабон. Немного штормило. Сказывались последствия вчерашних посиделок со Степаниди и потом со Зверобоевым и Мстиславским. Но делать было нечего. Банкир собрался на автопилоте. Технология сборов была отточена годами. Тревожный чемодан со всем необходимым всегда наготове. Жена Валентина заботливо положила в портплед наглаженный костюм с парой белоснежных рубашек. Побриться. Принять душ. Одеться. Взять вещи. Не забыть паспорт. На всё про всё ушло полчаса. Долго ли умеючи. Машина ждала внизу, в гараже дома. Вместе с ней прибыли два чёрных, блестящих, как антрацит, джипа сопровождения с вооружённой охраной. Банкир подумал, что зря ради него подняли ночью с кроватей столько мужиков, ни к чему всё это. До Домодедова конвой домчался за сорок минут. ВИП-зал. Чашечка чаю и вареники с вишней на завтрак. Посадка на рейс.

Когда летаешь часто, чувство полёта утрачивает прелесть. Юрьев летал много. Со временем ощущение радости, которую испытывают люди, редко отправляющиеся в путешествия, яркие эмоции ожидания, восторги и лёгкий страх, как перед прыжком с вышки в бассейн, сначала притупились, а потом ушли совсем. Ушли и не вернулись. Словно их и не было. Для банкира перелёты давно стали простым перемещением из пункта «А» в пункт «Б». Не более того. Потеря времени у стойки регистрации, на паспортном контроле, прочие неудобства. Так или иначе, но факт остаётся фактом. Утром во вторник четырнадцатого ноября в семь часов двадцать минут по московскому времени банкир Юрьев, председатель правления российского ПортаБанка, вылетел из Москвы рейсом ТАР Air Portugal. Так просто и скучно.

В полёте он попытался вспомнить, что же было вчера. И восстановил по памяти картину дня минувшего не сразу. После посиделок со Зверобоевым в кафе-ресторане «Дядюшка Ляо» вместе с Мстиславским он отправился в банк за копией картины Апятова. К счастью, копия оказалась на месте. Гриша долго восторгался мастерством Посыхалина. Юрьев вынужден был согласиться: на его непрофессиональный взгляд, картина производила впечатление старой — с пылью в уголках, с трещинками на краске. В его голове промелькнула мысль о том, что, возможно, Посыхалин мог промышлять подделками и неправедное дело могло стать одной из причин его депрессии, а возможно, и ухода из жизни. Добровольного или не очень. В сомнительном бизнесе, если люди имеют к нему отношение, всякое бывает. Юрьеву не хотелось дальше размышлять на подобные темы. Копию отнесли в самое надежно охраняемое помещение хранилища. Заперли, как только могли. Теперь надо было озаботиться получением дубликата фотоснимка. Это и было одной из его главных целей полёта в Лиссабон.

Самолет приземлился в одиннадцать ноль-ноль. Меньше чем через полчаса, пройдя паспортный контроль и через скучающих португальских таможенников, банкир вышел из здания милого небольшого аэропорта Портела. В махине Домодедово таких уместилось бы штук пять. А в Шереметьево с его массой терминалов он и вовсе потерялся бы. Было холодно, и местные кутались в куртки. Было действительно не жарко, хотя до Африки рукой подать. Чувствовалась близость Атлантики, наполнявшей воздух запахом соли. Немного шумела голова, хотя уже меньше, чем утром. Давали знать последствия вчерашних излишеств. Юрьев давно не строил из себя могучего русского алковоина, которому всё нипочём. Долгий перелёт заставил похмелье вернуться, хотя и в очень сниженном качестве. Водитель из Группы встречал русского банкира не в первый раз, искать друг друга не пришлось. Через полчаса Алексей Михайлович уже обживал номер в гостинице. Быстрый душ, немного полежать на постели, собраться. Его ждала неформальная встреча со своим прямым и непосредственным начальником Антонио Силва, самым главным лицом в Группе, председателем правления.

12:00. Гоманьков

Серпуховское шоссе

Иван Иванович спешил на работу. После ночи занятий делом это требовало определённых усилий. Но пассажир служебного автомобиля не искал лёгких путей.

Сидя на заднем сиденье — хитрый элемент маскировки: не сидеть рядом с водителем, — он обдумывал предстоящий день. Сначала пройтись по офису, показаться, изобразить занятость. Где-то в час исчезнуть с радаров. Побывать на свежем воздухе. Часам к двум — обед и стимуляторы, чтобы не заснуть. Баньку бы… ну, может быть. Ещё не решил.

Рассеянно — сквозь головную боль и тошноту, давно уже привычные, почти родные, — подумалось о том, где сейчас Юрьев. Летит над Европой? А может, уже там, на месте?

Странно, но ответ не выскочил сразу, как раньше. Мозг внезапно забуксовал, не справляясь с простой задачкой на время и часовые пояса.

Иван Иванович немного подумал над этим. Решил, что нужно больше беречь себя. Ну, то есть увеличить дозу витаминов, глицина и пропить курс корректоров нарушения мозгового кровообращения.

«И пожалуй, банька, — решил он. — Прямо сейчас. Юрьева нет, срочных дел не предвидится».

Телефон заиграл «Наша служба и опасна, и трудна». Этот рингтон был настроен на звонки из полиции. Точнее, на его полицейские контакты.

— День добрый, Иван Иванович, — раздался неприлично бодрый для такого времени голос. — Этот ваш… блин, фамилия… Шкулявичюс у нас появился. Заявочку накалякал о взломе.

Гоманьков думал секунды две.

— Он что из себя представляет? — наконец спросил он.

— Лошарик по жизни, — с уверенностью сказал голос в трубке. — Но такой, пуганый. Чему-то научился. К нам такие редко попадают.

— Понимаю. В полицию сейчас чаще всех попадают полицейские. А кражу он мог устроить? — продолжил расспросы Гоманьков.

— Трудно так сразу сказать, хрен его знает, — ответил голос в трубке. — Но не думаю. По виду ботан… курил одну лишь травку, не трогал и козявку и с мухами дружил. Ему просто нечем обижать муху. — Голос в трубке жирно хохотнул. — Хотя люди разные бывают. Был тут у нас один педофиля, с виду милейший дедуля…

— Про дедулю давай потом песню споёшь, — прервал Гоманьков излияния собеседника. — Ты лучше про нашего.

— Да я уже всё сказал. А хочешь, сам поговори с ним. Подъезжай, он тут у нас сидит.

— Заяве, надеюсь, ход не дадите?

— Обижаешь, начальник. Мы ж не перший год на траншпорте. Анонимный звонок к нам поступил. О готовящемся преступлении.

— Поверит? — с сомнением сказал Гоманьков.

— Поверит, не поверит, а что ему делать-то ещё? Кому он жаловаться будет? В «Спортлото» напишет? Он ни разу не крутой. Подвязки у него, может, и есть какие, но не по силовой линии. И не по судебной. Да и вообще. Ему главное, чтобы его в покое оставили.

— Я всё-таки приеду, — решил Гоманьков. — Хочу на человека посмотреть, в глазки ему заглянуть.

— Да пожалуйста. Пока не выпустим, он тут мариноваться будет. Но лучше побыстрее приезжай, а то у нас обед скоро.

Иван Иванович попрощался и дал распоряжение водителю. Он не жалел о баньке: работа отвлекала даже лучше. Не рутинные обязанности, а настоящая работа, с людьми. Которую он понимал и любил.

Главное было успеть до часу.

13:00. Силва. Юрьев

Лиссабон, Rua Marques da Fronteira, restaurante «Eleven»

Юрьев медленно шёл по лиссабонской улице, обновляя впечатления. Ему нравился этот город, как и вся Португалия: милая европейская страна со славной историей, но без претензий. По центру Парижа был буквально разлит аромат самолюбования, от Берлина несло старинным прусским чванством. Здесь не пахло ничем, кроме солёного ветра.

Во время прогулки банкир собирался с мыслями. Разговор, скорее всего, предстоял непростой. В Группу уже сообщили о ЧП в Москве, теперь от него ждут объяснений. То есть внятного изложения ситуации и предлагаемых мер. Жалкий лепет оправдания португальцам был не нужен. Португальцы — люди прагматичные.

Было холодно. Теплее, чем в Москве, но близость океана влияла. Местные были одеты в тёплое. Алексей Михайлович про себя подумал, что зря не взял с собой лёгкое пальто, в котором приехал.

Его внимание привлекла вычурная старинная вывеска, на которой сидела большая птица. Сначала он принял её за часть вывески — настолько неподвижно она сидела и так подходила по цвету. Но птица оказалась живой: когда он подошёл поближе, она повернула голову.

Юрьев ощутил что-то вроде досады. Нужно было взять с собой камеру, получился бы хороший кадр. Потом подумал, что навязчивое желание фотографировать всё и вся простительно только для непрофессионала. Было время, когда без камеры он не ступал ни шагу и снимал всё подряд. Но то было давно. К тому же сейчас было не до фотографий — слишком важен был разговор.

По улице шла черноволосая женщина в дутой куртке канареечного цвета и смешных туфлях с зелёными носами. Юрьев про себя отметил, что ножки у брюнетки были ну очень уж хороши. Незнакомка улыбалась, и вид у неё был до того беззаботный, что банкир невольно позавидовал ей. Наверное, хорошо, подумалось ему, жить в Лиссабоне, дышать солёным ветром, работать в каком-нибудь маленьком магазинчике. Или вообще не работать, быть домохозяйкой. Пить вино, есть рыбу и морепродукты. И не решать никакие вопросы, не знать ни о каких проблемах.

Женщина прошла мимо. Сожаления отпустили. Алексей Михайлович собрался с мыслями, посмотрел на часы. Время встречи уже подходило, минутная стрелка поднималась всё выше.

В назначенное время Юрьев вошёл во фьюжн-ресторан «Eleven», который с гордостью носил мишленовскую звезду. Кухня там была и в самом деле отменной. Банкир не мог оценить её вполне: он был здесь раза три, и во всех случаях у него напрочь отсутствовал аппетит. Сегодняшний день не был исключением. Есть вот ни разу не хотелось.

Его проводили к столику, где уже начал было скучать председатель правления Порта-Группы Антонио Силва. Он пришёл, как обычно, минут за десять, чтобы встретить гостя, — дань вежливости, несмотря на более высокое положение в иерархии. Крепкое рукопожатие, спокойный, уверенный взгляд. Как всегда, мощный старик был одет с элегантной небрежностью. Чёрный костюм. Белая рубашка с распахнутым воротом. Худощавая фигура бегуна-стайера. Чуть растрёпанные белые, как снег, волосы. Седой волк.

Отношения Юрьева и Силвы нельзя было назвать дружескими. Но они, безусловно, друг другу доверяли. Испытывали взаимное уважение и симпатию. Тем неприятнее казался предстоящий разговор.

Говорили по-английски. Силва знал его отлично, Юрьев — достаточно. Во всяком случае, его познаний хватало для делового разговора и понимания не слишком сложных шуток.

Как водится, начали с погоды и политики. Официант наполнил бокалы. Алексей Михайлович чуть пригубил. Лёгкое французское вино, немного не по погоде. Он рассеянно подумал, почему никто из знакомых ему португальцев не пьёт портвейн. Надо будет спросить у Силвы… если, конечно, всё пройдёт благополучно.

Русский гость быстро доложил Антонио о положении дел в банке и вкратце обрисовал ситуацию в российском бизнесе в свете последних политических событий. Силва так же коротко в двух словах пунктиром обозначил главные актуальные моменты в жизни Группы. Официальную часть беседы можно было считать завершённой.

Обычно после этого они ещё с полчаса ворковали обо всем на свете и расходились, довольные собой и друг другом. Но не на этот раз.

Когда Силва закончил свой монолог, повисло неприятное молчание. Потом Антонио, не дождавшись реакции Юрьева, взял инициативу на себя.

— Как у вас с подготовкой к юбилею банка? — спросил он. Тон был не требовательным, не суровым. Он давал понять, что знает о ситуации и не пытается давить или судить. Руководитель Группы помогал русскому коллеге начать разговор.

— У нас проблема, — сказал Юрьев.

— Насколько серьёзная?

— Очень серьёзная. Из галереи украдены две главные работы выставки.

По тому, что на лице Силвы не дрогнул ни один мускул, Юрьев понял, что тот уже всё знает в цветах и красках. Впрочем, иначе и быть не могло.

— Моя команда старается решить проблему. Но мне нужна помощь. Ваша помощь.

— Я слушаю, — мгновенно ответил Силва.

— Антонио… в коллекции Группы хранится второй отпечаток фотографии Родионова, которую у нас украли…

— Она будет тебе предоставлена, Алекс. — Глава Группы не раздумывал ни секунды. — А картина?

— У нас есть решение этой проблемы, — сказал Юрьев.

— Точно есть? Или… в процессе? — Силва подался вперёд, очень внимательно следя за реакцией собеседника.

— Есть, — уверил его Юрьев. — Можно сказать, решение нашлось.

— Оно достаточно… надёжное?

Мужчины прекрасно понимали друг друга, но избегали прямых вопросов.

— Лучше только оригинал, — подтвердил мысли босса Юрьев. — Но фото нужно отправить немедленно дипломатической почтой. И об этом никто не должен знать. Это важная часть плана.

— Надеюсь, ты понимаешь что делаешь, Алекс, — вздохнул Силва. — Хорошо. Мы пойдём навстречу. Но ты должен понимать…

— Да?

— Если конфликт не разрешится благополучно и сохранится угроза скандала, нашего посла, министра экономики и всех, кто должен приехать из Португалии, Германии, Франции, Италии, Англии, из других стран, на вашем торжественном мероприятии в Москве не будет. Это понятно?

— А что тут не понимать?

— Разумеется, в этом случае я и мои заместители тоже вряд ли сможем посетить ваш юбилей.

— Ясно.

— Группа не должна быть замешана в скандале.

— Если он случится, я подам в отставку.

По глазам собеседника Юрьев понял, что тот ждал этих слов. Однако Силва покачал головой.

— Мы уже обсудили этот вопрос, — сказал он. — Нет. Твоя отставка никому не на пользу. Ни банку, ни Группе. Ты останешься. Если будет скандал, мы постараемся сгладить последствия. Но ты тоже должен постараться.

Юрьев почти физически ощутил, что Антонио чего-то недоговаривает. Не лжёт, нет, но всего не говорит. Тем не менее главное он услышал: решение принято, крайним в этой ситуации его делать не будут.

Он молча встал и протянул руку. Собеседник так же молча поднялся и крепко её пожал. Мужчины договорились.

Теперь можно было расслабиться. Может быть, даже нормально поесть.

Силва энергично общался с официантом на португальском, когда у Юрьева зазвонил телефон.

Звонил Зверобоев.

— Лёша, — сказал он после обычных приветствий. — У меня два вопроса. Первый: тебе удалось договориться?

— Да, — сказал банкир, — вот только что.

— Хорошо. И второй. По некоторым причинам я решил, что мне нужна консультация по коммерческой стороне художественной фотографии. Порекомендуй толкового человека и свяжи меня с ним.

— Я же тебе сто раз рассказывал, — удивился Алексей Михайлович.

— Вот именно, сто раз. В разных разговорах. Когда-то, — сказал Зверобоев. — А мне нужно сейчас. Один раз. До слёз понятное объяснение. И чтобы я мог задать вопросы.

Юрьев вздохнул. Он знал принципы Зверобоева. Информацию он предпочитал получать от лучших специалистов, в нужном объёме и в нужное время.

— Тогда тебе — к Лобанову, — сказал он. — Мы привлекаем его для консультаций по нашей банковской коллекции. Я ему позвоню. Когда ты сможешь с ним встретиться?

— Имя, отчество, научное звание? — уточнил Зверобоев.

— Виктор Алексеевич Лобанов, профессор. Так когда ты сможешь?

— Желательно сейчас. Вообще — сегодня. Времени мало.

— Хорошо, я тебе сейчас пришлю эсэмсэку с его мобильного и предупрежу его, что ты ему будешь звонить, — пообещал банкир.

— Счастливо.

14:00. Степаниди

Москва. Улица Полины Подбойской, д. 15, стр. 6, кв. 4

Степаниди разбудил солнечный зайчик, попавший прямо в глаз. Это был не первый утренний свет. Фотограф почти всегда любезно позволял солнцу вставать раньше, чем он сам.

Лучику в комнате было не место. По внутренним часам Георгия Константиновича на дворе стояло раннее нью-йоркское утро. Но реальность на этот раз сопротивлялась. Она утверждала, что на дворе московский осенний день.

Тяжело вздохнув, Степаниди рывком сел на кровать, упёр ноги в пол. Он старался не шуметь, зная, что кто рано встаёт, тот других достаёт. Нащупал тапочки. С кряхтением посмотрел, чьи — его или Али? Оказались, Алькины. Смешные, с ушками и глазками. Но вспоминать, куда он дел свои, не хотелось, а Алинины были безразмерные. Значит, будут его. Кто первый встал, того и тапки.

Шаркая ногами, Георгий Константинович добрался до ванной комнаты, по-быстрому умылся. Его полотенца и зубная щётка были на месте. Что и неудивительно: их он здесь оставлял вчера. Как и халат. В кармане которого должны лежать «Парламент» и зажигалка.

Лицо в зеркале ему не понравилось. Растрёпанная седина, тяжёлые синяки под глазами. Характерная линия щёк и подбородка — лицо ещё не превратилось в грушу, но к тому всё идёт. Здоровенный нос. Кто-то ему говорил, что нос растёт всю жизнь. Кажется, Аля. Наверное, вычитала в каком-нибудь дрянном женском журнальчике, там чего только не пишут.

На шестиметровой кухоньке было не развернуться. Степаниди бочком подобрался к холодильнику, где доживало своё вчерашнее вино. Кое-как, едва умещаясь между холодильником и столом, вытащил початую бутылку. Вино было так себе — риоха с Майорки. Но всё-таки его купили там, на Майорке, и это было настоящее вино. Подходящий бокал нашёлся в ящичке над плитой.

Помыв бокал, он сел за стол. Щёлкнула зажигалка. Струйка дыма поднялась к низкому бетонному потолку.

Наедине с собой Степаниди мог позволить такую роскошь, как честность. Он никогда не злоупотреблял ею, но сейчас чувствовал, что это уместно.

«Я старею», — думал Георгий Константинович, подливая себе вина. Да, он уже не тот, что был вчера. Во всех отношениях. Да, ночь была замечательной. Аля, судя по всему, в восторге. Он тоже… ну, наверное. В молодые годы он на эту Алю и не посмотрел бы. В сущности, девушка второй категории: не особенно умна, не очень страстная и не столь уж интересная. Ухоженная, да, но и только. Хотя он, Степаниди, уже в том возрасте, когда все молодые девушки кажутся красивыми. И если совсем уж честно, кроме обаяния и опытности по женской части, ему помогают синие таблеточки. А также и то, что к Але он заглядывает не слишком часто. И в основном для того, чтобы убедить себя — он ещё на что-то годится. «Да, я уже в таких годах, когда не знаю, что меня радует больше — согласие женщины или её отказ», — подумал про себя фотограф.

Но это не такая уж и беда. Неприятно, но переживаемо. Навыки он не утратил, а таблеточки действительно помогают. Гораздо неприятнее другое: он начинает выходить из моды.

Ну да, ну да, Степаниди — имя. Но уже не марка. Нет, конечно, марка всё ещё. Но вот именно «всё ещё». Он всё больше часть истории фотографии, но всё меньше — часть процесса. Химия, чёрно-белая плёнка, несколько «коронок», набитых годами, — хорошо, но уже чаще и чаще такие вещи начинают восприниматься не как причуды гения, а как банальная неспособность старого пса выучиться новым трюкам.

Вчера у него был серьёзный разговор. Заявились иностранцы с деньгами. Хороший заказ. Он его возьмёт, разумеется. Но по ходу разговора он услышал фразу, от которой его передёрнуло. Их главный — высокий, худой, очень традиционный англичанин в лоббовских лоферах — сказал: «Понимаете, для нашего проекта нужны снимки в стилистике семидесятых, а у вас это получается естественно». Степаниди отлично понял, что подразумевается за этой вежливой формулировкой.

«В чём дело?» — думал он, подливая себе ещё. Он не умеет работать с цветом и цифрой? Бред, полный бред. Во-первых, умеет. Во-вторых, половина современных мастеров предпочитает чёрнобелое или сепию. Марк Плинер недавно представил серию самых натуральных дагерротипов, и они вызвали интерес… Нет, дело в чём-то другом. В чём?

В голову опять полезли скверные мысли о старости. Может, ему просто не хватает энергии? Для того чтобы поймать объективом острый момент, нужна концентрация, иногда изматывающая. Почти физическое усилие — да и без «почти». Аля ему рассказывала, что мускулы и мозг питаются одной и той же энергией. Какая-то там кислота, которую едят и мышцы, и мозг. Тело хитрое, оно экономит горючку. Не приводит ли это к тому, что он стал предпочитать студийные и интерьерные съёмки? Или вообще ситуации попроще, где не нужно ловить доли секунды?

Нет, решил Степаниди, принимаясь за следующий бокал. Нет, чушь, он умеет ловить решающий момент — или создавать момент. Год назад он снимал одного старого испанца, очень состоятельного человека. Старика в коляске, с тяжёлым лицом и бедной мимикой. Лучший кадр был сделан в зале с коллекциями — для этого он буквально сорвал с окна тяжёлую портьеру. Солнце ударило человеку в лицо, дало блики на стеклянных витринах с редкостями — и образ раскрылся…

— Ты здесь? — донеслось из спальни.

— На кухне, — недовольно ответил Степаниди.

— А я вот искала, что надеть, и не нашла.

«Вот дура, — подумал Степаниди, — у бабы две проблемы — нечего надеть и три шкафа для одежды малы».

— Любимая! Иди сюда как есть. Вообще-то не одежда красит девушку, а ее отсутствие. А если честно, твоё «нечего надеть» уже скоро будет некуда класть, — ласково крикнул в ответ Георгий Константинович.

— Я ещё поваля-а-аюсь, — крикнула Аля.

За всё время их связи, длящейся уже пятый месяц — для фотографа это было долго, — девушка так и не решила, как ей лучше называть своего мужчину. Ну да, у него неудобное имя, не приемлющее уменьшительно-ласкательных. Не говорить же «Гоша» или, того хуже, «Жорж». Сам классик всегда предлагал называть себя по фамилии. Но женщины обычно отыскивали что-то среднее между «Георгием Константиновичем» и «Жоржиком». Что его крайне раздражало.

«Может быть, поэтому и не задалось с семьёй», — подумалось ему. Из-за его чувствительности к мелочам. Он влюблялся часто, несколько раз — по-крупному. И каждый раз всё разваливалось из-за каких-то незначительных вроде бы мелочей. Одна женщина из Кишинёва называла его «Герочка», такое обращение было для фотографа как гвоздём по стеклу. Другая, актриса, говорила «фотка» и «щёлкнуть», а свой портрет его работы приколола к стене кнопками. Единственная женщина, которая устраивала во всех отношениях, не говорила по-русски и категорически отказалась ехать в Россию. Вот так он и остался в одиночестве. Не то чтобы подобное состояние очень угнетало, но…

Мысли снова переключились на Алю. Они познакомились на выставке, на которую фотографа затащили старые друзья. Кажется, то была экспозиция Эльдара Арени, модного американца. Степаниди он не заинтересовал: типичный наивный файн-арт — закаты, девичьи ресницы со слезой крупным планом, растоптанный цветок на мостовой… Концентрация пошлости. Да, именно так он и сказал, а девушка повернулась и бросила что-то про иронию и постмодернизм. Дальше всё пошло по обычной накатанной колее, которая привела его сюда, в крошечную Алину однушку.

Постмодернизм… Может, дело в этом? Нужно снять не просто красивенько, а до тошноты, чтобы была видна позиция автора по отношению к самой идее красивости? Ерунда. Банальность, не требующая усилий. Да и не в том там было дело…

Георгий Константинович попытался вспомнить фотографию, глядя на которую они с Алей познакомились. Типичный гламур на тему золотой осени. Горная дорога, лесистый склон, какая-то гора вдалеке. Ободранный придорожный щит, с него свисает длинный клок бумаги, его тянет на себя маленький смешной кабанчик. На щите тоже был кабанчик, как бы не тот же самый. Постановочная съёмка, ничего интересного… Два поросёнка.

Вспомнился последний — ну то есть дай Бог чтобы не последний! — визит в Останкино. По Первому каналу шла передача об истории фотографии. Он хорошо выступил, да. Чего уж там, блеснул. Потом участники передачи всей толпой пошли в ресторанчик у телецентра, он как раз назывался «Поросята-близнецы», «Twin Pigs». Они очень хорошо посидели на летней терраске…

— Кто мои тапки взял? — раздался наигранновозмущённый голос из-за стены. Аля всё-таки встала.

— Мои возьми! — крикнул Степаниди и потянулся к бутылке.

В этот момент кусочки мыслей внезапно сошлись. Перед Степаниди предстало объяснение.

— Цитата, — сказал он тихо. — Пляжное фото. Дырка для лица. Вот что они делают.

В голове стало светло как днём. Фотография с деревьями и склоном отсылала к культовому сериалу Линча «Твин Пикс». Пикс — пигс, банальная игра словами. А вот поросёнок, сдирающий со щита собственное изображение, это о том, что там, в сериале, происходит. Не буквально, а по смыслу.

Зашумел душ: Аля приводила себя в порядок. Степаниди услышал звук падающих струй краем уха, но внимания не придал. Он думал.

Контекст, думал он. Контекст они берут из массовой культуры. Например, кадр из популярного сериала. Не всякий, а такой, который большинство запомнило. И вписывают в обстановку кадра других людей. Которые начинают выглядеть как актёры, играющие уже знакомую зрителю роль. Что придаёт фотографии дополнительный смысл.

«Ничего нового в этом нет, — думал он дальше. — Эти игры с контекстом уже несколько раз проходили. Проблема в том, что я очень давно не интересуюсь массовой культурой. Я не вижу, откуда берутся цитируемые кадры. Всего-навсего».

— Скребок для ног дай, пожалуйста! — закричала из ванной Аля. — Он в шкафу на верхней полке!

А ведь сцену-цитату можно пустить и фоном, продолжал думать Степаниди. Или мелкой деталью. Создаёт атмосферу, но не разрушает сюжет. Да, тут нужно уметь снять, и не только уметь. Но в сущности ничего необыкновенного…

— Дай скребок, пожалуйста! — Аля крикнула громче.

В этот самый момент откуда-то запиликал телефон. Фотограф вспомнил, что оставил его в прихожей на подзарядку.

«Потом перезвоню», — решил он и пошёл за Алиным скребком.

Когда он вернулся, телефон продолжал пиликать.

«Кому-то неймётся», — досадливо подумал фотограф и трубку всё-таки взял. В конце концов, решил он, может быть клиент.

— Доброе утро, Георгий Константинович. — Голос был незнакомый, спокойный, холодный. — Вы помните, как снимали Анни Жирардо?

— Ык, — только и сказал фотограф. Трубка чуть не выпала из его больших пальцев.

— Значит, помните. Но, возможно, не все детали. Вас привезла съёмочная группа, попросила уложиться со съёмкой до возвращения и отвалила. У Анни был гость, который ушёл вместе с телевизионщиками. Вам его представили как профессора Адамсона из Соединённых Штатов. Его лицо вас заинтересовало, и вы сделали снимок. Припоминаете?

Степаниди потребовалось немного времени, чтобы отдышаться.

— Да, помню, — наконец сказал он. — А вы, вообще, кто?

— Я профессор Адамсон. Точнее, тот, кто носил эту фамилию и звание. Моё настоящее имя — Степан Сергеевич Зверобоев. О моём роде занятий вы, наверное, можете догадаться. Я чего решил вас побеспокоить-то… У меня есть два вопроса. Первый: мне хотелось бы купить у вас свой портрет. И второй — поговорить об одном деле. Оно касается моего друга Юрьева. Вы с ним недавно беседовали, так что знаете, о чём речь. Удобно ли вам уделить мне немного времени… допустим, сейчас?

— Гм… Вы меня заинтриговали, — признался классик. — Но сейчас невозможно. Во-первых, очень рано для меня. Во-вторых, я не дома…

— Я знаю, где вы, Георгий Константинович. — В голосе послышалось что-то вроде иронии. — Не волнуйтесь, никто за вами не следит. Просто ваш мобильник очень хорошо пеленгуется. Так что я уже на Подбойской. Собственно, я звоню от подъезда.

— Да… но фотография… и вообще… утро…

— О фотографии мы поговорим попозже. Утром вы не пьёте, так что ограничимся вином. У меня с собой парочка интересных бутылок. Думаю, ваши друзья в «Победителе» не будут против? Как вы считаете?

— Не будут, — признал Степаниди.

— Вот и замечательно. Жду вас внизу. — В трубке раздались короткие гудки.

17:00. Рибелу. Юрьев

Лиссабон, Praga de D. Pedro III, 4

После разговора с первым лицом Группы Антонио Силвой Юрьеву предстояло добраться из Лиссабона до города Порту, где на следующий день планировалось судьбоносное совещание, на котором должно было решиться, оставлять ли в структуре банков, входящих в Группу, свои собственные службы безопасности или передать их функции внешним, сторонним организациям. Заместитель Силвы по вопросам безопасности Мота Рибелу, уже довольно пожилой, но ещё очень бодрый, энергичный человек, которому подчинялись тысячи людей во многих городах Европы, заранее через секретарей пригласил банкира из Москвы на свой частный самолёт, чтобы они вдвоем смогли быстро долететь до Порту. Выделяя Юрьева из числа всех других руководителей дочерних банков, Рибелу оказывал ему не простой дежурный знак внимания и уважения. Русский банк, конечно, был одним из самых успешных и наиболее значимых с точки зрения обеспечения финансовых результатов во всей Группе. Но не данное обстоятельство, скорее всего, стало причиной приглашения вместе отправиться в полёт. Тут явно просматривалось что-то другое. Юрьев догадывался, что в принятии ключевого решения, определяющего судьбу структур безопасности, а может быть, и ближайшее будущее самого Моты Рибелу или даже перспективы всей Группы, ему предстоит сыграть далеко не последнюю роль и старик хочет послать ему какие-то сигналы.

На такси Юрьев доехал до штаб-квартиры Группы гораздо раньше назначенного времени. Оставил помощнику Рибелу свой чемодан и портплед, попросив погрузить их в машину. Свободное время он решил посвятить прогулке по окрестным лиссабонским улочкам. Уж больно они были хороши. От офиса Группы банкир решил пройтись через Байшу. Гулять по холмистому Лиссабону — занятие не для всех, но Юрьев был в хорошей форме и к тому же знал местность. Туристские тропы, по которым обычно гонят стада «гостей столицы», его не привлекали.

Он обошёл магазинную улицу Аугушта с её магазинчиками и уличными музыкантами, спустившись по короткому и всегда пустому переулку Третьего декабря, вышел на площадь Педро Восьмого[3].

Площадь считалась исторической. От Лиссабонского землетрясения она почти не пострадала. По легенде, единственное, что рухнуло, — помпезный памятник в самом центре. Теперь там стоял фонтан с фигурами нереид. Когда-то Юрьев потратил полдня, фотографируя эту скульпутную композицию со всевозможных ракурсов, пытаясь найти что-то новое. В конце концов ему это удалось.

А вот стоящий на той же площади знаменитый торговый центр банкиру не нравился. Здание было построено в тридцатых годах прошлого века в стиле ар-деко из розового мрамора с помпезными барельефами на фасаде. Когда-то там располагался театр. Теперь его перестроили и заполнили дорогими бутиками, возле которых всё время толпились туристы.

Из центра хорошо виднелась новенькая стеклянная башня, в ней-то и располагался основной офис Группы, от стен которого Юрьев отправился на прогулку.

Алексей Михайлович испытывал к зданию сложные чувства. С одной стороны, архитектурное решение было удачным: стеклянная игла под голубым небом, в которой отражались кусочки облаков, смотрелась прекрасно. С другой — здание даже и не пыталось вписаться в старую архитектуру. Оно откровенно доминировало над ней. Был в этом какой-то вызов тому спокойствию и уюту, которые Юрьев так любил. Время неумолимо двигалось вперёд, и надо было возвращаться.

Через двадцать минут банкир подходил к главному входу в основное здание. Попутно подумав, что у архитектора хватило вкуса и такта не делать огромное крыльцо, на которое надо карабкаться минуты три. Здесь было всего десять ступенек. Подниматься по ним московский визитёр не стал: он решил подождать Моту Рибелу на улице. Его чёрный, сверкающий «БМВ» с заблаговременно загруженным в него багажом уже стоял наготове. В том, что ждать не придётся, Алексей Михайлович был уверен. Рибелу был человеком старой школы и ценил точность.

Ровно в шесть вечера, как договаривались, — секунда в секунду, — когда Юрьев ступил на первую ступеньку, раскрылись стеклянные двери фойе. На крыльцо вышел Мота Рибелу, как обычно в сопровождении помощника с портфелем.

— Алекс! — обрадовался старик. — Давно ждешь?

— Секунд пятнадцать, — улыбнулся московский гость.

Мота расхохотался и протянул руку для рукопожатия. В Европе, а тем более в Южной, руки жмут обычно при совершении сделки или для закрепления какого-нибудь договора. Здороваться за руку тут не принято. Но Рибелу знал русские обычаи и всегда приветствовал банкира из Москвы рукопожатием. Причём правильным рукопожатием — коротким и крепким. Не протягивал пальчики для формального прикосновения, но и не тряс кисть собеседника по пять минут.

— Едем, самолёт уже ждёт. — По-английски Мота изъяснялся неплохо, но, в отличие от Силва, с таким сильным акцентом, что порой приходилось догадываться, что он имел в виду.

Юрьев скользнул на заднее сиденье комфортного автомобиля, Рибелу опустился рядом, а его помощник занял место впереди. Машина мягко тронулась.

Рибелу напоминал средневекового пирата. Старику стукнуло уже шестьдесят семь. Но годы не слишком сказались на его облике. Поджарый, почти костлявый, но с широченными плечами. Густые волосы едва не до плеч, зачёсаны назад. Несмотря на возраст, чёрные как смоль, и только на висках серебрились пряди. Очень смуглое от природы лицо. Вот с лицом время поработало крепко. Глубокие складки и морщины бороздили щёки и лоб. Но даже в них не могла скрыться главная примета португальца — шрам, пересекающий левую бровь и скулу. Мота никогда не рассказывал, где он его приобрёл. Больше всего отметина смахивала на след сабельного удара.

— Я слышал, в Москве проблемы, Алекс? — дипломатично поинтересовался Рибелу. Настолько дипломатично, что Юрьев насторожился. Нельзя сказать, что руководитель службы безопасности Группы обычно рубил правду-матку в глаза, но всё же он был человеком достаточно прямолинейным и предпочитал сразу расставлять точки над i. Если бы Мота знал русский, он бы обязательно ставил точки и над буквой «ё».

— Мы их решаем, — так же уклончиво ответил банкир.

Рибелу понимающе кивнул:

— У нас будет время поговорить в самолёте.

Уютный городишко Порту, в который предстояло лететь попутчикам, располагался в трёхстах километрах от столицы. Второй по величине город страны, раскинувшийся на берегу реки Дору неподалеку от её впадения в Атлантический океан. Прекрасное место, чтобы совместить полезное с приятным — работу с отдыхом.

Юрьева пригласили выступить перед собравшимися как представителя банка с самой мощной службой безопасности. Этот факт никто не оспаривал. В Группе знали, что в области балета и по части силовых структур Россия даст сто очков вперёд не только Португалии, но и любой европейской стране. Алексей Михайлович понимал, что причина назначить его одним из ключевых выступающих кроется не только в признании высочайшего уровня профессионализма службы безопасности российского банка. До сих пор в Европе бытовало мнение, что в России очень страшно. Там стреляют и грабят. И дескать, если русские смогли обезопасить свой банк в таких трудных условиях, то их опыт особенно ценен.

Это было смешно и немного обидно. Юрьев даже подумывал отказаться от такого «лестного» предложения, но Гоманьков ему посоветовал ехать. В Лиссабоне повеяли ветры перемен. Неприятные ветры, которые вполне могли долететь и до Москвы.

В аэропорту ждал маленький частный «Бомбардье». Через пять минут коллеги уже были в воздухе. Самолёт набрал высоту, лёг на курс. Двигатели умерили рёв, в салоне стало тихо.

Рибелу сел напротив своего попутчика. Их разделял только небольшой столик.

— Поговорим? Ты готов, Алекс?

— Будь готов? Всегда готов! Как Гагарин и Титов! — Юрьев подумал, что португалец не поймёт шутки. Впрочем, половина банковских сотрудников — особенно из молодёжи — её бы тоже не поняла.

— Так, — кивнул Рибелу. — У нас всё может оказаться не так просто, как того хотели бы лучшие из людей.

— Из-за наших проблем в Москве?

— И из-за них тоже. В жизни бывает много проблем…

Юрьев ощутил некоторое раздражение. Уклончивость вполне обычна для бесед в «верхах». Но не с Рибелу. Этот никогда прежде не юлил. Недоговаривал — да, было. Но это понятно. Умный человек высказывает не более десяти процентов того, что обдумывает. Это только дурак обдумывает не более десяти процентов того, что высказывает. Мота был умным, он далеко не всегда всё говорил, но раньше не вилял и не мутил. Банкир решил помочь коллеге.

— Мота, я чувствую, у нас есть проблема. — Он намеренно сказал «у нас». — Мне нужно знать, как она называется.

Рибелу поморщился, будто проглотил горькую пилюлю, и произнёс два слова:

— Луиш Маркиш.

Юрьев заговорил не сразу. Тут начиналась скользкая тропа. Рибелу и Маркиш. Начальник и подчинённый. Сложная партия. В конце концов, он решил, что лучше не крутить-вертеть.

— Он имеет что-то против меня?

Рибелу тоже помедлил с ответом. Он зашёл издалека:

— Я уже стар, Алекс. Я устал.

Юрьев искренне рассмеялся. Рибелу тоже скупо улыбнулся:

— Усталость не в руках, Алекс. Усталость тут. — Он стукнул себя в грудь. — Старый пёс устал от драк, он хочет покоя, греться на солнышке и играть со своими щенками. У меня есть дом на берегу океана. Мне нравится быть там и нянчить внуков.

— У тебя внуки? — удивился Юрьев.

— Алекс, — усмехнулся старый пират, — у меня есть два правнука.

Алексей Михайлович посмотрел на собеседника с искренним уважением.

— Так вот, мой друг, — посерьёзнел Рибелу, — я подумываю уйти на покой. И мне нужен преемник. Луиш подходит. Он хорош. Я бы сказал, он лучший. Но…

— Но?

— Он торопится. Хочет показать себя во всей красе. Знаешь о его программе реорганизации службы безопасности?

— Да. Он хочет ликвидировать те подразделения, которые сейчас находятся внутри банков, и передать их функционал внешним фирмам. Отдать безопасность на аутсорсинг сторонним подрядчикам. Если что и оставить, то только общую координацию и надзор.

— Что ты об этом думаешь?

— Плохая идея, — сказал Юрьев. — Есть вещи, которые нужно делать самому. Детей, например. И обеспечивать безопасность — тоже.

— Я почти уверен, — усмехнулся Рибелу, — что это тебе сказал Иван.

Юрьев вспомнил, что он в самом деле процитировал Гоманькова, и кивнул.

Рибелу достал из кармана нож. Медленно порезал им яблоко, собираясь с мыслями.

— Давай откровенно, — сказал он, подняв глаза. — Аутсорсинг — привлекательная идея для руководства банка. Сказать почему?

— В общем понимаю, — осторожно проговорил банкир. — Но хотелось бы услышать от тебя.

— Руководство хочет контролировать всё. И наши коллеги из безопасности хотят контролировать всё. У руководства постоянные дискуссии с безопасностью. Наши тянут одеяло на себя. Иногда пытаются указывать руководству, что делать.

Юрьев вспомнил свою историю отношений с Гоманьковым и не нашёлся что ответить.

— Подрядчики же такой власти не имеют в принципе, — продолжал Рибелу. — Они делают то, что нужно, и не претендуют на большее.

— Разница — как между браком и проституцией, — нашёл сравнение русский банкир. — Жена пилит мужа, пытается им крутить. И обходится дороже, чем профессионалка. Но жена не заразит СПИДом и не украдёт семейные драгоценности.

— Бывает, что и заразит. Бывает, что и украдёт, — задумчиво сказал Рибелу. — Что касается девочек, нужно смотреть на репутацию заведения.

— И какое же заведение рекламирует Маркиш? — поинтересовался Юрьев.

— Одно из лучших. МакБейнли Консалтинг. Они обеспечивают безопасность на принципе аутсорсинга по всему миру. И вот предложили Маркишу свои услуги.

— Получить такой подряд — лакомый кусок, — протянул Алексей Михайлович. — Им можно поделиться с теми, кто принимает решение.

— Откат? — Это слово Рибелу произнёс по-русски. — Ерунда. У нас невозможно.

Юрьев досчитал до тридцати, прежде чем ответить. Банкир сумел совладать с гневом даже до того, как он проявился румянцем на лице или покрасневшими кончиками ушей. Русский попутчик молчал долго. Рибелу понял, что выразился неудачно, и попытался сгладить свою бестактность:

— Я имел в виду ситуацию в вашей стране, а не в вашем банке.

— Наша собственная служба безопасности потому и существует, что мы учитываем особенности бизнеса в России, — медленно и твёрдо сказал Юрьев.

Рибелу откинулся на спинку кресла и посмотрел куда-то вверх, на потолок:

— Знаешь, Алекс, я иногда завидую тебе. Тебе и тем, с кем ты работаешь.

— Почему?

— Вы у себя, в России, начали с нуля. Вы всё строили заново, от фундамента до крыши. Вы ошибались, перестраивали построенное. Потом ещё раз. И ещё. Ваше здание живое. И вы знаете в нём каждый уголок. Потому что делали всё сами, своими руками. Мне же достался средневековый замок с двухметровыми стенами, сложенный из древнего камня. Я мог перестелить в нём пол, провести кабельное телевидение. Но здание тронуть не мог. Это моё горе. Нереализованные возможности. Луиш оказался смелее. Он предлагает снести сторожевые башни этого замка. На них уходит слишком много ресурсов. А варвары нас давно уже не атакуют. Зачем нужны эти башни?

Юрьев протянул руку и взял кусочек яблока, порезанного Рибелу.

— Наша честь — верность, — произнёс он тихо.

Рибелу кинул на него быстрый взгляд исподлобья.

— Старые слова, — сказал он. — Но что в них вкладываешь ты?

— Есть те, от кого мы можем требовать верности, — медленно проговорил Юрьев, — и те, от кого не можем. От наёмников мы можем требовать хорошей работы. Но не верности. Которая нужна, когда замок в осаде, подкреплений нет…

— И платить нечем, — добавил Рибелу. — Не хотелось бы дожить до такого.

— И мне. А ведь дожил, — с горечью сказал попутчик. — Ну, почти.

Рибелу кивнул, понимая и соглашаясь.

— А если без поэзии, — продолжил банкир, — моя мысль состоит в следующем. Мы живём в неспокойное время. Мировая экономика и политика нестабильны. Есть много рисков и угроз. В каждый момент у любой, даже самой устойчивой структуры могут возникнуть большие проблемы. Для решения которых нужны будут сверхусилия и абсолютная лояльность. Мы можем ожидать и требовать этого от своих сотрудников, но не от наёмников. Их усилия и преданность ограничиваются контрактом. Они не будут перенапрягаться и рвать задницу из-за одного из многочисленных клиентов в критических ситуациях. А в таких ситуациях, чтобы погубить организацию, не надо даже открыто играть против неё, нужно просто быть недостаточно «за». Чуть-чуть недокрутить. Недоглядеть. Недодумать. Не перенапрячься.

— Ты выразил мои мысли, — сказал португалец.

— Кроме того, — продолжал Юрьев, — увольнение большой группы сотрудников негативно скажется на репутации руководства банка в целом. Это будет восприниматься всеми оставшимися как… — Тут его гладкая речь прервалась: он стал подыскивать сравнение.

— Как то, что их коллег выбросили на улицу, точно собак, после многолетней честной службы. Они подумают, что с ними так поступили из-за денег, чтобы сэкономить на содержании, — жёстко закончил Рибелу. — Так будет считать большинство. Люди станут полагать, что придёт час, когда и на них решат сэкономить. Настроение в коллективе испортится. Ты это имел в виду?

— Да, — согласился русский банкир.

— Я на твоей стороне, — заявил Рибелу. — Но не забывай: есть проблема по имени Луиш Маркиш. Который, вероятно, скоро меня сменит. Отстаивая свою позицию, ты рискуешь нажить в его лице лютого врага. Иметь такого врага опасно. Луиш не может напрямую влиять на деятельность руководителей дочерних банков Группы. Но может сильно попортить кровь. Ты разумный человек. И сможешь выбрать верную линию поведения. В конце концов, мне тоже не очень приятно смотреть, как кто-то собирается разрушить то, что я строил годами. Ещё раз: я на твоей стороне. Но… ты всё понимаешь.

«Если Маркиш будет убедительнее, Мота это примет», — закончил про себя Юрьев.

Среда. 16 ноября

10:00. Совещание

Порту, Rua de Augusto Silva, 7

Бизнес-центр «LDF»

Здание явно строили немцы: много никеля, стекла, всё эргономично и неуютно. В холле было не протиснуться от участников мероприятия. На него пригласили руководителей и ключевых сотрудников служб безопасности дочерних банков, представительств и филиалов Порта-Группы в Европе. Но было и несколько первых лиц самих банков. Юрьев прикинул статусные раскладки. Получалось, что он здесь — один из самых высокопоставленных гостей.

Здороваться со всеми не было ни смысла, ни возможности. Банкир обменялся приветствиями с теми, кто оказался ближе. Кивнул тем, кого знал лично. Кожей ощущал напряжённое любопытство во взглядах, обращенных на него. Большинство из собравшихся — бывшие сотрудники правоохранительных ведомств и специальных служб. Работа с информацией — их хлеб. Так что они в общих чертах представляли интригу сегодняшнего совещания.

Мало кому нравились проекты Маркиша. Но и отчаянных голов, готовых вступать в конфликт с вероятным преемником Моты Рибелу, тоже практически не было. Собравшиеся не были уверены, что реформы обязательно будут одобрены. Но если всё произойдёт так, как предлагает молодой заместитель старого волка, то даже после ликвидации собственных служб безопасности в банках по идее должны будут оставить хотя бы несколько понимающих людей для контроля и координации действий внешних структур, которым передадут упраздняемые функции. И каждый, кто был под риском увольнения, лелеял надежду, что в худшем варианте оставят именно его.

Если победит Маркиш, то определять круг счастливчиков, которых на какое-то время ещё сохранят, по идее должен будет он. Циничный расчёт говорил большинству, что оптимальной линией поведения было сокрытие недовольства, демонстрация лояльности Маркишу в надежде, что разрушительные инициативы заблокируют какие-то храбрецы, безумству которых поют песни. Каждый играл сам за себя, любезно уступая лавры спасителя соседу. Но окружающие тоже были не дураки. Большинство присутствующих отличалось осторожностью и расчётливостью.

Расхожие представления обывателей о том, что в системе безопасности работают сплошь и рядом одни смельчаки, такие вот рыцари плаща и кинжала без страха и упрёка, на самом деле наивны и преувеличенны. Основное мужское начало — трусость. Если основательно поскрести любого «героя», хотя бы и безопасника, то рано или поздно наткнёшься на его трусливую сущность. Из этого правила безусловно есть исключения. Но вот именно что исключения, которые только подтверждают основной закон. Если люди, занимающиеся безопасностью, чем-то и отличаются от остальных, то скорее умением просчитывать разные варианты, выдумывать всякие безумные комбинации, специфическим складом ума, а не смелостью.

Правда, «разумная» страусиная позиция, которую заняло «умное» большинство, как раз и делала вероятность победы молодого реформатора и избиения этого большинства очень высокой. Но люди не хотели верить в плохое. «Я подумаю об этом завтра» — типичный португальский подход. Такая культура ухода от принятия любых решений от португальцев передалась многим их коллегам.

Серьёзные надежды прибывшие возлагали только на «русский фактор». Они догадывались, что руководство российского банка тоже воспротивится реформам, и, зная безумство и отчаянность русских (многие считали это глупостью), надеялись, что те не станут отмалчиваться и руками коллег из России удастся вытащить каштаны из огня. Ходили слухи, что Юрьев войдёт в открытую конфронтацию с Маркишем. Намечалась стычка. Симпатии собравшихся были на стороне русского, но демонстрировать их в открытую никто не решался. Только руководитель сербского филиала Небойша Пажун, давний знакомый Юрьева, подошёл и высказался с солдатской простотой, прямо в лоб и без всяких нюансов:

— Алексей, русский братушка, на тебя вся надежда. Врежь Луишу. Он всё поломает. А у нас в Сербии… ну, сам знаешь, какая у нас ситуация. Сделай что-нибудь. Спаси нас всех.

«Братушки» обменялись крепким рукопожатием. Руководитель российского банка мысленно улыбнулся, сохраняя серьёзность на лице.

В дальнем конце холла началось какое-то движение. Луиш Маркиш собственной персоной шествовал, гордо нёс себя через зал в сопровождении двух помощников и высокого рыжеволосого человека, лицо которого показалось Алексею Михайловичу смутно знакомым. Люди расступались перед ними, демонстрируя покорность или лицемерное согласие.

Юрьев не удержался — достал телефон и незаметно, как он умел, сделал пару снимков рыжего.

Маркиш подошел к Юрьеву, остановившись в метре. Среднего роста, стройный мужчина лет тридцати пяти или чуть старше. Модный приталенный пиджак, узкие брюки. Волосы чуть длиннее, чем полагалось сотруднику службы безопасности. Неуставные, как сказал бы Зверобоев. Широкие брови, острые черные глаза и выдающийся хищный нос. Они несколько секунд смотрели друг на друга. Потом Маркиш сделал шаг вперед и протянул руку:

— Я рад, что ты приехал. Сегодня важное событие для всех нас.

Юрьев ответил на рукопожатие. Маркиш стремительно развернулся и удалился вместе со своей свитой.

В холле бизнес-центра появились организаторы и попросили присутствующих пройти в конференц-зал.

Юрьев помедлил. Ему внезапно стало как-то тревожно за московские дела. Как там Зверобоев и Гоманьков? Не начали ли бодаться? Если полковник сейчас занимается решением проблем ПортаБанка, то он не может не пересечься с руководителем службы безопасности, и тогда возможно возникновение напряжения между мужчинами. Банкир предупредил Ивана Ивановича, что его коллега из другой кредитной организации подключится, и попросил оказывать ему всяческое содействие. Гоманьков вроде как открыто этому противиться не стал, но в глубине души мог напрячься. А это было нежелательно. Чтобы быть «против», не нужно быть против. Нужно быть недостаточно «за». Иван Иванович, конечно, профессионал и чувствам воли не даст. Но всё же получалась обидная для него ситуация. А что делать?

Юрьев решил на всякий случай проверить, как идут дела, если что — сгладить отношения, и позвонил Гоманькову.

Тот ответил не сразу. Прозвучало гораздо больше гудков, чем обычно. Голос на том конце был какой-то тяжёлый, нездоровый. Но слова были привычные:

— Гоманьков. С кем говорю?

Алексей Михайлович не стал уже бузить, покорно представился, спросил о новостях. После чего, смущённо откашлявшись, начал:

— Как там у вас со Зверобоевым дела идут?

— Нормально. — В голосе собеседника слышалось откровенное нежелание вдаваться в подробности. — Он, конечно, уважаемый человек. Да и я не про-о-о… — В трубке послышался звук подавленного зевка. — Простите, Алексей Михайлович, что-то я не выспался сегодня…

Юрьев немного удивился. Обычно контрразведчик был всегда чёток, собран, напряжён и не лез на рожон. Впрочем, он не придал зевку в трубке большого значения. ЧП. Вот человек и работает, наверное, на износ, как папа Карло. Волнуется. Потому, скорее всего, и не выспался. Бедненький…

— Ну, в общем, вы там это… конструктивно давайте так взаимодействуйте. Дружите, одним словом, — дал ценное указание банкир. — Понятно?

— А у вас как там дела, Алексей Михайлович?

— Лучше не спрашивай. На букву «X». Не подумай, что хорошо. А, вот ещё что, забыл. Дай своим бойцам задание — пусть сделают краткую справочку по компании МакБейнли Консалтинг.

— Те, кому Маркиш благоволит? — проявил осведомлённость Гоманьков.

— Ну.

— Есть какие-то вопросы по ним?

— Вопросов нет, но предчувствие какое-то нехорошее. Как у Адама, когда у него ребро взяли. Или у рядового Иванова. Знаешь такой анекдот? Нет? Граната попала в окоп рядового Иванова. Это — писец, подумал рядовой Иванов. На этот раз солдатская смекалка его не подвела. Вот и моя чуйка говорит, что к нам в окоп граната попала. Надо бы её успеть выбросить. Я понятно объяснил? В общем, много и долго писать не надо. Самое основное. Главное — быстро. В течение часа сбросьте мне на телефон. Хочу знать, что за гуси-лебеди к нам летят. Да, здесь рядом с Маркишем какой-то рыжий нарисовался. Не, не клоун, просто мужик с рыжей шевелюрой. Я так понимаю, из той же фирмы. Я тебе сейчас его фотографию скину. Только что вот заснял на мобильник. Сможешь по снимку узнать, кто это? Ну и биографию, разумеется, если найдёте.

— Записал всё.

— А запомнить нельзя было?

— Тупой карандаш лучше острой памяти. Вы же знаете, я человек не злопамятный. Вот и приходится всё записывать.

— Ладно. Не спи только. Замёрзнешь.

Юрьев нажал «отбой», убрал телефон, оглядел опустевший холл. Всё, пора.

В конференц-зал он вошёл едва ли не последним. Люди устраивались поудобнее, доставали блокноты и планшеты, ставили на зарядку смартфоны. Показалось, что, когда появился русский, уровень шума понизился. Но никто на Алексея Михайловича не таращился — народ здесь подобрался умеющий скрывать свой интерес.

Юрьев оказался одним из главных игроков сложной многоходовой партии. Именно игроком, а не фигурой, как этого ни хотелось бы Маркишу и его окружению. Партию начинал он. А Рибелу и Силва должны решить её исход. Напрямую на их решение Юрьев повлиять не мог — не в его компетенции вершить судьбу системы безопасности всей Группы. Но склонить чашу весов на свою сторону русскому было по силам. В крайнем случае, выбить для российской «дочки» особые условия. «Потому что аутсорсинг в наших условиях смерти подобен», — решил он.

На семинар приглашали многих руководителей дочерних банков. Большинство из них тоже не являлись сторонниками преобразований. Однако значительная часть первых лиц решили занять выжидательную позицию, и на совещание прибыли всего несколько человек из их числа. В итоге Юрьев оказался выдвинут на передний край. Коллеги, по сути, поставили его в состояние конфронтации с потенциальным начальником безопасности Группы. Принять практически в одиночку открытый бой было непросто, но и сдаваться нельзя. Предстояло проскочить между Сциллой и Харибдой… Вон он, Маркиш, змий, маячит в первом ряду. Вид у него уверенный и почти победоносный. Свита помощников сзади. А тот рыжий, что был с ним в холле, рядом, на почётном месте. Кто он такой, что за птица, раз удостоился таких почестей?

Юрьев заставил себя сосредоточиться в преддверии собственного выступления. Хорошо, что ему выпало ходить вторым. Сегодня он как бы играл чёрными шахматными фигурами. Что давало определённые преимущества. Маркиш должен был первым раскрыть свои карты. По сути, Рибелу не только дал Юрьеву роль содокладчика, но и спланировал день так, чтобы он мог выслушать аргументы Маркиша и во время перерыва скорректировать свою речь. Спасибо, старик, любезно с твоей стороны. Ну что ж, посмотрим, кто кого.

Мота открыл семинар. Говорил недолго. Старый пират не любил выступать. Поприветствовал собравшихся, сказал дежурные слова. Зачитал по бумажке хитрую фразу, призывавшую «осознавать, как важно найти оптимальное решение проблемы сокращения затрат Группы на обеспечение безопасности, но таким образом, чтобы не увеличить риски, которые несут дочерние банки в регионах своего присутствия». Дальше Рибелу сообщил собравшимся, что у него для них есть сюрприз. Мота был человек со связями в определённых кругах. И на начало всех совещаний, которые организовывал, обычно приглашал в качестве «сюрприза» каких-нибудь неожиданных и интересных выступающих. В их числе были бывший генсек НАТО, командующий морской пехотой США, руководители разных специальных служб, аналитики и эксперты. На этот раз специальным гостем был руководитель португальской разведки.

Высокий, подтянутый, с почти военной выправкой, моложавый человек лет пятидесяти, с проседью, оглядел всех присутствующих внимательным взглядом. Юрьев подумал, что чем-то человек, поднявшийся на подиум, напоминает своего российского коллегу, с которым его как-то познакомил Зверобоев на одном из своих дней рождения. Между тем в зале повисла тишина. Гость долго доставал из кармана пиджака сложенные вчетверо несколько листков бумаги, на которых что-то было написано от руки мелким почерком, и начал своё выступление. Говорил он чётко, просто и понятно в основном о том, как бизнесу важно получать информационную поддержку от разведывательного сообщества, а разведывательному сообществу — от бизнеса. Португалец сказал, что знает о больших оперативных возможностях ведения деловой конкурентной разведки, которые есть в таких структурах, как банковская группа, в которую его сегодня пригласили, и что эти возможности могли бы быть больше, если бы бизнесу и правительственным структурам удалось углубить своё взаимодействие. Банальные в общем-то вещи.

Выступающий подробно перечислил глобальные риски и угрозы, которым подвергаются финансовые структуры и национальные правительства, и констатировал, что во многом эти угрозы общие. А значит, и бороться с ними имеет смысл сообща, взаимовыгодно координируя усилия. Гость особо отметил, что Группе повезло, что её возглавляет такой опытный человек, как Мота Рибелу, с которым они долго прослужили вместе в трудные годы в «горячих точках». Тут он как-то неопределённо описал рукой в воздухе кривую, так и не назвав конкретно мест, в которых старым знакомым довелось пересекаться, но при этом выразительно посмотрел на своего коллегу. Юрьев подумал, что старый пират специально пригласил сегодня бывшего сослуживца, чтобы лишний раз продемонстрировать собственные немалые связи и возможности в ситуации, когда его судьба могла решиться тем или иным образом. Ещё у банкира мелькнула мысль о том, что в этом аквариуме с присутствующими среднего размера рыбёшками и несколькими большими рыбинами напрашивалось присутствие такой акулы, как Зверобоев, которому было бы интересно поиграть с некоторыми из присутствующих в свои шпионские игры.

Между тем португалец очень аккуратно коснулся ряда специфических европейских внутренних проблем, тонко намекнув, что на континенте сердечное согласие наблюдается далеко не по всем вопросам и что если дела пойдут и дальше в таком же духе, как они идут сейчас, то будущее региона может быть совсем печальным. Ещё он сказал, что не все партнёры ведут себя по-джентльменски, видимо имея в виду американцев, хотя впрямую о них не было упомянуто. Но скрытое раздражение заокеанскими друзьями то тут, то там сквозило в его словах. Речь гостя в целом оказалась живой, интересной, насыщенной и информативной, оставляющей много пищи для размышления. Разведчик несколько раз тонко пошутил, рассказал даже анекдот из собственной практики и завершил своё выступление на мажорной ноте под аплодисменты собравшихся, которым он явно понравился.

Потом Мота Рибелу передал слово Фернандо Оливейро Монтейру, второму лицу в Порта-Группе, а сам ненадолго отлучился, чтобы проводить специального гостя.

Семинар сотрудников безопасности, в принципе, не требовал присутствия человека уровня Монтейру. Из чего Юрьев сделал вывод, что тот прибыл сюда скорее как арбитр, чтобы на месте выработать отношение правления к предлагаемым реформам. Это лишний раз подтверждало представление о том, что чёткой позиции у руководства на данный момент не имеется и что окончательное решение пока не принято. Что поднимало ставки в начавшейся игре ещё выше. Груз ответственности на плечах Юрьева с каждой минутой становился тяжелее. Фернандо долго и витиевато говорил про ухудшающуюся экономическую конъюнктуру в мире и в ряде стран присутствия Группы. Наконец он закончил своё, в общем-то, пустое, цветистое, как букет фиалок, выступление и торжественно предоставил слово «виновнику торжества» — Луишу Маркишу.

Гул затих. Маркиш вышел на подмостки. Проследовал к микрофону уверенным шагом. Таким шагом идут те, кто настроен на победу со счётом 10:0.

Заместитель Рибелу прошёл всего в трёх метрах от Юрьева, не удостоив его даже мимолётным взглядом. Игнорирование соперника перед боем могло много что означать. Например, презрение. Но в такой вариант не верилось. Даже дураки, которым, вообще говоря, больше свойственна самоуверенность, и те далеко не всегда на самом деле уверены в себе. Маркиш мог быть кем угодно, но точно не глупцом. Тогда что? Прячет взгляд чаще слабый, боясь встречаться глазами с сильным? Нет, точно не это.

На душе стало тревожно. Оппонент определённо что-то затевал.

Начал главный докладчик издалека, с общих обтекаемых фраз про время перемен, новые вызовы и всякую тому подобную лабуду. Однако, в отличие от Монтейру, его речь была эмоциональной, выразительной. Говорил он по-португальски, хотя английским владел отлично. Но речь на чужом языке обедняет лексику и лишает выразительности. Маркиш же явно делал ставку на «задушевность», пытаясь воздействовать не только на разум, но и на чувства собравшихся. И у него это получалось!

— Структура безопасности — как панцирь у мидии! — поднимая руки вверх и закатывая глаза, вещал выступающий. — Да, всё самое вкусное и жирное находится внутри. Но без панциря оно будет лёгкой добычей даже не хищников. Любая рыбёшка средней величины может легко полакомиться мидией без панциря!

На мрачных лицах многих участников совещания появились выражения, отдалённо напоминающие улыбки. Сравнение кому-то польстило.

— Но воды океана меняют свой состав. Желающих съесть мясо мидий становится всё больше. И они изобретают всё новые способы. Панцирь уже не спасает. А иногда и мешает, потому что делает мидий медлительными и неповоротливыми…

Тут даже жалкие подобия улыбок пропали. Лица в зале стали мрачными и напряжёнными. Ход мысли выступающего был понятен, выводы, к которым он клонил, тоже.

— Я не считаю, что панцирь надо выбросить на свалку! Нет! — неожиданно заявил Маркиш.

Сидевшие в зале заметно оживились.

— Нам нужна новая структура, оперативная и независимая. Но те, кто обеспечивал нашу безопасность долгие годы, кто был нашим панцирем, должны интегрироваться в эту новую структуру, стать её скелетом. И пусть этот скелет весит меньше и не стесняет движений…

Главы служб и департаментов, сидящие в зале, принялись переглядываться и кивать друг другу. Они прекрасно уловили то, что хотел сказать Маркиш: им срежут штат, но саму верхушку структур безопасности трогать не будут. Может, даже бросят косточку-другую за понятливость и примерное поведение.

«Грамотно», — подумал Юрьев. Основная опасность для Маркиша была в том, что упрутся рогом именно главные по безопасности. При этом разогнать их в одночасье нельзя. Иначе на какое-то время банки вовсе останутся без оперативного прикрытия. А на переходный период нужно обеспечить лояльность прежнего руководства.

Конечно, старые зубры не так наивны, чтобы не понимать, что скоро всё равно станут не нужны и в новой реальности придутся ко двору считанные единицы. Но человек так устроен, что благополучие на ближайшее время кажется более ему значимым, чем отдалённая перспектива.

«Пряники обещаны, пора переходить к кнуту», — решил банкир. Невнятные посулы — этого недостаточно, чтобы додавить собравшихся. Нужны причины для реформирования системы. Причины чисто конкретные, с примерами. Доказывающие, что перемены назрели.

Маркиш ожидания оправдал на все сто. И даже с перебором.

Крупное мошенничество в Словении, которое не смогла предотвратить служба безопасности. Маркиш не произнёс ни единого обвинительного слова, но из его интонаций и взглядов следовало, что люди в словенском филиале не имели права не заметить угрозы, однако пропустили шайбу в свои ворота. Никаких выводов. Только взгляд с прищуром в сторону словенца. Тот сидел молча, с багровыми пятнами на лице.

Вооружённое разбойное нападение на одно из отделений в Сербии. Бандиты унесли около трёхсот тысяч долларов. Серб возмущенно вскочил и попытался что-то сказать, но Маркиш прервал его нетерпеливым жестом.

Это был довольно подлый удар. Вообще-то напали не на само отделение, а на инкассаторов, вывозивших наличные. Инкассаторы, кстати, были из государственной службы, а охранник — из службы безопасности сербского филиала, и в отличие от них он даже успел открыть огонь и ранить одного из нападавших. Но Маркиш не стал останавливаться на этих неинтересных ему деталях и перешёл к кибератаке на банковскую информационную систему в Румынии, после которой со счетов клиентов исчезли крупные суммы. Эту историю португалец преподнёс в снисходительно-ироничном тоне — дескать, что ещё ждать от этих цыган?

Схема вырисовывалась несложная. Маркиш устроил публичную порку людям из Восточной Европы, обращаясь к западноевропейцам, у которых, в силу объективных причин, отделения и «дочки» были старше и богаче. Разделяй и властвуй. Когда карающие розги хлещут соседа, избежавший порки испытывает чувство благодарности к экзекутору. А если еще тот поманит морковкой в виде обещания сохранить должность…

— Мы гордимся нашим российским ПортаБанком! — заявил Маркиш. Юрьев насторожился. — Одна из лучших наших дочерних структур, с прекрасной динамикой и великолепными показателями. Служба безопасности там поставлена на самый высокий уровень. Мы в Группе всячески поддерживаем её, разрешая нашим русским коллегам тратить на свою безопасность гораздо больше в абсолютном и в относительном выражении, чем в любых других странах. Мы всё понимаем — большая страна, большие проблемы, людям нужны большие деньги…

Синхронный переводчик бесстрастно бормотал по-английски в наушнике, а Юрьев сосредоточился на лице Маркиша. И очень жалел, что почти не понимает португальский. Бывший полицейский явно готовит какую-то каверзу, и прочувствовать его интонации было бы весьма полезно.

— На следующей неделе должен был состояться грандиозный прием в честь двадцатипятилетия нашего присутствия в России. На него ожидались высокие гости, включая министра экономики Португалии. Но случилось немыслимое. Зная о непростой криминогенной обстановке в стране, служба безопасности русского банка допустила невероятную беспечность! Музей, где должна пройти выставка произведений искусства из нашей коллекции, по сути, остался без охраны. Ночью в нём дежурил всего один старый пенсионер без оружия. И в первый же день были похищены два важнейших экспоната. В результате выставка и все связанные с ней торжественные мероприятия обречены на провал. Вместо грандиозного праздника, который должен был показать всем нашу силу, нам грозит небывалый по общественному резонансу скандал, потеря лица и репутации, ущерб от которых сложно переоценить. Мощнейшая охранная структура в нашей Группе, которую создатели филиала пестовали с первых дней работы, на содержание которой шли огромные деньги, которой ни в чём и никогда не отказывали, оказалась по-детски беспомощной. Теперь вы понимаете, что новые вызовы требуют нового подхода к их решению. И такой подход есть…

Юрьев плохо слышал, что дальше говорил Маркиш. Он окаменел и свои силы тратил на то, чтобы на лице не отразились бушевавшие эмоции. В ушах звенело. Наверняка давление подскочило. Но щёки вроде не горят. Плохо, если увидят, что он почти в нокауте. Конечно, сейчас на него таращатся: русский получил такой удар, что теперь не встанет.

А Маркиш ловкий малый, черти б его забрали. Использует уже второй грязный приём за время выступления. Серба он просто размазал. А вот тобой, Алексей Михайлович, вымыл пол, используя служебную информацию. Причём артистически передёрнув. Нигде не солгав, играя на предрассудках, обернул так, будто в России каждый день грабят музеи, а лопухи из безопасности прохлопали ушами.

На подиуме тем временем началось какое-то действие. Два представителя МакБейнли развернули проектор. На экране замелькали бесчисленные яркие слайды с графиками и диаграммами, призванные убедить, как прекрасно заживёт Группа, когда обеспечением безопасности займутся настоящие профи. Внимание собравшихся переключилось туда, и Юрьев наконец позволил себе чуть прищурить глаза. Состояние растерянности отступило, закипела злость.

Ты сам установил такие правила, теперь не обижайся.

Шапито с презентацией подошло к концу. Торжествующий Маркиш отвесил публике поклон и широким жестом представил главу португальского отделения международной охранной компании МакБейнли Консалтинг Марка Разумовского.

Поднялся тот самый рыжий мужчина, сдержанно поклонился. На кого-то похож. Память на лица у Юрьева была идеальная, и он был уверен, что никогда с этим человеком не встречался. Но всё-таки какое-то подобие. И фамилия такая… впрочем, какая фамилия? Обычная. Наверняка из старых эмигрантов, ещё послереволюционной волны. Там полно Разумовских, Голицыных, Оболенских и им подобных. Банкир хорошо знал многих бывших.

Тем временем объявили краткий перерыв на кофе. Маркиш легко сбежал в зал, даже сорвав хоть и жиденькие, но аплодисменты.

Теперь он уже не прятал глаза, а бросил насмешливый взгляд на москвича. Юрьев сделал вид, что не заметил. Ни злость, ни растерянность нельзя показывать. Пусть гадает, как поступит русский. Тем более что он сам ещё не знает, что предпримет. И на то, чтобы собраться с мыслями и придумать ответный ход, у него в запасе всего-навсего осталось двадцать минут.

11:00. Лобанов

Москва. Ул. Юннатов, 5.

Московский социогуманитарный институт.

Корп. 1, ауд. 104

Профессор Виктор Алексеевич Лобанов напоминал богомола. Высокий, сухой, идеально выбритый, в приталенном сером пиджаке, с резкими движениями. На носу — очки без оправы.

На Зверобоева он смотрел без симпатии.

Лобанов принял Степана Сергеевича не у себя в кабинете, а в учебной аудитории. Место было так себе — сдвинутые пластиковые столы, стулья на железных ножках и невытертая доска, на которой были написаны мелом логические формулы. Сбоку были аккуратно выведены четыре слова: «чулки — профсоюз — стыд — справедливость».

— Алексей Михайлович попросил меня, чтобы я ввёл вас в курс того, как обстоят дела на рынке коллекционной фотографии, — начал свою речь Виктор Алексеевич после весьма формального знакомства. — Необычная просьба. Индивидуально лекции я читаю в исключительных случаях.

— Наш случай исключительный, — вздохнул Зверобоев, усаживаясь за студенческий стол. — Я не любопытен и не собираюсь заниматься коллекционированием. Мне нужно в короткие сроки выполнить для Алексея Михайловича одно… назовём это поручением. Важное и конфиденциальное поручение. Но оно связано с той областью, в которой я не разбираюсь. Точнее, разбираюсь недостаточно. Мы с Юрьевым старые друзья, и он мне, конечно, что-то рассказывал. Но именно что-то. А сейчас мне необходимо достаточно глубоко понять, как функционирует рынок коллекционной фотографии. Поэтому я здесь.

— У Алексея Михайловича проблемы? — Профессор покосился на Зверобоева подозрительно.

— Да, — вздохнул тот. — Он попал в одну не самую приятную историю. Если всё кончится хорошо, он вам, наверное, сам расскажет, — добавил полковник.

— Политика? — ещё более подозрительно прищурился Лобанов.

— Нет, — ответил Степан Сергеевич. — Скорее криминал. Жертвой которого наш общий друг стал. Я ему помогаю. И давайте уже сразу выясним один момент. Я знаю, кто вы и как вы относитесь к специальным службам…

— Карательным органам. — Профессор неожиданно и неприятно ухмыльнулся, показав мелкие ровные зубы.

— В таком случае вы должны знать, как они были устроены, — как ни в чём не бывало продолжил Зверобоев. — Я не из «пятёрки», а из «единички». В другой моей жизни я — американский профессор. Когда вашего отца арестовали, я преподавал тупоголовым американским студентам философию Беркли. А они открыв рот глазели, как у меня из теоремы вытекло доказательство… Я это говорю не для того, чтобы вам понравиться или оправдаться. Просто не считаю нужным платить по чужим счетам. В том числе репутацией.

— Мм… — протянул Виктор Алексеевич. — Позвольте один вопрос. Как вы относитесь к тому, что делалось тогда? Ну… к советской власти? Мне важно это услышать, — быстро добавил он.

— За последние двадцать лет, — сказал Зверобоев, — моё отношение к ней существенно улучшилось.

— У меня тоже, — неожиданно сказал Лобанов. — То есть отца я им конечно же не прощу.

Но в целом… Ладно, вы человек занятой, давайте делом займёмся. Что вы хотите знать?

— Как устроен рынок коллекционной фотографии. Желательно с самого начала. Что-то я знаю из разговоров с Лёшей. Но что-то — хуже, чем ничего. Мне нужна полная картина.

— Вы знаете, что такое заявленный тираж? — Профессор принялся расхаживать параллельно доске, туда-сюда, заложив руки за спину.

— Слышал. Но лучше с самого начала. Я не уверен, что верно понял то, что мне говорили.

— Ну что ж… — Лобанов осторожно почесал переносицу. — Давайте с самого начала, с нуля. Ценность любого объекта пропорциональна его редкости. Если нечто существует в единственном числе, оно стоит дороже, чем то, что существует в миллионах экземпляров.

— Каждая горелая спичка по-своему уникальна, — заметил Зверобоев.

— Остроумно, — оценил профессор. — Но горелая спичка ничего не стоит. Её ценность заведомо нулевая.

— Или треснувший бриллиант, — тут же парировал Степан Сергеевич.

— Треснувших алмазов вообще-то больше, чем целых, — нервно сказал Лобанов. — К тому же трещину можно сделать в любом камне. Уникальность же — как раз то, чего добиться трудно, а подделать сложно. Но это уже философский спор…

— Кстати, — усмехнулся Зверобоев, — а что там написано на доске? Мне кажется, что здесь преподавали логику. Причём для философов. Судя по слову «профсоюз»…

— Действительно, — признал Лобанов, — мой коллега лекции читает… А как вы поняли?

— Знакомая схема. Слово «чулки» означает материальный объект. Слово «справедливость» — абстрактное понятие, совершенно нематериальное. Вопрос: куда отнести «профсоюз» и «стыд»? Материальными предметами они не являются, чистыми абстракциями тоже. Что же это?

— И что же это? — заинтересовался Лобанов.

— На эту тему существуют разные мнения, — дипломатично отвёл вопрос Зверобоев. — Вернёмся к нашим баранам. Так что же с уникальностью?

— Весь художественный рынок стоит на том, что предмет искусства уникален, — продолжил Лобанов. — Причём уникален абсолютно. Можно сделать копию чего угодно, кроме творения выдающегося мастера. Например, построить по старым чертежам здание, и оно будет в каком-то смысле не хуже оригинала. А вот любая копия «Моны Лизы» проиграет оригиналу. Любая!

— А это не самовнушение, по-вашему? — спросил Зверобоев.

— Ну… не только самовнушение, — сказал Лобанов довольно уверенно. — Во всяком случае, хороший эксперт может определить, где оригинал, а где копия.

— А в случае современного искусства? — заинтересовался разведчик. — Контемпорари, так сказать, арта?

— Совриск[4], в смысле? Вы имеете в виду всякие кучи мусора, писсуары, прибитые к стене коробки и тому подобное? Работает тот же принцип. Хотя, конечно, бывают проблемы. Вот, скажем, Дэмьен Хёрст, есть такой английский художник… В девяносто первом году он создал произведение под названием «Невозможность смерти в сознании живущего». Аквариум с формалином, в котором был подвешен труп тигровой акулы. Так вот, акула была неправильно законсервирована и в конце концов протухла. Тогда Хёрст купил другую акулу и сделал такую же работу. А на вопросы: «Это та же самая работа или другая?» — отвечал: «Конечно же та же самая».

— Интересно, сколько стоила эта акула, — пробормотал Зверобоев.

— За неё заплатили двенадцать миллионов долларов, — сообщил Лобанов. — Но это, конечно, дорого. Тот же Хёрст делает вполне бюджетные вещи. Скульптуры, небольшие шелкографии. Где-то за сотню тысяч долларов каждая.

— Интересно, сколько продаётся подделок, — пробормотал гость. — И может ли сам автор отличить свою работу от чужой.

— Есть такая проблема, — признал Лобанов. — Но это всё-таки совриск, совсем особый мир. А вот фотография — как быть с ней? С одного негатива можно отпечатать сколько угодно позитивов. И они будут не хуже оригинала… собственно, оригинала как такового и не существует. Что из этого следует?

— Что ценностью должен обладать негатив, — ответил Степан Сергеевич. — Он-то уникален.

— Не-э-э-эт! — торжествующе сказал Лобанов. — Не забудьте, что негатив сам по себе не имеет эстетической ценности. Его нельзя повесить на стенку. Так что победила другая концепция. Уникальность фотографиям придаётся искусственно. То есть условно. Благодаря системе ограниченного тиража.

— Вот с этого места, пожалуйста, поподробнее, — попросил Зверобоев.

— Система такова. Фотохудожник, который работает или намеревается работать на рынке коллекционной художественной фотографии, связан жёсткими правилами. Он заранее заявляет тираж, которым будет отпечатана та или иная его работа. Может назвать любую цифру в разумных пределах: пять или двадцать пять. Или что-то вроде того; хоть двести двадцать пять. Но надо понимать, что чем больше тираж, тем меньше стоимость. Всё как на бирже. Плюс два авторских экземпляра для себя, для выставок, но их продавать уже нельзя. Всё, что напечатано свыше заявленного тиража, ценности не имеет.

— А негатив?

— Негатив не предмет коллекционирования. Он не стоит ничего. Его можно подарить как сувенир обладателю коллекционного экземпляра. Некоторые так и делают. На неспециалистов производит впечатление.

— И что, дополнительные экземпляры нельзя продавать?

— Продавать — нельзя. Печатать можно. Фотограф — хозяин своей работы. Дополнительные снимки можно показывать на выставках, дарить друзьям, оформлять ими офисы. Но попытка продажи мгновенно убьёт репутацию.

— Очень интересно. А в течение какого времени можно делать копии с негатива?

— Мне нравится ваш ход мысли. — Профессор посмотрел на посетителя одобрительно. — Тут мы подходим к важнейшим понятиям. Знаете, что такое винтаж?

— Знаю. Но догадываюсь, что в фотоискусстве это слово может иметь особое значение, — дипломатично высказался Зверобоев.

— Верно. Винтажная фотография — снимок, отпечатанный лично автором или под его руководством в относительно короткий период времени после съёмки.

— Насколько короткий?

— За это время не должно произойти смены технологий фотопечати. И не должен смениться печатник, если печатал не сам автор.

— А с печатником что не так?

— Видите ли, даже автор никогда не сможет сделать два полностью идентичных отпечатка. Подержал под увеличителем на секунду дольше, раствор стал на два градуса холоднее — всё отразится на снимке. В случае же с печатником различия ещё заметнее. Если, например, Пётр, который печатал снимки автору, отошёл от дел и тот же кадр через год по тем же технологиям и на той же бумаге отпечатал Павел, отпечаток Павла не будет винтажным.

— А возраст снимка…

— Не имеет значения. Если я сегодня отпечатаю свою фотографию, снятую вчера, она будет винтажной. А фотография, сделанная сто лет назад и отпечатанная через двадцать, винтажной не считается. Даже при том, что она подлинная, отпечатанная самим автором в рамках заявленного тиража. На этом погорели многие советские фотографы. Среди них были гении, но они хранили негативы, а не снимки. Фотографии порой просто выкидывали после выставок, ведь всегда можно напечатать ещё. И теперь на коллекционном рынке практически нет советских фотографий. Потому что ценностью обладает только винтажное фото. Тиражность и винтажность — два кита, на которых держится рынок.

— Неплохо придумано, — оценил Зверобоев. — Обесценить работы советских мастеров.

— Вряд ли они вообще об этом думали, — поморщился Лобанов. — Хотя правило очень искусственное, введено было в конце семидесятых. Просто иначе рынок рухнул бы.

— Допустим, — сказал Степан Сергеевич с сомнением. — А другие типы печати есть?

— Разумеется. Есть такое понятие — поздняя печать. Она — тоже авторская фотография. Часто отпечатанная самим же автором. Но на другом оборудовании, с помощью более совершенных технологий и материалов. Есть в этом некая ирония. Поздняя печать часто выглядит лучше винтажной. А стоит раз в десять дешевле винтажа. И коллекционной ценности не представляет.

— Понятно.

— Есть третья категория — современная печать. Обычно это фотографии, отпечатанные с подлинного негатива уже после смерти автора его наследниками или иными владельцами фотоплёнки. Денег они не стоят совсем. Даже если речь идёт об отпечатке гениального снимка великого мастера. Скажем, фотографии Бориса Храброва на аукционе оцениваются в тридцать и даже пятьдесят тысяч долларов. А современная печать его работ, выполненная родной дочерью — тоже фотохудожницей, — обойдётся в сотню долларов. Я уважаю её творчество, но отец всё же недосягаем. Так вот её собственные винтажные фотографии гораздо дороже на рынке, чем современная печать снимков её гениального отца.

— Жёстко, — оценил Зверобоев.

— И оно ещё не самое неприятное. Смотрите, какая тут загогулина получается… По идее, рынок винтажных снимков и рынок поздней и современной печати не должны пересекаться. Там одна игра, здесь другая. На самом деле поздняя и современная печать вредит ценам на винтаж. Потому что фотографии приобретают всё-таки люди. И если можно купить за двести долларов то же самое, что продают за двести тысяч, то тратить сотни тысяч уже не хочется. Взять того же Родионова…

— Родионова? Почему вы о нём вспомнили? — насторожился Зверобоев.

— Ну, его «Правда» — заглавная работа выставки, которую делает Алексей Михайлович. Да и фигура выдающаяся. Так вот средняя цена его отпечатков ещё недавно составляла триста тысяч долларов. Но его наследники из самых лучших побуждений — что называется, «ради искусства», — создали так называемое портфолио мастера. То есть пакет, в который входят двадцать самых известных его работ. Издали его приличным тиражом. И стали реализовывать по две тысячи долларов за комплект. Специально оговорили, что продаётся не фальшивка, а именно современная печать, про винтаж речь не шла. И музеи, и обычные коллекционеры стали с удовольствием покупать. Зачем платить триста тысяч за одно фото, если можно взять двадцать за две тысячи? Разумеется, это никак не касалось аукционного рынка. Но в итоге стоимость винтажных работ Родионова обрушилась в три раза. Сейчас его хорошая работа стоит тысяч сто, не больше.

— Сто тысяч? — удивился гость. — А говорили про миллион…

— Речь идет о «Правде», — снисходительно улыбнулся Лобанов. — «Правда» — не ординарная фотография, она — пик, вершина его искусства. Самая знаменитая вещь — знаковая, с историей. Вы знали, что модель, позировавшая для снимка, сбежала во Францию с английским разведчиком?

— Хм… — протянул Зверобоев. — Сегодня утром я разговаривал с одним человеком, который в курсе этой истории. Степаниди.

— Георгий Константинович. — Впервые за весь разговор профессор улыбнулся. — Степаниди — фигура. Как вам удалось его вытащить с утра из берлоги?

— Очень постарался, — в свою очередь улыбнулся Зверобоев. — Был убедителен.

— А кушали что? — не отставал профессор.

— Сухое красное, — не промолчал Степан Сергеевич. — То есть кушал в основном он, а я больше наблюдал.

— Матёрый человечище, гигант! — не без зависти в голосе сказал Лобанов. — Таких уже больше не делают, не те времена… И что же он вам рассказывал?

— Много разного, но вот про английскую разведку ничего не говорил, — сказал Зверобоев. — Хотя вообще-то в те времена в английские разведчики кого только не записывали.

— Я-то понимаю! — заволновался Лобанов. — Но нет. Видите ли, в девяностые открыли архивы. Меня, конечно, интересовало дело отца. Но оно до сих пор не рассекречено. Видимо, те, кто отправил его в психушку, живы. — У профессора дёрнулся угол рта. — Своих они прикрывают… Но вот некоторые старые дела тоже захотелось посмотреть. В частности, дело Разумова. Именно с ним сбежала модель, позировавшая для фотографии «Правда», и именно на него завели дело о шпионаже в пользу Англии. Оно рассекречено и находится в публичном доступе. Так вот, оказалось, что этот человек на самом деле работал на англичан. Служил в Госбанке СССР, делал фотографические каталоги денег. Участвовал в создании разных советских банкнот. Был знаком с гравёрами, художниками, технологами, вообще многими людьми.

И помимо большого объёма других сведений информировал британцев о технологии изготовления советских денежных знаков, признаках подлинности, в том числе неафишируемых. На всякий случай. Как один из способов организации экономических диверсий против СССР британцы рассматривали возможность наводнения страны фальшивыми купюрами. Как в своё время делал Наполеон, пуская в 1812 году в оборот поддельные ассигнационные билеты.

— Я что-то ни разу не слышал о том, что англичане пошли по стопам Наполеона. Почему?

— Мне откуда знать? Похоже, выжидали. Но немцы печатали советские фальшивые деньги. Мне отец об этом рассказывал. Когда в 1947 году проводили денежную реформу, Каганович открыто заявил, что они выбросили в обращение много поддельных рублей и червонцев.

— Ерунда всё это, — отрезал Степан Сергеевич. — Тут Сталин устами Кагановича обманывал людей. Не печатали немцы никаких фальшивых советских денежных знаков. Это не имело смысла. Они выпускали на оккупированных территориях оккупационные деньги — марки, карбованцы. Было дело. А рубли — нет. Вот в девяносто первом, помните? Павлов, министр финансов и премьер-министр. Он-то до конца своих дней в разговорах с друзьями стоял на том, что вагоны с фальшивыми рублями ждут где-то на запасном пути, чтобы обрушить советскую денежную систему. Поэтому и провёл свою реформу. А Сталин знал, что немцы никаких рублей не печатали, ему предлог для обмена найти было надо. Впрочем, кто его знает? И вообще, мы отвлеклись от темы нашего разговора. Я слышал, что Разумов засветился и был вынужден покинуть Советский Союз. Обычно в таких случаях в страну больше не возвращаются. Я, например, при всём своём желании в Соединённые Штаты больше не ездок. Меня сразу на границе примут, — вздохнул Степан Сергеевич. — А Разумов зачем-то опять вернулся. Под другим именем, но его разоблачили. Ну и, естественно, прошёл он коридорчиком и кончил стенкой, кажется. Зачем же он это сделал? Не англичане же его повторно отправили?

— Загадка! Судя по материалам дела, он зачем-то искал Родионова и Апятова или что-то связанное с их творчеством. Что удивительно, потому что Апятов тогда жил в Париже и только за пару месяцев до приезда Разумова вернулся в Советский Союз. А вот Родионов к тому времени уже отбыл в Магадан. По этапу. Там его следы и теряются. Никто не знает, как он умер и где похоронен. Если вообще похоронен. Был человек — и нет человека. Обычная история той эпохи. А его работы и часть картин Апятова, которые он хранил, перешли в собственность государства. Только в девяностые годы наследники смогли заполучить их обратно.

— Стоп, — сказал Зверобоев. — Я правильно понял, что картины Апятова оказались у Родионова?

— Ну да. Понимаете, после бегства Зои… их общей музы и возлюбленной… так вот, они после этого как-то странно сдружились. Наверное, общее горе… Ну не знаю. Но когда Апятов уехал во Францию, он оставил свои работы Родионову. Оказалось, напрасно. Потому что Родионов был репрессирован, а всё его имущество конфисковано. Апятов потом не мог забрать собственные картины. В том числе и «Небыль».

— Стоп! — сказал Зверобоев. — То есть и «Правда», и «Небыль» оказались у Родионова?

— Да.

— Так, может, Разумов искал не самих друзей, а эти работы?

— Звучит интересно, — согласился Лобанов. — И даже интригующе. Две работы создаются одновременно. Потом их одновременно конфискуют. За ними, рискуя жизнью, едет человек, которого в Советском Союзе заподозрили в шпионаже. Найти картину и фотографию ему не удаётся, человек из-за них погибает. А сейчас они вместе выставляются в галерее. Драматично. Обязательно скажу Алексею Михайловичу, чтобы он использовал эту историю. Хотя бы в рекламных целях. Трагическая судьба произведения повышает его стоимость и, главное, усиливает интерес публики.

Зверобоев мрачно подумал, что теперь обе вещи ещё и вместе украдены.

12:00. Совещание

Порту, Rua de Augusto Silva, 7

Бизнес-центр «LDF»

Юрьев сначала думал быстро пройти через холл, где толпились приглашённые на семинар сотрудники служб безопасности разных банков Порта-Группы, поглощающие кофе, соки и бутерброды. Встречаться и разговаривать ни с кем не хотелось. Однако исчезновение слишком явно продемонстрировало бы его растерянность.

Поэтому банкир прошёл в общий зал. Легкомысленно махнул рукой в ответ на сочувственные слова серба. Выпил стакан воды. Постарался не обращать внимания на любопытные взгляды. Но и слишком задерживаться не стал. Желание пообщаться сверх разумного минимума тоже могут воспринять как слабость: мол, русский получил оплеуху и теперь пытается заручиться хоть чьей-то поддержкой.

Алексей Михайлович достал из кармана и включил телефон — на время семинара этикет предписывал выключать аппарат, даже если ждёшь важного звонка. Телефон высветил информацию о двух входящих номерах и почте, поступившей на личный электронный ящик.

Банкир вышел на крыльцо. В его дальнем конце курили несколько «семинаристов» из Восточной Европы.

Юрьев набрал Гоманькова — пропущенные звонки были от него. Услышал привычное:

— Гоманьков. С кем говорю?

— Юрьев. Что-нибудь нашли про МакБейнли? — с ходу начал Алексей Михайлович.

— Мои ребята сделали справку, я её скинул на почту. Рыжего тоже нашли. Товарища зовут Марк Разумовский. Сведения о нём я тоже вам выслал. Вы-то там как? Держитесь?

— Сложно, — не стал вдаваться в подробности Юрьев. — Маркиш на нас оттопырился по полной программе. Ладно. Сейчас моё выступление, надо собраться да и справочки ваши ещё успеть проглядеть.

— Надо было раньше МакБейнли отработать, — справедливо заметил Гоманьков. — Мы же знали, что с ними будут проблемы. Что-нибудь нарыли бы. А так… ну вот что в Интернете нашли, то и переслали.

Юрьев понимал, что Гоманьков просто стелит под собой соломку, что было неприятно. Он быстро попрощался и стал просматривать информационную записку. Удивлённо поднял бровь. Начал думать. И настроение улучшилось. У фирмы оказалось довольно много проколов за последние несколько лет. К сожалению, про Марка Разумовского ничего толком выяснить не удалось. Ну да сейчас это было пока неважно.

Когда Юрьев вышел к публике, в зале воцарилась мёртвая тишина. Банкир видел десятки глаз, устремлённых на него. Смотрели с сочувствием, с любопытством, с надеждой. Почти ни одного откровенно злорадного или насмешливого взгляда. Хорошо, решил он. Во всяком случае, его выслушают.

— Россия — не самое безопасное место в мире, — начал русский. — В любой момент может случиться беда. Война, неурожай, огромный урожай…

Никто не засмеялся, но многие улыбнулись. Для банка, кредитующего сельское хозяйство, большой урожай и впрямь мог оказаться бедой.

— …неожиданные думские законы… — продолжил Юрьев.

На этот раз кто-то громко хмыкнул. Кажется, болгарин.

— …и многое другое, — закруглился Алексей Михайлович. — К сожалению, мир становится всё больше похож на Россию. В нём всё меньше стабильности и всё больше рисков. Поэтому наш опыт растёт в цене…

Чувствуя растущий интерес зала, Юрьев постепенно разгонялся. Он легко излагал продуманную речь, шутил, а главное, всё время давал понять аудитории, что он понимает её проблемы, поддерживает собравшихся, что он свой, на их стороне. Результат был: присутствующим явно нравилось то, что они слышат.

За спиной банкира на экране сменяли друг друга кадры презентации, над которой месяц трудился целый взвод креативщиков из департамента Ирины Дроновой под контролем Гоманькова. Картинки в доступной форме иллюстрировали тезисы докладчика о характере взаимодействия службы безопасности с руководством кредитной организации.

Интересы руководства банка и службы безопасности не совпадают. Банк создан для того, чтобы зарабатывать деньги. Обычно такая деятельность порождает риски, иногда очень большие. Служба безопасности призвана, наоборот, риски минимизировать. В идеале свести их к нулю. Но полное устранение рисков возможно только в случае прекращения деятельности банка. Поэтому руководство банка должно решить непростую задачу — найти разумный баланс между бизнесом и уровнем риска и определить границы вмешательства службы безопасности в деятельность кредитной организации. Юрьев говорил сидящим перед ним служивым людям, что засилье их цеха остановит бизнес, но и без них бизнес развалится под ударами мошенников и злоумышленников.

Всё это, в общем, были вполне понятные вещи. Собственно, российской специфики тут было кот наплакал. Маркиш хмурился: он не мог взять в толк, куда, собственно, русский клонит.

А выступавший уже завершил огневую подготовку и был готов перейти в наступление, мощным ударом загнать в лузу поставленный перед ней шар.

— Как видите, господа, взаимоотношения бизнесменов в синих костюмах и гвардии в чёрных пиджаках сложны и неоднозначны, — развивал свою мысль Юрьев. — Чтобы достичь баланса, нужны годы притирки. Большинство из нас верой и правдой трудятся в Группе уже много лет. Почему? Потому что опыт нахождения оптимальных решений, доверие между первым лицом банка и руководителем безопасности вырабатываются годами. Это — бесценный капитал нашей Группы. Любой банковской структуры. И будет неразумно, если не сказать преступно одним росчерком пера обнулить этот огромный капитал. Между главным человеком, отвечающим за банк в целом, и главным человеком, обеспечивающим безопасность, в идеале должны быть отношения, как между родными братьями. У многих и в самом деле сложились похожие связи. А теперь представьте на секундочку, что вместо родного брата в один прекрасный день вы видите в своём доме какого-то незнакомца, который с этого самого дня должен заменить вам вашего брата. Вы будете счастливы? Нет. Потому что брата не заменит никто. Проиграет и Группа. Нас пытаются убедить, что чужаки будут дешевле и эффективней. Это не так. Скупой платит дважды. Попытки сэкономить на безопасности никогда ни к чему хорошему не приводили. Когда вы покупаете услуги в области безопасности у сторонних фирм, они увеличивают цену на суммы налога с оборота. Мы знаем, что в счета могут включаться такие вещи, которые сложно проверить. Любая внешняя фирма в первую очередь существует для своих акционеров, для которых она должна зарабатывать прибыль, и только во вторую очередь — для своих клиентов. Если вопрос встанет ребром, может возникнуть риск сэкономить на безопасности банка ради прибыли акционеров. Или схалтурить. Не доработать. Не докрутить. Поставить услуги ненадлежащего качества. А со стороны никто не может должным образом контролировать качество оказываемых сторонними организациями услуг в сфере безопасности. Проверить, насколько достоверной бывает информация. И самое главное — будет очень трудно давать деликатные поручения. Безопасность — деликатная сфера. Мы, конечно, действуем в рамках закона, не нарушаем его. Но есть такие вещи, которые можно доверить только родному брату. Или начальнику своей службы безопасности. И больше — никому!

На лице Маркиша промелькнуло понимание. Он неприятно усмехнулся.

— А теперь представьте на минуту, что вместо давно знакомого председателя банка к вам направят неведомого человека со стороны, у которого одна задача — выполнить свою часть программы. На вашу часть ему плевать, потому что у него своё начальство. Он не станет вникать в ваши проблемы. А если найдётся умный и начнёт с вами взаимодействовать, то его в любой момент могут от вас убрать и перекинуть на другой фронт. Представили? Ужас! Вот с таким же ужасом я, банкир, смотрю на предложение назначить на самый ответственный участок моего банка какого-то незнакомца, который будет выполнять не мои распоряжения, а команды своего начальства. Потому что он постарается позаботиться прежде всего о своей собственной безопасности. Только она будет связана с его работой не на меня, а на фирму, которая его к нам прислала. Безусловно, эта фирма приложит усилия, чтобы свести риски к нулю, ведь она получает деньги именно за это. А как всё отразится на нашем бизнесе, её мало волнует.

Слушатели напряглись. Юрьев говорил неприятную правду, но это была правда. Или, во всяком случае, что-то очень похожее на правду.

— Сократятся ли расходы на безопасность? — продолжал Юрьев. — Да, конечно. Но я могу подсказать вам ещё сотню способов сократить расходы. Например, продать здание в центре и переехать в офис попроще. Или, скажем, заняться экономией бумаги и карандашей…

Кто-то хихикнул. Видимо, оптимизаторские веяния осеняли не только российские офисы.

— Но поднимутся ли доходы? Нет. Любые проблемы руководства банка сразу же отражаются на его доходах. Банк существует, пока принимает правильные решения. Любые сложности в принятии решений ухудшают их качество. Мы потеряем прибыль…

Маркиш с непроницаемым лицом поднял руку, привлекая к себе внимание.

— Да, сеньор, — сказал Юрьев, намеренно опуская имя, — я помню, что вы говорили о работе нашего департамента безопасности. Вы сказали, что наш департамент допустил непозволительную беспечность. Прозвучало так, словно всё было сделано вопреки воле службы безопасности Порта-Группы. Только следует напомнить, что решение не выставлять в музее охрану было надлежащим образом согласовано со службой безопасности Группы и одобрено именно вашим подразделением. И на согласующем документе стоит ваша подпись. Когда вы её ставили, вы тогда не возражали против того, чтобы наши сотрудники не охраняли музей. Мы таким образом сэкономили на безопасности. И что в итоге получилось?

— Мы не могли отсюда оценить ваши риски, — презрительно бросил Маркиш с места. — Мы вам поверили.

— Ну конечно, не могли, — легко согласился Юрьев. — Я не оправдываюсь, мы тоже недооценили некоторые риски. Но мы не хотим брать на себя то, в чём не виноваты. Вы представили дело так, будто служба безопасности Группы была не в курсе. Что мы совершили элементарную, вопиющую ошибку, которой не случилось бы, если бы вы об этом знали. Во всяком случае, вас поняли именно так. Так вот, вы знали. Это факт. Вы знали и не выразили даже малейшего сомнения в том, что мы делаем.

Взгляды зала скрестились на Маркише.

— Разумеется, я не обвиняю вас во лжи или предвзятости, — сказал Юрьев. — Вероятно, вы просто забыли об этом эпизоде.

В зале раздались смешки.

— Теперь о конструктивной части выступления сеньора Маркиша. — Тут уж Юрьеву пришлось назвать оппонента. — То, что столь солидная организация, как МакБейнли Консалтинг, обратила внимание на Порта-Группу, большая честь для нас. Хорошо, что нас наконец заметили и мы стали привлекательны для международного бизнеса…

В зале смеялись уже открыто, одобряя язвительность банкира. Маркиш, расхваливая МакБейнли

Консалтинг, несколько перегнул палку. Его речь создавала ощущение того, что охранная структура своим вниманием к Группе оказывает ей большую честь. На самом деле всё выглядело с точностью до наоборот, и приглашённые на совещание понимали это. Юрьев не сбавлял натиска:

— Конечно же МакБейнли достойна высших похвал. Ее работа безупречна. Достаточно сказать, что в текущем году банки, находящиеся под охраной этой уважаемой структуры, грабили всего восемь раз. Тогда как в прошлом — четырнадцать. Положительные тенденции видны, как говорится, невооружённым глазом. Год, правда, ещё не закончился.

— Почему нам не сказали об этом на презентации? — подал голос мужчина из второго ряда.

Маркиш снова открыл рот, чтобы что-то сказать, но Юрьев снова не дал ему этого сделать.

— Потому что речь шла об общеизвестной информации, которая есть в Интернете, — сказал он. — Да и, в конце концов, не так страшно, когда тебя грабят. Страховщики покрыли понесённые банками убытки. В двух случаях украденное даже вернули. Полиция, разумеется. Потому что обязанность МакБейнли — охранять ценности, а не искать и возвращать их. МакБейнли не занимается поисками и возвращением украденного, — повторил он. — В этом плане наши собственные банковские службы безопасности заходят дальше. Например, наш департамент безопасности вернул картину, о краже которой поведал сеньор Маркиш.

Юрьев не думал, что публичная дезинформация окажется таким простым делом. Он вообще ничего не почувствовал. Но через секунду до него дошло: назад дороги нет. Теперь его репутация полностью зависит от успеха планов Зверобоева. Если обман с копией раскроется, он будет изгнан из бизнес-сообщества — уже не как неудачник, а как человек, который пытался ввести в заблуждение серьёзных людей в важном вопросе. Этого не прощают. Или прощают — в случае успеха. Тогда ложь не называется ложью. Она называется дезинформацией противника.

— И скоро вернёт фотографию, — закончил он легко и уверенно. — Кстати, даже в случае если бы украденные экспонаты исчезли навсегда, банк не понёс бы никаких экономических потерь. Похищенные работы были застрахованы и перестрахованы, и за них нам готовы заплатить страховку, соответствующую реальной рыночной цене экспонатов. И если в банках или организациях, в которых работают присутствующие здесь люди, никто, никогда и ничего не крал, то я попрошу встать тех, кому выпадает счастье работать в таких надёжных структурах. Вы, сеньор Маркиш, кстати, тоже можете встать. И вы, сеньор Разумовский.

Ни один человек не встал. Никто. В зале повисла гробовая тишина. Если бы пролетала муха, наверное, можно было услышать её жужжание. Потом раздался лёгкий хлопок. В ладоши хлопнул серб Небойша Пажун. За ним спустя какое-то время раздался второй, потом третий, четвёртый, а потом отдельные хлопки, как вода, прорвавшаяся через плотину, разлились в шквал аплодисментов. Как после удачной премьеры в Большом театре. Шквал не умолкал. Юрьеву разве что не кричали «браво» и «бис». Это была победа. Чистая победа. «Ипон», как говорят в дзюдо. Главный арбитр состоявшегося сегодня поединка Фернандо Оливейро Монтейру озирался по сторонам. Такой единодушной поддержки русского всем залом он не ожидал. После такого для руководства Группы было бы крайне неразумным принимать решение, идущее вразрез с настроениями влиятельной внутригрупповой корпорации.

Наслаждаясь успехом, Юрьев бросил взгляд на Маркиша. На того было жалко смотреть. У него был вид человека, которого не просто победили, не просто смяли, а обманули. Кто и когда — отдельный вопрос. Юрьев дорого бы дал, чтобы на него ответить.

В принципе можно было бы уже и завершить разгром врага. И эффектно уйти на высокой ноте. Несмотря на то что клиент был уже точно готов, Юрьев, как учили для надёжности решил сделать контрольный выстрел в голову.

— Я задам ещё один вопрос. Смогла бы уважаемая фирма МакБейнли организовать эффективный поиск украденных экспонатов, если бы ей уже сейчас была доверена безопасность банка? Стали бы её специалисты бегать по Москве и решать вопросы разными, не всегда формальными методами? Вы знаете ответ. Он — отрицательный. Нет. МакБейнли не стала бы заниматься ничем подобным. Это не сыскное бюро. Они в принципе не делают этого. Зачем тратить силы на поиски, если всё застраховано?

Зал загудел.

— Моя мысль проста, — закончил Юрьев. — Во-первых, взаимодействие с аутсорсинговой фирмой будет сложнее и в конечном счёте обойдётся гораздо дороже, чем работа с родной системой безопасности. Она никогда не будет подчиняться руководству банка по-настоящему: у этих людей другое начальство. Это раз. Во-вторых, слухи об эффективности аутсорсинговых фирм сильно преувеличены. Они неплохо работают, но и у них случаются неудачи и проколы, и они довольно регулярны. Это два. И наконец, аутсорсинговые фирмы хорошо справляются с типовыми ситуациями. Но если с вами случится что-то по-настоящему плохое, они даже не попытаются вам помочь. Потому что помощь в особо тяжёлых случаях не входит в стандартный набор обязанностей, не прописана в договорах, не соответствует их интересам. Это три. Выводы делайте сами.

Конец речи опять потонул в аплодисментах. Присутствующие понимали, что русский отвёл от них — от каждого лично — большую беду. Его аргументы были сильными, а третий — просто убойным.

Юрьев не отказал себе в удовольствии ещё раз посмотреть в упор на каменное лицо Маркиша и побледневшего Марка Разумовского. Разумовский ему не нравился — пожалуй, даже больше, чем Маркиш. Почему — этого Юрьев и сам не мог понять. Он просто чувствовал, что от этого человека исходит угроза.

Банкир поначалу планировал досидеть в зале до перерыва на обед, послушать, что скажут другие. Но, во-первых, результат был понятен и без остальных выступлений, переиграть было уже невозможно. А во-вторых, он истратил всю душевную энергию без остатка. Оставаться в раскалённом страстями конференц-зале было выше его сил. Юрьев, извинившись перед Мотой Рибелу и Фернандо Оливейро Монтейру, покинул зал.

Мота Рибелу молча проводил его до дверей здания. И уже на крыльце крепко сжал руку и сказал:

— Спасибо, Алекс! Похоже, сегодня ты очень многих спас. А главное, спас дело моей жизни. Кажется, в мечтах о домике возле океана я едва не отдал его не в те руки. Видимо, придётся повременить с отставкой.

Глаз, перерезанный шрамом, потемнел от гнева.

Юрьев поспешил чуть разрядить обстановку:

— Не думаю, что Маркиш делал всё из плохих побуждений. Мне кажется, он просто ошибся в выборе друзей, — добавил банкир, вспомнив о Разумовском.

— Никто не собирается мстить, — усмехнулся старый пират. — Луиш — хороший специалист, мы слишком много вложили сил и средств в его подготовку. Но урок пойдёт ему только на пользу. О моём кресле Маркишу на несколько лет придётся забыть. Как и о своём плане. И не беспокойся, что он тебе подложит свинью. Я, Силва, Монтейру — мы все этого не допустим.

— Не сомневаюсь, — улыбнулся русский банкир.

Юрьев отказался от предложенной ему Мотой машины. Он предпочёл вернуться в Лиссабон поездом. А оставшееся до его отхода время использовать для того, чтобы с фотоаппаратом побродить по старинным улочкам колоритного города Порту и пофотографировать их. Улочки были настолько интересными, что их фотоснимки могли лечь в основу очередного фотопроекта.

21:00. Маркиш. Юрьев

Лиссабон, аэропорт Портела

В Лиссабон Юрьев прибыл вечером. Во время поездки в поезде он думал о произошедшем. Выводов сделал два.

Первый: предположение о том, что Маркиш куплен МакБейнли Консалтинг, придётся отбросить. Нет, Юрьев не заблуждался насчёт Запада и отсутствия там коррупции. Везде можно найти продажных людей. Тот же Зверобоев много рассказывал о том, как вполне почтенные люди, политики и учёные, продавали секреты за не очень большие деньги. Просто они были уверены, что об этом никто не узнает. Действия же Маркиша по лоббированию интересов МакБейнли были настолько вызывающе откровенными, что Рибелу был просто обязан прошерстить эту тему самым подробным образом. И уж если он ничего не нашёл, значит, Маркиш не получал от этих людей ни денег, ни обещаний заплатить. Скорее он вёл себя как человек, убеждённый в своей правоте и уверенный в глупой наивности всех несогласных. В таких случаях обычно уже не заморачиваются насчёт норм приличия и даже морали. Люди, уверовавшие в свои сверхценные идеи, убеждены, что несут всем счастье и только ограниченность окружающих не позволяет им это увидеть.

И второе: безоговорочную уверенность в своей правоте Маркишу кто-то, скорее всего, внушил. Только очень недалёкий человек способен накрутить себя до такой степени, чтобы перестать абсолютно воспринимать чужие точки зрения. А вот опытный манипулятор, если ему удастся втереться в доверие, может убедить клиента в самых удивительных вещах. В том числе и умного клиента. Тут скорее всё зависит от характера. Увлекающийся человек легче становится жертвой нашёптывания на ухо, чем скептик. Маркиш, безусловно, человек увлекающийся. Значит, кто-то рядом с ним обработал его соответствующим образом. Разумовский? А почему бы и нет? В конце концов, он единственный кандидат на эту роль, которого Юрьев знал. Так что банкир решил пока придерживаться этой версии, а там уже посмотреть…

Выходя из здания железнодорожного вокзала со своим багажом, Юрьев хотел было отправиться на стоянку такси, чтобы взять машину и на ней добраться до аэропорта. Но от неожиданности вдруг застыл как вкопанный. У выхода из вокзала стоял… Луиш Маркиш. Собственной персоной. Сам. Один. Без ансамбля. Он явно ждал Юрьева. «Надо было бросить семинар, чтобы примчаться обратно в Лиссабон и оказаться тут раньше, чем я приеду в город на поезде. Антиресно девки пляшут», — подумал про себя банкир. Он уже не понимал, что происходит, и только вопросительно посмотрел на своего оппонента. Португалец даже не стал что-то выдумывать, крутить-вертеть вокруг да около:

— Алекс, нам надо поговорить. Давай я подвезу тебя до аэропорта. Я знаю, что твой рейс на Москву в 22:55, мы успеем и в дороге кое-что обсудим.

Юрьев молчал. Приняв его молчание за согласие, Маркиш взял инициативу в свои руки, ловко подхватил багаж русского банкира и решительно двинулся в сторону своей машины, которую припарковал неподалёку. Юрьеву стало как-то даже интересно. Он проследовал вслед за своими вещами.

Маркиш, ловко закинув пожитки банкира на заднее сиденье, распахнул правую дверцу автомобиля, жестом приглашая присесть на переднее сиденье. Вообще-то, место справа от водителя считается самым опасным, и банкир позволял себе на нём ездить крайне редко, только с Сан Санычем, чьему мастерству он доверял. В водительских навыках Маркиша такой уверенности не было. Но обнаружить колебания было непозволительно, поэтому Юрьев молча опустился в кресло.

Маркиш обошёл машину, уселся за руль и сразу дал по газам. «Гоманьков узнает — не похвалит», — подумал банкир. Ситуация действительно была странной. Чужая страна, конфликтная ситуация, а он столь беспечно садится в машину человека, который ему, мягко говоря, совсем не кум, не брат и не сват.

«Мерседес» понёсся по улочкам, резко маневрируя.

— Ты вроде говорил, что у нас достаточно времени до вылета, — спокойно заметил пассажир. — Лучше быть в десять тридцать в аэропорту, чем в десять в морге.

Маркиш посмотрел на него и широко улыбнулся.

— Тише йедишь — недавно за рулём! Какой русский не любить быстро изды! — беспощадно коверкая русские слова, выговорил Луиш.

— Тот, на ком едут, — по-английски парировал Алексей Михайлович.

Португалец расхохотался, но скорость сбросил.

В салоне повисло молчание. Оно напрягало, сгущало воздух. Но Юрьев не спешил его нарушать, вынуждая Маркиша сделать первый ход и раскрыться. Через несколько минут португалец не выдержал, поморщился и начал:

— Алекс, я хочу поговорить о наших проблемах.

Юрьев пожал плечами:

— У меня нет проблем, Луиш. — Он не принял попытки собеседника сблизиться и общаться неофициально.

— Даже в Москве?

— Проблемы в Москве — мои проблемы. Я их сам решаю.

— Нои проблемы Группы тоже.

— Группы. Но не твои.

Луиш резко дернул рулём, обгоняя рыбный фургон, отчего пассажира ощутимо мотнуло. Нервы у водителя явно были ни к чёрту.

— Проблемы Группы — мои проблемы! — воскликнул португалец. — Думаешь, я начал реформы, преследуя личные цели…

— Нет. Я так не думаю, — перебил Юрьев. — Ты недооцениваешь старика Рибелу. Любой намёк на личный интерес он учуял бы за километр.

Маркиш бросил на русского быстрый взгляд, но промолчал.

— Я думаю иначе. В личных целях действовал не ты, мой друг, а тот, кто тебя использовал.

— Что? — Маркиш презрительно рассмеялся. — Меня использовали?

— А ты думаешь, что тебя нельзя использовать? Почему ты так считаешь?

— Мне смешно!

— А мне — нет. Ты давно контактируешь с Разумовским? И что ты знаешь об этом человеке?

— С Марком мы знакомы около полугода. С тех пор как он возглавил португальское отделение МакБейнли и предложил реформировать нашу систему безопасности. Но я тысячу раз перепроверил расчёты и аргументы…

— Они легко опровергаются. Извини, но было сложно их не опровергнуть. Тебе ничего не кажется странным?

Португалец фыркнул, но крыть было нечем.

— Разумовский интересовался нашим русским банком?

— Что ты имеешь в виду? — вспыхнул Маркиш. — Ты в своем уме?

— Более чем, — ледяным тоном ответил Юрьев. — У Разумовского явно есть какие-то планы.

— У всех есть планы, — заметил Маркиш.

— Да. Но на пути планов Разумовского стоит русский банк. И я. Сам Разумовский не способен пока ни мне, ни банку нанести вреда. В нашей группе он пока никто. Нуль. Но он может использовать тебя для этой цели.

— Это… — Маркиш буквально проглотил какое-то слово и чуть не подавился им. На лице вздулись желваки, уши покраснели. Он явно хотел сказать какую-то резкость или грубость, но сумел сдержаться. — Твоё обвинение ни на чём не основано, — наконец нашёлся португалец.

— Ты не ответил на мой вопрос. Разумовский проявлял интерес к тому, как обстоят дела в Москве?

— Какое это имеет значение? — попытался уйти от ответа водитель. — Я хотел поговорить совсем о другом.

— И всё же, — гнул своё Юрьев.

Машина остановилась у здания аэропорта, Маркиш повернулся лицом к попутчику:

— И всё же! Сейчас, когда вопрос о реформе системы безопасности отложен на неопределённое время, моя задача — не допустить скандалов с участием руководства Группы. Ты можешь мне сказать, о чём вчера говорил с Антонио Силва?

Банкир от удивления потерял дар речи.

— Мой друг, ты хочешь, чтобы я тебе рассказал о разговоре с первым лицом? Спроси у него об этом сам.

— Я должен знать, что происходит, чтобы предотвратить опасность! Вы говорили о краже в вашем музее?

Юрьев молча открыл дверь и вышел из машины. Маркиш последовал за ним.

— Я был лучшего мнения о тебе, старина, — равнодушно заметил Юрьев. — Я не знаю, чего ты хочешь.

У входа в аэропорт Юрьева ждал помощник Антонио Силвы. Он передал банкиру прямоугольный чехол.

— Что это? — поинтересовался португалец.

— Мой багаж, — ровным тоном ответил русский.

Маркиш впился взглядом в чехол. Банкир посмотрел на португальца — что ещё он задумал?

— Я хочу извиниться, — внезапно сказал тот.

Юрьев приподнял бровь.

— Сегодня во время выступления, упоминая твой банк, я поступил не самым лучшим образом. Но делал это из благих намерений. Ничего личного. Я — человек Группы. И готов на всё, что пойдёт ей на пользу.

— Спасибо, что предупредил, — хмыкнул Юрьев. — Но ты, скорее всего, ошибаешься, идя на поводу у Разумовского. И когда-нибудь поймёшь, как был неправ. Что касается меня, я остаюсь при своём мнении и буду его отстаивать. Пока. Хорошего вечера.

Юрьев двинулся к дверям аэровокзала.

— Алекс!

Банкир обернулся. Маркиш протянул ему руку. Банкир поставил вещи на землю и пожал пятерню своего оппонента.

У стойки регистрации Юрьев увидел женщину, которая показалась ему смутно знакомой. Почему-то в памяти нарисовалась дутая канареечная куртка. Банкир посмотрел на её ноги. Увидел смешные ботики с зелёными носами и вспомнил: улочка у ресторана, вывеска с живой птицей, беззаботная улыбающаяся дама, которой он мельком позавидовал.

Смотреть на обувь людей научил его сенсей Женя. Человек, подозревающий слежку, может снять или вывернуть наизнанку верхнюю одежду, даже переодеться полностью, но вот переобуться получается не у всех. Смотреть за собственной обувью надо и «наружке». Женя говорил, что как-то следил за одним из установленных агентов МИ-6 и зашёл в кафе, где тот ждал встречи со связным. Агент оказался тёртым калачом и вычислил Женю в два счёта. На улице были дождь и слякоть, на подступах к кафе — грязно. А Женю подвезли на «Волге» и незаметно высадили прямо перед входом, чтобы создать ощущение, будто бы он шёл по улице на своих двоих. Простые русские на «Волгах» в кафе не ездят. Так вот, ботинки у Жени были чистые, в отличие от обуви остальных посетителей. И англичанин понял, что он тут не просто так. Агент ретировался, и человека, с которым он должен был встретиться, вычислить не удалось.

Обувь — важная вещь. Она говорит о человеке больше, чем любая другая часть одежды. Например, о его настоящих доходах. Люди могут носить тряпки дороже, чем способны себе позволить, или дешевле, чем того требует их статус. Но вот обувь обычно покупается ровно та, которая человеку по карману. Модный пиджак может обмануть, а кожаная подошва говорит правду. Эти рассуждения разбивались о зелёные носы на смешных ботинках женщины, второй раз попадавшейся банкиру на глаза. Юрьев не мог понять, сколько может стоить такая обувь и зачем её надевать вообще. В конце концов, он пришёл к обычному мужскому выводу: кто их знает, этих женщин?

Четверг. 17 ноября

07:20. Юрьев

Москва. Аэропорт Домодедово

В полёте банкир спал. Он умел спать во время рейсов. Это было важно для человека, часто летающего на большие расстояния. Из-за часовой разницы самолёт приземлился в Москве утром, в 7:20. И тут начались интересные вещи.

Юрьев получил багаж и привычно двинулся с ним по «зелёному коридору». Неожиданно рядом нарисовался вежливый молодой человек в пограничной форме и предельно корректно попросил проследовать за ним. ВИП-обслуживание, конечно, не избавляет от таможенных процедур, но такое с банкиром случалось впервые.

Вслед за пограничником он вошёл в кабинет без окон. Через минуту к ним присоединились таможенник и человек лет тридцати в штатском, о служебной принадлежности которого можно было догадываться. Документов он не показал. Но тут же бесцеремонно приказал поставить вещи на стол для досмотра. Таможенник покачал головой, отозвал дерзкого товарища в сторону и что-то прошептал ему на ухо. Тот дернул головой, пробурчал нечто вроде «да мне какое дело, кто он», но обороты все-таки сбавил. И во второй раз попросил сделать то же самое более вежливо, хотя и хмуро.

Юрьев поставил на стол небольшой дорожный чемодан, портплед — он никогда не возил с собой много вещей — и плоский чехол из прочного чёрного пластика размером метр на метр.

По тому, как «гражданский» сразу рванулся к этому чехлу, Юрьев понял, что у того есть ориентировка. Кто-то просигнализировал. Кто именно, тоже можно было догадываться. Скорее всего, Маркиш. Он мог знать, что принадлежащий Группе отпечаток фотографии «Правда» переправляется в Россию, и даже был обязан знать: второе лицо в системе безопасности должно быть в курсе подобных вещей. Он-то и на чехол всё пялился, зыркал, будто хотел внутрь заглянуть. А какие слова говорил, как руку жал! «Вот и верь после этого людям», — усмехнулся про себя Алексей Михайлович. Маркишу, впрочем, он никогда не доверял — ни тогда, ни, разумеется, сейчас. Что-что, а поставить банкиру диагноз избытка доверчивости вряд ли бы решился хоть один серьёзный врач.

— Камеры работают? — возбуждённо спросил «гражданский», указывая на развешанные под потолком видеоустройства.

Пограничник кивнул.

— Отлично. Откройте, пожалуйста, чехол своими собственными руками, — вкрадчиво попросил «гражданский» Юрьева.

Банкир пожал плечами и сделал то, о чём его просили. Служивый мгновенно надел латексные перчатки и двумя пальцами вытянул из чехла роскошный календарь с репродукциями португальского Музея современных искусств. Двенадцать великолепных работ лучших фотохудожников Португалии с настоящими автографами. Подарок для Грачёвой.

Глаза опера загорелись, он победоносно глянул на коллег:

— Культуриста вызывай.

Таможенник послушно достал рацию и что-то вполголоса в неё произнёс.

Через пару минут дверь в кабинет отворилась. Вошёл подтянутый мужчина лет сорока, в джинсах и голубой рубашке с беджиком. Молча кивнул собравшимся. Подошёл к столу, где службист триумфально держал в руках календарь.

— Оно?

«Культурист» — видимо, так называли специалиста по предметам искусства — недоумённо посмотрел на оперативного работника. Криво усмехнулся, перелистал репродукции. И молча указал пальцем на типографские реквизиты.

— Сувенир, — развел руками Юрьев.

«Культурист» хмыкнул и вышел из кабинета. За всё время он не произнёс ни слова. На опера было больно смотреть. Он ради проформы попросил открыть портплед и чемодан, мельком взглянул на их содержимое, весь обмяк и как-то сник, стянул перчатки.

— Всё в порядке, — буркнул он. — Служба.

— Понимаю, — успокоил служивого банкир со всем возможным сочувствием. — И на старуху бывает проруха.

Оперок машинально кивнул, зыркнув острым, понимающим, слегка затравленным взглядом. С пассажиром из Лиссабона, которого ему надо было отработать, было трудно не согласиться. Начальство не похвалит. А что делать? Банкир, похоже, действительно прилетел чистым. Подбрасывать ему что-то, вырывать страницы из паспорта, а потом удивляться, как же он так хочет границу пересекать, задерживать под другими предлогами, как было вчера с мужиком, летевшим в Нью-Йорк, команды пока не поступало. Пока.

12:00. Гоманьков. Зверобоев

Москва. Ул. Божены Немцовой, 24а. Арт-музей

Из аэропорта Юрьев ненадолго заехал к себе домой, вздремнул немного и отправился в Арт-музей. Там им была назначена встреча Зверобоева и Гоманькова. Контакт двух руководителей служб безопасности разных банков — дело тонкое. Обычно визиты в офисы друг к другу без особой необходимости эти люди не наносят. Гость однозначно оказывается в роли гостя, то есть не хозяина. В сложившейся ситуации особенно уязвимой была позиция Гоманькова. Его приезд в Кросс-Банк трудно было представить чем-то иным, нежели сигналом SOS. А Иван Иванович был упёртым, как ёжик. Ёж — птица гордая. Без пинка не летает. Гоманькову даже пинок не помогал полететь. Юрьев пытался из Лиссабона по телефону ради дела уговорить его съездить к Зверобоеву, но контрразведчик наотрез под разными предлогами отказывался от предложения попить чай в гостях у коллеги из другого банка. В обратную сторону ситуация тоже не работала. Банкир даже не пытался предложить полковнику из первого главка (разведки) ехать в гости к подполковнику из второго Главного управления КГБ СССР (контрразведка). О контразведчиках у Зверобоева после его многолетней командировки в США, из которой его еле вытащили, были не самые тёплые воспоминания. Собственно, после контактов с ними он ушёл со службы и всплыл в Кросс-Банке. Нет, его не уволили, начальство просило остаться и даже обещало в будущем организовать новую поездку за бугор, но полковник твердо решил: хватит. И не последнюю роль в этом решении сыграла тональность бесед с молодым и ещё неопытным, но злющим и подозрительным контрразведчиком. Гоманьков у Зверобоева чем-то ассоциировался с тем типом, который, прослужив без году неделя, позволил себе бестактное поведение по отношению к человеку, который и не раз, и не два рисковал жизнью ради Родины. Компромиссным решением виделась общая на троих встреча в Арт-музее, которую в конце концов удалось организовать.

У входа в музей службу нёс молчаливый молодой человек из банковских — после ЧП Грачёва без боя сдала позиции и пошла на полную и безоговорочную капитуляцию. Выкинула белый флаг. Охранник провёл Юрьева по пустым коридорам к переговорной. Прежде чем войти, банкир оценил взглядом картину. Зверобоев умудрился устроиться на куцем офисном стульчике с подлокотниками так, что казалось, будто он сидит в роскошном кожаном кресле весом в тонну. Гоманьков притулился на краешке стула, но бедным родственником тоже не выглядел, скорее уж человеком, на минутку оторвавшимся от более важных дел и готовым прямо сейчас куда-то бежать. «Мозг и ноги», — подумал Юрьев.

После обычных приветствий банкир устроился на третьем стульчике и сразу перешёл к делу:

— Ну, что, Иван Иванович, как там наши бараны? Есть подвижки?

— Это, Алексей Михайлович, как сказать, — осторожно начал Гоманьков. — Предметы мы пока не нашли…

— Хорошо, не подвижки, — нетерпеливо махнул рукой Юрьев, — новая информация. Есть что?

— Кое-что нарыли, — начал Гоманьков. — Установлено с достаточной достоверностью, как именно было совершено похищение. Путём опроса дежурившего в тот день сотрудника охраны Арт-музея и самостоятельных оперативно-розыскных мероприятий было определено…

— Слушай, ты давай по-русски говори, — поморщился Алексей Михайлович. — На родном, на нашем языке.

Зверобоев улыбнулся. В своё время он учил своего коллегу: никогда не позволяй другому изъясняться на собственном жаргоне. Тем самым собеседник навязывает тебе свой язык. Заставляет думать над его словами больше, чем он над твоими. Ты тратишь лишние усилия. И оказываешься в подчинённом положении. Слуга должен догадываться, чего хочет хозяин, а не наоборот. Впоследствии Юрьев часто убеждался, что Зверобоев прав. Любой переход на жаргон — хоть на канцелярский, хоть на юридический, хоть на сленг силовиков — означал, что собеседник не хочет, чтобы его понимали на равных. В начале знакомства с Гоманьковым — который откровенно попробовал сначала «охмурить» банкира, как ксёндзы из «Золотого телёнка» пытались охмурить Козлевича, — тот тоже злоупотреблял казённым лексиконом. Но быстро был поставлен на место. Сейчас от него такое можно было услышать уже только в минуты растерянности или сильного волнения.

— В общем, — сделал над собой усилие Гоманьков, — потрясли мы этого «охранника». Сами… В смысле, без полиции. Злодей ушёл с картинами через окно клозета на втором этаже.

— Он что, парашютист? Прыгал? — попытался уточнить схему ухода злодея банкир.

Вместо ответа Гоманьков встал, подошёл к окну и кивком головы поманил к себе начальника. Приблизившись, Юрьев увидел внутренний двор и большую стройку.

— Туалет ниже и чуть левее, — показал пальцем Иван Иванович.

Дальше уже всё было совсем понятно. Окна второго этажа выходили на крышу одноэтажной хозяйственной пристройки — то ли гаража, то ли каких-то производственных или складских помещений.

— То есть злыдень вышел на крышу, прошёл по ней и спустился где-то в стороне, где, скорее всего, стояла лестница?

— Похоже, что так оно и было. Ну или примерно так, — кивнул Гоманьков.

— Сигнализации нет, камер нет, окна не закрываются, на крышу выходят, и один военный пенсионер на весь музей, — прокомментировал Зверобоев. — Клялся и божился, что ночи напролёт не спит, бдит. А на самом деле нет, конечно. Заходите, добрые люди, берите чего хотите. Удивляюсь, как Грачёву саму до сих пор не украли. Она — женщина видная.

— Люди искусства, тонкая душевная организация. Не терпят сапог на своей территории, — саркастически пояснил Юрьев. Он уже с трудом верил, что когда-то Грачёва сумела его сподвигнуть на беспечность.

— Стройка охраняется, — упредил вопрос начальника Гоманьков. — Но режим такой, — он неопределённо помахал в воздухе пальцами, — бестолковый. Нет, у них даже журнал вдруг нашёлся. Там представьте себе кто-то успел написать въезды-выезды автомашин. Но поди проверь. А кто заходит-выходит — им вообще всё равно. Тут столько народу болтается — с ума сойдёшь.

— Всё ведь ночью произошло?

— Так и строительство круглосуточное. — Гоманьков развел руками. — До жилых домов далеко, закон о тишине соблюдать не надо. Какая тут тишина…

— Что-то удалось выяснить?

— Ну как… — протянул контрразведчик. — Я тут по своим каналам обратился к коллегам. Прошу у них результаты съёмки с камер в радиусе трёх ближайших кварталов. У нас, правда, нет никаких полномочий, полицию мы задействовать не можем. Даже неформально. Пришлось в ножки кланяться. Но тут нужно время. Ещё пару лет назад всё сделали бы быстро. Но теперь их поприжали насчёт несанкционированных действий. Впрочем, обещали помочь…

— В радиусе трёх кварталов? — удивился Юрьев. — А ты что хочешь в трёх кварталах углядеть?

— Не знаю, — пожал плечами Гоманьков. — Может, попадётся что-нибудь. Например, если на записи с камеры правее стройки в нужное время проедет машина, а на камере слева её не окажется, то можно будет предположить, что эта машина выехала со стройки. Или ещё что-то. Вариантов море. Но главное, чтобы хоть какая-то зацепочка появилась.

— А на стройке камеры нет разве?

— Есть, — сконфузился контрразведчик. — Но именно в ту ночь их система видеонаблюдения не работала.

— Какая неожиданность, правда? — усмехнулся Зверобоев.

— Я тоже так подумал, — кивнул Гоманьков. — Поэтому к фирме-застройщику мы отправили команду. Покопать её и влево, и вправо, и вглубь. На всякий случай.

— Как злодей ушёл — понятно, — сказал Юрьев. — А как зашёл? Через крышу?

— Вряд ли. В музее в тот день люди работали допоздна, лезть через окно рискованно, да и смысла не было. А когда все разошлись ближе к полуночи, на улице было уже тихо. Охранник, например, услышал звук, когда грабитель, предположительно, уходил. Да и рассчитывать на открытое окно глупо. Вдруг кто запереть додумается. Там же стеклопакеты. Без шума не выставишь. Был ещё один момент…

— Что?

— Охранник говорит, что, когда он собрался идти на осмотр, ему на стационарный телефон звонил кто-то. Ничего не говорил. В трубку дышал. И так несколько раз. Скорее всего, сторожа отвлекали.

— То есть ты думаешь…

— Думаю, что похититель находился уже внутри галереи и остался, когда остальные ушли. В том же туалете, например, заперся. Или где-то в каморке какой — тут их полно. В воскресенье музей, правда, был закрыт. В нём только наши и музейщики выставку готовили. Возможно, тот, кто взял экспонаты, имеет отношение либо к музею… либо, мля, к нам!

— У нас крысёныш?

— А что? Может быть, — угрюмо признал Гоманьков. — Если крысы есть, значит, корабль плывёт.

— На кого-то конкретно думаешь? Хотя бы предположения? — спросил банкир.

Начальник службы безопасности искоса посмотрел на своего руководителя.

— Извини, шеф, не могу, — печально ответил он. — Будет результат, доложусь.

Юрьев почувствовал, как кровь приливает к голове. Человек добрый и снисходительный, всегда готовый войти в положение подчинённого, он не терпел игнорирования своих ценных указаний, тем более просьб.

— То есть вы, Иван Иванович, своим бойцам скажете, кого на карандаш взять, а мне такой чести не окажете? — Юрьев вложил в слова максимум сарказма, напирая на «вы».

— Именно так, — угрюмо ответил Гоманьков.

— Лёша, он прав, — начал было Степан Сергеевич.

Лучше бы он этого не говорил. До сих пор Зверобоев называл Юрьева Лёшей либо наедине, либо в дружеской компании. Но сейчас, в данный момент, да ещё в сочетании с «он прав», это показалось банкиру оскорбительным.

Эмоции умножились на переживания последних дней. Юрьев вспомнил Лиссабон, своё выступление. Уверенным тоном сказанные слова «вернули картину». Как он отстаивал, рискуя многим, интересы службы безопасности и банка в целом. И вот теперь его подчинённый отказывается выполнять его просьбу, а человек, которого он так уважал, становится на сторону этого самого подчинённого и ещё называет его «Лёшей».

С приступом гнева Юрьев справился как обычно: быстрый вдох — медленный выдох. Адреналиновая волна прошла. Оскорбление осталось.

— Спасибо за оказанное мне высокое доверие, дорогие товарищи, — сказал он своим собеседникам саркастическим тоном. — Вы уже почти переубедили меня. Пожалуй, Маркиш прав. Надо было соглашаться выводить безопасность на аутсорсинг. Зря я там, в Португалии, наверное, кровь проливал. Кстати, Иван Иванович, вы не спросили, а я вам не сказал, что, скорее всего, у нас всё останется так, как есть. Ну то есть и всё-таки мы победили. Но сейчас я уже начинаю сомневаться, правильно ли сделал. Если свои люди мне перестают доверять. Я ведь не просто так интересуюсь. Пожалуй, друзья мои, мне пора. Я тут пять с половиной часов летел, завтра на работу надо, пойду я. У вас ещё будет что обсудить без посторонних ушей.

Юрьев встал и решительно направился к двери. Он ещё не знал, что будет делать дальше. Ему было ясно одно — его обидели.

— Алексей! — рявкнул Зверобоев. — Личная просьба. Прежде чем уйдёшь, дай мне сказать. Три минуты. Потом делай что хочешь, но дай мне три минуты. Мы много лет дружим, я имею право на 180 секунд твоего времени.

Юрьев недовольно опустился на стул. Он понимал, что Зверобоев будет говорить что-то вроде «остынь, старик, не горячись», «никто не хотел тебя обидеть» или нечто в таком духе. Банкир не был горяч: он был, наоборот, очень даже хладнокровен. Ему было не сильно интересно, хотели ли его намеренно задеть или оно само так вышло. Главное, что его явно попытались отсечь от определённой информации — вот что ясно. А он привык оперировать всем доступным информационным массивом, чтобы выжимать из него знание, а если повезёт, то и мудрость. Как соковыжималка из фруктов выжимает сок. Ну и ладно. Пусть без него справляются.

— Когда я жил в Америке, — неожиданно начал Зверобоев, — и преподавал в университете, у меня был студент. Молодой парень из семьи учёных. Занимался криптографией, его статьи публиковал университетский журнал. Одновременно увлекался дайвингом и боксом. Спокойный, весёлый парень, никому не создавал проблем. Его любили. — Он сделал крохотную паузу. — Однажды кто-то украл часы, которые подарил ему отец. Часы были водонепроницаемые, дорогие. Но главное, это был отцовский подарок. На следующий день у него был важный матч утром, а потом — тяжёлый зачёт. Ему достался сложный соперник, он победил, но с ринга ушёл избитый. Зачёт он сдал, но с трудом. Вечером он пошёл в студенческий бар.

Там не продавали ничего крепче пива. Он встал в очередь за пивом и чипсами. Какой-то нахал не захотел стоять в очереди, кинул деньги и схватил его банку… Он остался жив. И даже относительно здоров. Но лечился долго. Хорошую парень сделал из него отбивную. На суде потом говорил, что сам не знает, как так вышло.

Полковник на несколько секунд замолчал. Выразительно посмотрел на Юрьева.

— Не надо считать себя железным, — продолжил он. — В течение этих дней ты получил такую дозу стресса, которой другому человеку хватило бы на год-другой. Ты прекрасно держишься. Однако стресс — коварная вещь. Ты можешь делать вид, что в норме, и правильно: на слабых бросаются. Но ты не в норме. Ты не можешь быть в норме. Вчера ты выдержал бой, сравнимый с боксёрским поединком в тяжёлом весе. Ты выиграл, но синяки и гематомы никуда не девались. Следовало бы отложить сегодняшнюю встречу. К сожалению, она абсолютно необходима. Я прошу об одном: повремени с действиями до окончания дела. Сейчас мы связаны долгом. Я, ты, Иван — мы обязаны довести всё до победного конца. Это — долг перед банком. Перед нашими товарищами, коллегами. Перед друг другом. Перед самими собой, наконец. Я сам предложил своё участие, придумал план действий и тоже должен довести расследование до победного конца… А теперь вот что. Иван Иванович действительно не может сказать, кого он подозревает. Если тебе назвать имена подозреваемых, ты не сможешь относиться к ним, как прежде. Люди это почувствуют. Единственный способ показать, что ты чего-то не знаешь, — реально не знать этого. Других способов, Лёша, нет. Поверь мне, профессору философии. Нет. Ты думаешь, что умный такой и свои эмоции контролируешь? Отчасти — да. Но только отчасти. Чем больше накуролесит злодей, тем тоньше у него чуйка. А они обычно тёртые калачи. Как бы ты ни шифровался, тебя прочитают. Ты сам не поймёшь как. Когда вопрос стоит о жизни и смерти или о собственной шкуре, люди становятся экстрасенсами. Если человек поймёт, что ты его подозреваешь в чём-то, он станет осторожнее, следы заметёт, а то и на дно заляжет. А если нет — он будет чувствовать то же самое, что ты сейчас. Обиду. Нет ничего оскорбительнее подозрения в предательстве. Это унижает. Даже если обвинения будут сняты, осадочек останется. Человек не забудет, не простит. Он уже никогда не будет на сто процентов лояльным. Обида будет глодать его изнутри. В лучшем случае станет невротиком. В худшем — решит предать на самом деле.

— Пока что невротиком делаете меня вы, — зло, но уже без прежней обиды примирительно парировал Юрьев.

— Алексей Михайлович, ну что вы прям как ди-тё малое, — всплеснул руками Гоманьков. — Мы же не в бирюльки играем. Не в песочнице. Вам просто не нужно знать некоторые вещи. Меньше знаешь — от страха не икаешь. Лишняя информация засоряет мозги. Вам с людьми работать сложнее станет. Многие знания — недолгие лобзания. Зачем оно вам? Через вас и так вон какой поток информации прокачивается, как через водокачку.

— Ну, допустим. Допустим. Но всё-таки хотя бы просто о том, кто был в музее накануне кражи, вы мне всё-таки расскажете?

Гоманьков улыбнулся: ситуация разрядилась.

— Пожалуйста, с удовольствием. Сколько угодно, — загадочно начал он. — Задача упрощается, потому что других мероприятий в галерее в тот день не было. Грачёва на подготовку к выставке музей в воскресенье закрыла. Ещё идёт выставка этого, как его, Шуй… Шей…

— Шайхета, — уточнил Юрьев. — Это, если что, фотограф такой был. Хороший, кстати.

— Если был бы хороший, этого Шуйхета работы бы спёрли, — заершился Гоманьков. — Но взяли фото Родионова. Короче, Грачёва тут была. Весь день крутилась. Она сама любит очень работы расставлять. Всё по многу раз переиначивает… То туды повесит. То сюды. И так по десять раз. Ну, вы сами знаете.

— Знаю, — вздохнул Юрьев.

— Короче, с ней тут ещё было восемь сотрудников музея. Монтажник, два куратора выставки, хранитель, помощница, завхоз, водитель, рабочий. Да. Ещё охранник. Ну, значит, девять. Мы всех, конечно, допро… опросили.

— Не перегнули? — забеспокоился Юрьев.

— Ну что вы, Алексей Михайлович, как можно, — сделал обиженный вид Гоманьков. — Мы же интеллихентные люди. Не перший год на транш-порте. К гражданам и гражданкам подходы знаем… Из наших приезжала Репина. Образец каталогов Грачёвой принесла. Ну и смотрела. Как и что. Потом Кочетков. Он у Дроновой работает. Бумажки какие-то привозил Грачёвой на подпись. Счета или договора — не суть.

Юрьев вспомнил Кочеткова. Молодой парень. Старательный. Обходительный. Перспективный. Профессионализмом до Дроновой не дотягивал, но Репину, пока она в декретном отпуске была, замещал. Расстроился сильно, когда Алёна вышла на работу через десять месяцев. Понравилось человеку рулить. Но молод ещё. Это, конечно, недостаток серьёзный. Но он быстро проходит. Вся жизнь впереди. Всё будет.

— Ну вот, собственно, и всё, — закончил Гоманьков.

— Хорошо. А делать-то что собираетесь? — Юрьев обратился к Зверобоеву. — Зная вас, Степан Сергеевич, подозреваю, что вы уже давно хитрый план составили и с коллегой поделились. Может, и мне расскажете?

— У кадетов нет секретов. План простой. Мы нашли три подходящие кандидатуры для распространения информации. Когда завтра сотрудники придут на предпоказ, мы запустим слушок, что работы — ненастоящие. И будем смотреть, кто и как на него реагирует. Если кто захочет жалом поводить, то рано или поздно на наших агентов выйдет. — Зверобоев намеренно употребил слово «агенты». — А у каждого из трёх агентов своя версия будет для любого интересанта. Их дело — эти версии всем интересующимся скормить и, главное, запомнить, кому что сказали. Ну а дальше мы посмотрим, какая из историй всплывать начнёт. И поймём, как, через кого информация гулять пошла, и, главное, может, на злодеев выйдем. План-то у нас простой, не очень-то уж и хитрый. Детская такая схема. Для яслей. Её со Средних веков пользуют, — добавил он. — Но работает.

— И кто эти трое? — На этот раз Юрьев повернулся к Гоманькову.

— Дронову мы выбрали. Девушка в теме. К ней точно пойдут. Вашего помощника Игоря Анохина задействуем. Он к выставке отношения не имеет, зато знает всё, что в офисе происходит. И другие в курсе, что он много чего знает. Сам он вне подозрений. Я его через такое мелкое ситечко пропустил…

— Третий кто?

— Мстиславский.

— Гриша? — удивился Юрьев. — Он не запутается? Человек-то он хороший, но это… как бы сказать помягче… артистический.

— Ему я доверяю больше всего, — неожиданно сказал Зверобоев. — Товарищ жизнь свою прожил так, как считал нужным. Всегда занимался только тем, что ему было интересно. И больше — ничем. Кстати, артистическая натура, неартистическая, а на риск человек способен. Я-то знаю. Поверь старику. И у него всё в порядке с самоуважением. Если он за что-то взялся, сделает.

— Интересный взгляд, — задумчиво сказал банкир. — Возможно. Но он же не всегда на реальности сфокусированный! Помнишь, телефон забыл включить?

— Ему было неинтересно, — ответил Зверобоев. — А тут он загорелся. Видимо, давно хотел поиграть в шпионов. Так что я его уговорил на энтузиазме. — Он усмехнулся.

— Ну, понятно, — не стал развивать тему Юрьев. — А с Разумовским что-нибудь прояснилось?

Гоманьков покачал головой:

— По линии Интерпола о нём ничего не известно. В России человек не бывал, так что у погранцов его в базах нет. В поле зрения органов не попадал.

— А если покопать по архивам на родственников? Ведь явно же из наших бывших. Белой акации цветы эмиграции… и всё такое. У НКВД в бумагах был порядок, как в танковых войсках. Я на Кузнецком Мосту бывал. У них там всё на всех подшито.

Гоманьков поджал губы.

— Вариант рабочий. Но не сейчас. Я не могу распылять силы. Мне бы главную угрозу отработать, а не отвлекаться на… — Иван Иванович, явно вспомнив предыдущую сцену, сдержался и высказался нейтрально: — У нас нет времени и ресурсов.

Юрьев снова напрягся — на этот раз больше умственно, а не эмоционально. Начальник службы безопасности уже второй раз явно, хотя и под благовидным предлогом, отказывается делать то, что просит руководитель банка. Раньше он себе такого не позволял. Банкир всмотрелся в лицо Гоманькова. Лицо производило впечатление здорового, но что-то в нём не так. Было заметно, что за кожей ведётся уход. И всё-таки небольшие мешки под глазами, красные сосудики… всё это выглядело нехорошо. «Работает на пределе? — подумал Алексей Михайлович. — Или что-то ещё?» Ему почему-то на ум пришёл вопрос, который задал в машине Саша-сибиряк, когда в понедельник Юрьев подвозил его от музея до метро. Тот спросил, доверяет ли он Гоманькову.

— А давайте я покопаю, — нарушил тишину Зверобоев. — Я послушал Степаниди и Лобанова.

Они мне много рассказали про историю вещей, которые украли. С картиной и фотографией не всё так просто. Это вещи — ценные не только как объекты искусства. Там ещё что-то есть. Что — не знаю, но интуиция моя говорит, что есть. Для кого-то, возможно, они не только и не сколько художественная ценность, но и какая-то другая. Там история с тридцатых годов тянется. Или раньше. Крутой замес.

— Под «Небылью» что, портрет работы Пабло Пикассо? — иронически спросил Юрьев.

— Я и такой вариант прокачивал, — серьёзно сказал Зверобоев. — Думаю, что до Джоконды мы вряд ли доскребёмся. Ценность представляют оба предмета в комплекте. За ними охотятся именно как за парой вещей. Такие случаи бывали…

В семьдесят втором через шифровальщицу в ФРГ мы их шифровальные блокноты получили. У нашего человека всего три часа было. Он тоже в музее под крышей искусствоведа работал. Так удобней было встречаться с агентами. Ну, шифровальщица тоже в музей пришла. С блокнотами под кофточкой. Он чувствовал, что за ними следить могут. Но не растерялся. Прямо в музее карандашом на нескольких старых офортах за три часа на обороте коды все и переписал. Кто их там разберёт. Короче, взяли его потом быстро. Ничего не нашли. Ни плёнки, ни бумаги. Он правильно всё рассчитал. Место его рабочее обыскивали. Не по одному разу. Чисто. Наши его, конечно, потом вытащили. Он и рассказал, где шифры записаны. Зарядили венгерских товарищей. Выставку даже в Будапеште специальную организовали по Баварскому офорту Средних веков. Заказали эти работы у немцев по музейному обмену. И ещё много чего, чтобы не было подозрений. Взамен лучшее из венгерских музеев предложили. Дойчи клюнули. Вывезли офорты в Венгрию. Но не все. Наиболее важных ключей, без которых шифры взломать невозможно, мы не получили. Реставраторы, собаки, часть работ тормознули. Мол, в плохом состоянии. Обнаружили, что цифры какие-то карандашом недавно нанесены, ну и отреставрировали. Воссоздали, так сказать, первозданный облик. Стёрли всё на фиг. И у себя оставили. В общем, тетка та, шифровальщица, ни за что ни про что в итоге спали-лась. Вот такая петрушка.

— Думаешь, там шифры записаны? — усомнился Юрьев.

— Всё может быть, — загадочно улыбнулся Зверобоев. — Мы пока не знаем. Если найдём работы, тогда и поймём. Но для этого надо сначала план наш выполнить. Завтра музей для сотрудников открыт будет на предварительный показ им выставки. Вот тогда-то мы и начнём нашу операцию. Фотография дипломатической почтой уже долетела. Сейчас её поставим. Копия картины тоже уже на месте. Пойдёшь назад — посмотри. Как новая…

Ну, тьфу, то есть как старая… Не отличишь от настоящей. Посыхалин ваш гений точно был. Зря его… — Зверобоев повернулся. Офисное креслице под ним скрипнуло. — И ещё одно. Теперь я почти уверен, что фотография и картина не уничтожены.

— А как же пожар на стройке? — поинтересовался Юрьев. — Ты же сам мне говорил, что сожгли нашу «Правду», скорее всего? И «Небыль» с ней заодно.

— А вот это мы разъяснили, — с удовольствием сказал Гоманьков. — Рабочие украли бидоны с краской и продали их налево. Чтобы замести следы, подожгли сарай, где краску хранили. Но подожгли хреново. Половина сарайки сгорела, и всё. Там гореть особо-то нечему было. Нашему человеку бригадир рассказал.

— А что с рабочими? — поинтересовался Юрьев, любивший во всём завершённость.

— Не знаю. Какие-то таджики или узбеки были… какой с них спрос?

— Хорошо, если так, — с сомнением сказал банкир, вставая. — Всё, что ли, рассказали?

— Всё, что могли, — сказал Зверобоев. — И вот ещё. Пока вся эта история не кончится, относись к себе, как к неразряженной гранате. Рвануть может в любой момент. Чеку не выдергивай. И в людей не бросайся.

— Вы мне только тогда злодея найдите и поближе подведите. Вместе взорвёмся. Оба полетим. — Юрьев завершил разговор на позитивной ноте. Теперь у него появилась робкая надежда выкарабкаться.

Настроение улучшилось, но в общем мажорном настрое слышались и кое-какие минорные нотки. Выйдя из музея и усевшись в машину, банкир попытался сосредоточиться, прислушаться к тому, что говорил внутренний голос. Голос сначала не отзывался. Спал, наверное. Но Юрьев в конце концов сумел разбудить его. Он вдруг ясно даже не осознал, а ощутил, что возникшая у него недавно мысль о том, что с Гоманьковым что-то не так, не даёт ему покоя. И является источником беспокойства, как заноза в попе. От этой занозы надо было избавиться. Но как? Хорошо бы посмотреть на начальника безопасности свежим, незамыленным, непредвзятым взглядом, как бы со стороны. Юрьев попробовал и бросил эту затею, потому что понял, что у него не получается. Слишком долго они работали вместе бок о бок, слишком доверял банкир своему коллеге. Нет, он знал о том, что безопасник не так прост, как кажется, и что у него есть какая-то своя повестка, что он себе на уме, но всё было в пределах нормы.

Наверное, тут имеет место нечто вроде стокгольмского синдрома. Руководитель организации настолько зависит от руководителя службы безопасности, что, подобно заложнику, подсознательно начинает испытывать искреннюю симпатию к захватившему его лицу. Такое чувство некоторым помогает выжить. Террористы, ощущая, что заложники относятся к ним по-доброму, а не враждебно, в какой-то момент могут сжалиться над бедолагами, хотя подобное происходит не всегда. Так и в банке. Первомулицу не остаётся иного выбора, кроме как искренне любить своего руководителя службы безопасности. А что с ним ещё делать, не рубить же на котлеты, как сказал мсье Боярский своей невесте Двойре в пьесе Бабеля «Закат». Если начать испытывать к безопаснику иные чувства, тот рано или поздно почувствует или узнает определёнными специфическими методами, сам занервничает, забеспокоится — и вот тогда жди беды. В стремлении обеспечить безопасность своего рабочего места он может чёрт-те куда зайти. Мозги у чекистов и полицаев устроены по-особому. Они легко придумывают какие-то немыслимые комбинации (их этому обычно учат), и глядь — у тебя уже проблемы. А он тут как тут. Может помочь. А может и добить. Ну как не полюбить такого человечка?

Если начинаешь сомневаться в том, любишь или нет, лучше сразу его менять. Но и тут проблемы. Безопасность прежде всего работает на стабильность позиции своего руководителя, а не на первое лицо. Главную угрозу безопасность видит в том, что первое лицо захочет её, безопасность, поменять, перетрясти и делает всё, чтобы даже сама мысль об этом не пришла в голову большому начальнику. А если и пришла, то лучше бы первым на выход с вещами пошёл сам начальник, а не подчинённый. Устроить ему проводы можно многими способами. Руководители, правда, тоже непросты и принимают свои контрмеры. В итоге люди сосуществуют вместе долгие годы. Тандем. Система сдержек и противовесов. Брак по любви и по расчёту одновременно. Попытка поменять хоть что-то с обеих сторон чревата непредсказуемыми последствиями, как ядерная война. Неизвестно, кто выживет. Скорее всего, танцевать будут все. Так что про руководителя службы безопасности лучше лишнего ничего не знать. А то потом его любить искренне не сможешь. И тем не менее в критической ситуации никакая информация лишней не бывает.

Тут Юрьев, сам не зная почему, решился-таки на поступок, противоречащий его принципу «не доверяй и не проверяй», который он применял только к начальнику собственной безопасности и больше ни к кому на свете. По отношению ко всем остальным людям банкир придерживался правила «не доверяй и проверяй». Только жене Валентине он доверял полностью и безоговорочно и ни разу даже не попробовал проверить, кому она пишет свои эсэмэски. Так было надо. Он достал мобильник и набрал Сашу.

Тот взял трубку почти сразу, но, судя по голосу, был удивлён. Звонка не ожидал.

— Саша, привет. Это Юрьев. Есть секундочка? Тебе, дорогой, удобно поговорить? — начал с дежурных фраз банкир. И, получив согласие, продолжил: — Помнишь, ты говорил мне что-то про Ивана Ивановича Гоманькова? — Банкир сразу взял быка за рога.

— Какого Гоманькова? — Голос Саши не внушал доверия.

— Начальника службы безопасности. Ты спросил, можно ли ему доверять.

— Не помню, — сказал сибиряк. — Ну, может, что-то в голову въехало…

— Мне сейчас нужно знать, что въехало, — сказал Юрьев.

Саша засопел в трубку:

— Ну я же говорил, тревожный он какой-то, мне показалось…

— Саша, дружище, давай не крути-верти, а лучше говори, как есть. — Юрьев голосом дал понять, что от ответа могут зависеть их дальнейшие отношения.

Сибиряк молчал секунд пять. Потом, на что-то решившись, сказал:

— Только вы ему не говорите. Я не уверен, вообще-то.

— Что с ним не так? — нажал Юрьев.

— У меня такое подозрение, что он бухает, — с сомнением в голосе произнёс Саша. — Давно. И сильно. А я считаю, бухарику веры нет. Человек может быть золотой, а подставит. Бывали у меня случаи.

— Бухает? Гоманьков? Ой, не смеши мои подковы. Да он трезвее всех трезвенников, вместе взятых. — Юрьев внутренне расслабился: оказывается, Саша, как выяснилось, совсем не разбирался в людях.

— Прошаренный, шифруется, я, конечно, не уверен, но у меня на лесопилке был похожий тип. Десять лет скрывал, что бухает. Никто и подумать не мог. Я — тоже. Но однажды мне тягун на зоне способ узнать подсказал… — Саша вдруг осёкся, поняв, что сболтнул что-то лишнее. — Ну, в общем, Михалыч, я ведь могу и ошибаться. Но, послушай, если это то, что я думаю, то бухает ваш сильно и без этого не может. Потому что висит на нём плохое. Я и таких видел. — Он не стал уточнять где.

— Иван Иванович — абсолютный принципиальный трезвенник, подозревать его в таком… — начал было Юрьев и вдруг, словно запнулся, оборвал свою речь: он же сам заставил Сашу пойти на откровенность. А после паузы продолжил: — Хорошо, предположим невозможное. Допустим на секундочку, что всё так. Тогда получается, что у нас проблема, — сказал он наконец. — И я буду вынужден… что-то делать.

Саша молчал.

— Ну ладно, подумаем. Посмотрим. Разберёмся. Но я полагаю, что ты ошибаешься. Бывай здоров, — закруглил неприятный разговор банкир.

— И вам не кашлять, — вздохнул Саша.

— Сам не сдохни, — позволил себе отшутиться Юрьев, хотя ему было не до шуток.

Пятница. 18 ноября

05:00. Гоманьков

Москва. Пер. Громковского, д. 4/9, кв. 8

Иван Иванович Гоманьков учился в обычной советской школе. Отслужил срочную службу в погранвойсках в Прибалтике. Закончил Московский авиационный институт — МАИ. Юноша любил авиацию и хотел быть авиационным конструктором. До того, как к нему пришли те двое. И предложили стать разведчиком. Долго молодого человека уговаривать не пришлось. Иван попал в закрытое учебное заведение, которое на жаргоне посвящённых людей называется «лесной школой». Для всех своих знакомых он, по легенде, уехал на авиационный завод в Комсомольск-на-Амуре. Поди проверь. Даже письма якобы оттуда приходилось время от времени писать. Иван из кожи лез, старался изо всех сил. Ему очень хотелось попасть на работу в поле в какую-то хорошую страну. США. Великобританию. Канаду, на худой конец. Поехать туда под крышей торгпреда. Или журналиста. Про Танзанию, Кению, Уганду, Руанду, Бурунди, Конго думать не хотелось. Он гнал от себя как страшный сон мысли о том, что ему доведётся долго жить в этих странах, но кошмарные видения никуда не уходили. Вторым языком для изучения в дополнение к английскому Ивану навязали суахили. И те, кто не показывал блестящие, выдающиеся результаты, обычно сначала ехали туда, где говорили на втором языке, который изучался. Курсанту Гоманькову это вроде не грозило. Он был выдающимся слушателем. Или думал, что выдающийся. Так или иначе, он ночами напролёт просиживал в библиотеке, читая секретные работы по методам маскировки.

Будущий разведчик был готов к выполнению любых ответственных заданий партии и правительства. Конечно, желательно не в Танзании и Кении. Тем страшнее, как гром среди ясного неба, было для него известие о том, что по итогам заседания распределительной комиссии его отправляли на работу во второй главк. Второе Главное управление КГБ СССР. В контрразведку. Не в Первое Главное управление, ПГУ, разведку, а во второе. Для наблюдения за наблюдающими. Почему так случилось, Гоманьков до сих пор не знал. За ним числились грешки, но небольшие, мелкие, всего ничего. С Васькой Карякиным, его закадычным дружком, они — бывало дело — назюзюкивались несколько раз в стельку, и один раз из-за этого Ваня чуть было не завалил экзамен. Но то было всего один раз. И он не завалил. Сдал-таки. На силе воли выехал. Огромной, нечеловеческой силе воли, которая была у него. И умении маскироваться. Тут ему не было равных. Он прочёл тонны секретной литературы. Пробовал. Экспериментировал. И никто не заметил. Никто. Ни один человек. Ни одна живая душа. Точно. Иначе Василий, которого замели вместе с Иваном, не поехал бы работать представителем «Аэрофлота» в Нью-Йорк. Если бы знали, что они тогда пили и как по пьяной лавочке ругали советскую власть. Ну не то чтобы ругали, а просто, скажем так, размышляли, как сделать нашу жизнь лучше.

Во втором главке жизнь Гоманькова не задалась. Ему не нравилось шарить по чемоданам иностранцев в гостиничных номерах, в то время как члены понаехавших к нам делегаций или залётные интуристы, которых подозревали в работе на иностранные разведки, находились на переговорах или на больших венгерских автобусах «Икарус» разъезжали по экскурсиям. Иногда, конечно, молодому оперативному работнику везло, и он умудрялся находить интересные вещи. В белье. За вторым дном чемоданов. В дамских сумочках. В ящиках столов. В туалетных принадлежностях. В унитазе один раз было. Но копаться в чужих трусах и лифчиках Ивану не нравилось. Он не был фетишистом. Гений маскировки имел дело в общем-то с наивными, примитивными и в массе своей беспечными подопечными. Людьми, которые не умели или не хотели маскироваться, шифроваться. Он был на голову выше их всех. Заходя в помещение, молодой старший лейтенант сразу знал, где что искать. У него был нюх. И если что-то ценное было, то он находил.

В паре с ним работал Художник. Он ничего никогда не мог, да и даже не пытался найти. У него была другая работа. Он просто заходил первым и всё осматривал. Внимательно. Иногда долго. А потом стоял и смотрел, как Гоманьков занимается шмоном. Запоминал, где, что и как лежало, где была лёгкая пыль, а где — волосинки или кусочки ворса. Об этих вещах Гоманьков не думал, хотя всегда старался аккуратно всё класть на место. Как было. Художник начинал работать после того, как Иван заканчивал своё дело. За несколько минут он приводил помещение в первозданное состояние. Никаких следов постороннего присутствия. Никаких мелочей. Ничего. Это был настоящий Мастер своего дела. Как и Гоманьков. Они были прекрасным тандемом. Который распался вместе с развалом СССР.

Оба демобилизовались. Напарник всплыл в Центральном банке. Он стал настоящим Художником. Занимался дизайном банкнот и монет. О его прошлом на его новом месте работы знали всего несколько человек. И Гоманьков. Он тоже пошёл на работу в банк. Не в Центральный, а в иностранный. Рыскать по столам в приёмных и кабинетах своих начальников Гоманьков не любил. Он и так лучше самих обитателей кабинетов заранее знал, где, что и у кого может лежать. Никто из сотрудников банка даже и не пытался что-то скрывать и как-то маскироваться.

Один председатель правления Юрьев почему-то умудрялся более чем странно себя вести. Будто его где готовили. Сейфы у Юрьева (их зачем-то было три) Гоманьков на всякий случай регулярно проверял. Они всегда были чистыми. В каждом из них почему-то лежали то ли волосинка, то ли кусочек скрепочки, то ли маленькая бумажка. Каждый месяц разные. Значит, хозяин открывал сейф. Следов хранения денег, документов, иных предметов не было. Что наводило на мысли о том, что волосинками, скрепочками и бумажками Юрьев пытался поставить капканчик, маркер, определяющий, залезал ли кто посторонний к нему в сейф или нет. Наивно. Детский сад. Гоманьков каждый раз смеялся над своим глупым начальником. Тот вообще не понимал, с человеком какого калибра и масштаба имеет дело в лице Гоманькова.

Опыт работы в паре с Художником пригодился сильно. Начальник безопасности сначала медленно открывал дверцы металлических шкафов, чтобы не сдуть волосинки, бумажки, скрепочки с тех мест, на которых они лежали. Если резко открыть дверцу сейфа, их обычно сдувало, и факт вскрытия мог быть засвечен. Кто его знает, случайно они тут оказались или нет. Всё шло хорошо до того момента, когда во время очередного вскрытия, которое Иван Иванович делал уже машинально, по привычке, совершенно не ожидая ничего обнаружить, он наткнулся в третьем, последнем, сейфе на рабочее тело. У него случился шок. Пришлось потом две недели заниматься делом с эскалацией, чтобы отойти. В третьем сейфе было рабочее тело. То, которое он любил больше всего. Откуда Юрьев мог знать про вкусы своего подчиненного, было совершенно неведомо. Скорее всего, он и не знал. Этого не могло быть, потому что быть не могло. Ни при каких обстоятельствах. На этом стоял мир. Скорее всего, случайность. Такое ведь бывает. Хорошее — оно всегда хорошее. А Гоманьков брал только самое лучшее рабочее тело. Почему и Юрьев с его отменным вкусом не мог взять такое же? Вот он и взял. Наверное.

Этот случай напугал старого контрразведчика насмерть. Как тогда. Когда на экзамене в лесной школе после попойки с Васькой Карякиным старый полковник пробуравил его взглядом, от которого шерсть на попе у молодого курсанта встала дыбом. Но ведь полковник ничего не заметил. Не мог. Гоманьков шифровался. И Юрьев ничего не мог заметить. А рабочее тело, скорее всего, оставил в сейфе просто так. Или для себя, или для кого-то другого. Зачем в сейфе — непонятно. Председатель вроде не шифровался.

С тех пор начальник службы безопасности зарёкся открывать сейфы у своего шефа. А кроме сейфов, больше ничего интересного в офисе первого лица банка и не было. Кабинет Юрьева напоминал помещение человека, который или ещё в него не вселился после ремонта, или давно выехал, забрав подчистую всё и заказав генеральную уборку. Стол председателя правления был пуст. Всегда. В любое время дня и ночи. Летом и зимой. Осенью и весной. На нём никогда ничего не было. Ни бумажки. Ни скрепочки. Ни папочки. Пусто. В ящиках стола, в шкафах — тоже. Нет, в шкафах стояли книги. «Основы бухгалтерского учета и аудита». И ещё несколько. Автором «Основ…» был профессор Корейко. Такой профессор нигде не числился, и в книге вместо страниц была спрятана фляжечка с двумя маленькими металлическими стаканчиками. Наверное, чей-то подарок. Юрьев фляжечкой не пользовался. Гоманьков проверял. Или намёк начальнику безопасности?

В общем, первый человек в банке был минималистом-сверхаккуратистом. Нет, какие-то документы ложились на стол Юрьеву. Без полёта бумаг банк пока ещё не может. Центральный банк всё декларирует необходимость перехода на безбумажный документооборот, но год от года тонны бумажной отчётности, сшитых и пронумерованных материалов, которые никто не читает, исправно отправлялись из стен банка сначала в помещения ЦБ, а затем сразу в макулатуру. Целлюлозно-бумажная промышленность таким образом поддерживалась исправно в ущерб нашим лесам. Но их в стране много. Они растут пока быстрее, чем их вырубают. Юрьев приходящие к нему бумаги мгновенно подписывал. Какие-то читал. Какие-то просматривал по диагонали. Какие-то уничтожал. Как он с этим разбирался, одному Богу было известно. Бумаги, правда, проходили через три, а то и четыре фильтра. Специально обученные люди вычитывали их вдоль и поперёк, собирали визы. Проверяли всё и вся. Они знали, что, если хоть раз пропустят что-то существенное, танцевать будут все. И не каждый тогда выйдет на работу на следующее утро. Поэтому председатель правления мог не беспокоиться. Он и не беспокоился. Расправлялся со стопками почты в считаные минуты. Редко когда что-то задерживал. И вот стол у него снова пустой. Даже неинтересно. Юрьеву не надо было что-то прятать и скрывать от других, потому что у него в кабинете вообще ничего не было.

А у Гоманькова в кабинете — было. Он регулярно брал рабочее тело. Много. Часто. Везде. Всегда. И никто не видел этого. Даже догадаться не мог.

Ибо Гоманьков был непризнанным гением. Он точно знал. К сожалению, об этом больше не догадывалась ни одна живая душа. Потому что, если бы кто-то узнал, конспиратор из Моцарта немедленно превратился бы в Сальери. Он бы и сам честно отказался считать себя Моцартом. Признал бы что уже не первый. Второй, третий, какой угодно в ряду простых талантов, только не первый. Нет, было два человека, которые знали про Ивана Ивановича то, что не было ведомо другим, но они не в счёт. Особая статья.

Гоманьков был гением конспирации. Зря его не взяли в разведку. Он был на голову выше других курсантиков. Вон Васька Карякин уж на что был отличник боевой и политической подготовки, а через полгода командировки в Штатах спалился как дитя малое. На девице смазливой, которую ему, скорее всего, подставили в ночном баре. Потом его с ней поприжали америкосы, шантажировать начали, вербовать. Нет, Василий выпутался, наобещал с три короба и сразу в инстанцию побежал докладывать. Мол, так и так, бес попутал, готов ответственность нести, жене только не говорите. Ну, его от греха подальше тут же убрали из страны. В Танзанию. Даже папа-генерал не помог. Он там пятнадцать лет консулом оттрубил. Резидентом работал. Смешно. Резидент в Танзании. Теперь на генеральской должности в СВР. Генерала, правда, пока не дали.

Гоманьков давно бы уже замом разведки был, если бы его оставили. Он бы не попался, да и его никто бы не вычислил. Потому что Иван Иванович изобрёл свою Систему.

Он так и назвал её — Система Гоманькова. По аналогии с Системой Станиславского. Артисты, они ведь тоже шифруются. И Станиславский был совсем не дурак. Он главное изобрёл. Иван Иванович перечитывал его не раз и наконец понял: вот оно. Единственный способ показать, что ты — вот такой, не играть, не притворяться, а реально быть. Ну или не быть. Вот в чём вопрос. Есть один только метод показать, что ты — не такой, — не быть таким. Ну, скажем, нельзя показать, что ты не алкоголик, если сам квасишь. Раскусят. Рано или поздно. Анонимных алкоголиков нет. Какой идиот придумал такое название? Алкаш — он и в Африке алкаш. Водка, водка, огуречек, вот и спился человечек. Васька вон в Танзании до чёртиков напивался. Коллеги рассказывали. Думал, что никто не знает. А над ним всё посольство потешалось. Анекдоты про Василия даже в Ясенево ходили. Как неумело человек конспирируется. У себя в комнате отдыха вискарь в целлофановом пакете внутрь бачка туалетного скотчем прикрепляет. Целлофан иногда протекал. Бутылка пахла танзанийской мутной водой, а если пробочка была не плотно привинчена, то эта вода к виски примешивалась. Заместитель резидента как-то шутки ради полбутылки водой из туалета разбавил. Так потом обнаружил, что его шеф и такой вискарь употребляет. Настоящий алконавт был.

А не алкаш — тот, кто реально не пьёт. Ни грамма. Совсем. Гоманьков как раз и был таким. Он всю жизнь принципиально не употреблял спиртного. Даже когда они с Васькой квасили по-чёрному. Нет, уже тогда он понял, что не пьёт. И тот полковник, который принимал экзамен, он тоже увидел, что курсант трезв как стёклышко, а что руки дрожат, так от волнения большого. Волнительно ведь реально. Не сдашь — и в Танзанию полетишь. Где она, эта Танзания?.. А Васька ещё тогда шифроваться не умел. Вот его и застукали через год потом. Выговор с прицепом по партийной линии объявили. Крутили-вертели, спрашивали, единичный ли был случай или система какая. Но он его, Гоманькова, не сдал. Сказал, что один бухал и единственный раз то было. Вроде ему поверили. Настоящий был товарищ.

Эти мысли одолевали Гоманькова с пяти до семи утра, когда он находился в состоянии лёгкого сна. Иван Иванович жил один. Он считал, что самая прочная семья — это та, которая состоит из одного человека. И верил британским учёным, доказавшим, что женатые мужчины живут дольше, но зато холостые — интереснее. Одинокие женщины с годами дешевеют, а одинокие мужчины, наоборот дорожают.

Контрразведчик спал и не спал одновременно. Ждал контрольной точки. Семи двадцати. Надо было три часа двадцать минут продержаться с момента последней контрольной точки, в 4:00. Такая была Система. Делом Гоманьков занимался строго по часам. Контрольную точку третьей стадии — выхода — в будние дни он уже много лет устанавливал ровно на четыре утра. Ни минутой раньше, ни минутой позже.

Прежде он использовал для этого обычный советский будильник — тот выдавал удивительно мерзкий звук, который мог разбудить и мёртвого. Будильник регулярно звонил в положенные часы. Даже чаще, чем телефон. Наверное, одиночество — это когда будильник звонит чаще телефона. К сожалению, в прошлом году будильник разбился об стену. Была тяжёлая ночь, расчёт времени поломался, так что подняться не было возможности. Будильник этого не понимал, потому улетел в стену и рассыпался на части. Пришлось заменить старую механическую советскую машинку современным электронным изделием с набором разных мелодий на любой вкус. На прекращение дела Гоманьков поставил короткие гудки из трубки, а на побудку — сирену. На сирену он вскакивал в любом состоянии, даже если занимался делом с вечера.

Теперь нужно было с пользой потратить время — с четырёх до пяти. С пользой, то есть на сборы.

Сборы были самым тяжким: они требовали внимания, а после приёма рабочего тела именно внимание обычно в дефиците. Однако сборы нужно было организовать до сна. Иные варианты были отклонены многолетним опытом. Рассеянно, вяло, лениво, но собраться нужно было обязательно до.

Однако сначала требовалось оценить своё состояние. От оценки зависели дальнейшие действия.

«Вертолёта» вроде бы не было. «Штормило» не сильно. Пузырёк с витаминами пуст. Разумеется, витамины Гоманьков покупал не в аптеке: его снабжали настоящими, реально работающими таблетками для спортсменов. Дозы там были что надо. Они правда и стоили о-го-го. Ну да за всё хорошее нужно платить, а за нехорошее — даже переплачивать.

Список необходимого лежал на столе под стеклом. Всё подобрано заранее. Сверху разложен глицин.

Гоманьков положил в рот первую таблетку. Заставил себя перечитать список. Костюм, дипломат, книжка «Оперативное искусство» (он не помнил, кому и зачем она понадобилась), подарочная ручка, обязательный пакет с нижним бельём и парой новеньких, только что приобретенных в магазине носков (для бани). В жизни каждого мужчины наступает момент, когда чистые носки проще купить, чем получить после стирки. Грязными Гоманьков считал носки, когда начинал замечать различие на правый и левый. Тогда он их немедленно менял на новые. В списке была ещё всякая мелочовка. Заниматься ей не хотелось, но было надо.

Сколько-то времени заняло заваривание чая. Большую кружку поставил под кровать.

Уже чувствуя, что валится с ног, он успел сварить себе кашку «Быстров». Бухнул туда кусок масла. Усилием воли впихнул в себя полтарелки, съел таблетку мезима, после чего рухнул на кровать и забылся в изнеможении.

Иван Иванович Гоманьков, бывший контрразведчик, а ныне начальник службы безопасности крупного банка, знал, что два человека на земле — врач и Гусин — думают о нём не так, как думает о себе он сам и остальные люди. Они ошибочно полагают, что у него проблемы с алкоголем. Чушь. У трезвенника не может быть проблем со спиртным. Те двое с больной головы перекладывали на здоровую. Врач, тот вообще ни разу не просыхал. Сам стакан примет и Гоманькова начинает выводить из эскалации. Алкоголик — это тот, кто пьёт больше своего врача. А врач Ивана Ивановича явно пил на порядок больше. На том и сошлись.

Гусин — тоже не святой. В понедельник на работу с красным носом всегда приходил. Кстати, и в остальные дни недели тоже частенько. Руки у него ещё нередко тряслись. И эти люди будут говорить, что он, Гоманьков, алкоголик. Видяй соломицу в оке ближнего, не зрят в своем иже бруса.

Все остальные люди, знакомые с Иваном Ивановичем, знали настоящую правду. Она заключалась в том, что слово «алкоголик» к нему было неприменимо по определению. Алкаш — это пьянь подзаборная, а Гоманьков был профессионалом высокого класса, мастером своего дела. Он настолько хорошо освоил теоретические и практические аспекты соответствующей сферы бытия, что мог бы дать сто очков вперед любым докторам наук в области наркологии.

Приём он планировал тщательно, вдумчиво, с любовью и с отменным, тонким, как стебелёк у колокольчика в поле, вкусом. Собирал любые сведения по теме, экспериментировал и добивался результатов. В конце концов создал Систему, позволяющую человеку быть счастливым, успешно функционировать много лет, не снижая потребления рабочего тела. Наоборот, он всё дозы увеличивал. Оставаясь при этом полноценным членом коллектива.

В восемьдесят пятом, в период борьбы с пьянством, было непросто, всякого пришлось хлебнуть. Молодой коммунист даже возглавил общество трезвости по заданию парткома третьего отдела второго главка. Он бы и сейчас мог возглавить. Жаль только партком расформировался. Таких результатов мог добиться только выдающийся разведчик. Гоманьков не без оснований относил себя к этой категории людей. Он был бы Рихардом Зорге. Матой Хари. Абелем. Кононом Молодым. Даже лучше. А его направили в контрразведку, трусы да лифчики щупать. Нет ли там какой бумажки? Ну, ничего, он-то в конце концов показал свой класс. Жалко об этом никто не знает. Кроме доктора и Гусина. Но про Абеля тоже мало кто слышал. До поры до времени. А имена Настоящих Мастеров (Иван Иванович слышал про таких) вообще знает пара-тройка людей или уже никто никогда не узнает, ни одна живая душа. Потому как все умерли и тайну с собой унесли.

Система Гоманькова была основана на Системе Станиславского. Но Иван Иванович пошёл дальше Станиславского. Он считал себя продолжателем дела Великого Учителя. И даже в стол писал трактат, который назвал просто «Быть, а не казаться. Система Гоманькова». Начальник службы безопасности всегда выглядел трезвым как стёклышко, умея полусотней разных способов убирать перегар. Но то был уровень элементарный. Иван Иванович умудрялся не вызывать подозрений даже у профи. Он умело маскировал внешние признаки любимого занятия. Ему без труда удавалось присутствовать на корпоративах и легко, естественно, без всякого интереса смотреть на рюмки и бокалы в чужих руках. Он мог, уже приняв приличную дозу рабочего тела, реально быть трезвее любого трезвенника. Не казаться, а именно быть. Потому что вовремя понял главное — надо уметь прежде всего контролировать собственные мысли. Люди ими обычно не управляют, а Гоманьков научился.

Например, он знал, что человек легко выдаёт себя реакциями на слова. Сам частенько этот приём использовал: так строил фразы, чтобы «заряженные» словечки и выражения выскакивали в нужных местах, и внимательно смотрел, как у собеседника дёрнется рука, сместятся зрачки, а в голосе проскочит волнение. Самого Ивана Ивановича подловить на этом было невозможно. Он приучил себя не употреблять во внутреннем монологе запретные слова «выпить», «бухнуть», «виски», «алкоголь», «запой» и так далее. Эти понятия обозначали что-то, что делали другие и в чём он никогда не участвовал. На эти слова он поставил для себя «табу».

То, чему он предавался — всегда в одиночестве, — контрразведчик обозначал для себя словами «делом заниматься». Виски — а Гоманьков пил только виски и только один сорт, найденный путём долгого перебора, — он именовал про себя «рабочим телом». Никакого «затариться» — только «забрать». Никаких запоев. Запоев у Гоманькова ни разу в жизни не было. Он точно знал. Эскалация — да, была. Но не запои, нет, упаси боже.

Запои — у алкашей, а не у человека, занимающегося делом. Иван Иванович даже забыл такое слово — «рассол». Зато он очень любил напиток завтрашнего дня. Он любил элегатные названия. Напиток, кстати, сильно помогал.

Этот внутренний язык он в себя, что называется, вдолбил до автоматизма, так что гения шифровки не мог раскусить даже полиграф. Из профессионального интереса контрразведчик как-то раз сам попросил своего старого комитетского товарища организовать ему обследование на детекторе лжи с акцентом на вопросы употребления спиртного. Видавший всякое оператор полиграфической системы по итогам часового собеседования доверительно поинтересовался у Ивана Ивановича, как он дошёл до жизни такой, что сделался абсолютным трезвенником, и посоветовал хотя бы по пятьдесят грамм на ночь нацеживать для здоровья.

Сам оператор, похоже, членом клуба анонимных трезвенников не был. Гоманьков в глубине души ощутил гордость за свой высочайший уровень профессионализма, позволивший ему обойти все ловко и коварно расставленные опытным полиграфистом ловушки и капканы. Главный секрет был в том, что никакого секрета не было. Иван Иванович действительно никогда не пил, не пьянствовал и не предавался алкоголизму. То, что он «использовал рабочее тело» и «занимался делом», было отдельной, возможно, главной стороной его жизни, но о ней при проведении полиграфического исследования его не могли спросить. Никто не мог ничего знать про соответствующие специфические понятия.

Контразведчик не знал, что было для него ценнее — его занятие делом с использованием рабочего тела или ощущение профессиональной гордости за умение шифроваться. Скорее всего, и то и другое в одинаковой степени являлось сверхценностью.

О том, чтобы сократить потребление — не говоря уже о полной остановке, — Иван Иванович даже не помышлял. Рабочее тело было его лучшим другом. Точнее, помощником. Только оно могло обеспечить три-четыре часа или две-три недели (в зависимости от ситуации) состояния, которое он сам на своём внутреннем языке называл анастезией. Русские слова «запой» и «обезболивание» ему не нравились: они напоминали о неприятных состояниях и боли.

Вторым помощником была работа. Пока Гоманьков был занят какой-нибудь сложной задачей, боль почти не чувствовалась. Но она всё-таки была, поэтому рабочее тело оставалось жизненной необходимостью.

Сон употребившего рабочее тело человека тревожен и недолог. Иван Иванович, собравшись с четырёх до пяти, прилёг, задремал и поднялся ровно в семь, за двадцать минут до очередной контрольной точки. Всё было рассчитано за долгие годы до секунд. Он выпил холодный чай. Тщательно вымылся, голову помыл тоже — это помогало. Взялся за гуж, не забудь сходить в душ. Через силу заставил себя съесть две ложки сметаны. Вызвал водителя и начал готовиться пройти точку.

В 7:15 зазвонил телефон. Зазвучало мерзкое «Кайфуем, сегодня мы с тобой кайфуем».

— Гоманьков, кто говорит? — на автомате поинтересовался Иван Иванович.

— Да брось ты, узнал ведь, — раздалось из трубки. — Старичок, как твоё ничего?

— Моё-то в порядке, ты бы, Рома, за своим последил, — сквозь зубы процедил Гоманьков.

— Ты какой-то хмурый. Опять ночью бухал? Смотри, печёночка-то бо-бо…

— Рома, ну что тебе от меня ещё надо? — не выдержал Иван Иванович.

— Ой какие мы сердитые. — Звонивший уже откровенно глумился. — Гей-гей, не журись, не су-муй. Помнишь, о чём я тебя просил?

— Помню, — выдавил из себя Иван Иванович.

— Ну вот, проследи, чтобы моих провели и не обижали. Ты уж постарайся для меня, старичок. Ради дружбы нашей. А уж я тебя не забуду. Пристрою, если чё. Когда Юрьев выгонит. Если совсем не сопьёшься. Ха-ха. — И трубка замолчала.

Так хорошо начавшееся утро начальника службы безопасности было испорчено окончательно и бесповоротно. Завыла сирена на электронных часах. Семь двадцать. Пора. Гоманьков взял двести рабочего тела. Приятное тепло растеклось по жилам. Ничего. Он ещё всем покажет. Его Системе будут учиться в школах и институтах. Как Системе Станиславского.

10:30. Саша

Москва, ул. Джанибекова, д. 2

Алешандре Хосе Карлос Камаргу, он же Саша, дремал в кресле. Спать не хотелось, просыпаться тоже. Такое промежуточное состояние сибиряк не то чтобы любил, но выходить из него не торопился. Всё равно спешить некуда, а многолетняя привычка к раннему вставанию никуда не делась. В голове ворочались мысли, медленные, как снулые рыбы.

В Москве ему нравилось. Город большой, грязный, шумный, суетной — но в нём были жизнь и энергия. И — чего уж там — культура. Пиджаки состоятельных новосибирцев были не хуже московских и уж точно не дешевле. Но на москвичах костюмчики сидели лучше.

Хотел бы он жить здесь? Может быть. Но не сейчас. Сейчас его дела в Новосибе.

Вчера ночью пришло смс-сообщение от невесты. Вера писала, что задерживается в Питере, обстоятельно рассказывала о своих делах, обещала вернуться к субботе. И, разумеется, написать и перезвонить перед вылетом.

Саша сонно улыбнулся. В подруге ему больше всего нравились надёжность и обстоятельность, женщинам вообще-то не свойственные. На неё можно было положиться. Это свойство в людях он буквально чуял.

В Сашиной жизни было мало людей, на которых можно было положиться. Сейчас у него таких было три. Его зам, которого он мог оставить за себя и быть уверенным, что всё будет нормально и ничего не случится. Вера. И ещё один человек, которого он про себя называл Благодетелем. Хотя в уголовном мире он был известен под другим именем. Тот, который в девяностые ему так помог. И помогал до сих пор — подкидывая заказы…

Зазвонил телефон. Саша не любил рингтоны, так что телефон просто зазвонил.

— Добрый день, Александр. — Голос был чёткий, внятный, с едва заметным акцентом. — Говорить можете?

— Добрый день, Эрикус Юргисович, — вздохнул Саша. — Да, могу.

— В мой дом, — сообщил голос из трубки, — заявились какие-то граждане. Что-то искали. В полиции говорят: был какой-то анонимный звонок.

Не верю. Они кого-то покрывают. Потом появился подозрительный тип. Разговаривал. Пытался что-то вытянуть из меня. Александр, мне всё это не нравится.

— Эрикус Юргисович, это печально, — ответил сибиряк. — Но чем я вам могу помочь в такой ситуации? Позвоните нашему другу. Это по его части.

«Другом» они называли Благодетеля. Тот категорически запретил упоминать его имя в телефонных разговорах, да и вообще в любых беседах.

— Уже побеспокоил, — ответил коллекционер. — Занят он. Велел передать информацию вам. Чтобы знали. Теперь знаете. Скажите, удалось выйти на банкира?

— Ну как бы да. — Саша улыбнулся. — Можно сказать, задружились.

— Когда будет разговор по нашей теме? Вы сделали подход?

— Тут такое дело… — Саша собрался с мыслями. — Сейчас с ним говорить бесполезно. Они готовят мероприятие. Насколько я понял, ваша вещь там играет роль. И пока всё не кончится, подход делать не имеет смысла.

— Когда мероприятие?

— В воскресенье. То есть в субботу будет для сотрудников. А в воскресенье журналистов пустят.

— Мне нужно там быть, — безапелляционно заявил голос в трубке. — Я хочу быть уверен, что вещь в порядке. Будете меня сопровождать. И сразу после мероприятия сделайте подход. Удачный подход сделайте.

— Как получится, — не стал ничего обещать Саша. — Сейчас я ему вроде как нравлюсь, или он вид такой делает, но когда узнает, что я к нему по делу… всё может поменяться. Банкир-то совсем не простой оказался. Подозрительный уж очень. Чую, меня считывать начал. Даже страшно стало. Памперс надеть захотелось.

— Ну и наденьте. Александр, если памперс жмёт спереди, то знайте, что детство кончилось. Мы с вами не в бирюльки играем. Вы там уж постарайтесь! Про договоренности помните?

— Вот этого точно не забуду, — ухмыльнулся Саша. Мысль о деньгах приятно согревала душу.

— Тогда хорошо. Всего доброго.

— Всего, — успел сказать сибиряк.

11:55. Грачёва. Гость

Москва. Ул. Божены. Немцовой, 24а. Арт-музей

В полдень — а если точнее, без пяти двенадцать — Светлана Владимировна Грачёва пила капучино с корицей. Это была её личная точка отсчёта. Полдень — капучино. В любых часовых поясах.

Но на этот раз капучино стоял в сторонке и печально остывал, тихо потрескивая белоснежной пенкой, густо посыпанной корицей. У Светланы Владимировны — впервые за последние годы — нашлось дело поважнее, чем пить кофе.

— Я тебя ненавижу, — сказала она тому, кто сидел напротив неё.

— Не чувствую, — отозвался собеседник, осторожно поднося ко рту чашку ристретто.

— Я не про чувство, я про отношение, — воскликнула Грачёва. — Ты вёл себя как последний негодяй, разрушил мою семью. А я тебя, козла, любила. Если бы не ты, мы могли бы быть идеальной парой.

— Света, ну зачем же ты пытаешься сделать меня козлом отпущения? Любовь зла. Козлы этим пользуются… Но вообще-то, если женщина называет мужчину козлом и негодяем, значит, он всё правильно сделал. И о разрушении какой семьи идёт речь? Разве ты развелась со своим итальянцем? — удивился собеседник. — По моим сведениям…

— По твоим сведениям! Я ненавижу твоё шпионство! — Грачёва зашипела, как гусыня. — Нет, мы не в разводе. — Она взяла себя в руки. — Просто стали чужими. Между нами давно ничего нет. Зато я удобна в качестве жены. На зиму, когда у них период интенсивной светской жизни. Красивая, умная, всё понимающая женщина. Ни капли ревности, ни грамма претензий. Итальянка давно бы выгнала его.

— Света, но при чём тут я? — Гость отпил ещё немного кофе. — Мы оба пришли к выводу, что наши… отношения были ошибкой. Ты выдумала человека, которого никогда не существовало. Ая…

— А ты меня обманул, — закончила Грачёва и всё-таки взяла свой капучино. Он был холодным и невкусным. Но ей было всё равно: ей нужен был кофеин.

— Женщины любят ушами, а мужчины — глазами… ну или где придётся. Поэтому женщины красятся, а мужчины иногда обманывают. Но я никогда не лгал тебе, Света, — проговорил мужчина. — Ты не права. Не хочу с тобой спорить. Спорить с женщиной — это как тушить огонь бензином.

— Ну хорошо, я не права, но ты же можешь по крайней мере попросить у меня прощения? И потом. Я не сказала «лгал». Я сказала «обманул», — отрезала Грачёва. — И вообще. Что тебе нужно?

— Консультация, — ответил гость. — Просто консультация по одному вопросу. Касается «Правды» и «Небыли».

— Ну конечно! — воскликнула Грачёва. — Ты тоже замешан в этой истории? Спасаешь Юрьева?

— Можно сказать и так. — Мужчина с видимым удовольствием допил свой напиток.

— Перед Юрьевым я виновата, — признала Грачёва. — Хорошо. Спрашивай.

— Видишь ли какое дело, — задумчиво сказал человек, пришедший к хозяйке Арт-музея. — Я заинтересовался историей украденных вещей. Картины и фотографии. То есть судьбой их авторов — Апятова и Родионова. Начал собирать сведения. Разговаривал со Степаниди…

— Красавец мужчина, — улыбнулась Грачёва. — Будь я помоложе… Лет хотя б на тридцать…

— И замечательный собеседник. Но у него есть минус. Он живопись не любит. То есть любит, но для него в мире есть только фотография. Мне показалось, что он… как бы сказать… о чём-то умолчал в связи с Родионовым. Потом я разговаривал на ту же тему с Лобановым. И у меня тоже осталось ощущение недоговорённости. Теперь вот ищу человека, который поможет собрать весь пазл до конца.

— По адресу обратился, — усмехнулась Грачёва. — Ты же знаешь, я люблю всё выяснять до конца. Что тебе известно?

— Я знаю, что Апятов и Родионов работали в одной мастерской… — начал гость. — У них была какая-то общая страсть, Зоя…

— Понятно, — Грачёва презрительно усмехнулась. — Зоя Сиверс. Девушка непростая, между прочим. Из старинного остзейского рода. Долго это умудрялась скрывать, неизвестно даже, как у неё это вот всё получалось. Неправильное было у дамы социальное происхождение для тридцатых. Она была музой Родионова, а он был с ней жесток.

— Бил? Унижал? — уточнил гость.

— Это ты меня унижал, — парировала Грачёва. — Разве что не бил. Но Родионов поступал с ней хуже. Он её использовал. Правда, не так, как ты использовал меня. А в качестве дешёвой фото-модели. Она красивая была. Очень. Хорошо быть красивой. Потому что мужики лучше видят, чем соображают. Так вот, Родинов эту красоту эксплуатировал, чтобы делать легковесные снимки на потребу публике и властям. Представляешь себе дворянку в образе рабфаковки, трактористки, отличницы, комсомолки и физкультурницы на параде? Смешно это всё было. Она-то на самом деле натура была такая тонкая, одухотворённая, по фотографиям видно. А на снимках Родионова смотрелась как лань, которую в телегу запрягли. Это было ужасно.

— Ты драматизируешь, — заметил собеседник. — Я заказал себе подборку снимков Родионова, — сказал гость, кладя на стол несколько фотоснимков. — Мне они запомнились. Такая, знаешь ли, бьющая через край жизнь. Энергия.

— Это всё было не её, — заявила Грачёва. — Это Родионов. Гуляка, пьяница, повеса. Они с Есениным одна пара были. Зое он нравился. Сначала. Пока не появился Апятов. Скромный такой, тихий, безнадёжно влюблённый. Полюбил страстно и безнадёжно. Она сперва взаимностью не отвечала. Пока тот не написал «Небыль». Картина вообще-то про Зою. У них много общего было. И он и она зрение какое-то имели особенное и могли видеть то, что другие и разглядеть-то не могли. Вот Апятов этим и взял. Нарисовал не портрет, нет. Но больше, чем портрет. Всю душу, страсть в свою работу вложил. В общем, покорил даму, в самое сердце сразил. Ну, она ему и ответила взаимностью. А Родионов потом чуть с ума не сошёл. И себя, и Зою погубил.

— И как же?

— Он сделал эту проклятую «Правду».

— А в чём же месть?

— Да он взял и показал её такой, какая она есть. Дворянкой настоящей. Которая советскую власть презирает. И так и назвал свой снимок — «Правда». Вот, мол, она какая, Зоя. Красивая и гордая. Всех презирает. И вождей, и его, бедного-несчастного. Ты вспомни работу. Там женщина красоты небывалой, в роскошном старорежимном платье, с брилиантами, на отражение портретов Ленина и Сталина в луже ногой наступает. Тогда это уже в чистом виде антисоветская агитация была. Снимок-то шикарный. Гениальный без всяких скидок. Он им сам гордился, но сдуру дружкам своим начал хвастаться. Те и донесли куда положено. А там ещё и не такое разглядели. Если присмотреться к портретам, то видно, что Ленин и Сталин смотрят…

Скрипнула дверь, появилась рыжеволосая помощница.

— Извините, Светлана Владимировна! — протараторила она. — Корейцы приехали! Вы велели сразу предупредить… — опустила она голову, чувствуя, что начальница недовольна.

— Потом, потом, у меня разговор, — отмахнулась Грачёва.

Дверь закрылась.

— В общем я понял, — вздохнул посетитель. — Антисоветская агитация. Статья 58–10.

— Именно так! Родионовым и Зоей интересоваться начали. Его в итоге арестовали. А она сумела сбежать за границу.

— Вот как? Тогда это было не так просто.

— Её увез человек, у которого Родионов снимал мастерскую. Он часто ездил в заграничные командировки. Связи у него были. Каким-то образом смог вывезти девушку. Она и ему тоже голову вскружила. Осели они в итоге где-то на юге Европы, не помню точно где. Сошлись. Дети у них были. Но потом тот, ну который её увез…

— Разумов?

— Да… кажется, — кивнула Грачёва. — Так вот он зачем-то вернулся в СССР. Под другим именем и по чужим документам. Его, конечно, опознали, разоблачили как шпиона английского и расстреляли. Тогда всё у них просто было. Апятов, кстати, очень всё переживал и тоже потом не выдержал, во Францию чудом сумел пробраться. Зою хотел найти. Вот так Родионов своей «Правдой» себе и многим людям жизнь разрушил, как ты мою. Очень по-мужски, — закончила Грачёва.

— Это всё? — спросил собеседник. — А теперь дай мне подумать.

Через пять минут напряжённого молчания он поднял голову.

— Света, — сказал он, — в воскресенье всё решится. Понедельник уйдёт на формальности. Во вторник мне нужно будет заняться делами банка. Если хочешь, позвони мне в среду. Я расскажу тебе эту историю до конца. То, что смогу рассказать, — добавил он.

— Я стёрла твой телефон из записной книжки, — заявила Грачёва.

— Не думаю, — усмехнулся гость.

— Ты не можешь позвонить мне сам? Хоть раз в жизни? — У Светланы Владимировны дрогнула нижняя губа, но она тут же взяла себя в руки.

— Хорошо, я позвоню, — неожиданно согласился мужчина.

— И тогда мы договоримся, куда пойдём обедать, — закончила Грачёва.

— Обедать? — Гость приподнял правую бровь.

— Конечно, — сказала Грачёва. — Ты же не будешь рассказывать мне длинную интересную историю по телефону?

Мужчина еле заметно улыбнулся.

— Да, это было бы немного нелепо, — признал он. — Хорошо, пусть будет по-твоему. Белый обед, как белый танец. Это когда женщина приглашает мужчину и платит за него. А теперь я пойду. Всего доброго.

— Всего, — кивнула Грачёва.

Минут через пять рыжеволосая помощница Грачёвой заглянула в комнату, чтобы напомнить о корейцах.

Начальница полулежала в кресле, закрыв глаза. На губах её блуждала рассеянная улыбка.

Помощница деликатно кашлянула.

Светлана Владимировна приоткрыла глаза.

— Настя, — сказала она. — А сделай-ка мне кофе по-ирландски.

Рыжая замешкалась. Она знала, что у Грачёвой есть правило — никогда и ни при каких обстоятельствах не употреблять алкоголь на работе.

Начальница поняла.

— Правила созданы, чтобы их нарушать, — каким-то легкомысленным тоном сказала она. — Да и вообще! Пусть будет по-моему! — Она вспорхнула с кресла и сладко, по-кошачьи потянулась.

19:10. Степаниди

Москва. Улица Трублаини, д. 7. Кафе «Победитель»

Георгий Константинович Степаниди блаженствовал. Точнее, готовился блаженствовать.

День выдался хлопотный. В три часа по Москве позвонили заказчики. Затем он — голодный и трезвый — сделал сложную серию портретов на фоне архитектуры. Голод и трезвость, а также недосып способствовали концентрации на задаче, но к шести фотограф был уже совершенно вымотан. Потом звонила Аля с какими-то глупыми претензиями. Дальше — клиент, который вроде как хотел сделать заказ, но под конец разговора сообщил, что ещё подумает. И только сейчас наконец у него нашлось время для восстановления сил.

Он уже оприходовал бутылочку лёгкого красного — так, для разминки, — и скушал первые сто граммчиков водочки с шашлычком из бараньих почек и курдюка. Еда тяжёлая, но Степаниди решил, что после такого дня может себе это позволить. Теперь он ждал утку, фаршированную зелёными помидорами. Уже чуял её аромат, доносящийся из кухни. Уже видел — внутренним взором — запотевший графинчик с арцахской кизиловой. Вот, сейчас, буквально через пару минут…

Зазвонил телефон. Номер был незнакомый, Георгий Константинович думал с полминуты — может, сбросить звонок? Победил прагматизм.

— Степаниди на проводе… — начал он.

— Здрасьте. — Голос в трубке был женским, высоким, наглым. — Меня зовут Рита, я журналистка из газеты. Мы приглашаем вас принять участие в общественной экспертизе…

— Какой ещё газеты? Какая экспертиза? — разозлился Степаниди. — Кто вам дал мой телефон?!

— Сейчас всё объясню. — Голос стал ещё неприятнее. — А телефон мне дала ваша знакомая, Аля.

Степаниди покраснел.

— Какого чёрта?! — заорал он в трубку. — Яне участвую в экспертизах!

— Сначала выслушайте, — давила фотографа, как танк давит гусеницами бойца в окопе, невидимая Рита. — Дело серьёзное, может ударить и по вам тоже.

— Вы что, угрожаете? Мне?!! Степаниди?!! — взревел фотограф.

— Информирую, — сообщил голос. — Просто информирую. В ваших же интересах. Видите ли…

Разговор продолжался минут пять. Принесли утку и графин. Георгий Константинович их едва заметил.

Наконец всё кончилось. Багровый от гнева посетитель опрокинул стопочку, тут же добавил. Отломил от утки ножку, но есть не стал. Ему нужно было успокоиться и прийти в себя.

Итак, его только что шантажировали. Довольно грязно, но, надо признать, успешно. Шантаж — это такая просьба, в которой вообще-то трудно отказать. Рита откуда-то пронюхала про пять работ, которые Георгий Константинович лет пять назад толкнул голландцам сверх заявленного тиража. Тогда ему очень нужны были деньги, а делать что-то оригинальное не было сил. Вот он и отпечатал лишние экземпляры работ, которые ранее продал одному крупному французскому коллекционеру. Думал, никто не узнает. А вот оно как вышло… Скандал может быть. Репутации — конец. С другой стороны, ничего особенно ужасного Рита от него не потребовала. Всего лишь присутствие на одном мероприятии, на которое он не собирался идти. И, если понадобится, сказать несколько слов по вопросу, по которому он предпочёл бы не высказываться.

С другой стороны… Может быть, не всё так страшно? Но сначала нужно предупредить. А если кто-то контролирует его телефон? Фотограф слышал, что теперь всё покупается и продаётся, в том числе и это. Детализация звонков стоит, кажется, тысячу долларов… сейчас, наверное, больше… но ведь, вероятно, можно купить и записи разговоров? Лучше подстраховаться.

Посетитель харчевни постучал вилкой по тарелке. Тут же появился молодой парень-кавказец.

— Ещё водочки, дядя? — предупредительно спросил он.

— Нет, — ответил Степаниди. — Левон-джан, дай-ка мне, дорогой, свой мобильник.

Парень если и удивился, то ничем себя не выдал. Молча достал из кармана маленькую золотую коробочку и протянул Георгию Константиновичу.

Тот уважительно посмотрел на официанта. Сотовый телефон — единственная вещь, которой мужщины меряются, у кого меньше. Степаниди вытащил из кармана свой огромный смартфон, нашёл на нём какой-то номер и потом долго пытался тыкать толстыми пальцами в малюсенькие кнопочки на золотой коробочке официанта. Потом бросил это бесполезное занятие.

— Левон-джан, — наконец сдался он, — у тебя глаза молодые. Будь добр, родной, набери мне вот эти вот циферки.

Суббота. 19 ноября

08:00. Валентина. Юрьев

Москва, ул. Улъманиса, д. 31, кв. 4

Этот день не отличался от других ничем. Так же мерзко пропиликал будильник. Так же хрипло орали за окном вороны, сбиваясь в чёрные стаи. Так же мучительно просыпался огромный город, утомлённый после тяжёлой рабочей недели.

Хотя одно отличие имелось. Всего одно, но очень важное.

Впервые за многие годы Алексей Михайлович Юрьев, капитан корабля под названием «Порта-Банк», не хотел идти на работу. Даже не на работу, а на открытие выставки для своих же сотрудников. Лёгкое, ни к чему не обязывающее мероприятие, скорее развлечение.

Банкир нервничал.

Обычно он доверял подчинённым делать всё, что им делегировалось, оставляя себе только то, с чем не справиться больше никому. Отчасти поэтому у него было достаточно свободного времени, чем мало кто из руководителей такого уровня мог похвастаться. И вот теперь решением его проблем занимались скромные, многократно проверенные люди. А он мучился, потому что не чувствовал вожжей в руках. А вдруг коллеги что-то недоделают? Ошибутся? Упустят какую-то мелочь? На что-то закроют глаза или просто недооценят? Любая ошибка грозила катастрофой.

Такое случалось не в первый раз. Но никогда ещё он не оказывался настолько беспомощным. Как правило, Юрьев лично участвовал в решении всех ключевых вопросов и проблем. Но вот сегодня ему осталась роль наблюдателя, зрителя, пассажира.

Валентина, чутко уловив настроение мужа, без лишних слов помогла собраться. И не стала спорить, когда он отказался взять её с собой.

— Не сегодня, Валюша. Это — рутина. Мы с тобой в понедельник на настоящий приём отправимся. Там серьёзные люди соберутся. У тебя будет важная задача.

— Какая?

— Затмить всех!

Когда Юрьев сел в машину, Валентина украдкой перекрестила его вслед, хотя обычно так не делала. Но очень уж было похоже, что муж отправляется на бой.

10:30. Сотрудники

Москва. Ул. Божены Немцовой, 24а. Арт-музей

До официального открытия выставки для сотрудников банка, их друзей, знакомых, членов семей устраивался закрытый субботний предварительный показ экспозиции. Люди начали приходить уже часов с десяти. Бродили по фойе, сбивались в группки по знакомствам, болтали. Слышался смех.

В толпе Юрьев заметил незнакомцев. Намётанный глаз вычленил среди них людей Зверобоева. Понятно: им поручено наблюдать за собравшимися, не привлекая внимания. Ведь «опричников» Гоманькова старожилы ПортаБанка знают в лицо. Держатся парни расслабленно, но уверенно. Сторожевых псов из себя не корчат. Одеты неприметно, одинаковой формой себя не выдают, разве что стрижены коротко. Ну, да так сейчас половина офисных тружеников стрижётся.

В одиннадцать Алексей Михайлович прошёл на подиум, где его уже ждала Грачёва с микрофоном. Зачитал короткое дежурное приветствие. Всё прошло гладко, он нигде не сбился. Но и сосредоточиться тоже не мог. Его взгляд — помимо воли — обшаривал пёструю толпу собравшихся. Если прав Зверобоев — а он обычно оказывался прав, — кто-то из этих людей сейчас готовит первый, пробный удар по банку, по самому Юрьеву. Кто? Кое-как завершил речь, дождался вежливых аплодисментов. Откланялся, пообещав присоединиться позже, и передал микрофон Грише Мстиславскому.

Искусствовед ободряюще улыбнулся. Дескать, не беспокойтесь, командир, солдат знает свой манёвр.

Юрьев двинулся по коридору на негнущихся ногах, а в спину ему нёсся воодушевлённый голос Гриши:

— Современный художественный язык манифестирует возможность неантропоморфного, вне-гуманистического переживания, свободного от привязки к традиционному субъекту, который опознаётся уже не как человек и даже не как образ человека, а как сон человеческого разума, ложное бытиё ложного сознания. На смену эстетике отображения реальности, сколь угодно идеализирующей, приходит эстетика отражения реальности — в смысле отражения атаки, агрессии. Картина уже не копирует реальность — она противостоит ей…

Войдя в переговорную комнату, банкир перевёл дух. Помещение походило на штаб. Большая жидкокристаллическая панель стояла на столе у стены. Её экран делился на двенадцать секторов, на каждый из которых выводилось изображение со скрытых видеокамер. Их установили буквально за одну ночь люди Гоманькова, сломив сопротивление Грачёвой. Причём камеры ставились качественные, с приличным разрешением, широкоугольными объективами, дающими хороший обзор, и даже передающие звук, что в охранных системах пока ещё считается роскошью. Чтобы подсластить пилюлю, Юрьев пообещал Грачёвой в качестве спонсорской помощи оставить всю смонтированную технику после окончания операции. Трудно сказать, была ли рада Грачёва такому подарку, но отказываться не стала. Что-то, видать, сдвинулось в сознании директрисы.

Звук транслировался на монитор не со всех камер одновременно, а только с той, которую выбирали. Сейчас зелёная рамочка на одном из кадров показывала, что была задействована та, что смотрит на главный зал выставки. Гоманьков, Зверобоев и Саша-сибиряк слушали, как самозабвенно вещает Гриша.

— Искусство советского периода — искусство, противостоящее реальности, которая перестала быть реальной, а стала машиной производства и воспроизводства фальши. — Мстиславский в этот момент был удивительно похож на токующего глухаря. — Телеологическая устремлённость советского мира, примат должного над сущим оборачивался катастрофическим обесцениванием экзистенциально данного, что, в свою очередь, лишало смыслового обеспечения и саму перспективу светлого будущего, во имя которого жили и трудились советские люди. Искусство как бы попадало в двойной капкан: прямое и честное отображение реальности воспринималось как карикатура на идеалы, а изображение идеалов — как обвинение, бросаемое реальности… В этом смысле поставангард — попытка разорвать порочный круг путём встраивания в сердцевину конструкции в качестве непрозрачного экрана. Это течение вышло из «Чёрного квадрата» как идеальной заслонки…

— Красиво излагает, — оценил Зверобоев.

— И без бумажки, — добавил Гоманьков. — Человек-магнитофон. Вроде слова русские, а понять ничего не могу.

— Это ты зря, — заметил Юрьев. — Из всех искусствоведов он самый внятный. Всё очень доступно излагает. Любой с тремя классами образования поймёт. С остальными переводчик нужен.

Гоманьков не понял юмора начальника.

Тем временем Гриша начал представлять заглавные работы выставки. Начал он, разумеется, с живописи. Фотоработы сегодня должна была представлять Грачёва.

Мстиславский не успел войти во вкус повествования об истории создания «Небыли». Из толпы раздался голос — молодой и наглый:

— А картина-то сама тут где? «Небыль»?

— Картина? Ну, так вот же она, прямо перед вами стоит… — начал было Мстиславский, но тот же голос перебил его:

— Это не оригинал, а копия, подделка! Подлинник украден! Нас тут банк обманывать пытается, — выкрикнул всё тот же голос.

— Та-а-ак, — очень спокойно сказал Зверобоев. — Началось.

— А, украден… — Голос Гриши стал усталым, понимающим. — А кто украл? Агенты Ротшильда? Инопланетяне? Масоны?

Кто-то в зале засмеялся.

— Кстати о масонах и кражах, — развил успех Гриша. — Чтобы вы себе представляли, в какой атмосфере творили мастера поставангарда, откуда у них этот сюрреализм… В тридцатые большевики начали основательно ломать старую Москву. Под предлогом расширения улиц и всего такого прочего. И вот, сломали старый дом в центре. А там в подвале оказался потайной зал для масонских сборищ. Времён Александра Первого. Украшенный статуями, росписями… Ценнейший архитектурный памятник. Но большевикам было всё равно, они всё доломали. В последний момент художник Брусиловский сумел пробраться в подвал и вынести оттуда несколько фрагментов лепнины — с изображениями зодиакальных божеств. Держал он их у себя на чердаке, показывал знакомым… Так на него донесли, и он был арестован. За кражу социалистической собственности! Понимаете, какой абсурд? Вот такие были времена… Ну и что могли рисовать люди, которые во всём этом жили?

Публика загудела. Байка из прошлого, в отличие от невнятной искусствоведческой речи, задела за живое. Кто-то что-то сказал о московской градостроительной политике. Начался шум. Мстиславский кричал:

— Уважаемые господа, можно чуть потише?!

Тем временем неприметный человечек из технической службы Департамента безопасности вбежал в комнату, наклонился к уху Зверобоева и что-то прошептал.

Тут же на мониторе показали светловолосого парня в клетчатом пиджаке с кожаными локтями и джинсах.

Зверобоев вопросительно посмотрел на Гоманькова. Тот покачал головой:

— Не знаю такого. Хотя… может, м… видел где-то. Может, у нас. Но не припомню. Наверное, где-то в низовом звене. В пиар-отделе, кажется, — прищурился Гоманьков. — Выясним.

— В хозяйстве Дроновой? — переспросил Юрьев. — Ира допустила утечку?

— Вряд ли, — покачал головой Гоманьков.

— Ну что, надо этого типа с длинным языком брать и провести беседу, — хищно потер ладони Юрьев. От мысли, что сейчас всё может разрешиться, буквально чесались руки.

— Нет, — остановил его Зверобоев.

Юрьев посмотрел на полковника с недоумением.

— Мы не можем даже допросить этого человека, Лёша, — сказал Зверобоев. — Он не сделал ничего предосудительного. Я уверен, что он прекрасно знает свои права, закон на его стороне.

— Но ведь… — дёрнулся Алексей Михайлович — и не закончил фразы: Зверобоев был прав. — Ну хоть людей за ним пустить? — спросил он, глядя на Гоманькова; тот отвёл глаза.

— Уже пустили. Моих, — добавил Зверобоев. — Если он местный, то ваших банковских он может знать.

— Логично, — согласился Юрьев.

— Ну а теперь мы подождём-посмотрим, кто найдётся любопытный и придёт задавать лишние вопросы, — подытожил Зверобоев. — Я думаю, этот парень не один. Тут есть кто-то ещё. Который будет выяснять, что мы задумали. И сильно ли испугались.

14:20. Гоманьков. Зверобоев. Юрьев

Москва. Там же

— Ну? — Юрьев в нетерпении привстал.

— Не нукай, Лёша, — оборвал его разведчик.

Юрьев не обиделся — ему было не до обид.

— Хорошо, — сказал он. — Что удалось узнать?

— Как тебе сказать… — начал Зверобоев, присаживаясь. — К Мстиславскому, Дроновой и Анохину с вопросами подходили шесть человек. Каждому они скормили свою версию событий с какой-то отличительной деталькой. Всем под большим секретом, разумеется. Посмотрим, какая версия выплывет.

— Ну а сейчас что-то сказать можно? — Алексей Михайлович покосился на Гоманькова, который агрессивно насупился.

— Можно, — неожиданно ответил Зверобоев. — Ничего страшного, — добавил он. — Завтра всё решится, а Лёша заснуть не сможет, нам это надо? В общем, так. Двоих мы отмели сразу.

— Почему? — не сдержался Юрьев.

— По возрасту. Один — тринадцатилетний. Сын кассирши из отделения банка на Пресне. Она его с собой взяла. Очень пытливый парень, сериалы смотрит детективные… Предложил помощь в расследовании. Далеко пойдёт.

Гоманьков усмехнулся.

— Вторая — Ариадна Роальдовна Серебрянская, — сказал Зверобоев.

На этот раз улыбнулся Юрьев.

— Она к кому подходила-то? — поинтересовался он.

— К Ире Дроновой, — с сочувствием ответил Зверобоев. — Душу из неё вытрясла.

— Ариадна — она такая, — сказал Алексей Михайлович.

Серебрянская была раньше многие годы руководительницей секретариата банка, а ныне — заслуженной пенсионеркой. Почтенная дама семидесяти пяти лет от роду, твёрдая, как кремень, и преданная родной кредитной организации абсолютно и безоговорочно. Всеми уважаемая, она неизменно получала приглашения на банковские и околобанковские мероприятия и всегда являлась на них, как на работу. И никогда не забывала сообщить руководству своё мнение о происходящем вокруг. Странно было бы, если бы Ариадна Роальдовна не обеспокоилась таким чрезвычайным происшествием, как кража.

— Остальные — мелкие клерки, — закончил Зверобоев. — Особо не интересовались — так, пара вопросов. Кроме Кочеткова.

Для того чтобы вспомнить, кто такой Кочетков, Юрьеву понадобилось секунды три. Потом из памяти выплыл образ молодого человека из команды Дроновой. Тот, что замещал Репину, пока та была в декрете…

— Кочетков подошёл не к Дроновой, — тем временем докладывался Гоманьков, — а к Игорю Анохину. Говорил с ним долго. Интересовался всеми подробностями. Переспрашивал.

— Запись вёл? — предположил Зверобоев.

— Я у Анохина спрашивал, тот говорил — мог, — аккуратно скруглил Гоманьков. — Какой-нибудь микрофончик за лацканом. Сейчас всякой шпионской техники развелось — ужас просто, — искренне сказал он.

— Ну и какую версию ему выдали? — перебил Юрьев.

— Что с Апятовым вроде как всё нормально, а второй экземпляр «Правды» ты, мол, сам лично контрабандой вывез из Португалии. Без декларации и документов, — добавил Зверобоев. — И что тебя задержали на таможне. И даже уголовное дело завели.

— А ведь Кочетков был в галерее в день кражи, — напомнил Гоманьков.

— А ты что скажешь про Кочеткова? — прищурился Зверобоев.

Юрьев откинулся на стуле, задышал глубже. Подумал о парне. И почти увидел, как его собственный разум лихорадочно строит пирамиду из мелких впечатлений. Которая должна свидетельствовать о том, что Кочетков никогда Юрьеву не нравился, что он всегда был подозрителен… и конечно же во всём виноват, кто же ещё, это же было очевидно с самого начала.

— Ничего сказать не могу, — твёрдо сказал банкир. — Мне он всегда казался толковым. Не орёл, конечно, но парень как парень.

— Орлом, Лёша, вылупиться надо, — ответил Зверобоев и кинул взгляд на Гоманькова. Тот потупился.

Алексей Михайлович заметил — и отлично понял, о чём говорили без него.

— Я ещё нужен? — спросил он.

— До завтра — нет, — завершил разговор Зверобоев. — Вообще, лучше передохните немного.

— Я тоже могу передохнуть? — Гоманьков бросил на Зверобоева подозрительный взгляд.

— Да, конечно, — легко и как-то очень уж добродушно согласился полковник. — Сейчас вам и вашим лучше не отсвечивать лишний раз. Всё сделаем сами, силами дружественной, так сказать, организации. Если честно, вы мне сейчас только мешаете. Погуляли бы где-нибудь…

— Вот так прямо мешаем, — наигранно обиделся Гоманьков. — Тогда я в баньку поеду. Попариться.

— Лёгкого пара, — великодушно пожелал Зверобоев. — До завтра.

— До завтра, — ответил Гоманьков.

Юрьеву показалось, что в глазах руководителя службы безопасности что-то мелькнуло. Какой-то азарт… или предвкушение?

Воскресенье. 20 ноября

12:45. Юрьев

Москва. Ул. Божены Немцовой, 24а. Арт-музей

Кажется, это называется «перегорел».

Всю ночь перед воскресным приёмом для прессы Юрьев ворочался и не мог заснуть. В голове теснились разные гипотезы, прокручивались варианты развития событий. Он пытался выстроить линию защиты на каждый из них. Путался, сбивался, злился. Считал слонов в нечет и в чёт и всё-таки не уснул. По сдержанным вздохам жены понял, что она чувствует его состояние и тоже не спит. Поэтому потихоньку выбрался из постели и ушёл в кабинет. Включил настольную лампу, посидел за столом, вычерчивая что-то невразумительное на листе бумаги.

Банкир прекрасно понимал полную бессмысленность таких ночных бдений. Решения, принятые глубокой ночью, наутро обычно начинают казаться невразумительными. Организм просто обманывает себя, подсовывает на первый взгляд вполне логичное соображение, тут же его одобряет, чтобы с чистой совестью отправиться спать. Потом утром разбитый встаёшь. Зато с чистой совестью. Мол, обо всём подумал в тишине.

Только часам к трём Юрьев забылся на диване, накрывшись пледом.

Стоило ли удивляться, что утром он чувствовал себя опустошённым. Как в таком состоянии ввязываться в драку, которая ждёт его нынче?

Только в машине Алексей Михайлович смог прийти в себя и как-то подготовиться к предстоящему испытанию.

Но когда «мерседес» остановился у крыльца Арт-музея и Юрьев выбрался из салона, выяснилось, что он был готов далеко не ко всему. Во всяком случае, к тому, что у входа его встретит Луиш Маркиш, точно готов не был.

Заметив русского банкира, португалец радушно улыбнулся, хотя глаза его оставались холодными и внимательными.

— Не ожидал тебя увидеть. Давно к нам прилетел? — спросил Юрьев, подойдя к нежданному гостю.

— Обычный рабочий визит, — продолжал сладко улыбаться португалец. — Как ты знаешь, Алекс, завтра на приём должны прибыть руководители нашей Группы, министр экономики, другие важные гости. Я, как заместитель главы службы безопасности, обязан убедиться в полном соответствии обстановки нашим жёстким требованиям.

— Группа не доверяет нашим людям?

— Что ты, Алекс! — Маркиш шутливо поднял руки. — Ваша служба — лучшая. Скорее я хочу поучиться у русских коллег!

Грачёва вышла к гостям и пригласила всех пройти в холл, немного разрядив обстановку. К тому же она, ведомая чисто женской интуицией, подхватила под ручку южного гостя и увлекла за собой. Из зала появился Зверобоев.

— Что всё это значит? — прошипел Юрьев, едва дождавшись, когда гость отойдёт на достаточное расстояние. — Почему этот здесь? Кто пустил? И где Гоманьков?

— Гоманькова не будет, — буркнул полковник. — С ним не всё хорошо. Он… переработал.

Тон Степана Сергеевича был таким, что Юрьев понял: начальник службы безопасности в чём-то сильно ошибся, проштрафился.

— А ваш заграничный гусь прилетел к нам по личной инициативе, — продолжил старый чекист. — На хвосте принёс очень интересную информацию. Если это, конечно, не манёвр и он не замешан сам. Но я думаю, что сейчас человек не темнит, — закончил разведчик с какой-то странной интонацией, как будто хотел добавить «не то что некоторые».

— Хоть бы эсэмэсочкой мне маякнул, — недовольно буркнул Юрьев. — Ладно, проехали. Ещё новости есть?

— Есть, — сказал Зверобоев. — Но о них говорить рано.

— Что это значит? — не выдержал Юрьев. — Тут чёрт-те что творится, а ты меня в неведении держать пытаешься. Друг тоже называется!

— Хорошо, Лёша, я скажу, — вздохнул устало Степан Сергеевич. — Мы нашли крысёночка.

— Кто? — выдохнул Юрьев.

— Сразу после конференции, — пообещал Зверобоев, — ты всё узнаешь. Вообще всё. Даже то, чего не хотел.

— Гоманьков? — прямо спросил Юрьев. — Есть мнение, что у него проблемы с алкоголем. Ты как думаешь?

Удивить Зверобоева Юрьеву не удавалось ни разу, и сейчас вроде тоже не получилось. Или полковник слишком хорошо умел держать при себе свои эмоции. Разведчик просто качнул головой.

— Хуже, — сказал он.

13:00. Пресса

Там же

Зал был переполнен. Народу собралось больше, чем накануне.

Юрьев с опаской покосился на несколько телекамер с логотипами ведущих каналов. Тут и там шныряли бородатые фотографы в жилетках, больше похожих на «разгрузки» спецназа, озаряя окрестности вспышками. Негромко переговаривались представители радио и новостных интернет-порталов. Вальяжно прохаживались корреспонденты газет и журналов. Многих банкир знал в лицо, некоторых — лично. Людей, пишущих о культуре, оказалось меньше, чем тех, кто подвизался на ниве бизнес-журналистики. Сейчас журналисты больше любят писать о бизнесе, эти темы пользуются гораздо большим спросом.

Особняком держались двое с канала «Культура» — с камерой и пушистым микрофоном. Обращала на себя внимание парочка с какого-то телеканала — кажется, эстонского. Этих сюда послали, скорее всего, просто за неимением материала. Рядом с ними стояла черноволосая женщина с фотоаппаратом на шее. Изделие Юрьев оценил. Легкий Sony 7R, обладающий, однако, неплохой полнокадровой матрицей с высоким разрешением, позволявшей делать фотографии отличного качества. При этом не оттягивал руки и был очень удобен в поездках. Он сам брал с собой именно такой, когда собирался снимать. Но для репортажа 7R был плох — слишком медленный, тормозил. «Дилетантка», — подумал про себя Юрьев. И насторожился. Хорошая, но недостаточно пригодная для репортёрской работы камера вызывала подозрения.

Банкир попытался вспомнить — где же он видел эти чёрные волосы? Он нарочно прошёл мимо эстонских телевизионщиков. Черноволосая женщина стояла рядом. Юрьев кинул взгляд на её ноги — и совершенно не удивился, увидев знакомые зелёные мыски. Похоже, кто-то из Группы присматривает за ситуацией, решил он. И не особо старается. По крайней мере, можно было бы послать дамочку поопытней. Которая хотя бы иногда туфли не забывает менять. Или на худой конец носит не такую бросающуюся в глаза обувь. И не пытается косить под журналистку с неправильным фотоаппаратом. Ох уж эти женщины.

Обилие прессы создавало напряжённую атмосферу, особенно наличие журналистов из президентского пула. Юрьев вспомнил, что премьерская пресс-конференция перенесена на среду, а других важных событий и не намечалось. Что создавало потенциально взрывоопасную ситуацию. Горючую смесь, как в «коктейле Молотова». Если случится скандал, то «замолчать» его вряд ли получится.

Алексей Михайлович перевёл взгляд на тусовщиков, толпившихся за спиной. Эти люди профессионально слетались на подобные мероприятия, как вороны на добычу. Интересовало их ровно то же, что и ворон, — еда. Псевдожурналисты правдами и неправдами добывали удостоверения и аккредитации от разных второстепенных газетёнок, чтобы попасть на очередное событие для прессы с фуршетом. Работу они даже не пытались изображать — открыто ждали момента, чтобы выпить и закусить. Наиболее продвинутые граждане из этой категории, не отягощённые лишними комплексами, умудрялись даже заныкать с собой бутылочку вина, а те, кому совсем везло, виски или водку.

В толпе помимо прочих гостей маячили фотографы и художники, в том числе Степаниди. Вид у мэтра был такой, будто его заперли в «обезьяннике» с бомжами, а он пытается сохранить в этой ситуации остатки достоинства. Неудивительно. Великий Мастер представителей прессы на дух не переносил. Он вообще был убеждён, что хорошая газета или журнал должны состоять из одних только фотографий и подписей к ним. Всё остальное казалось ему порчей бумаги.

Георгия Константиновича Юрьев ждал. Старик предупредил, что придёт. А вот появление Лобанова стало неожиданностью. Тот ранее не был замечен на подобных массовых мероприятиях. Интересно, подумал Юрьев, что смогло заставить профессора-искусствоведа изменить своим привычкам?

Юрьев прошёл на знакомый подиум, огляделся. Зверобоева не было видно — видимо, опять сидит в своей «операторской» и следит за происходящим по мониторам. Несколько сотрудников службы безопасности фланировали по галерее туда-сюда и туда-обратно. Грачёва развлекала Маркиша, тот галантно изображал подобие улыбки.

В назначенное время музейщица бросила португальца, как до этого не раз бросала многих мужчин, вместе с Юрьевым поднялась на подиум и сказала своё веское вступительное слово. Говорить Светлана Владимировна умела и любила. Слушать её было приятно. Завершив выступление, длившееся минут семь-восемь, она передала слово банкиру. Алексей Михайлович даже сделал попытку улыбнуться публике, сорвав нестройные аплодисменты. И начал свою речь с замечаний о банковских коллекциях предметов искусства в целом и о коллекции ПортаБанка в частности. Постепенно он вошёл во вкус и даже начал осторожно шутить, чтобы аудитория не заскучала.

Закончив речь, Юрьев предложил задавать вопросы. Первому дали слово корреспонденту «Известий». Тот оказался неожиданно дотошным, стал интересоваться происхождением картин и историей их приобретения. Пришлось передать микрофон Грише Мстиславскому, который буквально засыпал всех фактами. Юрьев скучал, нервничал и думал, что от всего этого великолепия останется заметочка, в которой уцелеют три-четыре строчки от сказанного.

Вторым прорвался журналист эстонского телеканала. Для начала он сообщил, что художник Орест Тамм, чьи работы входят в экспозицию, урождённый эстонец, а фотограф Ростислав Андреев, произведения которого тоже представлены на выставке, в двадцатые годы жил в Эстонии. Корреспондента интересовало, что уважаемый господин Юрьев об этом думает.

Алексей Михайлович сначала немного растерялся, но потом взял себя в руки и, широко улыбаясь, сказал, что культура — универсальный язык, связывающий людей поверх любых барьеров, и что она взаимно обогащает народы. Эстонец, кажется, был не очень доволен, но и возразить тоже ничего не мог.

Он ещё пытался что-то спросить, когда к микрофону резво протолкалась молодая рыжеволосая тётка с большим ртом. Она показалась Юрьеву смутно знакомой.

— Рита Гольдбаум, «Новая деловая газета», — представилась дама.

По залу прошёл шумок. «Новая деловая» имела репутацию сливочной жёлтой прессы, то есть помойки, куда заинтересованные люди сливали компромат друг на друга и на третьих лиц. Газета не вылезала из судов, регулярно печатала опровержения и платила немалые штрафы. Однако какие-то покровители у неё были: издание продолжало выходить с завидной регулярностью. И то и дело радовало читателей сообщениями о том, как на таком-то приёме подали дешёвый фаянс вместо дорогого фарфора, почему жена члена совета директоров такой-то фирмы бросила мужа и что топ-менеджер такой-то корпорации при странных обстоятельствах отдал Богу душу на охоте, а следствие закончилось подозрительно быстро… Рита была одной из самых успешных сотрудниц газеты, пронырливой и наглой стервой с хорошими связями. Несколько мелких стычек с «Новой деловой» у банка уже было, так что Юрьев понимал, чего можно ждать от этого издательства. И особенно от Риты. Банкир о ней знал даже то, что в девичестве она была Бябяшечкиной, а фамилию Гольдбаум приобрела благодаря короткому неудачному браку с каким-то заезжим немцем.

— Очень приятно, Рита. — Юрьев чуть заметно кивнул. — Слушаю вас внимательно.

Женщина откровенно ухмыльнулась ему в лицо. Дескать, сейчас тебе приятно не будет.

— Алексей Михайлович! Мне да и всем присутствующим было бы интересно узнать ваше мнение: насколько работа в должности председателя правления крупного банка совместима с контрабандой?

— В наших кругах не принято обсуждать качества коллег. — Юрьев добавил в голос удивления. — Тем более что я не знаю, кого конкретно вы имеете в виду.

— Я имею в виду вас лично, — перебила Гольдбаум. — По сведениям от нашего источника, вас задержали несколько дней назад на таможне, когда вы пытались контрабандой ввезти отпечатанный совсем недавно со старого негатива фальшивый дубликат главной фотографии этой выставки, которую украли на этой неделе! На вас завели уголовное дело о контрабанде.

Защёлкали затворы фотоаппаратов, засверкали вспышки. Рита выпрямилась, подставляя свою мордочку под лучи славы.

— Вы получили эту ценную информацию из того же источника, что сообщил вам о свадьбе дочери Портнова в Монако? — хмыкнул Юрьев.

По залу прокатился лёгкий смешок. Рита недобро оскалилась.

Упомянутый инцидент был одним из серьёзных проколов в её журналистской карьере, который стал притчей во языцех и припоминался Рите всеми, кому не лень, при каждом удобном и неудобном случае. С год назад падкая на жареные факты девица, не часто утруждающая себя проверкой обильно сливаемых ей слухов, громогласно обвинила руководителя одной государственной корпорации, что в кризисное время он закатывает свадьбу дочери в европейском княжестве за огромные деньги, разумеется, бюджетные. Новость перепечатали многие издания. Разразился скандал.

Потом выяснилось, что у Портнова вообще нет дочери. У него было два сына, один из которых давно женат, а второй только пошёл в школу. А в Монако веселился какой-то коммерсант средней руки, по несчастью носивший ту же не слишком редкую фамилию. Чиновник оказался обидчивый, злопамятный и жёсткий. Он подал на Риту в суд, защищая свою честь и достоинство, естественно, выиграл его и заставил горе-журналистку заплатить немалые деньги, которые потом перечислил в благотворительный детский фонд. И вообще нанял специально обученных людей, ославивших девицу на всю Москву и сильно испортивших ей жизнь. Было даже заведено уголовное дело по статье «клевета», которое пока не было завершено и тлело как уголёк.

— Вы можете подтвердить или опровергнуть эту информацию? — сделав морду лица топориком, принялась давить журналистка.

— Я даже не знаю, как бы поделикатней сказать… — начал свой ответ Юрьев.

— Сознайтесь во всём, не лгите и не изворачивайтесь. Скажите правду! — нетерпеливо перебила его Рита.

— Мне сложно комментировать ненаучную фантастику по поводу контрабанды, — пожал плечами Юрьев. — А что касается «Правды», то она перед вами!

Он широким жестом указал на фотографию Родионова.

— Контрабанда! — завизжала журналистка во всю силу своего писклявого голоса. — Контрабанда! Подделка! И картина Апятова — тоже подделка! Её позавчера нарисовали! Позавчера, слышите! — Она ткнула наманикюренным пальцем в воздух.

— Так это подделка или ввезённая мной контрабанда? — вопросом на вопрос ответил Юрьев. — Подделки не задерживают на таможне. Вы бы определились в обвинениях. А насчет Апятова… Вы правда думаете, что за один день или даже за неделю копию такого произведения реально можно изготовить? Боюсь, ваши познания в живописи уступают вашей хорошо известной многим эрудиции в сфере экономики и бизнеса.

Снова раздались смешки. Но Риту осадить оказалось сложно.

— А вот мы сейчас всё выясним! — зло бросила журналистка. — По просьбе нашей редакции здесь присутствуют эксперты по живописи и фотографии. Господа, вы не могли бы вынести своё заключение?

Дело приобретало нешуточный оборот. Зал загудел. Рита энергичными жестами начала приглашать мявшихся в стороне «экспертов» пройти к картине.

Первым неохотно двинулся вперёд Степаниди. Лицо его было напряжённым. Несмотря на то что Юрьев накануне его успокоил по поводу фотографии, он всё ещё боялся, что придётся выбирать между репутацией и старой дружбой. Лобанов ничего не знал и никаких сомнений не испытывал. Он проследовал за фотографом.

— Маргарита… — начал Лобанов.

— Рита, пожалуйста, — поправила его журналистка тоном вредной школьной учительницы.

Юрьев про себя подумал — откуда только берутся эти «Маши», «Саши», «Риты» и прочие уменьшительные имена, которыми упорно именуют себя вполне взрослые люди, не страдающие инфантилизмом? Что-то ведь они хотят этим сказать? Или это какой-то знак, понятный только своим? Но что их объединяет? Кажется, либеральные взгляды. Но нет, полно либералов, которые величают себя исключительно по имени-отчеству… Он не успел додумать мысль — Лобанов продолжил:

— Рита, вы же понимаете, что я могу сделать только поверхностный осмотр? В США, в «Джордж Истман Хаус», существует целая компания, которая проводит глубокие экспертизы бумаги и химикатов, чтобы выявить качественные подделки.

— Мы полностью доверяем вашей квалификации, — заявила журналистка.

Лобанов поморщился. Звучало так, будто он рискует репутацией, если на глазок не сможет определить то, над чем в «Истмане» трудятся десятки человек, вооружённых современнейшей техникой.

Эксперт и фотограф подошли к «Правде». Журналисты столпились вокруг них, опасаясь пропустить сенсацию. Юрьев сошёл с подиума и поискал взглядом Зверобоева. Тот присутствовал, но стоял в стороне, давая какие-то распоряжения по телефону. Маркиш тоже не полез в толпу, но напряжённо наблюдал за происходящим.

Степаниди бросил только один взгляд на снимок, распрямился и посмотрел на Юрьева с уважением. Лобанов возился дольше. Разглядывал фотографию под лупой, заглядывал на обратную сторону. Но наконец и он отошёл на пару шагов.

— Что скажете? — напористо гнула свою линию назойливая журналистка.

— Совершенно однозначно перед нами подлинный отпечаток «Правды» Родионова, — пророкотал Степаниди. — А разницы, первый отпечаток или второй, нет никакой.

Гольдбаум недовольно повернулась к Лобанову.

— Я не буду так категоричен, — пожал плечами профессор. — В моём распоряжении сейчас нет технических средств для тщательной научной экспертизы. Но я не вижу ни малейшего повода утверждать, что это — подделка. Учитывая репутацию банка и лично Алексея Михайловича Юрьева, я бы с большой долей уверенности сказал, что перед нами подлинник. И я тоже согласен с коллегой, что экземпляры этой фотографии ограниченной серии, отпечатанные самим автором при жизни, имеют одинаковую художественную и коллекционную ценность. Нам известно о четырех авторских экземплярах «Правды». Они равноценны. В каталоге выставки заявлено, что в музее представляется фотография из коллекции Группы.

Там не говорится конкретно, из какой части коллекции — российского ПортаБанка или из собрания штаб-квартиры. Так что никакого обмана нет.

Стоящий неподалеку Гриша Мстиславский тихонько перекрестился в живот. Он помнил, что сначала, в первом варианте текста каталога, написал, что фотография Родионова «Правда» принадлежит российскому банку, но потом подумал, что если написать, что она из коллекции Группы (банк ведь часть Группы), то будет читаться солидней. В итоге он так и сделал. И вот теперь никто не уличит ни его, ни банк в обмане. От этой мысли Гришу даже пробил холодный пот.

В это время, подобно скрипке во время концерта симфонического оркестра, свою сольную партию начала исполнять Ирина Дронова.

— Уважаемая Рита, — спокойным, но громким голосом начала она. — Что касается вопроса о том, законно или нет фотография оказалась в России, рекомендую сделать запрос в посольство Португалии. Там вам ответят официально. И ещё можете запросить таможенные органы, был ли ими зафиксирован факт какой-либо контрабанды. Они, надеюсь, тоже вам дадут исчерпывающий ответ. Мы советуем не наступать на одни и те же грабли два раза и проверить слухи, которые вы тут пытаетесь распространять, прежде чем о них напишете в своей газете. Сумма иска по любым вашим очередным клеветническим заявлениям будет в разы превышать то, что вы уже заплатили за предыдущие лживые наветы на честного человека. И я бы хотела напомнить присутствующим, что уголовное дело по статье клевета, возбуждённое против журналистки Гольдбаум, пока не закрыто. Следствие продолжается. Думаю, нет необходимости создавать повод для возбуждения ещё одного уголовного дела.

Раздались негромкие аплодисменты. Кто-то даже крикнул: «Браво!»

Но журналистка оказалась девушкой стойкой, умеющей держать удар и способной биться до последнего. Видимо, она была сильно замотивирова-на на достижение определённого результата и поэтому всё никак не могла угомониться.

— Не знаю, как вам удался фокус со снимком, — продолжала скандалить она, — наверное, всё-таки напечатали со старого негатива новую фотографию. Но вот с картиной у вас точно не всё в порядке. Я сейчас всем это докажу. Герман Ильич, подойдите-ка сюда! Быстрее давайте.

Она поманила своим пальчиком кого-то из толпы. Тут как чёрт из табакерки вдруг откуда ни возьмись выскочил Герман Ильич, крупный лысоватый мужчина лет пятидесяти. Он тяжело дышал, и по его лбу струились капельки пота. Было заметно, как человек волновался. Его Юрьев не знал совсем. Однако Степаниди на толстяка опасливо покосился — видимо, был знаком.

— Герман Ильич — один из лучших специалистов по живописи тридцатых годов… — начала Гольдбаум.

— Специалист по краскам, лаку и холсту! — внезапно раздался высокий старческий голос с едва заметным акцентом.

Присутствующие обернулись.

В проходе стоял низенький, худой старик в круглых очочках. Казалось, его фигурка вырезана из твёрдого дерева. Она была неподвижна, только правая рука жила отдельной жизнью — человечек отчаянно ей размахивал.

— По краскам и холсту! — безапелляционно заявил человечек и потряс пальцем. — А по живописи — нет!

Герман Ильич обернулся. На лице его отразилась крайняя досада.

— Эрикус Юргисович, — сказал он примирительным тоном, — давайте не будем обсуждать на публике наши разногласия по сугубо профессиональным вопросам…

Образ у Юрьева сложился. Он вспомнил, где видел этого человека.

«Шкулявичюс, — подумал он с таким чувством, будто идёт ко дну. — Как же его сюда занесло, чёрта этакого?»

— Вы кто такой? — набросилась на старика Гольдбаум.

— Эрикус Юргисович Шкулявичюс, — отрекомендовался старик. — Доктор искусствоведения, эксперт по живописи тридцатых годов. Автор первой публикации об Апятове, ещё в советской прессе!

— Герман Ильич, мы ждём вашего решения! — напомнила Гольдбаум. Вид у неё был как у кошки, которая загнала в угол мышонка и теперь намерена хорошо позавтракать.

Эксперт нагнулся и стал пристально рассматривать картину. Он вынул из кармана большое увеличительное стекло и долго водил им по полотну. Несколько минут прошли в тягостной тишине. Юрьеву казалось, что собравшиеся слышат, как оглушительно колотится его сердце.

Наконец эксперт оторвался от мольберта, с щелчком закрыл бинокуляр с подсветкой и обернулся, поджав губы.

— Итак? Подделка? — всё ещё с вызовом, но уже с меньшей уверенностью в голосе, потребовала Гольдбаум.

— Могу только повторить слова коллеги, — пожал плечами эксперт. — Для полноценного анализа у меня нет ни времени, ни оборудования. Однако смело утверждаю следующее. Вы мне говорили, что настоящую картину украли в понедельник в два часа ночи, а работа, что тут выставляется, написана позавчера? Так вот. Последнее я полностью и абсолютно исключаю. Это не акварель. Это масло. И, судя по состоянию краски, даже если это подделка, то сделана она не на этой неделе. Как минимум — несколько лет назад. Я бы даже рискнул сказать — несколько десятков лет назад. Но технологии искусственного старения шагнули вперед, и для конкретизации требуется основательная экспертиза.

У журналистки был такой вид, будто она внезапно получила по моське мокрой тряпкой.

Юрьев просиял. И пообещал сам себе, что в ближайшее время подарит Грише Мстиславскому самый редкий и дорогой китайский чай, который только сможет достать.

— Дайте посмотреть! — внезапно крикнул Шкулявичюс, расталкивая локтями себе дорогу к полотну. — Я лучше любого эксперта смогу сказать.

В голосе старика было столько уверенности, что окружающие невольно расступились. Старик подошёл к картине и погрузился в созерцание. Зал замер в напряжённом ожидании.

Юрьев почувствовал, как по спине катится струйка холодного пота.

Шкулявичюс возился у картины несколько минут. Юрьеву они показались вечностью.

Старик наконец выпрямился с победным видом. Оглядел зал. Выждал паузу. И махнул правой рукой. Повисла гробовая тишина.

— Она!

— Кто «она»? — спросил кто-то из присутствующих.

— «Небыль»! Работа великого мастера! Не понятого ни современниками, ни потомками! Это оригинал!

— Почему вы так уверены? — спросил кто-то из журналистов.

— Я открыл Апятова! Я полжизни посвятил изучению его творчества! Я знаю его руку! Ни один человек в мире не может повторить его технику мазка!

— Вас вообще никто не звал! — завизжала Гольдбаум.

— Это вас никто не звал, — парировал Шкулявичюс. — Вы вообще кто такая? Наглая, невежественная, лживая особа! Распространительница слухов и клеветы, фигурант уголовных дел и скандалов. Что вы вообще, глупая девица, понимаете в искусстве?

Зал загудел. Риту Гольдбаум не любили, но с ней никто не хотел связываться. Её боялись. Старались не злить понапрасну. От этой особы можно было ждать любых пакостей. Нет ничего страшнее на свете, чем месть разгневанной женщины. Особенно такой злющей и злопамятной, как Рита. Неожиданная плюха от неизвестного всем понравилась.

Лицо Риты перекосилось от злобы, она чуть было не задохнулась от внезапного приступа бешенства, судорожно глотая ртом воздух, как пытается его глотать рыба, попавшая в сети рыбака и вытащенная на берег. Горе-журналистка вроде хотела что-то ещё сказать, но у неё не получалось вымолвить ни слова, настолько душили её эмоции. Из толпы кто-то язвительно посоветовал ей сосредоточиться на освещении адюльтеров и не лезть в искусство. Разъярённая женщина попыталась было затеять скандал, но внезапно взявшиеся откуда-то два крепких парня в белых халатах вежливо взяли её под руки и вывели из зала на свежий воздух.

Юрьев почти физически ощутил вкус победы. Журналисты были целиком на стороне хозяев коллекции, и это было видно.

Грачёва и подоспевший Гриша перехватили инициативу, увлекая толпу к экспозиции. Юрьев решил, что с него пока хватит и пора прийти в себя.

Очень хотелось выпить. Хотя бы чуточку. Но сейчас было не время. Банкир предпочёл тихо и незаметно скрыться в одном из коридоров галереи в поисках «центра управления полётами», который обнаружил далеко не сразу.

В «центре» его ждали прибывший туда Зверобоев и двое коллег из его команды.

— Степан Сергеевич, видел? Слышал? — Юрьев бросился к разведчику. — Ну каков бабец! Эксперт проговорился, что она ему сообщила, что картину украли в понедельник в два часа ночи?! Она знала про кражу из первых рук!

— Ясный перец, — спокойно заметил Зверобоев. — Важно другое — чьи это были руки.

Зазвенел телефон Зверобоева. Тот взял трубку, поздоровался, выслушал, поблагодарил.

— Так я и думал, — с удовлетворением заметил он. — Я тут попросил кое-кого, чтобы для меня сделали детализацию звонков. Гусин. Она была с ним на связи в течение последней недели.

— Как интересно, — сказал Юрьев, хотя он не был удивлён.

Гусин вполне мог стоять за всей этой историей. Тут Юрьев вспомнил слова жены, сказанные ей, когда он вернулся в понедельник после встречи со Зверобоевым. Она сразу заявила, что в краже замешан Гусин. А он по пьяной лавочке не обратил тогда на её слова внимания. «Вот дурак. Жену надо всегда слушать. Валентина всё пространство сразу сканирует, всё видит и непосредственное знание откуда-то сверху получает. От неё ничего не скроется. Она — круче Зверобоева. А он не прислушался», — с раскаянием подумал банкир.

Ему было неловко. Чтобы как-то перебить чувство вины он спросил:

— А что будем делать с этой… с Ритой?

— Оставим в покое, — отозвался Зверобоев. — Деваха ничего противозаконного пока не сделала. Ты вообще, Лёша, когда азбуку жизни познаёшь, про букву закона тоже не забывай. Всё, что нам нужно, мы знаем и так. Если она какую гадость напишет, тогда — пожалуйста, можно при желании вторую уголовку завести. Мы, кстати, тётю об этом честно предупредили. Так что это будет её личный выбор. Не исключаю, правда, что она его сделает. Пока все в очереди за совестью стояли, девица конфеты себе покупала. Человеку вообще-то свойственно ошибаться повторно. А сейчас дамочку лучше не трогать. А то лишний повод ей дадим жертвой произвола себя выставить. Несчастненькой такой невинностью. А оно нам надо?

— А всё-таки что с Гоманьковым? — поинтересовался Юрьев. — Где мой начальник службы безопасности?

Зверобоев напрягся. Выдержал долгую паузу и выразительно посмотрел на своего товарища.

— Лёша, присядь-ка. Думаю, тебе пришла пора подумать, кем заменить Ивана Ивановича, — словно доктор, поставил диагноз Зверобоев. — Кстати, откуда ты узнал, что он не враг бутылочки? Я много лет в разведке, Гоманькова тоже давненько знаю, но признаюсь, так шифроваться просто нельзя. То ли он у тебя запил ни с того ни с сего в последнее время резко и сразу, то ли он… — Зверобоев подумал пару секунд, потом произнёс: — Он гений. Да, гений. Гений конспирации. Нас специально учили выявлять алкашей, их удобней вербовать. Есть целая наука… Но твой боец…. Это что-то с чем-то. Мы в таких компаниях с ним сидели… Один раз в «Экспедиции», есть такой ресторанчик, три генерала были и я, полковник, ну и он. Я потом утром счёт посмотрел. На одно лицо по литру виски в среднем вышло. Закуска какая была… Так он четыре часа сидел и водичку хлебал. Над ним коллеги потешались… А он вона как… Чудо-конспиратор. Я бы взял его в разведку, если бы он по алкогольной теме не проходил. Зря наши его тогда зарубили. Я справки навёл. Его дружок сдал. Сам попался на выпивке, ну и Ивана Ивановича заложил, когда поприжали. Песню спел о том, что он скрытый антисоветчик. Папа у дружка генералом у нас служил. Отмазал сыночка. Надо было кого-то наказать. Вот на Гоманькова стрелки и перевели. Списали в контрразведку. Он, наверное, и запил оттого. Сам себе, скорее всего, боится признаться, что скозлил, не с тем товарищем связался. А ты как догадался? — вернул Зверобоев вопрос Юрьеву.

— Один человек сказал, — не стал влезать в подробности банкир.

— Ты мне про Сашу-сибиряка как-то говорил, — вспомнил Зверобоев. — Он?

— Ну да, — признался Алексей Михайлович.

— Интересный человек… — протянул Зверобоев. — Не удивлюсь, если он причастен к нашим проблемам. Впрочем, это пока ждёт… Лёша, тебя ещё интересует, кто украл картину?

Юрьев глубоко вдохнул и медленно выдохнул. Начал терять связь с реальностью. Никуда не годится! Решил, что уже «отскочил». Что попытка Гольдбаум устроить скандал провалилась, и на этом всё. Нет! Картина и фотография пока не найдены. И катастрофа может разразиться в любой момент. Срочно взять себя в руки, иначе эйфория застит глаза.

— Что даёт контакт Риты с Гусиным? — с усилием вкатился он в прежнее русло разговора.

— Это нам даёт ниточку в сторону Гусина. Но одной ниточки мало. Нужно ещё.

— Нашли? — терпеливо спросил Юрьев.

— Да. Контакты в ФСБ дали свой результат.

— И что же?

— Копнули под фирму, что ведёт стройку у Арт-музея. Она финансируется структурой, аффилированной с Первым Промышленно-Индустриальным банком. Совладельцем и председателем правления которого является всё тот же Гусин.

— То есть по его указанию в этот вечер могла не работать их система видеонаблюдения?

— Очень вероятно. Зато была камера на соседнем здании. Она зафиксировала, как с территории стройки выезжает машина. И, судя по номеру, она принадлежит опять же Первому Промышленно-Индустриальному банку.

— А кто из наших играл на Гусина, выяснили?

— А то. Круг подозреваемых у нас уже был. Версию о том, что фотографию ты ввёз контрабандой из Португалии и что на тебя завели уголовное дело о контрабанде, скормили Кочеткову. Мы на него сразу подумали. Ну и ещё мы «пасли» того мужика, что вчера заявил о краже. Он встречался с Кочетковым и получил от него деньги.

— Бинго, — мрачно сказал Юрьев. То, что в банке нашлась крыса, удручало даже больше, чем сама кража. — Чего же этому чудику не хватало?

— А ты сам его спроси, — пожал плечами полковник. — Он в соседнем кабинете. Мы с ним тут немного поработали…

— Гуманность проявили?

— Обижаешь, начальник. Мы же не фашисты какие. Зачем убивать, когда можно сжечь? Просто поговорили. Обрисовали перспективы, так сказать. Желаешь пообщаться?

Сомневался Юрьев недолго — секунды три. Брезгливость боролась с интересом: хотелось взглянуть предателю в глаза.

Вслед за разведчиком банкир вошёл в комнату. На диване, съёжившись в комок, сидел парень, в котором трудно было узнать прежнего Кочеткова. Настолько лицо человека было перекошено от страха и злобы.

Он был одет, как всегда, в элегантный пиджак. Но сейчас казалось, что тот ему велик на два размера — так втянул иудушка голову в плечи. Кроме него в кабинете находился здоровяк в чёрном костюме и голубой рубашке, выдававших в нём охранника.

Увидев Юрьева, Кочетков попытался вскочить, но охранник мягким движением толкнул его обратно на диван.

— Присядь! — рявкнул он. — Если не хочешь посидеть или полежать.

Юрьев пристально посмотрел на изменника, помолчал с минуту, разглядывая его, и негромко спросил:

— Дружище, тебе-то чего на хватало?

Кочетков ответил не сразу, собираясь с духом. Наконец взглянул Юрьеву в глаза. Раскаяния на его лице не было. Была злоба. Искренняя и честная злоба.

— Гусин предложил мне нормальную должность и деньги, — быстро затараторил бедолага. — Хорошую жизнь предложил. А не ковыряние в дерьме. Надо было отработать. Я только человека в музей провёл, показал, где спрятаться и как через окно в туалете выйти, — презрительно скривив губы, признался ренегат.

— Хорошей жизни не хватало? — вздохнул Юрьев. — Ты ведь был у нас на отличном счету. В вашем департаменте смог бы очень скоро продвинуться.

— Скоро продвинуться! — с ненавистью воскликнул Кочетков. — Мне уже двадцать восемь! Я целых три года работаю. За какие-то жалкие триста тысяч рублей. И что? И ничего!

Банкир посмотрел на Кочеткова с интересом — как на редкую гусеницу.

— Дурачок, — сказал он. — Тебе не уже двадцать восемь, а всего двадцать восемь. А ты — ведущий сотрудник в одном из крупнейших банков страны. Был им, точнее.

— Я что, гордиться этим должен? Допустили до чести пахать на вас! Мне нужны признание, деньги и карьера, сейчас! Я этого достоин! — почти выкрикнул Кочетков.

— Уже нет. — Юрьев пожал плечами. — Про карьеру забудь. В полицию мы пока не заявляли ничего, может быть, на свободе погуляешь. Хотя мы подумаем, у нас есть возможность тебя закрыть. Ты же сообщник в деле ограбления. Но даже если не сядешь, ни в один банк и ни в одну солидную структуру тебя больше не возьмут. И никакой Гусин тебе не поможет. Оказанная ему услуга ничего не стоит, а услуга предателя — тем более. Крыса никому не нужна. Так что лучше выучи на всякий случай заветные слова «свободная касса» и «туалет вымыт». Они тебе, скорее всего, скоро пригодятся.

— Вы все заодно, — с ненавистью сказал Кочетков. — Взять человека, выжать как лимон и выкинуть. Вы мне ничего не дали. Даже эту дурочку из переулочка, бестолочь и бездарность, вернули на должность! Хотя это было моё, моё место!

Юрьев с трудом сообразил, что «дурочкой из переулочка» назвали Алёну Репину. Он огромным усилием воли заставил себя не съездить по лицу мелкому мерзавцу.

— Вы её взяли обратно! Эту бездарность! А меня опустили вниз! Дескать, работай, мальчик, когда-нибудь мы тебя заметим!

— У мальчика истерика, — прокомментировал Зверобоев. — Сейчас рыдать будет. Не будем ему мешать. Пусть поплачет.

Из кабинета Юрьев вышел в плохом настроении. Будто в грязи вымазался.

— Значит, Гусин, — сказал он наконец.

— И это началось не сегодня, — добавил Зверобоев. — Гусин не профи, для обработки объекта ему нужно месяца три.

— Какой обработки? — не понял Алексей Михайлович.

— Обычной. Он набился мальчику в друзья, сладко напел ему что-то там в уши. Ну, что он обделён, что ему не дают ходу, что вокруг завистливые ничтожества, не дающие его звезде воссиять. Классический подход для подготовки последующей вербовки. Ну и материал попался подходящий. Мальчик старательный, у него зависимый тип личности. Таким нужно обязательно кому-то и во что-то верить. Если у них отнять эту веру, они начинают мстить… А верить нельзя никому. Вы-то уж мне, старому человеку, поверьте… Впрочем, хватит об этом.

— Получается, картина и фотография у Гусина, — сменил тему Юрьев. — Теперь его надо найти, чтобы их вернуть. Где он? И где наши вещи?

— Мы выяснили, что картина и фотография хранились у Гусина в банке. До недавнего времени. Сегодня рано утром он уехал за границу. Вместе с экспонатами, — спокойно сказал Зверобоев.

— Что?!

— Отправился в Европу. Так его секретарша сказала. На машине. Понимаешь?

— А что, на личном транспорте контрабандой проще заниматься? — спросил Юрьев.

— В какой-то мере да, — протянул Зверобоев. — Хотя смотря на кого напорешься. И как замаскируешь контрабанду. Тут уметь надо. Или помощники нужны соответствующего профиля. Может, он специального курьера нашёл. Чтобы самому не рисковать. Граница-то у нас не везде на замке сейчас. Дырявая она. Через неё такие суммы провозят… Иной курьер по двести двадцать дней в году туда-сюда её пересекает. На себе сотни миллионов баксов налом возит. И таких много. Так что, скорее всего, твой Гусин где-то скоро встретится с настоящим заказчиком. Но не в России.

— А что, и заказчик есть? — ещё больше удивился Юрьев.

— Я думаю, что да, — без тени сомнения констатировал Степан Сергеевич. — Гусин — авантюрист. Встречается такой феномен — трус и авантюрист в одном флаконе. Как водка и рассол в одной таре. Я просто пью и иду. Ценные кадры для вербовки. Легко идут на сотрудничество, очень боятся сдачи и разоблачения. Самому ему нагадить тебе приятно, отомстить, да и на твоё место человек мог надеяться вернуться. Но один он по складу своего характера без мощного стимула извне вряд ли бы решился на такое.

— Что делать? — спросил Юрьев. — Может, он ещё не пересек границу-то? Просигналить таможне? Тогда его там встретят и вытрясут наши вещички. И нам вернут.

— Во-первых, не сразу. Во-вторых, это выплывет наружу. И всем станет известно, что мы два дня выдавали копию за подлинник.

— Чёрт! Как же нам теперь его достать?

— Сейчас сюда зайдёт один человек, он расскажет кое-что интересное. А вообще, нам повезло. Из-за Гоманькова мы чуть не упустили его.

— Кстати, а что Гоманьков? — поинтересовался Юрьев.

— Сначала мы нормально взаимодействовали, — сказал Степан Сергеевич. — Но потом я понял, что он ведёт себя как человек, которому постоянно не хватает времени. Как будто пять-шесть часов в сутки он тратит на что-то очень важное для него. Настолько важное, что работа уже давно побоку, на втором месте. Сначала я про бабу подумал. Мол, роман крутит. Он же не пьёт. И вроде как не ворует. Честный человек. Честные они воруют гораздо меньше. Значит, по бабам ходит. Третьего не дано. Потому как если не пьёт и по бабам не ходит, то, значит, ворует. Ну и так далее… Шучу, — разрядил обстановку полковник. — Нов каждой шутке есть доля шутки. Я предположил… — Тут Зверобоев сделал паузу. — Не суть важно, — наконец сказал он. — Вариантов немного, но они были. Всё решила одна мелочь. Не очень аппетитная. — Он выжидательно посмотрел на Юрьева, как бы спрашивая разрешения.

Юрьев кивнул.

— Просто я зашёл в туалетную кабинку сразу после Гоманькова, — нехотя сказал Зверобоев. — Там был запах ацетона. Такое бывает при некоторых болезнях, но тогда бы он лечился. Если человек лечится, оно всегда заметно. Значит, выпил. Очень крепко. И пытается это скрыть. Я задал несколько наводящих вопросов и понял, что Иван Иванович меня пытается обмануть. Кстати, это был его единственный прокол. В остальном шифровался он грамотно, даже красиво. Молодчина. Мы потом с ним подробно поговорили. Не очень весёлый был разговор, но полезный.

— Когда потом поговорили? — не понял Юрьев.

— В пятницу. Было ясно, что если человек квасит, то в его ситуации ночью, на выходные и в одиночку. «Я пил из горлышка, с устатку и не евши», — процитировал он классика. — Тогда всё проще простого. Я дал Ивану Ивановичу понять, что в пятницу его никто не побеспокоит. А потом взял и неожиданно нагрянул к нему домой в гости в час ночи. Сначала позвонил, конечно, но он к тому времени уже боялся брать трубку. Дверь он мне не открыл, естественно. Тяжёлый случай. Пришлось самому открыть. С ключика-то его я копию заранее снять сумел. Извини. Привычка — вторая натура.

— Но почему он пьёт? — не понял Алексей Михайлович. — Вроде нормальный мужик, волевой… Всё у него в порядке… Мог бы пролечиться, в конце концов!

— Не тот случай. Он керосинит сознательно. Я с таким встречался. Форма растянутого суицида. Внутри человека сидит желание саморазрушения. И отпускает только тогда, когда он саморазрушением занимается. Кто-то пьет, а кто-то колется. Этот лично бухает.

— Но может ускориться, — дополнил Юрьев.

13:30. Зверобоев. Маркиш. Юрьев

Москва. Ул. Божены. Немцовой, 24а. Арт-музей.

Переговорная

Луиш Маркиш определенно был не из тех, кого Юрьев ожидал, а главное, желал видеть. Но он как-то очень ловко проскользнул в переговорную комнату. Португалец уселся на краешке стола, покачивал ногой и явно чувствовал себя в своей тарелке — спокойно и раскрепощённо.

— Алекс! — воскликнул Маркиш по-английски. — Нам надо поговорить!

В другое время Юрьев, наверное, разозлился бы. Но сейчас он был под впечатлением последних событий — и особенно рассказа Зверобоева. Поэтому банкир просто молча сел на пластмассовый стул и скрестил руки: давай, дескать, удивляй.

Степан Сергеевич посмотрел на португальца и сделал приглашающий жест. Мол, начинай, дорогой португальский друг.

Гость соскочил со стола и как-то по-мальчишески шмыгнул носом. Несколько секунд назад он излучал самоуверенность, а теперь нервничал, будто ему предстояло признаться в том, в чём признаваться не хотелось.

— Наш последний разговор в Лиссабоне был не слишком задушевным, — начал Маркиш по-английски. — Но он заставил меня задуматься. Я поднял документы. Заново проанализировал наши встречи и разговоры с Разумовским. Я записываю тезисы и ключевые моменты серьёзных бесед с деловыми партнёрами. Что позволяет потом разбирать эти разговоры. И часто помогает понять скрытые мотивы партнёров. Особенно если их аргументы от встречи к встрече меняются.

— И что выяснил? — поторопил Юрьев, хотя сам себе мысленно сделал «зарубку на память» — метод Маркиша показался ему интересным.

— Ты был прав. Разумовский проявлял повышенное внимание к российскому банку. В этом я не увидел ничего удивительного. Сначала. Мы с ним вместе разрабатывали стратегию перевода обеспечения безопасности наших дочерних банков на аутсорсинг. И разумеется, предвидели, что наибольшее сопротивление окажет именно ваш банк.

— И вместе начали искать его просчёты, чтобы показать, что система безопасности не выдерживает критики? — подал голос Зверобоев.

Его английский был идеален — во всяком случае, по сравнению с тем, на котором говорили Юрьев и Маркиш. Сейчас это было как-то особенно заметно. Юрьеву тут же представился профессор Адамсон, невозмутимый, корректный, занудно диктующий студентам нечто заумное.

— Да, — признал португалец. — Конечно, вы преувеличиваете и меняете акценты…

— Но сути это не меняет, — закончил Юрьев.

— Признаюсь честно, Алекс. Да, ты был моим противником, — вскинулся Маркиш. — Противником программы, которую я считаю благом для Группы. Разумовский работал на моей стороне. Я был уверен, ты и Иван — помеха на пути прогресса. Глупо не использовать слабые стороны оппонентов, чтобы достичь результата. Кстати, выступая против моей программы, ты сам действовал подобным образом. Так что мы применяем одни и те же методы.

— Вы полагали, что Разумовский работает на вашей стороне, — напомнил Зверобоев. — А теперь так не считаете?

Португалец задумался.

— Видите ли, — начал он, — я предоставил Марку много информации по русскому филиалу. В том числе по готовящейся выставке. И к ней он проявил повышенное внимание. Интересовался всеми аспектами обеспечения безопасности, вплоть до мельчайших подробностей. Мы ваших коллег запросили. Сеньор Гоманьков нам написал, что по твоему личному указанию, Алекс, коллекция банка охраняться не будет, а музей не защищён. И что он настаивал на обратном, но его никто не послушал. И есть большие риски. Тогда я не придал этому значения. И согласовал твоё решение. Всего лишь один из аспектов нашей работы. Но когда случилась кража, у меня возникли подозрения. А после разговора с тобой, Алекс, они окрепли. Я ещё раз просмотрел записи наших бесед с Марком, прослушал аудиозаписи. И у меня сложилось впечатление, что его интерес превышает разумные пределы.

— То есть Разумовский решил ударить по мне, даже не поставив тебя в известность? — с сомнением спросил Юрьев.

Маркиш поджал губы и помолчал.

— Я думаю, — наконец сказал он, — что его целью был вовсе не ты. И не русский банк. И скажу тебе более того. Даже не наш проект передачи функций обеспечения безопасности из дочерних банков Группы на аутсорсинг внешним структурам.

— Не понял, — помотал головой Юрьев. — А кто тогда?

— Не кто, а что. Картина и фотография.

Юрьев изумлённо уставился на португальца, не веря своим ушам. Зачем какому-то французу русского происхождения затевать такую сложную и запутанную комбинацию, готовую рухнуть при малейшей несогласованности, чтобы выкрасть две работы мастеров первой половины двадцатого века?

Это сомнение он и высказал Маркишу, но тот только покачал головой:

— Разумовский запросил у меня информацию по всем экспонатам. Но по этим двум он требовал дополнительные сведения уже в обход меня, у моих помощников. Причём по каждому из предметов — у разных людей. Те даже и не подумали, что всё делается без моего ведома. Согласись, выглядит странно и подозрительно. Именно так, точно он не хотел, чтобы кто-то имел представление о его интересе. Потому что это можно было бы связать с кражей. Он интересовался этими двумя работами. Очень дотошно. Я выяснил два дня назад, что Разумовский несколькими месяцами раньше выпросил у кураторов нашей художественной коллекции экземпляр фотографии Родионова, что висел в здании нашей штаб-квартиры, на какую-то экспертизу. Держал работу где-то две недели. Потом, правда, вернул. Сейчас этот отпечаток, один из четырёх существующих, Группа вам передала взамен того, что украли, и вы его выставили в музее. Вот тогда-то мне показалось, что Марк интересуется, прежде всего, музейными экспонатами.

— Да, — согласился Юрьев. — Подозрительно.

— Когда я это понял, то связался с Иваном, — продолжил Маркиш. — Кстати, где он?

— Он немного приболел, — сказал Зверобоев. — Сейчас я за него. Считайте, что в рамках вашего проекта я уже выполняю функции внешней организации, которая взяла на себя обеспечение безопасности банка. Вы же этого хотели, сеньор Маркиш? — ехидно спросил Зверобоев. — Вот вы и получили то, к чему так стремились. Здесь и сейчас. И смотрите, система-то работает. Начальника службы безопасности банка нет, а безопасность обеспечивается. Как здорово.

— Но вы же посторонний человек, — начал спорить Маркиш. — Мы вас вообще-то не приглашали. Мы хотели подобрать тех, кого мы знаем…

— Меня пригласил господин Юрьев, — невозмутимо продолжал Зверобоев. — А с подобранными вами внешними структурами он бы ощущал себя так же некомфортно, как вы сейчас со мной, руководителем службы безопасности совершенно чужого банка из чужой Группы. Но у вас ведь нет выбора, сеньор Маркиш? Мы правда никому не собираемся рассказывать про то, что вы пригласили на работу человека, который ограбил банк Группы… Разумеется, исключительно по собственной инициативе, не поставив вас в известность. Вы просто ещё не имели на тот момент достаточного опыта в сфере безопасности и плохо разбирались в людях. — Увидев, что Маркиш весь обмяк и как-то сник, Зверобоев ослабил удавку. — Ну ладно, дружище, шучу. Хотя в каждой шутке есть доля шутки. Давайте поработаем вместе на общее благо, и вас ждёт большое будущее. Мы можем помочь вашей успешной карьере, если вы всё будете делать правильно. У нас большие возможности. Мы имеем выходы на ключевых акционеров вашей Группы.

— И всё-таки я не могу понять, — подыграл товарищу Юрьев, пытаясь сгладить жёсткость полковника. — Почему именно эти две работы украли? Да, они стоят больших денег. Но не настолько больших, чтобы затевать такую афёру… И кто был исполнителем кражи? Гусин с его людьми?

— Да, да, — испуганно закивал головой Маркиш. — Исполнителя я ему нашёл. Я рассказал Разумовскому про Гусина. Алчного, беспринципного, злопамятного и мстительного сукина сына.

— Странно, что он вас самого не заставил выкрасть картины, — засмеялся Зверобоев. — У вас бы гораздо лучше получилось. И никто бы тогда их не нашёл.

Маркиш скривил лицо в недовольной гримасе, но ничего не ответил.

— Может, картины имеют для него какой-то личный интерес? — предположил Юрьев.

— Вполне возможно, — сказал Зверобоев. — Я тут немного поработал со старыми друзьями и кое-что выяснил про этого перца Разумовского. Точнее, не про него самого, а про его предков.

Зверобоев взял лежавшую рядом с ним старомодную кожаную папочку, открыл её и принялся перебирать какие-то бумаги.

Юрьев тяжело вздохнул. Памяти Зверобоева мог позавидовать усердный студент, но раз уж он взялся за записи — торопить бесполезно.

— Вот что мне удалось накопать, — продолжил наконец Зверобоев. — Происходит Разумовский из эмигрантской семьи. Прабабка его после революции уехала не сразу. До тридцатых годов жила в СССР. Потом выехала во Францию и там осталась. Прадед Марка — Фёдор Разумовский — персонаж интересный. Морской офицер, дворянин. Во время Гражданской войны служил в штабе адмирала Колчака. Из Омска выехал по каким-то делам. Потом агентурой ЧК был замечен в Харбине…

— После Гражданской? — уточнил Юрьев.

— Нет. В самый разгар её. В Харбине тогда крутились американцы. Возможно, Разумовский был туда отправлен для переговоров с ними. Но из Харбина он едет в Гонконг. А там — англичане. В Гонконге нашей агентуры практически не было. Данные от китайских товарищей. От них же известно, что Разумовский имел неоднократные контакты с резидентами английской разведки. Потом следы его теряются. Дальше он обнаруживается в Париже. Потом вернулся в СССР. В Госбанке трудился. Фотографом. Шпионил, понятное дело. Реально причём. Вовремя уехал. Не успели его тогда разоблачить, хотя уже подозревали кое в чём. И вдруг он опять возвращается в Советский Союз. Уже под новой фамилией. Ну тут уж наши не оплошали. Прошёл он коридорчиком и кончил стенкой, кажется.

— То есть, — Юрьев слегка привстал, — фотограф Разумов и Фёдор Разумовский, дед Марка Разумовского…

— Скорее всего, одно и то же лицо, — закончил Зверобоев.

— Скорее всего или одно? — уточнил Юрьев.

— Одно, — не стал тянуть разведчик. — По этому вопросу я связался с коллегами. Они кое-что нашли в архивах НКВД. Протоколы допросов. Он и не юлил-то особо, много чего порассказал.

— Рассчитывал на снисхождение? — предположил Маркиш.

— Сомневаюсь, — сказал Зверобоев. — Скорее хотел от чего-то отвлечь.

— От чего же? — заинтересовался португалец.

— Пока не знаю, — признался разведчик. — Но по своему опыту скажу: большинство тайн так или иначе связаны с деньгами. Думаю, тут то же самое.

— Ценность картины и фотографии довольно велика, но не настолько, — сказал Юрьев. — Разве что под картиной Апятова — Рафаэль.

— Я что-то слышал про такую историю, — оживился португалец.

— Нет, — уверенно сказал Зверобоев. — Апятов был художником. Настоящим художником. Он не смог бы нарисовать свою картину на Рафаэле.

— Холст могли закрасить заранее, — предположил Юрьев. — Тот же Родионов. Намалевать там что-нибудь, а потом попросить Апятова…

— Ерунда, — прервал его Зверобоев. — Тут что-то другое. Так или иначе, сейчас Гусин едет к Разумовскому. И везёт ему подарки.

— Вот в это я не могу поверить, — вдруг сказал Маркиш.

— Во что? — не понял Юрьев.

Португалец немного помялся. Потом всё-таки решился.

— Я думаю, что неплохо разбираюсь в людях, — начал он. — Я сотрудничал с Разумовским, потому что считал его честным человеком. У него есть мораль. Это не значит, что он никогда не сделает чего-то плохого, — неуклюже сказал он. — Человек с моралью может делать очень плохие вещи.

Но только в том случае, если он уверен, что имеет право.

— Или обязан, — добавил Зверобоев.

Маркиш кинул на него очень выразительный взгляд и кивнул:

— Да, или так. И я мог бы то же самое сказать о Разумовском. Он производил впечатление человека, на столе которого можно забыть свой кошелёк. И он сам бы его вернул. Мне очень трудно поверить в то, что он вор или скупщик краденого. Если бы не эти факты.

— Факты — неприятная вещь, — заметил Зверобоев. — Особенно когда они противоречат нашим убеждениям. Впрочем, кто знает? Возможно, он считает эти вещи своими?

— По какому праву? — вскинулся Юрьев.

— Скоро мы выясним, — сказал полковник. — Сейчас в Минске работают мои лучшие люди.

— И мои тоже, — добавил Маркиш.

15:00. Гусин. Разумовский

Минск. Вулща Зянона Пильняка, 42.

Атэлъ «Veresk»

Марк Разумовский сидел в фойе затрапезной гостиницы на окраине Минска. Рядом со стойкой регистрации имелся небольшой бар, и персонал именовал это помещение претенциозно — «лобби». Марк торчал в этой дыре уже несколько часов и выпил, наверное, десяток чашек кофе.

Этот средней руки отель вдалеке от центра города Разумовский выбрал с тем, чтобы не привлекать к себе внимания: и одежда, и манера держаться выдавали в нём иностранца. Через холл гостиницы за это время прошло не больше десятка человек, что тоже играло на руку Марку, потому что дело, которое привело его сюда, не терпело шума.

С полчаса назад в фойе появился ещё один человек — мужчина лет тридцати в деловом костюме, с короткой стрижкой. Он уселся в кресло напротив, скользнул по Марку ленивым взглядом, взял газету с журнального столика и принялся её изучать.

Чтобы не буравить взглядом человека, Марк тоже взял газету. Попытался читать, но ничего не понял. Разумовский хорошо знал русский. В его семье родной язык боготворили — такова была воля прабабки. Но в этой газете текст был какой-то странный. Буквы знакомые, слова вроде бы тоже. Но при этом написаны так, будто их писал первоклассник, специально делая грубые ошибки. Марк не смог продраться сквозь них и просто прикрылся газетой, делая вид, что читает, изредка поглядывая на сидящего напротив.

Вскоре в холл вошла высокая, красивая женщина. На ней была куртка канареечного цвета. На ногах у дамы были туфли с зелёными носами.

Разумовский отметил, что ножки у женщины были ох как хороши. Обычно, когда Марк видел такие ноги, он не спешил поднимать глаза. Вот и сейчас он скромно уставился в пол, наблюдая за разыгрывающейся сценой.

Мужчина вскочил. Обменялся быстрыми поцелуями с незнакомкой. Брюнетка уселась в соседнее кресло, наклонилась к своему спутнику. Парочка принялась что-то вполголоса оживлённо обсуждать, не обращая внимания на посторонних.

Разумовский успокоился, стараясь не смотреть на точёные колени брюнетки. Она всё-таки поймала его взгляд. Посмотрела так, будто родители у неё уехали на дачу. Понимающе улыбнулась и поправила бюстгальтер. Видимо, незнакомка знала золотое правило девушки: когда нечего сказать — улыбнись и поправь лифчик. Марк поспешно отвёл глаза. В конце концов, он тут не для того, чтобы любоваться местными красотками. Хотя белоруски оказались изумительно красивы — даже на французский вкус. Впрочем, какой уж там вкус? Он попытался вспомнить, когда он последний раз видел на парижской улице красивую женщину. Кажется, в прошлом году… и она оказалась украинкой.

О нет, конечно, красивые француженки не вымерли, думал он. Просто они превратились в дорогой товар. Чересчур дорогой, если быть честным. То ли дело итальянки! Но у них были другие недостатки — много шума и ранняя старость. Были, конечно, и настоящие аристократки из старых семей. Но опять же — эти жили в своём закрытом мире, куда Марк был не вхож.

Ничего, ещё не вечер. Если всё получится, он решит и этот вопрос. Когда захочет. В последнее время Разумовский всё чаще замечал за собой, что Европа его раздражает. Если раздобыть хорошие средства, то почему бы какое-то время не пожить в азиатской стране? Например, в Гонконге: там можно неплохо устроиться. Другая жизнь, другие люди. А потом… может быть, Америка?

Звонкий смех брюнетки вывел Марка из задумчивости. Мужчина положил руку ей на колено, женщина хлопнула его ладонью. Мужчина тоже засмеялся, но руку убрал. Марк уже подумывал уйти в номер, не желая быть свидетелем лёгких шалостей парочки.

Но тут в фойе появился человек, которого ждал Разумовский. В руке он держал тубус, в каких студенты носят чертежи. Видимо, избавился от громоздких рам и, не мудрствуя лукаво, свернул экспонаты трубочкой. Это, конечно, варварство, но Марку было уже всё равно.

Человек быстро осмотрелся и подошёл к Разумовскому. Марк знал о привычке русских пожимать руки при встрече, но ему не хотелось прикасаться к проходимцу. К счастью, вошедший даже не протянул руки.

— Здравствуйте, Роман, — поздоровался иностранец. — Рад вас видеть. Вижу, вы привезли то, что обещали. Давайте пройдем в более спокойное место. Я тут остановился, и мы можем поговорить у меня в номере.

Роман Гусин — а это был он — молча кивнул и вслед за поднявшимся со стула Разумовским направился к лестнице. Незнакомка в фойе всё веселилась.

Зайдя в номер, гость открыл футляр, достал свёрнутый в трубку холст и передал его Разумовскому. Тот, стараясь не выдать волнения, дрожащими руками развернул полотно. Внутри картины трубкой была свёрнута фотография. Марк разложил обе вещи на кровати и начал пристально осматривать, попеременно переводя взгляд с одного объекта на другой.

— Всё путём, старичок, — начал торопить его партнёр. — Фирма веников не вяжет. У нас не базар, всё по чесноку, без наколки.

Марку пришлось сделать над собой усилие, чтобы оторваться от созерцания украденных экспонатов.

— Да, всё хорошо, — подтвердил он.

Ему не терпелось остаться одному, и надо было распрощаться с гостем.

— Я тут кой-чё накнокал, — развязно начал гундеть Гусин. — Картинки эти, на секундочку, застрахованы на три миллиона баксов, между прочим. Смекаешь, к чему я?

Брови Разумовского полезли вверх. У этого жулика хватает ещё наглости пытаться запустить свою шаловливую ручонку к нему в кошелёк?

— Ты не понял, Роман, — сказал он как можно спокойнее. — Вещь стоит не столько, сколько указано в ценнике, а за сколько её можно продать. Ни ты, ни я эти картины продать не сможем не только за три миллиона, но даже за сотню долларов. Если попытаемся, то тут же окажемся сам знаешь где. Значит, для нас они не стоят ничего.

— Как ничего? — картинно удивился Гусин.

— Ничего. Если ты не забыл, эти вещи всего лишь средство для достижения нашей общей цели. И цель у нас одна — Юрьев. Точнее, его место. Ты ведь хочешь попасть на его место?

— А зачем мы тогда весь огород городили? — вопросом на вопрос ответил Гусин. — Ну ладно, если эти вещи ничего не стоят, подари мне картинку на память. Пусть у меня повисит покеда. Приятно, знаешь ли, когда на стеночке тряпка за три лимона.

— Мы так не договаривались, — твёрдо сказал Разумовский. — Картина и фотография будут возвращены банку. Когда Юрьев выполнит наше требование, разумеется. Он должен уйти. Тогда я получу контракт на обслуживание Порта-Группы. А ты — пост председателя правления. Тебе всё ещё нравится пост председателя правления?

Гусин картинно развёл руками.

— Да лана, старичок, — начал он. — Это я так, шутканул слегонца. Чё ты прям как не родной…

В дверь постучали. Разумовский встревоженно посмотрел на Гусина, но тот, в свою очередь, испуганно застыл. Марк набросил покрывало на картину и фотографию и жестом попросил гостя открыть.

На пороге стояла красавица из фойе. Гусин расплылся в улыбке:

— Мадам! Чем обязаны?

Брюнетка защебетала по-английски — Разумовский не расслышал что именно. Он двинулся было в сторону коридора, чтобы выпроводить незваную гостью, но она уже входила в номер в сопровождении Романа.

— Сударыня, извините, возможно, вы ошиблись номером… — начал Разумовский.

— О, мсье! — перебила барышня. — Вы не можете отказать даме!

Разумовский не успел возразить: вслед за женщиной в номер ввалились трое крепких мужчин, один из которых сидел напротив Марка в фойе. В мозгу заверещал сигнал тревоги, но было поздно. Гусин попытался выскользнуть, но был мгновенно усажен в кресло.

— Господин Разумовский? — на сносном английском, не лишённом лёгкого славянского акцента, спросил широкоплечий блондин в сером костюме.

Марк сглотнул комок и кивнул.

— КГБ Республики Беларусь, майор Линкевич. — В руках блондина мелькнула и пропала красная книжица. — Вы обвиняетесь в контрабанде краденых предметов искусства.

Разумовский был типичным европейским бизнесменом. Он умел вести дела и улаживать проблемы, находить оптимальные варианты и обходить острые углы. Но сейчас его буквально парализовало от ужаса. «КГБ, диктатор Лукашенко, белорусские тюрьмы», — мелькнуло в сознании.

Во рту пересохло.

— Я не имею к этому отношения, — прохрипел Разумовский. — Этот человек принёс что-то в мой номер, но это не моё!

— Э, ты чего! — подскочил Гусин, но его тут же вернули в кресло. — Слышь, майор, он тут пытается…

— «Слышь» будешь мамке своей говорить, — оборвал его белорус.

— Извините, господин майор, — забормотал Гусин. — Я привёз всё по его просьбе. Он — заказчик! Я только привёз!

— Этого — в соседний номер, — скомандовал майор. — Быстрый допрос. А вот с господином Разумовским мы поговорим отдельно. Как поступим? Поедем к нам в гости? Или решим всё здесь?

Один из мужчин под локоть вывел Гусина из номера.

Разумовский облизнул пересохшие губы.

— Что вы хотите? — пролепетал он.

— Хочу всё знать, — пожал плечами майор. — Передача у нас была такая. Всё значит всё. Что, где, когда, почему, как. И главное — зачем. Вы ведь не коллекционер. И вдруг крадёте произведения искусства. Из музея. Ай-яй-яй. Шалунишка. Нехорошо. Зачем вы это сделали?

Слово «украли» Разумовского неожиданно задело.

— Я не вор, — сказал он твёрдо, смотря майору в глаза. — Я не собирался ничего присваивать.

— Эту песню ты следователю петь будешь, — сделался жёстким майор.

— Я не вор. Я готов доказать в суде, — нервно выговорил хозяин номера. Страх его уже отпустил, только от адреналина слегка потрясывало.

— Суд — дело такое, — протянул майор. — У нас тут не Париж с Вашингтоном, у нас в судах порядок… Закон и справедливость. Не то что у вас там, на гнилом Западе. Говорить будем?

Разумовский тем временем думал. Как его взяли? Видимо, рука Москвы. Юрьев сумел каким-то образом собрать информацию и выйти на него. Что ж, он в своём праве. Всякий борется за счастье, как может. Он, Марк Разумовский, не смог. Что ж, хотя бы попытался.

Марк представлял, что может быть дальше. Минск — даже не Россия, это Белоруссия. Беларусь, как она теперь называется. Тут правит КГБ. Захотят — он отправится в какую-нибудь тюрьму и просидит там годы. МакБейнли пальцем не пошевелит, чтобы его выручить. Неудачников там не любят.

Что они знают? Скорее всего, самые общие вещи. Если сказать, что фотография и картина нужны были ему для шантажа, ему, скорее всего, поверят. И захотят отомстить. То есть он останется в белорусской тюрьме.

Может, предложить майору взятку? Пообещать долю? Вряд ли этот мелкий кагэбэшник не хочет стать по-настоящему богатым человеком. Но тогда придётся рассказывать всё. И возможно, потом этот неприятный тип его просто пристрелит. Ну или отправит в ту же тюрьму. А всем завладеет сам. Если он что-то попытается утаить, его опять же отправят в камеру и там будут выбивать признания. А когда выбьют, отпустить уже не смогут.

Выход просматривался только один. Неприятный выход, но лучших вариантов не было.

— Хорошо, я всё расскажу, — выдохнул Марк. — Но с условием. Это вопрос больших денег. Поэтому сейчас я позвоню в Москву господину Юрьеву. Его телефон у меня есть. Включу громкую связь. Можете записывать. Если нет, с Юрьевым рано или поздно свяжутся. — Он блефовал, но ничего другого ему не оставалось.

К его удивлению, майор кивнул.

— Так даже лучше, — сказал он. — Звоните.

Опер вытащил старый кассетный диктофон. Разумовский знал этот приём. Цифровую запись можно перемонтировать. Следы монтажа на магнитной ленте удалить невозможно.

15.30. Разумовский. Юрьев

Москва. Ул. Божены Немцовой, 24а. Арт-музей. Переговорная

— Кто? — не поверил Юрьев.

— Разумовский, — повторил голос из трубки. — Я понимаю, вы, возможно, удивлены. Но выслушайте. От этого зависит многое. Для вас и для меня.

Юрьев поставил свой телефон на громкую связь.

— Я нахожусь в Минске, — быстро заговорил Марк. — В гостинице «Вереск». Меня задержали. Белорусское КГБ. Со мной картина и фотография.

— «Правда» и «Небыль»? — почти спокойно уточнил Алексей Михайлович.

— Да. Но я не виноват. Поверьте: да, их украли… взяли по моей просьбе, но я — не вор. Нет. Обе вещи были бы возвращены банку. В любом случае.

— А зачем тогда их взяли? — поинтересовался Юрьев. — Чтобы мне и банку навредить и ваш проект передачи функций безопасности на аутсорсинг протащить не мытьём, так катаньем?

— Я не хотел вам ничего плохого. Возможно, Гусин, который, собственно, украл и организовал доставку сюда картины и фотографии, этого хотел, но не я. И проект мой тоже ни при чём. Хотя, признаюсь, мысли на этот счёт были. Дело в другом. Ничего личного. Мне нужно было получить своё. То, что мне принадлежит. Фамильное…

— Я же говорил, — уверенно сказал Зверобоев.

— Кто ещё нас слушает? — забеспокоился Разумовский.

— Не волнуйтесь, это мой доверенный человек. Он полностью в теме, — успокоил его Юрьев. Сам же он всё никак не мог прийти в себя.

— Вы ему точно доверяете? Речь пойдёт об очень больших деньгах. Очень больших, — повторил Разумовский.

— Деньги, — констатировал Зверобоев. — Как обычно, деньги.

Ретроспектива. Разумовский

1976-20…

Европа (Париж — Лиссабон)

Марк Разумовский родился в Париже, в семье эмигрантов из России. Семье положила начало прабабка Зоя Сиверс, дворянка, выехавшая из СССР в начале тридцатых. Ее сын родился уже во Франции, а Марк оказался французом в третьем поколении. В России он никогда не был.

Жила семья скромно, своим трудом, хотя и гордилась дворянскими корнями. Но во Франции, давшей пристанище многим русским людям благородного происхождения, им приходилось водить такси, работать швейцарами и делать другую непрестижную работу. Не до жиру, быть бы живу.

Легендой семьи был прадед Марка, Фёдор Ильич Разумовский. Боевой моряк, начавший служить под началом Колчака еще в 1904 году, когда будущий адмирал был назначен вахтенным начальником на крейсер первого ранга «Аскольд». Пройдя через всякое вместе с адмиралом, Фёдор Ильич заслужил его полное и безоговорочное доверие. В октябре 1919 года верховный правитель поручил своему давнему соратнику выполнить деликатное поручение, связанное с закупкой вооружения для нужд армии за счёт средств золотого запаса России, половина которого была захвачена в Казани генералом Каппелем в августе восемнадцатого. Для этого Фёдору Ильичу предстояло вывезти из Омска и доставить за границу вагон ящиков с золотыми слитками и звонкой монетой с тем, чтобы поместить их в банк, продать, а на вырученную валюту приобрести всё необходимое по списку, который был ему передан. Поручение было конфиденциальным. О нём знали только сам адмирал, Разумовский и министр финансов в правительстве верховного Иван Адрианович Михайлов.

Выполнение задания адмирала оказалось делом нелёгким и потребовало больше времени, чем представлялось вначале. Англичане и американцы оказались ещё теми союзничками. Разумовскому удалось правдами и неправдами доставить ящики с жёлтым металлом в Гонконг и поместить их на хранение в подвалы местного банка. Дело с закупкой вооружения затянулось. В январе 20-го Фёдор узнал, что его боевой командир подписал приказ об отречении от прав верховного правителя России, а в марте до него дошло печальное известие о расстреле адмирала. Разумовский был в отчаянии. Значительная часть средств, вырученных им от продажи золота, уже была потрачена в качестве предоплаты по заключённым договорам на поставку из США оружия, боеприпасов, снаряжения и военной техники. Теперь эти договоры было невозможно исполнить за отсутствием получателей. Оставшаяся неиспользованной часть средств и непроданное золото в ящиках продолжали храниться на счетах и в подвалах банка в Гонконге. Разумовский числился их единственным законным владельцем.

Как офицер и дворянин, патриот России, выполняя наказ своего боевого командира и данное ему честное слово, он считал себя не вправе притрагиваться к деньгам, которые принадлежали его бедной Родине и могли быть в будущем использованы для её спасения от большевиков. Он уехал из Гонконга оставив всё, что осталось от вывезенных из Омска денег и ценностей, на хранение в банке.

Марк с детства слышал семейные предания о золоте Колчака, за судьбу которого отвечал его прадед. Ребёнком он восторженно внимал рассказам прабабки и представлял, как найдёт спрятанные сокровища. Ему грезилась судьба графа Монте-Кристо. Но прабабка умерла раньше, чем он повзрослел настолько, чтобы выведать точные сведения. Как старуха в «Пиковой даме». С той лишь разницей, что она не пришла к Марку во сне подобно тому, как старуха явилась Германну с секретом трёх карт. А дед и тем более отец ничего толком не знали. Скромная жизнь французского буржуа деятельного Марка мало устраивала. И он решил сделать всё возможное, чтобы найти деньги, оставленные его прадедом в одном из банков Гонконга.

Трудность, однако, заключалась в том, что информации было кот наплакал. Рассказы давно почившей старушки о каких-то влюблённых в неё русских художниках, к тому же в пересказе её сына и внука. Да ещё воспоминания о том, как Фёдор Ильич на свою голову зачем-то вернулся в сталинскую Россию. Где его быстренько разоблачили, арестовали и поставили к стенке.

Дед и отец, рассказывая об этом, лопались от гордости. Дескать, Фёдор Ильич, не сумевший в своё время вывезти из России какие-то документы, содержащие сведения о том, где и как можно получить деньги и золото в гонконгском банке, опасаясь, что эти сведения могут попасть в руки большевиков, отправился в смертельно опасную поездку, чтобы уничтожить любые упоминания об оставленных на хранение богатствах. Марк не находил себе места от бешенства. Дворянское чистоплюйство прадеда привело к тому, что семья кое-как перебивалась с хлеба на воду. А могла бы встать вровень с богатейшими людьми Франции. Чёртова дворянская честь! Он, видите ли, не мог присвоить то, что ему не принадлежало! Но ведь адмирала расстреляли то ли на льду Ангары, то ли (скорее всего) в тюрьме, Белое движение уничтожено. Власть сменилась не один раз. Старой России больше нет. Она стала совершенно другой страной — Российской Федерацией. Во главе РФ стоят новые люди. Идеалы, в которые верил прадед, остались в прошлом. Поэтому у оставленных им денег больше нет хозяина! А они тут считают франки!

Если честно, то Марк не очень-то любил семью. Чем дальше, тем меньше. Когда дед умер и пришлось жить с отцом — старым, теряющим память, но требующим ухода и внимания, — это превратилось в источник постоянного раздражения. Не нравилась ему и квартира прабабушки, в которой они жили, — старая, ветхая, пропитанная воспоминаниями. Кроме того, семья уже давно не сводила концы с концами. Марк сумел пристроиться в банк, где много работал и мало получал. Блага доставались своим — тем, у которых в том же банке работали отцы, а то и деды. Марк своим не был, ему ничего хорошего не светило.

Иных вариантов, кроме как принять действительность такой, какой она была, ему не оставалось. Если бы не случай.

После смерти отца Марк начал распродавать его старые вещи. Наиболее ценным оказался письменный стол — из красного дерева, со множеством ящичков. Стол остался от прабабки. Отец относился к этому артефакту с благоговением и редко использовал по назначению. Что касается самого Марка, то ему такого рода мебель не нравилась: он предпочитал современные лёгкие предметы. Письменный стол ему был и вовсе не нужен, так что он стоял в углу, заваленный всяким разным хламом.

Трудно сказать, что подвигло молодого человека перед продажей осмотреть раритет. Неожиданно выяснилось, что старинный предмет непрост: в нём оказались потайные ящички. В одном из них обнаружился маленький золотой крестик, в другом — несколько довоенных купюр. Но самым ценным открытием была тонкая стопочка писем прадеда прабабке.

Писем было пять. Они были написаны на русском, с вкраплениями французских и английских слов. Как большинство людей, хорошо знающих языки, Фёдор Ильич использовал те слова, которые вспоминал первыми.

Четыре письма были посвящены личному (Марк даже удивился, насколько насыщенной и полной страстей была жизнь его предков), а вот пятое, написанное, по-видимому, из России, содержало сведения о золоте адмирала.

Это золото действительно существовало. Много ящиков. Разумовский отвечал за них своей головой. Подробностей в письме не было, если не считать строчки «это было худшее adventure в моей жизни». Сопоставив сведения из писем с семейными преданиями, Марк сумел реконструировать в своём сознании основные моменты истории жизни прадеда. Из Гонконга на пароходе он отправился в Англию, где прожил несколько лет. От полной безысходности и ненависти к большевикам он был вынужден пойти на сотрудничество с англичанами. Новые покровители начали снабжать его средствами к существованию. Зная повадки людей из Туманного Альбиона, Фёдор Ильич скрыл от них историю с ящиками, хотя офицеры английской разведки, с которыми он имел дело, пытались вынюхать, что осталось от золотого запаса.

Офицеру хватило стойкости и умения убедить интересантов, что всё, что было вывезено из России, было истрачено полностью, хотя прямые и косвенные вопросы на тему золота ещё долго задавались ему то и дело.

Разумовский был послан в Советскую Россию английской разведкой под фамилией Разумов с целью выполнения каких-то секретных заданий. Об этих заданиях ни в письмах, ни в семейных преданиях не было ни слова. Марк знал только, что прадед работал фотографом в советском государственном банке. И что его жизнь перевернуло знакомство с Зоей Сиверс. Он влюбился в неё сразу и навсегда. Судя по письмам и рассказам, взаимности прадед не сразу добился. Зоя предпочла ему сначала фотографа Родионова, а потом — художника Апятова. Однако, когда её жизни стало что-то угрожать, она приняла предложение прадеда уехать из России во Францию. В начале тридцатых это сделать было уже непросто. Но Фёдор Ильич, используя свои связи, сумел найти решение. Потом то ли он сам, по своей инициативе порвал с англичанами, то ли они прекратили сотрудничество с агентом, поставившим ради чувств к женщине под угрозу свою миссию.

Во Франции Зоя, оказавшаяся под патронажем Фёдора Ильича, в конце концов согласилась стать его женой. Разумеется, она до последних дней помнила о художнике Апятове, но деликатно держала свои воспоминания при себе. Со временем у них родились дети, и эмигранты зажили настолько счастливо, насколько хорошо могут жить люди, потерявшие Родину. За одним исключением: денег категорически не хватало. Разумовский не стал скрывать от Зои историю с оставшимися в Гонконге средствами.

Жена в первые годы понимала и разделяла в общем и целом мотивы его поведения, но всё время, а чем дальше, тем больше, вздыхала, ахала и охала по поводу денег, давая понять мужу, что его идеализм становится глуп и смешон. Они спорили, ссорились. Фёдор Ильич поначалу стойко отстаивал свои убеждения, но Зоя, как многие красивые женщины, временами могла быть не только раем для глаз, но и адом для ума и пылесосом для кошелька. Её красота со временем все более превращала Фёдора Ильича в раба, а саму Зою — в стерву. Когда бывший офицер, ставший шофёром такси, не приносил домой достаточно денег, он узнавал о множестве своих недостатков, жена выносила ему мозги, говорила, что уйдёт к другому. Озвучиваемые время от времени угрозы могли вполне быть реальными. Муза фотографов и художника была видной женщиной. А в Париже водилось много бывших русских эмигрантов голубых кровей, красивых мужчин, у которых ещё оставалось кое-какое состояние. Некоторые из них были неравнодушны к Зое и оказывали ей знаки внимания. Всё это сводило с ума Фёдора Ильича.

В конце концов он после долгих уговоров жены, которую безумно любил и боялся потерять больше всего на свете, отважился на отчаянный шаг. После бессонных ночей, внутренних мучений и душевных терзаний бывший морской офицер все-таки решился воспользоваться частью — только небольшой частью — помещённых в гонконгский банк средств. Исключительно для того, чтобы обеспечить семью и детей. Бедную, любимую жену и маленьких, сладких детишек, которым не хватало денег на хорошее питание и достойное их статусу обучение. Только их. Себе — ничего. Хотя, как человек, всю жизнь отдавший служению России, как боевой моряк, он имел моральное право на небольшую пенсию. К сожалению, чтобы получить доступ к деньгам, у него не было какой-то необходимой для этого вещи. Которая осталась в СССР. И за которой он, собственно, и поехал.

Фёдор Ильич справил себе поддельные документы, выдумал какую-то невероятную историю-легенду, которую сумел скормить советским торговым представителям во Франции, через коих, собственно, и организовал своё очередное возвращение на Родину. Любовь офицера к родной стране не была взаимной. Оказавшись в Советском Союзе в конце тридцатых годов, он понял, что очень многое невероятно изменилось и что уехать обратно он вряд ли сможет. Почувствовав, что стал объектом оперативного интереса НКВД, Фёдор Ильич решился от отчаяния через верных и надёжных друзей с оказией отправить жене письмо с намёками и иносказательными инструкциями, воспользовавшись которыми она должна была получить доступ к гонконгским счетам даже в случае его ареста и гибели. Выражался в письме он обиняками, намекая на какие-то известные только им двоим обстоятельства. Соответствующие строчки Марк повторял так часто, что выучил наизусть. «Quite possible меня арестуют, — писал прадед. — Но я постараюсь найти и переправить irrealite и правду до этого. Место и номер — du chinois. Смотри так, как ты туфли к платью подбираешь, всё дело в tint. Твой последний admirateur сделал это ещё тогда по моей просьбе. Найди reliable man для interpreter. Нужен ещё signal. Об этом я тебе рассказывал. Если ты забыла. Помнишь photo, из-за которого всё случилось? В нём ключ. Это я попросил нашего друга сделать фото в нужной maniere».

Дальше были хозяйственные распоряжения. Письмо заканчивалось словами: «Обожаю тебя безумно».

На реконструкцию всей истории Разумовскому понадобились годы изысканий. Он продвигался вперёд, но до заветной цели было ещё далеко.

Однако нужно было на что-то жить. Из банка Марк ушёл: «семейная» атмосфера стала совсем невыносимой. Он пристроился на небольшую должность во французском отделении международной консультационной компании МакБейнли Консалтинг, специализировавшейся, помимо прочего, на помощи крупным организациям в решении вопросов их безопасности. Надежд на карьеру поначалу не было. Как устроена Франция, молодой человек знал хорошо. Галантные, улыбчивые французы в реальности представляли из себя ещё тех крокодилов. В любом учреждении были свои группировки, сети отношений, веяния и течения. Продвигались по административной лестнице свои, и только через многолетние усилия и преданное служение.

И тут случилось чудо. Два клана внутри одной структуры вошли между собой в клинч и не смогли поделить ряд важных позиций. Устав от борьбы, враждующие группировки решили пойти на обычный в таких случаях компромисс — «ни вашим, ни нашим». Одно из мест предложили Разумовскому, который всеми воспринимался как человек нейтральный, со стороны. Упускать такой подарок судьбы было бы непростительно. Получив новую должность, Марк занялся элементарной арифметикой и решил в конце концов примкнуть к одному из кланов. Ему повезло во второй раз. Он угадал. Не без его помощи новые партнёры смогли заметно усилить своё влияние. Марк был вознаграждён выходом на международный уровень.

Однако он не оставлял попыток добраться до оставленных прадедом денег. Для этого ему пришлось изучить, насколько было возможным, нюансы личной жизни прабабушки, получить разные сведения об обществе тех лет, биографиях художников и фотографов. Словом, разузнать обо всём, что так или иначе могло помочь найти ключ к разгадке тайн прошлого.

Затраты времени и сил на изучение дел давно минувших лет и преданий старины глубокой оказались небесполезными. Марк заинтересовался советской культурой двадцатых — тридцатых годов и даже начал получать от своего нового пристрастия нечто вроде удовольствия. Ради куража он опубликовал пару статей на соответствующую тематику. Секрета из своего увлечения Разумовский не делал. И это пошло ему на пользу. Человек без хобби неинтересен и даже подозрителен, человек с сомнительным или предосудительным хобби — тоже. Увлечения Разумовского идеально соответствовали тому, чем пристало увлекаться приличному человеку: что-нибудь любопытное, но совершенно неактуальное и не имеющее отношения к нынешним делам. Безобиднее было бы только коллекционирование румынских глиняных свистулек.

Со временем новое увлечение стало давать плоды иного рода.

Постепенно густая завеса тайны начала проясняться. На пустом листе проявлялись контуры, как изображение проявляется на листе фотобумаги в кювете с реактивом. Поиск крупиц информации, их интерпретация и встраивание в уже имевшийся узор оказались ещё и очень увлекательным занятием. Прошлое оживало, выдавая по капле свои тайны. Марк чувствовал себя порою Шерлоком Холмсом и даже завёл себе трубку.

Молодой Разумовский понял, что ключ к поиску средств, оставленных прадедом в Гонконге, можно получить, если распутать клубок истории сложных взаимоотношений между его предком и ещё несколькими людьми — его прабабкой, художником Апятовым и фотографом Родионовым. Художник и фотограф работали в соседних мастерских. В СССР прадед тоже занимался фотографией. Для своего занятия он приобрёл хорошую студию по соседству с мастерской Апятова. Фёдор Ильич любезно разрешил гениальному фотографу Родионову работать в своём помещении. Фотографы и художник дружили. И были влюблены в Зою Сиверс, ставшую впоследствии прабабкой Марка. Между мужчинами развернулось скрытое, но напряжённое соперничество. Зоя старалась как могла не портить отношения ни с кем, сначала флиртовала с Родионовым, но в итоге сошлась с Апятовым.

Когда спустя какое-то время Родионов узнал об этом, он был раздавлен. Как и прадед. Оба они были в шоке. Общая беда и ненависть к счастливчику на какое-то время сблизили фотографов. Разумов попросил Родионова сделать для себя на память портрет Зои, поставив при этом одно условие. Зою зачем-то нужно было сфотографировать на фоне портретов Ленина и Сталина, причём расположенных таким образом, чтобы они смотрели в противоположные стороны. Родионов удивился этой прихоти своего товарища, но просьбу исполнил. Он подыскал для Зои роскошное дореволюционное бальное платье и попросил её надеть свои фамильные драгоценности. На его портрете женщина предстала в совершенно новом амплуа, отличном от тех, в которых она фотографировалась ранее. Обычно Зоя снималась в образах советских работниц, учениц рабочих факультетов (рабфаковок), физкультурниц и даже колхозниц. На фотографии, которую Родионов назвал «Правда», он показал настоящий, правдивый облик своей возлюбленной так, как он его видел. А видел он Зою отнюдь не юной пролетаркой, а женщиной голубых кровей, которые в ней действительно текли. Бросающей вызов советской действительности.

Своим фотоснимком Родионов, будучи в отчаянном положении, выразил отношение не только к Зое, но и к советской власти, её вождям. Он делал снимок рано утром. В режимном свете, в лучах восходящего солнца. Город умыт был весенними ливнями, и после них на асфальте стояла вода. Фотограф отыскал здание, на котором были вывешены портреты Ленина и Сталина. Нашёл ракурс, в котором эти портреты одновременно отражались в луже. И поставил в центр Зою в бальном платье. Своими длинными, точёными ножками она как бы наступала на отражающиеся в воде лики вождей, гордо подняв голову кверху. Сама Зоя, привычно позируя фотографу, совершенно не догадывалась, каким будет результат от фотосъёмки.

Но реакция на него превзошла все мыслимые ожидания. Снимок вышел гениальным. Он был исполнен в четырёх вариантах, практически неотличимых для непосвящённых людей один от другого. Родинов подарил большой, наклеенный на картон самый лучший отпечаток Разумову, и тот выставил его на мольберте в своей мастерской. Когда товарищ ушёл на работу в банк, Родионов не удержался и пригласил в студию нескольких друзей-фотографов. Кто-то из них, то ли от зависти, то ли из-за настоящих убеждений, немедленно написал в органы донос, что Родионов сделал «контрреволюционную» идеологическую диверсию против вождей. Красивой жизни Родионова многие завидовали. Красиво жить не запретишь, но помешать-то можно. И пошло-поехало.

Марк Разумовский так до конца и не понял, был ли Родионов настолько наивным человеком, что не понимал последствий своих действий, или же он просто решил совершить самоубийство, но, как христианин, не стал накладывать на себя руки, а бросил вызов власти, которая неминуемо должна была его погубить. И погубила в конце концов. Понимал ли Родионов, что своим снимком и демонстрацией его друзьям он ставит под удар не только свою жизнь, но и жизнь Зои, также было загадкой для молодого потомка русских эмигрантов. Марк вполне допускал, что фотография «Правда» могла быть изощрённой иезуитской попыткой мести его прабабке, отдавшей в итоге предпочтение не фотографу, а художнику. Впрочем, фотография могла быть и попыткой обратить внимание Зои на чувства и гениальность Родионова в отчаянном стремлении вернуть её расположение. Возможно, фотограф хотел поразить Зою в самое сердце своим гениальным фотоснимком, в котором он выразил все чувства к любимой женщине, перебив тем самым эффект, который на неё произвела демонстрация посвящённой ей же картины Апятова «Небыль». Кто его знает, как оно было на самом деле?!

Родионов долго работал над своим творением. Дело в том, что найти портреты Ленина и Сталина в Москве не было проблемой, но художники почему-то всегда направляли их взгляд в одну и ту же сторону. Так что выполнить просьбу Разумова не было совершенно никакой возможности, если только не… Родионов нашёл решение. Он воспользовался приёмом фотомонтажа. Сначала он закрыл на фотобумаге то место, на которое с негатива должен был проецироваться портрет Сталина.

Засветил бумагу. Перевернул негатив. Вырезал в плотном куске картона небольшой прямоугольник, границы которого точно совпадали с границами портрета Сталина. Закрыл фотобумагу картонкой, оставив только место под портрет. И нанёс его светом на фотографию, только уже в перевёрнутом виде. Современный хороший фотограф Фотошопом сделает такую операцию за пару минут. У Родионова на редактирование исходного снимка методом классической фотопечати и ретуширование ушло несколько дней. Зато получился шедевр. Шедевр, погубивший фотографа и круто изменивший жизнь его возлюбленной.

Пытаясь разгадать причины, побудившие прадеда повторно вернуться в Советскую Россию, Марк понял, что значило слово irrealite: так предок обозначил картину Апятова «Небыль». Сопоставляя разную информацию из писем, Марк сделал вывод о том, что на этой картине были зашифрованы некоторые сведения, которые могли позволить воспользоваться счетами в гонконгском банке. Однако для того, чтобы получить доступ к помещённым туда на хранение сокровищам, этих зашифрованных сведений, видимо, было недостаточно. Нужен был ещё какой-то «сигнал» или «пароль». Должно быть, Зоя знала, о чём речь. К счастью, прадед указал, где искать — на «фото, из-за которого всё случилось». Тут никаких сомнений не было: речь шла о знаменитой «Правде», из-за которой Зоя и покинула Страну Совдепию, Советскую Россию.

Разумовский достал лучшие репродукции апятовской картины и родионовской фотографии. Он проводил часы с увеличительным стеклом в руках, изучая эти шедевры вдоль и поперёк. Поперёк и вдоль. Снова и снова. Днём и ночью. Ничего. Он ничего не обнаружил. Совсем. Ни единой зацепки. Даже намёка на разгадку.

Потомок русских эмигрантов был близок к отчаянию. Но тут ему помог случай. Молодому человеку под руки попался редкий мемуар некоего Бориса Гюйтса, изданный крошечным тиражом в Иерусалиме. Гюйтс выехал из СССР в семидесятые, по «еврейской» линии. Был он уже глубоким стариком, зато жизнь прожил сложную и насыщенную. Его книга воспоминаний о прошедшей жизни была посвящена в основном тридцатым годам.

Ни художником, ни фотографом старик в прошлой своей жизни не был. Зато он хорошо знал Зою Сиверс. Судя по тону воспоминаний, красавица между делом успела, возможно сама того не замечая, разбить и его сердце. Так что эмигрант на закате своих дней посчитал свои чувства к Зое главным событием жизни, несмотря на то что жизнь эта была совсем не бедна на всякие другие события и романтические приключения, приятные и не очень.

«У Зои было невероятное чувство цвета, — захлебываясь от восторга, писал старик Гюйтс. — Она на глаз отличала оттенки, которые всем остальным казались одинаковыми. Однажды эта волшебная женщина при мне упрекнула одну общую знакомую, что та ходит с пятном на юбке. Окружающие удивились: никто не видел никакого пятна… В другой раз она показала нам чёрный ватман, утверждая, что на нём изображён деревенский пейзаж в безлунную ночь. Кажется, то была работа Апятова… Никто ничего не разобрал, но сам художник сказал, что так оно и было. Он тоже обладал каким-то уникальным зрением. Как-то раз я сделал Зоше испытание: взял открытку, написал на ней чёрными чернилами стихотворение, которое посвятил девушке. И закрасил его тушью так, что ни я и ни один из моих знакомых не могли прочитать написанное. Потом я показал открытку Зоечке, и она зачла вслух мой текст. Больше я никогда в жизни не писал стихов…»

Марк понял. Он достал настолько хорошую цифровую копию картины Апятова, насколько смог, и попытался поработать с ней в Фотошопе. Его ждала маленькая удача. При выставлении максимального контраста он заметил в нескольких местах светлые пятнышки. При огромном увеличении можно было даже разобрать, что это значки. Очень похожие на иероглифы.

Стало понятно, о какой «китайской грамоте» писал прадед, почему дал понять, что всё дело в оттенке, и зачем просил найти переводчика. Увы, прочитать всю надпись было невозможно. Нужен был оригинал картины. И достаточное время, чтобы с ним как следует поработать.

Что зашифровано на фотографии, Марк не понял. Он решил, что, скорее всего, при её создании использовался похожий приём. Фотографию — винтажный оригинал, конечно! — следовало достать и тщательно изучить.

И вот тут возникли проблемы. Марк узнал о наличии четырёх отпечатков фотографии. Ему пришлось пойти на контакт с какими-то сомнительными личностями и отдать им все свои деньги с тем, чтобы заполучить один из экземпляров снимка. Кажется, его привезли из Баку. Разумовский даже не хотел думать о том, какими средствами артефакт был получен. Анализ фотографии, выполненный лучшими экспертами, не дал результатов. Очевидно, шифр был на одном из трёх других отпечатков. Заполучить экземпляр фотографии, находящийся у известного частного акционера, не удалось. Дальше выяснилось, что картина и два остальных отпечатка фотографии каким-то образом попали в коллекцию Порта-Группы, причём один снимок хранился в её штаб-квартире, в головном офисе в Лиссабоне, а картина с другим экземпляром фотографии попала в запасники дочернего банка Группы в России. Банки крайне редко расстаются с экспонатами из своих коллекций. А начнёшь бродить вокруг да около — только обнаружишь интерес. Надо зайти с какой-то другой стороны!

Марк был одержим идеей найти оставленные прадедом богатства. Он добился перевода в португальский филиал МакБейнли Консалтинг. Это давало ему надежду войти в контакт с руководством Группы, заполучить в своё (хотя бы временное, на несколько дней) распоряжение картину Апятова и оба отпечатка фотоснимка Родионова. Начальству же Разумовский обещал отличиться, поднять бизнес депрессивного филиала и принести большие финансовые результаты всей компании на блюдечке. Руководство, со своей стороны, всячески намекало Марку, что в случае достижения им успеха он будет оценён по достоинству.

Какое-то время Марк присматривался к Порта-Группе, в которую входил и русский банк. Тщательно собирал информацию. Это он умел делать — погоня за кладом научила его не спешить и аккуратно выкладывать мозаику. Так родилась идея предложить португальцам услуги МакБейнли в сфере организации аутсорсинга функций безопасности.

Но старый волк Мота Рибелу, возглавлявший службу безопасности Группы, вряд ли пошёл бы на такую сделку. Поэтому Марк взял в оборот молодого и активного Луиша Маркиша. Рибелу вот-вот должен был сойти со сцены, освободив кресло преемнику. И этим преемником многие считали именно Маркиша. Сам Луиш горел желанием проявить себя в масштабной реформе, и предложение Разумовского вызвало у него восторг. Вот она, возможность не просто вползти в кабинет Рибелу, а въехать в него на белом коне!

Амбициозные молодые люди вместе начали разрабатывать детали проекта. И тут Разумовскому несказанно повезло. Он рассчитывал сблизиться с Маркишем и понемногу получать от него информацию о русском банке. Но оказалось, что московский филиал сразу попал в центр внимания как болевая точка. Русские резко воспротивились самой идее передачи из банка функций обеспечения безопасности на сторону. Встали насмерть. Это грозило всем планам Маркиша. Значит, требовалось обломать зубы русскому медведю. Разумовский едва не пустился в пляс, когда Луиш сам предложил составить план борьбы с наглыми, непокорными упрямцами. Для этого Разумовскому предоставили подробнейшие сведения о московском филиале.

О таком везении можно было только мечтать.

Изучив работу Департамента безопасности и биографию русского банкира, Марк нащупал ориентиры — увлеченность Юрьева искусством и щепетильность в отношении профессиональной этики. Когда Разумовский узнал, что готовится выставка, где будут выставлены нужные ему работы, показалось, что сам Господь ведёт его к цели. Скрытые в хранилищах русского банка произведения на несколько недель предстанут на обозрение публики. Нужно только как-то их заполучить оттуда.

Времени было достаточно, но Марк не мог справиться с нетерпением. К тому же появлялся шанс убить сразу двух зайцев. Сокровища сокровищами, но не менее важная задача — свалить упрямого русского, устранить главное препятствие на пути реформы и заполучить чрезвычайно привлекательного клиента в лице могущественной Порта-Группы. В случае успеха операции его акции в МакБейнли Консалтинг вырастут до заоблачных высот, возникнет перспектива партнёрства в фирме. А это уже совсем другой уровень возможностей.

План был прост. Или вокруг похищенных шедевров разворачивается такой скандал, что руководство банка будет вынуждено назначить крайнего, козлика отпущения, мальчика для битья. На которого спишут неудачи. Марку казалось, что Юрьев был единственной пригодной для этого фигурой. Или он уходит сам — на такой исход Разумовский рассчитывал больше всего. Или, если руководство захочет оставить московского банкира и он сам сразу не подаст в отставку, можно будет попробовать предложить вернуть картину и фотографию в обмен на то, что он уходит. Разумовский считал, что на такую жертву Юрьев должен пойти.

Нет, он не собирался оставлять себе предметы искусства. И потому, что они его не интересовали, и потому, что Марк считал себя честным человеком. Честные люди не берут чужого без необходимости, но и своего не отдают. Он лишь хотел вернуть себе то, что принадлежало ему по праву. К сожалению, у него остался только этот путь.

Что касается Юрьева, к нему он не испытывал никаких чувств. Просто препятствие. На его личном пути и на пути прогресса. Разумовский был совершенно искренне уверен, что прогресс и МакБейнли Консалтинг примерно одно и то же. И не только потому, что он там работал. Ему нравился сам подход — как в гостинице, где всю работу делает грамотная и немногословная прислуга. Которая не требует ничего, кроме небольших чаевых. Любые другие отношения отдавали той самой «семейной» атмосферой, которой он надышался в молодости.

Марк даже заранее озаботился узнать мобильный телефон Юрьева, если всё-таки понадобится вести переговоры.

Потом его ждала ещё одна удача. Русские запросили у Группы разрешения не выделять своих людей на охрану выставки, обосновывая это тем, что все работы застрахованы. Этому решению сопротивлялся только начальник службы безопасности русского банка. Марк уговорил Луиша согласовать такое решение.

Для подкопа под русского банкира Разумовскому нужен был исполнитель. Сам отправляться в Россию он категорически не хотел. И снова помог Маркиш. Марк однажды спросил его о том, кто может быть детально осведомлён о положении дел в русском банке и при этом не испытывает симпатий к Юрьеву. Маркиш мгновенно назвал Гусина, нечистоплотного деятеля, которого без лишнего шума выставили из банка несколько лет назад.

Разумовский встретился с Гусиным на нейтральной территории. Два авантюриста сразу и легко нашли общий язык.

Марк намекнул, что после удаления Юрьева с шахматной доски Группе понадобится новый глава московского банка и его место вполне может занять Гусин. Разумовский вместе с Маркишем в случае назначения последнего руководителем службы безопасности всей Группы могли повлиять на такое назначение. Но для того, чтобы нужное место освободилось, требовалось организовать громкий скандал. Скажем, похищение из музея работ, принадлежащих русскому банку, а каких конкретно, объяснить было просто — именно «Правда» и «Небыль» являлись лицом экспозиции. Кража остальных экспонатов не давала нужного эффекта: этим нельзя было нанести достаточный по своему резонансу репутационный ущерб. Он достигался только похищением двух заглавных работ, по имени которых была названа выставка. Гусин какое-то время подумал — или сделал вид, что подумал, — и быстро согласился. Он очень хотел отомстить Юрьеву за то, что тот в своё время уволил его. Амбициозный прощелыга просто жаждал взять реванш и занять кресло первого лица крупнейшего иностранного банка в России.

У выставленного в своё время из банка молодого человека в рукаве был и свой козырной туз. Благодаря счастливому случаю он умудрился заполучить стратегически важную информацию. Посещая банный комплекс «Дровяны», он случайно узнал от банщика Виталика, что руководитель службы безопасности русского банка — алкоголик. В то время, когда Иван Иванович был в парилке, Виталик из любопытства слазил к нему в портфель. Там он обнаружил бутылку хорошего виски. Чёрт дёрнул банщика проверить содержимое портфеля через два часа. Он зачем-то, сам не зная почему, открыл его второй раз. И к величайшему своему удивлению, обнаружил, что бутылка была пуста. Как-то он рассказал эту историю про тайного алкоголика очередному посетителю, и тот (а это был Роман Гусин) вдруг заинтересовался личностью алкаша.

Так Гусин узнал, что Иван Иванович — хронический алкоголик. Но не простой тихий алкаш из подворотни, а человек, уже много лет талантливо, умело, гениально скрывающий абсолютно ото всех свою пагубную страсть и смертельно боящийся разоблачения. Если быть более точным, боящийся даже не самого обнародования факта о пристрастии к спиртному. Кто в России не пьёт и кого удивишь тем, что спецслужбисты выпивают! Они сплошь и рядом бухарики. Нет, начальник службы безопасности, казавшийся Гусину идиотом, более всего опасался в своих собственных глазах предстать неудавшимся разведчиком, у которого не получилось скрыть от других то, что он зачем-то безумно хотел скрыть. Идиотом, который не сумел зашифроваться и в итоге прокололся, провалился и оказался не гениальным Моцартом разведки, а неудачником Сальери из второго главка.

Этот чудак, хотя, судя по всему, неглупый вроде мужик, со способностями и хваткой, почему-то лелеял в глубине своей души сверхценную идею, что он суперагент. Чистые психологические комплексы. По Фрейду. Гусин-то знал, что Гоманьков никакой не суперагент. Успешный агент — тот, кто работает на свою разведку, причём так, что противник об этом не знает. Двойной агент — тот, кто работает и на чужих, и на своих. Никто до конца не разберёт, на кого на самом деле. Человек и сам может путаться. Такие обычно плохо кончают.

А настоящий суперагент — это когда ни свои, ни чужие не знают, что человек — разведчик, да и он сам тоже об этом не знает. Может быть, только смутно догадывается, но гонит от себя эту мысль. Суперагентами Гусин считал только двоих людей на земле — себя и Юрьева. И хотел доказать и себе, и остальным, что он — круче.

С помощью Разумовского, Луиша Маркиша и Гоманькова Гусин рассчитывал взять реванш. Возможность занять место Юрьева стала его навязчивой идеей.

Всё сложилось как нельзя лучше. Кража прошла проще, чем ожидалось. Найти исполнителя не составило труда. Гусину страшно хотелось насладиться видом деморализованного Юрьева и ещё больше напугать его, сбить с толку, пустить по ложному следу, подавить окончательно и тем самым поспособствовать добровольному уходу с занимаемой должности, так нужной ему, Гусину, человеку гораздо более достойному быть первым лицом крупного иностранного банка, чем этот выскочка. Он хорошо знал, что многие важные решения его личный враг принимает в ходе пеших прогулок, помогающих тому собраться с мыслями, успокоиться, отвлечься, снизить уровень адреналина в крови в критических случаях. Гусин сам не раз присоединялся к Юрьеву в таких прогулках по тихим московским переулкам и видел, как его спутник в процессе ходьбы и размышлений умудряется нащупывать выходы из, казалось бы, безнадёжных ситуаций.

Резонно предполагая, что в понедельник утром известие о краже дойдёт до оппонента и тот отправится в очередную прогулку, чтобы собраться с мыслями, Гусин попросил знакомого ему руководителя частного охранного предприятия отправить к штаб-квартире ПортаБанка надёжного человека. Этот человек, в случае, если Юрьев выйдет на улицу, должен был пройти за ним и, если представится такая возможность, как следует пугнуть негодяя. Спровоцировать драку, напасть, может быть, даже немножко поранить. Неважно что. Конечно, не убивать. Нет. Достаточно перепугать насмерть. И отбить желание сопротивляться. Подавить волю. Пусть ему икается и думается, что его жизни что-то угрожает. Тогда шансы того, что он захочет добровольно уйти со своей должности, могут существенно возрасти. План не сработал. Юрьев вышел из банка, но неожиданно куда-то исчез. Как сквозь землю провалился. А потом был взят своими под такую усиленную охрану, что Гусин решил даже больше не пытаться. Больно уж увеличивались его личные риски.

Зато картина и фотография оказались в его руках. Единственной проблемой виделась их переправка за границу. Это всё-таки были большие художественные ценности. Которые искали. Нет, Гусин был уверен, что Гоманьков просигналит ему, если на его след выйдут и возникнет угроза разоблачения. Но бережёного, как говорится, Бог бережёт. Разумовский предлагал встретиться где-нибудь в Европе — например, в Праге. Но трусливый Роман, желая перестраховаться, настоял на другом варианте: он и так сильно рисковал. Граница между Россией и Белоруссией довольно условна. А вот западные рубежи белорусы охраняли гораздо строже. Поэтому риск дальнейшего перемещения предметов искусства Гусин благоразумно оставил Разумовскому. И тому пришлось в конце концов принять на себя такой риск. Что его и подвело. И ещё вступление в игру полковника Зверобоева. Такой поворот никто заранее просчитать не мог. Юрьев оказался не так прост, как казался. У него были правильные, надёжные друзья.

15:45. Разумовский

Минск. Вулща Зянона Пазъняка, 42.

Атэлъ «Veresk»

— Я ни о чём не жалею, — закончил свой рассказ Разумовский. — Но я проиграл. Теперь моя судьба в ваших руках. Вы можете поступить, как считаете нужным, но я бы хотел, чтобы вы знали правду.

— Вы давите на мои чувства жалости и сострадания? Милость к падшим призываете? — со всем возможным сарказмом осведомился Юрьев.

— Я надеюсь на ваше… — Разумовский хотел было сказать «милосердие», но почувствовал, что такое слово здесь неуместно. Он подумал ещё секунду и сказал: — На ваше чувство меры. Я проиграл. Я это признал. Я рассказал вам всё, в том числе то, чего вы не знали и знать не могли. Практически, я отдал вам не только экспонаты, но и возможность заполучить то, что мне должно было достаться от прадеда. Я отдал вам всё, что у меня есть. Единственное, что прошу взамен, — выбраться отсюда. Из Беларуси. Сейчас. Живым и здоровым. Поверьте, это не так уж и много. Скажите это своим людям.

На другом конце трубки замолчали. Молчание было долгим. Потом послышались короткие гудки.

И почти тут же зазвенел мобильник в кармане майора Линкевича. Тот выслушал первые несколько слов и быстро вышел.

Отсутствовал он минуты три. За это время мужчина из фойе аккуратно упаковал картину и фотографию в тубус.

Наконец майор вернулся.

— У нас проблема, — заявил он.

Разумовский с трудом поднял голову. Он внезапно почувствовал себя страшно уставшим, как будто носил мешки с кирпичами. Но он уже не боялся. Всё, что мог, он сделал — теперь нужно было ждать.

— Проблема вот какая. Информация о контрабанде поступила к нам от российских коллег по неофициальным каналам. Отсюда некоторые нюансы… — Линкевич замолчал.

— Какие же? — осведомился Марк.

— Я бы тебя, — с неожиданной злостью сказал майор, переходя на грубое начальское «ты», — и подельника твоего приземлил бы на зоне. У нас есть одна тут неподалёку. Ты бы у нас там баланду хлебал. И на бетонном полу часами лежал. Мы бы тебе нары на солнечной стороне камеры подыскали, с правильными соседями. Знаешь, что с такими, как ты, хорёк, паханы сделают, если их кум попросит? — Он с усилием проглотил конец фразы. — Но москвичи просили культурно к тебе отнестись. Добрые они, москвичи. Добрые… Скажешь им потом спасибо за свою жопу, которая целой останется.

— Что со мной будет? — переспросил Разумовский спокойным голосом.

— Повезло тебе, жучила, — с отвращением сказал майор. — Вещички мы владельцам отправим. А ты сделай так, чтобы я тебя долго искал. Пшёл вон! Быстро, далеко и навсегда. Чтоб тебя здесь уже сегодня не было. Лети, куда хочешь. Ещё раз у нас увижу — не взыщи.

— Если вы так будете относиться к клиентам, к вам никто ездить не будет, — попытался пошутить Марк.

— Иди уже, — бросил майор. — И запомни: ничего не было. Болтать будешь, вот этого, — Линкевич похлопал по диктофону, — хватит, чтобы тебя объявили в международный розыск по линии Интерпола. Всё ясно? Чувство меры у него, видите ли… — пробормотал он себе под нос.

— Последний вопрос… — Разумовский добавил в голос немного вежливости. — Правильно ли я понимаю, что информация об этом инциденте не будет направлена в официальные инстанции?

— Ты глухой или прикидываешься? — рыкнул майор.

Разумовский молча поднялся и вышел. Его ноги были ватными, а брюки — мокрыми.

В фойе у окна стояла та самая черноволосая женщина с красивыми ногами в туфлях со смешными зелёными носами. Увидев Марка, она улыбнулась и сказала:

— Сеньор Маркиш просил передать вам, что он любит, когда его пытается трахнуть только сеньора Маркиш.

Разумовский потерял дал речи. Он не знал, что сказать. Ему захотелось пробкой из бутылки шампанского вылететь наружу из отеля. Но ватные, мокрые ноги отказывались слушаться своего хозяина. Словно человек, разбитый инсультом, горе-консультант двинул на выход. Ему казалось, что его жизнь закончилось. Хотелось умереть. Достать чернил (бормотухи). И плакать.

Вторник. 22 ноября

18:10. Дронова. Лобанов. Мстиславский. Саша. Юрьев

Москва. Большой Немировский переулок, д. 9а, стр. 3. Ресторан «Пармезан»

— Вот такая картина маслом. В цветах и красках. — Юрьев завершил рассказ о том, что случилось, отпивая немного красного вина.

— Ах-хренеть! — искренне сказал Саша-сибиряк, сам себе наливая ещё перцовочки. — Я-то думал, у вас, банкиров, работёнка скучная! А тут какая-то «Санта-Барбара»!

— Скорее «Бандитский Петербург» вперемешку с Дэном Брауном, — заметил банкир. — Можем, когда не надо. Случайно получилось, хотя, я вам доложу, что всё так и планировалось. К концу сказки добро победило разум. Добро, оно всегда побеждает. Кто победил, тот — хороший. И тому хорошо. Вот как мне сейчас.

— Какая драма! — вздохнул Гриша Мстиславский, поднося к губам чашечку с белым чаем. — И что, никак нельзя предать огласке всю историю? Цена на картину и фотографию взлетела бы к небесам… ну, к потолку, — поправился он.

— Мы же их продавать не собираемся, — пожал плечами Юрьев.

Ему было хорошо. Да что там, он чувствовал себя превосходно. Нет, даже не так — чудесно.

Перегрузки у него случались и раньше. Но чудовищное напряжение последней недели превосходило мыслимые пределы. И вот всё завершилось благополучно. Жаль, что в подробности мало кого можно было посвятить.

В ночь с воскресенья на понедельник люди Зверобоева доставили в Москву похищенные произведения искусства. К утру они заняли подобающее им место на выставке. Успеху способствовали связи Степана Сергеевича в белорусском КГБ.

Утром в понедельник, еще до приёма, оперативники, ездившие в Минск, отчитались перед Юрьевым и передали ему кассету с записью лепетаний Разумовского. Вместе со Зверобоевым они снова переслушали то, что он наговорил. Юрьеву до сих пор не верилось, что всё случившееся не розыгрыш. Потомок русских эмигрантов строит козни, пытается создать репутационные проблемы одному из крупнейших банков страны, затевает афёру против мощнейшей финансовой группы Европы — и всё для того, чтобы найти денежки, помещённые в банк когда-то его прадедом? Наверняка уже давно присвоенные честнейшими китайскими банкирами. И потраченные гонконгским банком. Который ещё неизвестно, дотянул ли до наших дней или давно уже закрылся. И всё-таки картину и фотографию надо бы исследовать. Если Разумовский не лгал и верно проинтуичил, появляется очень интересный шанс…

Вчерашний приём прошёл на должном уровне. Пришли все. Людей было море, они буквально сидели друг у друга на головах. Валентина своей красотой, умом, тактом и обаянием затмила всех. Потом она рассказала мужу много интересного про его окружение, чего он сам не сумел заметить. Поддержка жены в критической ситуации в немалой степени способствовала нахождению путей выхода из неё.

Юрьев подумал, что немалая доля успеха была достигнута, каким бы парадоксальным это ни казалось, также благодаря стараниям Риты Гольдбаум, обернувшимся конфузом. Банкир, поразмыслив, решил, что такие усилия стоят поощрения, и распорядился отправить ей букет роз и бутылку шампанского со словами благодарности. Шампанское, правда, он велел положить самое дешёвое, сопроводив посылку самолично сочинённой русской пословицей «По мамзели и чепчик». Праздник затянулся допоздна. Председатель правления с удовольствием общался с гостями. Немного выпил. Не без этого. Перенапряжённые нервы требовали расслабления. Он заснул в машине, а добравшись до дому, сразу рухнул. Впервые за эту неделю банкир по-настоящему хорошо и сладко выспался.

Сегодняшний день был не хуже вчерашнего. Дела будто сами собой делались. Усталость практически не чувствовалась. Даже московская погода расщедрилась. Ноябрь выдался на удивление тёплым. Солнышко растолкало тяжёлые дождевые облака и теперь заливало своим поздним теплом город. Воды Москвы-реки, не успевшей покрыться панцирем льда, сверкали тысячами золотых зайчиков.

Под вечер руководителю банка захотелось посидеть в хорошей компании. И первым делом ему вспомнился не кто-нибудь, а Саша.

Сибиряк был в Москве. На звонок отреагировал живенько и сказал, что вот именно сейчас он совершенно свободен и готов. Юрьев предложил посидеть в «Пармезане», а там посмотреть по обстоятельствам. Саша просигналил, что выезжает, и не обманул: когда Юрьев подъехал, тот уже сидел за столиком.

Юрьев ждал ещё Гришу Мстиславского (тот обещал «очень быстро», но Алексей Михайлович знал, что Гришино «быстро» было сродни португальскому «немедленно», которое могло варьироваться от нескольких часов до нескольких дней). Также были приглашены профессор Лобанов (тот был пунктуален, как швейцарский хронометр, и сразу сообщил, что опоздает на семнадцать минут) и Степаниди (он сначала пообещал приехать, но потом перезвонил и сказал, что не получается). Ещё Юрьев ждал Иру Дронову. Это были те люди, которым банкир счёл возможным рассказать всю историю от начала до конца. Чтобы всем было удобно, он по телефону заказал ВИП-зал на втором этаже — с большим столом, прекрасным видом из окна и без музыки.

Юрьев сидел и слушал нехитрые Сашины новости. У того всё было путём. Невеста вернулась в Москву, потом поехала к родственникам — согласовывать дату свадьбы. После долгих размышлений она приняла решение отмечать бракосочетание аж два раза: в Москве и в Новосибирске. По её задумке, в Москве должны пройти регистрация брака и главное свадебное торжество, а в Новосибирске — венчание и вторые посиделки за столом, уже для новосибирской родни. Второе мероприятие было условно намечено на конец февраля, но Саша считал, что раньше апреля ничего не получится. Что касается первого, то невеста настояла на росписи после Старого Нового года. Готовиться к этому важнейшему событию она собиралась основательно. Так что назавтра Сашу ожидали муки примерки: любимой хотелось увидеть жениха в хорошо сидящем костюмчике.

Лёгкая беседа, закуски и вино производили расслабляющее действие. Юрьев слушал, время от времени прикладывался к бокалу и думал о том, как же причудливо складываются жизненные обстоятельства.

Гриша Мстиславский и Лобанов заявились в итоге почти одновременно. Ирина отзвонила и сообщила, что задержится неизвестно насколько, так что её лучше было не ждать. Юрьев начал рассказ о том, как всё было, и через пару минут собравшиеся слушали его затаив дыхание. Повествование не прервало даже появление горячего.

— А кстати. Картину продавать-то не собираетесь? — неожиданно задал вопрос Саша, ковыряясь вилкой в тарелке. — Я бы продал.

— Продавать? С какого перепугу? — удивился Юрьев. Чего-чего, а таких слов от Саши он точно не ожидал.

— А я вот так скажу, по-простому. Если от вещи какие-то проблемы возникают, ну её на хрен, — пояснил свой вопрос сибиряк. — Вот у меня была такая история… — Он наконец прожевал кусок. — Хотел я мотик. Ну, мотоцикл, в смысле. Настоящий американский, чтобы весь в хроме и ваще. И вот купил я его у одного чела. Почти новый. Суперский. Поездил я на нём, ну так, тррррр. — Он сделал руками так, будто удерживает прыгающий руль. — Пальцы веером, сопли пузырями! Однажды оставил его во дворе, некогда было. Наутро выхожу — угнали. Ну я расстроился, ясный перец. Пошёл с горя в ментовку, заяву написал. Ну, там меня знают… — Тут Саша осёкся, но потом продолжил как ни в чём не бывало: — В общем, мы поищем, менты говорят, но ты, мол, особо не рассчитывай. И скучно, и грустно мне стало, ну, в общем, начал я пить. Три дня керосинил. На четвёртый звонок по телефону: говорят, зайди, мил человек, посмотри, вроде твоя вещь. Я-то не поверил сначала. Нет, всё путем. Гляжу — моя тачка. Один козёл спёр, из Ольховки. Зачем — сам не знает. Наверное, тоже покататься захотелось. Навернулся красава. Не насмерть, но побился хорошо. Такие вот дела…

— И что? — не понял Юрьев.

— Да я же говорю! Вот стал я ездить дальше — и опять спёрли! И снова нашли! На этот раз парень, кто угнал, насмерть разбился. Затылком о бетон… Мне как-то потом сразу поплохело. Ну тошно стало. Но потом решил забить на всё и снова стал кататься. Сказал себе: «Забудь, Сашок. Забудь. Ничего не было». И тут раз на трассе… шёл-то всего сто сорок, а впереди он. — Саша судорожно махнул стопочку. — Бензовоз. Ну, я, значит, даю по тормозам. Ж-ж-ж-ж. А уже поздно. Чудом буквально проскочил. Потом две пряди седых нашёл. И продал я свой мотоцикл на хрен от греха подальше. Потому что хромированный-то он хромированный, а проблемы от него чисто конкретно есть. Мне четыре раза повторять не надо. Трёх достаточно. Я смышлёный. Поэтому, наверное, вот тут сейчас и сижу. — Сибиряк принял на грудь очередные семьдесят грамм.

— А в чём мораль басни? — переспросил Юрьев.

— А я это к тому, — сказал Саша, — что картину эту с фотографией у вас сейчас первый раз угнали. Нашли, правда. Но кусок здоровья у тебя, Михалыч, эта штука отъела. Так ведь? Отъела! Тут как с парашютным спортом. Если первый раз прыгнул и не получилось, значит, не твоё оно было. Вот я и вспомнил за тот мотоцикл. Продал бы я его тогда сразу — меньше бы судьбу искушал. Потому что бывает так по жизни — ну не твоя вещь. Не твоя. И всё тут. А раз не твоя, отдай и не греши. Сдай на базу. Тебе зачтётся.

— Как так сдать? — зло сказал Мстиславский. Ему Сашина история совсем не понравилась, и он не желал этого скрывать.

— Ну, я не знаю. — Саша обезоруживающе улыбнулся. — Я просто рассказал. Чуйка у меня на заморочки. Хотя, конечно, не моё дело, — закончил он и переключился на еду.

За столом повисла тишина. Сашино выступление сбило позитивный настрой. Юрьев внезапно почувствовал себя неуютно, как будто он лежал в тёплой ванне и внезапно потянуло сквозняком.

— Нет, ну как продать-то? — спросил он, вертя вилку в левой руке. — И кому?

— Да обычно, — отозвался Саша, посыпая кусок мяса перцем. — Объявить аукцион, например. Чтобы часть выручки — детям. Больным. Доходяжечкам. Сиротушкам. Банк сироткам помогает, святое же. Вот этому вашему… Шкулявичюшу, — он произнёс имя сквозь непрожёванное мясо, — продать… Он же шену выше рынка дашт. И всем хошошо будет. — Мясо мешало сибиряку правильно выговаривать слова. — А кстати, у меня вопрос, только он не по теме. Вера моя спрашивает. Кто из вас в шампанском разбирается? — Он посмотрел почему-то на Мстиславского.

— Я вообще не принимаю алкоголя, — сказал Гриша. — Только чай.

В этот раз Юрьев очень пристально и подозрительно посмотрел на Гришу. Задумался о чём-то. Но промолчал. Ничего не сказал.

— Правильно, — уныло вздохнул Саша. — У нас непьющих знаете, как уважают? Вот у меня на лесопилке два брата-акробата. Зашитые. Я им отдельно премиальные плачу. За трезвость. Один, правда, всё-таки раз сорвался. Серьёзно так сорвался. Три недели не просыхал. Горячка белая была. Вижу, погибает человек. Ну я ему и сказал, что вот тут прямо в лесу его сейчас и закопаю и никто не найдёт. И, честное слово, закопал бы. Так гуманней. А то уже кишки изо рта у человека наружу лезть начали. И что же? Подействовало. Я бы вас, Григорий, к себе на работу взял. Непьющие — святые люди. Жаль только, живут напрасно.

Мстиславский засмеялся.

— На лесопилке от меня толку не будет, — сказал он. — Я бледный асфальтовый цветок. Как бревно пилят, я только на картинах видел и на фотографиях.

— Да бревно любой распилит! — Саша замахал руками. — Только над пилящими должен командир стоять! Начальник! Трезвый! Дело знающий! Куда чего девать! Круглое катать, плоское переносить!

Профессор Лобанов, тем временем уничтоживший большой кусок говядины — от неё осталось только жирное пятно на тарелке, — включился в разговор и рассказал, как его сосед по даче, академик Вартапетян, в нетрезвом виде попытался распилить бревно бензопилой и что из этого вышло. Рассказ был смешным, особенно из-за лобановской манеры говорить так, будто он читает лекцию.

Тут наконец подъехала Ирина Дронова. Гриша принялся за ней галантно ухаживать, Саша тоже засуетился. Дама заказала розового вина, остальные решили не отставать. Вечер вошёл в нужную колею и покатился мягко и плавно, как дрезина по рельсам.

Юрьеву вдруг сделалось весело. И хорошо на душе. Однако где-то в глубинах подсознания ощущение какого-то гвоздя, забитого в голову, никак не отпускало.

Пятница. 25 ноября

21:40. Зверобоев. САВВА. Мстиславский. Юрьев

Москва. Бадаевский проспект, д. 12, стр. 1.

Клуб «Минотавр»

Бдщ! Бдщ! — доносилось из соседнего помещения.

— Хотите пострелять? — спросил Зверобоев. — Занятия стрельбой полезны для здоровья. Улучшают зрение, укрепляют пресс, способствуют правильной осанке. А главное, психотерапевтический эффект. Помогают избавиться от комплексов, страхов и угроз. И тех, кто может угрожать. Попробуйте. Рекомендую «Глок».

— Спасибо, я бы лучше из рогатки, — пробормотал Мстиславский. Ему было откровенно неуютно. Красные кирпичные своды давили на него, а звуки выстрелов со всех сторон пугали.

— Насчёт рогатки не знаю, а вот арбалет — рекомендую, — серьёзно заметил разведчик. — Он — лучше для художников. Способствует правильной постановке руки. А вот гравёру лучше шпага, фехтование.

— Степан Сергеевич, дорогой, я что-то не понимаю. Вы нас вот зачем сюда пригласили? Пострелять? Я-то пожалуйста. У меня грамота от генерал-лейтенанта Расщупкина за меткую стрельбу имеется. Я это дело люблю. Но Гриша-то… он вообще оружия в руки не брал никогда. Вы что-то опять задумали? — задал наконец прямой вопрос Юрьев.

До сих пор банкир не замечал за Зверобоевым страсти к театральным эффектам. Так что, когда тот пригласил его на разговор в стрелковый клуб, он воспринял это без всякого понимания. К тому же полковник отказался что-то объяснять.

Клуб, как ни странно, находился почти в центре Москвы, в подвалах древнего винно-водочного предприятия. В двухтысячном оно закрылось, а цеха заселили всякие-разные лавочки. Несколько помещений, где раньше стояли бочки, арендовал тир. За последние годы он расширился, захватил почти весь цокольный этаж и стал предлагать самые разные услуги — от зомби-квеста и страйкбола до проведения банкетов. Поесть тут можно было в нескольких местах. Сейчас Юрьев и коллеги сидели в маленьком кафетерии и пили на удивление хороший кофе. Лицензии на реализацию алкоголя у владельцев клуба не было, да и выпивка была не очень-то совместима со специализацией заведения. Сюда ходили пострелять. А в нетрезвом состоянии это и затруднительно, и опасно.

— Видишь ли, Лёша, — сказал Степан Сергеевич. — Может так получиться, что ты захочешь пообщаться с одним человеком. А может быть, не захочешь. Здесь он будет через какое-то время. До этого мы успеем обсудить всякие вопросы. Их есть у нас. Я имею в виду историю с картиной и фотографией.

— Какие вопросы? Всё же закончилось? — не понял Мстиславский.

— Не совсем, — не согласился Зверобоев. — Остались ещё темы по некоторым товарищам.

— Про Гоманькова? — догадался Юрьев. — Кстати, что с ним и где он? На работу Иван Иванович ходить перестал. Я звонил — трубку не берёт.

— Есть в Подмосковье небольшой монастырь, — медленно проговорил Степан Сергеевич. — Он теперь при нём. Пристроил я его туда. У меня хороший контакт с настоятелем. Он из наших. Человек сложной судьбы… И коллеги туда ходят. — Он задумался, потом продолжил: — Заявление по собственному Иван Иванович написал, оно у меня, если что. Но можно его и уволить по статье. Он, в общем, заслужил. На Гусина работал.

Откуда-то донеслась автоматная очередь. Чувствительный Мстиславский вздрогнул.

— Гусин был хитёр бобёр, — продолжил Зверобоев. — Шантажировал Гоманькова. Тот его боялся как огня. Роман для начала попросил его о сущей мелочи. Провести на субботнее мероприятие пару своих людишек.

— А в чём проблема-то? — не понял Юрьев. — У нас что, Кремль? Да к нам можно зайти по бумажке от газеты «Волчьехренская правда»!

— Ну, не столько провести, сколько, гм, не заметить, — объяснил безопасник. — Упустить в случае чего. В общем, прикрыть. Гусин не мог допустить, чтобы ниточка дотянулась до него. Ему просто не повезло, что я засомневался в Гоманькове раньше.

— Вы сказали — пару человечков? — включился Мстиславский. — Там вроде был только один?

— А вот тут не повезло уже Гусину, — сказал Зверобоев. — Он ведь планировал сначала скандал и в газете, и в Интернете устроить. Вторым должен был быть очень популярный в Сети блогер. С огромной аудиторией. Он бы в любом случае отписался. С блогеров взятки гладки. И тут уже был бы реальный скандал. Газеты-то сейчас не все читают, а Интернет — сила. Вот жизнь пошла: вечером не только на улицу — в Интернет выйти страшно. Сеть, как и смерть, забирает лучших. Но тут неприятность одна случилась — блогера того повязали с травкой. Я не нарочно. Просто совпало. К тому же полицейским показалось, что графоман тот назвал их нехорошими словами. У них на такие слова слух, как у оперных певцов. Даже лучше. Менты иногда слышат то, что никто больше не слышал. Теперь у парня неприятности.

— Поня-а-атно, — протянул Гриша. По его лицу было видно, что он не на стороне полиции.

— Вы не любите реальность, Григорий, — укоризненно сказал Зверобоев.

— Реальность нашу? — Мстиславский сморщился, как от кислого. — Я не люблю произвола, насилия и бессилья. Даже если человек виновен, это ещё не значит…

— Нет, Григорий, вы не любите именно реальность, — с нажимом сказал Степан Сергеевич. — Вам она неинтересна и отвратительна. Вы выталкиваете её из своего сознания. Она вам мешает. Вам хочется думать об интересном. О живописи, об искусстве, о литературе… О зелёном чае, наконец. А то, что у вас под носом, вы не любите и не видите. В результате страдаете сами и заставляете страдать окружающих.

Лицо Мстиславского побелело.

— Степан Сергеевич… — начал он, привставая.

— Сядьте! — Голос полковника прозвучал, как короткий глухой выстрел. — Дайте мне две минуты. И если вы после этого скажете, что не заслужили эту маленькую лекцию, я… очень удивлюсь.

— В чём дело? — не понял Юрьев.

— Лёша, скажи. В воскресенье и эксперт, и Шкулявичюс в один голос сказали, что картина «Небыль» подлинная? Тебе не показалось это странным?

— Так я же говорил, что Посыхалин покойный — гениальный копиист, — скороговоркой произнёс Гриша. — И потом, они на глазок определяли, без оборудования.

— А сейчас у нас было время и оборудование, — мягко сказал Зверобоев.

Гриша засмеялся, но тут же оборвал смех.

— Ну вы же не хотите сказать, — взмахнул он руками, — что я на выставку… Или хотите?

Зверобоев продолжал молчать, глядя Мстиславскому в глаза.

— Да нет, ну что вы, — снова засмеялся Гриша. — Этого не может быть. Я же сам, лично… О господи! — Гриша запустил пальцы в шевелюру, невидящим взглядом уставившись куда-то перед собой. — Когда-нибудь я просплю собственные похороны…

До Юрьева наконец дошло.

— Гриша, вы что, перепутали картину с копией?! — выговорил он.

— Ну, копия действительно превосходная, — признал Зверобоев. — Нов общем и целом — да. У нас украли копию. Потом вы из подвалов достали оригинал и поставили его на всеобщее обозрение. В пятницу и субботу, когда выставку показывали сотрудникам и журналистам, у нас был самый что ни на есть оригинальный оригинал. А потом, когда у Разумовского забрали украденную Гусиным копию, в Москву её привезли и перед самым началом главного мероприятия выставили, заменив ей оригинал, то получилось, что мы-таки гостей обманули. Показали им не настоящую картину. Копия, кстати, и сейчас до сих в музее стоит. Её охраняют усиленно. А оригинал у нас в хранилище пылится. Спасибо вам, Гриша. Аккуратный вы наш. Вы всё ещё считаете, что я был не прав? — обратился он к Мстиславскому.

Гриша не смог ничего ответить, только молча разевал рот, как рыба.

— Впрочем, в этом есть и положительные стороны, — резонно заметил Степан Сергеевич. — Теперь ты, Лёша, можешь не переживать, что кого-то обманывал. Когда ты в субботу и воскресенье представлял картину и фотографию как подлинники, то получается, что на самом деле говорил чистую правду. А в понедельник, ну, скажем так… добросовестно заблуждался. Есть такая формулировка, по которой уголовные дела закрывают.

— Я… не знаю… — наконец выговорил Гриша.

— А я знаю, — перебил его Зверобоев. — Реальность и в самом деле неприятная штука. Но именно поэтому на неё следует обращать внимание. Иногда смотреть под ноги, например… Ладно, проехали. У нас ещё не кончились вопросы. Сейчас у меня вопрос к тебе, Алексей Михайлович.

Юрьев подобрался. Предыдущий сюрприз был слишком уж эффектен.

— Помнишь, ты мне рассказывал про Сашу-сибиряка, который не Саша и не сибиряк? Ты с ним общался после воскресенья?

— Да, — удивился Юрьев.

— Ты ему рассказывал всю историю? — прищурился полковник.

— Было дело, — признал Юрьев. — А что, нельзя было? Он же никуда это не понесёт, да и не сможет, кто он такой…

— Интересный вопрос, — процедил Зверобоев. — А он, случайно, не предлагал тебе картину продать? Или там подарить кому-нибудь? В общем, избавиться?

— Да. — На этот раз Юрьев удивился по-настоящему. — Про мотоцикл байку рассказывал… Говорил, что есть вещи… «ну не твои», — вспомнил он Сашино выражение.

— Так я и думал, — с удовольствием констатировал Зверобоев. — Меня этот Саша заинтересовал, уж больно вовремя он появился… Я, правда, сначала считал, что он связан с Гусиным. Заказал детализацию звонков. Нет, Гусиным там и не пахло. А вот со старичком Шкулявичюсом сибиряк перезванивался регулярно.

— Так он агент Шкулявичюса?! — изумился Юрьев. — И поэтому пытается уговорить нас продать картину?

— Вероятнее всего. Но тут есть ещё один момент. Как человек из Сибири мог познакомиться с литовским коллекционером? Нелюдимым и неконтактным? Я предположил, что между ними есть какая-то связь. Какое-то общее звено. Вероятнее всего, человек, которому они оба сильно обязаны.

— Что-то мне такое он рассказывал… — припомнил Юрьев. — Какой-то благодетель, который ему дал денег на свой бизнес… а познакомились они чуть ли не в тюрьме… Но при чём здесь Шкулявичюс?

— Очень даже при чём, — улыбнулся полковник. — Видишь ли, у Шкулявичюса тоже был один момент в биографии. Деньги он получил по реституции. Но это вряд ли бы случилось, если бы не помощь одного человека из России. Человек этот и с получением российского гражданства старику помог, и дом ему в хорошем месте присмотрел. Я, собственно, с этого и начал. И довольно быстро вышел на доброго дядю. Хотите познакомиться? Он сейчас здесь.

— Богатенький Буратино? — брезгливо спросил Гриша.

— Нет. Он другого плана человек. Ну так что?

— А зачем нам с ним знакомиться? — Юрьев тоже почувствовал какую-то глухую неприязнь к неизвестному.

— Это тоже часть реальности, — сказал Зверобоев с каким-то странным выражением. — О которой не стоит забывать.

— Если вы считаете… — начал Юрьев.

— Вот и славно. Я сейчас, — сказал разведчик, быстро допил кофе, встал и куда-то удалился.

— Не могу поверить, — пробормотал Мстиславский. — Как я мог перепутать холсты…

За стенкой что-то взорвалось, и тут же раздались смех и аплодисменты.

— Неприятное какое место, — откровенно сказал Гриша.

— Добра и здоровья. Вечер в хату, — раздалось у него над ухом. — Можно присесть, не помешаю?

Юрьев поднял глаза.

Перед ними стоял высокий человек в дорогом костюме, но без галстука. Лицо можно было бы назвать обычным, если бы не глаза и рот. Глаза были слишком широко расставленные, тяжёлые, неприятные. Смотреть в них не хотелось. Рот тоже был нехороший — почти безгубый, напоминающий разрез. Человек был совершенно лыс. И главное — от него исходило почти физическое ощущение опасности.

Мстиславский буквально съёжился. Потом набрался смелости и спросил:

— Вы кто?

— Кто я? Раб божий, обшит кожей. — Человек усмехнулся и стал ещё неприятнее. — Что, парень мой пропалился? Уболтать не смог насчёт картины той?

Юрьев тем временем собирался с мыслями. Зверобоев всё не появлялся — и, видимо, имел на то причины. Человек выглядел неприятно и даже опасно, но банкир привык полагаться на старого друга: вряд ли он стал бы его подставлять. А вот ситуация с Сашей и в самом деле требовала какого-то завершения.

— Садитесь, — сказал он. — То есть… присаживайтесь.

— И ладно, — сказал неизвестный, взгромоздившись на место Зверобоева. — Значит, не смог Сашка-то. А я-то думал, что сможет парень. У него дар от Бога — убалтывать.

— Он смог, — сказал Юрьев, осознав внезапно, что это правда. — Я бы, наверное, подумал недельку-другую, а потом… Если бы не Степан Сергеевич.

— Ну, Степан Сергеевич… — В голосе незнакомца появилось уважение. — Это человек. Он мне жизнь дал. Мог бы и по-другому поступить. Что я здесь живой сижу — он решил. В большом долгу я перед ним.

«Уголовник», — окончательно решил Юрьев.

— Не примите в ущерб, что сразу не представился, — продолжал незнакомец. — Вас я знаю, и вас я знаю. — Он посмотрел сначала на Юрьева, потом на Гришу. — А я Дмитрий Андреевич Савичев, бизнесмен. Занимаюсь строительством и всяким разным.

Что-то шевельнулось у Юрьева в голове. То ли он читал, то ли смотрел по телевизору. Банкир напряг память, и картинка сложилась.

— Савва? — переспросил он. — «Минсредмашевские»?

— То старые дела. — Савичев махнул рукой. — Кто старое помянет — тот циклопом станет. Время было такое. Бой в Крыму, всё в дыму, ничего не видно. Мы шли на Одессу, а вышли к Херсону… Ну а теперь дела другие, прозрачные. Жизнь резко к лучшему повернула, хотя на повороте многие за борт попадали. Ну да ладно, значит, им туда и дорога была. А я к вам вот так пришёл, открыто, ничего не тая. У меня вот что. Судьба меня помотала сильно, всякого навидался. И особенно как людей добрых бабло портит. Ни одного не видел, чтобы не испортился от денег. Особенно если шальные, чтоб бах — и свалилось. Сваливаются деньги — бах-бабах, — и человек тоже валится. Никому денежки шальные счастья не приносят. Обязательно гадостью какой-нибудь займётся человек. Сам через это погибнет, других погубит…

Гриша бросил на разглагольствующего «бизнесмена» злобный взгляд. Ему очень хотелось уйти, но он не решался.

— И вот было дело. Помог я одному фраеру деньжат немного стрясти. С государства литовского. Ну, себя тоже не обидел. Но и человечку досталось кое-что. На пропитание. Я думал — сейчас он пустится в тяжкие… пьянка, бабы, вот это вот всё. Он-то всю жизнь нищебродом был, такие обычно на это и ведутся… И вот представьте — нет! Как жил, так и живёт…

— Вы о Шкулявичюсе? — догадался Мстиславский.

Савичев улыбнулся, на этот раз поприятнее:

— Догадливый ты. О нём, родимом. Я ему и здесь помог устроиться. И то же самое: живёт себе человек мирно, по понятиям, безо всяких безобразий. Только картинками своими и дышит. И, что характерно, не просит ничегошеньки. Сам справлялся. Очень это… ну… — Он пощёлкал пальцами, но нужного слова не нашёл. — И решил я так: не простой он человек. Не всяким разом такое бывает. И значит, я тоже не так просто возле него появился.

— Ну ясно, — сказал Юрьев. — Вы нас тоже сейчас будете просить картину продать. Но наш банк на это вряд ли пойдёт. Умный продаёт то, что умеет, дурак — то, что имеет. Мы не продадим. Над нами все потом будут смеяться.

Лысый оскалился:

— Ой, ну, ты меня уже насмешил, мил человек. Поаккуратней-то со словами. Слово, оно не воробей. Как Плейшнер: вылетит — не поймаешь. А что смеяться будут, так того не бойся. Лучше пусть над тобой посмеются, чем поплачут. От смеха-то ещё никто не умирал. Кроме тех, кто шутканул неудачно. Язык длинный, он до киллера доведёт. Или отрежут его, хорошо если только его. В гаремах нет плохих танцоров. Так что на шутку твою я не обиделся и забуду про это, вот сейчас прям и забуду. Это дураки только шутки запоминают. А умные они шутников помнят, а слово им не в обиду. Правильный человек не обиду глотает, а обидчика… Да чего я тебя учу. Расстроил ты меня. Крепко. Ладно, раз пошла такая пьянка — режь последний помидор. Не продаёшь картинку — ну и Бог с тобой. Давай тогда по-другому сделаем. Поменяй, — сменил тон Савва. — Махнем не глядя, как на фронте говорят. Вот на эту.

Он достал небольшую фотографию и протянул её почему-то Мстиславскому.

Гриша повертел картонку в руках. Постарался придать себе незаинтересованный вид, но не слишком в этом преуспел.

— Это что? — изумился он. — Подлинник?

— Обижа-а-а-а-ешь, начальник. Чисто. Без криминала, — заверил лысый. — Витебский период.

Гриша протянул карточку Юрьеву.

В стрелковом клубе повисла тишина. Даже за стенкой перестали стрелять.

— Вы понимаете, — сказал наконец Юрьев, — что всё это очень подозрительно? Если это правда, то это…

— Много? — Лысый почесал нос. — Чтобы вы понимали: не моё оно. Просто знаю чьё, и этот человек мне обязан. Крови на вещи нет. Если хотите, вообще ей заниматься не буду. Но если вы моему старичку пообещаете… — он щёлкнул пальцами, — и не обдерёте как липку, я и за вас шепну словечко. По разумной цене хозяин отдаст. Не тот богат, кто цены накручивает, а тот, кто сделки прокручивает. Не имей сто процентов, а имей сто клиентов. Вы поймите, — заговорил он с неожиданным жаром, — вам это картина. А старику — вся жизнь. Одну всего вещь он хочет. Не спит ночами, бедолага. Подумайте. А я пойду постреляю. Без стрельбы не проживёшь. Иной человек промахнётся — и понимает, что попал. А попадать-то лучше предупредительным, а не контрольным. В самое яблочко. Глазное. Кто у нас яблочки тырит, тот недалеко от яблоньки падает. Много ещё по жизни дурачков, что в очереди за смертью вперёд пролезть норовят, других локтями толкают. Таких люди хорошие вперёд пропускать должны. А вам всего доброго.

Лысый не стал дожидаться ответных любезностей, встал и ушёл.

— Н-да, — только и выдавил из себя Юрьев.

— Ну как, не заскучали? — раздался голос Зверобоева. Он быстро уселся на своё место с чашкой горячего кофе в руке.

— Интересные у вас знакомства, — заметил Юрьев. — Жесть какой уголовничек.

— Ну, он не сидел, — заметил Зверобоев. — Хотя мог. И полежать тоже мог. Но это было нецелесообразно.

— Для кого? — задал вопрос Юрьев.

— Для наших, — уточнил полковник. — А что до предложения его, то оно реальное. Конечно, придётся доплатить. Но будет дешевле, чем на Сотбисе, если туда вообще Шагал попадёт.

— А как же деньги, что в Гонконге? — спросил Юрьев. — Вдруг там что-то ещё осталось. Нам нужна картина! Хотя бы для того, чтобы номер счёта и то, что там ещё может быть скрыто, срисовать. И чтобы до нас никто вперёд эту информацию не получил! А то продадим картину, а бандю-ганы или Шкулявичюс пронюхают про золото и заполучат деньги, что от Колчака остались (если вдруг они и вправду существуют).

— А это, — сказал Зверобоев, — следующий вопрос. Который я предлагаю обсудить…

Раздалось три выстрела подряд.

— Савва упражняется. Он хорошо стреляет, — заметил Степан Сергеевич.

— А давайте не здесь? — жалобно попросил Гриша. — Эта стрельба… И от кофе уже тошнит.

— Хорошо, — согласился Зверобоев. — Куда поедем?

Год спустя. Вторник. 14 ноября

01:15. Шкулявичюс

Москва. Улица Мирослава Немирова, д. 2

Директор Московского музея поставангарда доктор Шкулявичюс был занят.

Во-первых, он ужинал. Пища состояла из бутылки кефира и крохотной булочки. К счастью, ему удалось отыскать в этой ужасной Москве место, где пекут нормальный хлеб. Точнее, ему это место показал Мстиславский. «В молодом человеке есть толк», — в который раз подумал Эрикус Юргисович.

Ужин был не единственным занятием директора. Другим, параллельным видом деятельности являлся просмотр каталога. Разумеется, макет был вычитан раз пятьдесят. Но вдруг какой-нибудь дефект? Старик уже замечал в вёрстке вопиющие небрежности. Например, под эскизом художника Карто между датами его жизни располагалось не длинное тире, а дефис. Что было недопустимо. Как и то, что цифры были набраны курсивом, отчего не вписывались в эстетику макета.

Но и это было ещё не всё. До открытия выставки оставалась неделя, а Шкулявичюс ещё не решил окончательно вопрос о том, насколько правильно была размещена его коллекция, которая виделась ему как центральная часть, жемчужина всей экспозиции. Искусствовед сомневался. Он не был уверен в удачности расположения главной драгоценности — великого творения Апятова, картины «Небыль».

Просмотр каталога завершился тем же, что и в предыдущий день, — очередным уловом недочётов и опечаток. Старик нашёл в выходных данных запятую, набранную курсивом, а в тексте — двоеточие в том месте, где по смыслу предполагалась точка с запятой. Ничего, завтра он донесёт эти сведения до Мстиславского. Странно, но в последнее время этот молодой человек не всегда берёт трубку на его звонки. Чем он так занят?

Ещё нужно уточнить юридические моменты, вспомнил Эрикус Юргисович. Музей имеет статус частного, что сопряжено с определёнными неудобствами. И всё-таки что лучше — некоммерческая организация или обычное ООО? И как это отразится на его собственном положении? Он совмещает должности директора, хранителя, следящего за состоянием экспонатов, и экскурсовода. Юрьев порекомендовал людей, которые взяли на себя управление хозяйственными и финансовыми вопросами, учётом и отчётностью, безопасностью. Кроме того, банк согласился выставить в музее на постоянной основе собственную коллекцию.

«Всё-таки общественное служение — хлопотная вещь», — думал старик, аккуратно откусывая от булочки. Хотя, конечно, люди из банка оказались любезны. Всего лишь два миллиона евро, которые запросил попечительский совет, курирующий коллекцию произведений искусства кредитной организации, за величайшую картину двадцатого века, более чем щедрое предложение. Конечно, пока далёкие от искусства люди не знают, как же они продешевили. Ничего, вот он закончит свою монографию об Апятове, и у многих откроются глаза.

И конечно, культурно-просветительская работа музея! Этому вопросу Эрикус Юргисович придавал самое серьёзное значение. Для начала необходим цикл лекций. Он уже почти написал текст первой — «Поставангард в культурно-историческом контексте эпохи». Впрочем, решил старик, об этом он подумает на свежую голову.

Булочка кончилась, кефир тоже. Осталось самое главное — перед возвращением домой (его квартира располагалась на втором этаже здания) осмотреть главный зал.

Через пять минут Шкулявичюс стоял и молча созерцал освещённую стену, в центре которой висела картина Апятова.

Старик постарался расслабиться и смотреть только на полотно. Картина медленно раздвигалась, открывалась взгляду. Там, на полотне, был город — тёмный, мёртвый, без единого огонька. А над ним, в чёрном небе, летели переплетённые, перекрученные руки — то ли стая, то ли поток рук, едва видимый на тёмном фоне. Они плыли в тумане и, казалось, шевелились. В их движении был некий потаённый смысл. Ещё немного, и он станет ясен…

Искусствовед с трудом оторвался от любимого зрелища. Он смотрел на полотно каждый день по многу часов и никак не мог насмотреться. Всё-таки нужно лечь. Завтра новый день и новые хлопоты.

Когда директор музея поднимался по лестнице, то неожиданно подумал, что наконец-то находится на своём месте. Мысль была смешная. Но и сопротивляться этой мысли не хотелось.

— Всё хорошо, — сказал себе он, входя в свой дом.

01:15. Саша

Новосибирск. Проспект академика Нижегородцева, д. 20, кв. 7

Саша Петров осторожно закрыл планшет. Аккуратно положил его на тумбочку, стараясь не разбудить Веру. Она спала шумно, сладко похрапывая. Заснуть у Саши не получилось. В семье, где все храпят, засыпают наперегонки. На этот раз жена пришла к финишу первой. У неё это началось на втором месяце, вспомнил сибиряк. Сейчас уже шестой. Подруга держится молодцом, с гордостью подумал он, вытягивая ноги.

Вообще, Вера — правильный человек. Всё, что она советовала, оказывалось верным. Например, он взял себе её фамилию. И теперь очень рад. Ну что за фамилия — Камаргу? Раньше он нервничал, старался не называть её. А теперь всё в прошлом. Петров — звучит гордо!

Саша был счастлив в браке. Обретя семейный статус, он нашёл в нём много плюсов. К которым, правда, ему ещё предстояло привыкнуть. Вера была прекрасной женой. Саша быстро понял, что даже в тех редких случаях, когда она бывала не права, надо просто сразу же извиниться и замолчать. Тогда любимая всегда быстро прощала мужа. Для себя он сделал вывод о том, что брак — это событие, после которого мужчина меньше покупает цветов, а больше — овощей. Никому Петров так не доверял, как Петровой. В ЗАГСе молодожёны по настоянию невесты обменялись не только кольцами, но и логинами и паролями от телефонов и социальных сетей.

С лесопилкой тоже всё удачно получилось. От неё было больше хлопот, чем прибыли. Хорошо, что Вера её удачно продала. Магазин оказался куда более увлекательным делом. Конечно, с ним тоже есть свои рабочие моменты. Но не столько. И к тому же он расположен рядом с домом, в городе.

И хотя затариться пивком ходят разные люди, но они всё-таки приятнее угрюмых водил, возящих брёвна. А вообще, пора уже подумать о собственном производстве. Деньги на пивоварню есть. Но оборудование, логистика, разработка бренда — всё недёшево.

Как не помешали бы те сто тысяч! Увы, не вышло. Благодетель почему-то пошёл договариваться с банковскими сам. Ну, ему виднее. Главное, что отношения сохранились. В случае чего — у Саши есть кому позвонить.

И всё-таки как назвать сына? Вера настаивает на простом имени — Иван или Семён. А вот ему, Саше, хочется назвать первенца Артёмом. Ничего, супругу он убедит, он умеет убалтывать, у него дар такой от Бога…

Уже засыпая, Саша подумал, что доволен жизнью. Мысль была странная. Но возражений не вызывала.

— Всё хорошо, — прошептал он, проваливаясь в сон.

23:15. Рибелу

Лиссабон, Rua Marques da Fronteira.

Restaurante «Eleven»

Зал был снят на весь вечер допоздна.

Мота Рибелу сидел во главе стола. Поскольку торжество было семейное, места были заняты в основном родственниками. Их было много. Иногда казалось, что даже слишком много.

В принципе, размышлял старый пират, потягивая прохладное вино, рождение внука — хорошее дело, но не до такой же степени, чтобы отмечать с подобным размахом. Его вполне устроило бы, если бы событие праздновалось в узком кругу, как у французов или англичан. Но семья блюла традиции…

Мысли перетекли на работу. Дела шли неплохо. Кризис можно было считать закрытой страницей экономической истории. Рынки пошли вверх, денег требовалось больше.

Хорошо и то, что внутри Группы царил мир. Особенно приятно было то, что молодой Маркиш поменял свои взгляды. Он был так увлечён проектом передачи функций службы безопасности внешним структурам на аутсорсинг, что даже самого Рибелу почти сумел убедить в целесообразности подобной практики. Но после нехорошей истории с человеком из МакБейнли Консалтинг — кажется, его звали Марк, славянскую фамилию Мота Рибелу уже забыл — Маркиш стал другим. Видимо, всё-таки дело было в личном опыте, решил старый пират. Ещё пара лет, и можно будет принимать назревшие кадровые решения…

Внезапно он поймал себя на мысли, что ему нравится жизнь. Мысль была не слишком оригинальной, но вполне уместной.

— Всё хорошо, — провозгласил он, поднимая бокал.

00:15. Разумовский

Прага, Нове Място. Улица Нерудовой.

Пивной ресторан «У двух мышек»

Марк Разумовский посмотрел на огромную кружку с пышной пенной шапкой. Увы, это было всё, что здесь могли предложить: кухня закрылась в десять, как и в большинстве пражских заведений. Рядом была кебабная, но в неё идти не хотелось. Здесь, по крайней мере, было отличное пиво с богатым выбором разных сортов из меню на семи языках, три из которых Разумовский знал.

В Праге он находился уже почти месяц и всё ещё не привык к этому городу. Работы было невпроворот: создавать с нуля систему безопасности нового местного банка — дело непростое. И уроки чешского вечерами. В принципе, сотрудники помоложе знали английский, а старики помнили русский. Но Разумовский был убеждён, что с людьми нужно разговаривать на их языке. К тому же здешние красотки предпочитали родное наречие.

Марк сделал большой глоток из кружки и добавил бехеровки. Раньше он был равнодушен к пиву, но на новом месте его вкусы начали меняться. Насколько серьёзно могут трансформироваться его предпочтения, он пока сам не знал. Но было даже интересно осваивать новые пищевые привычки.

Разумовский откинулся, давая пиву рассредоточиться в желудке. И подумал о том, как причудливо складывается жизнь.

Всего год назад он считал, что на его карьере поставлен крест. После неудачи в Беларуси — он теперь предпочитал называть этот эпизод «неудачей» — была уверенность, что срыв сделки с Порта-Группой ему не простят. Опасался он и мести Луиша Маркиша. Возможно, он и дожил бы до всего этого, если бы однажды с ним не связались серьёзные люди.

Финансовая группа «Новая Европа» расширяла своё присутствие в «периферийных европейских странах» — от Чехии до Эстонии. Проект шёл непросто: приходилось решать множество вопросов как с брюссельской бюрократией, так и с национальными правительствами. Но усилия давали свои результаты, и группа развивала сеть дочерних банков.

Обстоятельства сложились таким образом, что человек, планировавшийся на должность второго лица в структуре службы безопасности «Новой Европы», умер от инфаркта. Внезапно. Поиск на скамейке запасных ничего не дал: необходимый набор компетенций был нетривиальным. Был нужен специалист, хорошо знающий кухню МакБейнли и способный наладить нечто подобное в новой структуре. О передаче функций безопасности на сторону речь не шла. «Новая Европа» намеревалась оставить управление соответствующими вопросами исключительно за собой.

И тогда кто-то вспомнил о толковом человеке из МакБейнли.

Чтобы принять предложение, Разумовскому пришлось поменять убеждения. На противоположные. Он сумел справиться с задачей примерно за полчаса. И это было самое простое. Потому что по мере знакомства с новыми обязанностями всё яснее приходило понимание того, что далеко не во всех областях знаний его опыта хватает.

Но сейчас уже Марк чувствовал: может справиться. Всё впереди, и он ещё всем покажет.

Внезапно в голову ему пришла мысль, что всё не так уж и плохо в этой жизни. Мысль была не вполне очевидной, но и отвергать её не было причин.

— Всё хорошо, — подумал Марк, делая очередной глоток.

17:00. Гусин

Исправительная колония № 7 УФСИН России по Брянской области, отряд 4, корпус № 3, помещение 12

Через решётку проник лучик солнышка. Включили батареи, и в камере стало тепло. По сравнению со штрафным изолятором здесь был просто рай. Вечером кум угостил сигаретами и печеньем. За кое-какую сообщённую ему информацию обещал походатайствовать в своё время об условно-досрочном освобождении. И самое главное, вроде как поход к начальнику оперативной части остался незамеченным для сокамерников. Роман Гусин отхлебнул крепкого чаю из эмалированной кружки.

— Всё хорошо, — подумал он.

01:15. Степаниди. Юрьев

Москва. Улица Трублаини, д. 7.

Кафе «Победитель»

Степаниди расправлялся с шашлыком, как лев с добычей. Юрьев аж залюбовался этим зрелищем.

— И что же со средствами на счетах в Гонконге? — спросил он, прикончив наконец порцию.

— Пока ничего, — признал Юрьев. — Картину мы, конечно, исследовали. Даже просвечивали рентгеном. На оригинале нашли иероглифы. Чёрным по чёрному. Обычный глаз не увидит. Но против современной аппаратуры эти приёмы — слону дробина. Прочли. Там даже шифра не было. Название банка и номер счёта. На мандаринском диалекте.

— Зачем такие сложности? — не понял фотограф.

— Кто ж его знает? Хотя у Зверобоева есть своя версия. Он считает, что Разумовский-старший не хотел знать номер счёта. Принципиально. Не был человек уверен в себе до конца и искушению подвергаться не хотел. Большие деньги — большой соблазн. Он возил китайскую надпись с собой. А когда понял, что задумывается о её расшифровке, попросил Апятова нарисовать эти иероглифы на картине — чёрным по чёрному. Чтобы их никто не мог увидеть, кроме Зои с её особым зрением. Ей доверял больше, чем себе.

— Ох женщины! — воскликнул Георгий Константинович. — Ну и где презренный металл?

— В банке, — вздохнул Алексей Михайлович. — Мы его нашли. И даже выяснили, что счёт существует и на нём что-то хранится. Но они требуют какой-то знак. Что-то вроде PIN-кода или пароля. Судя по всему, он спрятан на фотографии Родионова. Но, к сожалению, обнаружить его мы пока не сумели. Честно говоря, и не до того было. Одна эта история с Шагалом…

— Не понимаю, что вы так напряглись по поводу Шагала? — бросил Георгий Константинович. — Ну, Шагал. Это же не фотография! — Он наставительно поднял палец.

— Это работа первого ряда, такие на рынке не появлялись очень давно… — начал было Юрьев, но потом махнул рукой. — Короче, мы взяли вещь по минимальной цене. Не то чтобы даром… но по-дружески. Хотя на экспертизы потратиться пришлось… Мстиславский чуть с ума не сошёл.

— Ну хоть теперь-то он успокоился? — Степаниди просто, как бы между делом, махнул водочки. — Левон-джан, ещё кизиловой! Столько же!

Георгий Константинович запустил вилку в грибочки, добыл груздь и съел.

— Куда там! Теперь хочет полотно Хаима Сутина. Интересный персонаж, если не слышал. Земляк и приятель Шагала, друг Модильяни. Несколько лет как одержимый жил и писал на юге Франции, бедствовал. А потом чуть не полсотни работ купил у него богатый американец. Появились деньги, пришла известность…

— Обычная история, — отрезал Степаниди. — Знаешь что? Давай выпьем. За искусство!

— За искусство мы ещё успеем, — сказал Юрьев. — Но сама идея мне нравится. Вот что, — решил он. — Предлагаю поднять рюмки за то, что у нас всё хорошо. По крайней мере, сейчас.

— Никаких крайних мер! — провозгласил Степаниди. Как только привыкнешь к хорошей жизни, она тут же лучше становится. — Всё хорошо!

20ХХ год. Среда. 20 сентября

12:00. Карякин. Мартирий

Свято-Троицкая Синеозёрская мужская обитель

В одном из заповедных, волшебных уголков России, где в первозданной красоте сохранилась русская природа, притаилась Свято-Троицкая Синеозёрская мужская обитель. Помимо игумена в ней первоначально проживали всего три монаха и два послушника. Точнее, два монаха и два послушника. Один — отец Киприан — почти всё время жил в лесу, в землянке, и в монастыре появлялся, когда Бог говорил ему, что пришло время помогать братьям. Обитель была тихой, малоизвестной, располагалась среди заповедных лесов, далеко от населённых пунктов и магистралей, так что люди не часто наведывались сюда. Несмотря на отсутствие потока прихожан и паломников, обитель была добротно обустроена, не стеснена в средствах. Во всем чувствовалась солидность и угадывалась поддержка со стороны влиятельных сил.

Игумен и монахи, проживавшие в обители, были непростыми. Иногда на исповеди и беседы к ним из района Ясенева в Москве наведывались солидные люди в штатском, в основном из числа сотрудников Службы внешней разведки. О чём они говорили и в каких страшных грехах исповедовались, то было одному Господу Богу известно. Монахи умели хранить тайны, ибо в прошлой, мирской своей жизни они так или иначе тоже были связаны с той организацией, в которой работали те, кто время от времени наведывался к ним.

Однажды в обители появился ещё один, четвёртый монах, отец Мартирий. Естественно, он возник не просто так, а получил благословение на служение по рекомендации одного очень уважаемого человека, полковника Зверобоева, жертвовавшего немалые средства на поддержание и развитие обители. Отец Мартирий носил окладистую бороду, был тих, немногословен, набожен и вел уединённый образ жизни. О себе он не рассказывал ничего. О каких-то фактах его личной биографии — и то в самых общих чертах — некоторое представление имел только игумен, который тоже говорливостью не отличался. Со временем к новому отцу на беседы и исповеди потянулся свой ручеек приезжих гостей, и добрая слава о нём пошла гулять в определённых кругах.

Прекрасным осенним днём на излёте бабьего лета, когда солнышко пригревает своими тёплыми лучиками окрестные, начинающие желтеть леса, речку, озеро, овраги и холмы, в чьих складках притаилось монашеское пристанище, выстроенное из добротных, крепких брёвен, на дороге, ведущей к монастырю, показался автомобиль. Заместитель директора Службы внешней разведки генерал-полковник Василий Иванович Карякин приказал водителю остановиться и обождать его в двухстах метрах от приюта. Оставшуюся часть пути он прошёл пешком, чтобы насладиться красотой осенней природы и собраться с мыслями. В последнее время душу Василия Ивановича стали бередить какие-то смутные волнения, да и здоровьечко начало пошаливать. Боли в области сердца, терзавшие его долгие годы, в последнее время участились и стали порой совсем непереносимыми, колоть в левом боку стало всё чаще. Василий Иванович уже лет семь как полностью завязал со спиртным, думая, что это хоть как-то поможет, но не помогало.

Здоровье — это когда что-то болит, но ещё есть силы, чтобы не идти к врачу. Врачей Василий Иванович не любил и избегал, они рекомендовали ему сделать немедленно аортокоронарное шунтирование, но этой операции он боялся и откладывал её сколько мог. Не ровён час, Богу душу отдашь, как-то с тоской подумал генерал, твёрдо решив не откладывать больше своё давнее намерение исповедоваться и причаститься, чего он не делал последние лет пять. Где-где, а в организации, в которой он служил, даже исповедь не была исключительно его личным делом. Чтобы не накликать проблем на свою седую голову, старый, опытный и мудрый служака на всякий случай (бережёного Бог бережёт) «проложился» у директора, как-то в шутливой форме за обедом сказав тому, что пришла пора покаяться, а то спина уже давно не чешется, видимо потому, что крылья в ней перестали прорезаться. Директор намерение своего заместителя одобрил, порекомендовав сходить к новому монаху, отцу Мартирию, которого он сам посетил три месяца тому назад, до сих пор оставаясь под глубоким впечатлением от мудрости святого отца. Этот ничего не значащий совет в устах директора звучал как приказ, и Василий Иванович не стал тянуть с поездкой в обитель, благо выпала удивительная суббота с нереально хорошей погодой, грозившей, согласно прогнозам, смениться ненастьем через несколько дней.

Исповедь и разговор с отцом Мартирием в его келье длились уже три часа. Водитель и сотрудник охраны заждались своего пассажира, хотя времени даром и сами не теряли: перекусили на природе, пособирали грибы, сходили на службу, побеседовали с монахами.

— В любви нет двух человек. Есть только тот, кого ты любишь. Подумай, сын мой, об этом, — подвёл старец итог той части исповеди, которая была посвящена сердечным делам генерала. И спросил своего гостя: — Ещё в чём-то хочешь покаяться, сын мой?

— Да всё уже сказал. Жизнь не удалась, а в остальном всё нормально. Да, есть ещё одно, батюшка. Никому никогда не говорил, а вам сейчас скажу. Тяготит меня грех этот сильно много лет. Был у меня дружок закадычный, Ваня. Ну, мы с ним, бывало дело, во время учёбы немного квасили… выпивали, значит… А ещё разговаривали обо всём, ну, власть советскую обсуждали, иногда и осуждали. Неправильно ведь многое было. И попался я как-то. Ну, в нетрезвом виде меня отцы-командиры застукали. А у нас с этим строго было тогда. Сами знаете. В общем, взяли меня за жабры и крутить начали туда-сюда, сюда-туда, ну… как они умеют. И был грех, сломался я по молодости и про Ивана-то им всё рассказал. Мол, что он главный, кто меня водку купить надоумил, а это правда, он всё первый предложил… И про разговорчики наши я им поведал. Меня простить обещали, но заставили докладывать, что ещё Ваня про советскую власть такого плохого говорит. Обещали карьеры не портить, в хорошую страну отправить служить, если я всё честно доносить буду. Ну, я и докладывал… Ване потом за кордон путь закрыли, отправили в другой главк работать с волчьим билетом, можно сказать, крылья подрезали, жизнь из-за меня поломали. А мне вот сейчас стыдно очень, что я так поступил. Хочу у Господа прощения попросить и за этот мой грех, а то он мне покоя не даёт. Я раньше-то на исповедях про это не рассказывал никому. Даже не знаю сам почему…

— Квасили «Столичную» в каптёрке возле склада? — уточнил детали греха отец Мартирий.

Генерал изумлённо посмотрел на старца:

— Батюшка, а вы откуда про такие вещи знаете?

— У меня, сын мой, с Богом прямая линия по АТС-1. Всё невидимым оком вижу. Мне многое открывается, — ответил старец и потупил взор. — Сердце моё зрит видимое и невидимое. Что было и что будет.

Генерал впервые за долгое время разговора пристально вгляделся в лицо монаха.

— Батюшка… — робко начал он. — А ты сам, часом, не….

— Оставь эти мысли, сын мой, — прервал его священник. — Не о том тебе сейчас думать надобно, а о спасении души твоей многогрешной. Господи, отпусти грехи рабу божьему Василию… Причастись Святых Тайн. И ничего не бойся. Бог милостив. На него одного уповаем, — завершил свою долгую многотрудную беседу с пришедшим к нему человеком отец Мартирий.

В келье воцарилась тишина.

У генерала на душе стало легче. В ней пели соловьи. Василий Иванович шёл обратно к машине как в тумане, весь счастливый и одухотворённый. На какой-то миг ему показалось, что монах тот, отец Мартирий, преобразился и принял облик Ваньки, его дружка, которого он предал. Какие-то черты Ванькиного лица на миг проступили на лике старца. Проступили и исчезли. Нет, точно не он. Да и директор говорил, старец не из наших, а из соседней конторы. А директора провести нельзя. Опытный он. Разбирается. Отец Мартирий — просто святой человек. Всё видит, всё понимает. И суждения какие у него глубокие. Про Россию. Про Запад, будь он неладен. И про жизнь. Надо запомнить, что он сказал. Подумать об этом. Теперь только причаститься бы поскорей. А то мало ли что. И на операцию надо решаться. Старец благословил. А то совсем сердечко замучило… Впрочем, как бы то ни было, всё уже хорошо, подумал генерал.

Отец Мартирий притворил створку окна, из которого он глядел вослед идущему к машине генералу. «Не узнал, — подумал он. — И директор, тот тоже не узнал». Они со Зверобоевым красивую легенду вместе придумали. Про его службу в ГРУ. Вроде как и довериться такому человеку разведчики могут, и знать его не должны. Хотя могли бы узнать-то. Не сильно-то уж он изменился на самом деле. Но… Система Станиславского — Гоманькова. «Все-таки я — разведчик от Бога, — подумал про себя старец и перекрестился. — Спасибо тебе, Господи, слава тебе… Хотя и думать так грех. Гордыня — страшный грех. Надо в нём игумену покаяться. Чтобы отпустил. А так всё хорошо».

Эпилог

Ретроспектива. 1920 год

10:00. Разумовский

Гонконг. Отделение банка Hongkong

Banking Corporation

— Это дорого, — сказал маленький китаец по-английски и улыбнулся. — Мы берём плату за хранение.

Высокий русский с характерной военной выправкой, по всей видимости в прошлой жизни офицер, посмотрел на банковского клерка сверху вниз.

— Сколько? — спросил он.

Китаец протянул ему — обеими руками, как полагается по местному этикету, — листок бумаги.

Русский нахмурился, стал что-то черкать карандашом. Выпрямился, подвинул листок обратно:

— Вас устроит такой вариант?

— Продавать золото не очень удобно, — вежливо сказал китаец. — Мы бы предпочли…

— Вы хотите иметь клиентов? — нажал офицер.

Китаец развёл руками:

— Сейчас сложные времена. Столько расходов!

— Хорошо, — сказал визитёр. — Тогда я обращусь в филиал английского банка.

— Зачем так быстро принимать такие серьёзные решения? Тарапися не нада, шевилися на-да. — Китаец снова излучал любезность. — Мы всегда рады помочь, вопрос в условиях…

Они разговаривали ещё час. Русский оказался терпеливым и умел торговаться. В конце концов он получил и подписал несколько бумаг.

— У меня два условия, — сказал офицер. — Вы дадите мне номер счёта…

— Конечно же, как же иначе? — удивился китаец.

— Написанный вашими иероглифами, — закончил посетитель. — Я не хочу знать эти цифры. Даже случайно запомнить.

Китаец сделал понимающее лицо.

— Дальновидно, — сказал он. — Но вы не боитесь? Плохие люди вас убьют, если не смогут получить деньги. А до того они будут делать вам бо-бо.

— Дело не только в этом, — сказал русский. — Хотя и в этом тоже. Я не доверяю себе, — сказал он странную фразу. — Да, и второе. Деньги выдавайте только при одном условии.

— Сигнал? — спросил китаец. — Это отдельная услуга.

— Только не говорите, что она стоит как новый крейсер! — Посетитель сделал вид, что рассердился.

Китаец сделал вид, что испугался.

— Нет, нет, совсем ничтожная сумма, — залепетал он.

— Смотрите, — сказал офицер и вынул две скверно отпечатанные картонки. На одной был запечатлён Троцкий в круглых очках, на другой — ещё какой-то большевик с усами. — Два портрета советских вождей, — сказал он. — Любых советских вождей. Они там всё время жрут друг друга, так что неизвестно, кто останется у власти. Две головы. Расположенные так, чтобы они смотрели в разные стороны. Вот. — Он положил перед китайцем карточки. — Вы всё поняли?

— Два портрета советских вождей, чтобы не смотрели друг на друга. — Китаец что-то записал в тетрадочку. — А если смотрят, то ничего не давать.

— Правильно, — сказал русский.

— Когда будет ваш груз? — спросил китаец.

— Сегодня ночью, — сказал русский. — Мы сильно рискуем.

— Не беспокойтесь, — мягко сказал китаец. — All right. Всё будет хорошо.

Примечания

1

На линии! Да… Да как-то так… Нет, всё в порядке… Что? Мне очень жаль, но я не могу… Простите, не могу сейчас говорить. Можете перезвонить позже? Хорошо, я перезвоню.

2

Статья 110. Умышленное тяжкое или менее тяжкое телесное повреждение, причинённое в состоянии сильного душевного волнения.

3

Напоминаем читателю, что адреса вымышлены. Поэтому упомянутые лиссабонские улицы и площади в реальности не существуют, и их бесполезно искать на карте.

4

Совриск — «современное искусство». Распространённое в художественной среде сокращение.

Content

Дмитрий Грунюшкин, Харитон Михайлов
Правда и Небыль

Предыстория. 201Х год

Воскресенье, 13 июля

22:23. Мстиславский

Понедельник. 14 ноября

01:15. Самойлов

10:00. Саша. Юрьев

10.35. Гоманьков. Дронова. Юрьев

11:00. Юрьев

Ретроспектива. Гоманьков. Дронова. Юрьев 18 ноября предыдущего года

11:40. Гусин

Ретроспектива. Гоманьков. Юрьев 2 февраля прошлого года

11:55. Грачёва

Ретроспектива. Грачёва. Дронова. Юрьев 19 августа нынешнего года

12:05. Грачёва. Юрьев

13:30. Саша

14:00. Мстиславский

15:30. Гоманьков

16:00. Степаниди

17:30. Гоманьков

18:00. Зверобоев. Юрьев

19:00. Гоманьков

20.00. Зверобоев. Мстиславский. Юрьев

21:00. Зверобоев. Мстиславский. Юрьев

Ретроспектива. Посыхалин 11 июля прошлого года

21:30. Зверобоев. Мстиславский. Юрьев

23:30. Валентина. Юрьев

Вторник. 15 ноября

05:00. Юрьев

12:00. Гоманьков

13:00. Силва. Юрьев

14:00. Степаниди

17:00. Рибелу. Юрьев

Среда. 16 ноября

10:00. Совещание

11:00. Лобанов

12:00. Совещание

21:00. Маркиш. Юрьев

Четверг. 17 ноября

07:20. Юрьев

12:00. Гоманьков. Зверобоев

Пятница. 18 ноября

05:00. Гоманьков

10:30. Саша

11:55. Грачёва. Гость

19:10. Степаниди

Суббота. 19 ноября

08:00. Валентина. Юрьев

10:30. Сотрудники

14:20. Гоманьков. Зверобоев. Юрьев

Воскресенье. 20 ноября

12:45. Юрьев

13:00. Пресса

13:30. Зверобоев. Маркиш. Юрьев

15:00. Гусин. Разумовский

15.30. Разумовский. Юрьев

Ретроспектива. Разумовский 1976-20…

15:45. Разумовский

Вторник. 22 ноября

18:10. Дронова. Лобанов. Мстиславский. Саша. Юрьев

Пятница. 25 ноября

21:40. Зверобоев. САВВА. Мстиславский. Юрьев

Год спустя. Вторник. 14 ноября

01:15. Шкулявичюс

01:15. Саша

23:15. Рибелу

00:15. Разумовский

17:00. Гусин

01:15. Степаниди. Юрьев

20ХХ год. Среда. 20 сентября

12:00. Карякин. Мартирий

Эпилог Ретроспектива. 1920 год

10:00. Разумовский

Примечания