Наталья Анискова, Майк Гелприн

ШАРЛАТАНСТВО

Старый Гвидас пришел в Город утром, на заре, как раз после смены караула.

— Храбрость, кому храбрость? — принялся зазывать покупателей Гвидас, едва миновал городские ворота. — Имеются также бдительность, мужество, неподкупность, решительность…

— Давно тебя не было, старый прощелыга, — приветствовал Гвидаса начальник стражи. — Бдительности возьму немного, пожалуй. Капель тридцать. И неподкупности полсотни возьму, от соблазна. Решительности не надо, с прошлого раза еще осталось.

Старый Гвидас откинул с лязгом крышку передвижного лотка, извлек склянки с бдительностью и неподкупностью. Бормоча под нос, отмерил нужное количество капель. Слил в подставленную начальником стражи плошку. Принял от него монеты, пересчитал, упрятал за пазуху.

— Есть новый товар, — понизив голос, поведал Гвидас. — Такого в ваших краях еще не видывали. Редкий товар, заморский.

— Что за товар? — ворчливо спросил начальник стражи. — Дорогой, небось?

— Недешев, пять монет за каплю. Особое состояние души, — Гвидас закатил глаза. — Названием «любовь».

— И что в нем эдакого особенного?

— Сам не знаю, — развел руками Гвидас. — Мне такой товар не по карману. Но люди говорят, что оно того стоит.

— Вот пускай люди и покупают, — проявил оставшуюся с прошлого раза решительность начальник стражи. — Пять монет за каплю кота в мешке, нашел дурня.

Гвидас захлопнул крышку лотка, толкая его перед собой, пересек примыкающую к городским воротам площадь Стражников, миновал собор святого Казимираса и свернул на улицу Алхимиков.

— Смекалку, кому смекалку? — принялся заунывно выкрикивать он. — Имеются также озарение, долготерпение, усидчивость. А также новый товар. Заморский. Особое состояние души названием «любовь».

Желающих на особый товар не нашлось. Алхимики были традиционно бедны, даже на дешевое озарение им приходилось копить тщательно и подолгу.

— Удачу, кому удачу? — голосил Гвидас на бульваре Воров и Мошенников. — Отличная удача, проверенная. А также особый товар…

Покупателей на особый не оказалось и здесь. Воры были людьми практичными и тратиться абы на что не намеревались.

— Вдохновение, кому вдохновение? — лоток задребезжал склянками по брусчатке переулка Художников.

Небо плавно перетекало к востоку из нежно-лилового цвета в бледно-розовый. Солнце несмело трогало черепичные крыши, каменные стены, брусчатку мостовой, золотило стволы каштанов. Слышались ленивое цоканье копыт, птичий щебет да дребезжание лотка старого Гвидаса, который все покрикивал: «А вот кому!..»

— Ах! Какое расчудесное, презамечательное, наипрекраснейшее утро! — продекламировала шагавшая по переулку Художников девушка.

— Да, Анеле, хорошая погода, — сдержанно улыбнулась ее спутница.

Анеле резко остановилась и развернулась на каблучках.

— Лайма! Как ты можешь, как ты можешь так говорить?! Оглянись вокруг, Лайма! Что ты видишь?

— Переулок Художников и торговца снадобьями.

— Сна-а-адобьями?

Анеле вновь развернулась, махнув рыжими кудрями, указательным пальцем прижала к переносице очки и посмотрела вперед. Теперь и она увидела катившего тележку Гвидаса.

— Ой, правда, торговец. Лайма, я хочу, хочу, хочу что-нибудь!

— Сомневаюсь, что это разумно, — бесстрастно обронила Лайма.

— «Сомневаюсь, что это разумно», — передразнила ее спутница. — Ты всегда сомневаешься, бакалавр теологии. А я хочу.

Заявив это, Анеле направилась к Гвидасу чуть ли не вприпрыжку.

— Подходите, барышня, подходите, выбирайте, — воодушевился торговец. — Храбрость, смекалка, удача, озарение…

Анеле наморщила носик.

— Долготерпение, усидчивость, — торговец хмыкнул в бороду.

— Нет, не хочу. Зачем они мне?

— Попробуйте заморский товар, барышня. Новый, совсем неизвестный в наших краях.

— Ой, что, что такое? — загорелась Анеле.

Через пару минут склянка озорно звякнула в расшитой бисером сумочке, и девушки двинулись дальше.

«Весь гонорар спустила, дурочка», — качала головой Лайма.

Гонорар достался Анеле за натюрморт «Зерна граната в анисовой росе». Натюрморт писался два года, под настроение, и рассталась с ним Анеле тоже под настроение, за двести монет, не торгуясь…

На улице Арбалетчиков хорошо разошлись меткость, мужество и ярость в бою. На площади Казначеев — пунктуальность и честность, в Столярном проезде — усердие и твердость руки, так что когда Гвидас добрался до Философского тупика, лоток был почти пуст.

— Вольномыслие, кому вольномыслие? — эхом отражалось бормотанье торговца от стен тупика. — В наличии имеются также мудрость, логика, и еще новый товар, заморский, особое состояние души.

— Особое? — хмуро переспросил худощавый, угрюмого вида молодой человек с небрежно падающими на высокий лоб спутанными прядями льняных волос. — И в чем особенность?

— Не знаю, — Гвидас пожал плечами. — Но вы можете спросить у девушки по имени Анеле с переулка Художников, она приобрела у меня сорок капель по пять монет за каждую.

— Она, должно быть, богата, — задумчиво произнес молодой человек. — Двести монет — очень большая сумма.

— Конечно, большая, — издевательски сказал, приблизившись к лотку, краснолицый дородный усач. — Особенно для оборванцев, у которых ни гроша за душой, как у тебя, Линас.

— Двести монет у меня есть, — не обратив внимания на пренебрежительный тон, произнес Линас. — Правда, это все, что у меня есть. Вопрос, стоит ли товар таких денег?

— А не все ли тебе равно, Линас? — усмехнулся усач. — Есть ли для настоящего философа разница, на что истратить монеты?

Линас замер и с минуту простоял молча, затем хлопнул себя по лбу.

— И вправду, — сказал он. — Не вижу ни малейшей разницы. Отмерь мне сорок капель, торговец…

Вечер тихонько обнимал Город, когда Анеле приняла первую каплю снадобья. Та легко растворилась в стакане воды, девушка выпила его и прислушалась к своим ощущениям. Ощущений не было.

— Ладно, подожду немного, — Анеле тряхнула кудрями и присела на подоконник любоваться закатом. Вечернее небо она рассматривала ежедневно и всякий раз находила что-то новое в игре красок. Сегодня закат показался Анеле особенно удивительным: из пурпура в индиго, из индиго в маренго. Девушка увлеченно разглядывала небесную палитру и сожалела о том, что рассказать об увиденном — некому. Не станешь же расписывать нюансы и оттенки Лайме.

Так Анеле и сидела на подоконнике, восторженная и чуточку грустная, когда ее окликнули с улицы.

— Красавица! — кричал, задрав голову, худощавый блондин. — Подскажи, где мне найти художницу Анеле.

— Фи, какой вздор! — прыснула Анеле. — У меня спрашивают, где меня найти.

— Так ты тоже ничего особенного не ощущаешь? — Анеле остановилась и заглянула Линасу в глаза.

Они медленно брели по аллее городского парка. Тени ясеневых крон исполняли затейливую пантомиму в опаловом свете фонарей.

— Ничего, — признался Линас. — Потому что…

Он хотел сказать, что часто бывает в ночном парке, потому что здесь хорошо думается о суете и тщетности бытия. А также о том, что безразлично, что случится с тобой завтра по сравнению с бесконечностью времени. А также о бессмысленности…

— Анеле, сними очки, — вместо всего этого ошеломленно выдохнул Линас.

Девушка, озадаченно глядя на него, потянула за дужку.

— Что это у тебя в глазах?

— В глазах? — растерянно переспросила Анеле. — Зрачки. Радужная оболочка.

— Нет, не оболочка, — у Линаса вдруг закружилась голова. — У тебя… У тебя в глазах сама радуга. Янтарная радуга!.. Постой, янтарной радуги не бывает. Но, клянусь, вот она, у тебя в глазах. И еще в них…

— Что?!

— Золотые волны. Нет, это, наверное, волны твоих волос. Мне кажется, я плыву в них… Глупости, как можно плыть в волосах? Извини, я должен присесть, эти волны, они… У меня… У меня танцует земля под ногами.

— Линас… Она правда танцует? — ахнула Анеле. — Это что же, не у меня одной?

— Осталось всего пять капель, — сказал Линас растерянно.

Анеле сидела у него на коленях, тесно прижавшись и уткнувшись носом в шею. Ветер заплетал солнечные лучи в россыпи медно-рыжих прядей.

— И у меня всего пять. Что мы будем делать, когда они закончатся, милый?

— Не знаю. Возможно, мне удастся продать трактат «О свойствах эликсира названием любовь». Я сейчас работаю над главой «О полихромных закатах». Или, может быть, мы продадим твою картину?

Картина Анеле называлась «Танцующая земля», и был на ней изображен худощавый юноша со спутанными волосами, ухватившийся за дугу янтарной радуги, чтобы не упасть, потому что земля катилась волнами у него под ногами.

— А если ни трактат, ни картину не купят? Как мы будем жить, милый?

— Воры говорят, что очень скверно, когда кончается удача. Арбалетчики — что когда нет больше мужества, надо умирать. Казначеев изгоняют с позором, когда у них исчезает честность. Нам будет очень нелегко, когда закончится любовь. Может быть, мы не сумеем больше жить без нее. Раньше я бы сказал: какая разница, буду ли я жить завтра? А сейчас не могу.

Старый Гвидас думать не думал, что заморскую диковину вдруг начнут раскупать. Куда там — отрывать с руками. Хихикающие девицы, решительные юнцы, почтенные матроны, бравые жуиры — кто только ни подходил к нему, когда торговец вновь появился в Городе. Люди безропотно выкладывали монеты и уносили склянки с «особым состоянием души».

— И что вы все такие падкие до этого средства?.. — ворчал себе под нос Гвидас, отмеряя двадцать капель студенту-теологу в форменной шапочке.

— Это всё философский трактат Линаса Юрониса, — принял риторический вопрос на свой счет покупатель. — Оказывается, эликсир вызывает состояние души, сравнимое с эйфорией.

— Ну, вам виднее, — хмыкнул в бороду Гвидас.

Хмыканье хмыканьем, но в следующий раз половину лотка торговец отвел под заморское снадобье. И что же? За любовью обратились человек пять от силы. Зато десяток других пытались набить Гвидасу физиономию, требуя вернуть деньги за проданную пустышку.

— Ну что, прощелыга, распродал свою заморскую диковину? — хохотнул начальник стражи, когда Гвидас покидал Город.

— Смеешься? Нет уж, впредь я с этой ерундой связываться не стану…

— Земля больше не танцует… — шмыгнула носом Анеле, сидя на краю письменного стола.

— Да, милая. Все бренно, все заканчивается, — ответил со вздохом Линас. — Нам придется как-то жить дальше, без любви.

— Да… Линас, а может быть, поедем на взморье? Я заканчиваю картину «Птицы без неба». Поедем, милый, если ее продадим?..

Прошло семь лет. На картину «Птицы без неба» не нашлось покупателей. Она так и висит на стене в спальне, и когда Анеле с Линасом просыпаются, навстречу им летит из безнебья журавлиный клин.

Честность и неподкупность подорожали, так что судьям и казначеям пришлось подтянуть ремни. Мужество осталось в прежней цене, а вольномыслие и мудрость подешевели, поэтому философам стало жить вольготней, и спрос на трактаты значительно вырос. Работы Линаса «Одноразовые снадобья как плацебо» и «Шарлатанство названием любовь» разошлись хорошо.

Анеле и Линас часто бродят, взявшись за руки, по ночному парку, но земля больше не танцует у них под ногами. Когда Линас заплетает в рыжие кудри Анеле полевые цветы, его уже не захлестывает волнами. И янтарная радуга не появляется у Анеле в глазах, когда она, запрокинув голову и положив руки на плечи Линасу, смотрит ему в лицо.

Однажды Анеле шепнула по секрету Лайме, что земля танцевала, но та подняла ее на смех, и с тех пор Анеле об этом помалкивает.

А Линас работает над новым трактатом, называющимся «О метаморфозах». В нем этот сумасброд уверяет, что любовь вопреки всему была! Но не ушла, а всего лишь превратилась… Недавно у Линаса закончилось вольномыслие, и он пока не сочинил — во что.

Content

Наталья Анискова, Майк Гелприн
ШАРЛАТАНСТВО