Сергей Дмитриевич Трифонов

Пощёчина генерал-полковнику Готу

© Трифонов С.Д., 2021

© ООО «Издательство «Вече», 2021

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2021

Сайт издательства www.veche.ru

Пощёчина генерал-полковнику Готу

Повесть

… Нападение на Россию было политической ошибкой, и… поэтому все военные усилия с самого начала были обречены на провал.

Генерал-полковник Герман Гот

1

Кто-то одёрнул плащ-палатку, и в шалаш ворвались жгучие лучи июльского солнца.

– Товарищ капитан, – голос был тревожный, но очень знакомый, – а товарищ капитан, просыпайтесь, вас комдив на совещание вызывает.

Гордеев вначале открыл правый глаз, прикрываясь рукой от солнца. Так и есть: в палатку влез сержант Уколов, вестовой комбата. Сержант, не довольствуясь одним открытым глазом Гордеева, стал трясти лежавшего за сапог, то и дело повторяя:

– Вставайте, товарищ капитан, комдив требует.

– Ну и язва ты, сержант, – беззлобно произнёс Гордеев, сладко зевая, – чудесный сон не дал досмотреть. Слышал я. Через полчаса буду.

Когда Уколов исчез, он поглядел на ручные часы, было ровно одиннадцать, вновь улёгся, заложив под голову руки.

«Это же надо, три часа проспал! И как же спал я здесь в этой вони?» Его потрёпанный танковый комбинезон источал такой крепкий запах мазута, масла и бензина, что, казалось, за версту можно было с уверенностью утверждать: здесь располагается пункт материально-технического обеспечения, а не палатка командира танкового батальона капитана Гордеева.

Старшина Ефременко уже ждал командира, приготовив заранее тёплой воды, мыло, помазок, трофейную безопасную бритву и полотенце, мягко оттерев в сторону вестового Уколова. На вешалке, закреплённой за сосновый сучок, висела чистая командирская форма с медалями «За боевые заслуги» и «За отвагу».

– Спасибо Егорыч. Что бы я без тебя делал.

Пока командир брился и мылся, старшина сидел рядом на снарядном ящике, посасывал старенькую трубочку из вишнёвого корня, рассуждая о минувшем бое.

– Крепко мы немчуру тряхонули. Они от страха аж за двадцать вёрст от Ярцево сиганули. Потери, конечно, у нас большие. В пехоте, говорят, в ротах человек по двадцать осталось. Зато Ярцево у германцев отбили, Минское шоссе снова оседлали, а главное, товарищ капитан, у людей вера в наши силы вновь появилась.

Слушая старшину, Гордеев думал, как многое изменилось за последние две недели, когда командующим оперативной группы войск здесь, в районе Смоленска, был назначен генерал Рокоссовский. Основу опергруппы составляли их 101-я танковая дивизия, 38-я стрелковая дивизия, остатки 7-го механизированного корпуса и сводный отряд полковника Лизюкова, оборонявший переправы через Днепр. Постепенно Рокоссовский собирал все выходившие к Днепру и Западной Двине из окружения части, переформировывал их, укреплял личным составом, оружием и боеприпасами. На фронте впервые после начала войны почувствовалась твердая командирская рука. Налаживались связь и разведка, заработали тыловые службы, бойцы и командиры вновь стали осознавать себя частью большого и грамотно управляемого военного организма.

Рокоссовский с миру по нитке собрал батареи 37-мм автоматических зенитных орудий и счетверённых пулемётов, разместил их в районах переправ, узловых станций, на перекрёстках основных магистралей. Немцы, потеряв от огня зенитчиков несколько десятков пикирующих бомбардировщиков, свой пыл поумерили, активность их авиации севернее Смоленска временно пошла на убыль. Генерал, опираясь на грамотных командиров, быстро сформировал в составе опергруппы сильную артиллерийскую группировку, неустанно громившую немцев.

Собрав в кулак, всё, что имелось, Рокоссовский неожиданно для германского командования нанёс мощный контрудар. Сапёры ночью навели через Вопь несколько переправ, наша артиллерия под утро открыла ураганный огонь по врагу, а затем пехота и танки форсировали реку, отбили у немцев Ярцево, захватили на западном берегу выгодные позиции и, закрепившись на них, отбили все контратаки.

Батальон Гордеева из оставшихся в строю одиннадцати танков БТ-7, форсировав реку, атаковал с левого, юго-западного фланга, очистил от немцев берег Вопи, а затем, получив приказ командира полка, повернул на север и нарвался на батарею противотанковых пушек. И если бы не огонь нашего дивизиона 122-мм гаубиц, чётко накрывшего немецких артиллеристов, гореть бы ему, Гордееву, там, в Ярцево, как сгорели пять машин его батальона вместе с экипажами.

Всё это было вчера. А сегодня ночью дивизия, в которой осталось 80 танков, разместилась в сосновом бору. Здесь же под мощными кронами, скрывающими от германской авиации, укрылись штабы, медсанбат, ремонтные мастерские…

Всю ночь и всё утро Гордеев вместе со своими танкистами и техниками занимался ремонтом повреждённой техники: латали пробоины, чинили ходовую часть, меняли гусеничные траки, чего не хватало, снимали с подбитых танков. К семи часам в основном закончили, и помпотех батальона воентехник 1-го ранга Гутман с чёрным от масла и мазута лицом и руками, устало проскрипел:

– Иди спать, командир, остальное доделаем без тебя, я прослежу.

Из-за деревьев вышел начальник особого отдела полка, немолодой крепыш в солдатской гимнастёрке со шпалой на петлицах и кирзовых сапогах. Вытирая платком лоб и, не глядя на командиров, резко спросил:

– А кто хоронить сгоревших бойцов будет? Кстати, Гордеев, почему батальон потерял половину танков?

Гордеев вспыхнул и чуть не наговорил чекисту дерзостей, но помпотех крепко обнял его, развернул и подтолкнул в спину.

– Иди, командир, спать. Я всё объясню товарищу лейтенанту госбезопасности. Иди.

С трудом добредя до командирского шалаша, не умывшись и не раздеваясь, Гордеев свалился на аккуратно сложенный старшиной брезент. Он полагал, до смерти уставшее тело и воспалённый мозг наконец-то отдохнут, сон окутает его. Но ничуть не бывало. Как часто случается, инерция крайней усталости напрочь гнала сон. Целый час он провалялся с открытыми глазами. Словно скачущие бесы навалились воспоминания.

2

Яркий солнечный день. Конец июня тридцать седьмого года. Он, студент-историк Ленинградского университета, сдал последний экзамен летней сессии и теперь, ощущая себя третьекурсником, весело шагал по Большому проспекту Васильевского острова, гордо держа красивую голову со светлыми волнистыми волосами. Белая рубашка с короткими рукавами и большим отложным воротником, светлые летние брюки и парусиновые башмаки, выразительно подчёркивали его молодость и спортивную выправку. Ему девятнадцать. Он счастлив и влюблён. Лёша Гордеев шёл на свидание. Сегодня вместе с Надеждой они пойдут в концертный зал консерватории и будут слушать любимого Вивальди.

Год назад в том же консерваторском концертном зале, куда его привела мать, сорокалетняя красивая женщина, на скрипичный концерт Баха, они познакомились с Надей. Было это так. После концерта в фойе к нему подошла весьма привлекательная и хорошо одетая (что тогда было редкостью) девушка. Невысокого роста, стройная, с шикарной копной вьющихся каштановых волос. Её слегка вытянутое лицо с аккуратным прямым носом, тонкими ироничными губами и огромными с хитринкой карими глазами было ухожено. Крупные золотые серьги с овальными голубыми камнями подчёркивали красоту ушей и шеи. На левой руке красовались маленькие дамские часы на золотом браслете, правую украшала золотая цепочка. От неё исходил тонкий аромат незнакомых духов. Её движения были энергичны. По всему было видно, девушка не из простых и весьма уверенна в себе.

– Молодой человек, меня зовут Надежда, – звонко представилась девушка и протянула ладонь с красивыми длинными пальцами.

Алексей на секунду опешил, но будучи парнем не робкого десятка, взял её руку в свою и, чуть склонив голову, ответил:

– Алексей. Алексей Гордеев.

– Вам нравится Бах?

– А вам? – вопросом на вопрос ответил Алексей.

– Мне больше нравится Вивальди, – сделав смешную гримасу, ответила она. – Его музыка жизнерадостная, светлая, яркая. Как мой характер!

Надя засмеялась и взяла его под руку. Мама Алексея, наблюдавшая картину знакомства сына с девушкой, ухмыльнулась и, проходя мимо, незаметно сунула в его карман пять сложенных трёхрублёвок. Мало ли, придётся девушку мороженым угощать. А, возможно, и шампанским. Алексей придержал мать за руку.

– Мама, познакомься, это Надя.

– Очень приятно, – улыбаясь, произнесла Анастасия Петровна, – вы очень милая девушка. Я, Лёшенька, домой, дел много. Если будешь задерживаться, позвони.

Когда мать ушла, Надя сказала как-то загадочно:

– Интересная у тебя мама. Красивая, стильная, с хорошими манерами. Сколько ей лет?

– Сорок.

– Никогда бы не подумала! Дала бы ей от силы тридцать.

Она засмеялась, прижалась к нему и продолжила:

– Я, честно говоря, подумала, наблюдая за вами в зале, что это твоя девушка. А сколько же тебе лет?

– Восемнадцать.

Она удивилась:

– Не может быть! Ты выглядишь старше. Тебе вполне можно дать двадцать три. Слушай, а поедем в гости к моим друзьям! Они художники, у них весело.

– Как-то неудобно.

– Пустое, поехали.

Надя помахала рукой и остановила такси. Выходившие вместе с ними из консерватории люди с недоумением глядели на юную пару, усаживавшуюся в такси. Большинству в то время это было не по карману.

Пока ехали на Петроградскую сторону, Надя рассказала, что она единственная дочь очень известного в городе ювелира, что учится в Академии художеств, что ей двадцать один год. По пути заехали в гастроном. Надя попросила Алексея остаться в машине, а сама через десять минут вернулась, неся коробку с торчавшими из неё бутылкой армянского коньяка и двумя палками сырокопчёной колбасы, которую и в «Алексеевском» магазине можно было купить с большим трудом, выстояв день в очереди и отдав полсотни рублей. С тоской вспомнив о пятнадцати рублях в своём кармане, Алексей понимал: на оплату такси не хватит. Не спрашивая его, Надя расплатилась.

Их первый вечер они провели весело. В мастерской художника собралась компания художников, скульпторов, музыкантов, поэтов… Все громко говорили, много пили, спорили, танцевали под граммофон, обнимались по углам, целовались… Здесь была какая-то иная, незнакомая Гордееву жизнь. Никто не говорил о политике, войне в Испании, о скудости советского бытия, голодном прозябании народа в провинции, о нараставшей волне арестов… Позже, побывав здесь неоднократно, Алексей понял, постояльцы просто старались забыться, на время оторваться, скрыться от суровых реалий сталинского режима. Все они жили в неуверенности, страхе, а здесь отдыхали душой и телом. Отдыхал и он.

Отец Алексея происходил из семьи инженеров-железнодорожников. Накануне Февральской революции он занимал высокую должность в Министерстве путей сообщения, имея чин действительного статского советника. После октябрьского переворота большевики, ценя его профессионализм и знания, оставили его на службе в наркомате путей сообщения, сохранили за ним большую квартиру и высокое денежное довольствие. В конце семнадцатого года он, сорокапятилетний красавец, женился на своей секретарше, очаровательной девушке из разночинной учительской семьи. Молодая супруга была в два раза моложе. В восемнадцатом году на свет появился Алексей.

В семье царили любовь и взаимоуважение. Алексей не помнил, чтобы кто-то из родителей повышал голос, был резок или нетерпим. Мальчик рос в атмосфере душевной теплоты, в окружении книг, картин русских мастеров, хорошей музыки. Отец привил ему любовь к спорту, и с восьми лет он всерьез занимался спортивной гимнастикой. Семья жила в относительном достатке.

Всё изменилось в тридцатом году. Осенью под Харьковом во время испытания нового мощного локомотива, купленного в США, рухнул наскоро отремонтированный после Гражданской войны железнодорожный мост через небольшую речушку. Погибла вся локомотивная бригада и его отец. Мать с сыном немедленно выселили из квартиры, выделив комнатку в железнодорожном общежитии неподалёку от Варшавского вокзала. Анастасия Петровна поплакала пару дней, а потом села и написала письмо Сергею Мироновичу Кирову, с которым был дружен погибший Гордеев. Вскоре их переселили в просторную двухкомнатную квартиру на 8-й Линии Васильевского острова, назначили пенсию за погибшего отца, а мать приняли на работу переводчицей аж в сам Смольный. Жизнь постепенно налаживалась. Конечно, того благополучия, как при живом отце, уже не было, но жили весьма сносно, не голодали и в обносках не ходили.

Что интересно, в семье не любили большевиков, но дома разговоры о власти и её лидерах не велись. Алексей никогда не слышал из уст родителей недовольства отсутствием в магазинах самых необходимых товаров, а в аптеках лекарств. Ему привили любовь к Родине и сдержанное уважение к власти. В пионеры и комсомол вступил, но системно отлынивал от поручений, ссылаясь на большую загруженность в спорте. Постепенно на него махнули рукой, благо его спортивные достижения поднимали авторитет школы.

С детства он не привык задавать лишних вопросов на уроках истории, до всего доходил сам, читая и перечитывая Карамзина, Соловьёва, Ключевского, про себя споря с Покровским и Бухариным… Мать одобрила его выбор стать историком, но как-то во время их прогулки по набережной предупредила:

– Будь осторожен, мой мальчик. Этой власти объективная история не нужна. Идут систематические аресты преподавателей истории в вузах, техникумах и школах. Будь осторожен.

Он и был осторожным. Пользуясь советом матери, темой своих научных интересов в университете выбрал поземельные отношения в период правления Ивана Грозного и под научным руководством Сигизмунда Натановича Валка написал и успешно защитил две курсовые работы.

А исторический факультет трясло с каждым днём всё сильнее. Перед поступлением Алексея были арестованы декан факультета Зайдель и двенадцать преподавателей, обвинённых в связях с Зиновьевым. В прошлом, тридцать шестом, году арестовали декана Дубровского вместе с десятью преподавателями как «скрытых троцкистов», а в этом году был арестован новый декан Дрезен за «неприятие мер по искоренению троцкистского влияния на факультете». Алексей понял, полнокровных исторических знаний оставшаяся часть профессорско-преподавательского состава дать не может, и он всё глубже занимался самостоятельно в факультетской и университетской библиотеках. Пока он ещё не задумывался о своей судьбе после получения диплома. Пока он был счастлив своей молодостью и любовью. А творившийся ежовский беспредел воспринимал с горечью, опаской, но как неизбежное зло, которое, возможно, со временем отомрёт само собой.

Первые бугорки в отношениях с Надей появились, когда Алексей не смог прийти на свидания по академическим причинам или из-за плановых тренировок. Она устраивала ему сцены, обвиняла в эгоизме, нелюбви к ней, не отвечала на телефонные звонки, исчезала на несколько дней… Он объяснял это женскими капризами или «женскими днями». Потом всё налаживалось. Она была вновь с ним нежна и страстна. Правда, он никак не мог понять, а когда же Надя учится? Вставала она не ранее десяти утра, до обеда ходила к парикмахерше, затем по магазинам или художественным салонам, вечером с Алексеем – на концерты, в театр, в кино или к художникам. Всё чаще от неё попахивало спиртным. Иногда, когда у него были вечерние тренировки и он был вынужден отказываться от её интимных предложений, она гладила его по щеке и по-кошачьи мурлыкала:

– Мой маленький котёночек не хочет свою кошечку. Придётся ей от скуки завести дворового драного кота.

Они смеялись и целовались. Но в душе у него оставались царапинки. Анастасия Петровна видела переживания сына. Материнское чутьё подсказывало ей, роман движется к финалу. Но она никогда не вмешивалась в личную жизнь сына, считая его взрослым, умным и самостоятельным. Свою олимпийскую дистанцию он должен был пройти самостоятельно. Как его отец. Как она сама.

3

Алексей ждал Надежду на углу Клубного переулка и Большого проспекта у только построенного Дома культуры имени Кирова. Они собирались в кино. Она опаздывала, и Алексей доедал уже вторую порцию эскимо. Скрипнули тормоза такси. Из машины вышли Надя и высокий молодой мужчина в форме НКВД. На его краповых с малиновым кантом петлицах сияли по три покрытых эмалью кубика. Андрей опешил, его охватил испуг, но он быстро взял себя в руки (спортивная закалка). Он заметил, что Надя весела и раскованна, а чекист форменную фуражку неформально держит под мышкой.

– Алёша, – защебетала Надя, как-то пряча взгляд, – познакомься, это Владимир.

– Младший лейтенант госбезопасности Ламзин, – представился чекист низким грудным голосом курящего человека, протягивая руку.

Ему было лет под тридцать. Мускулистый, с большими кулаками, явно, как определил Алексей, занимается боксом. Его лицо ничем не выделялось. Скорее было каким-то безликим. Но вот глаза… Словно два зелёных луча гиперболоида инженера Гарина пронизывали до самого нутра. От его взгляда холодок пробежал по спине.

Алексей ответил на излишне крепкое рукопожатие таким же. У чекиста от удивления бровь пошла домиком, но он не выдал своего раздражения. Всякое желание общаться и с Надеждой, и с её новым кавалером, а Алексей не сомневался, что это был кавалер, пропало. Он поглядел на ручные часы.

– Леша, ты куда-то торопишься? – спросила Надя. – Мы ведь собирались в кино, и Володю я решила взять с нами.

Гордеев сделал виноватую улыбку и как можно сдержаннее ответил:

– Прости, но никак не получается, сегодня тренировка. Сборная университета готовится к городской спартакиаде. В другой раз. Прости.

Он вышел на Средний проспект и неспешно двинулся в сторону дома, обдумывая произошедший конфуз. Был ли он огорчён? Пожалуй, нет. Был ли он уязвлён? Да, так порядочные люди, по его мнению, не поступают. Могла бы просто позвонить. Любил ли он Надю? Он уже не мог ответить себе на этот вопрос. Другой на его месте в его возрасте умирал бы от ревности. Но он ожидал, что когда-то это произойдёт. Он прекрасно понимал: Надя старше и опытнее его, ей требовался взрослый, крепко в жизни стоявший на ногах и материально независимый мужчина. Она хотела замуж, желала детей… В ближайшей перспективе Алексей не мог ей дать ничего, кроме своей любви и преданности.

Он был умным парнем с крепким характером и прекрасно понимал: эту страницу жизни требуется закрыть. Но мучило его и другое – неопределённость в университете: застой в учебном процессе из-за арестов преподавателей, сгущавшаяся атмосфера недоверия, страха, активизация общественников из самых серых и бездарных студентов, бурно расцветавшее стукачество… Эту страницу Алексей тоже решил закрыть. Он был уверен, сегодня историки не требовались. Сегодня, когда полыхала войной Испания, когда неспокойно было на Дальнем Востоке, где распоясалась японская военщина, а в Германии Гитлер готовил Европу к новым страшным испытаниям, стране нужны были красные командиры. Думая обо всём этом, он вернулся домой.

Анастасия Петровна, почувствовав неладное в настроении сына, не стала сразу докучать его вопросами.

– Алёша, – весело сказала она, надевая фартук, – это здорово, что ты рано пришёл! Давай поужинаем. Сегодня у нас чудесные котлетки с жареной картошечкой и салатом из молодой редисочки. Мой руки и садись за стол.

За ужином Алексей признался:

– Мама, сегодня мы расстались с Надей.

Анастасия Петровна положила свою руку на руку сына.

– Ты сильно огорчён, мой мальчик? – её глаза лучились любовью и нежностью.

– Нет, мама. Это должно было случиться, рано или поздно. Я был к этому готов.

Анастасия Петровна наполнила чашки душистым чаем, пододвинула сыну розетку с его любимым крыжовниковым вареньем.

– Жизнь приносит нам, Лёшенька, жестокие испытания. Многие не справляются с ними, опускаются, начинают пить… Ты не из тех. Я уверена, ты встретишь любимую девушку.

Она помолчала о чём-то думая, потом сменила тему:

– Что в университете? Слышала, арестовали нескольких студентов? Твоё мнение об этом?

– Надо уходить, мама. Пока не поздно. Думаю подать документы в военное училище.

Наступило долгое молчание. Лицо матери побледнело, она вся напряглась, пальцы рук чуть подрагивали. Затем, словно очнувшись, она встряхнула своей красивой головой, обняла сына за плечи и, улыбаясь, объявила своё продуманное решение:

– А и правда, Лёша, в нашем роду ещё не было военных, ты будешь первым.

4

В августе тридцать седьмого Алексея Гордеева зачислили в Ленинградское авто-техническое училище, готовившее специалистов-техников по обслуживанию и ремонту легких танков Т-26. После прохождения курса молодого бойца он принял присягу, а после торжественного построения командир батальона первокурсников майор Нестеренко пригласил Алексея к себе в кабинет. Немолодой, коренастый с почти седой головой комбат закурил, предложил папиросы Гордееву.

– Спасибо, товарищ майор, не курю.

– Молодец. Скажи, Гордеев, только честно, почему ушёл из университета и поступил в училище? В академической справке об успеваемости у тебя одни пятёрки…

Алексей, не моргнув глазом, чётко, командирским голосом ответил:

– Стране нужны командиры. Пахнет порохом и на востоке, и на западе. Я, товарищ майор, не из тех, кто будет сидеть в тиши библиотек и, сложа ручки, наблюдать, как над страной сгущаются тучи.

Майор бросил на Гордеева недоверчивый взгляд, пытаясь понять, насмехается этот парень над ним или режет правду-матку. Что-то неуловимо ироничное звучало в его словах. Между тем лицо открытое, взгляд честный.

– Похвально, Гордеев, похвально. – Комбат полистал личное дело курсанта. – Очень хорошо, что ты, Гордеев, отличный спортсмен, кандидат в мастера спорта по спортивной гимнастике. Поэтому поручаю тебе ответственное дело. Будешь инструктором батальона по физподготовке. На твои плечи ляжет организация спортмероприятий в батальоне, разных соревнований между взводами и ротами. Потянешь?

– Постараюсь, товарищ майор.

– Но имей в виду, всё это по выходным дням. От учебы тебя никто не освободит.

Завертелась курсантская жизнь, понеслись нескончаемой чередой учебные дни, недели, месяцы… Подъём в 6.30, утренняя пробежка и физзарядка, мытьё, бритьё, приведение себя в порядок, быстрый завтрак, построение, развод по учебным классам, а кому в наряд, быстрый обед, учёба, строевая подготовка или физподготовка, быстрый ужин, чистка оружия, обуви, уход за формой, час свободного времени, отбой… Выходных Алексей практически не имел. По воскресеньям шли соревнования между взводами и ротами по волейболу, футболу, троеборью, стрельбе из пневматической винтовки… Иногда политруки рот водили их на экскурсии в Эрмитаж, Русский музей, Петропавловскую крепость… Изредка Алексея отпускали вечером в субботу домой, где он полдня отсыпался, мылся и отъедался.

Учёба Алексею давалась легко. Физические нагрузки ему казались смешными по сравнению с тренировками в университетской сборной. Курсантский режим и общую моральную обстановку он переносил спокойно, стоически. С командным и преподавательским составом был корректен и вежлив. В отношениях с курсантами держал себя ровно, не выпячивался, не кичился своим культурным превосходством, но панибратства не допускал, во внеуставных мероприятиях – самоволках и редких ночных распитиях самогона и дешёвого вина – не участвовал. Курсанты, бывшие в основном младше Алексея, относились к нему уважительно, но с некоторой опаской. Гонял он их на физподготовке по полной, до седьмого пота. Многие ведь, поступив в училище, и трёх раз подтянуться на перекладине не могли, на кроссах падали от усталости после первого километра, но уже к весне окрепли, накачали мускулы, на гимнастёрках некоторых засияли значки БГТО.

Поначалу Гордееву многое в училище казалось странным. В первую очередь контингент курсантов. Большинство ребят пришло по комсомольскому призыву с заводов, фабрик, колхозов и совхозов, имея семилетнее образование. Окончивших среднюю школу были единицы, а пришедших из вуза – один, Гордеев. В общей массе молодёжь была малообразованная, не приученная к книгам, плохо или совсем не знавшая русскую классику; некоторые в восемнадцать лет читали по складам, вслух, медленно шевеля губами. Для кого-то политзанятия – по мысли Гордеева, пустая трата времени – стали откровениями, раскрывшими их глаза на просторы и административно-территориальное устройство СССР, многонациональность населения, на ход индустриализации, подъём культурного уровня людей… И если бы не каждодневное тупое вдалбливание в неокрепшие мозги агитационно-пропагандистских штампов о неизбежности победы мирового социализма, пролетарском интернационализме, ожесточении классовой борьбы в стране по мере продвижения к победе социализма и необходимости истребления на этом пути всех врагов народа, вылезающих повсюду из всех щелей, словно ядовитые пресмыкающиеся, через два года из этих парней вполне можно было слепить если и не совсем толковых командиров, то хотя бы вполне грамотных механиков, разбиравшихся в бронетанковой технике. Часть из них таковыми и стала, заняв после окончания училища должности помпотехов рот. Большинство же, не получив толкового образования по тактике и военному искусству, не осознав ответственности командира, погибла в суровую зиму 1939–1940 годов на советско-финской войне.

Безусловно, для многих ребят училище стало социальным лифтом, вырвавшим их из полуголодного и каторжного колхозного строя, со строек народного хозяйства и из цехов заводов, где средняя продолжительность жизни рабочих не превышала 42 года. Они были счастливы влиться в командирский корпус непобедимой РККА.

Не всё было просто с преподавательским составом. Общеобразовательные предметы – математика, физика, химия, основы сопромата, русский язык и литература, география, история – вели гражданские. Вели грамотно, толково, интересно. Военные прекрасно преподавали материальную часть танков, бронеавтомобилей и тракторов, военную топографию, стрелковое оружие и боеприпасы, но совершенно бездарно и безграмотно учили курсантов тактике, взаимодействию видов и родов войск в бою, организации тыла, разведки и связи. Плохо были поставлены общеинженерная подготовка, изучение вооружённых сил потенциальных противников. Алексею казалось очень странным, что до них совсем не доносили опыт применения бронетанковой техники в Испании, не знакомили с современными образцами британских, французских, чешских, немецких, японских танков. Правда, однажды им показали плакаты с изображением немецких лёгких танков Т-1 и Т-2, пафосно заявив, что они не могут иметь никакого сравнения с основными советскими танками Т-26, БТ-5 и БТ-7 ни по тактико-техническим данным, ни по вооружению. Оно, конечно, так и было. Только ребятам не сказали, что немецких механиков-водителей и унтер-офицеров – командиров танков подбирали из технически грамотной молодёжи и готовили не менее года и что в их умелых руках устаревшая к тому времени боевая техника представляла собой весьма грозное оружие. А однажды на занятиях по материальной части один из курсантов, невысокий рыжий паренёк из Вологодской области, задал преподавателю вопрос:

– Товарищ военинженер 3-го ранга, а правда, что наш Т-26 – доработанная копия английского танка «Виккерс»?

В классе повисла гнетущая тишина. Преподаватель затравленно оглядел курсантов, оглянулся на дверь и сдавленным голосом соврал:

– Нет, не правда. Это совершенно новый танк, разработанный выдающимися советскими инженерами и конструкторами.

Больше того курсанта никто и никогда не видел в училище.

Совсем было плохо с преподаванием уставов РККА. Если Устав караульной службы был прост и понятен, то Временный устав тыла, Временный полевой устав, Боевой устав механизированных и моторизованных войск, Устав внутренней службы курсанты усваивали с трудом. А когда в 1938 году приказом Народного комиссара обороны был введён новый Боевой устав бронетанковых войск, его вовремя не доставили в училище. Но в экзаменационные билеты были включены нормы нового Устава, который курсанты в глаза не видели, и никто их о нём не информировал. Казус замяли, выгнав со службы, а затем арестовав за вредительство начальника учебной части училища.

Быт в училище поддерживался аскетический. Переполненные казармы, душные летом, сырые и холодные с осени по весну, облупившаяся краска стен, давно не белённый потолок, зашарпанные туалеты и умывальные комнаты. Холодные байковые одеяла никогда не согревали. Мыло в стране оставалось дефицитным продуктом, поэтому курсантам выдавали на месяц по мизерному кусочку хозяйственного, которым ты и помыться был должен и бельё выстирать. Экономили на форме и обуви. Хлопчатобумажные гимнастёрку и штаны должны были менять в конце сентября на полушерстяные, но из-за нехватки в тёплое обмундировывали только второй курс, первогодки мёрзли. Вместо положенных яловых сапог все курсанты два года носили кирзовые, а про тёплые байковые портянки тыловики часто забывали. Совершенно не согревали в холодные и ветреные ленинградские зимы остроконечные шлемы-будёновки. Зимние шапки по уставу в состав формы не входили. Конечно, Алексею было куда легче. Мать снабжала его всем, чем могла: шерстяными носками и подшлемником, тёплым нижним бельём, мылом, зубным порошком, гуталином, носовыми платками, бритвенными принадлежностями, одеколоном, вазелином для рук… Он делился с курсантами, а иногда и с преподавателями.

Осенью и зимой тридцать седьмого училище накрыла волна арестов. Сотрудники особого отдела Ленинградского военного округа хватали вначале тех преподавателей-военных, кто ранее служил с уже арестованными Тухачевским, Якиром, Уборевичем, Корком, Эйдеманом, Путной, Примаковым…

В тридцать восьмом году стали исчезать молодые преподаватели и инструкторы. Учебный процесс затрещал по швам, образовавшиеся лакуны в учебном плане спешно латались политзанятиями и строевой подготовкой. К весне тридцать девятого специальные военные и технические дисциплины преподавать стало некому. И тогда где-то там, наверху, приняли соломоново решение: коли нельзя из курсантов подготовить воентехников, выпускной курс будут готовить командирами танковых взводов. Алексею это было только на руку. Ему вовсе не хотелось носить звание воентехник 2-го ранга. То ли дело – «лейтенант бронетанковых войск».

Как бы то ни было, их курс дотянули до выпуска, и в июне тридцать девятого Алексей Гордеев стал лейтенантом. В новенькой форме – стального цвета коверкотовая гимнастёрка с отложным воротником и чёрными петлицами с золотистым танком и двумя рубиновыми кубиками на них, суконные бриджи, фуражка с черным бархатным околышем и хромовые сапоги – он предстал перед матерью.

Анастасия Петровна с радостным волнением оглядела сына и усадила его за праздничный стол.

– Лёшенька, на тебе форма как влитая сидит! Очень тебе идёт. – Она наполнила его тарелку закусками и, минуту помолчав, спросила: – Что дальше? Куда пошлют служить?

– Меня, мама, в училище оставляют на преподавательскую работу. Кадров-то совсем нет. Но мне очень не хочется, лучше бы в войска.

Мать понимающе взглянула на сына, но промолчала.

5

В родном училище лейтенант Гордеев прослужил пять месяцев, преподавал матчасть Т-26, занимался с курсантами стрелковой и строевой подготовкой. В декабре его отправили на Советско-финский фронт, в отдельный танковый батальон стрелковой дивизии, где он принял под свою команду взвод из четырёх танков Т-26.

Все те чудеса, с которыми Алексей сталкивался в училище, здесь, на фронте, ему показались цветочками. Ягодки раскрылись в глубоких карельских снегах при сорокаградусном морозе. Те его подозрения о состоянии Вооружённых сил страны, возникшие и окрепшие в училище, оправдались: армия к современной войне, особенно в суровых северных условиях, была не готова. И не только потому, что не хватало зимней одежды и обуви, мыла и продуктов питания, вследствие чего лазареты и фронтовые госпитали были забиты десятками тысяч обмороженных, истощённых голодом и поражённых дизентерией бойцов. Главная причина крылась в эпидемии страха, поразившей весь командный состав. Страх был порождением страшных ежовских, а затем бериевских репрессий, оставивших Красную армию без кадровых командиров. Следствием страха стали безынициативность командования, нежелание командиров брать на себя ответственность, боязнь оступиться, сделать ошибку. В войска командирами полков, бригад и дивизий пришла молодёжь, недавно командовавшая ротами, не имевшая достаточных оперативно-тактических знаний и практики, не понимавшая важнейшей роли разведки и связи, не обученная взаимодействию видов и родов войск в конкретных боевых условиях. Пехота, утопая по грудь в снегу, шла в атаку густыми цепями на врага без достаточной артиллерийской и миномётной поддержки, зачастую по минным полям, не разведанным и не очищенным сапёрами.

Расформированные танковые и механизированные корпуса, представлявшие собой главную ударную силу армии, броневой таран для прорыва вражеской обороны, реорганизовали в отдельные бронетанковые бригады, приданные стрелковым корпусам, и танковые батальоны в стрелковых дивизиях. Таким способом бронетехнику размазали, превратив её в средство поддержки пехоты.

Плохо работали тыловые службы. Танки и бронеавтомобили, оставленные без горючего, становились отличными мишенями для финских артиллеристов. Зачастую экипажи танков целых батальонов, не получив горючего, бросали технику и бежали в тыл, боясь оказаться в финском плену. Фины заправляли наши танки горючим, рисовали на их бортах кресты и, спешно подготовив экипажи, отправляли их в бой с советскими частями.

Гордееву с начальством повезло. Батальоном командовал капитан Еремеев, вернувшийся из Испании и успевший поучаствовать в так называемом «освободительном походе» в Западной Белоруссии. Принял он молодого командира в штабе батальона, разместившемся в охотничьем домике, который принадлежал какому-то финскому богачу. Домик располагался у кромки густого ельника, верхушки которого украшали голубоватые шапки снега. Рядом проходила важная дорога Хейниок-Муолаа. Комбат, укрытый овчинным тулупом поверх шинели, выслушал рапорт прибывшего лейтенанта, оглядел его снизу доверху, принял документы.

– Кадровый? – спросил простуженным голосом.

– Никак нет, товарищ капитан, выпускник училища, полгода прослужил там преподавателем.

– А выправка кадрового командира. Молодец. Собственно говоря, ты уже кадровый. Присаживайся, – комбат указал место на приставной скамье. – Примешь второй взвод первой роты. Прежний командир отморозил ноги, в госпитале нынче. Т-26 знаешь?

– Так точно, на них и учили.

– Это хорошо. Только имей, брат, в виду, не учили вас в такой мороз технику обслуживать. Придётся заново всему учиться. – Он встал, потёр застывшие руки, прошёлся по комнате. – Экипажи в твоём взводе слабенькие, особенно механики-водители. Чёрт знает, откуда их набрали! Пока дивизия стоит, займись ими, подучи, погоняй, обкатай их. Двигатели держи прогретыми. Проверь с помпотехом роты ходовые, густо смазку не кладите, на морозе только хуже будет. Когда дивизия двинется вперёд, крути головой на триста шестьдесят градусов, держи дистанцию между машинами, не горячись, вперёд не лезь, но и не отставай. На брехню пехотных командиров внимания не обращай, у тебя есть командир роты, кстати, толковый командир, и я, твой комбат. Всех посылай к нам, но ни в коем случае не на… Ну, сам знаешь куда.

Комбат порылся в каком-то ящике, извлёк оттуда новенький чёрной кожи танковый шлемофон на овечьем меху, сунул в руки Гордеева.

– На, лейтенант, носи, в нём не замёрзнешь. Успеха тебе.

Представившись ротному, Гордеев пошёл знакомиться с экипажами. Танки стояли в лесу, замаскированные еловыми лапами. Их броня была покрыта крепким инеем. Гордеев приложил руку к корме одного танка, другого, третьего… Машины, видимо, давно стояли холодными. Найдя свой взвод в большой тёплой землянке, он представился и приказал экипажам построиться у машин. Бойцы нехотя натягивали ватники и шлемофоны, обували валенки, тихо переругивались, не желая покидать землянку с горячо натопленной буржуйкой. Сержант-сверхсрочник Гуляев, командир первого экипажа и по должности – помкомвзвода, невысокий крепыш с конопатым лицом и приплюснутым носом боксёра, подровнял строй и строго по уставу доложил о построенном взводе.

Гордеев, уже привыкший в училище командовать курсантами, понимал, выливать свой гнев на бойцов за неготовую к походу технику бессмысленно. Бойца нужно озадачить, поставить перед ними цель, определить средства её достижения и сроки исполнения.

– Взвод, – с растяжкой возвысил он голос, – слушай приказ! Механикам-водителям запустить двигатели и прогревать их два часа. До отбоя прогрев повторять трижды. В ночное время прогрев провести дважды. Ночью механикам-водителям меняться с командирами экипажей. Во время прогрева проверить нормативное натяжение гусениц и работу фар. Стрелкам-наводчикам с командирами экипажей до ужина сухой ветошью обтереть внутри машины орудия, пулемёты и снаряды в боеукладке от конденсата, фланелью протереть прицельные приборы, проверить смазку поворотных механизмов, наличие пулемётных магазинов и ручных гранат в гранатных сумках. Контроль исполнения приказа возлагаю на сержанта Гуляева. О выполненных работах доложить мне в восемнадцать тридцать.

Вечером Алексей выслушал доклад сержанта Гуляева, вместе с помпотехом роты осмотрел машины, согласовал перечень регламентных работ там, где это требовалось, доложил командиру роты, в наскоро сколоченном сарае-столовой поужинал, кое-как помылся и, до смерти уставший, свалился на топчан в хорошо натопленной командирской землянке. Сон одолел его сразу.

6

Несколько дней подряд второй взвод под удивлёнными взглядами танкистов роты чистил орудия, приводил в порядок ходовую часть, прогревал двигатели, гонял машины по проторённой тракторами в снегу лесной дороге, преодолевал небольшие канавы и уложенные ветровалом ели. На совещании в штабе батальона комбат похвалил Гордеева, упрекнув командиров рот и взводов в лени и безынициативности.

Перед католическим Рождеством дивизия начала движение в направление Вииппури (ныне Выборг). Пехота, поддерживаемая огнём танковых пушек, шаг за шагом занимала хутора. Но у одного хутора, за околицей которого протекала неширокая, метров в двадцать, но глубокая, полноводная, незамёрзшая речка, финны сражались упорно и сдавать позиции не собирались, пресекая все атаки нашей пехоты плотным миномётным огнём. Вскоре выяснилось, защищали они не хутор, а каменный мост через реку, бывший единственной связующей нитью между финскими пехотинцами и миномётчиками и их тылом. Через мост финнам доставлялись боеприпасы и продовольствие, в тыл уходили запряжённые сани с ранеными.

Ярким декабрьским утром, по глубокому хрустящему снегу наша пехота вновь атаковала хутор. Танки своим огнём уничтожали пулемётные гнёзда финнов; миномётчики пытались нащупать миномётные позиции врага. Гордеев, взвод которого расположился позади пехоты и метрах в трёхстах от моста, не мог понять, отчего командир стрелкового полка до сих пор не выслал к мосту разведку и сапёров.

Позади, на укатанной дороге, затарахтел бронеавтомобиль, подкатил к гордеевскому командирскому танку. Из машины выбралась группа командиров в белых овчинных тулупах. Гордеев открыл люк, выбрался на броню. Один из командиров махнул ему рукой, требуя подойти. Гордеев подбежал и, вскинув руку к шлемофону, доложил:

– Командир второго взвода лейтенант Гордеев.

– Где ваш комбат, лейтенант? – строго спросил один из командиров. – Я командир дивизии. Комбата ко мне.

Гордеев немедленно достал из подсумка два флажка и просигналил ими приказ комдива. Вскоре подошёл командир танкового батальона, и комдив начал импровизированное совещание. Гордеев стоял неподалёку и всё слышал.

Комдив был раздражён топтанием стрелкового полка на месте, отчего вся дивизия не могла продолжать наступление.

– Почему до сих пор не взяты этот чёртов хутор и мост? – резко спросил комдив.

Командир стрелкового полка, неуклюже переминаясь ногами в снегу, неуверенно ответил:

– Так ведь, товарищ комдив, как без дивизионной артиллерии? Финны вон как миномётами шпарят!

В подтверждение его слов серия мин накрыла залёгшую в снегу пехоту.

– А твоя полковая артиллерия где?! – вскричал комдив. – А твои миномётчики, ядрёна мать, чем занимаются?!

К комдиву придвинулся один из командиров, прибывших вместе с ним, и тихо, чтобы никто не слышал, проговорил:

– Батарея полковых орудий застряла в снегу верстах в семи отсюда, товарищ комдив. Пока мы их будем вытаскивать, пока сюда доберутся, пристреляются, ночь настанет. До утра мост не возьмём, командарм с нас живьём шкуру снимет.

Комдив выпрямился и, взглянув на ручные часы, объявил своё решение:

– Сейчас десять двадцать семь. Хутор и мост взять скоординированной атакой пехоты и танков к тринадцати часам. Полк атакует хутор двумя батальонами. Танковый батальон, имея в своём тылу третий батальон стрелкового полка, атакует и захватывает мост. Вопросы есть?

– Есть вопрос, товарищ комдив, – вышел вперёд комбат Еремеев. – Как прикажете атаковать мост танками без предварительной разведки и сапёрного обеспечения? Ведь предмостная территория наверняка заминирована. Думаю, и мост тоже.

Комдив ткнул указательным пальцем в сторону командира стрелкового полка.

– Это к тебе вопросы, подполковник. Почему до сих пор не проведена разведка?

Комполка шмыгнул носом, переступил ногами, злобно взглянул на капитана Еремеева.

– Так как я по чистому снежному полю разведку пошлю? – взмолился комполка. – Финны ведь всех положат.

– А ночью почему не разведали? Дрыхли без задних ног? – гремел комдив. – Всё! Приказ исполнить любым путём. С разведкой, сапёрами или без них, – меня не касается. Не исполните приказ, пойдёте под трибунал. А ты, танкист, пойдёшь паровозом.

Когда броневик с командирами укатил, оставив после себя едкий дымок выхлопных газов, комбат собрал ротных и взводных.

– Приказ есть приказ. Мост надо брать. Вторая и третья роты атакуют мост полукругом, первая огнём поддерживает пехоту. Взвод Гордеева остаётся в батальонном резерве и действует согласно моим указаниям. Стрелковый батальон пойдет за нами.

Гордеев увёл свои танки к лесу. Забравшись на ель, он достал бинокль и стал наблюдать. Алексей трижды перечитывал «Войну и мир» Льва Толстого и всегда восхищался описанием батальных сцен, созданных мастером, как будто тот находился одновременно и в гуще самих событий, и наблюдал их со стороны. Гордеев осмыслил, что он является свидетелем маленькой военной трагедии, разразившейся в холодных финских снегах по непонятной ему прихоти кремлёвских вождей, из-за тупости и упрямства командира дивизии, бездарности командира полка и обречённости командира танкового батальона.

Тридцать четыре танка Т-26 второй и третьей рот, утопая по башню в снегу, выстроились вогнутым полукругом, медленно поползли в сторону моста, посылая в снежное безлюдье снаряд за снарядом. За ними не спеша тремя цепями пошла пехота. Когда до моста оставалось метров пятьдесят, раздался оглушительный взрыв. Идущий впереди танк взлетел в воздух метров на пять, перевернулся и рухнул на башню. Загорелся он не сразу, через несколько секунд, когда бензин из разбитых баков хлынул на ещё работавший двигатель. Экипаж сгорел, будучи уже мёртвым. Вскоре на мине подорвались второй танк, затем танк командира взвода и еще три танка. Командиры рот высунулись из люков, стали флажками подавать команды остановиться и задним ходом уходить назад. Оба тут же погибли, сражённые финскими снайперами.

На поле перед мостом началась толчея. Перепуганные механики-водители, словно слепые котята, стали в панике метаться. Два танка столкнулись друг с другом и потеряли ход; их экипажи выскочили из машин и тут же полегли под пулями финских снайперов. Ещё две машины, медленно пятившиеся назад, одна за другой взлетели на воздух. Сдетонировавший боезапас разнёс их в клочья.

Чёрным едким дымом заволокло всю округу. Мост и финские позиции стали невидимыми. Шедшие позади танки остановились. Взводные по рации запросили комбата: что делать? Но ответа не дождались. Финны не позволили. С флангов они ударили из противотанковых ружей. Их тяжёлые ПТРы L-39 отечественного производства и швейцарские «Солотурны» бронебойными 20-мм пулями превращали пятнадцатимиллиметровую броню Т-26 в решето. Загорелись ещё шесть танков. Оставшиеся восемнадцать огнём орудий и пулемётов отогнали гранатомётчиков. Но надолго ли?

Гордеев, сидел на еловом суку и вытирал рукавом ватника катившиеся от обиды и бессилия слёзы. Он понимал всю безысходность положения. Мост им не взять. Танки нужно было выводить с минного поля, подобрать раненых и погибших. Его окликнули снизу:

– Лейтенанта Гордеева к комбату!

Гордеев не узнал капитана Еремеева. Тридцатилетний крепыш за неполный час превратился в старика: пепельный цвет лица, глаза, провалившиеся будто в чёрные дыры, трясущиеся руки…

– Лёша, – прохрипел комбат, – ты видел, где танки обошли мины? Ты сможешь пройти по этому пути?

– Так точно, товарищ капитан, смогу.

– Давай на своём командирском иди туда, выведи, брат, их с мин. Не приказываю, прошу.

– Сделаем, товарищ капитан, будьте уверены. – Гордеев вскинул руку к шлемофону и тут же побежал исполнять приказ.

Он посадил за рычаги своего танка сержанта Гуляева.

– Пойдём, Ваня, тихо-тихо. Слушай мои команды, самодеятельность не допускай. Возьмём, сколько можно, раненых и живых в машину. Мёртвых закрепим на броне. Обратно пойду пешком, ты поедешь за мной и поведёшь остальных за собой. Заводи!

Гордеев провёл танк точно по следам машин, под прикрытием дыма от горевших танков добрался до скученных, словно в стадо машин, передал приказ отступать, собрав раненых и погибших. Подошедшая пехота ружейно-пулемётным огнём отсекала попытки финских бронебойщиков возобновить обстрел танков. Часа через полтора командир стрелкового полка и капитан Еремеев встретили у кромки леса бредущего по глубокому снегу лейтенанта Гордеева и ползущую за ним колонну из шестнадцати танков.

– Товарищи капитан, – с трудом переводя дыхание, доложил Гордеев, – ваш приказ выполнен.

Через два дня дивизионная и корпусная артиллерия превратила злополучный мост в груду щебня, а заодно сравняла с землёй и снегом хутор. Сапёры навели три переправы, и дивизия устремилась к Вииппури.

7

После нового года Отдельный танковый батальон, в котором воевал Гордеев, расформировали, а личный состав и оставшуюся технику передали в 35-ю лёгкотанковую бригаду 7-й армии.

Особисты арестовали комбата капитана Еремеева, командиров стрелкового полка и стрелковой дивизии. На допросы в особый отдел дивизии вызывали всех оставшихся в живых командиров рот и взводов. Гордеева допрашивали трижды, требуя дать показания против капитана Еремеева. Алексей прикидывался «солдафоном», матёрым служакой, упорно твердя:

– Не могу знать… Исполнял приказы… Не видел… Не слышал… Не присутствовал…

Он, видимо, надоел следователям, и от него отвязались. Вскоре в бригаду приехал командующий армией командарм 2-го ранга Кирилл Афанасьевич Мерецков и на общем построении личного состава вручил государственные награды бойцам и командирам. Лейтенант Гордеев был награждён медалью «За боевые заслуги».

В конце января начальник особого отдела бригады довёл до сведения танкистов постановление трибунала фронта, которым приговаривались к расстрелу несколько высокопоставленных командиров, в том числе бывший командир их стрелковой дивизии и командир стрелкового полка. Капитан Еремеев в списке не значился. Но больше о нём Гордеев никогда не слышал.

В феврале сорокового года 35-я танковая бригада приняла участие в прорыве обороны линии Маннергейма. Танки бригады побатальонно были приданы 100, 113 и 123 стрелковым дивизиям.

В полосе наступления дивизий финны решили нанести контрудар с целью если не сорвать, то хотя бы замедлить наступление советских войск. Удар наносила 23-я финская пехотная дивизия при поддержке 4-й танковой роты в составе 13 лёгких танков «Виккерс» и «Рено». Ранним утром 26 февраля финны пошли в атаку. Из-за поломок две машины остановились; к позициям советских войск, расположенным вдоль железнодорожного полотна, вышли шесть танков и напоролись на танки 35-й бригады. Это были отправленные в разведку Т-26 взвода лейтенанта Гордеева.

Вначале Алексей увидел густые облака выхлопных газов, поднимавшиеся из-за заснеженной кромки распадка, услышал натужное рычание двигателей. Затем из низины выполз «Виккерс» с бортовым номером R-648 и остановился, то ли ожидая другие танки, то ли командир экипажа решил осмотреться. Алексей тщательно, не спеша прицелился[1] и послал бронебойный снаряд своей 45-мм пушки в башню финского танка. Было хорошо видно, как снаряд проломил броню, и ударной волной вырвало башенный люк. Оттуда повалил дым. В этот момент ещё один снаряд, пущенный одним из танков взвода Гордеева, угодил «Виккерсу» в корму. Танк вспыхнул. Никто из него не выбирался. Экипаж, видимо, погиб сразу.

Из распадка выползли ещё три финских танка. Один из них с бортовым номером R-655 пересёк железную дорогу и открыл огонь в сторону советской пехоты. Он тут же был подбит танками взвода Гордеева, но не загорелся; его экипаж выбрался на снег и исчез в утренней мгле. Подоспевшие танки 35-й бригады расстреляли два других «Виккерса».

Обойдя по сторонам распадок, советские танкисты не обнаружили финской пехоты, видимо, не рискнувшей наступать. Зато обнаружили ещё четыре вражеских танка, уходивших назад, к лесу. Два «Виккерса» сразу были расстреляны и вспыхнули ярким пламенем. Третий, пытавшийся при отступлении свалить сосну, потерял ход, остановился и был немедленно подожжён. Танк с бортовым номером R-670 потерял гусеницу, замер, развернул башню, ударил бронебойными по советским танкам, прикрывая отход экипажей, покинувших горевшие танки. Один бронебойный 37-мм снаряд угодил в лоб танка Гордеева. Машина не загорелась, но осколочные ранения получили все три члена экипажа. Финский танк был немедленно уничтожен.

Гордеева, раненного в бедро и голень левой ноги, аккуратно вытащили из танка, на носилках понесли к санитарным аэросаням. Повстречавшийся комбриг остановил санитаров, ласково похлопал Гордеева по щеке.

– Жив, лейтенант? Вижу, жив. Молодчага. Здорово финнов отделал. Ну, давай, выздоравливай. Жду тебя.

Алексей, превозмогая боль, сделал попытку улыбнуться.

В окружном госпитале хирурги достали из Гордеева семь осколков. Но кости не были задеты, и, по словам хирургов, здоровый молодой организм должен был быстро восстановиться. Мать, просидевшая и проплакавшая под дверью операционной, когда узнала о положительных результатах операции, рассмеялась от радости, перецеловала врачей и медсестёр. Пришедший в себя после наркоза Алексей увидел мать весёлой, бодрой, оптимистичной и, как всегда, очень красивой.

– Лёшенька, радость моя, что так редко писал?

– Мама, так ведь я на фронте три месяца всего был, а писем двенадцать штук отправил, считай по письму в неделю. – Он улыбнулся. – Каждый день писать не мог, поверь.

– Ой! Всего три месяца? – всплеснула руками мать. – А мне они показались вечностью. Я принесла твоё любимое варенье, конфеты, пирожки. Всё здесь, в тумбочке. Выздоравливай. Приходить буду каждый день.

Она и приходила каждый день, принося сыну всякие вкусности. Но однажды не застала его в палате и очень испугалась. Сосед по палате, раненный в шею пехотный капитан, усмехнулся и, подойдя к окну, подозвал Анастасию Петровну:

– Да не переживайте вы так. Вон ваш герой, полюбуйтесь.

По очищенной от снега дорожке госпитального парка (март стоял холодный и снежный) ковылял на костылях Алексей. Рядом в ватнике поверх белого халата и в больших валенках шла невысокого роста девушка, то и дело поправлявшая на нём овчинный командирский полушубок. Анастасия Петровна прижалась лбом к оконному стеклу, долго стояла, улыбаясь чему-то своему, материнскому, не замечая и не вытирая слёз, катившихся по её разрумянившимся щекам.

С Олей, медсестрой госпиталя, Гордеев познакомился недавно, во время перевязки. Он всегда брал с собой в процедурную то конфеты, то печенья, угощал медсестёр. В этот раз он принёс три конфеты «Мишка на севере» ленинградской фабрики имени Крупской, введённой в строй полтора года назад. Натянув штаны после перевязки, он положил конфеты на столик.

– Ой! – радостно вскрикнула Оля. – Это мне?

Алексей улыбнулся и качнул головой.

– Мои любимые! Но где вы их взяли? За ними огромные очереди в магазинах. Спасибо.

– Мама принесла. Я к сладкому равнодушен. Мне бы пирожков с капустой или картошечки с селёдкой.

Оля смешно надула губки.

– Вот, мужчины все одинаковые. Им бы чего остренького.

Её маленькое, почти детское лицо с тонким носом, ямочками на щеках, огромными карими глазами под тонкими дугами тёмных бровей, выпавшая из-под накрахмаленной косынки вьющаяся прядь каштановых волос, – всё ему нравилось и вызывало в нём какое-то тёплое волнение.

– Ну, вот, товарищ командир, – звенел голос Оли, – завтра в это же время на перевязку. А за конфеты спасибо.

Оле было двадцать. После медучилища она уже год работала в госпитале и училась на втором курсе Ленинградского 1-го медицинского института. Происходила она из семьи потомственных врачей. Её отец, военврач 1-го ранга, профессор, преподавал в Военно-медицинской академии военно-полевую хирургию. Мать работала в поликлинике на Петроградской стороне участковым терапевтом. Оля очень хотела быть хирургом, как её дед и отец. Найдя в Алексее благородного слушателя, она могла часами, свободными от работы, во время ночных дежурств рассказывать ему врачебные случаи из истории военно-полевой хирургии.

Молодые люди понравились друг другу, стали ощущать душевную близость, скучали в короткие разлуки. Оля, словно ангел, заботилась об Алексее. Как-то, улучшив момент, он познакомил с ней маму. Прощаясь с сыном, Анастасия Петровна заговорщически подмигнула и ласково сказала:

– Глядите пристальнее, товарищ лейтенант. Такую девушку упустить нельзя.

8

В конце марта после военно-врачебной комиссии Гордеева выписали из госпиталя. Нога побаливала, но ходить он уже мог свободно и подумывал о начале тренировок в спортзале. Накануне выписки в канцелярии госпиталя он получил приказ о присвоении ему звания старшего лейтенанта и предписание явиться в автобронетанковое управление Ленинградского военного округа.

Алексей был удивлён и, чего говорить, просто обрадован, когда вместо старого обмундирования госпитальный каптёрщик выдал ему с иголочки новое, в том числе отличного покроя командирскую шинель. На петлицах алело уже по три кубика. А вот с хромовыми сапогами вышла загвоздка. Никак не удавалось натянуть узкое голенище на левую, туго беребинтованную ногу. Как ни старался, до боли, до слёз, никак не выходило. Алексей в отчаянии попросил каптёрщика позвать Олю. Увидев измученного красавца командира, она звонко расхохоталась. Оля смеялась так откровенно и искренно, что до слёз рассмешила каптёрщика с Алексеем.

– Ну, вот что, товарищ старший лейтенант, – приняла она строгий тон, – сейчас мы сделаем вам новую повязку.

Она открыла принесённую с собой санитарную сумку, достала ножницы, разрезала бинты на его ноге, удалила ватный тампон, компресс, быстро наложила новый и вместо бинта всё заклеила большим пластырем. Полюбовавшись содеянным, она достала из той же сумки пару грубовязаных шерстяных носков и натянула их на ноги Алексея.

– Вот так! – строго сказала она. – И не смей их снимать.

Прижимаясь к красавцу-командиру, она проводила Гордеева до ворот госпиталя, лукавой улыбкой отвечая на завистливые взгляды снующих по двору медсестёр и санитарок.

– Лёшенька, как только узнаешь о своём назначении, немедленно позвони.

– Слушаюсь, товарищ командир! – Алексей театрально вскинул руку к козырьку, потом схватил Олю за талию, поднял и поцеловал.

В штабе автобронетанкового управления округа немолодой подполковник с двумя орденами Красной Звезды вручил Гордееву медаль «За отвагу».

– Поздравляю, товарищ старший лейтенант. Идите в отдел кадров, там решат, куда вас направить.

Майор-кадровик, оторвался от документов, взглянул на Гордеева усталыми глазами, пригласил присесть. Полистав личное дело танкиста, сказал:

– Вы признаны ВВК условно-годным к строевой службе на период до полугода. Потом новое освидетельствование, и после него – окончательное решение. Могу направить вас временно в школу младших командиров автобронетанковых войск на преподавательскую работу.

Майор заметил, как скривились губы Гордеева, усмехнулся и продолжил с лукавинкой:

– Есть другой вариант.

Гордеев напрягся, весь подобрался, вытянулся в сторону кадровика.

– Приказом наркома обороны воссоздаются мехкорпуса, структурно состоящих из двух моторизованных и танковой дивизий. Главным образом в Особом Киевском и создаваемом Особом Западном округах. Дивизии начнут формироваться в июле – августе. Киевское направление нам неподвластно. А вот в Минск, в штаб окружного управления автобронетанковых войск, можем вас порекомендовать. Думаю, боевого офицера они с руками и с ногами сцапают. Тем более, сейчас вы отправитесь в двухмесячный отпуск по ранению. Как раз время и подойдёт. Ну, Гордеев, что выберем?

Гордеев встал, одёрнул китель, вытер платком вспотевший лоб.

– Спасибо, товарищ майор. Конечно, Минск.

Кадровик улыбнулся.

– Садись, сынок. В ногах, особенно раненых, правды нет. Ты вот что, сходи пока в столовую, на тебе талоны, а я тем временем подготовлю документы и сопроводительное письмо. Зайдешь через час. Давай, дуй в столовую.

Алексей спускался по широкой лестнице в столовую, непрестанно отдавая честь старшим командирам. На его лице играла улыбка, и, глядя на него, проходившие мимо и отдававшие ему честь командиры, тоже невольно улыбались.

Столовая была полупуста. Он отдал на кассе талоны, поставил на поднос тарелки с хлебом, борщом, макаронами с котлетой, налил из большого алюминиевого чайника остывший чай. Столик выбрал по старой курсантской привычке в дальнем углу большого зала столовой так, чтобы на виду были все, а он от всех вдалеке. Ел не спеша, но вкуса пищи не чувствовал, отвлекали бурей нахлынувшие мысли. «Спасибо майору. Классный мужик. Было бы здорово, если в новую дивизию начнут поступать новые тяжёлые КВ и средние Т-34. Силища! Не чета нашим старушкам Т-26, БТ-5 и БТ-7. Интересно, куда пошлют служить? Здорово, если на границу. Интересно, дадут роту или опять взводным буду?»

Алексей маленькими глотками пил чай и думал: «А как быть с Олей? Непременно в отпуске сделаю ей предложение. Потом уеду, обустроюсь, вызову её и поженимся. А как же быть с её учёбой? Ей ведь ещё три курса. Но ведь в Минске, или ещё каком областном центре Белоруссии, наверняка есть мединституты. Вот туда и переведётся. Но жить обязательно будем вместе. Это решено». Почесав затылок, он засомневался. «Кем решено-то? Только мною. А если Оля не захочет переводиться из родного института? Вот, Гордеев, то-то и оно. Не всё так просто».

Он остро почувствовал на себе чей-то взгляд. Неподалёку в одиночестве обедал высокий молодой человек в форме НКВД, внимательно поглядывавший в сторону Гордеева. Человек встал, убрал со стола поднос с грязной посудой и, подойдя, скрипучим низким голосом спросил:

– Гордеев? Алексей Гордеев?

Алексей сразу узнал его. Конечно, это был тот самый чекист, с которым три года назад Надя пришла к Дворцу культуры имени Кирова. Тот же прокуренный голос, те же холодные, стеклянные глаза и огромные кулачища. Только лицо постарело: кожа стала какой-то задубелой, под глазами образовались синеватые мешки, а на лбу и у висков – морщины. Только количество алых кубарей на краповых петлицах не прибавилось. Так и осталось по три.

Настроение сразу испортилось. Алексей встал, одёрнул новенький китель. С трудом сдерживая неприязнь, спросил:

– По какому поводу имею честь общаться с товарищем младшим лейтенантом госбезопасности?

– Да не по какому, – криво усмехнулся чекист, – так, думаю, узнаю, Гордеев ли это. Служу я здесь, в особом отделе управления. А ты, я гляжу, уже старший лейтенант. И вся грудь в наградах.

Он с трудом скрываемой завистью рассматривал гордеевские медали.

– За финскую?

– За неё. Ранен был. После госпиталя пришёл за назначением. – Алексей направился к выходу.

– Понятно. А Надьку-то арестовали в тридцать восьмом. Вместе с отцом и целой кучей её дружков.

Тон Ламзина был мерзкий. Будто речь шла о какой-то гопнице с Лиговки, а не о девушке, которой когда-то нравился этот ублюдок. Алексей отвернулся и, не прощаясь, стал подниматься по лестнице. Чекист бросил ему в спину:

– А Надька на допросах не выдала, что валандалась с тобой. И что твою мать знала. Берегла, видать, вас.

Алексей не обернулся, злой, со сжатыми кулаками, быстро поднимался по лестнице. «Сволочь, поддонок, – думал он. – Ведь сам, наверное, и пытал её, гад».

Получив в отделе кадров документы, а в кассе около четырёх тысяч рублей денежного содержания за четыре месяца (по тем временам огромные деньги), Алексей заехал на Садовую заказать столик в «Метрополе» на вечер. Увидев огромную очередь от центрального входа и завернувшую за угол, в переулок Крылова, он растерялся, но очередь занял. Дело было в том, что все заведения общепита кроме столовых, открывались в полдень. Если заранее не побеспокоиться, вечером на входной двери тебя ждала табличка «Мест нет». Тогда, кому было невтерпёж поужинать и потанцевать, приходилось приложить к ладони купюру – рубль, трёшку, а то и пятерку – и припечатать на стекло, показывая швейцару доказательство твоей потенциальной благодарности. Поэтому место «стража дверей» считалось «тёплым», «хлебным» и занимали её люди проверенные, в основном отставные милиционеры и чекисты.

Алексею повезло. Из центральных дверей вышел один из таких стражей, немолодой, высокий, крепкий, прошёлся вдоль очереди, решив, видимо, оценить свой возможный вечерний куш. Заметив командира с государственными наградами под расстегнутой шинелью, он подошёл и за руку вывел его из очереди.

– Пойдёмте, товарищ старший лейтенант, нечего вам тут делать, – пробасил швейцар.

Он провёл Гордеева в фойе ресторана, мягко подтолкнул к администратору, бросив, словно приказал:

– Героев обслуживаем без очереди.

Это был прекрасный вечер. Возможно, самый лучший вечер в пока ещё короткой жизни Гордеева. И не потому, что расторопный и весёлый официант резво метал на стол разнообразные закуски, мастерски наливал в бокалы шампанское, торжественно раскладывал по тарелкам горячее, отчего глаза Анастасии Петровны и Ольги выражали удивление, растерянность и даже некоторый испуг. И не от общего антуража огромного зала самого престижного в Ленинграде ресторана с позолоченной лепниной, дорогими велюровыми шторами, с белоснежными, накрахмаленными до хруста скатертями и салфетками, с блестящими тяжёлыми приборами хромо-никелевой стали… Конечно, всё это, а также хорошая живая музыка, тот особый, приглушённый, нераздражающий гул множества голосов, лёгкий звон посуды, создавали атмосферу праздника, причастности к иной, неповседневной жизни простых советских граждан.

Но для Алексея главное было в другом: он находился в компании двух очаровательных женщин – матери и Ольги. Он видел и чувствовал их радостное настроение, любовался их разрумянившимися лицами. Он был счастлив.

В тот вечер много танцевали. Анастасия Петровна, выглядевшая на десять лет моложе, была нарасхват. Мужчины то и дело подходили к их столику и просили у Алексея разрешения на танец с нею. С Ольгой танцевал только он. И во время одного из танцев сказал то, что стеснялся вымолвить за столом, при матери:

– Оленька, я люблю тебя. Выходи за меня замуж.

Ольга снизу вверх поглядела на него испытывающе, серьёзно и также серьёзно ответила:

– Обсудим это, товарищ старший лейтенант.

Вернувшись за стол, Оля объявила:

– Анастасия Петровна, товарищ старший лейтенант только что сделал мне предложение.

Гордеева улыбнулась, окинула лукавым взглядом молодых.

– И что же ты ответила товарищу старшему лейтенанту? – спросила она.

Оля положила свою руку на руку Алексея.

– Я согласна.

Мать положила на их руки свою.

– Я вас благословляю. Будьте счастливы.

9

Спустя три дня Оля познакомила Алексея со своими родителями. Молодой человек им понравился, и его вместе с Анастасией Петровной пригласили в ближайшую субботу на дачу в Комарово.

Апрельский день выдался солнечным, но было ещё прохладно. По ночам морозец сковывал лужи, на ветвях голых деревьев густо высыпал иней. В саду синицы доедали прошлогодние ягоды черноплодной рябины, а стайки воробьёв, радуясь ясному погожему дню, весело чирикали и копошились в неубранных осенью кучках сухих листьев.

В хорошо натопленном дачном доме военврача 1-го ранга Кузнецова собрался семейный совет. Родители Ольги тоже благословили молодых на совместную счастливую жизнь, но Иван Фёдорович так сформулировал родительское решение, хотя и назвал его всего лишь советом:

– Вы ещё очень молоды. Ольге необходимо завершить учёбу здесь, в Ленинграде. В вузах Белоруссии пока нет сильной медицинской школы. Алексей отправится к новому, пока ещё неизвестному месту службы. Ему потребуется какое-то время для вхождения в новые условия, для обустройства. Будем надеяться, что войны долго не будет, руководство партии и правительства работают над этим неустанно. Алексей будет приезжать в отпуск к нам, а Оля на каникулах к нему. Время быстро пролетит. Такой вот вам наш родительский совет.

Анастасии Петровне ничего не оставалось, как только поддержать эту позицию, отчего молодёжь сделала кислые мины. Людмила Аркадьевна, мать Оли, увидев набухшие глаза дочери, произвела тактический манёвр.

– Будем считать, что сегодня состоялась помолвка наших молодых, – заявила она с оптимизмом и подняла бокал. – Выпьем же за молодых!

На том и решили. Оля оставалась в Ленинграде, Алексей уезжал к месту службы.

Оставшуюся часть отпуска Гордеев провёл в спортзале, в массажном кабинете госпиталя, в Публичной библиотеке имени Салтыкова-Щедрина, на концертах симфонической музыки в Филармонии. Они с Олей часто ходили в кино, гуляли в зоопарке, ездили в Пушкин, Петергоф, Гатчину, Ломоносов. На время он освободил мать от хозяйственных обязанностей: ходил за продуктами в магазины и на рынок, готовил еду, мыл посуду, прибирал квартиру, стирал бельё. Трудился, как говорится, не покладая рук, а про себя бурчал: «Такому мужу цены нет. И швец, и жнец, и на дуде игрец. А ему всё бубнят: “Молод ещё. Рановато жениться”. Так до старости в холостяках и прокукарекаешь».

В конце июня с Варшавского вокзала поезд унёс Гордеева в Минск. В вагонах ехал в основном военный люд. Все друг с другом знакомились, старшие командиры отправлялись в вагон-ресторан, младшие доставали нехитрую снедь, наливали в стаканы коньяк, водку, вино (что у кого было), пили, закусывали, пели под гитару, много говорили, но никогда о войне. Запрет на эту тему, наложенный политорганами и особыми отделами, старались соблюдать. Понимали, всегда найдётся «доброжелатель», и тогда в лучшем случае грозит разжалование, в худшем – трибунал и лагеря.

Кадровики управления автобронетанковых войск Западного особого военного округа встретили Гордеева приветливо. Принимавший его подполковник весело и бесхитростно заявил:

– Давай, Гордеев, я тебя оставлю в штабе управления. Нам боевые офицеры нужны. Годик послужишь, мы тебя в академию отправим. А там, глядишь, скоро майором станешь, батальон получишь. Ну, как, по рукам?

Перспектива была, безусловно, заманчивая. Алексей заколебался, призадумался. В этот момент с шумом отворилась дверь, в кабинет, громыхая сапогами, ввалился крепко сбитый подполковник-танкист в новом мундире с двумя орденами Красной Звезды, медалями «За отвагу» и «ХХ лет РККА». Не здороваясь, он громовым голосом спросил кадровика:

– Документы для нас есть?

– Есть, товарищ подполковник, для вас всегда есть, – с усмешкой ответил кадровик, передавая танкисту толстый пакет.

Танкист расписался в журнале и, засовывая пакет в большой кожаный портфель, искоса взглянул на Гордеева.

– Кто такой? – непонятно кому адресовал он свой вопрос.

С минуту все молчали. Танкист на градус повысил тон:

– Я ясно спросил: чьих будет?

Было видно, кадровик не хотел раскрывать карты. Но грубоватый и настойчивый подполковник-танкист, видимо, здесь имел авторитет, и кадровик сдался.

– Старший лейтенант Гордеев, прибыл в наше распоряжение из Ленинградского военного округа.

Подполковник-танкист безапелляционно ткнул Алексея пальцем в грудь и словно прорычал:

– За что награды?

– За финскую, товарищ подполковник, – бодрым командным голосом ответил Гордеев.

Танкист повернулся к кадровику, коротко бросил:

– Беру. Давай документы.

Кадровик собрал документы Гордеева в один пакет и, пока танкист расписывался за них в журнале, спросил:

– Товарищ подполковник, а вы мнение молодого командира не желаете услышать? Возможно, он захочет служить в другом месте.

– Не желаю. Будь здоров.

Он взял портфель с документами и, подтолкнув Гордеева к двери, буркнул:

– Пошли.

Опешивший Гордеев, словно бычок на поводу, безмолвно вышел за подполковником на улицу. Яркое солнце ударило в глаза, осветило подполковника, и Алексей увидел, что перед ним вовсе не дремучий грубиян-солдафон, а вполне интеллигентный человек с умными, чуть ироничными глазами, большим чистым лбом, какие бывают у университетских профессоров.

– Честь имею представиться, – мягким баритоном произнёс танкист и вскинул руку к козырьку фуражки, – подполковник Зайцев Иван Иванович, начальник штаба 29-й танковой бригады. Вам представляться не надо, я успел заглянуть краем глаза в ваше личное дело.

Подполковник закурил и предложил немного пройтись.

– Вы, Гордеев, на меня не обижайтесь. Нечего вам, боевому офицеру, смолоду торчать в высоких штабах. Уму-разуму там не научат, командного опыта не приобретёте, новой техники руками не пощупаете. Вы уже знаете, идёт формирование новых механизированных корпусов. Наша бригада – основа для формирования танковой дивизии. Вот и поучаствуйте в новом, интересном деле. Дадим вам роту для начала. Обучите её, а там, глядишь, и батальон не за горами. По рукам?

Алексей оттаял, улыбнулся, крепко пожал протянутую руку.

– Вы один, без жены?

– Пока да.

– Ну и ладно. Тогда пошли, перекусим – и в дорогу. До Бреста путь неблизкий, триста пятьдесят вёрст без малого.

Они подошли к припаркованной у здания управления чёрной ГАЗ М-1, любовно именуемой «эмкой», забрали с собой водителя, спортивного вида сержанта-сверхсрочника, и направились в ведомственную столовую.

10

Погода стояла жаркая. Солнце трудилось вовсю, сжигало оставшуюся нескошенную траву, заворачивало трубочкой листву на деревьях и кустарниках, превращало почти что в порох мхи на лесных прогалинах. Чуть голубоватое небо было высоким и прозрачным. В его высях нередко появлялись ястребы и огромные коршуны, нарезавшие большие круги, высматривая на полях и лугах свою жертву. Грациозные аисты, захватившие придорожные вётлы, столбы, кровли водонапорных башен и все мало-мальски одиноко торчавшие возвышенности, сторожили свой молодняк в гнёздах, по-хозяйски оглядывая округу.

Когда миновали Неман и пересекли старую государственную границу СССР с Польшей, шоссе Минск – Брест стало получше. Началась Западная Белоруссия, в сентябре прошлого, тридцать девятого года, присоединённая к СССР. Подполковник Зайцев, устроившись на заднем сиденье, сразу за Минском уснул и сейчас сладко похрапывал, вызывая улыбки Алексея и водителя. Гордеев с жадным интересом рассматривал бывшие польские земли, примечал многое ему незнакомое. Бесконечно тянулись сосновые боры, изредка перемежавшиеся берёзовыми рощами, зарослями орешника, шиповника и ежевики, узкими участками золотистых ржаных и жёлтых рапсовых полей, лугами сеяных трав. В лесу нигде не увидишь сухостоя и валежника, хворост повсеместно убран.

Стали попадаться скрытые садами хутора. Крыши изб и хозяйственных построек повсеместно были крыты соломой, реже дранкой, и уж совсем редко крашеным металлом. В глаза бросались бедность и одновременно какая-то незнакомая советскому взгляду ухоженность, чистота дорожек, прибранность подъездных путей и пешеходных тропинок. На всех хуторах из труб поднимались узкие столбы дыма. «Странно, – подумал Алексей, – неужели в такую жару печи топят?» Как будто услышав его мысли, водитель, сержант Батрак, сказал ухмыляясь:

– Бимбер гонят, да хлеб пекут.

– А что такое бимбер? – спросил Алексей.

Водитель с удивлением взглянул на Гордеева.

– Так это ж ихний самогон такой, товарищ старший лейтенант, крепкий до чёрта. Кто из свеклы гонит, кто из картошки, из зерна, а кто побогаче – из сахара. Неужели не пробовали?

Алексей, смутившись, промолчал.

Нельзя сказать, что шоссе жило активной жизнью. В оба направления двигался в основном армейский транспорт: гружёные или с людьми ЗИСы и ГАЗы, мастерские, цистерны. Встречались шедшие в сторону запада дивизионы 122– и 152-мм гаубиц, сапёрные и понтонно-мостовые батальоны, фургоны медслужбы с большими красными крестами на брезентовых боках. Мелькали, сверкая чёрным лаком и требовательно сигналя, легковые автомашины армейского командного состава, НКВД, партийных, советских и хозяйственных работников. Изредка проходили переполненные, с настежь открытыми окнами рейсовые автобусы отечественной и польской марок. Основой же шоссейной жизни были многочисленные и разнообразные телеги, повозки, возы, груженные сеном, прошлогодней соломой, пиломатериалами, дровами, хворостом, армейские фуры и полевые кухни. Вся эта гужевая братия двигалась неспешно, занимала правую сторону шоссе, жалась к обочине, а зачастую и шла по обочине, поднимая огромные облака густой пыли.

Часам к семи вечера, когда злое июльское солнце легло отдыхать в западных просторах сосновых боров, въехали в Барановичи. Двадцатисемитысячный городок, половину населения которого составляли евреи, утопал в садах, густых зарослях сирени, боярышника, шиповника и чубушника, был окутан запахами цветов, жареного мяса, печёного хлеба и кофе. Повсюду попадались шинки, таверны, кабачки, трактиры, кофейни, кондитерские, чайные… По мощёным улочкам сновали торговцы пирогами, пивом, табачными изделиями.

У приезжего могло создаться впечатление, что в городке только и занимались тем, что пили и ели. Собственно говоря, так оно и было на самом деле. Владельцы и работники магазинчиков и лавок, мастерских по пошиву и ремонту обуви и одежды, мастерских и магазинов ювелирных и скобяных изделий, адвокаты, стряпчие большую часть времени проводили в шинках и других, как говорили в СССР, пунктах общепита. Там, за чашкой кофе или чая, стаканом бимбера или дешёвого вина, кружкой местного пива решались дела, проворачивались сделки, шёл обмен новостями, собирались и распространялись сплетни.

В одном из таких злачных мест, в шинке старого города, решил сделать привал проснувшийся подполковник. По всему, он тут бывал неоднократно, так как хозяин, пожилой еврей, одетый не по погоде в тёмного цвета шерстяную тройку, завидев вошедшего, поднял руки и эмоционально воскликнул:

– Господь праведный! Ты таки послал мне наконец пана полковника!

Шинкарь стряхнул грязным полотенцем со столика на пол крошки.

– Панам офицерам для начала бимбера или только покушать?

Зайцев, секунду подумав, ответил:

– Мне бимбера, ему, – он указал на водителя, – холодного лимонада, а ты, Гордеев, что пить будешь?

Не дождавшись ответа, продолжил:

– А ему пива.

Шинок был неопрятный. Пол устилал толстый слой опилок, стены обшарпанные, засиженные мухами старые литографии, давно немытые стёкла окон. Зато в шинке было прохладно и безлюдно.

Пиво оказалось холодным и приятным на вкус, а поданное жаркое – телятина и картофель, тушённые в сливках, – просто отменным. Пообедав, сержант Батрак, оставил командиров, пошёл охранять машину. Мало ли чего случится. Зайцев, допив остаток бимбера, удовлетворённый откинулся на спинку стула, закурил венгерскую контрабандную сигарету, пачку которых с загадочной улыбкой принёс шинкарь.

– Вы, Алексей Михайлович, не обижаетесь, что я на «ты» перешёл? Вы всё же в сыновья мне годитесь.

– Что вы, товарищ подполковник, мне так приятнее. Непривычно как-то, когда «выкают».

– Ну и ладно. Старайся, Гордеев, всё замечать, делать зарубки в мозгу. Проявляй бдительность, местным никому не доверяй, никому ничего не обещай, не выпивай с ними, остерегайся женской навязчивости.

– Как же так? Мы же их вроде как освободили, и теперь они такие же советские, как и мы! – с горячностью воскликнул Гордеев.

– Не горячись и не шуми так. Освободить-то освободили, но советская власть здесь ещё не окрепла, даже не укоренилась окончательно. Население мысленно живёт там, в несуществующей уже Польше, мыслит прежними категориями, побаивается нас, советских, особенно чекистов и военных, с опаской ожидает репрессий, всеобщей коллективизации, отмены частной собственности и экспроприации имущества. Западная Белоруссия буквально напичкана германскими шпионами и диверсантами, которые ждут своего часа.

– Вы считаете, что война с Германией неизбежна? А как же прошлогодний Пакт о ненападении, расширение взаимной торговли, постоянные заявления наших высших руководителей о дружбе с Германией?

Подполковник пристально поглядел на молодого командира, видимо, оценивая, пойдёт ли тот в особый отдел или нет.

– Знаешь, Гордеев, мне почему-то кажется, ты умный и порядочный человек. Да и награды твои говорят, немало хлебнул там, на финской. Мне не пришлось. После Испании послали учиться в Академию бронетанковых войск, а через полгода отозвали и направили в бригаду, с которой во время освободительного похода дошёл до Бреста. Там нас и расквартировали. А война, дорогой мой, обязательно будет. Не верь нашей трескучей пропаганде. Сталин ведь войны не хочет. Он отлично понимает, не готовы мы к войне. Испания, финская война, да и освободительный поход показали: Красная армия в техническом отношении слаба, танки наши устарели, ты и сам это знаешь. Мизерная часть артиллерии на мехтяге, не хватает автомашин, ещё много чего… Главное же – народ приходит в армию безграмотный, с техникой не дружит. И с командирами большая проблема. Причина, думаю, тебе известна. Будет война. – Зайцев тяжело вздохнул. – И очень скоро будет. Но, гляди, Гордеев, помалкивай, язык за зубами держи. Службу неси исправно, уши держи навостре, головой крути на триста шестьдесят градусов. Устанешь, захочешь пообщаться, заходи ко мне домой. Я один живу.

– Что так? – удивился Гордеев.

– Пока в Испании был, моя дорогая супруга к интенданту ушла. Сытой и спокойной жизни захотела. Да и бог с ней. Детей ведь всё равно нет. Так что заходи, не стесняйся.

11

Танковая бригада была расквартирована в Бресте, в Южном военном городке, в двух с половиной километрах от границы. Позднее, прослужив два-три месяца, Гордеев понял, насколько дислокация бригады и развернувшейся на ее основе 22-й танковой дивизии 14-го механизированного корпуса 4-й армии Западного особого военного округа, была крайне невыгодной. Районом сбора бригады, а потом дивизии, являлся район Жабинки. Чтобы туда попасть, необходимо было переправиться через реку Мухавец, пересечь Варшавское шоссе и две железнодорожные линии: Брест – Барановичи и Брест – Ковель. Любой мало-мальски грамотный командир понимал, что на время прохождения бригады (дивизии) остановится всякое движение в районе Бреста, начнётся транспортный коллапс, а в городе – хаос.

Гордеев задавал себе вопрос: неужели командование округа этого не понимает? Как и не понимает того, что близкое расположение к границе создаёт угрозу больших потерь личного состава, техники, боеприпасов и ГСМ от артиллерийского огня противника и окружения. Но Гордеев, помня слова подполковника Зайцева, держал язык за зубами, ни с кем такие вопросы не обсуждал.

Приняли его в бригаде хорошо. Как и всех молодых командиров, разместили в так называемом Доме командирского состава, добротном двухэтажном кирпичном здании; выделили большую и светлую комнату с армейской металлической кроватью, платяным шкафом, тумбочкой и тремя стульями. В конце коридора располагалась общая кухня, а за ней – общие туалет и ванная комната с душем. Питался Алексей в офицерской столовой, в магазине военторга покупал хлеб, масло и колбасу на завтрак.

С соседями он старался поддерживать добрые отношения, был приветлив, помогал, чем мог по хозяйству, участвовал в коллективных праздничных застольях, но выпивал символически. Вскоре он обратил внимание на то, что большинство молодых семей командиров питались не дома, а в столовой, лишь по вечерам собираясь на кухне для чаепития. Оказалось, что молодые жёны просто не умели готовить. Многие из них недавно окончили профессиональные училища, техникумы, некоторые – вузы, привыкли к жизни в общежитиях и питанию в студенческих столовых. А те, кто были выходцами из села и, кроме простейшего набора продуктов в виде картофеля, капусты, моркови, лука и чеснока, ничего другого ранее не видели, просто не знали, что выбрать на богатом продуктовом рынке Бреста, как приготовить рыбу, куру, говядину или свинину.

Однажды Гордеев был свидетелем совсем анекдотического случая. Его коллега, командир танковой роты, устроил ужин по случаю дня рождения супруги. Молодая женщина, желая удивить супруга и гостей, приготовила густые щи на сборном мясном бульоне. Мясо в щах оказалось жёстким, явно недоваренным, равно как и хрустевшие на зубах овощи. Но вкус был какой-то необычный, непривычный, отбивавший традиционный аромат щей. На удвивлённые взгляды гостей улыбавшаяся хозяйка с гордостью заметила:

– Что, вкусно? Необычно, да? Это я туда апельсиновые цукаты и сушёный инжир добавила. Поляки на рынке посоветовали!

Как же про себя смеялся Алексей, жалея бедную именинницу, никогда ранее не пробовавшую апельсинов и инжира, и не понявшую злую издёвку польских торгашей контрабандным товаров.

Гордеева назначили командиром третьей роты первого батальона бригады. Прежний командир уехал на учёбу в Ленинград, в высшую бронетанковую школу, готовившую командиров танковых батальонов и полков. Личный состав роты оказался неоднородным. Командиров первого и второго взводов, младших лейтенантов Шумейко и Клюева, в период советско-финской войны окончивших краткосрочный курс танковых училищ, но на войну не успевших попасть, только условно можно было считать командирами. Техники они не знали, в приборах наведения орудия не разбирались, организовать элементарный ремонт танка были не способны. Путались в уставах, не умели читать карту, за чистотой танкового пулемёта и штатных карабинов не следили, так как сами в них мало что понимали. Недостаточно времени уделяли физической подготовке бойцов. Но с подчинёнными, как это часто бывает, держали себя высокомерно и заносчиво. Не зная чем занять своё служебное время, гоняли своих танкистов строевой подготовкой на плацу.

Командир третьего взвода, лейтенант Бузов, только прибыл в бригаду из 1-го Харьковского бронетанкового училища имени Сталина. Парнем он оказался способным, технически подготовленным и любопытным. Невысокого роста, физически развитый, Бузов сразу понравился Алексею. Танки его взвода сияли чистотой. Механики-водители относительно неплохо знали своё дело. Оружие было в свежей смазке.

Помпотех роты, воентехник 2-го ранга Паламарчук, человеком оказался безвольным, вялым, постоянно ноющим на нехватку запчастей и горюче-смазочных материалов. На вопрос Гордеева, что он лично сделал для ликвидации дефицита, тот пожимал плечами и прятал глаза.

Подготовка механиков-водителей роты оставляла желать лучшего. Заряжающие плутали в номенклатуре пушечных снарядов, часто путая бронебойные, бронебойно-трассирующие, подкалиберные, осколочные и картечь.

В роте имелось шестнадцать танков Т-26, по пять единиц на взвод и один командира роты. Машины были разновозрастные и неоднородные в техническом состоянии. Треть парка составляли новые танки, образца тридцать девятого года, с более современными и мощными двигателями. Остальные, участвовавшие в прошлогоднем освободительном походе, имели выработавшие ресурс двигатели, изношенные подвески, в них отсутствовали танковые переговорные устройства (ТПУ), а на командирских – радиостанции.

Одним словом, тщательно ознакомившись с личным составом и состоянием техники, Гордеев пришёл к выводу – рота в боевом отношении ничего собой не представляла. Первое, что следовало в таком случае сделать, доложить командиру батальона. Но Алексей понимал, либо комбат был в курсе всего этого, либо сам слабо разбирался в танковом деле. Хотя капитан Луценко произвёл на него вполне благоприятное впечатление. Молод, подтянут, аккуратен, немногословен, выражается нормальным командирским языком, в меру насыщенным ненормативными терминами. И всё же Алексей решил сперва посоветоваться с подполковником Зайцевым.

Дождавшись вечера, прячась за деревьями и кустами, он незаметно прокрался к коттеджу, в котором квартировал начальник штаба бригады. Алексей понимал, заметь его кто-либо из знакомых, обязательно станет известно комбату. А ему вовсе не хотелось прослыть стукачом. Отношение к нему сразу изменится.

В доме светилось два окна. Он тихо постучал. За дверью долго стояла тишина, затем она приоткрылась, показалась всклокоченная голова Зайцева, послышался недовольный голос только проснувшегося человека:

– Кого черти принесли?

– Это я, старший лейтенант Гордеев. Извините за беспокойство, товарищ подполковник.

– А, заходи, Гордеев. Чего по ночам бродишь? Заходи, заходи. Сейчас самовар поставлю, чай будем пить. У меня, знаешь ли, отличный чай. Друзья из Грузии привозят. А ты пока посиди.

Зайцев подтянул галифе, накинул на плечи китель и, шаркая домашними стоптанными тапками, отправился на кухню.

Алексей устроился в гостиной на старом плюшевом диване, стал осматривать начальское жильё. Было оно весьма скромным и каким-то запущенным, нежилым, неуютным. Чувствовалось отсутствие глаз и рук хозяйки. Только большой книжный шкаф, заполненный от пола до потолка, вносил некое оживление в эту холостяцкую берлогу. Алексей подошёл к шкафу и с интересом стал рассматривать его содержимое. Собрания сочинений Льва Толстого, Чехова, Гоголя, Достоевского, томики стихов Пушкина, Фета, Тютчева, энциклопедические словари, старые издания по военной топографии, фортификации, книги на немецком и итальянском языках о танках, – всё это вызвало у него зависть и глубокое уважение к Зайцеву.

– Что, нравится библиотека? Если захочешь, не стесняйся, бери, читай, но с возвратом. Не терплю разгильдяйства. А сейчас давай чай пить. У меня и варенье отличное есть – вишнёвое, абрикосовое, кизиловое, сливовое.

Зайцев не торопил старшего лейтенанта. Только выпив третью чашку и не спеша закурив, спросил:

– Давай выкладывай, что привело тебя ко мне?

Гордеев всё и выложил, что накипело, с чем столкнулся и что никак не мог понять и принять. Раскрасневшись от чая и волнения, он замолчал, в упор глядя на подполковника. Зайцев молчал, посасывая изжёванный мудштук погасшей папиросы, не поднимая глаз на Гордеева.

– Командиру батальона докладывал?

– Никак нет. Решил с вами посоветоваться.

– Капитан Луценко неплохой командир. Но в танковых делах пока слабо разбирается, недавно переведён к нам в бригаду из расформированной кавалерийской дивизии. Командовал эскадроном, отличился в освободительном походе. Под Львовом участвовал в разгроме польской оперативной группы генерала Владислава Андерса, за что получил орден Красной Звезды. Но ты прав, всего понять, о чём ты говорил, он не может. А помпотеху батальона докладывал?

– Да сто раз говорил, – горячился Гордеев, – толку никакого. Запчастей нет, ключей нет, масла нет… А как, скажите, технику в боевом состоянии содержать?!

Зайцев вновь закурил, прошёлся по комнате, заложив большие пальцы рук за подтяжки бриджей. Затем вынул из большого кожаного портфеля толстую папку.

– Сейчас, Гордеев, я нарушу закон, сообщив тебе некоторые секретные сведения. За их разглашение мне светит трибунал. Но я уже говорил, верю я почему-то тебе. Слушай внимательно и мотай на ус. Главной ударной силой нашего округа являются танки новых, формирующихся механизированных корпусов. К лету будущего года их будет около трёх тысяч. Только в нашей 22-й дивизии должно быть 413 танков, из которых тяжёлых КВ-105, средних Т-34 – двести десять, лёгких БТ-7 и Т-26 – сорок четыре и пятьдесят четыре химических танков на базе Т-26. А ещё девяносто один бронеавтомобиль. Силища, как ты понимаешь, огромная. Но! – Зайцев ткнул пальцем в потолок. – Гладко, как говорится, было на бумаге, да забыли про овраги. Если с количеством бронемашин дела обстоят более или менее нормально, с запчастями – совсем худо.

Подполковник извлёк из папки несколько листков документа, положил их перед Гордеевым.

– На, погляди, это копия доклада начальника Главного автобронетанкового управления РККА генерал-лейтенанта Федоренко наркому обороны.

Алексей жадно вцепился глазами в текст документа. Из доклада следовало, что на 1941 год для обеспечения эксплуатации наличного парка бронемашин, а также для создания в Красной армии неприкосновенного запаса по запчастям требуется танковых запчастей на сумму 476 миллионов рублей, выделено же – 219 миллионов; автомобильных и тракторных – на сумму 207 миллионов рублей, выделено – 112,5 миллиона. Заводы № 37, 174 и 183 сокращают выпуск запчастей к танкам БТ, Т-26 и трактору «Коминтерн». Особенно плохо обстоит дело с остродефицитными танковыми и автотракторными деталями. Так, производство деталей моторной группы (поршни, шатуны, поршневые кольца и пр.) сокращается из года в год.

Алексей поднял удивлённые глаза на подполковника.

– Да, брат, вот такие дела. Посмотри вот это, – Зайцев придвинул новый документ, – копия справки Главного артиллерийского управления РККА.

По данным ГАУ, на складах бронебойных снарядов калибра 76-мм для танков КВ и Т-34 не имелось. Более того, около 100 тысяч выпущенных заводами корпусов снарядов калибра 76-мм так и не были снаряжены. Почти до середины 30-х годов о производстве специальных бронебойных боеприпасов для орудий калибра 76-мм речи вообще не велось, так как практически все зарубежные танки того периода имели противопульное бронирование, с которым вполне справлялся снаряд калибра 45-мм, производство которого было поставлено на поток. В справке прямо говорилось, советская военная промышленность не сумела вовремя среагировать на очередной виток технологической гонки – появление первого поколения танков с противоснарядным бронированием. Ситуация усугублялась еще и худшим качеством советских боеприпасов по сравнению с 75-мм германскими боеприпасами. Это объяснялось тем, зло хлестал документ, что в СССР был страшный кадровый голод. Просто не имелось достаточного количества квалифицированных рабочих, отчего было невозможно обеспечить линию производства бронебойных снарядов тройкой специалистов высокой квалификации (токарь, сварщик, штамповщик), как это сделали немцы. Рабочие этих профессий были наперечет, их распределяли по заводам «поштучно».

Алексей, прочитав справку, не поднимал глаза. Он был подавлен. А Зайцев, словно решив его добить, выложил новый документ.

– Читай, Гордеев, читай. Это справка о штатном количестве автотранспорта в нашем корпусе, и сколько машин реально мы сможем иметь к весне сорок первого года.

По штату формирующийся мехкорпус должен был иметь грузовых автомашин ГАЗ – 1131 единицу, ЗИС – 1544, передвижных мастерских – 170, автоцистерн – 343. В реальности же через полгода их будет: ГАЗ – 540, ЗИС – 260, мастерских – 14, цистерн – 30.

Прочитав, Гордеев сверкнул злыми, полными слёз глазами.

– Это что же, – хрипло проговорил он, – получается, кругом враги народа? Кругом измена?

Подполковник собрал документы, убрал их в портфель, наполнил чашки чаем. Заговорил спокойно, размеренно, будто читал лекцию в аудитории:

– Нет, Алексей, не так. Во-первых, страна только в середине 20-х годов приступила к индустриализации. Не хватало ни денег, ни материальных ресурсов, ни современных машин и оборудования. Во-вторых, не было достаточного количества кадров. Мы, считай, недавно от безграмотности отбились. Как же за двадцать лет целую армию квалифицированных рабочих подготовить? Ну и, в-третьих, – Зайцев почесал затылок, – ох, и расстреляют меня, – страну покинули лучшие учёные и инженеры, других расстреляли, а иные в лагерях гниют. Вот и весь сказ! Нужны еще разъяснения? Немцы по уровню развития техники и профессионального образования на две головы выше нас. Германия, Гордеев, очень сильный враг. Тяжело нам воевать с нею придётся. Но, будь уверен, мы победим. Неимоверными усилиями и большими жертвами, но победим. Советую тебе, старший лейтенант Гордеев, все свои знания и боевой опыт направить на подготовку личного состава, на содержание техники в образцовом порядке, на изучение опыта РККА в последних войнах и военных конфликтах. Верю в тебя, Гордеев. А всё, что ты мне тут рассказал, я возьму на заметку.

12

После ночного разговора с подполковником Зайцевым Алексей как будто бы открыл новую страницу своей жизни. Работа с личным составом роты обрела системный характер. Он ежедневно проводил занятия с командирами взводов, механиками-водителями, наводчиками-заряжающими, наладил физподготовку; бойцы кропотливо стали изучать уставы и наставления. На занятия стал захаживать командир батальона капитан Луценко. Как правило, он садился в дальний угол класса или бокса (когда занятия проводились по материальной части), внимательно слушал, что-то записывал, потом тихо и незаметно уходил.

Повысились требования к командирам взводов. Через месяц Гордеев объявил им о том, что их ожидают зачёты по знанию материальной части танка и уставам, вождению боевой машины. Кто, по его словам, зачёты завалит, будет отстранён от командования взвода, и он, ротный, поставит перед комбригом вопрос об их неполном служебном соответствии.

С первого захода зачёты сдал лишь лейтенант Бузов, командир третьего взвода. Младшие лейтенанты Клюев и Шумейко, хотя и заметно подтянулись, особенно в знании уставов и наставлений, зачёты с треском провалили. Ротный, объявляя итоги, строго предупредил:

– Даю неделю на пересдачу. Третьего раза не будет.

Всю неделю взводные не выходили из классов и танковых боксов; их окна в командирском общежитии долго светились по ночам, шла усиленная подготовка. На зачёт они явились уставшие, осунувшиеся. Вся их спесь куда-то улетучилась. Зачёты они сдали. Причём продемонстрировали вполне приличные знания и навыки. Гордеев их похвалил. На радостях Клюев и Шумейко вечером надрались самогоном и устроили громкое песнопение за пределами военного городка. Комендантский патруль их подобрал и отправил на гарнизонную гауптвахту. Комбат велел Гордееву их оттуда забрать и поместить на гауптвахту свою, бригадную. Но ротный убедил комбата:

– Чего их, товарищ капитан, на отдыхе держать? Пускай танки драют. От трудотерапии больше пользы.

В этот год в связи с формированием дивизии в летние лагеря не выезжали, но в конце ноября командующий округом генерал-полковник Павлов объявил о начале учений, в ходе которых должны были отрабатывать боевое взаимодействие стрелковых дивизий с танковыми бригадами. Рота Гордеева по итогам учений была признана лучшей. На отлично прошла двухкилометровую танковую директрису, поразила все цели. Техника работала безотказно. По итогам учений на общем построении командиров командующий округом вручил Гордееву именные командирские часы, пожал руку и, обняв, шепнул:

– Молодец, сынок. Побольше бы нам таких командиров.

В начале августа сорок первого года Гордеев узнал, что по постановлению военного трибунала генерал-армии Павлов был расстрелян. Тогда он вспомнил этого физически крепкого, с крупным волевым лицом, начисто бритой головой, буравящим взглядом человека, от которого исходила мощная энергия. И он, Гордеев, по-человечески жалея генерала, так и не смог дать себе ответ: виноват ли был Павлов в полной дезорганизации управления войсками округа, в огромных потерях личного состава, боевой техники, складских запасов боеприпасов, горючего и продовольствия?

По итогам боевой и политической подготовки в сороковом году роту Гордеева признали лучшей в бригаде, а ему досрочно было присвоено звание капитан. Лейтенантами стали Клюев и Шумейко. Лейтенанта Бузова наградили почётной грамотой командира корпуса.

В конце декабря Гордеева вызвал к себе парторг их только сформированного 43-го танкового полка и с ходу предложил вступить в ряды ВКП (б).

– Ты, Гордеев, хотя и молодой ещё, но вполне состоявшийся командир, с большим боевым опытом. Партии такие люди нужны. Пиши заявление. Я за тебя поручусь и, думаю, начштаба дивизии подполковник Зайцев тоже. Согласен?

Гордеев отказаться не мог, хотя и очень хотел. Отказ был равносилен концу карьеры.

– Так точно, товарищ старший батальонный комиссар, – горячо выпалил Алексей, артистично придав лицу выражение крайнего удивления и безмерной радости. – Благодарю за доверие!

Написав заявление, он, поглощённый служебными делами, на какое-то время забыл об этом. Но время шло, а никакого движения не было. В конце января сорок первого года Алексей, повстречав парторга, спросил, когда его пригласят на партбюро полка? Комиссар замялся, пряча глаза, но всё же честно сказал:

– Слушай, Алексей, у тебя ничего не было с начальником особого отдела полка Бригадзе?

Гордеев от удивления не знал, что ответить и с минуту задумался.

– Никак нет, товарищ старший батальонный комиссар, я с ним ни разу не общался. Видел только на совещаниях в штабе.

– Похоже, какая-то кляуза у него на тебя имеется. На твоём заявлении о вступлении в партию он написал: «Пока отложить».

– Ну, так и ладно, – улыбнулся Гордеев, – я ведь не спешу. Подождём. Если надо, разберутся.

Они расстались, пожав друг другу руки, и парторг, озадаченный спокойствием ротного, сам успокоился. «Оно и верно. Пусть разбираются». Алексею же после этого разговора стало как-то муторно на душе, неуютно, порой казалось, некоторые люди отворачиваются от него, что изредка он ловит на себе осуждающие взгляды. Но так ему только казалось. Обида и молодое честолюбие были тому причиной. И, конечно, тревога, занозой сидевшая после того разговора со старым знакомым чекистом в столовой окружного управления автобронетанковых войск.

После одного из еженедельных совещаний командного состава в штабе полка, когда командиры гурьбой повалили на улицу покурить, Гордеева окликнули:

– Капитан Гордеев, задержитесь!

Алексей обернулся. Особист полка Бригадзе махнул ему рукой.

– Если не возражаете, давайте зайдём ко мне, поближе познакомимся, поговорим.

– Какие могут быть возражения, товарищ старший лейтенант госбезопасности? Всегда к вашим услугам, – спокойно ответил Алексей, но внутренне напрягся.

В просторном кабинете полкового чекиста мебель была стандартная: большой рабочий стол, над которым висели портреты Сталина и Дзержинского, кресло, явно добытое из какого-то прежнего польского официального учреждения, приставной стол для совещаний и по обеим его сторонам с десяток стульев. В углу, слева от двери, стоял массивный, крашенный в серый цвет, сейф, на котором сверкали чистотой графин с водой и несколько стаканов.

Бригадзе уселся не в кресло, а за приставной стол, демонстрируя демократичность и уважения к собеседнику.

– Присаживайтесь, Алексей Михайлович. Курите, – он придвинул к Гордееву красивую коробку иностранных папирос, каких на брестском рынке продавалось несметное количество.

– Спасибо, не курю.

– Похвально. А, я с вашего позволения, закурю.

Особист был красивым высоким мужчиной с неярко выраженной кавказской внешностью. Видимо, сыграла свою роль славянская кровь матери. Его умные глаза глядели пристально, но доброжелательно. Он расстегнул верхнюю пуговицу, под габардиновым кителем с двумя малиновыми шпалами на краповых петлицах показалась иссини-белая сорочка.

– Как настроение, Алексей Михайлович?

– Спасибо, нормальное.

– Слухами земля полнится. Говорят, невесту ждёте?

– Да, скоро на каникулы должна приехать. Последний экзамен остался.

– Скоро свадьба?

– Пока не решили. Время покажет.

Бригадзе без перехода сменил тему, лицо его стало серьёзным.

– В нашей офицерской столовой работает одна симпатичная блондинка, Ядвига её зовут, полька. Наверное, видели?

Гордеев утвердительно кивнул головой. Бригадзе продолжил:

– По моим данным, она на вас давно глаз положила, допоздна остаётся после окончания её смены, дожидается, когда придёте.

Алексей не удержался, скривил лицо.

– Не понимаю, товарищ старший лейтенант госбезопасности, какое отношение эта девушка имеет ко мне?

Чекист улыбнулся.

– Пока никакого. Пока, Алексей Михайлович. Дело в том, что Ядвига Гуральска, двадцати пяти лет отроду, до тридцать девятого года была агентом польской военной разведки. А затем плавно перекочевала в абвер, то есть уже в германскую военную разведку. Мы давно за ней наблюдаем и хотели бы взять её в более широкую оперативную разработку. Для этого-то вы нам и нужны. Я ясно излагаю свои мысли?

Гордееву всё стало понятно. С одной стороны, он осознавал, чекистам нужно помочь в разоблачении шпионки. С другой, ему совершенно не хотелось в этом участвовать. Немного подумав, он сказал:

– Меня эта особа совершенно не интересует. У меня есть невеста, и я люблю её. Считаю, что моё участие в, как вы выражаетесь, оперативной разработке, Ядвигой скоро раскроется, ведь я не смогу быть с ней искренним и любящим кавалером. Да и работы у меня выше головы. Вы же знаете, товарищ старший лейтенант госбезопасности, идёт формирование дивизии. Недавно у меня забрали всех механиков-водителей во вновь создающийся танковый полк. Новых приходится готовить заново, из прибывшего пополнения. Муторное это дело.

Особист прошёлся по кабинету и, остановившись рядом с Алексеем, непринуждённо заметил:

– Я, собственно говоря, и не ожидал от вас иного ответа. Хорошо понимаю вашу служебную загруженность и высоко ценю вас как отличного командира. Но прошу помочь нам хотя бы советом. Я в полку человек новый, людей знаю пока слабо. Подскажите, на кого можно рассчитывать.

– Есть у меня один человек, – ответил Гордеев, – лейтенант Бузов, командир третьего взвода. Толковый, грамотный и весьма воспитанный парень. Симпатичный, спортивного вида. Женщины таких любят. Хотите, поговорю с ним?

– Не надо, я присмотрюсь к нему. А за совет спасибо, – Бригадзе протянул Алексею руку. – Полагаю, вам не надо объяснять, что наш разговор должен остаться в стенах этого кабинета.

Гордеев утвердительно качнул головой, поднялся, понимая окончание рандеву с особистом.

– Кстати, Алексей Михайлович, совсем забыл вам сказать. Когда я принимал дела начальника особого отдела полка, мне попался один документ, копия рапорта некоего Ламзина, бывшего сотрудника особого отдела автобронетанкового управления Ленинградского военного округа.

Гордеев насторожился, холодок пробежал по спине, но старался держать себя в руках и не показать нервного напряжения. Чекист продолжил:

– Обычный грязный донос морально нечистоплотного человека. Он утверждал, что вы и ваша мать были тесно связаны с группой арестованных в Ленинграде врагов народа. Проведённая проверка установила только факт вашей личной дружбы с одной из осуждённых, и больше ничего. Кстати, этот самый Ламзин был арестован, обвинён в пытках допрашиваемых им людей и расстрелян по приговору военной коллегии. Я уничтожил этот документ. Можете служить спокойно.

Алексей выпрямился, отдал честь и почти шёпотом вымолвил:

– Спасибо, товарищ старший лейтенант госбезопасности. Можете всегда на меня рассчитывать.

13

В начале февраля должна была приехать Оля. По этому случаю Гордееву дали недельный отпуск. В день приезда, выпросив на два часа у зампотеха полка трофейный, вернее брошенный поляками в Бресте при отступлении, «Рено – Вивастелла» 1936 года выпуска, Алексей купил в цветочном магазине букет прекрасных роз и отправился на вокзал. Без шинели (благо февраль стоял тёплый), в одном парадном кителе при всех наградах он вышагивал по перрону в ожидании поезда. Мощный паровоз, обдавая встречавших густыми облаками пара, медленно тянул длинный состав вдоль перрона, послал в воздух последний сигнал и ювелирно остановился в сантиметрах от финишного бруса, за которым оканчивались рельсы.

Всё пришло в движение. Встречавшие заметались по перрону, отыскивая нужные вагоны; прибывшие выгружали багаж, звали носильщиков, возбуждённо махали руками; множество милиционеров в синих двубортных шинелях и зимних шапках внимательно рассматривали встречавшую и приехавшую публику, бодро отдавали честь Гордееву и другим командирам. Иногда они хватали за шиворот какого-нибудь неумелого щипача, грубо пытавшегося залезть в чей-то карман, и без слов волокли его к вокзалу; иногда проверяли документы у прибывших, город-то был пограничный. Среди приехавших основную массу составляли армейские командиры и пограничники. Много было и молодёжи, по набору прибывших осваивать недавно освобождённые от поляков районы Западной Белоруссии.

Как ни ожидал Гордеев с нетерпением Ольгу, она, одетая в каракулевую шубку, с пушистым шерстяным платком на голове, появилась среди толпы неожиданно, какая-то незнакомая. Он никогда ранее не видел её в зимней одежде и сразу не узнал. Она это, видимо, поняла и шутливо-строго произнесла:

– Товарищ Гордеев, вы не меня случаем встречаете?

Он бросился к ней, схватил обеими руками и, подняв, прижался к таким знакомым, тёплым губам. Еле отбившись, Оля отступила назад и с минуту рассматривала его.

– Лёшенька, миленький, как ты изменился. Возмужал, стал каким-то строгим, немного чужим. И уже капитан! Как нога? Побаливает?

– Всё нормально. – Алексей подхватил небольшой чемоданчик. – Я давно про раны забыл. Пошли, нас ждут большие дела!

Он обнял Ольгу и повёл на привокзальную площадь. Когда Алексей грузил чемодан в багажник машины, Оля удивлённо воскликнула:

– Товарищ капитан, откуда у вас такое шикарное авто? Вы ведь вроде бы танкист?

Они оба весело рассмеялись. Заводя машину, Алексей сказал:

– Что же, по-твоему, я на танке тебя должен был встречать? Эту машину командование специально для тебя выделило. Приедем в городок, надо вернуть.

Пока их не было, старшина роты сержант Ефременко и вестовой ефрейтор Гордеев начисто прибрали комнату командира, вымыли окна, приволокли ещё одну кровать с комплектом белья, заправили керосином новый примус, из столовой доставили кастрюлю борща, большую сковороду жареной картошки, свежеиспечённого хлеба, банку солёных огурцов. На столе под чистым вафельным полотенцем на тарелках разместили аккуратно нарезанные ароматное белорусское сало с чесноком, домашнюю колбасу, селёдку, посыпанную луком, варёные яйца. Тут же красовались две бутылки контрабандного венгерского белого сухого вина, купленного Алексеем на рынке, и маленький глечик с домашней сметаной. Войдя в сияющую чистотой комнату, Оля воскликнула:

– Гордеев, ты просто прелесть! А как вкусно пахнет!

Алексей в смущении потупил взор.

– Да и не я это вовсе. Это Егорыч, мой старшина постарался.

Во время обеда Оля рассказывала ленинградские новости: об институте, госпитале, семье, о театральных и концертных премьерах… Всякий раз она спрашивала:

– Ты, конечно, слышал об этом спектакле в БДТ (Ленсовета, МХТ…)? Ну, про этот концерт в Филармонии (концертном зале Консерватории…) ты, конечно, слышал?

И всякий раз, когда Гордеев смущённо отрицательно мотал головой, она надувала губы и тут же перескакивала на новые кинофильмы:

– Ты смотрел «Пятый океан» с Абрикосовым и Алейниковым? Мне очень понравился. И «Возвращение» понравился. А вот «Степан Разин» и «Бабы» совсем не понравились. Неискренние какие-то, лживости в них полно. Слушай, Гордеев, а чем же ты занимаешься в свободное время?

– Нет его у меня, Оленька. Я давно забыл про свободное время. На службу отправляюсь к семи утра, возвращаюсь к девяти вечера. Прихожу домой, почитаю свежие газеты и спать. Зато в воскресенье наслаждаюсь книгами, целый день читаю, – Алексей показал на забитый книгами новый книжный шкаф, сооружённый местными умельцами. – Иногда к нам приезжают артисты, хожу в клуб. Изредка выбираюсь в кино. Слушай, а с кем ты в театры, на концерты, в кино ходишь?

Ольга засмеялась, обняла Алексея за шею, лукаво прошептала:

– Что, не доверяешь? Ревнуешь, да? Глупенький ты мой. С мамами хожу. То с моей, то с твоей. А то и с обеими сразу.

Эта неделя пролетела, словно лёгкий ветерок. Они бродили по слякотным улицам Бреста, захаживали в кофейни, наслаждались свежей выпечкой в кондитерских, в еврейских шинках за обе щеки уплетали нежную, томлённую в печи, кашерную телятину… На городском рынке Алексей накупил гостинцев матери и родителям Ольги: отличного белорусского сала, бруски сыровяленого мяса и палки сырокопчёной колбасы, домашнего сыра, знаменитого кобринского овсяного печенья… Алексей очень хотел сводить Ольгу в Брестскую крепость. Но их туда не пустили, объект был строго режимный, до отказа забитый войсками, оружием и техникой.

Несколько раз Гордеев порывался убедить Ольгу пойти в ЗАГС и расписаться. Он даже заранее получил письменное разрешение от командира полка на заключение брака, бережно его хранил в командирской книжке. Но так и не решился. А она, теша себя той же надеждой, ждала этого предложения, но так и не дождалась. Уезжала она, переполненная тоской. Женское сердце подсказывало горькую и долгую разлуку.

Тем временем процесс формирования 22-й танковой дивизии набирал темпы. Бригаду их расформировали и на её основе создали два танковых полка и разведывательный батальон дивизии. Из прибывшего пополнения формировались моторизованный и артиллерийский гаубичный полки, дивизионы и батальоны поддержки и обеспечения.

Полк получал новое оружие. Командирам рот, взводов и танков выдавали автоматы Шпагина (ППШ) и Дегтярёва (ППД), по одному на бронемашину. При почти одинаковом весе и габаритах ППШ оказался проще в обслуживании, а его ствол, убранный в кожух, выполнявший роль компенсатора, не подбрасывало при стрельбе, отчего огонь автомата был более кучным. Неутомимый старшина Ефременко, изучив тактико-технические данные двух автоматов, как-то договорился с оружейниками, и те выдали всем экипажам роты Гордеева ППШ. Одновременно командирам револьверы заменили пистолетами ТТ, оставив наганы механикам-водителям и заряжающим. Ефременко и здесь извернулся. Какими-то, только ему известными манипуляциями, он умудрился оставить командиру роты ещё и старый испытанный наган, спрятав его в танке с двумя коробками патронов рядом с гранатной сумкой.

В моторизованный полк дивизии стали поступать самозарядные винтовки Токарева (СВТ) и противотанковые ружья Симонова. Наряду с маломощными ротными 50-мм больше появилось 82-мм миномётов. Повышалась боевая мощь полковой и дивизионной артиллерии. Полковыми 76-мм пушками она была обеспечена почти на 70 процентов, а 122-мм и 152-мм гаубицами – на 75.

При всех позитивных изменениях главного, чего ожидали танкисты, так и не произошло. В дивизию не поступило ни одного тяжёлого танка КВ и среднего Т-34, хотя соседняя танковая дивизия несколько единиц получила. Настораживало и то, что ремонтная и эвакуационная база дивизии практически не развивалась. К весне сорок первого года поступило всего пять «летучек» – мобильных реммастерских и четыре маломощных трактора. Крайне не хватало автомашин, в том числе санитарных, мотоциклов, зенитных средств, средств связи и разведки, понтонно-мостовой техники…

Вспоминая ночной разговор с подполковником Зайцевым, Гордеев воочию убедился: перевооружение Красной армии задерживается. Уровень наполняемости танковых и механизированных соединений и частей новой техникой отстаёт от вызовов времени и военно-политической обстановки в Европе.

Тем не менее их 22-я танковая дивизия, в ряду других формировавшихся, была вполне укомплектована бронетехникой, пусть и старых образцов. В дивизии имелось 340 лёгких танков, больше половины из которых были Т-26, остальные – БТ-2, БТ-5 и около тридцати новых БТ-7 с мощными дизельными двигателями и усиленным бронированием. Из этого количества примерно сорок машин находились в ремонте. Все танки имели тройной боезапас снарядов и пулемётных патронов. Кроме того, разведбат располагал тридцатью лёгкими бронеавтомобилями БА-20 с пулемётным вооружением и десятью средними, трёхосными БА-10А, с 45-мм пушкой в башне. Около пятидесяти легких и средних бронеавтомобилей находилось в моторизованном полку дивизии.

Если сравнить вооружение пока ещё не до конца сформированной дивизии с вооружением стандартной танковой дивизии вермахта к лету сорок первого года, выходило, что немецкая по количеству танков и артиллерии уступала в полтора раза. И по качеству наша бронетехника не уступала, а зачастую и превосходила. Немецкие танковые дивизии на 70–80 процентов были вооружены устаревшими лёгкими танками Т-I и Т-II, относительно неплохими лёгкими чешскими Т-35 и Т-38. И лишь пятую часть их бронемашин представляли средние танки Т-III и Т-IV. Другое дело, что вся эта техника находилась в руках хорошо подготовленного личного состава, а командовали танковыми частями и соединениями офицеры, имевшие боевой опыт в военных кампаниях против Франции, Англии, Бельгии, Польши, не боявшиеся ответственности и массовых репрессий.

14

В середине июня сорок первого года в Бресте ощущалась напряжённая обстановка. Германские самолёты-разведчики несколько раз на дню пересекали границу, нагло облетая и фотографируя советские военные объекты. Советские истребители ПВО им в этом не мешали. За Бугом по ночам стоял гул двигавшейся техники, слышался лязг танковых гусениц, свистки командиров выдвигавшихся к границе пехотных подразделений. Пограничники засекали множество дымных столбов полевых кухонь, поднимавшихся из заречных лесов, рощ и зарослей кустарника. Всё чаще в их руки попадались бежавшие с того берега поляки, белорусы, евреи, как один уверявшие о подготовке немцев к войне.

В городе и районе участились случаи выхода из строя электрических трансформаторных подстанций, иногда на несколько часов всё погружалось во мрак; дизельные и бензиновые генераторы включали лишь в медучреждениях, берегли топливо. Неустойчиво работала телефонная связь. Чекисты и бойцы подразделений связи обнаруживали множественные порезы телефонных проводов. Город полнился паническими слухами о скором пришествии немцев, распускаемыми германской агентурой. В кассах вокзала билетов на дальние поезда не было, люди стремились покинуть приграничный город. Милиция сбилась с ног, вылавливая паникёров и активизировавшихся уголовников.

В нарушение приказов наркома обороны и командующего округом о необходимости борьбы с паникёрством и распространения ложных слухов о возможной войне многие командиры частей запретили увольнительные в город, усилили охрану складов, танковых и автомобильных парков, военных городков. Чекисты выявили группу немецких шпионов и диверсантов и в их городке. Были арестованы работница командирской столовой Ядвига (Гордеев так и не узнал, с помощью лейтенанта Бузова или без него), парикмахер, сапожник мастерской по ремонту обуви, электрик и слесарь-сантехник коммунально-эксплуатационной части.

Вечером двадцатого июня Алексей был приглашён на заседание партбюро полка. Секретарь партбюро зачитал заявление Гордеева с просьбой принять его в ряды ВКП (б). Его стремление поддержали командир полка, начальник особого отдела Бригадзе и приглашённый начальник штаба дивизии подполковник Зайцева давший Алексею рекомендацию. Вопросов Гордееву не задавали. За принятие его кандидатом в члены партии проголосовали единогласно и рекомендовали парткомиссии и парткому дивизии решить вопрос положительно.

На улице подполковник Зайцев, куривший с особистом, подозвал Гордеева.

– Рад видеть тебя, капитан Гордеев, поздравляю. – Зайцев протянул руку.

Бригадзе тоже поздравил Алексея пожатием руки.

– Как служба, техника, настроения людей? – спросил Зайцев.

– Техника в целом готова, люди не совсем.

– Готова к чему? – усмехнулся Бригадзе.

Гордеев, бросив вопросительный взгляд на начштаба дивизии и получив кивком головы согласие, ответил:

– К любым испытаниям, товарищ старший лейтенант госбезопасности.

– Ай, молодец, Гордеев, настоящий дипломат! – весело воскликнул Зайцев.

– Только вот настораживает какая-то общая расслабленность людей, не верят люди в возможность испытаний.

Усталые глаза Бригадзе буравили Гордеева.

– Знаете, капитан, что мне в вас особенно нравится? Вы, как умный и опытный командир, отлично понимаете: война неизбежна. Но панике не поддаётесь, ведёте себя ответственно, собранно, как и должно красному командиру. Ни с кем не ведёте разговоров о надвигающей войне. Надеюсь, так будет и впредь.

Гордеев поблагодарил, откозырял и попрощался. Ему страшно хотелось есть. В столовой он застал своих взводных.

– Товарищ капитан, – позвал лейтенант Шумейко, оторвавшись от тарелки с макаронами по-флотски, – садитесь к нам. Как всё прошло?

– Нормально. Единогласно.

– Поздравляем, – пробасил лейтенант Клюев. – Так это дело надо бы обмыть.

– Я вам обмою! – строго ответил Гордеев. – Компотика попьём.

За ужином он напомнил взводным порядок выдвижения в случае боевой тревоги, приказав за пределы гарнизона не удаляться, ещё раз проверить наличие горючего в баках, боеукладку снарядов и пулемётных патронов.

– Вместе со старшиной роты откройте коробки с НЗ[2]. Чего не хватает, пополнить. Командиров экипажей, где сожран НЗ и коробки пусты, наказать, но на губу[3] не сажать. Пусть орудия чистят.

– Товарищ капитан, – с беспокойством в голосе спросил Шумейко, – тревогу ждем? Учения намечаются? Или в летние лагеря поедем?

– Не знаю, но на душе кошки скребут, – уклонился от ответа Гордеев. – Думаю, ко всему надо быть готовыми. Бережёного, как говорится, Господь бережёт.

– А небережёного, – засмеялся Клюев, – конвой стережёт!

Суббота, 21 июня, был обычным рабочим днём. Но комбат и командиры рот заметили, в роте Гордеева будто аврал объявили. Танкисты после завтрака не на спортплощадку отправились, как обычно было по субботам, а в боксы. Натянув комбинезоны, они стали проверять натяг гусениц, крепление механизма поворота башни, состояние смазки катков и подшибников, доливали в баки бензин, перебирали снаряды в боеукладке… Старшина Ефременко, проверявший коробки с НЗ, высунул голову из башенного люка и заорал:

– Гузеев, рожа пошехонская! Опять весь шоколад сожрали!

– Товарищ старшина, – виновато оправдывался командир танка сержант Гузеев, – так ведь пацанам сладкого не хватает.

– Я те дам сладенького! Хватай банник и драй пушку!

Гордеев вместе с помпотехом роты и взводными работал наряду с танкистами. После обеда в бокс, где стоял командирский Т-26, забежал вестовой Уколов и радостно сообщил:

– Товарищ капитан, комбат велел заканчивать работы. Сегодня в клубе будут «Весёлых ребят» крутить.

Алексей недовольно скривил губы. Он терпеть не мог этот дурацкий фильм. Но красноармейцам нравилась музыкальная небыль с Утёсовым, Орловой, Стрелковой, Эрдманом о музыканте-пастухе Косте Потехине, переносившая уставшую армейскую молодёжь в неведомый им сказочный и весёлый мир. Он отдал команду прекратить работы, отправляться мыться и готовиться к ужину.

В военном городке начиналась обычная субботняя вечерняя суета. В предвкушении воскресного выходного кто-то гладил форму и платья, собираясь отправиться в городской кинотеатр, по магазинам или на рынок; кто-то налаживал снасти, готовился к рыбалке на Муховце; кто-то заранее собирал продукты в корзину, намереваясь утроить семейный пикник на природе… Семейные пары прогуливались в наступавшей вечерней свежести. На спортплощадке молодые командиры рубились в волейбол, поддерживаемые весёлыми криками болевших за них мальчишек. Из раскрытых настежь дверей клуба неслись хохот и громкие комментарии красноармейцев, смотревших «Весёлых ребят».

Гордеев, помывшись и поужинав, уселся писать письма матери и Ольге, надеясь потом посвятить остаток вечера второй книге «Пётр Первый» Алексея Толстого. Он достал из конверта полученное два дня назад письмо матери, строгое, требовательное, каких она ему ещё не писала.

«Здравствуй, Алексей!

Не обессудь, писать буду то, о чём наболело. Виделась с Олей после её возвращения из Бреста. Благодарю тебя за подарки. Оля рассказала о тебе, о твоём возмужании, об авторитете, который ты завоевал среди командиров и красноармейцев своей честной и трудной службой. Иное было бы немыслимо. Гордеевы иначе не могут. Я благодарна тебе за это.

Но где твоё мужество и решительность, товарищ капитан? Оля ведь ехала к тебе с уверенностью, что вернётся Гордеевой. Она много раз говорила мне, двухлетний срок помолвки (вымарано цензурой) для командира – глупость несусветная. А если война? (вымарано цензурой) Любящей женщине от любимого мужчины нужен ребёнок, продолжатель рода, носитель семейной памяти, традиций, духовных тайн и секретов (вымарано цензурой). И я наделась вскоре стать бабушкой. Мы целый вечер просидели с Олей у нас на кухне и ревели, словно две покинутые овцы.

Жаль, товарищ капитан! Надеюсь, когда в августе ты приедешь в отпуск, соберёшь в кулак свою волю и отведёшь Олю в ЗАГС. Я тебя предупреждала, такую девушку грех потерять.

Твоя любящая мать».

Алексей, вторично прочитав письмо, рассердился на себя. «Да, – думал он, – трус и дурак. Мать права. Как только приеду в отпуск, немедленно в ЗАГС. И пусть не обижаются родители Оли, переведём её в Белорусский медицинский институт, устрою её работать в дивизионный госпиталь. Ждать нельзя».

Он быстро написал ответ матери, признав свою слабость и даже трусость. Ольге написать не решился. Вернее, пока был просто не готов. Читать книгу он не смог. Лёжа на кровати, заложил руки под голову, закрыл глаза. Словно в фильмоскопе перед ним мелькали образы Оли, матери, комбата Луценко (тот недавно стал майором), особиста Бригадзе, подполковника Зайцева, старшины Ефременко, лейтенанта Бузова… Сон охватил его внезапно и крепко, будто захлопнул тяжёлую дверь за всем, оставшемся в недавнем прошлым.

А жизнь пока текла своим чередом. Ещё никто не знал о том, что эти самый длинный день и самая короткая ночь в году утром расколют их судьбу на «до 22 июня 1941 года», и «после». И жизнь, кому было суждено её сохранить, уже никогда не будет такой, как прежде.

15

Предрассветную тишину внезапно разорвали взрывы. Стёкла в комнате Гордеева разлетелись на мелкие осколки, покрывшие пол и постель. Дом ходил ходуном, готовый вот-вот рассыпаться. Алексей вскочил. Сознание включилось немедленно. «Война! Конечно, война!» Он быстро оделся, перепоясался командирским ремнём с кобурой, которая почему-то сейчас показалась слишком тяжёлой от пистолета ТТ и двух запасных обойм, схватил «тревожный чемоданчик» со сменным бельём и продуктовым НЗ, выбежал на улицу.

Картина, развернувшаяся перед ним, потрясала. Десятки бомбардировщиков Ю-87, став в круг по девять машин, с воем ринулись на городок. Грохот разрывавшихся бомб, поднимавшиеся столбы дыма и песка, разлетавшиеся на десятки метров осколки кирпича и стёкол, куски досок и шифера, металлические остатки погибших танков, тракторов и автомашин – всё вызывало ощущение конца света. А когда несколько бомб угодило в склад ГСМ, солнце надолго скрылось за густым чёрным дымом горящих бензина, солярки и масла. Повсюду метались обезумевшие люди, военные и штатские с детьми. В горящей конюшне хозвзвода полка плакали несчастные кони. Появившиеся санитары отыскивали раненых, тащили их к роще и бегом возвращались назад. Военный городок превращался в горящую и густо дымившуюся пустыню.

Гордеев бросился к танковому парку. Основные боксы полка располагались на открытой местности, на пустыре между казармами и складом ГСМ. Только боксы роты Гордеева и ещё одной роты его батальона были скрыты берёзовой рощей, раскинувшейся полукольцом вдоль границ военного городка. Это и спасло технику. Гордеев по пути собирал всех попадавшихся, своих и из других рот. Подбежал вестовой Уколов, спросил, задыхаясь от дыма:

– Какие будут указания, товарищ капитан?

– Беги к штабу, выясни обстановку и молнией обратно!

В боксах он увидел взводных, лейтенантов Клюева и Шумейко, уже отворивших ворота и запустивших двигатели двух маши. Вынырнувший из дыма старшина Ефременко доложил:

– Товарищ капитан, наши все живы. Только механика-водителя Черемисина осколком стекла по лицу малость хлестануло. Я его толстую рожу перевязал, танком управлять сможет.

– Лейтенанта Бузова не видел?

– Никак нет. От дома, где он квартировал, одна куча кирпича осталась. Думается, вряд ли кто выжил. Хотя… Он же вчера дома не ночевал. К зазнобе в Брест мотался. Авось явится.

Бузов оказался живым и здоровым. Он первым прибыл в боксы, и его механики-водители уже прогревали двигатели. Увидев ротного, доложил:

– Товарищ капитан, взвод готов к боевым действиям.

– Молодец! Выдвигай взвод и потихоньку вдоль рощи топайте на север, к мосту через Мухавец. Мы за вами, за нами к месту сбора дивизии потянется полк.

Когда Гордеев отошёл, Бузов приказал механику-водителю командирского танка начинать движение. Тот, видимо, в нервной спешке, волнуясь, пережал педаль газа, танк дёрнулся и заглох. Бузов не растерялся, крикнул:

– Соберись, Калюжный! Заводи и плавненько двигай на меня, не рви ногой педаль, ты же умеешь, ты же молодец, Калюжный!

Двигатель вновь ожил. Калюжный, обливаясь потом и глядя благодарными глазами на командира, аккуратно вывел Т-26 из бокса. Бузов вскочил на броню и флажками дал сигнал взводу двигаться за ним.

Когда Гордеев взобрался на танк, ефрейтор доставил из штаба полка записку. Комполка сообщал, что комбат майор Луценко тяжело ранен, и он, Гордеев, назначается командиром батальона. Комполка приказывал выводить батальон к месту сбора дивизии у Жабинки, имея впереди разведку и по флангам боевое охранение, перейти Мухавец по мосту, пересечь шоссе Брест – Кобрин и сосредоточиться на южной окраине посёлка. По рации Гордеев приказал лейтенанту Клюеву своим взводом вести разведку, двигаясь на километр впереди батальона. Лейтенант Шумейко двумя танками своего взвода организовывал боевое охранение правого фланга колоны, двумя – левого фланга. Колона двинулась вдоль рощи.

Оглянувшись назад, Алексей с огорчением увидел, что за его ротой двигается не грозная сотня боевых машин полка, а жиденькая цепочка из двух-трёх десятков танков и бронеавтомобилей. Он ещё не знал, что под немецкими авиабомбами погибла основная часть полковой техники, тыловое имущество, склад боеприпасов, что все командиры батальонов были ранены, погибли или оказались ранеными многие ротные и взводные, а из штаба полка в строю остались командир, начштаба и особист. Что за авианалётом последовал мощный артиллерийский удар, расположенных за Бугом немецких батарей, и военный городок прекратил своё существование. Что старший лейтенант госбезопасности Бригадзе, собрав вокруг себя санитаров, бойцов тыловых частей и легкораненых, в кромешном аду взрывов, огня и дыма на нескольких сохранившихся запряжённых подводах вывозил в рощу раненых, женщин, детей. А затем, сам, будучи раненным в плечо осколком снаряда, собрал из отставших от своих подразделений, растерянных и почти обезумевших красноармейцев две пехотные роты, отправился с ними к Жабинке, к месту сбора дивизии.

Он, капитан Гордеев, пока еще не знал, что почти вся авиация их Западного особого военного округа погибнет в первые восемь часов войны. Причём из 738 потерянных самолётов 528 будут уничтожены на земле. И щемящие душу ожидания и надежды, что вот-вот сейчас наконец-то наши краснозвёздные истребители очистят небо от наглых стервятников, а краснозвёздные бомбардировщики разнесут на молекулы немецкие батареи, окажутся несбыточными, и ещё очень долго вражеская авиация будет господствовать в воздухе, сея смерть, разруху, панику. Только осенью станет известно о том, что командующий авиацией округа генерал-майор Копец, узнав о фантастических потерях в авиачастях, застрелился у себя в кабинете.

Относительно благополучно преодолев реку Мухавец, бросив несколько загловших бронемашин, полк стал пересекать с юга на север шоссе Брест – Кобрин. Было только около семи утра, но по шоссе с запада на восток плотным потоком двигались военные и гражданские грузовики, подводы, тысячи и тысячи беженцев, тащившие на себе скарб. По обочинам гнали стада колхозного скота, поднимавшего тучи пыли.

Пограничники перекрыли движение, пропуская танки. На шоссе создалась жуткая пробка. И тут же, словно мухи на мёд, прилетели немецкие бомбардировщики и истребители. Началось методичное, циничное варварское уничтожение всего живого. Самолёты с рёвом носились вдоль шоссе на такой малой высоте, что были видны радостные лица их пилотов. Ленты пулемётного огня вспарывали шоссе будто живую плоть, оставляя длинные кровавые полосы. Бомбардировщики сыпали мелкие бомбы на скопления грузовиков и повозок.

И тут кто-то из танкистов не выдержал. В борт ещё не вышедшего из пике Ю-87 впилась, словно огненная игла, длинная очередь из ручного пулемёта Дегтярёва. Несколько пуль разбили фонарь, немедленно окрасившийся кровью пилота. Бомбардировщик нехотя задымил, накренился на левый бок и, пролетев ещё с полкилометра, рухнул в лесу, подняв высокий столб огня и дыма. Потеряв вскоре ещё пару машин, немцы повернули на запад.

К полудню остатки 22-й танковой дивизии вышли в район сосредоточения, почти не имея горючего, боеприпасов и средств связи. Комдив генерал-майор Пуганов собрал командиров полков и комбатов, потребовал отчёта о потерях, оставшихся в строю живой силы и техники. Из рапортов командиров батальонов стало ясно: дивизия потеряла половину бронетехники, почти все автомашины, большую часть артиллерии. Хуже всего обстояло дело с горючим и снарядами для танковых пушек. Лишь несколько ротных командиров, в том числе и Гордеев, в нарушение приказа, держали боезапас в танках. Комдив приказал имеющиеся 45-мм снаряды распределить поровну среди всех бронемашин. Гордеев, имевший в роте тройной боекомплект в триста снарядов на танк, по сто снарядов с машины отдал в общий котёл. Командиру разведбата и присоединившейся к дивизии роте пограничников был отдан приказал немедленно отправить на шоссе Брест – Кобрин боевые группы для изъятия для нужд дивизии всего грузового автотранспорта, идущего на восток либо порожним, либо с гражданским имуществом, а также всех цистерн с бензином и соляркой. В Жабинках реквизировали около двух десятков грузовиков, передав их в моторизованный полк. Эти меры позволили к полудню посадить на автомашины два батальона мотопехоты и обеспечить мехтягой две батареи полковых 76-мм орудий.

В батальоне, которым стал командовать Гордеев, осталось двадцать пять танков, из которых семнадцать были гордеевской роты, ещё восемь – остатки двух других рот. Гордеев своим приказом разделил по восемь бронемашин на роту, образовав в каждой по два взвода. Ротными он назначил лейтенантов Бузова, Шумейко и Клюева, взводными – командиров танков из сержантов сверхсрочной службы. Отходившие от шокового состояния, словно от удара молнии, танкисты, отдыхали в тени садов и кустарника. Кто-то спал, растянувшись на траве, кто-то ветками отгонял назойливых мух, кто-то курил ещё довоенные папиросы… По переулку, из-за ближайшей избы, попыхивая дымком и расточая аромат горячих щей, запряжённая парой колхозных лошадей, выкатилась полевая кухня. На скамье, рядом с управлявшим спецтехникой бойцом, сидел старшина Ефременко. Ловко спрыгнув и отряхнув с себя пыль, он с достоинством подошёл к группе командиров, спокойно доложил:

– Товарищ капитан, обед, для личного состава батальона прибыл. На первое – щи со свежей свининой, на второе – гречневая каша с той же свининой, но жаренной с луком.

– Молодец! – искренне обрадовался комбат. – Из ротного имущества что-то удалось вывезти?

– Не густо, товарищ капитан. Но документы все целы.

– Давай корми бойцов. Неизвестно, когда ещё нормально поедят.

Когда танкисты обедали, в посёлке началась какое-то движение. Забегали вестовые, стала перемещаться пехота. Лейтенант на мотоцикле доставил Гордееву пакет с приказом из штаба дивизии. В полдень дивизия всеми имевшимися силами должна была нанести контрудар из района Жабинки в направление Брест, разгромить наступавшие немецкие танковые части, а затем совместно с другими дивизиями 14-го мехкорпуса отбросить врага за Буг, очистив советскую территорию. Батальону Гордеева предписывалось обеспечить левый фланг дивизии, нанося удар из района Здитовского леса вдоль берега Мухавца. Сигнал к наступлению – три зелёные ракеты.

Прочитав приказ, Гордеев задумался. Горючего и боеприпасов в обрез. Артиллерийская подготовка не предусмотрена. Пехоты недостаточно. Главное – нет никаких разведданных о противнике. Кто впереди? Сколько у него танков? И каких? Кто будет обеспечивать тыл его батальона? Если правый сосед известен (второй батальон его полка), кто будет наступать слева, за Мухавцом? Вопросов очень много. Но приказ есть приказ, его надо выполнять. Собрав командиров рот и взводов, Гордеев зачитал приказ, поставил задачи.

– Клюев, один взвод в разведку, дистанция полкилометра. Второй взвод в центре. Шумейко, пойдёшь правым флангом, по окоёму леса. Бузов идёт слева, вдоль берега реки. Я с ротой Шумейко. Идти экономичным ходом, горючее беречь. Вперёд не зарываться, глядеть в оба, не паниковать. В случае поломки, машины оставить и пересесть на броню соседей. Всё. По машинам!

16

3-я танковая дивизия 2-й танковой группы генерала Гудериана, обойдя Брест, продвигалась на восток и северо-восток. Её командир генерал-майор Вальтер Модель имел приказ захватить Кобрин, где базировался штаб советского 14-го мехкорпуса, ударами с юга, по шоссе Брест-Кобрин, и с северо-запада, по дороге Жабинки – Кобрин.

Дивизия была одной из самых старых и опытных в вермахте, её сформировали в октябре 1935 года в Берлине и Вюнсдорфе. В войсках дивизию называли Берлинской медвежьей, так как на броне её танков был нарисован медведь – символ Берлина. Она участвовала в захвате Чехословакии и Польши, в 1940 году воевала в Голландии и Франции. В дивизии имелось 215 танков, половина из которых были средние танки Т-IV и Т-III последних модификаций с 50-мм пушкой. Другую половину представляли старые лёгкие танки Т-1 и Т-2, а также чешские танки Т-35 и Т-38. Дивизия располагала опытными офицерскими и унтер-офицерскими кадрами, отлично подготовленными танкистами.

Майор Гюнтер Папе, командир 2-го мотоциклетного батальона, и капитан Фердинанд Шнайдер-Костальски, командир 3-го батальона 6-го танкового полка, сидели в тени разросшегося вдоль берега Мухавца терновника и пили кофе из термоса. Фельдфебель Райнике услужливо расстелил на траве чистое полотенце и выложил на него варёные яйца, тонко нарезанный хлеб, ветчину. Командир их бригады генерал-майор Кюн после восьмичасового марша разрешил сделать привал на полчаса, заправить топливом машины, накормить личный состав. Со вчерашнего вечера солдаты и офицеры их батальонов, шедших в авангарде дивизии, ничего не ели.

– Гюнтер, – спросил капитан, вытирая салфеткой губы, – ты после войны чем намерен заняться?

Майор не спеша закурил, огляделся вокруг, с наслаждением улёгся на траву.

– Я, Фердинанд, хочу взять гектаров двести земли здесь, в Белоруссии, и разбить яблоневые сады. Говорят, в этом благодатном климате растут прекрасные сорта яблок, каких нет в Германии. Буду поставлять в крупные города, открою небольшую фабрику по производству джема. А ты что будешь делать?

Капитан Шнайдер-Костальски был молод. Ему недавно исполнилось двадцать восемь лет. Из них три года он провёл в военном танковом училище, а два года в боях и походах. Кроме армии, танков и иных бронемашин, он ничего не знал и не умел.

– А я останусь в армии. После победы у нас впереди много дел. Полагаю, фюрер всё же решится вторгнуться на острова[4]. Возможно, и в Индии повоюем.

Впереди, со стороны Здитовского леса, ворчливо застрекотал пулемёт МГ-34, затем другой. Глухо защёлкали выстрелы немецких карабинов. Как бы им в ответ звонко ухнули советские сорокопятки, донеслись взрывы их снарядов.

– Что там происходит, чёрт возьми! – нервно выкрикнул вскочивший майор. – Там моя разведка! Видимо, напоролись на русских.

Подбежали офицеры-танкисты, ждали приказа командира батальона. Капитан Шнайдер-Костальски отряхнул комбинезон, позируя подчинённым выдержку и спокойствие, закурил душистую французскую сигарету.

– Без паники, господа. Обер-лейтенант Бухтеркирх, берёте свой взвод и за мотоциклами господина майора двигаетесь вдоль реки. Мы идём за вами. На связи быть постоянно. Выполнять!

Пять танков Т-III, густо дымя выхлопными газами, поползли вслед разведчикам на мотоциклах с колясками. А там, за свекольными полями, ближе к лесу, бой разгорался нешуточный.

Рота лейтенанта Клюева, нарвавшись на немецких мотоциклистов, немедленно уничтожила их огнём орудий и гусеницами. Вскоре на дороге появилась новая группа мотоциклистов, а слева, вдоль берега, двигалась другая. Там их встретила огнём рота лейтенанта Бузова. Спасаясь от советских танков, немцы быстро развернулись и помчались назад. В короткой схватке немцы потеряли полтора десятка мотоциклов и около сорока солдат.

Первым немецкие танки заметил Бузов. Он сразу распознал: это были не лёгкие танки, а средние, мощные и вооружённые 50-мм орудием, которое кололи броню Т-26, словно орехи. Бузов по рации приказал командирам танков:

– Братцы, борта не подставлять. Проходим мимо немцев на повышенной скорости, заходим сзади, делаем остановку и бьём их в моторное отделение.

Танки Бузова промчались по прибрежным кустам, развернулись, остановились. Их четыре пушки стали бить бронебойными по немецким Т-III, но болванки, высекая искры о броню, отлетали, не причиняя немцам вреда.

– Подкалиберными! – закричал по рации Бузов. – Подкалиберными бить!

Гордеев увидел, как вспыхнул один немецкий танк, за ним задымил другой. Остальные, развернув башни, стали отстреливаться. Но Бузов вовремя увёл машины своей роты за прибрежные кусты, они стали невидимыми для немцев. Гордеев понял, его батальон соприкоснулся с авангардом немецкой танковой дивизии. Он отправил радиосообщения командиру полка и в штаб дивизии, ожидая получить дополнительные указания, но, не получив ответа, развернул танки батальона в линию и, заметив, что правый сосед поступил так же, приказал продолжить наступление.

3-я танковая дивизия немцев впервые после пересечения государственной границы вступила в серьёзное боестолкновение с русскими, понеся потери. Об этом немедленно сообщили генералу Моделю. Подполковник, начальник разведотдела штаба дивизии, разложив перед генералом карту, докладывал:

– Мой генерал, русские силами 22-й танковой дивизии из района Жабинки начали контрнаступление.

– Их силы?

– По нашим данным, до двухсот танков и бронетранспортёров.

Модель поморщился.

– Что же получается, – он с иронией оглядел офицеров штаба, – дивизия генерала Пуганова после разгрома её места дислокации нашей авиацией и артиллерией явилась перед нами в полном составе, словно феникс, восставший из пепла? Глупости, господа. По опыту знаю, там, в Бресте, русские потеряли не менее половины своей техники. Каковы наши потери?

Начальник оперативного отдела штаба сообщил:

– До роты пехоты, мой генерал, два танка третьего батальона 6-го танкового полка, четыре полугусеничных бронетранспортёра, семнадцать мотоциклов и одиннадцать грузовых машин.

Генерал задумался. По правде говоря, он не ожидал встретить здесь, у Жабинки, серьёзного сопротивления, полагая, что русские отвели свои танки к Кобрину. Он не хотел снижать темпы наступления дивизии, Гудериан бы его не понял. Но и терять людей и технику в первый день войны тоже не желал. Он приказал своему начальнику штаба:

– Полковник, вызывайте авиацию. Сразу после её работы 6-му танковому полку наступать вдоль Мухавца, обходя Жабинки с востока и северо-востока. 5-й танковый полк атакует с северо-запада, далее двигается на Кобрин, имея соседом, справа, 6-й танковый полк. Мотопехотная бригада «Эберсвальде» двумя батальонами входит в Жабинки с юга и юго-запада. Остальные её части находятся в моём резерве.

Капитан Шнайдер-Костальски увидел русские танки в бою впервые. Конечно, устаревшие Т-26 не могли соперничать с его средними Т-III ни бронёй, ни проходимостью, ни вооружением. Но то, что он увидел, его поразило. Русские, проявив своё природное коварство, зашли его разведчикам в тыл и хладнокровно расстреляли две машины, скрывшись затем в перелеске и кустах. Обида и азарт молодого охотника взяли вверх над разумом. Он приказал найти русские танки во что бы то ни стало и уничтожить их. Но средние танки всё же решил поберечь, отправив вперёд вторую роту капитана Кюммеля с шестнадцатью легкими Т-II.

Увлёкшись поисками обидчиков, немцы не заметили, как оказались в ловушке. По приказу Гордеева танки рот Шумейко и Клюева окружили их, прижали к реке и вместе с ротой Бузова, вырвавшейся из кустарника, стали расстреливать вражеские бронемашины с минимального расстояния. Экипажи подбитых и горевших немецких танков выскакивали на броню, прыгали на землю, погибая под огнём танковых пулемётов советских машин. Раненый капитан Кюммель приказал прорываться назад, забирая с собой раненых. На прибрежном лугу, поросшем кустарником, и свекольном поле горели одиннадцать немецких танков, считая два средних, подбитых ранее.

День стоял жаркий, безветренный. Дым от горевших танков и мотоциклов медленно окутывал свекольное поле, прибрежные заросли. В чад горевших металла и мотоциклетных колёс примешивался новый, неизвестный ранее советским танкистам отвратительный запах сожжённых тел немецких танкистов. Дышать стало тяжело, многих тошнило, выворачивало прямо на броню.

Первым немецкие самолёты, сверкавшие на солнце алюминиевыми боками и плоскостями, заметил механик-водитель Таиров, вопреки приказу не закрывавший в бою люк.

– Командир, – прокричал он в танковое переговорное устройство, – самолёты!

Гордеев высунулся из люка и сам увидел, как девятка пикировщиков Ю-87 перестраивалась прямо над полем в круг.

– Всем экипажам укрыться в кустарнике и под деревьями! – скомандовал Гордеев. – Бузов, ищи расщелины под берегом.

Но было уже поздно. Пилоты видели советские танки как на ладони и, пикируя, бомбардировщики сбрасывали бомбы штучно, по конкретным целям. Всё пространство западнее Жабинок и леса покрылось грибами взрывов. После попадания авиабомб башни Т-26 отрывались и отлетали на несколько метров; танки превращались в бесформенные груды металлолома, горели слабо, бензин и масло при взрывах выгорали молниеносно. В живых никого не оставалось.

А затем, когда бомбардировщики улетели на запад, по изрытым бомбами полю и прибрежному лугу пошли немецкие танки. Они расстреливали брошенные, с заглохшими двигателями, потерявшие гусеницы Т-26, гнали оставшиеся в строю советские танки к Жабинке. Не заходя в посёлок, немцы двумя колонами устремились на Кобрин, куда отступали остатки 22-й советской танковой дивизии.

17

В бою под Жабинкой дивизия понесла большие потери и под угрозой окружения, под не прекращавшимися ударами немецкой авиации стала отходить к Кобрину. Во время одного из авианалётов погиб командир дивизии генерал-майор Пуганов. Командование принял его заместитель полковник Кононов. 24 июня дивизия, сжавшаяся до батальона, имея всего двадцать пять танков, совместно с 30-й танковой дивизией остановила войска 47-го моторизованного корпуса генерала Лемельзена на рубеже реки Шара, юго-восточнее Барановичей.

В этих июньских боях Гордеев чудом остался в живых. Его батальона больше не существовало. Немецкими самолётами были уничтожены почти все танки вместе с экипажами. Часть бронемашин, вышедших из строя или оказавшихся без горючего, пришлось бросить. Их расстреляли немецкие танки. Погибли лейтенанты Бузов и Шумейко, все командиры взводов и танков. С Гордеевым остались лейтенант Клюев, старшина Ефременко, ефрейтор Уколов, работавший наводчиком в командирском танке, и почти оглохший от контузии сержант Таиров. Да и сам Гордеев был контужен. Бомба разорвалась в пяти метрах от его танка. Ударной волной машину подбросило и с грохотом опустило на песок; траки гусениц разлетелись, словно воробьи; башню сорвало с погона, осколком срезало половину ствола орудия. Гордеева, потерявшего сознание, Уколов с Таировым выволокли за шиворот из люка, дотащили до прибрежных кустов. Зачерпнув шлемофоном воды, Уколов вылил её на голову командира. Гордеев очнулся, встряхнул головой. Обрадовавшийся Таиров закричал:

– Живой! Живой командир! Идти можете?

Гордеев качнул болевшей головой.

– Вставайте, товарищ капитан, вставайте, надо идти, немцы на пятках у нас сидят.

Гордеев долго не мог прийти в себя. Голова гудела, слух то пропадал, то ненадолго возвращался, в глазах троилось; казалось, всё вокруг медленно движется по кругу и качается: люди, деревья, сама земля. Надышавшись отвратительного запаха сгоревшего немецкого тола, запаха жжёного чеснока, не мог откашляться, его тошнило и знобило. С трудом поднявшись, шатаясь, словно пьяный, опираясь на плечо Таирова, Алексей побрёл за своими танкистами.

В Жабинках они наткнулись на старшину Ефременко, и раненного в левую руку лейтенанта Клюева. Радости не было предела, будто три года не виделись. В суматохе отступления нашли штаб дивизии. Подполковник Зайцев, увидев полуживого Гордеева, только и спросил:

– Без танков?

– Так точно, товарищ подполковник, без них. Нет больше батальона.

– Ладно, – Зайцев махнул рукой, – иди, капитан, приди в чувство, потом собери из чего-нибудь роту разведки. Когда соберешь, доложишь. Ступай.

Отдыхать было некогда. Умывшись и выпив фляжку воды (есть было невозможно, тут же выворачивало), Гордеев отправился исполнять приказ. Он сформировал разведроту в составе броневзвода под командой лейтенанта Клюева, взвода пограничников, взвода из танкистов и артиллеристов, оставшихся без танков и орудий.

В броневзвод наскребли три лёгких бронеавтомобиля БА-20 с пулемётами и два средних трёхосных БА-10А с 45-мм пушками в башнях от танков Т-26. Получив приказ встать ротой в арьергард дивизии, Гордеев со своими людьми сутки держал оборону переправ на Шаре, затем взорвал их и по приказу отступил к Барановичам. Потеряв в боях до батальона пехоты, три танка и шесть бронетранспортёров, немцы почти на сутки приостановили наступление и возобновили его лишь после массивного авиаудара по остаткам дивизии.

Под Слуцком 25–28 июня 22-я танковая дивизия, в которой осталось 450 человек, восемь орудий, четыре бронеавтомобиля, сорок автомашин, вела свои последние бои. Танков в дивизии больше не было. Приказом Ставки 28 июня дивизию расформировали. В тот же день подполковник Зайцев направил в штаб Западного фронта представление к государственным наградам. В списке бойцов и командиров была и фамилия капитана Гордеева, представленного к награждению орденом Красного Знамени за проявленные героизм и мужество в боях под Жабинками и Кобрином.

Карты легли так, что всю эту первую кровавую военную неделю, показавшуюся бойцам и командирам вечностью, Гордеев воевал в составе соединения, чувствовал локоть соседних подразделений, близость своих бойцов, слышал голос вышестоящих командиров. Он ещё не знал, что такое окружение. Ему и в голову не приходила мысль о возможности пленения. Он об этом просто не думал. Со стороны могло показаться, что в эти дни все его действия и поступки осуществлялись механически, будто он не человек, а какой-то бездушный автомат. Его приказы были жёсткими и краткими, общение с людьми лаконичным, движения экономными. Никто из его подчинённых, да и он сам, не осознавали того, что в тяжелейших, жестоких и кровавых боях первых дней войны, в условиях хаоса и неразберихи его мысли и действия были результатом семейного воспитания, выточенной спортом, учёбой, армейской жизнью, боевым опытом Советско-финской войны силы воли, ответственности, раскрывавшегося таланта командира. Благодаря таким, как он, молодым командирам, в начале войны оставшимся без вышестоящего руководства, без связи, боеприпасов, продовольствия, удавалось сплачивать вокруг себя отступавших и растерявшихся бойцов, собирать их в роты и батальоны, биться с врагом, прорываться из окружения с оружием, знамёнами частей, документами, вынося раненых. Благодаря им, тысячам молодых лейтенантов и капитанов, красноармейцы сохранили высокий боевой дух, не потеряли веры в победу.

Во второй половине дня 29 июня остатки его роты, прикрывавшие на шоссе Слуцк – Бобруйск колону отступавшего сводного стрелкового полка, попали в засаду. Немецкие парашютисты-диверсанты дождались, когда колонна ушла довольно далеко, оседлали шоссе, отрезав советских бойцов от основных сил. В это же время на шоссе с запада появилась немецкая разведка на мотоциклах. В единственном оставшемся на ходу бронеавтомобиле БА-10А Клюев, вторично тяжелораненый и потерявший много крови, полулежал на сиденье наводчика.

– Командир, – сдавленно, превозмогая боль в груди, произнёс лейтенант, – уходите. Мне из машины не выбраться. Да и осталось мне недолго.

– Молчи, Коля, мы тебя не оставим, вытащим, молчи. – Гордеев попытался открыть нижний люк, но не смог, стопор заклинило.

– Командир, уходите пока не поздно. У меня ещё одиннадцать снарядов осталось и два диска к пулемёту. Я задержу немцев.

Клюев вытащил из нагрудного кармана командирскую книжку, комсомольский билет и мятый почтовый конвертик.

– Вот, товарищ капитан, возьмите. В конверте адрес матушки. Я один у неё. Вы ей обязательно напишите. Обещайте, что напишите. – Клюев крепко сжал руку Гордеева.

Гордеев всё сунул в полевую сумку, обнял лейтенанта.

– Напишу, Коля, не сомневайся.

Он ничего больше не смог произнести, горечь от бессилия словно раскалёнными клещами перехватила горло. Сунув в руку грустно улыбавшегося лейтенанта гранату, Гордеев рывком открыл люк, пулей выскочил из бронемашины.

Несколько пограничников огнём ручного пулемёта и карабинов сдерживали парашютистов. Ефременко с Уколовым вели огонь по мотоциклистам. И тут башня бронеавтомобиля вдруг повернулась на сто восемьдесят градусов. В ней послышался звон клацнувшего затвора пушки, и первый снаряд, пущенный Клюевым, разнёс передовой мотоцикл с экипажем. Немцы, озадаченные таким делом, на минуту прекратили огонь с обеих сторон. Этой минуты Гордееву хватило. Он приказал бойцам собраться в низине у зарослей ракитника, затем, поставив позади, в прикрытие, ефрейтора Уколова с немецким пулемётом МГ-34, быстро повёл остатки роты в лес.

Он шёл не оглядываясь, считая выстрелы башенного орудия. После последнего, одиннадцатого, наступила тишина. Перестали стрекотать немецкие пулемёты и автоматы, хлопать выстрелы карабинов и винтовок. Гордеев остановился, за ним остановились все, замерев, напряжённо слушая тишину. Раздался оглушительный взрыв, и над лесом поднялся гриб чёрного дыма. Лейтенант Клюев, прикрывая товарищей, до конца исполнил воинский долг.

Гордеев сорвал с головы фуражку, стал вытирать ею катившиеся по грязному лицу слёзы. Бойцы тоже обнажили головы. В эту минуту каждый думал о своём. Кто-то, видимо, горько разуверившись в силе и могуществе Красной армии, подумывал остаться, надеясь затеряться в белорусских лесах, переждать смутное время. Кто-то, обиженный неласковой советской властью, возможно, был готов сдаться немцам. Но все молча глядели на командира. Одни в надежде на мудрый приказ, другие из страха, боясь выдать свои мысли и быть наказанными по закону военного времени.

Гордеев всех пересчитал. Выходило, вместе с ним от роты осталось девять человек: сержанты Ефременко и Таиров, ефрейтор Уколов, три пограничника и два артиллериста. Из оружия имелись немецкий пулемёт МГ-34 с двумя коробками патронов, ручной пулемёт Дегтярёва с четырьмя полными дисками, один гордеевский ППШ с двумя дисками, пять карабинов с двадцатью патронами на ствол, десяток ручных противопехотных гранат Ф-1 («лимонок») и РГД-33, две противотанковые гранаты РПГ-40 и пять немецких противопехотных гранат М-24, из-за длинной деревянной ручки названных красноармейцами «толкушкой». Построив бойцов, Гордеев приказал:

– Мы являемся воинским подразделением Красной армии. Идём на соединение со своими. Двигаемся на восток, к Бобруйску, лесами вдоль шоссе. Своим заместителем назначаю сержанта Ефременко, начальником разведки – младшего сержанта пограничных войск НКВД Выжутовича. Без моего приказа не стрелять. Не отставать, не курить и не разговаривать. За неподчинение и нарушение приказа – расстрел. Вопросы есть?

Вопросов не было. Усталые, злые и голодные бойцы пошли за своим командиром.

18

Перед закатом, когда уставшее июньское солнце уходило на запад, за Буг, в лесу густо стало смеркаться. Ефременко подошёл к Гордееву.

– Товарищ капитан, три часа топаем. Устали бойцы. Да и пожрать бы не мешало. У меня тут с собой есть малость чего, по чуть-чуть каждому на зуб. Привал надо делать.

Сам вконец измотавшийся и голодный Гордеев согласился, предварительно назначив боевое охранение из двух бойцов к дороге. Ефременко перво-наперво изъял у всех съедобные припасы, объявив их общим котлом, затем извлёк из старшинского вещмешка чистое вафельное полотенце, стал нарезать тоненькие кусочки желтоватого сала и раскладывать его на девять сухарей. Довольные бойцы захрустели, чуть повеселели. С водой только оказалось трудновато. Две неполных фляжки пустили по кругу. Усатый артиллерист, вытянувшись на мягком сухом мху, мечтательно произнёс:

– Курнуть бы сейчас, братцы.

К его носу тотчас подтянулся огромный кулак Ефременко.

– Я те курну, банник тебе в душу!

Гордеев подозвал Выжутовича и Ефременко, развернул карту и, проведя пальцем до Бобруйска, тихо сказал:

– Думается мне, пока мы туда доберёмся, немцы город возьмут. Нужно вернуться к шоссе, пересечь его, повернуть на север и выйти к железной дороге Слуцк – Могилёв. Дальше идти по лесам вдоль этой дороги на Могилёв. Уверен, наши на Днепре немцев остановят. Пойдём на Могилёв. Что скажете?

– Харчей нет, товарищ капитан. Как без харчей топать? – Ефременко скривил лицо.

– Харчи добудем. Вы, Выжутович, как стемнеет и пока остальные будут отдыхать, пошарьте со своими погранцами километра на два-три впереди, найдите удобный выход к шоссе. Только без фокусов, огонь по немцам не открывать.

– Слушаюсь, товарищ капитан. Всё сделаем, как положено.

Пограничники ушли в темноту, не издав ни звука, словно дикие кошки. Гордеев первым на ночное дежурство назначил Уколова, велев тому через два часа разбудить его на подсмену. Спать хотелось страшно. Положив под голову полевую сумку и чудом сохранившийся танковый шлемофон, Алексей свернулся калачиком в надежде, что сон немедленно одолеет его. Но мозг стал раскручивать калейдоскоп произошедших за неделю событий, почему-то фокусируясь на падающих бомбах, разлетающихся металлических обломках танков, вырывающихся из стволов танковых пушек снарядах, камнях и грудах песка, поднятых вверх взрывами… И ни одного лица. Как будто там не было ни живых ни мёртвых. Да ещё болела голова. И раненная в финскую нога заныла. Так и не сомкнув глаз, он пролежал часа полтора. Он слышал гул моторов двигавшейся по шоссе немецкой бронетехники, храп и сопение спящих бойцов, шуршание во мху и опавшей хвое лесных мышей и ежей… Вдруг лесную темноту на секунду прорезал луч фонарика и погас. Гордеев вскочил, схватил автомат. Из-за ели вынырнул младший сержант Выжутович, вскинул руку к козырьку фуражки.

– Товарищ капитан, докладываю. Неподалёку, километрах в полутора, обнаружили хутор. Окно в избе светилось. Заглянули через стекло, там бабка одна. Мы всё кругом обшарили. К шоссе от хутора дороги нет, только тропа. От него на юго-запад идёт лесной просёлок. Следов техники и людей нет. Печь топится. Хлебом пахнет. Думаю, надо попробовать зайти.

Немного подумав, Гордеев приказал:

– Поднимай людей. А подходы к шоссе поглядели?

– Так точно. Есть один неплохой. С обеих сторон лес стеной к шоссе подходит. Разом перемахнём.

Когда тихо окружили хутор, Гордеев с Ефременко постучали в дверь. В избе повозились, зашаркали, раздался испуганный старческий голос:

– Хто там? Просенька, ты будешь?

– Отворяйте, мать, – как можно мягче ответил Гордеев, – свои, красноармейцы, не бойтесь.

– Червона армия, свят-свят, – залопотала бабка, отодвигая засов.

Бабка и впрямь была старая, деда похоронила давно, уже и не помнит когда. Сын с внуком уехали ещё весной на заработки под Гомель лес валить. Она осталась с внучатой невесткой и малолетними правнуками, девочкой пяти лет и трёхлетним мальчиком.

– Вона, – указала бабка на печь, – дрыхнуть тама, намаевшись.

– А невестка где?

– Так, считай, ужо неделю нету. Как в воскресен дён яички и цыплят на лисапеде повезла в Слуцк на рынок, так и нету.

Гордеев рассказал бабке о войне, о том, что в Слуцке немцы, что отступает Красная армия, что бойцы его голодны. Баба Зося – так звали хозяйку – выслушав, утёрла слёзы с морщинистых щёк краешком платка, промокнула глаза, помолчала. Потом тихо поднялась, вытащила из-за занавески две вёдерных корзины. В одну из большого чугуна высыпала гору варёной картошки, туда же, предварительно обернув в чистый рушник, положила свежевыпеченный хлеб в виде большого усечённого конуса. В другую корзину насовала какие-то мешочки, кулёчки, бумажные пакетики, а сверху уложила завёрнутый в вощёную бумагу брусок сала.

– Не крыудуйте[5], сынки, чем богаты. Останьтеся на ночь.

– Спасибо мать, – Гордеев поклонился в пояс, – идти нам надо. Спасибо.

Ефременко был доволен. Отряд на какое-то время обеспечен провизией. Он пересыпал картошку в свой мешок, аккуратно уложил туда же пакетики с пшённой и перловой крупой, сушёными грибами, лаврушкой, мятой, хлеб и сало. Пустые корзины аккуратно поставил на крыльцо хаты. Из колодца во все фляги набрали воды с лёгким болотным привкусом. Теперь до самого Днепра можно топать!

Под утро, ещё в сумерках, отряд благополучно перескочил шоссе и до полдня без остановок шёл на северо-восток. Выжутович, вернувшийся из разведки, доложил:

– Товарищ капитан, вышли на железнодорожное полотно. Всё тихо.

До заката Гордеев приказал отдыхать. В глубокой лощине развели костёр, в подобранном где-то ведре сварили пшённой каши с салом, напились чаю из листа мяты и брусники. Сытые бойцы стали устраиваться на отдых.

Послышались какая-та возня, треск сучьев, чьи-то требовательные голоса. Выжутович привёл обезоруженных пограничниками трёх красноармейцев, один из которых подошёл к Гордееву, вскинул руку к пилотке.

– Товарищ капитан, докладывает начальник караула младший сержант Костюшенко. Сводная рота из остатков стрелкового полка, сапёрного батальона и батальона связи выходит из окружения.

– Где ваши люди? – спросил Гордеев.

– Тут, неподалёку. Разрешите, отведу вас?

– Останетесь здесь.

Костюшенко робко попросил:

– Вернули бы винтовки, товарищ капитан.

– Вернём, когда проверим.

В густом ельнике вповалку, прижавшись друг к другу, лежали красноармейцы, много красноармейцев. Некоторые спали, обняв винтовки. Подошёл невысокого роста, худой, болезненного вида капитан в изорванной гимнастёрке с чёрными петлицами и сапёрными эмблемами на них. Левая раненая рука была на перевязи из грязного бинта. Он вскинул руку к пилотке, представился.

– Начальник штаба отдельного сапёрного батальона капитан Верхний.

Не до конца отошедший от контузии и плохо слышавший Гордеев не понял, кто верхний, к кому это относится. Он смущённо переспросил:

– Что верхний? Простите, не расслышал.

Сапёрный капитан, видимо, понял состояние капитана-танкиста и доложил громче:

Капитан Верхний! Фамилия у меня такая – Верхний!

– Капитан Гордеев, командир танкового батальона. Сколько с вами людей?

– Сто двадцать семь по списку. Восемь командиров в званиях от младшего лейтенанта до капитана. В основном командиры взводов и рот. Тридцать два раненых, из них девять тяжело. Лекарств и перевязочных средств не имеется.

– Как с оружием и боеприпасами?

– С оружием плохо. Винтовок штук сорок, ручной пулемёт Дегтярёва, три ППД, два ППШ, у командиров ТТ и наганы. Патронов – не более обоймы на винтовку, по диску на автомат и два диска на дегтяря. Продовольствия нет никакого.

Гордееву понравился этот сапёрный капитан. Уверенный взгляд, спокойный и толковый доклад. Сапёр закончил, извлёк из полевой сумки документы и, передав их Гордееву, сказал:

– Здесь командирские книжки, комсомольские и партийные билеты погибших, список личного состава. Принимайте командование, капитан.

С минуту поколебавшись, Гордеев приказал:

– Соберите через пятнадцать минут командиров, я пока просмотрю документы.

Когда сапёр ушёл, Гордеев приказал Ефременко:

– Вместе с Уколовым осмотрите раненых, найдите что-нибудь для перевязок и обязательно перевяжите этого капитана. Поделите оставшуюся картошку, сухари и сало между бойцами. Назначаетесь старшиной роты. Исполняйте.

Ефременко откозырял и растворился в чаще. Среди командиров в основном были взводные стрелковых частей, один лейтенант-пограничник и старший политрук из 30-й танковой дивизии. Собравшиеся на поляне командиры представились Гордееву по старшинству. Выслушав каждого, он объявил приказ:

– Я, капитан Гордеев Алексей Михайлович, вступаю в командование сводной роты. Своим заместителем назначаю капитана Верхнего, политруком роты – старшего политрука Любавина, командиром разведки – лейтенанта погранвойск Черешко, командирами взводов – младшего лейтенанта Орехова, младшего лейтенанта Дольского, лейтенантов Иванова и Занепрягу, командиром пулемётного взвода – лейтенанта Рахметова. Капитану Верхнему с командирами распределить бойцов по взводам, проверить оружие и боеприпасы. Старшему политруку Любавину организовать несколько смен носильщиков раненых. Лейтенанту Черешко часть пограничников выдвинуть в разведку. Младшему лейтенанту Орехову со своим взводом организовать боевое охранение. Выдвигаемся через час.

Колонна, словно огромная змея, в темноте двинулась по лесу. Гордеев обходил раненых. Четверо тяжелораненых скончались, их похоронили в лесу. Алексей подходил, опрашивал тех, кто был в сознании, успокаивал, просил потерпеть. От одних носилок донёсся слабый голос:

– Капитан Гордеев, Лёша.

Он не сразу узнал в темноте укрытого шинелью подполковника Зайцева. Тот взял руку Гордеева в свою, большую и очень горячую.

– Здравствуй, сынок. Ранило меня крепко. Осколок под правым плечом застрял. Крови много потерял. Думаю, не дотяну я до своих. Ты вот что, возьми из-под меня портфель. Там штабные документы и дневник боевых действий дивизии. Там и о твоём батальоне. Сбереги. Передай в штаб фронта.

Гордеев взял портфель, приложил руку к козырьку.

– Не беспокойтесь, товарищ подполковник, всё передам. И вас передам в надёжные руки врачей. Мы ещё повоюем. Вы ещё у меня на свадьбе погуляете. А я на вашей.

Со стороны железной дороги раздался уже хорошо знакомый надрывный звук низко летевших бомбардировщиков. Затем громыхнуло раз-другой… Вскоре земля задрожала от множества взрывов. Видимо, немцы бомбили железнодорожный состав или близлежащую станцию. Вернулась разведка. Младший сержант Выжутович доложил:

– Товарищ капитан, немецкие пикировщики разбомбили эшелон. Локомотив и три передних вагона перевернулись и горят. Никого из людей не обнаружили, ни живых, ни раненых, ни мёртвых. Даже машинисты исчезли. Проверили несколько вагонов. В трёх – мешки с овсом, ячменём, мукой. В двух – санитарное оборудование, коробки с медикаментами и перевязочными материалами, бутыли с какими-то растворами. В двух вагонах, товарищ капитан, четырнадцать лошадей. Ржут несчастные, словно плачут. В одном вагоне ящики с новенькими СВТ и трёхлинейками, все в масле. Думаю, не менее тысяч трёх, а то и более. Еще один доверху забит цинковыми патронными ящиками. Там же и ящики с минами к ротным 50-мм миномётам. Самих миномётов не видели. Возможно, в других вагонах, мы не успели проверить.

– Молодец сержант, – обрадовался сообщению Гордеев. – Идите, перекусите и ведите к составу. Товарищ капитан, – он повернулся к Верхнему, – организуйте бойцов, способных управлять лошадьми. Осмотрите ящики с оружием и боеприпасами. Нужное количество распределите по взводам. Остальное уничтожить.

Подошедшему политруку он приказал подобрать людей рубить подтоварник на полозья и мастерить волокуши, сформировать санитарную группу и выгрузить необходимые медикаменты и перевязочные средства, вместе с сержантом Ефременко организовать запас продуктов питания.

Часам к восьми утра полностью вооружённая рота, усиленная тремя ротными 50-мм миномётами, с обозом вышла к перекрёстку двух просёлков и железнодорожному переезду. Лес закончился. Вдоль железнодорожного полотна потянулись поля зреющих овса и ячменя. Лишь вдалеке, слева, обозначился тёмным пятном новый лесной массив. Гордеев развернул карту. Да, так и есть. За полями, перед лесом, с севера на юг протекала река Птичь. В этих местах она неширокая, даже броды на карте обозначены. Он приказал повернуть на север и через ячменное поле двигаться к реке.

Думал ли Гордеев, выводя советских бойцов и командиров из окружения, о вине Сталина, высшего партийного, советского и военного руководства страны за случившееся, за горькие поражения, неисчислимые потери техники, гибель целых армий, бедствиях населения? Нет, не думал. Вспоминал ли он о своих горьких предвоенных размышлениях о неподготовленности Красной армии к войне, низкой культуре командиров и бойцов, о жутких репрессиях и их последствиях для армии и страны, о наглой чванливости и циничном хамстве сотрудников НКВД? Нет, не вспоминал. Все его мысли были заняты одним: накормить бойцов, вынести раненых, выйти к своим и вновь начать громить фашистов мощным бронированным кулаком. Думал он о матери, об Ольге, остро переживая за их судьбу.

19

Разведка обнаружила наведённую немцами понтонную переправу, охраняемую отделением полевой жандармерии с пулемётом на мотоцикле. Укрытые кустами Гордеев и лейтенант Черешко осматривали в бинокли переправу и прибрежную территорию. По просёлку с запада на переправу выходила большая колонна немецкой техники. Впереди катила разведка на мотоциклах с колясками, за ней шли бронетранспортёры, тяжёлые трёхосные грузовики «хеншель» и средние двухосные «опели-блиц» с мотопехотой, несколько полугусенечных магирусов со спаренными автоматическими зенитными 20-мм пушками. Тяжёлые «хеншели» тащили дивизион 105-мм и 155-мм гаубиц. Прошло несколько санитарных фургонов и цистерн с горючим.

– Мотопехотный полк идёт, – шепнул Гордеев лейтенанту, – похоже, авангард мотопехотной или танковой дивизии. Немцы никогда танки вперёд не пускают. Но скоро пойдут и танки.

В подтверждение его слов послышался рёв моторов, лязг гусениц. Окутав всю округу песчаной пылью и чёрными облаками выхлопных газов, к реке вышли танки и, резко сбавив скорость, поползли по переправе к восточному берегу. Удивлённо глядел Гордеев на эту картину. В колонне не было ни одного среднего танка. Проходили лёгкие Т-1 и Т-2, чешские Т-38, даже захваченные у поляков 7ТР, напоминавшие родные Т-26, только с другой формой башен и 37-мм пушкой. «Вот бы сейчас нашим батальоном из засады ударить! – подумал Гордеев. – Пожгли бы всю эту рухлядь!» Вслух же сказал:

– Лейтенант, до заката наблюдайте за переправой. Сержанта Выжутовича с людьми отправьте проверить указанные на карте броды. Ночью немцы по переправе не пойдут, будут отдыхать. Если движение прекратится, станем с боем прорываться по переправе, а часть роты пойдёт вброд.

– Товарищ капитан, может, без боя возьмём? – Черешко показал вынутую из-за голенища сапога финку. – Народу у них там негусто. Всех тихо положим.

Гордеев улыбнулся. «Здорово всё же, что рядом оказались эти толковые, расторопные и очень надёжные погранцы», – подумал он.

– Хорошо бы без боя, лейтенант.

К двадцати часам стемнело. Прекратилось движение по переправе. Полевые жандармы зажгли керосиновые лампы и уселись ужинать. Они громко разговаривали и смеялись, пока ещё не боясь никаких партизан, закурили после еды. Вскоре большая их часть ушла отдыхать в установленную днём палатку. Осталось трое – сменный караул с пулемётом МГ-34.

Два взвода переправились на восточный берег Птичи по проверенным разведкой бродам справа от переправы. Перешли и двинулись к условленному месту сбора в сторону Осиповичей. Пограничники без шума уничтожили охрану и тоже ушли вперёд. Третий взвод и взвод огневой поддержки заняли оборону с обеих сторон переправы, обеспечивая проход обоза. Когда последняя запряжённая волокуша и все бойцы перешли на восточный берег, капитан Верхний с сапёрами подорвали переправу. Понтоны тут же унесло течением вниз.

Всю ночь без привалов шли по лесу вдоль железной дороги. Из-за леса раздавались взрывы и треск ружейно-пулемётной стрельбы. Несколько раз натыкались на разрозненные группы красноармейцев и командиров – остатки разгромленных немцами советских частей под Бобруйском. После краткой проверки из них сформировали еще три взвода. На рассвете Гордеев приказал сделать привал, и выяснилось, что часть прибившихся ночью исчезла, побросав винтовки. Политрук Любавин злобно костерил их вслед, но Гордеев не расстроился.

– В семье не без урода, – спокойно сказал он политруку. – Удивляюсь, что так мало дезертиров.

– Что вы такое говорите, товарищ капитан? – кипел Любавин. – Это же советские люди! Они же присягу давали!

Некурящий Гордеев впервые в своей жизни закурил, выпросив пачку папирос у Ефременко. Предложил политруку, чтобы тот успокоился.

– Да бросьте вы, Любавин. Баба с возу, кобыле легче. Мы ещё и не такое с вами увидим и узнаем.

Политрук закурил и уставился на Гордеева непонимающим взглядом:

– Вы это о чём, товарищ капитан?

– О том, что человек несовершенен.

– Это кто такое сказал?

– Многие об этом говорили, политрук. Фукидид, Плутарх, Аристотель, за ними Библия. И Наполеон Бонапарт говорил, и Эрих Мария Ремарк. Многие. Энгельс в их числе.

– Ну и дела! – политрук был ошарашен.

– Вы, Любавин, присмотритесь к людям, понаблюдайте, выявите членов партии, постарайтесь сформировать политактив. Надо в бойцах моральный дух поднять, убедить их, что у нас временные трудности, что за Днепром немца встретит другая, мощная и непобедимая Красная армия.

– Товарищ капитан, а вы сами в партии?

– Перед войной кандидатом в члены принят.

Любавин с уважением посмотрел на командира.

– Завидую вам. Я пока в комсомоле. Спасибо вам, товарищ капитан, – он крепко пожал руку Гордеева.

В ходе рейда по лесам рота за счёт отступавших разрозненных групп красноармейцев превратилась в сводный батальон из шестисот человек с миномётной ротой, взводом противотанковых ружей, сапёрным взводом, медпунктом. Глядя, как молоденькие девушки-санинструкторы ухаживают за ранеными, Алексей думал об Ольге. Зная её характер, он был уверен, что Ольга наверняка уже в действующей армии, где-нибудь в дивизионном медсанбате или армейском госпитале. От этого щемило сердце.

Южнее Елизово вышли к Березине и впервые за месяц встретились с советскими войсками. Радости не было предела. Многие, не стесняясь, плакали, обнимались с бойцами и командирами. В эти счастливые минуты бойцы были уверены, всё страшное позади, впереди – радости и победы.

Капитан Гордеев и его бойцы ещё не знали, что 28 июня хорошо им знакомая немецкая 3-я танковая дивизия генерала Моделя захватила Бобруйск, а 24-й моторизованный корпус 2-й танковой группы генерал-полковника Гудериана частью сил добивал окружённые советские дивизии Западного фронта, танковыми и мотопехотными частями прорвал советскую оборону на Березине, вышел к Днепру, форсировал его и в районе Старого Быхова, создав плацдарм для дальнейшего наступления. Они не знали, что 10 июля началось наступление советских войск на Бобруйск, в ходе которого 21-я армия генерал-полковника Кузнецова разгромила немецкую 1-ю кавалерийскую дивизию, форсировала Днепр, выбила противника из Жлобина и Рогачёва и, продвинувшись вперёд на 80 километров, захватила переправы через Березину.

Здесь, на Березине, Гордеев сдал батальон и все сохранённые им документы 22-й танковой дивизии командиру стрелковой дивизии, а сам… был арестован сотрудниками особого отдела 21-й армии и препровождён в штаб армии.

Следователь в звании лейтенанта госбезопасности, уставший, с синяками под глазами человек лет тридцати пяти, не глядя на Гордеева, долго просматривал документы. В отдельную стопку он сложил комсомольские и партийные билеты, в другую – командирские и красноармейские книжки. После формальных вопросов, устанавливающих личность допрашиваемого, он спросил:

– Кто вы такой?

– Перед вами мои документы, товарищ лейтенант госбезопасности. Капитан Гордеев Алексей Михайлович.

– Командир танкового батальона капитан Гордеев погиб в бою под Жабинками. Вот, – он показал листок бумаги, заполненный убористым текстом, – политдонесение начальника политотдела 22-й танковой дивизии. И я вам никакой не товарищ, обращайтесь как положено – «гражданин следователь».

– Но перед вами другой документ – журнал боевых действий дивизии, заполненный и переданный мне на хранение раненым начальником штаба дивизии подполковником Зайцевым.

– Где и при каких обстоятельствах вы завладели журналом боевых действий дивизии? Что вы лыбитесь? Отвечать на вопросы!! – в бешенстве закричал следователь.

– Да мне просто смешно, – не смог удержать улыбку Гордеев, – спросите об этом подполковника Зайцева, он в госпитале. Или капитана Верхнего, старшего политрука Любавина, других командиров.

Следователь пулей сорвался со стула и был явно намерен ударить Гордеева в лицо, но остановился как вкопанный. Алексей вскочил по стойке смирно, нависнув над меньшим ростом следователем, на его лице заходили желваки, кулаки нервно сжались. Чекист отпрянул и вновь уселся на стул.

– Спросим. Всех спросим. Верхний, или, как его там на самом деле, и Любавин уже дают показания. И не в вашу пользу, скажу я вам. Назовите своё имя, звание, место и время вашего внедрения в части Красной армии. Кем засланы: абвером или СД?

Отворилась дверь, вошёл Бригадзе с портфелем в руке. На петлицах его гимнастёрки алели уже три шпалы капитана госбезопасности. Он мельком взглянул на Гордеева и положил на стол папку с документами. Следователь вскочил и хотел было доложить, но Бригадзе остановил его:

– Читайте.

Пока следователь читал, его лицо меняло цвет от серо-землистого до розового и густо-пунцового. Закончив, следователь уставился на Бригадзе.

– К этим собственноручным показаниям подполковника Зайцева добавлю: я давно лично знаю капитана Гордеева, высоко ценю его командирское мастерство, проявившееся и в Советско-финскую войну, и в боях под Брестом, и в том, что он вывел из окружения целый батальон с оружием, вынес раненых, в том числе много командиров. Так может поступить только настоящий командир и коммунист.

Бригадзе вынул из портфеля гордеевский командирский ремень с кобурой, ТТ и полевую сумку, приказал следователю:

– Верните капитану Гордееву его командирскую книжку и билет кандидата в члены ВКП (б).

Пожав Гордееву руку, Бригадзе сказал:

– Вы свободны, Алексей Михайлович. Вас ждут в штабе.

20

Гордеева направили во вновь формировавшуюся 101-ю танковую дивизию. Её командир, молодой полковник Михайлов, в замызганном танковом комбинезоне и давно не чищенных сапогах, принял от Гордеева документы, бегло пробежал по ним глазами, передал начальнику штаба дивизии.

– Слышал о вас, капитан. Рад опытному боевому командиру. Берите первый батальон, тридцать машин БТ-7 новой сборки с пятисотсильными дизельными двигателями, радиостанциями и повышенной бронированностью. Снарядов, правда, негусто, и с горючим туговато. Увидите наши подбитые машины, проверяйте и забирайте снаряды. Ротных и взводных подберёте сами, документы у начштаба.

Еще до конца не сформированная дивизия вступила в бой 15 июля. И вновь Гордеев встретился с 3-й танковой дивизией генерала Моделя. В бою под Быховым батальон Гордеева лоб в лоб столкнулся со старыми знакомыми.

Батальон капитана Шнайдера-Костальского из 6-го танкового полка двигался к наведённым переправам через Днепр. Впереди шла рота капитана Кюммеля в составе двенадцати лёгких чешских танков Т-35 и Т-38, за ней – средние Т-III и Т-IV роты обер-лейтенанта Бухтенкирха. Гордеев приказал первой роте атаковать немецкий авангард с ходу, вторую роту спрятал в небольшом перелеске, вытянувшемся вдоль дороги, сам же с третьей ротой и взводом противотанковых ружей ждал немцев по другую сторону дороги, на краю ржаного поля.

Алексей очень волновался. Соскучившись по боевым машинам, получив в своё распоряжение три десятка танков, подобрав, как ему казалось, грамотных командиров и неплохих механиков-водителей, он буквально рвался в бой. Оценив ситуацию, он посчитал, что всё делает верно. Немцы, по существу, попали в засаду, и, если только не налетят бомбардировщики, танковая колонна немцев будет разгромлена, был уверен Гордеев.

Когда первые три немецких лёгких танка вспыхнули, капитан Кюммель, не ожидавший здесь засады русских, растерялся и никакой команды не отдал. Остальные его машины стали обходить подбитые танки по сторонам и попали под перекрёстный огонь. Запылали ещё три танка. Кюммель приказал роте остановиться, создав, таким образом, затор для всего батальона и превратив свои бронемашины в обездвиженные мишени для русских. Взбешённый капитан Шнайдер-Костальский орал по рации:

– Кюммель, вперёд! Атакуйте русских справа!

В этот момент по средним танкам немцев ударили бронебойщики и танки роты, в которой находился Гордеев. Он предупредил лейтенанта, командира бронебойщиков, и своих танкистов, чтобы били по гусеницам или в моторное отделение. Два Т-III, потеряв гусеницы, стали разворачиваться кормой вперёд и тут же получили снаряды советских танковых пушек в моторные отделения, задымили; их экипажи попрыгали с брони и попали под огонь пулемётов БТ-7. Шнайдер-Костальский остановил колонну, по рации доложил командиру полка, умоляя вызвать авиацию. Рассвирепевший полковник авиацию вызвал, но, брызгая слюной, кричал по рации:

– Вы, Шнайдер-Костальский, кретин! Немедленно раздавите эти ржавые коробки русских! Если не наведёте порядок, трибунал вам обеспечен!

Но капитан его уже не слышал. Сорокапятимиллиметровый бронебойный снаряд, выпущенный из пушки одного из советских БТ-7, угодил в башню танка командира немецкого батальона, срикошетил и ушёл вверх, но перед этим раскололся, и один маленький осколок ударил стоявшему в открытом люке Шнайдеру-Костальскому в висок. Мёртвый капитан рухнул в башню.

Командир роты обер-лейтенант Бухтенкирх, не дождавшись приказа, развернул свои средние танки против русских бронемашин, бивших из ржаного поля. Началась неравная дуэль немецких средних танков и лёгких советских. Когда вспыхнул пятый БТ-7, Гордеев приказал отходить. Только благодаря бронебойщикам, продолжавшим бить по гусеницам, удалось остановить атаку немецких средних танков.

Бой был скоротечным, продолжался двадцать две минуты. Танки батальона Гордеева и бронебойщики подбили и сожгли четырнадцать танков противника, одиннадцать лёгких и три средних. Ещё шесть Т-III и Т-IV, потеряв гусеницы, оказались на время обездвиженными.

Не получив поддержки соседей и артиллерии, Гордеев приказал отходить к переправам, предварительно осмотрев пять подбитых БТ-7, подобрать раненых и собрать документы погибших.

Налетевшие немецкие Ю-87 уничтожили ещё шесть бронемашин вместе с экипажами. Алексей страшно переживал потери экипажей. Других подготовленных негде было взять.

Командование группы армий «Центр» срочно перебросило в район советского наступления пехотные и моторизованные дивизии, а прибывшая свежая 52-я пехотная дивизия генерала Рендулича с ходу нанесла контрудар вдоль западного берега реки Друть в сторону Жлобина. Советское наступление 17 июля захлебнулось, войска 21-й армии вновь были оттеснены к Днепру и были вынуждены оставить Жлобин и Рогачёв. Но батальоны 101-й танковой дивизии, в том числе и танкисты Гордеева, крепко потрепали немцев, на десять часов задержав наступление соединений 2-й танковой группы генерала Гудериана. В элитной 3-й танковой дивизии генерала Моделя осталась половина танков. Гудериан вывел её в тыл на отдых и доукомплетование.

В двадцатых числах июля 101-я танковая дивизия, вошедшая в состав оперативной группы войск генерала Рокоссовского, вела бои в районе Смоленска, пытаясь деблокировать окруженные 16, 19 и 20 армии Западного фронта. Она участвовала в мощном контрударе, в ходе которого были освобождены Ярцево и создана линия обороны по реке Вопь. Эти действия опергруппы войск Рокоссовского были частью контрнаступления войск Западного фронта на Смоленской дуге. Ожесточённые бои в районе Смоленска и контрудары советских войск сорвали планы Берлина. Группа армий «Центр», самая мощная группировка немецких войск на Восточном фронте, понеся серьёзные потери, была вынуждена перейти к обороне и на два месяца приостановить наступление на Москву.

После тяжёлого боя за Ярцево, где батальон потерял половину танков, бессонной ночи, когда оставшуюся часть бронемашин чинили и латали, уснувшего под утро Гордеева разбудил вестовой Уколов. Комбата вызывали в штаб дивизии.

Гордеев умылся, побрился, переоделся в чистую форму, приготовленную сержантом Ефременко, наспех перекусил и отправился в штаб. В лесу, под густыми кронами деревьев укрылась вся 101-я танковая дивизия с оставшимися восьмьюдесятью танками и бронеавтомобилями, медсанбатом, тыловыми службами. У штабной палатки, охраняемой автоматчиками, собралась большая группа командиров. Они курили, тихо переговаривались, явно нервничали. Из палатки вышел незнакомый майор, пригласил всех на совещание.

В палатке вдоль длинного стола, сооружённого из снарядных ящиков, стояли командир дивизии полковник Михайлов, комиссар Зириков, начальник штаба майор Сидорович, командиры двух танковых, двух мотострелковых и артиллерийского полков дивизии. Некоторых командиров Гордеев не знал. Над всеми возвышалась крепкая фигура генерал-майора с орденом Ленина и тремя орденами Красного Знамени на кителе. Его, до боли знакомое Гордееву лицо, выражало спокойствие и уверенность. Белокурые волосы аккуратно подстрижены и причёсаны. Исходивший от него лёгкий запах одеколона чуть дурманил в духоте нагревшейся палатки.

– Рокоссовский! – зашептали приглашённые командиры.

Генерал улыбнулся и торжественно произнёс:

– Позвольте, товарищи, поначалу выполнить приятную миссию – вручить государственные награды командирам, особо отличившимся в боях с жестоким врагом.

В числе других, получивших медали «За боевые заслуги» и «За отвагу», орден Красной Звезды, капитан Гордеев был награждён орденом Красного Знамени. Вручив награды, генерал приказал командиру дивизии сегодня же на полковых построениях произвести награждения командиров рот, батарей, взводов, сержантов, старшин и красноармейцев. Выждав пока все угомонятся, он с ноткой металла в голосе продолжил:

– Товарищи, сегодня, 28 июля, наши войска, были вынуждены оставить Смоленск. По данным разведки и сведениям, полученным от пленных, гитлеровское командование стремится во что бы то ни стало, и не считаясь с потерями, оседлать Минское шоссе и иные магистрали, идущие на восток, с целью нанесения решительного удара войскам нашего Западного фронта и прорыва к Москве. Противник будет стараться силами танковых и моторизованных дивизий 3-й танковой группы генерала Гота обойти нас севернее и южнее Ярцево и загнать наши войска в большой мешок. Будет очень стараться, – генерал улыбнулся и окинул всех лукавым взглядом, – но не всё у него получается. После того как наши войска выбили его из Великих Лук, Невеля, а мы из Ярцево, как под Смоленском перемололи вражеские дивизии, противник спесь свою поумерил, остановился, перешёл к обороне. Но, придя в себя, отдышавшись и подтянув резервы, немцы вновь пойдут вперёд, на Москву. Тогда нам предстоит организованно отступить на позиции, созданные в тылу Резервным фронтом, пополниться и начать новое решительное контрнаступление на врага. Наша задача – не позволить 3-й танковой группе Гота совершить быстрый бросок в тыл нашим войскам. С этой целью приказываю: северо-восточнее и южнее Ярцево, на пересечении Минского шоссе дорогами местного значения создать опорные пункты противотанковой обороны.

Рокоссовский с минуту помолчал, как всем показалось, глубоко задумавшись, выпрямился во весь свой богатырский рост и решительно завершил:

– К организации опорных пунктов обороны приступить незамедлительно. О ходе работ докладывать лично мне и начальнику штаба полковнику Малинину. Все свободны. Капитана Гордеева прошу остаться.

Когда палатка опустела и в ней остались Рокоссовский с полковником Малининым и комдив с начальником штаба, генерал поздравил Гордеева с высокой наградой и, пригласив всех к карте, карандашом указал на синий кружок в районе пересечения Минского шоссе с просёлочной дорогой, идущей с юга, от села Войновщина.

– По нашим разведданым, на этом направлении с юга концентрируются силы 20-й танковой дивизии 3-й танковой группы генерала Гота с целью выхода на Минское шоссе и окружения наших войск с востока от Ярцево. Здесь организуем первый пункт противотанковой обороны. Место удобное. Просёлок упирается в шоссе у села Приселье. Видите, – генерал поглядел на Гордеева, – на восточной окраине села ручей с болотиной, танки там не пройдут. Между селом и шоссе – лес, и там, с запада, не пройти танкам. Южнее села проходит железная дорога с высокой насыпью – отличное укрытие для противотанковой обороны. Этот оборонный узел надо удерживать не менее суток, пока наши войска организованно не отойдут на восток по Минскому шоссе. Что предлагает командир дивизии?

Полковник Михайлов доложил:

– Товарищ генерал-майор, в дивизии осталось около восьмидесяти танков, семь КВ, остальные – БТ-7 и Т-26. Еще десятка полтора лёгких танков не на ходу, и при отсутствии ремонтной базы нам их не поднять. Противотанковый дивизион – двенадцать 45-мм пушек. В артиллерийском полку – двадцать четыре 122-мм гаубицы. В каждом мотострелковом полку имеется рота противотанковых ружей…

– Ваше предложение, полковник? – прервал Рокоссовский.

– Предлагаю в состав оборонных узлов включить по пять обездвиженных БТ-7, закопав их в землю, и по взводу бронебойщиков.

Рокоссовский выпрямился, закурил, с лукавинкой взглянул на полковника.

– Хитрите, комдив. Не желаете силы дивизии разбазаривать? А вы подумали, сколько времени продержатся эти несчастные? Пять лёгких танков с экипажами и несколько ПТР с расчётами немцы уничтожат за двадцать минут! Приказываю в состав оборонных узлов дополнительно включить по батарее противотанковых орудий и… – задумался генерал, – и по одному тяжёлому КВ.

Комдива Михайлова аж передёрнуло.

– Товарищ командующий, не губите! С чем дивизия останется? С четырьмя КВ?

– А вы что, полковник, этих людей уже на кладбище списали, а технику в металлолом? – генерал чуть повысил голос.

– Простите, товарищ генерал, будет исполнено.

Рокоссовский повернулся к Гордееву.

– Слышал о вас, капитан, как о толковом командире. Очень на вас надеюсь. Будем живы, встретимся.

После обеда было построение полка. Командирам и красноармейцам вручили награды. Уколов и Ефременко получили медали «За боевые заслуги». Приказом комполка Ефременко присвоили звание старшина, а Уколову – сержант. У шалаша комбата собрались награждённые, командиры рот и взводов. Ефременко пустил по кругу фляжку с неизвестно где добытым им трофейным ромом. Гордеев поздравил однополчан с наградами и объявил поставленную командованием задачу. Батальон он передал командиру первой роты.

Вечером в палатке командира дивизии измотавшийся полковник Михайлов объявил:

– Грабишь ты меня, Гордеев, прям на ходу подмётки рвёшь. Ладно, приказ есть приказ. Забирай один КВ. Силами своего батальона ночью перетащишь в Приселье семь нерабочих БТ-7 и закопаешь их там. Живые танки немедленно назад отправь.

В палатку просунулась чья-то голова.

– Разрешите, товарищ полковник?

– Входи, – буркнул Михайлов и сказал Гордееву: – Познакомься, командир противотанковой батареи, поступает в твоё распоряжение.

– Старший лейтенант Лапшин, – представился вошедший, вскинув руку к пилотке.

За Лапшиным в палатку робко вошёл молоденький, похожий на школьника, младший лейтенант. Растерявшись, он не знал, кому доложить о себе. Михайлов оборвал его попытку, легко подтолкнул в спину, сказав Гордееву:

– Принимай. Командир взвода бронебойщиков. Как тебе величать, младшой? – усмехнулся комдив.

– Младший лейтенант Дзюба! – во всю глотку заорал он.

– Ты чего орёшь-то? – поморщился Михайлов. – Глухой, что ли?

– Никак нет, товарищ полковник. Виноват.

Гордеев с артиллеристом не удержались, рассмеялись. Михайлов тяжёлым взглядом упёрся в Гордеева.

– Давай, комбат, иди, командуй. Ночь июльская коротка. Будь на связи. Докладывай регулярно. Чем сможем, поможем.

Полковник не удержался, порывисто обнял Гордеева, за ним Лапшина и Дзюбу. Он знал, что отправляет этих юношей, а с ними еще почти сотню красноармейцев на верную гибель.

21

С утра у оставленного жителями маленького села Приселье кипела работа. По обеим сторонам просёлочной дороги, в километре от Минского шоссе, танкисты зарывали в землю танки БТ-7. Башни укутывали связками сена, отчего издали они казались небольшими стогами. От танков были вырыты ходы к ямам, где укрыли ящики со снарядами для башенных пушек. Поворотные механизмы тщательно смазали и проверили. Артиллеристы в железнодорожной насыпи отрыли орудийные дворики, установили в них четыре 45-мм противотанковые пушки, приготовили и накрыли брезентом ящики со снарядами. Командир взвода управления батареи лейтенант Воронов, перед войной окончивший училище, старательно рассчитывал таблицу стрельбы. Пять расчётов противотанковых ружей расположились по флангам узла обороны, замаскировав свои позиции еловыми ветками.

Гордеев со старшим лейтенантом Лапшиным придирчиво осматривали результаты работы, кому-то подсказывая, кому-то делая замечание. Младший лейтенант Дзюба робко семенил сзади, прислушивался к разговору командиров. Гордеев обернулся и строго спросил:

– Вам, младший лейтенант, что, заняться нечем?

Дзюба остановился, испуганно глядя на командира, промямлил виновато:

– Не могу знать, товарищ капитан. Мы вроде свои позиции оборудовали, где и как вы приказали.

– Ну, так идите и займитесь делом?

– Каким?

– Найдите старшину Ефременко, подберите с ним какую-нибудь избу, велите своим людям натаскать хвороста и дров, затопите печь и приготовьте обед для личного состава узла обороны. Выполняйте.

– Слушаюсь! – Дзюба, радостный от полученного конкретного приказа, вскинул руку к пилотке и бегом помчался искать старшину.

– Интересно, – сказал Лапшин, – а этот парень стрелял когда-нибудь из ПТР?

– Нет, он раньше в кавалерийской дивизии служил. Перед войной окончил ускоренные курсы младших командиров, и вот… В бронебойщики попал. А это, Иван, за финскую? – Гордеев потрогал две медали «За боевые заслуги» на груди артиллериста.

– Одна за неё, родимую, другая – за бои под Бобруйском.

– Так мы с тобой, брат, одним миром мазаны! – обрадовался Гордеев.

Они уселись на крыльцо покинутой избы, закурили и стали наперебой вспоминать холодную пору финской войны. Со стороны шоссе закружились клубы пыли, заурчали двигатели грузовых машин. Одна за другой подкатили четыре ЗИС-5, из кузовов выпрыгивали красноармейцы, стаскивали ящики с какими-то бутылками, два станковых пулемёта «макисм», коробки с патронами и гранатами. Подошёл высокий лейтенант с чёрными петлицами и сапёрными эмблемами на них.

– Товарищ капитан, – он лихо приложил руку к пилотке, – сапёрный взвод мотострелкового полка в составе тридцати двух штатных единиц прибыл в ваше распоряжение. Командир взвода лейтенант Колодяжный.

«Спасибо полковнику Малышеву, – подумал Гордеев, – не забыл, помогает, чем может».

– Это здорово, лейтенант, что в подмогу пришли. – Гордеев усадил сапёра рядом. – Только вот воевать придётся вам пехотой.

– Так нам и не впервой, товарищ капитан. Но всё же слегка посапёрим, поминируем малость, противотанковые мины с собой привезли. Надо будет прикинуть, куда их, родимых, припрятать. Да, забыл, комдив велел машины немедленно обратно отправить.

Когда машины ушли, сапёры, нагруженные противотанковыми минами, ушли по просёлку к югу. Через час они вернулись; их гимнастёрки стали тёмными от пота. Колодяжный весело доложил:

– Слева и справа от просёлка установили пятьдесят штук. Не смогут, гады, по флангам обойти. Дорогу минировать не стали, чтобы не спугнуть их.

Он обтёр пилоткой потный лоб, сладко закурил.

– Если мы, товарищ капитан, встанем за батареей и по флангам с бронебойщиками, как, пойдёт? У нас с собой и карманная артиллерия прихвачена – гранаты и бутылки с зажигательной смесью.

– По флангам – хорошо, но за батареей не надо, – заметил Гордеев, – вам насыпь обзор закроет. Отойдите лучше метров на пятьдесят назад и окопайтесь у крайних изб. Таким образом, вы создадите как бы вторую линию обороны. А вот пулемёты установите на флангах, на насыпи.

Подошли Дзюба и старшина Ефременко. Дзюба бойко доложил:

– Товарищ капитан, обед на полтораста ртов готов!

Ефременко усмехнулся в сторону.

– На первое – щи, товарищ капитан, на второе – кулеш с салом, – уточнил старшина.

– Щи постные? – спросил старший лейтенант Лапшин.

– Никак нет, с курой.

Командиры переглянулись. Гордеев спросил:

– Откуда куры, старшина?

– Местные дюже торопились при отступлении, в одном дворе курятник забыли. Нам на пару дней хватит. Ежели поэкономнее, то и на все четыре. И двух гусей, товарищ капитан, нашли. Этих пока в запасе подержим. Картошки прошлогодней в погребах вдоволь, с голоду не помрём.

– Кстати, – вспомнив, Гордеев спросил Лапшина, – а куда вы лошадей своих дели?

– В лес увели, за деревней, ближе к шоссе. Ездовых с ними оставили.

– Старшина, не забудьте ездовых накормить, – приказал Гордеев.

Перед обедом Гордеев в одной из пустых хат собрал всех командиров артиллерийских и бронебойных расчётов, сапёрных отделений, вкопанных в землю танков, Лапшина, Дзюбу, Колодяжного, Воронова, командиров двух артиллерийских взводов батареи. Прикрепив к стене нарисованный на ватмане план села и узла обороны, он поставил задачи.

– Первая линия нашей обороны – железнодорожная насыпь с артиллерийской батареей и четырьмя врытыми БТ перед ней, по два на флангах. Там же, на флангах, бронебойщики и пулемётчики. Вторая линия обороны – сапёрный взвод и у него на флангах три врытых БТ, один справа и два слева. Третьей линией будем считать саму деревню с домами и хозпостройками. Запомните, вначале пойдёт разведка на мотоциклах, за ней – мотопехота на бронетранспортёрах и грузовиках. Артиллеристам и танкистам молчать, не выдавать себя. Разведку и мотопехоту уничтожаем ружейно-пулемётным огнём, бронетранспортёры – противотанковыми ружьями. Боеприпасы экономить, противника подпускать ближе и бить наверняка. Артиллерия и БТ вступают в бой только с танками. В случае прорыва немцами первой линии, все организованно отходят в траншею сапёров, а затем к деревне. С флангов нас не обойти – сапёры заминировали придорожную территорию, слева от деревни ручей с болотиной, справа – лес. За нами Минское шоссе. Туда враг прорваться не должен. Такова, товарищи, задача, поставленная нам командованием.

Про имевшийся в его распоряжении тяжёлый танк КВ с мощной 76-мм пушкой Гордеев никому не сказал, даже старшему лейтенанту Лапшину. КВ был главной составляющей оборонного узла, секретом, дубиной, способной проломить броню всех имевшихся в распоряжении немцев средних танков – Т-III и T-IV. Гордеев спрятал танк с экипажем в большом сарае на окраине села и выставил караул, никого не подпускавший к «засекреченному» объекту. Знали об объекте только сержант Уколов и старшина Ефременко, носившие еду танкистам.

После совещания Гордеев с Ефременко и Уколовым поднялись на чердак дома, где ещё недавно располагалось правление местного колхоза. Дом стоял на возвышении, отсюда, как на ладони, была видна вся округа – просёлок, уходивший на юг, прилегавшие к нему низины, железная дорога с высокой насыпью и спрятавшейся в ней батареей, брошенное село, лес, тянувшийся к Минскому шоссе, укрывший артиллерийских лошадей с коневодами. Гордеев остался довольным. Артиллеристы, танкисты, сапёры и бронебойщики хорошо поработали, добротно замаскировав свои позиции. Он приказал Уколову протянуть сюда, на чердак, связь.

– Здесь будет основной командный пункт.

По приказу Гордеева связисты проложили телефонные провода от его КП к артиллеристам, врытым в землю танкам, сапёрам, наладили перекрёстную телефонную связь.

Обед выдался на славу. Красноармейцы просили добавку, нахваливали густые, наваристые щи и кулеш. Давно они так сытно не ели. Ефременко подошёл к обедавшим командирам, с минуту помялся и с надеждой обратился к Гордееву:

– Товарищ капитан, разрешите гусей на ужин пустить? С картошечкой потушим.

Гордеев оглядел командиров.

– Как, товарищи командиры, – с улыбкой спросил он, – побалуем бойцов?

Все дружно поддержали старшину. Один лишь Лапшин невесело поглядел на Гордеева и скептически вымолвил:

– Если будет он, ужин этот.

Наблюдатели из артиллерийской батареи заметили в прозрачном небе высоко кружившего немецкого разведчика, «раму», как окрестили самолёт бойцы из-за его двухфюзеляжной конструкции. Отдыхавшие после обеда красноармейцы спорили, по чью душу он прилетел – на Ярцево наведёт бомбардировщики или на их оборонный узел.

– Не, не к нам, – авторитетно заключил сержант, командир орудийного расчёта, – мы для авиации цель незначительная. Что вошь на слоне. Не прилетят.

Бомбардировщики прилетели ровно в три пополудни.

22

Немцы бомбили село на всякий случай, небрежно, для порядка. Видимо, «рама» особо ничего не разглядела. Тройка Ю-87 даже и не пикировала, бомбы сбросила с большой высоты. Основная их часть упала в болото, несколько угодило в лес, побив несколько лошадей и легко ранив ездового. Одна бомба рухнула в самом центре села, зарылась на метр в песок и не разорвалась. Сапёры повозились и бомбу обезвредили.

Ещё не закончили обсуждения неудачных для немцев и относительно удачных для нас результатов бомбёжки, ещё обед не успел уложиться в желудках, бойцы и командиры ещё не докурили послеобеденные папиросы и цигарки, вернулись высланные утром разведчики из взвода управления батареи Лапшина. Младший сержант доложил Гордееву:

– Немцы, товарищ капитан, в трёх верстах отсюда. Впереди мотоциклы, крытые грузовики и бронетранспортёры. Полагаю, до двух рот мотопехоты. Танков не видели. Видать, далековато ещё.

– Спасибо, братцы, ступайте обедать.

Гордеев отдал приказ «к бою». Прекратилось всякое движение, каждый занял отведённое ему место. Алексей зашёл на КП к Лапшину. Комбат оторвался от стереотрубы, улыбнулся.

– Не волнуйся, командир, не подведём. Пехоту пропустим.

С тяжёлым сердцем Гордеев ушёл на свой командный пункт. Увидев там сидевшего и курившего с Уколовым и Ефременко командира КВ, младшего лейтенанта Люлина, приказал ему:

– Не вздумай, Люлин, вылезать из засады без приказа. Когда потребуется, сам займу в башне командирское место, а ты сядешь за наводчика. Всё понял?

Люлин не привстал с ящика, обиженно шмыгнул носом, ответил не по уставу:

– Что ж тут не понять, я понятливый.

Уколов с Ефременко лукаво переглянулись, они-то ох как хорошо знали командира.

– Встать и отвечать по уставу! – рявкнул Гордеев.

Вскочив, Люлин встал по стойке «смирно», вскинул руку к шлемофону.

– Так точно, товарищ капитан, всё понял. Будет исполнено. Разрешите идти?

Люлин ушёл, и все дружно рассмеялись.

Когда немецкая разведка близко подошла к переезду через железнодорожные пути, грянул дружный залп винтовок и карабинов. Первые три экипажа мотоциклов погибли сразу. «Молодец Колодяжный, – подумал Гордеев, – близко подпустил и пулемётные точки не выдал». В бинокль он видел, как два полугусеничных бронетранспортёра, поливая насыпь огнём пулемётов, выкатились вперёд, из них высыпалась пехота и, пригибаясь, пошла к насыпи по обочинам дороги. За бронетранспортёрами остановилось несколько грузовых «опелей-блиц», высаживая пехоту. В этот момент с флангов ударили противотанковые ружья. Один бронетранспортёр вспыхнул и, видимо, в нём сдетонировали гранаты, взорвался, поражая осколками своих пехотинцев. Вскоре загорелась другая бронемашина и два грузовика. Едкий дым окутал просёлок. Немцы остановились, чуть отошли назад, оставив десятка полтора трупов.

Обер-лейтенант Герман Фалле, командир роты 112-го мотопехотного полка, шедшего в авангарде 20-й танковой дивизии, доложил по рации командиру своего батальона о встрече с русскими, а тот – командиру полка подполковнику Зимону. Подполковник, зная крутой нрав генерала и как тот переживал потери танков, побоялся докладывать командиру дивизии об остановке движения. Для генерала жизнь сотен пехотинцев не стоила потери десятка лёгких танков. Подполковник вызвал по рации обер-лейтенанта Фалле.

– Герман, – как можно спокойнее отдавал приказ подполковник, – пустите по флангам бронетранспортёры, обойдите русских. За нашей горящей техникой поставьте пару миномётов. Нам во что бы то ни стало нужно до темноты взять эту паршивую деревню и выйти на Минское шоссе.

– Слушаюсь, господин подполковник, будет исполнено.

Фалле был рад приказу. Он не любил инициативы и самостоятельности, он их боялся. А так, получив приказ, да еще при свидетелях, всегда можно будет скинуть с себя ответственность на начальство.

Гордеев наблюдал в бинокль, как с просёлка скатились вправо и влево четыре бронетранспортёра, как они пошли в обход узла обороны, как взрывом противотанковой мины разнесло вначале одну бронемашину, затем другую. Третий бронетранспортёр стал пятиться задним ходом и вскоре тоже нарвался на мину. Четвёртый остановился, из него выпрыгнула пехота, побежала зигзами в тыл, боясь нарваться на мины. Было похоже, что бронемашину оставил и экипаж. Это заинтересовало Гордеева. Он вызвал по телефону лейтенанта Колодяжного.

– Слушай, Колодяжный, а ты помнишь, где мины раскидал?

– Конечно, помню, я их на карте пометил.

– Ай ты, умница! Видишь немецкий броник? Они его бросили. Наложили в штаны от твоих мин и бросили. Нам бы этот броник очень пригодился.

– Да не вопрос, командир. Чуть стемнеет, я со своими орлами мигом туда и на бронике обратно.

Потеряв пять бронемашин, немцы сообразили, с флангов к русским не подступиться, там минные поля. Придётся пробиваться в лоб, разнеся русскую оборону миномётами и артиллерией. Когда воздух сгустился и стали подкрадываться сумерки, немецкие миномётчики начали прощупывать огнём территорию за насыпью. Особого вреда их мины не причиняли, падая на пустыре, но и подняться было нельзя от града осколков. Минут тридцать мины, пролетая с противным шипением над головами красноармейцев, «удобряли» осколками землю, потом всё затихло.

Пошёл дождь, густая облачность усилила сумерки, стало темно. Немцы прекратили все активные действия. Колодяжный с тремя сапёрами подобрался к брошенному бронетранспортёру, предварительно сняв несколько мин и освободив машине дорогу, завёл её и погнал к своим. Сапёры уложили мины обратно.

Вечером, после сытного ужина, Гордеев собрал командиров.

– Товарищи, первый натиск мы отбили. Отбили с серьёзными для противника потерями. Хочу от имени командования дивизии поблагодарить всех командиров, а вы передайте мои слова бойцам. Особые слова благодарности лейтенанту Колодяжному. Молодец! Бронетранспортёр загони во двор ближайшей хаты, он нам ещё пригодится.

Затрещала рация. Связист позвал Гордеева:

– Товарищи капитан, вас первый вызывает.

Сквозь писк и треск послышался голос полковника Михайлова:

– Третий, как у вас там? Докладывай.

– Здравия желаю, товарищ первый! – Гордеев отвечал бодро и, как показалось комдиву, даже весело. – У нас всё нормально, отбили первую попытку немцев прорваться к Минскому шоссе. Они отошли. Завтра будем ждать в гости.

– Потери большие?

– Три убитых лошади, четверо бойцов легко ранены. Но это всё в результате бомбёжки.

– А что немцы?

– Шесть бронетранспортёров подбиты, сожжены и подорвались на минах, ещё пять грузовиков и шесть мотоциклов, около взвода пехоты. Один целый бронетранспортёр с пулемётом увели у немцев в наше расположение.

– Ну, вы даёте! Молодцы! Слушай, третий, продержись ещё сутки, не приказываю, прошу тебя, кровь из носу продержись, очень прошу. Живы будем, ковыряй дырки в петлицы для второй шпалы, обещаю.

– Спасибо, товарищ полковник, продержимся.

– Чем помочь? Сразу скажу, людей нет. Как с харчами?

– Нам бы патронов подкинуть. Харчи есть, с голоду не помрём.

– Важно, третий, чтобы вы и сытые в живых остались. Патронами поможем. Держись.

Командиры слышали весь разговор с комдивом от первого до последнего слова, повторять Гордееву не было смысла. Все знали, патронов в обрез, да и со снарядами было негусто. И тут всегда робкий младший лейтенант Дзюба сказал:

– Товарищ капитан, в двух подбитых бронетранспортёрах пулемёты целые остались. Наверное, и патроны к ним имеются. Разрешите нам с бойцами ночью туда прогуляться, мы и винтовки с патронами немецкие подберём.

Все командиры одобряюще загалдели, стали просить командира разрешить рейд.

– Хорошо, – согласился Гордеев, – вы, Дзюба, возьмите шестерых красноармейцев и тащите, что найдёте. Но чтобы тихо, в перестрелку не вступать.

– Есть, товарищ капитан! – обрадовался командир бронебойщиков. – Мы мигом туда и обратно.

Отдав приказ усилить караулы, Гордеев попросил Лапшина:

– Слушай, комбат, отпусти меня вздремнуть, третьи сутки не спал, а в два ночи разбуди, я тебя сменю на КП.

– Иди спать, командир, я управлюсь.

Когда все разошлись, Гордеев спустился с КП вниз, где сержант Уколов приготовил на выметенном полу ложе командиру – два грубо сшитых вместе холщовых мешка, набитых душистым сеном. Сняв сапоги и ремень, положив рядом ППШ, Гордеев прилёг, бережно накрытый шинелью Уколовым, хотел ещё что-то сказать вестовому, но не смог, уснул сразу, мертвецки.

Старший лейтенант Лапшин, надев плащ-палатку (дождь не прекращался), обошёл караулы, заглянул в блиндаж к своим артиллеристам, к бронебойщикам, сапёрам. Бойцы отдыхали. Он вернулся на батарейный НП, стал через стереотрубу вглядываться в темноту. Там, где вечером горела немецкая техника, закрывая собой обзор просёлка, было пусто. Немцы, подогнав в темноте бронетранспортёр, распихали им по обочинам остатки грузовиков и мотоциклов, очистив себе дорогу, готовились к новой атаке. Лапшин заметил какие-то копошившиеся на просёлке фигуры. Затем эти фигуры совсем растворились в темноте и в струях дождя. Было непонятно – немцы это или Дзюба со своими бойцами. Сзади подошёл старшина Ефременко, тихо спросил:

– Товарищ старший лейтенант, я по поводу трёх погибших сегодня лошадей. Может, на харч их отправить? Чего добру пропадать. А мы бы с вашими ездовыми ночью освежевали несчастных кобыл, а завтра их в котёл.

Лапшин поморщился. Он ни разу в жизни не ел конину, как-то необычно было предложение старшины.

Ефременко понял раздумья командира и сказал:

– Не бойтесь, товарищ старший лейтенант, мясо сделаем в лучшем в виде, все пальчики оближут.

– Давай, старшина, действуй.

23

Лапшину жаль было будить командира. Только в половине четвёртого утра, сам от усталости валившийся с ног, он поднял Гордеева. Тот, сидя на топчане, долго тёр глаза, не соображая где он. Посмотрел на наручные часы.

– Ничего себе! Пять с половиной часов проспал! Слушай, Лапшин, я не спал так сладко с начала войны. Как обстановка?

– Пока всё спокойно. Идёт дождь. Немцы расчистили просёлок, убрали все трупы. Дзюба со своими орлами приволок два МГ-34 с шестью коробками патронов и десятка два гранат-«толкушек». Молодец Дзюба. Ефременко с ездовыми готовят отменный завтрак. – Лапшин засмеялся. – В трёх котлах сварили конину, начистили море картошки, теперь тушат её с кониной. Запах, скажу тебе, вполне приличный, слюнки текут.

– Ефременко может. Он мужик рукастый. Ты вот что, комбат, иди спать. Надо будет – разбужу. Или немцы подъём сыграют. А дождь нам на руку, авиации не будет.

Немцы позавтракали и ровно в восемь сыграли подъём, засыпав минами село. Поднявшись на КП, Гордеев видел в бинокль, что их миномёты бьют примерно с километрового расстояния. Только нужда сохранить артиллерийские позиции в тайне не позволила ему отдать приказ артиллеристам уничтожить немецкие миномёты. Вскоре на село обрушился огонь 105-мм немецких гаубиц. Огорчившись из-за нелётной погоды, немцы, видимо, решили стереть село с лица земли артиллерийско-миномётным огнём.

Налёт продолжался тридцать минут. Больше половины домов и хозпостроек оказались разрушенными, но больших пожаров не возникло, сильный дождь заливал огонь. Убитых среди защитников не было. Нескольких раненых перевязали и отправили в лес, где ездовые натянули палатку, устроив импровизированный медпункт. Немцы пошли в наступление ровно в девять. Пошли традиционно, не поменяв тактики, возможно, полагая, что там, за насыпью, в живых не осталось ни души.

Обер-лейтенант Фалле, не выспавшийся, злой от вчерашнего разноса в штабе полка, проклиная погоду и эту паршивую страну, сам решил командовать передовой группой роты. Он выгнал с командирского места фельдфебеля Таубе, велев тому занять место пулемётчика, и приказал по рации роте начать движение. Подъехав почти вплотную к насыпи и не встретив сопротивления, Фалле уверился в гибели русских. Он приказал спешиться и прочесать село. Как только пехота высыпалась из бронемашин и грузовиков, насыпь ожила. По бронетранспортёрам и машинам били противотанковые ружья, пехота напоролась на жестокий огонь двух «максимов» и двух трофейных МГ-34, в немцев полетели их же противопехотные гранаты. Фалле погиб в подбитом бронетранспортёре. Потеряв три бронемашины и несколько грузовиков, немцы вновь стали отходить, унося с собой убитых и раненых.

Узнав об очередном конфузе, командир 20-й танковой дивизии генерал-лейтенант Хорст Штумпф обозвал командира мотопехотного полка подполковника Зимона недоноском и приказал ему убираться ко всем чертям. Генерал не мог забыть тот страшный день 13 июля, когда в районе Велижа его части были встречены пограничным отрядом НКВД и батальном народного ополчения, сколоченным из каких-то юношей в штатской одежде. Русские целые сутки сдерживали дивизию, потерявшую 60 танков и бронетранспортёров и до батальона пехоты. Русские буквально закидывали танки сотнями бутылок с горючей смесью. Тогда он впервые ощутил на себе гнев командующего 3-й танковой группы генерал-полковника Гота, тихо и зло сказавшего Штумпфу:

– Это пощёчина, Штумпф. Пощёчина мне лично. Полагаю, такое больше не повторится.

И вот, всё повторяется снова. Генерал почувствовал противный холодок, пробежавший по спине. Ещё не хватало в самом начале русской кампании попасть в немилость к фюреру. Тогда конец карьере, позорная отставка без пенсии… Нет, этого допустить нельзя. Он уничтожит сегодня русских и оседлает Минское шоссе. Генерал отдал приказ командиру 21-го танкового полка возглавить наступление.

Видимость была отвратительная. Убористый дождь словно сетью с мелкой ячеёй накрыл всё вокруг. Лапшин заметил в стереотрубу танки, когда те подползли к насыпи уже метров на сто. Он отдал команду «к бою», и в этот момент ударили врытые в землю четыре БТ-7. Идущий первым легкий Т-38 чешского производства был подбит, загорелся, потеряв гусеницу, развернулся на девяносто градусов и перекрыл дорогу. Колонна остановилась, и БТ стали методично её расстреливать. Когда подбили шестой танк, немцы, то ли забыв о минах, то ли в отчаянии, стали обходить горевшую технику по обочинам. Первым взрывом противотанковой мины один Т-38 подбросило вверх, башня сорвалась с погона и отлетела в сторону. Другой танк, напоровшийся на мину, перевернулся, и его гусеницы ещё несколько минут молотили по воздуху. Немцы стали пятиться назад и потеряли на минах ещё две бронемашины.

Обер-лейтенант Хельмут фон Харнак, командир передовой роты 21-го танкового полка наблюдал весь этот кошмар в бинокль из люка своего Т-38. Потеряв две трети танков роты, он не запаниковал, офицером он был опытным и упрямым. Он решил идти напролом. Растолкав танками всю подбитую технику с просёлка, последние пять бронемашин немцев рванули к насыпи.

Встретила их батарея Лапшина. Легкие чешские танки были неплохими машинами, с надёжными двигателями и крепкой подвеской, лучше старых лёгких немецких Т-I и T-II. Но их пятнадцатимиллиметровая броня легко пробивалась бронебойными и подкалиберными снарядами советских 45-мм пушек. Последние танки роты фон Харнака были подбиты. С трудом выбравшегося на броню горевшего танка, раненого обер-лейтенанта подхватили под руки танкисты других подбитых машин и утащили в тыл.

Ещё одна атака немцев была отбита. Просёлочная дорога и большой пустырь перед железнодорожной насыпью были забиты уничтоженной немецкой техникой. Сильный дождь прибивал огонь на последних подбитых танках, не позволял расползаться удушающим запахам горевшего металла и сожженных человеческих тел.

Не успел Гордеев получить доклады командиров подразделений о потерях, как начался новый артиллерийский обстрел. Немцы засекли врытые в землю БТ и спрятанную в насыпи противотанковую батарею, и в этот раз огонь гаубиц был направлен на них. Тяжёлые снаряды буквально перепахали насыпь. В том месте, где стояли пушки Лапшина, образовался огромный пролом; повсюду торчали железнодорожные шпалы; закрученные в спирали рельсы придавали этой жуткой картине какой-то сюрреалистический вид. Два БТ, врытые справа от просёлка, немцы уничтожили. Те, что зарыли слева, были невидимыми за густым дымом от горевших немецких танков.

Рядом с гордеевским КП разорвался снаряд. Взрывной волной снесло крышу дома, и чудом оставшиеся в живых Гордеев, Уколов и связист оказались под открытым дождливым небом. К ним поднялся младший лейтенант Люлин.

– Товарищ капитан, может, пора уже? КВ с прогретым движком стоит.

Гордеев строго глянул на танкиста и буркнул:

– Брысь отсюда!

За Люлиным поднялся командир взвода управления лейтенант Воронов, весь мокрый, в разорванной гимнастёрке, с кровоподтёком на лбу.

– Товарищ капитан, – закричал он, видимо, контуженный, – батареи больше нет. Куда прикажете встать?

Гордеев, схватив его за грудки, процедил:

– Иди, лейтенант, всё выясни: где комбат, что с людьми, с орудиями, как со снарядами? Выясни и, как положено, доложи.

Когда все ушли, Гордеев приказал вестовому:

– Пройди, Уколов, по всему узлу обороны, погляди что да как. Про Колодяжного узнай, про Дзюбу.

– Есть, товарищ капитан. – Уколов схватил автомат. – Я мигом.

Немецкие гаубицы замолчали, предоставив простор миномётам. Мины с противным чавканьем ложились густо и на насыпи, и в деревне, и на флангах. За заградительным миномётным огнём появились цепи немецкой пехоты. Перед ними шли бронетранспортёры, а за пехотой ползли средние танки Т-III с 50-мм пушками. Вдруг из проёма насыпи ударила противотанковая пушка.

– Кто же там? – вскрикнул Гордеев.

Он вскинул бинокль и увидел лейтенанта Воронова у прицела орудия. Два раненых бойца подтаскивали ящики со снарядами, а ещё один, лежавший на боку, одной рукой заряжал пушку. Выстрел! Загорелся ближайший бронетранспортёр. Ещё выстрел, осколочный, разметал пехоту. В этот момент слева на насыпь вскарабкался трофейный бронетранспортёр и пулемётным огнём стал отсекать пехоту. А дальше, за насыпью, тоже слева, заговорил врытый БТ.

Гордеев обрадовался. «Жив Колодяжный! Он на бронике. И бэтэшка ещё жива. Ничего, сегодня выстоим!» Прибыл мокрый до нитки Уколов, доложил:

– Товарищ капитан, старший лейтенант Лапшин тяжело ранен, я приказал его в лес отнести. На батарее в живых остались лейтенант Воронов и три бойца, взводные, и все расчёты погибли. Цела одна пушка.

– Вижу, Уколов, вон она работает.

– От взвода сапёров в строю осталось девять человек. Раненых отправили в лес. Лейтенант Колодяжный на трофейном бронетранспортёре решил по немецким тылам пройтись. Я ему сказал, что командир приказа не отдавал, а он мне, ты, мол, сержант, о приказе не знаешь. Ни одного бронебойщика в живых не видел. Младшего лейтенанта Дзюбу не нашёл. Сержант Ефременко с ездовыми приготовил обед, раненых перевязали.

В этот момент справа на насыпи резко громыхнуло противотанковое ружьё. Потом ещё и ещё… Полугусенечный бронетранспортёр остановился и стал медленно чадить. Это был младший лейтенант Дзюба. Позицию бронебойщика накрыло несколько мин, ружьё замолчало.

В дождливую непогоду сумерки наступили быстро. Немцы прекратили миномётный огонь и атаку. Воспользовавшись темнотой, лейтенант Колодяжный с тремя сапёрами снял с четырёх подбитых бронетранспортёров пулемёты с патронными коробками, соорудили из немецких гранат несколько растяжек и на своём трофейном бронетранспортёре вернулись обратно.

В одном из уцелевших сараев собрались живые защитники узла обороны. Гордеев насчитал пятнадцать человек без старшины, ездовых и раненых, что скрывались в лесу, и экипажа КВ, дежурившего в танке. Когда Колодяжный роздал пулемёты и коробки с патронами, гранаты, Гордеев сказал:

– Мы выстояли двое суток, выполнили приказ и можем уходить с чистой совестью. Рация разбита, и я не смог связаться со штабом дивизии, но, полагаю, можем уходить. – Он пристально оглядел всех.

Измотанные бойцы и Колодяжный ждали приказа, любого. Гордеев это понимал. Если бы он приказал продержаться ещё двое суток, никто бы не возражал. Надо так надо. Он приказал:

– Оставляем насыпь. Лейтенант Колодяжный, всех сажаете на бронетранспортёр и двигаетесь в лес. Там забираете раненых и вместе с конными упряжками уходите к шоссе. Экипажи трёх оставшихся БТ-7 взрывают машины и уходят со всеми. Вам всё понятно?

– Так точно, товарищ капитан, – ответил Колодяжный, – кроме одного: а как вы?

– Я остаюсь с экипажем тяжёлого танка КВ, буду прикрывать ваш отход. Встретимся на Минском шоссе.

– Товарищ капитан, – с обидой в голосе сказал сержант Крухмалёв, командир одного из трёх оставшихся целыми врытых в землю БТ, – дозвольте остаться. Мы в бою не участвовали, обидно как-то. За наших погибших товарищей надо с немчурой поквитаться. Да и снарядов у нас сверх нормы в башнях. Дозвольте, товарищ капитан.

– Повторяю для глухих: машины взорвать и уходить, – жёстко ответил Гордеев.

Наступила напряжённая тишина. Со стороны насыпи раздался оглушительный взрыв, за ним другой. Колодяжный ухмыльнулся. Это немцы на его растяжки нарвались.

24

Генерал-полковник Гот, допивая вторую чашку утреннего кофе, выслушал доклад начальника штаба танковой группы полковника Вальтера фон Хюнерсдорфа. Оба закурили и повели непринуждённую беседу. В целом обстановка была стабильная. Общая приостановка наступления всей группы армий «Центр» после месячных боёв и тяжёлых потерь под Смоленском – мудрое решение генерал-фельдмаршала фон Бока, требовалось подтянуть тылы и резервы, произвести перегруппировку войск, дать дивизиям небольшой отдых.

– Вальтер, а как там дела в 20-й танковой дивизии?

Полковник криво ухмыльнулся, он не любил генерала Штумпфа, этого безмозглого солдафона.

– Никак, мой генерал, так и продолжает топтаться в километре от Минского шоссе. Уже потерял больше двадцати танков и бронетранспортёров и почти батальон мотопехоты.

Генерал нахмурился. Взял чистый лист бумаги, написал:

«Генерал-лейтенанту Х. Штумпфу

Это вторая пощёчина, нанесённая мне вашими усилиями. Будьте уверены, я в долгу не останусь. Генерал Гот».

– Вальтер, передайте это Штумпфу лично и посмотрите на его реакцию.

Хюнерсдорфу не хотелось встречаться со Штумпфом, видеть его тупую рожу и слушать идиотские оправдания. Он вызвал начальника оперативного отдела штаба подполковника Вагенера.

– Карл, отправляйтесь в 20-ю танковую дивизию и передайте генералу Штумпфу лично в руки, – он вручил подполковнику пакет. – Дождитесь, пока он прочтёт, и запомните в деталях его реакцию. Доложите мне самым подробным образом. Отправляйтесь.

20-я танковая дивизия, напоровшись на русский узел обороны и потеряв в боях танковый и мотопехотный батальоны, растянулась на несколько километров и третьи сутки стояла, не продвинувшись к Минскому шоссе ни на метр. Генерал Штумпф, имея приказ выйти на шоссе по просёлочной дороге, обочины которой оказались заминированными, даже и не пытался обойти узел русской обороны широким охватом. Он привык понимать и исполнять приказы буквально, без всякого там творчества. Сказано идти по просёлку к шоссе, значит, надо идти по просёлку. В приказе генерала Гота ничего не было сказано про обходные манёвры. Орднунг есть орднунг! И приезд из штаба группы армий «Центр» подполковника Вагенера, этого генштабистского пижона и проныры, и мерзкая записочка генерал-полковника Гота ему, командиру танковой дивизии, настроения не улучшили.

Прочитав записку, Штумпф побелел, по лицу покатился липкий пот, защемило в груди, стало трудно дышать. Гадкая кривая ухмылка Вагенера вызывала тошноту. Обер-лейтенант, адъютант генерала, немедленно положил перед шефом коробочку с лекарством и налил стакан воды.

– Господин генерал, – как можно почтительнее спросил подполковник, – вы дадите письменный ответ или что-то передадите на словах?

После долгого мучительного молчания Штумпф произнёс:

– Передайте господину генерал-полковнику, сегодня дивизия раздавит русских и оседлает шоссе. Честь имею.

К утру дождь прекратился, вышло солнце, и над разрушенным селом, над заболоченными лугами вдоль просёлка, над лесом клубился густой туман. В его молочной белизне зазвенела, затрещала, зачирикала жизнь. В побитых осколками садах, в траве, в кронах чудом уцелевших деревьев возились воробьи, коноплянки, пеночки, малиновки, а у кромки леса, в сосновых лапах, потрескивали и цокали зяблики и клесты. В преддверие новых дождей низко над землёй носились деревенские ласточки.

Гордеев с Люлиным сидели на броне КВ, курили. Раньше ему никогда не приходилось забираться в эту самую грозную советскую бронемашину. Он привык воевать на лёгких Т-26 и БТ-7 с их ограниченным пространством, неуютной башней, где командир с заряжающим еле помещались. Здесь всё было иначе. В башне размещались трое: командир, наводчик и заряжающий. Внизу, рядом с механиком-водителем, было место стрелка из пулемёта. Во всём чувствовалась надёжность, сила, уверенность.

Тяжёлый танк КВ-1 был грозной боевой машиной. С его почти восьмидесятимиллиметровой бронёй башни и 76-мм пушкой на тот момент не мог тягаться ни один из немецких средних танков, ни Т-III, ни Т-IV. Тяжёлыми танками вермахт пока не располагал. Броню КВ могла пробить только немецкая 88-мм зенитная пушка.

Но КВ имел и существенные недостатки. При весе в 47,5 тонны и мощности дизельного двигателя в 500 лошадиных сил, у танка была ограничена манёвренность и невысокая скорость – 34 км в час по шоссейной дороге, по пересечённой местности гораздо ниже. У командира был ограниченный обзор. В отличие от средних германских танков, каждый из которых имел командирскую башенку с прекрасным обзором, командиру КВ для лучшей ориентации часто приходилось открывать люк, рискуя при этом жизнью. Тем не менее на тот момент это был лучший советский танк.

Алексей долго вслушивался, потом сказал:

– Интересно, немцы бомбами, минами и снарядами перепахали село, побили сады и кустарники, ничего живого, казалось бы, не должно остаться. А птицы вопреки всему живут и радуются новому дню. Как такое возможно?

Люлин был сельским парнем, вырос на природе, с детства наблюдал птичий мир. Усвоив крутой нрав командира, он ответил как бы так, поддерживая разговор:

– Эти пичужки, товарищ капитан, оседлый народ, очень привязаны к своему дому. Им хоть пожар, хоть гром небесный, всё нипочём. Крупная птица, аист, к примеру, цапля, коршун или там ворона какая, те другое дело, те большого шуму не любят, уходят с пожарищ, от взрывов.

Гордеев улыбнулся и, обняв Люлина за плечи, сказал:

– Пришвин ты наш. Ты, Люлин, не обижайся на меня, надо было сохранить КВ. Сегодня, думаю, настал наш с тобой черёд. Немцы пойдут тараном, пустят вперёд средние танки. Целься не спеша, вначале бей бронебойными, когда закончатся – подкалиберными. Несколько снарядов сохрани про запас. Думаю, ещё засветло к своим уйдём.

Из люка механика-водителя показалась заспанная физиономия сержанта Горского.

– Товарищ капитан, движок можно запустить? Надо бы прогреть его.

– Давай, сержант, запускай.

25

Немцы танки вперёд не пустили. Генералу Штумпфу доложили, что разведка перевалила за насыпь и русских не обнаружила. Штумпф приказал командиру 59-го мотопехотного полка занять село и прочесать округу вплоть до Минского шоссе. Солдаты батальона майора Вернера Нёбе вначале обшарили подбитые врытые в землю русские танки и разгромленную артиллерийскую батарею. Немцы по привычке мародёрствовали: выворачивали карманы убитых русских, забирали самодельные зажигалки, сдирали с петлиц сержантские треугольники, командирские кубики, с пилоток – алые звёзды, не брезговали снимать ручные часы и, у кого такие имелись, дешёвые нашейные крестики… Затем, перевалив через насыпь, пехота стала осторожно продвигаться к уничтоженному артиллерией и миномётами селу. За ней медленно ползли полугусенечные бронетранспортёры, а за ними – танки Т-III и T-IV. Вдруг тишину разорвали звонкие хлопки выстрелов 45-мм пушек.

Наблюдавший в бинокль Гордеев остолбенел. Врытые в землю три оставшиеся в строю БТ-7, экипажам которых он приказал взорвать машины и эвакуироваться вместе с лейтенантом Колодяжным, открыли беглый огонь по врагу. Экипажи машин не выполнили приказа взорвать врытые в землю танки, решили остаться и вместе с командиром дать последний бой фашистам. Их снаряды вывели из строя четыре бронетранспортёра и разбили гусеницы двух Т-III. Пехота залегла. Обездвиженные средние танки немцев нащупали один БТ и стали его обстреливать. Танк загорелся, из башни показался танкист, но сражённый пулемётной очередью, остался на броне. Сдетонировал боезапас, и страшным взрывом башню отбросило в сторону. Люлин плакал, размазывал слёзы по грязному лицу, тихо скулил:

– Товарищ капитан, ну давайте врежем по гадам.

– Куда врежем, Люлин, – озлобился Гордеев, – по пехоте, что ли, бронебойными? Нет у нас осколочных. Заряжай бронебойный и убери с глаз долой эти два танка без гусениц. Живо!

Но осколочные имелись у двух оставшихся БТ. Они били по пехоте, сгоняя её к насыпи. А тех, кто уже взбежал на насыпь, секли пулемётным огнём. Громко, заглушая все звуки, рявкнула пушка КВ, болванка подняла столб песка и гравия и зарылась в насыпь. Гордеев пнул сапогом Люлина.

– Ты чего, гад, мажешь? Правее бери.

Вторая болванка расколола броню немецкого танка, словно скорлупу. Люлин целился тщательно и с первого выстрела подбил второй Т-III. Экипажи немецких танков не смогли убраться за насыпь, они погибли от огня пулемётов КВ и двух БТ. Натужно ревя моторами, на насыпь вползли ещё три танка – два Т-III и один Т-IV. Гордеев приказал механику-водителю:

– Давай, Горский, вперёд на малой передаче. Когда скажу «стоп», тормози без рывка, Люлин выстрелит, и тут же плавно вперёд на малой. Давай, Горский.

КВ остановился, Люлин с близкого расстояния не промазал. Бронебойный угодил немецкому танку в бок, из лохматой дыры в броне повалил дым. Сверху, из открывшегося люка, стал выбираться танкист. Стрелок Сарханов срезал его очередью из пулемёта. Из танка больше никто не вылезал. Видимо, все были поражены осколками брони и болванки.

Спускавшемуся с насыпи Т-IV и потерявшему на минуту возможность вести огонь, снаряд, пущенный Люлиным, разворотил маску орудия, пушка безжизненно опустилась вниз. Второй снаряд пробил башню, танк зачадил, из открывшихся люков вверх поползли тонкие струйки огня; экипаж, видимо, погиб. Спустившийся с насыпи Т-III потерял обе гусеницы, врытые БТ постарались. Сержант Горский остановил КВ в двадцати метрах от немца, и Люлин в упор его расстрелял.

Как-то внезапно всё затихло. Гордеев открыл люк, осмотрелся. На насыпи и под нею горели пять немецких средних танков и четыре бронетранспортёра. Никто пока не взбирался на насыпь, пехота немцев куда-то исчезла. Спустившись на землю, Гордеев подбежал к ближайшему БТ и металлическим прутом постучал по броне. Из люка высунулась голова сержанта Крухмалёва. Гордеев крикнул ему:

– Всё, сержант, выметайтесь! Вам больше не с кем воевать. Средние танки покрошат бэтэшки в порошок. Бери заряжающего и прыгайте в КВ.

Крухмалёв с заряжающим выбрались из танка, бросили в башню две бутылки с зажигательной смесью и, пригибаясь, помчались к КВ. Из люка БТ появились синие языки огня, затем чёрные клубы дыма. Раздался страшный взрыв, башню оторвало от корпуса и отнесло метров на десять. Гордеев побежал к другому БТ. Взобравшись на башню, он долго молотил по ней прутом. Люк не открылся. Он снял шлемофон, приложил ухо к броне. Никаких звуков. Спрыгнув на землю, стал обходить врытый танк и только с другой стороны увидел большую дыру в башне. Всё стало ясно: в горячке боя они не заметили, как один из немецких танков попал в башню БТ бронебойным. В живых никого не осталось. Сняв шлемофон, он с минуту посидел рядом с погибшим экипажем.

Вернувшись в КВ, Гордеев приказал:

– Остаёмся до сумерек. За насыпь не пойдём, будем ждать немцев здесь. Горский, поставишь машину справа, за погибшим БТ, как раз в пятидесяти метрах от насыпи. Все, что оттуда придёт, будет у нас, как на ладони. Маневрируем так: после каждого выстрела меняем позицию, укрываемся за бэтэшками и развалинами домов. В сумерках уходим к Минскому шоссе. Вопросы есть?

Вопросов не было. Только Горский мечтательно произнёс:

– Эх, пожрать бы чего!

– Люлин, – спросил Гордеев, – что у тебя в НЗ?

Младший лейтенант порылся в гранатной сумке и извлёк из неё две банки свиной тушёнки, небольшой кусочек сала в вощёной бумаге и три упаковки ржаных галет.

Гордеев приказал:

– На обед – две пачки галет, две банки тушёнки. На семерых пока хватит. Сало и пачку галет оставим на ужин.

Выбрались из танка, стали закусывать. Люлин радостно проговорил:

– А здорово, товарищ капитан, мы немцу поддали! Пять коробочек в хлам распечатали, да четыре бронетранспортёра!

– Три, – заметил, жуя, Крухмалёв.

– Чего три? – недовольно спросил Люлин.

– Три, говорю, бронетранспортёра, четвёртый мой, мы его подбили.

– Да и хрен с тобой, Крухмалёв, – не стал спорить Люлин, – дал бы табачку.

Крухмалёв отсыпал из кисета всем по жменьке махорки и заметил:

– Товарищ капитан, а в лесу-то вчерашний нетронутый обед остался. Картошечка с мясцом. Дозвольте, пока у немцев обеденное затишье, мы с заряжающим мигом туда и обратно?

Подумав с минуту, Гордеев согласился. Бойцы, прихватив ручной пулемёт Дегтярёва, скрылись в развалинах села.

Тишина продолжалась недолго. Примерно через час за насыпью заурчали танковые моторы, поднялись столбы выхлопных газов, удушливая вонь от них поползла по сырой от дождя округе. Гордеев скомандовал:

– К бою!

В этот раз генерал Штумпф решил не церемониться. Ему доложили, что у русских осталась пара танков, но один тяжёлый, с мощными орудием и бронёй. Генерал нудно выговаривал командиру 21-го танкового полка:

– Вы, полковник, должны не хуже меня знать, что этот русский танк КВ, и у него почти такое же по калибру орудие, как 75-мм пушки наших Т-IV.

– Да, мой генерал, но наши короткоствольные пушки менее мощные, особенно на длинной дистанции.

– Так сократите дистанцию. Окружите этого русского монстра и расстреляйте его в упор. На охоту за ним отправьте только Т-IV.

На гребень насыпи взобрались и стали спускаться вниз сразу девять немецких танков. Люлин поймал в прицел ближайший и выстрелил. Снаряд попал в ходовую часть, выбив два катка и спустив гусеницу. Танк закрутился на месте. Второй снаряд угодил в корму, танк вспыхнул. Вдруг что-то ударило в броню башни КВ. Люлин испуганно взглянул на командира.

– В прицел гляди, – успокоил его Гордеев, – немецкий снаряд срикошетил от нашей башни. Ничего страшного. Давай, Люлин, работай. Горский, меняй позицию!

Этот бой длился полчаса. КВ маневрировал и стрелял, прятался за подбитые немецкие машины и стрелял. Когда Люлин доложил, что осталось девять снарядов, Гордеев приказал механику-водителю на полном ходу уходить к Минскому шоссе. Развернув башню к насыпи, двинулись к своим.

На насыпь вскарабкались ещё пять немецких танков и открыли ураганный огонь по уходившему КВ. Снаряды немцев градом сыпались на броню, отскакивали от неё, высекая снопы искр; в танке стояла жуткая какофония. Иногда, при удачном попадании, мелкие осколки, отслоившейся от брони внутри башни, секли членов экипажа по комбинезонам и шлемофонам, не причиняя, впрочем, особого вреда. Только Гордеева и Люлина это броневая сыпь ранила в лицо, задела руки. Они не обращали на это внимание, стирали кровь грязным рукавом комбинезона. Несколько выстрелов немецких танков заклинили башню КВ. Стрелять можно было только маневрируя корпусом. Последние снаряды они так и выпустили, подбив ещё три Т-IV.

Немцы, ошеломлённые страшными потерями, их преследовать не стали, вновь на сутки остановили наступление.

Почти у самого шоссе подобрали сержанта Крухмалёва с его заряжающим, тащивших два ведра тушёной конины с картошкой. Гордеев, улыбаясь, спросил:

– Товарищи танкисты, может, оставите эту снедь немцам?

– Да вы что, товарищ, капитан?! – завопил сержант Горский, выкатив от удивления и возмущения глаза. – Грех такому добру пропадать, сами оприходуем!

Люлин со стрелком внимательно осмотрели покрытую крупными и мелкими щербинами и вмятинами бронемашину.

– Мать честная! – воскликнул Люлин, стягивая с головы шлемофон. – Товарищ капитан, сто пятьдесят прямых попаданий! Не считая тех, что рикошетом задели. Сто пятьдесят!!!

Люлин обнял крыло танка, прижался к нему губами.

– Зверюга ты наш! – Он любовно гладил броню грязной окровавленной рукой. – Спасибо тебе, родной.

Выбрались на полупустое, изрытое воронками Минское шоссе и пошли на восток. Изредка проходили грузовики с бойцами и какими-то ящиками, догоняли свои части поредевшие противотанковые батареи 45-мм орудий на конной тяге. Встречались небольшие группы беженцев, нагруженные нехитрым скарбом. Гордеев и механик-водитель открыли люки. Свежий августовский воздух сквозняком прошёлся внутри бронемашины, очищая её от остатков пороховых и выхлопных газов.

Гордеев, поудобнее усевшись на жёстком сиденье, достал планшет, стал набрасывать рапорт о боевых действиях вверенного ему узла противотанковой обороны. По самым скромным подсчётам выходило: за трое суток подбито и сожжено 32 немецких средних и лёгких танка, 19 бронетранспортёров, 12 грузовых автомашин, уничтожено 8 миномётов и 15 мотоциклов. Более шестисот немецких солдат и офицеров нашли могилу на негостеприимной белорусской земле. Он ещё не знал, что его бойцы впервые в истории танковых сражений нанесли такой страшный урон противнику малыми силами.

Он оторвался от блокнота, не понимая, как писать о наших потерях. Двадцать две красноармейские и командирские книжки удалось собрать у погибших бойцов. Остальные девяносто девять будут числиться пропавшими без вести и останутся безымянными навсегда.

Аромат клевера

Рассказ

1

Солнечные лучи щекотали лицо мягким, словно рука матери, теплом, гладили волосы, пощипывали кончики ушей и прикрытые веки. Лежать на густом ковре нескошенного клевера, аромат которого дурманил и убаюкивал, было приятно: мягко и тепло. Точно так же три года назад, в августе тридцать восьмого, он лежал на лугу неподалёку от их дома, обложившись учебниками, готовясь через год поступать в Ленинградский институт инженеров железнодорожного транспорта. Ему, простому новгородскому пареньку, страсть как хотелось утереть нос своим друзьям-товарищам, мечтавшим водить буксиры с баржами да утлые пассажирские судёнышки по Ильменю, Волхову и Мсте. Водить могучие составы по железным магистралям, увидеть крупнейшие города, необъятные просторы страны, а если повезёт, и за границей побывать, – это вам не брюхом плоскодонных речных плавучих средств шкрябать по песчаным отмелям и речным банкам.

Вокруг жужжали дикие пчёлы и шмели, окучивая луговые медоносы. Они не обращали никакого внимания на тревожно стонавшую землю и доносившийся грозный прерывистый гул. Они работали, по-хозяйски используя каждый тёплый летний денёчек.

Николай пошевелил пальцами босых ног и решил обуться, мало ли кому из летучих трудяг не понравится запах солдатских ног, а их следовало поберечь, дорога выходила совсем некороткая. Ноги болели. Болели не только от дальних суточных переходов по непроходимым лесам и болотам Белоруссии и Смоленщины, давали знать о себе отмороженные в финскую войну ступни. Год и восемь месяцев всего прошло с того страшного боя в морозное декабрьское утро тридцать девятого года на окраине занесённого снегом финского хутора близ Муолаа на Карельском перешейке.

В ЛИИЖТ Николай поступил с одним из лучших результатов, учился увлечённо; ошарашенный обилием литературы, часами просиживал в институтской библиотеке. За неполный осенний семестр успел побывать в Эрмитаже, Русском музее, Исаакиевском соборе, осмотреть Петергофские дворцы. Больше ничего не успел. Даже первую сессию не успел сдать. В середине октября его в числе других сокурсников вызвали в военкомат и призвали на действительную военную службу. Как парня грамотного, да еще студента ЛИИЖТа, Николая направили на краткосрочные курсы младших командиров войск связи, что базировались в Колпино. В начале декабря тридцать девятого года новоиспечённый младший сержант принял под свою команду отделение телефонистов в батальоне связи армейского подчинения.

На фронте он столкнулся с суровыми реалиями советского военного бытия. Подмечать он их начал еще на курсах, где занятия вели молодые лейтенанты, только окончившие военные училища и зачастую сами плохо подготовленные и в техническом, и в тактическом отношении. Зато проводившиеся по три часа в день политзанятия ничего, кроме досады о потерянном времени, не вызывали. Прибыв на фронт в шинели, суконной будёновке и яловых сапогах, увидев бойцов с обмореженными лицами, Николай сотни раз мысленно благодарил мать, насильно запихавшую в солдатский вещмешок его любимую вязаную лыжную шапочку, толстые шерстяные носки, тёплые портянки, рукавицы из овчины. Как же это всё пригодилось!

Командный состав стрелковых, танковых, артиллерийских и специальных частей в основной своей массе оставлял желать лучшего. Кровавая ежовская метель, словно дьявольской косой, вымела командиров всех уровней, от армейского звена до батальонного. Новые, только назначенные, не имевшие ни серьёзного военного образования, ни опыта командования, во фронтовых условиях робели, боялись брать на себя ответственность, оглядывались на политработников и сотрудников особых отделов. Плохо работали тыловые службы. Лишь к январю, когда морозы достигли сорока градусов, в войска стали поступать валенки, полушубки, рукавицы, зимние шапки. Но на всех зимней одежды всё равно не хватало.

В суровых зимних условиях выявились недостатки вооружения. Поступившие перед войной в стрелковые части самозарядные винтовки Токарева (СВТ) замерзали, чистить их было трудно; бойцы не любили новое оружие, требовали вернуть им испытанные трёхлинейки, винтовки Мосина. Часто отказывали пулемёты Максима, в кожухах которых замерзала вода, необходимая для охлаждения стволов. Но самая главная беда состояла в неумении командиров частей и соединений разных видов и родов войск координировать свои действия. Не всегда эффективно работала армейская разведка. Именно поэтому стрелковые части зачастую шли в наступление без авиационной, артиллерийской и миномётной поддержки, а танкисты не чувствовали локоть пехоты, не имели сапёрного обеспечения.

Серьёзные пробелы в организации управления и снабжения войск Красной армии, плохая подготовленность командного состава, отсутствие у войск специальных навыков ведения войны зимой в условиях Финляндии, – всё это в совокупности привело к огромным потерям личного состава и боевой техники. Моральный дух бойцов и командиров упал, люди разуверились в правдивости трескучей сталинской пропаганды.

В то декабрьское утро, когда серенькая морозная дымка окутывала сосновые леса и болота близ злополучного финского хутора, уже трижды занятого стрелковым полком и трижды оставленного им после жестокого миномётного огня и дерзких контратак финнов, наш батальон в четвёртый раз выбил противника, но потерял связь со штабом полка. Телефонный провод был перебит осколком финской мины. Николаю приказали немедленно восстановить связь и протянуть резервный телефонный провод.

Семеро связистов в белых масхалатах с двумя катушками провода поползли от соснового бора, где располагался штаб полка, в сторону хутора, до которого было метров триста открытого пространства: ни деревца, ни кустика, ни ложбинки… Впереди полз Николай, позади слева и справа четверо бойцов тащили две катушки, ещё двое замыкали и страховали товарищей.

Финны в утреннем сумраке, видимо, не обнаружили связистов. Когда до хутора оставалось меньше половины пути, на верхушках заснеженных сосен заиграли робкие лучики далёкого рассвета, серенькая мгла приобрела голубоватый оттенок, ярче засеребрился снег, видимость улучшилась. И тут по хутору ударили финские миномёты. Пользуясь тем, что столбы взрывов на какое-то время скрыли группу связистов, Николай приказал двигаться бегом. Они успели вовремя, связь заработала, и комбат, связавшись со штабом полка, потребовал огневой поддержки. Из-за леса по финским миномётным позициям заработали гаубицы дивизионной артиллерии, стрелковый полк двумя батальонами двинулся к хутору и, миновав его, стал продвигаться вперёд, к городку Муолаа.

Бойцы Николая, немного отдохнув, впряглись в несколько саней с нагруженным на них катушками проводов, коробками полевых телефонов и, по пояс утопая в снегу, потянулись догонять штаб. В тот момент, когда связисты уже покинули хутор, финские артиллеристы, видимо, удручённые потерей хутора, пустили по нему несколько снарядов. Один из них разорвался позади Николая, не задев его осколками. Но сила взрывной волны подняла сержанта ввысь и отнесла метров на десять в сторону. Четверо связистов погибли, троих, и Николая вместе с ними, сильно контузило. Он, потерявший сознание, распростался в глубоком снегу, крепко сжимая в руке винтовку.

Полк ушёл далеко вперёд. Только к вечеру замёрзших связистов обнаружили бойцы похоронной команды, собиравшие близ хутора при свете факелов тела своих и финских солдат. Николаю повезло, партию раненых быстро доставили санитарным поездом в Ленинград.

В госпитале военный хирург, осмотревший сержанта, его лилового цвета ступни, с грустью заключил:

– Придётся, боец, ступни ампутировать, иначе может начаться гангрена.

– Ноги резать не дам! – резко ответил Николай. – Дайте телеграмму матери, она заберёт и вылечит меня.

Военврач переступил с ноги на ноги, опёрся о спинку койки. Ему было жаль этого молоденького сержанта, но он, насмотревшийся на сотни раненых и помороженных бойцов, большинство из которых ему удалось спасти, знал, ступни надо ампутировать, другого пути нет.

– Телеграмму мы, конечно, дадим, но операция неизбежна, поверь мне.

– Ноги резать не дам. За сколько телеграмма дойдет до Новгорода?

– Завтра твоя мать её получит. Она у тебя врач? Нет? Тогда операция нужна безотлагательно.

Николай закрыл глаза, он знал, мать немедленно приедет к нему и заберёт домой, вылечит, поднимет на ноги. И он вместе со своими двумя младшими братьями вновь встанет на лыжи и коньки, а летом будет гонять мяч на их пришкольном футбольном поле.

– Товарищ военврач второго ранга, резать не дам. Это мой окончательный ответ. Сколько времени у меня есть?

– Дня три, не более. Мы, конечно, немедленно начнём лечение, но, если мать тебя не заберёт, пойдёшь на операцию.

2

Мать приехала к вечеру следующего дня. Переночевав у родственников, с утра, не заходя в палату к сыну, нашла главного врача госпиталя и лечащего хирурга, молча выслушала диагноз и написала заявление с просьбой отпустить сына домой, взяв всю ответственность за его судьбу на себя. В канцелярии госпиталя быстро оформили перевод на амбулаторное лечение, выдали необходимые документы, продовольственный аттестат, комплект новой зимней формы с шинелью, полушубком, шапкой и валенками, погрузили укутанного в одеяла Николая на носилки и вместе с матерью на госпитальном автобусе отвезли на Московский вокзал к поезду на Новгород.

В вагоне, уложив на нижнюю полку сына и тщательно подоткнув под него одеяла, чтобы не дуло, мать встала на колени, с нежностью обняла Николая, словно малолетнего ребёнка, прижалась к его лицу своей теплой, мягкой щекой. Она не плакала. Николай вообще за свою, пусть и недолгую жизнь, ни разу не видел, чтобы мать плакала. Только ее широкое, белое, красивое лицо в полумраке вагона излучало, будто лик иконы, необычно тёплый, нежный, ласковый свет.

– Ты, Николушка, ни о чём не думай, – шептала она, гладя щёки сына шершавой ладонью, – не волнуйся и не бойся, мы тебя в обиду не дадим, вылечим, мой родной, поставим на ноги, и будешь ты, соколик мой ясный, лучше прежнего. Будете вы с Женюшкой и Толинькой, словно жеребята заводные, носиться и мяч гонять.

Николай вырос в работящей, дружной семье. Отец его, Константин Васильевич, был лучшим в Новгороде печником, очень уважаемым человеком. И хотя в большевистской партии не состоял, авторитет среди партийных и советских работников имел солидный. В молодости, правда, в годы Гражданской войны, работая в Питере, баловался левоэсеровской премудростью, но быстро одумался и подальше от глаз ВЧК сбежал в Новгород. В начале тридцатых по неизвестным ему причинам дважды вызывали в горотдел ОГПУ, спрашивали, не состоял ли он в партии социалистов-революционеров, называли какие-то фамилии. Он от всего отказывался, а чекисты, похоже, фактов никаких не имели, да и лишиться такого замечательного печника для них резона не было. Одним словом, отпустили и о революционной его молодости больше не вспоминали.

Сложенные им печи и камины исправно работали многие годы. Заказы, как правило, расписывались на несколько лет вперёд. Вначале клались и ремонтировались печи в органах государственной власти, школах, больницах, клубах, библиотеках, затем – на предприятиях и в организациях, и в самую последнюю очередь – в частных домах, но уже по вечерам или по воскресеньям.

Константин Васильевич мечтал дать сыновьям образование, мысленно видел их железнодорожными инженерами, красными командирами, военными лётчиками. Поэтому он решил раз и навсегда не подпускать их к своему тяжкому труду, запрещал ходить с ним на вечерние работы, ничего не рассказывал о премудростях и секретах профессионала-печника. Поначалу Николай (он был старшим сыном) обижался на отца, не понимал причин его отказов, но постепенно втягиваясь в домашний труд, об обидах уже не вспоминал.

Мать вела большое домашнее хозяйство. Жили они в Питерской слободе, в большом крепком и очень тёплом доме. Держали лошадь, корову, дойных коз, поросят, кур, уток, гусей. Отец как-то завёл кроликов, но однажды они в одночасье все померли, и он к этой живности больше никогда не возвращался. Огород обеспечивал картофелем и традиционным набором овощей: капустой, морковью, свеклой, луком, огурцами, чесноком и зеленью. На зиму заготавливали много квашеной капусты, солёных огурцов, грибов, разнообразного варенья. Часто ели рыбу, благо её в избытке продавали на берегу Волхова прямо из рыбацких сойм и лодок. Мать с ребятами в больших плетёных корзинах приносила судаков, щук, лещей, язей, зимой – скользких налимов, жарила, варила уху, пекла пироги с рыбой. Одним словом, жили в относительном достатке, не голодали.

Николай никогда не видел мать отдыхавшей, она с утра вертелась у печи, стряпала, пекла, мыла, стирала, гладила, шила, вязала, доила, взбивала сливки на масло, варила творог, кормила поросят. Мать всегда заботилась о том, чтобы муж и сыновья были сыты, ладно одеты и обуты. Сама хорошо шила и много вязала. Она хоть и старалась особо сильно не загружать мальчишек домашним трудом, надеясь, как и отец, вывести их в люди, но они, подрастая, сами постепенно разобрали домашние обязанности и скрупулёзно их выполняли. Младшие пасли за огородом гусей, кормили кур и уток, мели двор, Николай колол дрова, таскал из колодца в дом и баню воду, топил печи, проверял выполнение младшими школьных домашних заданий. Постепенно младшие стали помогать Николаю. Такой порядок годами исполнялся неукоснительно.

Иерархия среди братьев установилась железная. Слово старшего считалось законом, оспорить его у родителей себе было дороже. Николай не был драчуном и задирой, но соседские и школьные мальчишки, уличная шантропа, – все знали, Коля уроет любого. И не дай бог обидеть его братьев!

Николай занимался спортом серьёзно и систематически. Летом – гимнастические брусья и кольца, бег, футбол; зимой – лыжи, дальние лыжные походы на зимнюю рыбалку по Волховцу и Волхову. К семнадцати годам этот белокурый крепыш привлекал всеобщее внимание девушек Новгорода. Николай не принадлежал к робкому десятку, особенно не смущался от заигрывания девчонок, но был педантом в планировании своих действий, направленных на достижение главной цели: получить престижное высшее образование и достойную работу. Поэтому девушки у него не было, но те, которые ему втайне нравились, и им он нравился тоже, считали Николая воображалой, зазнайкой и пижоном. Он же только ухмылялся, помалкивал и читал, читал, читал…

3

Поезд пришёл на станцию вовремя, по тем временам иначе и быть не могло. Встречавшие отец и братья перенесли Николая в сани, плотно набитые свежей соломой, укрыли двумя медвежьими шкурами, посадили на сани мать и, не понукая лошадку, она сама прекрасно помнила дорогу, отправились по занесённому снегом городу домой. Всю ночь мать натирала ступни Николая поочерёдно спиртом и горячим соком чёрной редьки, уснули только под утро. К обеду младшие братья натопили баню и перенесли в неё Николая. Начался долгий курс домашней интенсивной терапии. С утра мать втирала в пораженные ступни горячий сок имбиря, настой чистотела, рябины на спирту, разогретую мякоть тыквы, затем обмывала ноги отваром из сушеного подорожника, намазывала их гусиным жиром и укутывала в шерстяной платок. Напившись чаю с мёдом и медвежьим салом, Николай засыпал. После обеда шли горячие ванночки с отваром картофельных очистков или из овсяной соломы и сушёного сельдерея, компрессы из отвара почек берёзы, тополя, черёмухи, календулы и скипидара, измельчённого алоэ, ошпаренных капустных листьев или рубленой капусты с яичным белком, затем втирания барсучьего сала или жира бобра. На ночь обязательно чай с мёдом и медвежьим салом. В течение дня Николай выпивал горячие настои имбиря, отвар калины и пустырника. И так каждый день. Тридцать дней подряд.

Вымотавшаяся донельзя мать своё слово сдержала, поставила сына на ноги. В начале февраля Николай уже ходил без костылей, даже бегал по двору, бравируя своим здоровьем. Ступни остро не болели, но после долгого хождения ныли и быстро замерзали. Накануне Дня Красной армии он надел новую форму, полушубок, валенки, отправился в Ленинград, в госпиталь для переосвидетельствования. Комиссия признала его временно годным к нестроевой и рекомендовала к досрочной демобилизации. Николай был счастлив: он снова может вернуться в институт, подготовиться и сдать зимнюю сессию. Он её и сдал, по всем предметам получив отличные оценки.

Вскоре учебные будни заполнили всё пространство и время. Учиться было трудно, но интересно. В мае, накануне весенней сессии, Николая повесткой вызвали в военкомат, где военком вручил ему медаль «За боевые заслуги», поздравил и объявил о присвоении очередного воинского звания «старший сержант». А через неделю после очередной медкомиссии его вновь признали годным к строевой службе, о чём произвели запись в красноармейской книжке.

Про награду он никому в институте не сказал, таких, как он, участников финской войны, среди студентов было много. Чего выпячиваться? Но «сарафанное» радио работало безотказно, и однокурсники быстро всё узнали. Перед первой утренней лекцией в его честь в аудитории спели «Gaudeamus igitur», девчонки водрузили на его белокурую голову венок из неведомо где собранных полевых цветов, а вечером в общежитии испекли большой пирог с капустой и устроили всеобщее чаепитие.

Была успешно сдана весенняя экзаменационная сессия, окончен первый курс, в июле состоялась ознакомительная практика на станции Ленинград – Сортировочная, где будущие инженеры изучали советскую и германскую локомотивную технику, работавшую на железнодорожных магистралях страны.

Август Николай провёл дома. Отсыпался, помогал матери по хозяйству, ходил с братьями на рыбалку и по грибы. Однажды, загорая на берегу Волхова близ Юрьева монастыря, Николай поспорил с братьями, что запросто переплывёт реку туда и обратно. Ребята стали его отговаривать. Волхов здесь был шириной около 250 метров, мощные течения с разной температурой воды, омуты, – всё это пугало. Николай, честно говоря, и сам уже был не рад своему хвастовству, но отступать не хотел. И поплыл.

Вначале всё было хорошо. Но на середине фарватера течение стало сильно сносить его в сторону Сиверсова канала, руки устали бороться с напором воды. Он наконец сообразил: нужно не сопротивляться, а плыть по течению, лишь корректируя свой путь ногами и руками. Вскоре он выбрался на берег и пошёл в сторону озера Ильмень, поближе к истоку Волхова. И там, имея на противоположном берегу Юрьев монастырь чуть правее себя, вошёл в воду и поплыл обратно, умело используя сильное течение. Спустя час уставший Николай лёг на горячий песок под восторженными взглядами братьев.

В октябре сорокового, как и год назад, его снова призвали в армию дослуживать срочную службу. И вновь не удалось сдать зимнюю сессию. Служить направили под Брест, в 42-ю стрелковую дивизию, назначив командиром первого отделения взвода связи и, как опытного кадрового младшего командира, помощником командира взвода. Служить было легко, Николай прекрасно знал материальную часть, уставы, умел без понуканий наладить дисциплину. Всегда аккуратный, подтянутый, приветливый, любивший пошутить, он пользовался уважением у красноармейцев и командиров, а его командир взвода, молодой, только летом прибывший из военного училища лейтенант, души в нём не чаял и сам многому втайне учился у старшего сержанта.

Поначалу все свои увольнительные Николай проводил в прогулках по Бресту, еще не до конца восстановленному после штурма немецкими войсками в сентябре тридцать девятого года. Не без горечи узнал он, что и наша артиллерия помогала немцам подавить сопротивление польского гарнизона. По улицам двигались вереницы подвод, везущих для ремонта и реконструкции зданий кирпич, песок, известь, пиломатериалы… Но одна из центральных улиц, Советская, была полностью восстановлена. Николаю она особенно нравилась. Кирпичные добротные двухэтажные дома купцов, хозяев мануфактур и мастерских, аптекарей, врачей, адвокатов отличались друг от друга формами крыш, дверей, окон, узорами кирпичной кладки, ставнями, резными наличниками, арками и створами ворот, ведущих во дворы, коваными настенными светильниками… Фасады утопали в густых зарослях сирени, жасмина и шиповника, а по заборам извивалась жимолость. Здесь будто сама история воссоздавала дух и образы конца прошлого и начала нынешнего веков. Ему казалось, что он гуляет по Большой Московской и Михайловской улицам в Новгороде, особенно от Фёдоровского ручья до Нутной.

Советская власть еще не вполне укоренилась в городе за полтора года. Множество частных ресторанов, кафе, закусочных, харчевен, рюмочных, кофеен, чайных, булочных, кондитерских, сотни магазинов, магазинчиков и лавок создавало у недавно прибывших сюда красноармейцев и и командиров, работников НКВД, направленных по разнарядкам партийных, советских комсомольских работников, иллюзию достатка и сытости, о чём некотрые имели смутные воспоминания со времён НЭПа, а молоджь увидела впервые. И Николай в том числе. Его поражало изобилие невиданных ранее товаров: добротной и модной одежды, обуви, парфюмерии. Не знал он того, что лишь малая доля этого добра производилась в мастерских города, основная же часть хранилась со времён польской власти или доставлялась старыми, десятилетиями натоптанными тропами из Венгрии и Румынии. И пограничники, возможно, по указанию «сверху», особо не препятствовали этому контрабандному бизнесу.

Воздух городских улиц переполняли ароматы свежесваренного кофе и горячей выпечки, корицы и ванили, запахи жареного мяса и копчёностей. Конечно, на сержантские доходы не разгуляешься, но Николай время от времени баловал себя чашечкой душистого кофе и заварным пирожным.

Постепенно он стал подмечать особенности, детали, нюансы. За видимой благополучностью города скрывалось отсутствие во многих районах, даже центральных, водопровода и канализации, большинство улиц были завалены мусором, а в сточных канавах плавали нечистоты, в переулках и у церквей – бездомные и нищие, на площадях, рынках и вокзале шныряла беспризорная детвора.

Евреи составляли подавляющую часть населения города, они говорили на слабопонятной для русских смеси идиша и польского, используя русские, украинские и белорусские слова. Было много поляков. Те держались особняком, ненавидели немцев, не любили и боялись советских, но, как и местные евреи, всегда здоровались и улыбались. Никто не мог с уверенностью сказать, что скрывалось за этими улыбками. На рынках слышалась белорусская и украинская речь.

Николай видел какую-то зажатость населения, его внутреннюю несвободу. Все с тревогой говорили о тягостях надвигавшегося советского строя, последствиях сплошной коллективизации, некоторые опасались раскручивания механизма репрессий. Евреи, получая вести из оккупированной немцами Польши о гетто и концлагерях, с нескрываемой тревогой ожидали надвигавшуюся из-за Буга войну. Поляки в своей излюбленной манере делали вид, что им всё равно, они не признавали ни тех, немецких, ни этих, советских, оккупантов, но открыто бравировали антисемитизмом. Казалось, воздух межнациональных и межконфессиональных отношений искрил разрядами тока высокой частоты.

Однажды в воскресенье Николай, возвращаясь из увольнительной, опоздал на последний рейсовый автобус. Пошёл пешком и на окраине города его неохотно согласился подвезти до части немолодой поляк на своей двуколке. Слово за слово поляк, представившийся лесничим, предупредил старшего сержанта о скорой войне Советов с немцами, о том, что немцы, войдя в город вырежут всех евреев, и в этом им помогут украинцы и многие поляки, что Красная армия будет быстро разгромлена и отброшена до Урала, что он бы на месте Николая немедленно дезертировал. Сойдя у ворот части с двуколки, Николай спросил:

– А вы что, совсем не боитесь, что я вас задержу и сдам органам НКВД?

– Нет, пан сержант, совсем не боюсь. – Поляк зло ухмыльнулся и, приподняв с соломы мешковину, показал воронёный ствол карабина. – Мне, дравшемуся с вами, красными, в двадцатом и тридцать девятом, нечего бояться.

После того случая Николай стал осторожнее, в увольнительные перестал ходить в одиночку.

Ему страстно хотелось попасть в Брестскую крепость. В полковой и городской библиотеках он прочитал всё, что имелось об этом мощном фортификационном сооружении. Но крепость считалась режимным объектом, и туда туристов не пускали. Только в мае сорок первого группу бойцов и командиров его дивизии сводили в крепость на экскурсию.

Крепость представляла собой уникальное фортификационное сооружение, расположенное на 4 островах при слиянии рек Мухавец и Западный Буг. Самый главным оборонительным узлом была Цитадель – остров с замкнутой, двухэтажной казармой и стенами толщиной в два метра и почти два километра в длину. Цитадель соединялась с остальными островами Брестской крепости подъемными мостами. Николай узнал, прочитав в городской библиотеке «Повесть временных лет», что в XII веке в Берестье, как назывался тогда Брест, построили сторожевую башню, с которой, собственно, и начался город. В 30-е годы XIX века стали возводить бастион под названием «Брест-Литовская» крепость, и почти сто лет, вплоть до 1914 года, продолжались работы по её модернизации и укреплению. В тридцать девятом году по соглашению с немцами Цитадель с прилегающей территорией вошла в состав СССР. Крепость произвела на Николая неизгладимое впечатление. А её многочисленный гарнизон с мощной артиллерией вселял уверенность в неприступность.

4

Утро двадцать второго июня Николай встретил в наряде, начальником караула. Бомбардировку Бреста и его окрестностей, где располагались многочисленные воинские части, он воспринял как ожидаемое и вполне закономерное явление. Невзирая ни на какие советско-германские пакты о ненападении, советскую пропагандистскую трескотню о крепкой дружбе советского и германского народов, гружёные хлебом, рудой, нефтью, лесом железнодорожные составы, мирно шедшие через Брест в Германию, строгие запреты особистов, комиссаров и политруков вести любые разговоры о возможной войне, все – и мирные жители, и красноармейцы – о ней говорили, ожидали её и страшно боялись. Боялся и Николай.

После финской войны его цепкий взгляд стал ещё острее, а разум отказывался понимать неисправленные ошибки и провалы в организации обороны страны. Стрелковые подразделения были плохо обеспечены пулемётами и миномётами, противотанковыми средствами, удобными в окопном бою карабинами. Вся полковая, а зачастую и дивизионная артиллерия, имела конную тягу, автомобилей не хватало катастрофически. Овеянные песенной славой основные танки БТ-7, Т-26 и Т-29, а также плавающий Т-40 имели слабые вооружение и броню, карбюраторные бензиновые двигатели, которые при попадании в танк даже малокалиберных снарядов сразу вспыхивали. Новых танков Т-34 и КВ-1, о которых без умолку с восторгом рассказывали политработники, Николай не видел ни разу. В стоявший рядом с ними танковый полк они не поступали. В войска не поступали и современные средства связи и разведки, не хватало обычного телефонного провода и аппаратов, радиостанций, особенно УКВ, биноклей, компасов, топографических карт. А главное – повсеместно не хватало опытных, грамотных и толковых командиров. Так называемый «освободительный» поход тридцать девятого года в Западную Украину и Западную Белоруссию усилил шапкозакидательские настроения среди многих вновь назначенных командиров батальонов, полков, бригад и даже дивизий.

Вот и в этот первый воскресный день войны в их стрелковом полку остались только командиры, заступившие субботним вечером на дежурства. Все остальные отдыхали. За считаные минуты немецкие пикирующие бомбардировщики Ю-87 разнесли военный городок на молекулы. Горели разрушенные бомбами штаб полка, казармы, дома офицерского состава, клуб, склады, конюшня… Среди взрывов и пожарищ бегали полуодетые красноармейцы, искавшие и не находившие командиров, кричали женщины и дети, метались одуревшие кони…

Николай помогал капитану, дежурному по полку, собирать бойцов, выдавать им оружие и боеприпасы, уводить пришедших в себя после первого шока красноармейцев в сосновый бор. Телефонная связь не работала. Капитан приказал Николаю найти обрыв кабеля.

Отделение связистов, прихватив две катушки провода, двинулось по Минскому шоссе в сторону Кобрина. Увиденная картина поразила бойцов. Шоссе было забито уходившими на восток беженцами, ранеными бойцами, подводами, будто вся эта масса давным-давно была готова к маршу и двигалась не одни сутки. А прошло ведь с начала бомбардировки часа четыре, не более. На западе, у Бреста, громыхала артиллерийская канонада, от чего стонала земля, громко и тревожно мычали коровы, гонимые по обочинам и поднимавшие тучи густой серой пыли. Несколько раз низко проносились немецкие истребители с чёрными крестами на крыльях и хвостовом оперении, поливали шоссе пулемётным огнём. Тогда все бросались на землю в надежде, что лежачих немецкие пули не достанут. Доставали. И всякий раз подводы и грузовики пополнялись ранеными, убитых не хоронили, просто сносили на обочину.

Первый обрыв нашли километров через пять, соединили провода, Николай попробовал дозвониться до штаба дивизии, но связи не было, значит, были ещё обрывы. Неожиданно пропала связь и с полком. Николай решил отправить двух бойцов с катушкой назад, найти обрыв, восстановить связь с капитаном, а самому с остальными шестью связистами двигаться к Кобрину, где находился штаб дивизии. К нему подошёл старший лейтенант-пограничник, представился и потребовал документы. Тщательно изучив красноармейские книжки связистов, спокойно, будто ничего и не происходило вокруг, заметил:

– Зря, старший сержант, стараешься. Связи не будет. Диверсанты все телефонные провода на лапшу порезали. Ни с Кобриным, ни с Минском не связаться.

– Что же делать, товарищ старший лейтенант? Мне ведь приказ исполнять надо, полк с дивизией связать.

– Нет твоего полка, старшой, нет как боевой единицы. – Пограничник с уважением поглядел на медаль «За боевые заслуги» на груди связиста. – Где награду заработал?

– На финской, товарищ старший лейтенант. Что же нам делать?

Старший лейтенант махнул рукой, к ним подкатила полуторка, в кузове которой сидело три пограничника.

– Ты вот что, старшой, катушки и бойцов своих грузи в кузов. Будем считать, поступаешь в моё распоряжение, в антидиверсионную группу отдельного батальона пограничных войск НКВД.

Но побороться с диверсантами Николаю так и не удалось. Вскоре по шоссе разнёсся крик: «Немецкие танки сзади!». И вправду, со стороны Бреста, разгоняя толпу беженцев, вначале застрекотали мотоциклы немецкой разведки. Завидя в толпе людей в военной форме, немцы стреляли по ним из пулемётов. Пограничники и связисты залегли на обочине по правой стороне шоссе и открыли огонь. Николай тщательно выбирал цели, бил вначале по рулевому, а затем по пулемётчику. Потеряв пять экипажей убитыми и ранеными, немцы повернули назад.

По приказу старшего лейтенанта пограничники и связисты собрали немецкие автоматы с запасными магазинами, длинноручные противопехотные гранаты, сняли три исправных пулемёта с мотоциклов. Не успели они сойти на обочину, как по шоссе вначале густо ударили пулемёты быстро двигавшихся немецких полугусенечных бронетранспортёров, а затем ухнули танковые пушки.

Старший лейтенант погиб сразу, осколок снаряда попал ему в затылок. Погибли два пограничника и три связиста. Николай собрал их документы и приказал бойцам отнести тела в лес и хотя бы прикрыть ветками. Обнаружив в снятой с командира полевой сумке карту-трёхвёрстку и компас, он, немного подумав, решил вести группу из оставшихся девяти человек не в Кобрин, хорошо понимая, что немцы там будут через час-полтора, а лесами на юго-восток, в сторону Дрогичина, где, как он помнил, тоже стоял большой советский гарнизон.

Часам к четырём дня бойцы вышли на лесной хутор, где жил одинокий старик белорус. Накормив бойцов варёной картошкой с солёными огурцами прошлогоднего посола, старик сварил им котелок картошки в мундире, собрал в чистое полотенце кусок пожелтевшего сала, несколько луковиц.

– Не обессудьте, сынки, хлиба немаэ.

Немного отдохнув, бойцы, огибая болота, двинулись дальше. Обойдя с юга Кобрин, ночью в лесу группа Николая наткнулась на боевое охранение стрелкового полка, отходившего из захваченного немцами города. Майор, командовавший полком, изучив красноармейскую книжку Николая, назначил старшего сержанта командиром взвода, офицеров не хватало, а кадровый малдший командир – на вес золота. День за днём, вернее, ночь за ночью, полк, пополняясь в лесу всё новыми выходившими из окружения бойцами, без связи и продовольствия, с минимальным запасом боеприпасов, продвигался на северо-восток справа от шоссе Брест – Минск, обходя захваченные немцами населённые пункты.

В ночь на 27 июня неподалёку от посёлка Шищицы при переходе через шоссе Минск – Слуцк полк вступил в бой с колонной немецкой пехоты, двигавшейся на север, к Минску. Бой был ожесточённый, вскоре перешедший в рукопашную схватку. Не ожидавшие нападения из лесу, ошеломлённые яростью красноармейцев, немцы побежали, оставляя на шоссе десятки трупов и раненых.

В конец измотанные, изголодавшие бойцы полка 3 июля вышли к железнодорожной станции Елизово, с налёту выбили из неё немцев и соединились с частями Красной армии, державшими оборону на западном берегу Березины. В боевом рапорте командиру стрелковой дивизии командовавший полком майор отметил особые заслуги старшего сержанта-связиста, представив его к ордену Красной Звезды и присвоению звания младший лейтенант. Но в суматохе боёв за Могилёв документы где-то затерялись. В боях на подступах к Смоленску Николай вновь командовал отделением телефонистов, обеспечивая связь между частями оперативной группы войск генерала К.К. Рокосовского.

5

Немцы вошли в Смоленск 16 июля 1941 года и в течение всего дня, преодолевая сопротивление советских войск, неся большие потери, с боями прорывались к центру города. Все попытки подразделений немецкой 29-й моторизованной дивизии форсировать Днепр были отбиты советскими частями. По приказу коменданта города полковника П.Ф. Малышева 17 июля саперы подорвали мосты через Днепр. 17–18 июля шли ожесточенные уличные бои, в ходе которых некоторые правобережные районы города по нескольку раз переходили из рук в руки.

Натолкнувшись на упорное сопротивление, немецкое командование решило нарастить силы в районе Смоленска, перебросив сюда из-под Орши 17-ю танковую дивизию 2-й танковой группы генерал-полковника Гудериана. К утру 19 июля немцам удалось захватить правобережную часть Смоленска. Они также заняли Лиозно, а 20 июля после ожесточенного сражения – Рудню.

Танковым ударом немцы разрезали части 152-й стрелковой дивизии, в которой воевал Николай. В эту дивизию он попал недавно. Дело в том, что остатки 42-й стрелковой дивизии, в том числе и стрелковый полк, с которым Николай выходил из окружения, в непрерывных боях отступали из-под Бреста, пока не были собраны и включены генералом Рокосовским в состав 152-й и 129-й стрелковых дивизий уже перед Смоленском. Основные подразделения 152-й дивизии удачно переправились на левый берег и продолжали бои за Смоленск. Но часть дивизионной артиллерии, тыловые и вспомогательные подразделения немцами были отрезаны от берега и окружены. Рассыпавшись по перелескам и прибрежным зарослям кустарника, мелкие группы красноармейцев, часто без командиров, продолжали оказывать сопротивление немцам. Одной из таких групп в составе пятнадцати бойцов командовал Николай.

Немецкая пехота при поддержке миномётов всё дальше теснила бойцов к югу от Смоленска, не подпуская их к берегу Днепра. Николай в бинокль, снятый с погибшего капитана-артиллериста, видел как наши части дрались на левом берегу города, понимал, что его бойцам во что бы то ни стало надо прорваться к Днепру и переправиться к своим, иначе, если выживут, плен. А это никак не входило в его планы.

Он обулся, огляделся и скатился в овражек, где отдыхала его группа. Ребята все были тёртые, дисциплину знали, понимали, Николай – кадровый сержант, толковый, грамотный, рассудительный, на рожон не лезет, людей бережёт, подчинялись ему бесприкословно.

– Вот что, бойцы, – обратился к ним Николай, – потихоньку будем просачиваться к берегу. Поднимите руки, кто плавать не умеет. – Таких оказалось трое. – Плохо, очень плохо. Ищите подручные средства, доски, толстые ветки, что хотите, но форсировать Днепр будем сегодня между семью и восемью вечера, когда у немцев ужин. А вы знаете, ребята они педантичные, у них всё строго по расписанию.

Бойцы безрадостно ухмыльнулись. Сами они уже сутки маковой росинки во рту не имели.

– К берегу пойдём этим овражком. Чуть южнее он сужается и выходит к воде. Видимо, ериком был, протокой между рекой и вон тем озерцом. – Он показал в сторону небольшого водоёма, маленьким блестящим пятном выделявшемся на фоне прибрежной равнины, сплошь заросшей кустами ивняка. – Оставить всё лишнее, что гремит или будет мешать плыть. Только оружие и боеприпасы. Ты, Савелий, – Николай указал на высокого худого бойца, – со своим ручным пулемётом будешь замыкать и прикрывать нас, если потребуется. С собой «дегтяря» не тащи, утопи его, иначе не доплывёшь, а винтовку возьми.

– Есть, – ответил пулемётчик и смущённо добавил: – Я, товарищ старший сержант, и плавать-то толком не умею.

– Ничего, Савелий, ты нас прикроешь, мы тебе поможем переправиться. Главное, не отставай. Всем разбиться на три пятёрки со старшими. При подходе к берегу дистанцию между пятёрками держать в десять метров. Плыть группами. Такую же дистанцию держать между пятёрками в воде. При выходе на левый берег собраться вон у того сарая. – Николай указал в сторону еле видневшегося на противоположном берегу покосившегося сарая у старого раскидистого дуба.

И тут по ним ударили миномёты. Николай распределил бойцов полукругом, оставив боевое охранение на южной стороне овражка, обеспечивая таким образом выход к воде. В бинокль он увидел, как по низине в их сторону пошла цепью немецкая пехота, прикрываемая пятью полугусенечными бронетранспортёрами, поливавшими из пулемётов всё открытое до берега пространство. Одна из машин двигалась по самому берегу, отрезая красноармейцев от Днепра.

Вдруг вся прибрежная низина ожила. Из зарослей кустов, оврагов, лощин, ям, – из всех щелей по немцам ударил ружейно-пулемётный огонь красноармейцев, пробивавшихся к берегу Днепра. Немецкая пехота залегла и перестала отвечать на огонь, из-за сплошных зарослей ивняка она не видела огневых позиций противника. С разных сторон загрохотали противотанковые ружья. Один за одним вспыхнули три немецких бронетранспортёра, четвёртый задним ходом стал уходить к северу, поливая пулемётным огнём кусты и прикрывая побежавшую назад пехоту немцев, но вскоре и он задымил. Пятая машина, отрезавшая группу Николая от берега, развернулась и тоже медленно поползла назад. До неё было не более тридцати метров. Николай приказал своим бойцам огнём отсечь пехоту от бронемашины, а её саму забросать гранатами. Через пять минут бронетранспортёр горел, отравляя округу чёрным и страшно вонючим дымом. Вокруг него валялось около десятка трупов немецких пехотинцев.

Николай собрал и пересчитал своих бойцов, потерь не было. Он приказал пятёркам начинать движение к реке, но на берег пока не выходить, отдыхать, ждать семи часов. Немцы, похоже, сегодня больше не полезут, а ночью они не воевали. Бойцы стали искать и подбирать всё, что годилось для форсирования реки, укладывали в вещмешки самые необходимые вещи, в первую очередь обувь, пропитывали оружейным маслом тряпицы и заворачивали в них документы, чистили и смазывали оружие.

В четверть восьмого первая пятёрка вошла в воду и почти бесшумно поплыла к левому берегу. За ней, спустив в воду огромный сук старой ивы, срезанный осколком немецкой мины, держась за него и маскируясь густой листвой, пошла вторая пятёрка. Немцы молчали. Только отзвуки ожесточённого боя в левобережье Смоленска разносились по Днепру. Николай выждал, пока первые две пятёрки не пересекли середину реки, затем велел Савелию утопить пулемёт и, вручив ему большой кусок найденный на берегу доски, отправил в воду четырёх бойцов. Сам уходил последним.

Днепр здесь, южнее Смоленска, был поуже Волхова. Николай неспешно разделся, сложил одежду, сапоги, патроны и документы в вещмешок, привязал его вместе с карабином к толстой ветке. Оглядел в бинокль речную гладь. Первые две пятёрки успешно форсировали реку и уже вышли на берег, последняя группа миновала середину реки. Справа, чуть южнее, плыли группами и поодиночке бойцы из оставшихся на правом берегу подразделений 152-й стрелковой дивизии и других соединений, выходивших из окружения.

Николай осмотрел прибрежную равнину, где совсем недавно кипел бой. Всё было тихо. Косые лучи ушедшего за сосновый лес солнца и чёрный дым горевших бронетранспортёров скрывали от немцев большой участок реки. Он медленно по песчаному берегу стал входить в прохладную воду Днепра. Вначале, держась правой рукой за своё плавсредство, тихо окунулся с головой, почувствовал прилив бодрости и, работая ногами и левой рукой, поплыл, ощущая перепады температуры воды, а значит, разных по силе и скорости течений. Но Днепр оказался спокойнее Волхова, он только слегка помогал Николаю, словно ласковой рукой бережно нёс бойца к противоположному берегу.

Николай выбрался на берег и минут пять лежал на сырой траве, счастливый, радостный, победивший и немцев, и Днепр. Приведя в порядок дыхание, оделся, закинул за спину вещмешок, винтовку и, не обуваясь, расталкивая обеими руками ветки густого ивняка, стал подниматься к старому сараю. Внезапно перед ним вырос пограничник с немецким автоматом наперевес, сзади в спину упёрся оружейный ствол.

– Стоять! – жёстко потребовал пограничник. – Руки за голову и вперёд марш!

Его доставили к тому самому сараю, что был им определён местом сбора его группы. В сарае размещался фильтрационный пункт особого отдела армии, и бойцы, прибывавшие с правого берега, проходили здесь проверку, в том числе и вся группа Николая.

Изучив его красноармейскую книжку и партбилет, немолодой особист спросил:

– Почему оказался на том берегу?

Злоба вспыхнула, словно обжигающий огонь. Николай, мокрый, босой, уставший, голодный стоял перед человеком без лица, без единой живой искорки в холодных равнодушных глазах, который посмел им, бойцам Красной армии, с боями прошедшими от Бреста, издевательски задавать такие вопросы.

– Вы бы не нам этот вопрос задавали, товарищ лейтенант госбезопасности.

– А кому прикажете его задавать? – с издёвкой продолжал особист.

– Вам виднее. Высшим командирам, которые нас бросили почти на границе.

Особист мгновенно изменился в лице, побагровел, его глаза излучали злобу и презрение. Он грохнул кулаком по импровизированному столу из снарядных ящиков.

– Молчать, трусливая собака! Там, – орал особист, тыча рукой на запад, – там нужно было оборону держать и не пускать фашистов! Там нужно было присягу исполнять и погибнуть, защищая родину! Расстрелять тебя надо, как предателя и изменника!

– А вы почему здесь, а не там? – Николай еле сдерживал себя, и, видимо, всё шло к наихудшему варианту развития событий, но у сарая, рядом с которым под охраной пограничников толпилось человек сорок прибывших с правого берега бойцов, скрипя тормозами, остановился грузовик, из кабины выскочил молодой полковник.

Особист, в гневе не замечая постороннего, только успел прокричать:

– Расстреляю собаку!

– Зря шумите, – полковник спокойно взял со стола документы Николая и, улыбаясь, обратился с старшему сержанту: – Здорово, связист! А я уж было совсем тебя потерял! Давай, собирайся, поехали в штаб дивизии, работы много. – Он протянул документы Николаю.

– Товарищ полковник, – набычился особист, – так нельзя. Он еще не прошёл фильтрационные мероприятия!

– Да знаю я ваши мероприятия. К стенке – и готово! А кто воевать-то будет? Эти ребята – герои, с боями от границы шли, немецкую пехоту на том берегу положили, технику пожгли, а ты – расстрелять да расстрелять!

Полковник, а это был начальник штаба 152-й стрелковой дивизии, сгрёб в охапку все лежавшие на столе красноармейские книжки.

– Всех забираю с собой, людей крайне не хватает.

Николай с группой высвобожденных полковником бойцов направился к грузовику. На ходу сорвал пучок белого клевера и, разместившись в кузове, опустил лицо в ладони с ароматными цветками. Этот аромат вернул его к своим, щемил душу, загораживал всё, оставшееся там, за Днепром, радовал надеждами и верой только в хорошее.

Матвеич

Рассказ

Егор Матвеич был ещё не старым мужиком, крепким, кряжистым. Перед Пасхой ему стукнуло всего-то сорок два. Но его вид – смуглая морщинистая кожа лица и шеи, бугристый нос, густые седые усы и брови, ёжик волос с проседью, узловатые натруженные руки, манера ходить неспешно, гордо неся большую голову, как ходили на селе люди, много пожившие и знающие себе цену, – ни у кого не вызывал сомнений в том, что ему уже далеко за пятьдесят. Он всегда носил чистую форму, пусть и третьего срока, с заплатками на локтях; свежий подворотничок с утра белел на гимнастёрке. Его кирзовые сапоги сверкали, будто начищенный песком медный самовар. Был он не очень разговорчив, но нелюдимым его назвать было нельзя. Он охотно общался с людьми, если к нему обращались, но сам без нужды рта не открывал.

Родился Матвеич (так его все звали) в маленькой деревеньке неподалёку от Опочки, на юго-западе Псковской губернии, в Покров последнего года девятнадцатого века. Фамилия его была Соколов. Возможно, от того, что в давние времена его предки промышляли отловом соколов и натаскиванием их для охоты на зайца и болотную птицу, возможно, от того, что его предки были крепостными каких-то дворян Соколовых.

Хозяйство его отца, по меркам большевиков, считалось середняцким. Держали лошадь, пару коров, овец, коз, птицу всякую, но земля в округе была бедная, один песок, выезжали на картошке и овощах. Своего хлеба до весны не хватало.

В семье Соколовых родились пять детей, четыре дочки и он, единственный сын. Матвеич был средним. В девятнадцатом году от тифа умерли мать, старшая и младшая сёстры Татьяна и Клавдия. В двадцать первом утонула в озере сестра Наталья. Сестра Мария перед самым призывом Матвеича вышла замуж, уехала во Псков. Писала она редко, ограничиваясь открытками на светские и церковные праздники.

На Великую войну[6] его не взяли по молодости, призывали тогда с двадцать одного года. После революции большевики, занятые упрочением своей власти и борьбой с многочисленной контрой, о нём, видимо, забыли. Только в двадцать пятом году, когда шли сокращение и реформа Красной армии, двадцатишестилетнего Соколова вызвали в уездный военкомат и отправили служить в стрелковый полк стрелковой дивизии, расквартированной в Новгородской губернии.

Красноармейцем Соколов был дисциплинированным, смышлённым, крепким, выносливым, рукастым; командиры его, самого старого рядового в батальоне, уважали. Многокилометровые походы ему были нипочём, он сам зачастую помогал молодым, брал их тяжёлые вещмешки, а иногда и винтовку. Соколов отлично стрелял, с двухсот метров попадал в щит метр на метр, со ста – в ведро. Он учил молодых красноармейцев правильно наматывать портянки, подшивать подворотничок, делать аккуратные самокрутки из махорки… Он мог качественно починить сапоги, ушить или, наоборот, надставить гимнастёрку и штаны, смастерить прекрасный нож из обломка рессоры, наколоть дрова, сложить или поправить печку…

Через год службы Соколов получил десятидневный отпуск. Прибыл в село вовремя, как раз на похороны отца. Молча отсидев на поминках, поклонившись могилам матери и сестёр, оглядев запущенное, обезлюдевшее хозяйство, решил больше сюда никогда не возвращатьтся. После окончания срока службы на радость командиров остался на сверхсрочную.

Матвеич очень любил лошадей. Выросший на селе при домашнем скоте, он скучал по их старой кобыле Сютке. Как-то, набравшись духу, он попросил комбата направить его в хозвзод полка ездовым. Поразмыслив, комбат согласился, переговорил с помпотылу полка, и рядовой Соколов был назначен ездовым в хозвзвод при одной из ротных полевых кухонь. Там он и прослужил без малого четырнадцать лет, пройдя по служебной лестнице от ездового до старшего повара, встретив лето сорок первого года старшим сержантом.

Вступив в должность ездового и приняв от прежнего, ушедшего в запас, кухонную лошадь, Матвеич озадачился. Кобыла Милка тёмно-гнедой масти вятской породы, отбракованная в своё время в кавалерийской дивизии, была не старой, но страшно ленивой и упрямой. Выглядела она неопрятно – грива нечёсаная, спутанная, хвост не подрезан, весь в репейнике, колени стёртые, рёбра из боков выдавались, словно стиральная доска. С первого взгляда стало ясно, животина была запущенной, неухоженной, недокормленной. Матвеич всю свою неисчерпанную любовь направил на превращение её в образцово-показательное тягловое средство военного образца. Отъевшаяся и обихоженная Милка превратилась в красавицу. Она оказалась резвой и умной животиной. Полюбив Матвеича, Милка по любому случаю прижималась своей горячей головой к его груди, хлопала огромными ресницами карих глаз, лизала его лицо и руки. А он всегда таскал в карманах гостинцы для неё: сухари, морковь, кусочки сахара или серой соли.

Однажды на учениях, летом сорокового года, ротный повар Евдошкин, принявший минувшим вечером лишку самогона, заваривая утром чай для личного состава и имея похмельную дрожь в руках, окатил себя кипятком. С ошпаренными руками его отправили в медсанбат. Ротный, оставшийся без повара, был немало огорчён: возникла угроза лишить красноармейцев законного обеда, вызвать недовольство командира батальона и разбирательство особиста полка. Дело-то можно было повернуть как вредительство. Ротный метался по палатке, когда в неё просунулась голова Соколова.

– Разрешите, товарищ капитан?

– Тебе чего, Соколов? – недовольно спросил ротный.

– Я, товарищ капитан, вот чего подумал-то. Дозвольте обед приготовить?

Ротный насторожился, смерил Соколова недоверчивым взглядом.

– А сможешь?

– А чего не смочь? Щи сготовить – дело нехитрое. Я по молодости щей этих знаете, сколько наготовил в семье? Считай, на цельный батальон выйдет.

Глаза ротного загорелись, заметались, лицо разрумянилось. Он схватил Соколова за руку, умоляюще вымолвил:

– Сделай милость, Матвеич, в век не забуду.

В ту пору во многих частях Красной армии оставались ещё старые полевые кухни пехотно-артиллерийского образца, точно такие, что служили ещё в царской армии. Кухня представляла собой две сцеплённые двухколёсные тележки (кухня двухосная). На первой монтировался очаг из металлического кожуха с асбестовой прокладкой, в котором был укреплён медный лужёный котёл. Днище котла, кожух и боковые стенки образовывали топку и дымоходы. В днище кожуха, под колосниковой топкой, имелся вырез для золы. Плоская железная крышка котла делилась на две половинки – неподвижно прикреплённую к котлу и откидную. Два предохранительных клапана крышки во время варки пищи выпускали пар из котла. В котле имелось два крана: спусковой в днище и боковой для раздачи пищи. На второй тележке крепился деревянный ящик, разгороженный на отделения для хранения продуктов и кухонной утвари – черпаков, ножей, длинных деревянных лопаток и ложек, скалок… Отделение для мяса было обито оцинкованным железом. Ёмкость котла составляла двести пятьдесят литров, из них – двести полезного, для приготовления первых или вторых блюд, остальные – паровое пространство. В такой кухне можно было готовить все виды первых блюд, но вторые только в полужидком состоянии – каши, пюре, с соусной заправкой, так как котёл не имел масляной рубашки и не мог предохранить вторые блюда от пригорания.

Такую вот непростую боевую технику Соколов вначале изучил по Наставлению, исследовал и лишь затем приступил к приготовлению обеда. Прибывших к нему двух красноармейцев, назначенных в наряд на кухню, он вначале отправил за водой, затем посадил чистить картошку. Бойцы сидели на чурбаках, чистили картошку, с опаской поглядывая на ещё не чищенную гору, невесело переговаривались. Матвеич, наблюдавший за ними краем глаза, беззлобно заметил:

– Картошечку неэкомно чистите, сынки. Это ж сколько полезного продукта в отвал пойдёт! Дайте-ка покажу.

Он взял нож и не спеша аккуратно очистил небольшую картофелину, сняв кожуру одним присестом так, что из неё получилась тонкая пружинка. Бойцы вытаращели глаза.

– Мы так не умеем, товарищ старший сержант, – почти хором заявили они, – этак и до ужина нам всю не перечистить.

– Ничего, всё успеете. Глаза боятся, а руки делают.

Пока бойцы боролись с картошкой, Матвеич прихватил большую плетёную корзину и отправился на луг собирать дары природы. Во время учений свежее мясо не подвозили, использовали тушёнку. С ней и сварил Матвеич щи, щедро приправив их собранными снытью, листьями мать-и-мачехи, полевого клевера, подорожника и полевой горчицы. Щи оказались не просто густыми и наваристыми, но удивительно ароматными. Полевые травы отбили вкус бочковой квашеной капусты и свиного жира, сделали щи мягкими, нежными.

Необычный аппетитный дух окутал палаточный лагерь. Ротный пришёл снимать пробу. Вернув Соколову большую деревянную ложку, он спросил:

– Матвеич, ты из чего щи варил? Вкуснотища несравнимая!

– Так трохи туда трав добавил, – переминаясь с ноги на ногу, смущённо ответил Матвеич.

– Личный состав не отравится?

– Обижаете, товарищ капитан.

Рота была накормлена до отвала. Красноармейцы всё подходили и просили добавки. Когда бачок опустел до дна, Матвеич, чтобы не раздражать своим присутствием окружавших, поменял дислокацию, отогнав полевую кухню к ручью, где её и вымыл.

Молва о чудесном ротном поваре облетела лагерь, и ещё во время обеда к кухне подошли комбат с командиром и комиссаром полка. Отведав щей, они поблагодарили Матвеича, а комиссар полка велел младшему политруку написать в полковой стенгазете статью о старшем сержанте Соколове. Так Матвеич стал поваром, а затем старшим ротным поваром. Он готовил отменные борщи, супы, щи, каши, макароны по-флотски и по-соколовски… Бойцы особенно уважали эти «соколовские» постные макароны, которые Матвеич заправлял поджаркой из лука, моркови, чеснока и большого количества сныти. Никто тогда не ведал об итальянской пасте, но «соколовские» серые макароны могли дать фору любой из этих паст.

В августе и сентябре, выпросив у ротного десяток красноармейцев, Матвеич отправлялся с ними в леса по грибы. От жареных грибов с картошечкой, грибных супов из белых и маслят захватывал дух. К ротной кухне подкрадывались красноармейцы из других подразделений полка, но, как правило, удалялись, несолоно хлебавши.

Вскоре Матвеичу прислали ездового. Длинный, худющий, сутулый, с некрасивым, побитым оспой лицом, красноармеец двадцати трёх лет, оказался родом с Волги, из большого села степного района Сталинградской области. Ваня Кутяйкин, так звали бойца, был угрюм и молчалив. Матвиечу больших трудов стоило разговорить ездового. Угрюмость и нелюдимость произрастали из непростой судьбы парня, отца которого в двадцать девятом забрали из-за решительного отказа вступить в колхоз, а в тридцать втором, в пик «великого сталинского голода», умерли мать и младшая сестрёнка. Многие из его сверстников, наплевав на строгие законы, не имея паспортов, бежали из села в большие города. Кто умудрился устроиться на работу, кто пополнил распухавшую армию уголовного мира. Ваня остался в колхозе, работал в конюшне, обслуживал упряжную механическую технику: сошниковые сеялки, сенокосилки, культиваторы. Пахать и боронить ему не доверяли, криво он пахал.

Лошадей Кутяйкин любил. Милка сразу это почувствовала, признала его за своего, потянулась к нему всей своей лошадиной душой. Постепенно Иван втянулся и стал помогать Матвеичу кухарить: горох на суп замочит, лук мелко порубит, морковь натрёт, кислую капусту в нескольких водах промоет, картошку колотушкой в пюре растолчёт… Легче стало Матвеичу.

По вечерам, после ужина, когда кухня и утварь были намыты, алюминиевые бидоны наполнены чистой водой к утреннему чаю, Милка накормлена и напоена, Матвеич с Иваном любили посидеть под открытым небом, попить свежезаваренного чаю, неспешно, с душой покурить. Тот разговор случился раннеиюньским вечером, когда свет прозрачного беззвёздного и безлунного неба долго не угасал, придавая лесам, прибрежным лугам, ещё не вызревшим полям радостный, праздничный вид. Тихо было и покойно. Лишь маленькие летучие мыши юрко шныряли над головой. Иван, по обычаю, был угрюм, молча курил, согнувшись длинным телом и глядя под ноги. Матвеич приобнял его и тихо спросил:

– Ну чего ты, Ванюша, вновь загрустил? Глянь, красотища какая! А ты всё землю глазами роешь.

Кутяйкин поднял на Матвеича полные печали и тоски глаза, ответил, с трудом подбирая слова:

– Чему радоваться-то? Вот закончу службу, обратно в колхоз… Куды ж ещё-то? Тюрьма там, Егор Матвеич, форменным делом тюрьма…

Обдумывая эти слова, зная правоту Ивана и жалея его, Матвеич помолчал, крепче прижал к себе его худые плечи.

– На сверхсрочную оставайся. В армии дел невпроворот.

– Дык кто ж меня оставит-то? Кому я тут нужон?

Матвеич поднялся с чурбака, расправил гимнастёрку под ремнём, выпрямился, грудь вперёд.

– Мне, Ваня, нужен, роте, полку нужен. – Матвеич указал рукой в сторону конюшни. – Милке нужен. Выходит, рядовой Кутяйкин, вы всем нужны, а главное – Родине.

Загоревшиеся было от таких слов глаза Ивана, при упоминании Родины вновь потухли. Он с нескрываемой злобой спросил:

– Про какую такую Родину вы молвите, Егор Матвеич? Про ту, что тятьку мово в холодные якутские лагеря затолкала? И кто знает, жив ли он? Которая с голоду уморила матку с сестрёнкой? Или про ту, что нас за скотов держит по деревням и сёлам на батрацком труде не за деньги, а за «палочки», без паспортов, без права покидать родные места по собственному усмотрению? За любое слово поперёк, за несогласие малое, за ошибку – всё у этой Родины одно – тюрьма и лагеря. Отчего ж Родина эта жестокая такая, злобная, жадная, кусачая, будто гадюка лесная?

Матвеич хорошо понимал парня. Он мог бы прибавить к этим обидным словам ещё много чего, о чём не знал и не догадывался Кутяйкин. Но, поразмыслив, Матвеич сказал о другом.

– Родина, Ваня, это не только плохие и очень плохие люди, от которых простым людям живётся несладко. Такой швали везде хватает, во всех странах. Глянь, что в Германии творят Гитлер, Геббельс, Гиммлер с их прихвостнями. А в Италии Муссолини с его чернорубашечниками весь народ в страхе держит. В Румынии – Антонеску, в Венгрии – Хорти, в Испании – Франко… Но спроси немца, итальянца, или там испанца какого, они что, из-за нечисти этой родину свою меньше любят? Нет, ответят тебе, Родина, брат, святое! Родина – колыбель, где ты родился, молоко матери, мозолистые и сильные руки отца, хлеб из печи, солнце ласковое над лесом и полем, жаворонок в чистом небе… Родина, – Матвеич лихорадочно подыскивал слова, – это, это мы с тобой, Ваня, рота наша, присяга, знамя полковое… Родина – это, брат, святое! То, за что и жизнь свою не жаль отдать!

Наступило долгое молчание. Матвеич нервно свернул цигарку, закурил. Иван, сопел, надувшись, словно пузырь, что-то соображал. Вдруг переменил тему разговора.

– А правда, Егор Матвеич, люди говорят, что война скоро с немцем будет? Считай, врут комиссары с политруками о мире с Германией?

– Это какие ж, Ваня, люди тебе такое наговорили? – напрягся Матвеич.

– Да разные, – уклонился от ответа Кутяйкин.

– Гляди, ездовой, чтоб эти самые люди тебе язык не укоротили в особом отделе.

Иван взглянул исподлобья, вновь спросил:

– А правда говорят красноармейцы, бывавшие в «освободительном походе», будто на западе Украины и Белоруссии люди лучше нашего живут? И поляки под немцем лучше живут. А, Матвеич? Вот бы туда податься. А лучше к немцам. Хуже, чем у нас не будет.

Соколов нахмурился, зло растоптал окурок.

– Дурак ты, Ванька! Как есть дурак! Учишь тебя, дубину стоеросовую, учишь, а всё без толку. Смотри у меня, – он сунул Кутяйкину под нос огромный шершавый кулак, – ежели чего, сам тебя, поганца, удавлю.

И тут Иван, быть может, впервые улыбнулся.

– Да не ругайтесь вы, Егор Матвеич. Это я так, шуткую. А вот скажите, отчего вы, мужик уже в годах, а не женатый?

Матвеич расслабился, вновь свернул самокрутку, закурил.

– А от того, Ваня, что не встретил ту самую, что по душе пришлась. Да и где мне жениться, когда я, считай, без малого пятнадцать лет в полку. Ежели на Милке только, – усмехнулся Матвеич.

Кутяйкин громко рассмеялся. Смеялся долго, взахлёб, держась за живот, приговаривая:

– Ой, не могу, щас от смеха помру. На Милке! Ой, не могу!

Оба насмеялись досыта. Матвеич спросил:

– А у тебя, Ваня, была зазноба?

– Была, – мечтательно отвечал Иван, – только она об этом не знала. Фельдшерицей у нас на селе работала. Городская, справная такая, гордая. Ни на кого из пацанов внимания не обращала. А я, дурак, сох по ней, словно пень липовый.

Тот разговор впервые распечатал душу Кутяйкина. Иван стал ещё ближе к Матвеичу, почувствовав в старом солдате отцовскую доброту и заботу. А через две недели началась война.

Их дивизию командование долго не трогало, видимо, в резерве держало. Лишь девятого августа, когда немцы, оправившись от контрудара под Старой Руссой, прорвали Лужский оборонительный рубеж и взяли в кольцо сорокатрёхтысячную группировку советских войск, их свежая стрелковая дивизия была брошена на выручку окружённых. Кольцо прорвали, почти три советских дивизии вырвались из окружения. Но немцы, воспользовавшись отсутствием у противника резервов и авиационной поддержки, вновь захлопнули крышку котла, взяв в плен почти двадцать тысяч советских бойцов.

Потрёпанный стрелковый полк Матвеича занял оборону у небольшого села, на восточном берегу маленькой речушки, впадавшей во Мшагу. Берега речки, сплошь поросшие осокой и камышом, были болотистыми, непроходимыми для танков и иной техники. Полковая разведка выяснила, немцев за речкой нет, они концентрируются на просёлках слева и справа от расположения полка. Поэтому командование решило отвести полк восточнее, оставив в заслоне одну стрелковую роту.

Почти обезлюдившее село продолжало жить своей жизнью. Бабы вручную выкашивали овсяное поле, по вечерам копали картошку на огородах. Мальчишки пасли небольшое стадо коров и коз, обирали росшие по берегам дички, набивая мешки кислющими яблоками. Дома их мамки высушат дички, а зимой будут варить вкусный компот, добавляя в него клюкву и рябину. Девчата ежедневно собирались в артель и уходили в ближние леса по грибы и бруснику. Нужно было успеть заготовить на зиму сушёных и солёных грибов, наварить варенья, насушить брусничного листа. Во всех обитаемых дворах под навесами сушились пучки дикой мяты, душицы, зверобоя, клевера, подорожника, крапивы, полыни… Несколько раз с девчячьей компанией за травами ходил Матвеич, рассказывавший малышне о дикорастущих лекарствах.

Как-то после обеда ротный подвёл к кухне двух милиционеров с карабинами, попросил Матвеича накормить их. Один, что постарше, с двумя кубиками на петлицах бирюзового цвета, представился:

– Иванов, участковый уполномоченный. А это, – он кивнул в сторону молодого, в новой синей форме, сотрудника, – мой помощник, Глазьев.

– Старший сержант Соколов, – лихо бросил руку к пилотке Матвеич, – ротный повар. А это, – он указал на стоявшего рядом ездового, – рядовой Кутяйкин, мой помощник. Садитесь, товарищи, покормим вас.

Матвеич нарезал свежий хлеб аккуратными ломтиками, поставил на стол большую оловянную миску с малосольными огурцами и резаным репчатым луком, затем наполнил до краёв две миски густым гороховым супом со свиной тушёнкой. Милиционеры ели жадно, видно было, давно не харчевали. Наевшись и расстегнув китель, Иванов сказал:

– Спасибо тебе, старшой, отменный у тебя суп, давно такого не ел. Тебя как звать-то?

Матвеич снял белый фартук, подсел к столу, свернул цигарку.

– Егор Матвеич. Все Матвеичем кличут.

– А меня Фролом Петровичем, – участковый протянул руку, крепкое у него было рукопожатие.

Матвеич пригляделся к участковому. Тот был невысокого роста, худощавый, жилистый, с крупными натруженными руками. На вид ему было лет сорок с небольшим. Лицо обычное, простое лицо, сразу вызывающее доверие. Как и глаза: голубые, искрящие добрым светом, но очень усталые. Синяя милицейская форма сидела на нём мешковато. Иванов спросил:

– Слышь, Матвеич, вы ведь тут пятый день стоите? Никого чужого не замечал? Ну, там военного незнакомого или штатского какого?

– Никого. Всё тихо. Ищите кого?

– Конкретно нет, но немчура диверсантов забрасывает регулярно, провода режут, дороги минируют.

Он огляделся кругом, ухмыльнулся.

– Тут, правда, резать нечего. Ни телефонной связи нет, ни телеграфной, только электричество. Сюда до войны иногда браконьеры заглядывали. Кабанов тут много, лосей, медведь иногда на овсы выйдет полакомиться… А так – тишина. Народ спокойный, работящий. Мужиков почти не осталось. Кто в армии, кто на лесоповале, в основном по бытовухе: за пьяные драки, за мелкие кражи у соседей… Приехали мы с чисто контрольной задачей. Может, кто чего слышал или кого видел чужого. Слышь, Матвеич, можно мы с помощником у вас в избе переночуем?

Матвеич вопросительно посмотрел на участкового, но согласно кивнул.

– Ты не подумай чего плохого. Понимаешь, я не пью. Совсем не пью. А ротный ваш и политрук на ужин зовут, самогон показали. Целую четверть! Обопьются мальцы. А вы у кого квартируете?

Матвеич показал на ближайшую избу под крышей из свежей дранки.

– А-а, у Матрёны Огурцовой, – с уважением произнёс участковый, – хорошая баба, работящая, двух мальцов одна тащит.

– А мужик-то где?

Иванов нервно поёрзал, изменился в лице.

– Её муж егерем был. На финской снайпером воевал, награды имел, без вести пропал. Так баба без пенсии и осталась. А фамилия у неё подходящая. – Он улыбнулся и захрустел взятым из миски солёным огурцом. – Лучше неё никто огурцы солить не умеет.

После ужина милиционеры сразу ушли спать. Они отказались ночевать в избе, там и так места мало. Матрёна постелила им на сеновале. Матвеич с Кутяйкиным накормили двух матрёниных пацанов, вымыли котёл с кухонной утварью, натаскали воды. Ездовой помылся и тоже ушёл спать. Умаявшийся за день Матвеич присел на крылечко, закурил. Вечер стоял тёплый, безветренный, тихий. Над рекой и в низинах медленно, лениво поднимался туман, ворочался, словно пухлая перина. Низкие сизые облака и тучи комаров предвещали близкий дождь. Тишина окутала село и всю округу. Глухой и далёкий гул войны доносился с севера и, казалось, не имел никакого отношения к этому тихому вечеру, к засыпавшему селу, к сытому мычанию во дворах коров, к ленивому перетявкиванью собак.

Сладко посасывавший самокрутку Матвеич вспоминал дневные разговоры с ротным, старшиной, Кутяйкиным, милиционерами, соображал по поводу завтрашнего обеда и ужина, радовался тому, что старшина у кого-то достал десяток кур и он, Матвеич, сможет побаловать красноармейцев настоящим куриным супом.

Из избы тихо вышла Матрёна, присела рядом, сложила уставшие руки на колени. Она, привлекательная тридцатилетняя женщина с убранной под платок копной каштановых волос, сейчас показалась Матвеичу особенно красивой. Чего греха таить, она ему сразу понравилась, с того момента, как старшина роты определил их с Кутяйкиным к ней на постой. Скромный и стеснительный Матвеич знаки своего внимания укутывал в конкретные дела: дважды в день кормил матрёниных детишек, колол дрова и аккуратно складывал их в дровяник, таскал из колодца воду в дом, топил баню, точил топоры и ножи, правил лопаты, грабли, вилы… Матрёна всё видела, молчала и только изредка благодарила его тёплым взглядом своих больших зелёных глаз. Когда сегодня участковый рассказал о её без вести пропавшем муже, что-то сильно защемило в груди Матвеича, словно металлическим кольцом стянуло горло. Помолчав какое-то время, Матвеич спросил:

– Угомонились пострелы?

Матрёна тихо, словно боясь их разбудить, ответила:

– Слава богу, уснули. И ездовой ваш уснул. Так храпит, что аж стены дрожат. – Она улыбнулась. – А вы что ж не ложитесь, Егор Матвеич, намаялись за день-то?

Матвеич словно и не слышал её вопроса. В душе его кипел ураган, совершенно новое, ранее неведомое ему природное явление, застилавшее разум, сильными толчками гнавшее в жилах кровь. Он вытер пилоткой разом вспотевший лоб и, сам себя не слыша, и не поняв, что это говорит он сам и никто другой, не глядя на Матрёну, прошептал:

– С сентября свой продовольственный и денежные аттестаты переведу на тебя (он и не заметил, как перешёл на «ты»).

– Егор… – открыла рот Матрёна.

Он резко пресёк её:

– Молчи, Матрёна, и слушай. – Он нервно откашлялся. – Худо-бедно, с голоду не помрёте. Если муж твой не разыщется, если Господь сохранит меня и вас с детишками, обещаю – вернусь и женюсь на тебе. Согласна ли ты?

Матрёна разревелась, обняла Матвеича; её горячие слёзы потекли по его шершавым щекам, шее, покатились за ворот гимнастёрки. Он прижал её к себе, гладил по плечу, испуганно приговаривая:

– Ну-ну, что ты, милая, не плачь, не плачь…

Ночью Матвеича разбудил участковый милиционер Иванов:

– Матвеич, вставай, рота ваша ушла. Вставай же, леший тебя забери!

Соколов резко вскочил с постели и, не отойдя ото сна и не понимая, что от него надо милиционеру, вскрикнул:

– А?! Чего?! Кто?!

– Рота ваша ночью снялась и ушла из села, вот чего!

Матвеич быстро оделся. Натягивая сапоги, опрокинул пустое ведро, загремевшее на всю избу. Проснулись дети. Младший, четырёхлетний мальчик, с испугу заплакал. Выскочившая из-за занавески Матрёна, босая, в одной льняной ночной рубашке, бросилась успокаивать ребят. Матвеич растолкал Кутяйкина.

– Беги, Ваня, в избу, где ротный квартирует. Узнай там, что, да как. Из конюшни приведи Милку. Бегом!

Матвеич с участковым вышли на крыльцо, где уже сидел молодой милиционер Глазьев, державший карабин между ног. Глазьев тут же вскочил, оправил мундир, отдал честь. Лил дождь. Из-за низкой облачности тьма стояла непроглядная. Вокруг тишина, даже собаки не тявкали. Мужики закурили. Участковый, поправив висевший на плече карабин, сказал:

– Странно как-то. Ушли, не попрощавшись. А вы-то как? Догонять будете?

Злость распирала Матвеича. «Как такое могло случиться, – думал он, – чтобы своих бойцов оставили? Что ж это за ротный такой с политруком? Чем бойцов кормить будут?» Конечно, Матвеич понимал, всякое в армии случается. И в мирное время, в летних лагерях бывало, то медпункт забудут, то клуб полковой, то повозки вещевого обоза потеряют… А сейчас война… Но всё равно обидно.

Прибежал весь мокрый Кутяйкин. Взобравшись на крыльцо, чуть отдышался и доложил:

– Ушли, товарищ старший сержант! Форменно ушли. Все до единого. И повозки ротные ушли, и Милку нашу, черти, с собой увели!

Матвеич глянул на ручные часы, было почти четыре утра. До восхода солнца еще час. Но восхода никакого не будет, лиловые тучи ползли низко и плотно, без разрывов. Значит, светать начнёт не ранее семи. В темноте, под дождём, определить, куда ушла рота, будет непросто. Надо ждать рассвета. Матвеич повернулся к участковому.

– Товарищ Иванов, а вы как сюда добрались? Каким транспортом?

Участковый засмеялся.

– На своих двоих, Матвеич. Но нам-то спешить некуда, мы поутру в соседнее село пойдем. Это вам роту догонять.

На крыльцо вышла Матрёна в наброшенном на плечи ватнике.

– Пойдёмте в дом, мужчины, чай пить будем. Что толку под дождём мокнуть?

За столом, прихлёбывая горячий чай из глиняной кружки, Иванов заговорил задумчиво, будто сам с собой:

– Как-то всё это странно. Выходит, ночью прибыл нарочный с приказом, и рота быстро и тихо снялась. Послушай, Матвеич, а рация была в роте?

– Нет, не было рации.

– Странно, – продолжал участковый, – кому ночью понадобилась стрелковая рота?

С улицы послышалось громкое ржанье.

– Милка! – радостно вскрикнул Кутяйкин, выскочил из-за стола и бросился из избы.

Матвеич с милиционерами вышли на крыльцо и увидели, как Кутяйкин заводил лошадь во двор, как обнимал её ласково, гладил по мокрой шее, приговаривая:

– Милая моя, дорогая, умница. Сама пришла. Хорошая моя.

Кутяйкин завёл кобылу в большой сарай, где квохкали куры (коровы у Матрёны не было, не было и коровника), привязал ей торбу с овсом, и из сарая ещё долго слышалось:

– Хорошая моя, милая, умная…

К семи утра стало проясняться, но дождь не прекращался. Воздух был прохладный, сырой, наполненный запахами прелого навоза, гниющего хвороста, грибов… В селе горланили петухи, нехотя тявкали собаки, мычали коровы и блеяли козы, сгоняемые мальчишками в стадо. Матрёна быстро накрыла стол, крупными кусками нарезала чёрный хлеб, выставила тарелки с салом, варёными яйцами. Пыхтел вёдерный самовар. Дети ели густую овсяную кашу, приправленную постным маслом, с удовольствием посасывали куски рафинада, выложенные на стол Матвеичем.

Кутяйкин первым вышел из-за стола, поблагодарив хозяйку, низко поклонившись по сельскому обычаю. Он вывел Милку со двора и, пользуясь тем, что роты не было и некому готовить чай, отправился с разрешения Матвеича на речку мыть кобылу. В девять утра они с Соколовым должны были начать поиски роты. Не успели Матвеич с милиционерами закурить на крыльце, ездовой на Милке примчался обратно. Влетев во двор, он закричал:

– Немцы! На реке! Немцы!

Матвеич с милиционерами переглянулись. Подбежавший Кутяйкин доложил:

– На той стороне немцы. Шебуршат в камышах.

– Толком и по порядку докладывай, – строго оборвал его Матвеич, – сколько немцев? В каком месте? Есть ли незаметный подход к воде?

– Сколько их, сказать не могу, за камышами не видно. Но переговаривались несколько человек. Похоже, готовятся к переправе. Может, лодки подтащили. Подход удобный к воде есть. Как раз слева от схода, где кобылу купал, кусты ивняка, а справа – большое поваленное дерево.

– Матрёна! – крикнул Матвеич. – Собирай детей, самые необходимые пожитки, продукты, запрягайте с Кутяйкиным кобылу в телегу и быстро вон из села. Чтоб через пятнадцать минут духу вашего здесь не было!

Матрёна без слов кинулась исполнять приказ. Кутяйкин, переминаясь с ноги на ногу, робко спросил:

– А как же вы, Егор Матвеич?

– Марш исполнять приказ! Да карабин не забудь! За Матрёну и детишек головой отвечаешь, – приказал Матвеич.

Тут же забыв про ездового, спросил милиционеров:

– Что у вас с оружием?

Милиционеры сняли с плеч карабины, открыли кобуры, достали из них наганы, показали Матвеичу. В их подсумках оказалось всего двадцать патронов, да ещё по десятку револьверных патронов на брата.

– Негусто, – буркнул Матвеич и ушёл в избу.

Вернулся он с карабином на плече. В четырёх подсумках на его ремне имелось шесть десятков патронов. Он развязал принесённый сидор, достал из него семь противопехотных гранат Ф-1 («лимонки»), по две вручил каждому из милиционеров, три прицепил к своему ремню.

– Пошли, – скомандовал он. – Прошу говорить шёпотом, сапогами не громыхать и не курить.

Ни участковый, ни его помощник, ни сам Матвеич не подумали, что старшим по званию был Иванов, что естественная субординация предполагала подчинённость ему Матвеича. Оба милиционера как-то сразу почувствовали в Матвеиче старшего, опытного военного, чьим приказам следует подчиняться беспрекословно. И они подчинились, последовав к реке, стараясь идти за ним след в след.

Укрывшись в ивняке, Матвеич с милиционерами стали вглядываться в прибрежные заросли осоки и камыша, колыхавшиеся на той стороне, громко шуршавшие, потревоженные людьми. Сквозь серые утренние сумерки видно было плохо. Преобладали лиловые, ржавые, серо-зелёные цвета, маскировавшие противника. Лишь громкие команды и голоса, стук дерева по дереву, бряцание оружия и ещё каких-то металлических предметов выдавали местоположение немцев. Матвеич прошептал:

– Видать, разведка. К переправе готовятся. Технике тут не пройти, кругом трясина. Значит, за разведкой пойдёт пехота. Будем бить разведку.

Он обтёр пилоткой мокрые от дождя лоб и лицо, указал рукой на видневшееся неподалёку, справа, лежавшее дерево.

– Я буду там. Вы – здесь, в кустах. Стрелять только после моего выстрела. Бить наверняка, беречь патроны. Гранаты использовать в крайнем случае. Ну, с Богом.

Пригибаясь, он побежал к дереву. Из-за поваленной берёзы видны были только осока и камыш на этой стороне, речка не просматривалась. Матвеич подал милиционерам рукой сигнал, что он передвигается ближе к берегу, туда, где в камышах образовался проём шириной метров в пять, где местные бабы полоскали бельё, куда Кутяйкин водил купать кобылу. Он одним махом перебежал к проёму, раздвинул камыши и увидел такую картину: на противоположном берегу десятка полтора немцев в касках и плащ-накидках сидели на трёх больших надувных лодках, курили, громко переговаривались, смеялись. Они не спешили. Видимо, кого-то ожидали. Матвеич разглядел, вооружены немцы винтовками, автоматов ни у кого не было. Но на одной лодке стоял ручной пулемёт МГ-34.

«Это уже хуже, – думал Матвеич, – но ничего, речка узкая, метров пятнадцать, не более, гранатой достану». Он встал на колено, приложился щекой к ложу карабина, стал выбирать цель. В этот момент прозвучала резкая команда, немцы вскочили с лодок, выстроились на берегу. Невысокого роста человек в масхалате и серо-зелёном кепи, видимо, офицер, придерживая висевший на плече автомат, прошёлся вдоль строя и, резко выбросив руку в сторону реки, приказал:

– Vorwarts![7]

Пятеро немцев схватили лодку и быстро поволокли её к воде. Другие, разбившись на пятёрки, приготовились следовать за первым экипажем. Пулемёт остался на третьей лодке. Матвеич решил стрелять тогда, когда лодки окажутся в воде. Это, по его соображениям, создаст эффект неожиданности и посеет панику у врага. Так и вышло.

Он дождался, когда все три лодки оказались в воде, и двумя выстрелами уложил сидевших за вёслами в первой. Остальные трое от неожиданности вскочили и полетели в воду, сражённые Матвеичем. Неуправляемую лодку стало сносить течением, открыв для обстрела другие. Немцы не видели, откуда ведётся огонь, открыли беспорядочную стрельбу по камышам. Пули засвистели сбоку и выше Матвеича. Он неспешно вставил в карабин обойму, резко нажал большим пальцем на верхний патрон, пятизарядный магазин наполнился. С третьей лодки затрещал автомат. Офицер, сидевший на носу, методично обстреливал противоположный берег короткими очередями, а справа от него солдат прилаживал к борту лодки сошки пулемёта. Вот он-то, пулемётчик, стал следующей жертвой. Пуля, выпущенная из карабина Матвеича, пробила каску и угодила немцу в висок. Он упал на борт и вместе с пулемётом скатился в воду. Офицер прекратил огонь, лёг на дно лодки, что-то прокричал, видимо, велев солдатам плыть назад. Лодка развернулась, быстро пошла к берегу. Когда она почти его достигла, Матвеич поразил одного из гребцов. Другой, прикрываясь бортом лодки, скатился на берег и скрылся в кустах. За ним последовал офицер. Матвеич их уже не видел.

Тем временем третья лодка причалила к берегу как раз в проёме камышей почти рядом с Матвеичем. Но стрелять было не с руки, мешала осока, да и немцы с пяти метров расстреляли бы его мгновенно. Матвеич выждал, пока немцы выгрузились и вытащили лодку на берег. Вероятно, они решили, что тот сумасшедший русский, открывший по ним огонь, убит, поэтому, оглядевшись по сторонам и никого не обнаружив, стали махать руками и кричать оставшимся на том берегу. И тут из зарослей ивняка по ним ударили карабины милиционеров. Били часто, но бестолково. Одного немца ранили в ногу. Он упал на колени, бросил винтовку и, зажав обеими руками рану на бедре, громко завизжал. Остальные бросились назад, к лодке, беспорядочно отстреливаясь. Из кустов выскочил молодой милиционер Глазьев, выдернул чеку и бросил в немцев «лимонку».

Взрыв оглушил Матвеича. Комья мокрой земли со щепой побитого камыша осыпали его с головы до ног. Встряхнув головой, он поглядел вначале туда, где должен был стоять Глазьев. Милиционера там не было. Матвеич выбрался из камыша, держа наготове карабин, осторожно пошёл к лодке. Рядом с ней лежали три убитых осколками гранаты немца. Четвёртый, прижав к животу руки, из-под которых на плащ-накидку медленно стекала густая кровь, глядел на Матвеича полными боли и страха глазами. Матвеичу было жаль немца, но он понимал, тому уже не помочь, поднял карабин и выстрелил. От побитой осколками резиновой лодки остались лохмотья.

– Матвеич! А, Матвеич! – донёсся из ивняка голос участкового. – Давай к нам!

Матвеич собрал немецкие винтовки с подсумками, противопехотные гранаты на длинных ручках, пошёл к кустам. Милиционеры, разгорячённые боем, с красными лицами и чуть дрожавшими руками, неумело перевязывали раненого немца, курносого парня лет двадцати пяти. Тот жалобно скулил, закатывал глаза, кривил от боли губы. Матвеич приказал Глазьеву забрать немецкие винтовки с патронами и гранаты, сам взвалил немца на плечо, скомандовав:

– Пошли к той баньке, – он указал на ближайшую к реке баню, – там отсидимся. А ты, Глазьев, мигом обратно сюда, наблюдать будешь. Если что, выстрелом подашь сигнал.

Дождь кончился, из-за лиловых туч вначале краешком, а затем всей своей августовской красотой выкатилось солнце, залило сырую округу ярким, весёлым светом. Над рекой, над заливными лугами и огородами клубился пар. Зачирикали, заверещали пичужки, пронеслись над камышами кулики, закрякали в ближней старице дикие утки. Высоко кружившие деревенские ласточки предвещали хорошую погоду.

Свалив немца у старой, чёрной от времени баньки, Матвеич с участковым уселись на небольшой штабель досок. Иванов достал пачку «Беломора», закурили с чувством, с удовольствием. Прикурив папиросу, Матвеич сунул её в рот немцу. Тот, затянувшись, поперхнулся, стал громко кашлять. Но папиросу не выбросил, тихо сказал:

– Danke[8].

Участковый спросил:

– Как думаешь, Матвеич, немцы снова полезут? Мы ведь, считай, всю их разведку положили.

Матвеич долго молчал, глядел в сторону реки, прислушивался.

– Полезут. Конечно, полезут. Им деваться некуда.

– Что делать-то будем, старшой? Надолго ли нас хватит?

Матвеич ответил, не задумываясь:

– Насколько хватит, настолько будем драться. Мы ж, Фрол Петрович, присягу Родине давали. Помнишь? «…и как воин Рабоче-крестьянской Красной армии, я клянусь защищать её мужественно, умело, с достоинством и честью…»

Иванов торжественно продолжил:

– «… не щадя своей крови и самой жизни для достижения полной победы над врагами».

Мужики крепко пожали друг другу руки, прижались плечами. От мокрой одежды, нервного напряжения обоих познабливало. Матвеич спросил:

– Ты, Фрол Петрович, женат?

Иванов улыбнулся.

– Был женат. В тридцать седьмом, когда ежовская метла и по милиции пошла, меня, а я уже тогда участковым был, по доносу взяли. Полгода в следственном изоляторе в Новгороде просидел. Всякого насмотрелся. – На его щеках заходили желваки. – Всякого наслышался. А потом вдруг отпустили, вызвали в кадры и велели на свой участок возвращаться. А жена отказалась от меня, развелась, с каким-то заезжим лектором в Ленинград укатила. Детей нам Бог не дал. А ты, Матвеич, чего холостякуешь?

Матвеич, отказался от предложенной новой папиросы, свернул аккуратную цигарку с махоркой. Выпустив через ноздри густую струю дыма, ответил:

– Так ведь как тут, в армии, женишься? На ком? Я и в отпусках-то не бывал, некуда ехать было.

Участковый понимающе кивнул. Потом как бы ненароком заметил:

– Жив будешь, возьми в жёны Матрёну. Справная она баба и красивая.

Густая краснота поползла по небритым щекам Матвеича. Он отвернулся в сторону.

За углом бани послышалась возня. Иванов, схватив карабин, тихо подкрался и заглянул за угол.

– Тьфу ты, чёртова баба! – вскрикнул он. – Напугала мужиков. Какого ляда тут шныряешь, Семёновна?

Из-за бани вышла старушка в мокром ватнике и калошах. Она протянула участковому узелок, а Матвеичу глечик с молоком.

– Похарчуйте малость, сынки, чем Бог послал.

Иванов развязал узелок, обнаружив в нём краюху чёрного хлеба, три яйца, три картофелины, соль в кулёчке из обрывка газеты.

– Спасибо, мать. – Он нежно обнял старушку. – Дай Бог тебе здоровья.

Матвеич, поблагодарив Семёновну, спросил:

– Как в селе? Люди ушли?

– Молодые бабы с детишками ушли. А нам-то, старикам, куды деваться? Некуда нам идтить. Мы уж тут, дома, смертушку встретим.

– Вы это кончайте, Семёновна, кладбищенские настроения тут разводить, – пристрожил её участковый, – вам ещё и шестидесяти нет. Приказываю собрать стариков и старух и потихоньку двигаться к райцентру. Глядите у меня!

Семёновна подошла к немцу, с интересом и страхом слушавшего русских, погрозила ему кулачком, низко поклонилась участковому и Матвеичу, побрела в село.

Матвеич наскоро перекусив, взял кусок хлеба с яйцом.

– Пойду, отнесу Глазьеву, заодно сменю его.

Оставшись один, Иванов отрезал кусок хлеба, очистил картофелину, посолил её и всё положил на колени немцу.

– Danke, – прошептал тот.

– Ты, немчура, по-русски, конечно, не понимаешь?

Немец с набитым ртом ответил:

– Малё говорить, понимать лючше.

– Это уже хорошо, – приободрился Иванов. – Вы, как понимаем, разведка?

– О! Разведка! Инфантари регимент! – воскликнул немец.

– Понятно. А где ваш пехотный полк, далеко?

– Найн, – он растопырил пальцы руки, – пьять, або семь километр.

– Вы думали, здесь нет советских частей? Вас кто-то предупредил?

– О! Йa-Йa! Деревня есть дойче агент.

Иванов напрягся.

– Ты его знаешь? Кто это?

– Найн. – Немец, похоже, говорил искренне, даже с сожалением. – Шпицнаме «Старк».

– Кличка «Старик»?

– Йa-Йa! «Старьик».

Немец испуганно спросил, тыкнув себя в грудь:

– Ви паф-паф?

– Мы пленных не убиваем. Мы не немцы.

Немец опустил глаза, отвернулся. Подошёл Глазьев.

– Ну, как там? – спросил Иванов.

– Пока тихо, Фрол Петрович. Ни звука.

– Ты, вот что, Глазьев, тащи немца в баню и подопри дверь чем-нибудь, чтоб не сбежал, а мы с тобой в село прогуляемся, дело есть одно.

Немца закрыли в бане, сбегали к Матвеичу. Иванов рассказал ему о шпионе.

– Мы, Матвеич, пробежимся по селу, поищем вражину и обратно к тебе. Если что, пали в воздух, мигом будем.

К полудню солнце подсушило дорогу. Идти было легко. Сельские улицы совсем опустели, лишь в трёх избах дымились печи, хозяева готовили еду, пекли хлеб. Милиционеры сперва зашли к знакомой Семёновне. Та обрадовалась, будто не полчаса рассталась с ними, а полгода назад. Иванов, усевшись на крыльцо, рядом с собой посадил хозяйку. Начал осторожно:

– А скажи мне, Семёновна, в июне кто-нибудь из чужих в село приезжал?

Семёновна наморщила и так морщинистый лоб, закатила глаза, припоминая что-то, стала по очереди загибать пальцы.

– Так ведь, милый, много кого заносило в село. Считай, два лектора из района приезжали, налоговый инспектор Валюжный, будь он неладен, прости меня господи, – она мелко перекрестилась. – Опять же к Надьке Куляшевой дочь с зятем наведывались из Порхова, к Гриньке хромому внук-морячок на побывку приезжал.

– А никто на постой не останавливался, на длительный срок никто жильё не снимал? Или, может, кто избу, какую прикупил?

Семёновна задумалась, а потом с сожалением сказала:

– Не помню я, Фрол Петрович, я ведь по селу не бегала, недосуг мне бегать без дела. Сам знаешь, одна я. Огород обиходить надобно, курей покормить, воды натаскать, дров наколоть… – Она вытерла уголком платка навернувшуюся слезу. – Знаешь что, айда к Гриньке-хромому, он, чёрт хвостатый, на дню все дворы обойдёт, пока, у кого стакан горькой не выклянчит.

Григорий Алексеевич Восьмин, давно наречённый сельчанами Гринькой хромым за повреждённую по пьяному делу ногу, семидесятилетний сухонький старичок с редкой козлиной бородкой и торчавшими во все стороны клоками редких седых волос, сидел на пне в своём неухоженном дворе, ошкуривал маленьким ножичком ивовые прутья для плетения корзин. За его прочными и красивыми корзинами, коробами и лукошками приезжали из района, даже из Новгорода. Восьмин был старым солдатом. Прошёл в пехоте Японскую, Первую мировую и Гражданскую войны, и ни разу не был ранен. И как назло, вернувшись в феврале двадцать первого года с Крымского фронта по демобилизации, набрался на радостях самогону и в оттепель провалился в прорубь, сломав правую ногу. Кости срослись плохо, и старый солдат стал инвалидом. Жил один, кормился корзинным делом, сторожил колхозный склад семенного фонда и пил беспробудно. И сейчас от Восьмина исходил лёгкий запах его любимого напитка.

– Здорово, Алексеич! – громко поздоровался Иванов, зная, что старик глуховат. – Бог в помощь!

Восьмин глянул на пришедших подслеповатыми слезящимися глазами, не вставая, ответил:

– Здрав будь, начальник. И тебе, Семёновна, не хворать.

– Трудишься? – спросил Иванов.

Старик, похоже, не расслышал и не ответил. Сам спросил в свою очередь:

– Слышь, участковый, ловите кого иль так, без делу, болтаетеся? И скажи мне, взаправду немец в село прорвался?

Иванов присел рядом на чурбак, угостил деда папиросой.

– Немцы в село не прорвались. Отбили мы немцев.

– Енто хорошо, неча немчуру сюды пускать, весь самогон выжрут, кислую капусту и курей сожрут, баб перепортят. Так-то.

Семёновна вспыхнула, она считала, что пришла с участковым по делу, и вовсе не желала слушать пустую болтовню Гришки-хромого. Подбоченясь, она строго сказала:

– Гриня, чёрт глухой, хватит пустомелить. Человек к тебе с вопросом, слухай и отвечай.

Иванов с благодарностью обнял Семёновну и обратился к Восьмину:

– Григорий Алексеич, не знаешь ли ты кого чужого в селе? Ну, кто этим летом появился и квартировал долго?

Дед тихо захихикал.

– Дык он и чичас туты квартирует. Помнишь Маланьку, – спросил он Семёновну, – что на Пасху померла? Он в ейной избе с разрешения сельсовета и квартирует. Считай, с мая месяца квартирует.

– А что за человек, чем занят, не ведаешь?

– Как не ведать-то? Ясное дело, ведаю. – Дед почмокал сухими губами, облизнул их. Порывшись в кармане замызганной телогрейки, извлёк полупустую четвертинку с мутным содержимым. Сделав пару глотков, продолжил: – Художник он, а кличется Ивановым Иваном Иванычем, однофамилец твой. Не родственник тебе, случаем?

– Нет, не родственник. Ты бывал у него в хате?

– Бывал, и не раз. Сурьёзный мужчина, натуру всяку малюет, музыку слушает. Я ему корзины с лукошками приносил, он их срисовывал на фанеру. Корзины-то пустые приносил, а на фанере они у него то с грибами, то с ягодами, а раз даже побитую птицу туда напихал. Чудно! И наливал мне всегда, добрый мужик.

– А музыку как слушает, с патефона, пластинки крутит?

Дед вновь приложился к чекушке, угостился милицейской папироской и, разомлев, ответил:

– Не, не с патефона. Нету у него патефона, а есть большой такой, блестящий и красивый ящик, тюляфуркеном зовётся.

– Телефункен, наверное? – уточнил молодой Глазьев.

– Может, и так, не упомнить мне. Он шибко Бутвяхина уважает, музыку евоную, Бютвяхина того.

– Бетховена, что ли? – засмеялся Глазьев.

– Может, и он, не упомнить мне.

– А как же он радиоприёмник-то слушает, – продолжал допытывать Иванов, – антенна ведь нужна, иначе никак?

Старик сделал хитрое лицо, ткнул корявым пальцем в небо.

– Так идь, имеется она. Из избы прям на крышу пружинка медная у него выведена, оттого и музыка хороша.

– А как он сам, Иванов этот, – горячился молодой Глазьев, но, поймав осуждающий взгляд начальника, взял себя в руки, – старый, молодой, толстый, худой?

Восьмин допил остатки самогонки, спрятал пустую бутылочку в карман, не спеша свернул огромного размера козью ногу с крупно нарубленной махоркой, закурил. Столб вонючего дыма окутал двор. Старик не спешил с ответом.

– Фу ты, чёрт хромой, – рассердилась Семёновна, – отвечай, когда тебя спрашивают! Надымил тут на всю округу, будто паровоз какой.

Старик вновь хихикнул, обратился к Иванову:

– Не, мужик он не старый, годков, думаю с полсотни или того менее. Ростом высок, не менее двух аршин с десятью вершками, не толст, но крепок. Он своим кулачищем доску пятидюймовку одним ударом ломает.

Милиционеры переглянулись. Иванов, чуть отведя в сторону Глазьева, шепнул ему:

– Давай, друг любезный, садами – огородами, выдвигайся к этому любителю музыки. Но, гляди, тихо и незаметно, к дому не приближайся, жди меня.

Когда Глазьев ушёл, старик спросил:

– А что, участковый, и ты, Семёновна, пошли ко мне в хоромы, похарчуем? Время-то обеденное.

– Да у тебя и жрать-то нечего, – фыркнула Семёновна.

– Ан, не скажи, цельный чугунок молодой картошечки сварен. Да с солёными огурчиками, да с ентой, как её, мать ети, свинчюной, – пальчики оближешь. Ну и маленькую имею в заначке. Пошли, служивый?

– Ветчина от художника? – спросил Иванов.

– Дак ить, откеда ж ещё? От его, милого. – Старик поднялся и медленно поковылял в избу.

Иванов был голоден, но есть у старика не собирался, время поджимало. Он опасался, уйдёт шпион и унесёт важную тайну. Надо было срочно брать его. Брать живым и невредимым. Он последовал за стариком в избу. Семёновна, попрощавшись, ушла к себе.

Ветчина оказалась немецкого производства. На наружной стороне дна полукилограммовой жестяной банки было выбито: Инстербург – 1939. Иванов спросил:

– У тебя, отец, есть пустая банка от ветчины?

Восьмин, покопавшись в углу, выставил порожнюю вымытую банку, в которой хранил рубленую махорку. Иванов спрятал её в свой вещмешок.

– Вот что, отец, потом пообедаем. Веди в дом художника.

Старая изба стояла в стороне от главной улицы села, на пригорке. Её окружал пустырь, заросший лопухами и мелкой порослью ивняка. Незаметно подойти к ней не получалось. Когда Иванов с Восьминым поднимались по тропинке к забору, из-за низкорослых кустов вышел Глазьев, указывавший стволом карабина на крышу избы. Там, ближе к печной трубе, был закреплён высокий крест из досок, обвитый проволокой. Проволока, скрученная в спираль, спускалась по стене избы и уходила в просверленную дыру рядом с форточкой окна. Жилец, пользуясь безграмотностью сельчан, даже не скрывал антенну.

Когда отворили калитку и вошли во двор, Иванов приказал Глазьеву:

– Дверь открывается налево. Встань слева от неё, за углом, приготовь оружие. В случае чего, бей только по ногам.

Деду же сказал:

– Иди, отец, позови художника, познакомиться хочу.

Восьмин, шаркая ногами, поплёлся к дому. Было жарко и душно. Солнце нещадно выпаривало влагу из напоенной дождём земли. Иванов снял фуражку, вытирал платком потные шею, лоб, щёки. Противно холодили катившиеся по спине струйки пота, промокшая под кителем рубаха прилипала к телу. Он передёрнул плечами, надел фуражку, поправил кобуру на ремне, снял с плеча карабин, подошёл к крыльцу.

Дверь со скрипом отворилась, на крыльцо вышел высокий, крепко сбитый мужчина. На нём была клетчатая фланелевая рубаха и армейские хлопчатобумажные бриджи, заправленные в начищенные до блеска яловые сапоги. Большая голова, некрупный лоб, охваченный с висков коротко стриженными каштановыми волосами, выбритые щёки со здоровым румянцем, мясистый нос, маленькие уши, тяжёлый, чуть выдававшийся подбородок. Рукава заляпанной краской рубахи засучены. Он оттирал тряпкой краску с крепких рук, скорее принадлежавших боксёру, нежели художнику. Взгляд голубых глаз цепок и холоден, но выражение лица тренированно приветливое.

«Серьёзный мужчина. Лет примерно сорок пять, – быстро оценивал ситуацию Иванов, – хорошо подготовленный, физически очень сильный. Сегодня явно не рисовал, краску спешно набросал на рубаху, уж больно много краски, так не бывает. Сапоги блестят, собрался, видимо, куда-то. Да и сомнительно, чтобы дома в сапогах творчеством занимался. Правый карман бриджей сильно оттянут вниз. Похоже, там пистолет. Нам с Глазьевым его не скрутить, больно здоров. Надо что-то придумать».

– А-а! Григорий Алексеевич! – зычно произнёс художник. – Здравствуй, здравствуй! А это кто с тобой?

– Будь здрав, Иваныч! Дык енто наш участковый Иванов, однофамилец твой. По сёлам и деревням ездит, фулиганов ловит.

Художник спустился с крыльца, протянул Иванову руку, очень крепко пожал.

– Иванов Иван Иванович, член Союза художников СССР, – говорил он приятным баритоном, на чистом языке, без акцента, в голосе не слышались нотки волнения. – Снял вот дом и нахожусь, так сказать, на пленэре, пишу здешнюю чудную природу.

Он хлопнул себя по лбу.

– Чайник же у меня кипит! Пошли в дом, угощу вас отличнейшем чаем, прямо из Абхазии привезён.

Центральную часть большой комнаты занимала свежепобеленная русская печь, своей монументальностью придававшая избе праздничный вид. Справа, за занавеской в синий горошек, располагалась кухня, а слева была дверь, видимо, в спальню. Повсюду чистота и порядок. Слева, у окна, стоял мольберт, а на нём – свежезагрунтованный холст с грубым подрамником. Рядом – маленький столик с красками, кистями, какими-то баночками, скляночками, пузырьками… На полу, в углу, к стене прислонились готовые работы: несколько пейзажей, натюрмортов, в том числе и тот, о котором говорил Гришка-хромой, – крупные, красноголовые подосиновики в красивой корзине. К подоконнику правого окна, выходившего на улицу, прижимался большой стол, сработанный из толстых строганых досок и покрытый лаком. В маленьких корзиночках, аккуратно расставленных на столе, желтели сушки, печенье, лежал белой снежной горкой колотый сахар, поблескивали фантики каких-то конфет…

Художник вынес с кухни дышащий паром чёрный от сажи чайник, затем большой заварной чайник, расставил на столе чашки с блюдцами.

– Прошу к столу, – широким жестом с улыбкой он пригласил гостей.

Гриня-хромой немедленно уселся и уставился на хозяина жалобным, просящим взглядом.

– Дык, енто, Иваныч, – промямлил он, – чай не самогон, много не выпьешь.

Художник вытащил из-под стола бутыль мутноватого самогона и налил деду полный стакан.

– А вы будете? – спросил он участкового.

– Нет, спасибо. Так сказать, при исполнении, – улыбнувшись, ответил Иванов и без предисловий спросил: – Иван Иванович, говорят у вас телефункен имеется?

Иванов заметил, как дрогнула рука художника, державшая заварной чайник. Не поднимая глаз, хозяин ответил:

– Имеется. Из Ленинграда привёз. Музыку люблю.

– И разрешение имеете?[9]

– И разрешение имею. Показать?

– Будьте любезны.

Художник, также не поднимая глаз на участкового, медленно направился к спальне, вошёл, затворил за собой дверь и чем-то слегка громыхнул. Послышался звон разбитого стекла, громкая возня, стук дерева о дерево. Иванов бросился к двери комнаты, но она оказалась запертой изнутри. Он увидел в окно, как художник, выпрыгнувший из разбитого окна, побежал от дома в сторону реки, держа в правой руке немецкий автомат.

Иванов выскочил из избы, крикнул Глазьеву:

– Наперерез ему давай, беги наперерез!

Сам же помчался вслед диверсанту. Метрах в пятидесяти от речки художник, заметивший бегущего наперерез к нему второго милиционера и понимая, что до реки просто так не добраться, спрятался за сломанной телегой и выпустил очередь из автомата по Глазьеву. Иванов остановился и с колена открыл огонь из карабина. Краем глаза он заметил, как быстро бежавший Глазьев вдруг будто на что-то наткнулся, развернулся боком, по инерции пролетел несколько метров и, выронив карабин, свалился в траву. Иванов растерялся, раздумывал что делать: брать шпиона или бежать к явно раненному Глазьеву. А художник тем временем перенёс огонь на участкового. Пули выбивали землю совсем рядом, словно шершни, противно жужжали, сбили фуражку. Иванов почувствовал на лбу и виске что-то влажное, обтёр ладонью, увидел кровь. Но боли не было, только слегка саднило. Он несколько раз перекатился, укрылся за кустом дикой смородины. Шпиона, конечно, надо было брать живым. Но Иванов понимал, один он не справится, и посылал пулю за пулей под телегу, туда, где ворочался художник.

Вставляя новую обойму в карабин, Иванов услышал выстрелы. Бил Глазьев, лёжа, укрывшись за какой-то гнилой колодой. «Жив, жив, парнишка!» – обрадовался Иванов.

Художник, оказавшись на линии огня расположившихся под прямым углом милиционеров, понимал, выскочи он из-за укрытия, срежут сразу. А до речки-то рукой подать. Один рывок – и он там, в воде. Он стал ждать, пока у милиционеров закончатся патроны. И сам не стрелял, тихо наблюдал.

Патроны закончились быстро. Милицейские карабины замолчали, опустели и барабаны наганов. Художник поднялся во весь свой богатырский рост, весело крикнул:

– Капут вам, товарищи! Капут! Но я человек благородный, в безоружных не стреляю. Живите пока. До скорой встречи. Оревуар! – Он с улыбкой помахал рукой и скорым шагом направился к реке.

Слева, со стороны старой бани, звонко хлопнул один-единственный выстрел. Иванов понял, били из карабина, увидел, как шпион упал на колени, обеими рукам схватился за левое бедро и дико завыл.

Матвеич с карабином наизготовку быстро шёл к художнику, который лихорадочно пытался вытащить из кармана пистолет. Матвеич одним прыжком оказался рядом, ударом сапога по руке шпиона пресёк агрессивные действия. Вытащил из его кармана вальтер, сняв с художника поясной ремень, скрутил им руки за спиной. Подбежали Иванов и Глазьев, левая рука которого моталась, словно плеть. Ничего не говоря, Матвеич усадил молодого милиционера на траву и, разрезав финкой рукав кителя, осмотрел рану.

– Чепуха, сынок, – сказал он мягко, по-родительски, – сквозное ранение, кость не задета, через неделю забудешь.

Матвеич достал из сидора индивидуальный пакет, фляжку со спиртом, промыл рану, наложил на неё какие-то травы, умело перебинтовал предплечье. Ничего не спрашивая, осмотрел голову участкового и, удовлетворённо крякнув, промыл спиртом, обтёр кровопотёки на лбу и щеке.

– Царапнуло тебя, Фрол Петрович, малость. Чуть пощиплет и пройдёт.

– А это, как понимаю, – он ткнул стволом карабина в спину художника, – та самая крыса, что навела разведку немцев? Значит, Фрол Петрович, в село вы не просто так прибыли, был сигнал?

Иванов с Матвеичем отошли в сторону, закурили. Иванов, виновато глядя на Соколова, ответил:

– Был, Матвеич, был. Ты уж не обижайся, что сразу не сказал, сам понимаешь, дело ведь секретное.

Матвеич согласно кивнул.

– Понимаю. Служба есть служба.

– Как там немцы? Тихо пока?

– Пока тихо. Но хрен их знает, что у них там на уме.

Громко заскулил художник, замычал, стал шататься из стороны в сторону.

– Что же вы, гады, не оказываете медицинскую помощь пленному? Кровью истекаю, сволочи!

Матвеич осмотрел рану. Пуля явно раздробила бедренную кость, не вышла из тела, но артерию не повредила. Он вытащил из сидора кусок бельевой верёвки, перетянул обработанную рану, перевязал ногу шпиона. Подняв художника за шиворот, проворчал:

– Во-первых, ты не пленный, а шпион-диверсант, и по закону военного времени тебя, собаку, надобно расстрелять, а не медицинскую помощь оказывать. Ежели ещё чего ругательное вякнешь, останешься без зубов. – Он подтолкнул его в спину. – Шагай вперёд.

Шпиона с пленным немцем не оставили, посадили в предбанник и накрепко подпёрли колом дверь. Матвеич с жалостью в голосе спросил Глазьева:

– Стрелять-то сможешь?

– Смогу, Егор Матвеич, не сомневайтесь. Только вот стрелять нечем, патроны закончились.

Матвеич уселся на траву, раскрыл свой вещмешок. Порывшись в нём, выдал милиционерам по двадцать патронов и, о чём-то подумав, сказал:

– Патроны берегите, цельтесь. Что в белый свет без дела пулять? А это, Глазьев, тебе лично от меня, – он сунул милиционеру немецкую противопехотную гранату на длинной ручке, – но имей в виду, она взрывается через пять секунд. Так что, не спеши кидать, а то немец тебе её обратно вернёт.

– Что делать-то будем? – спросил Иванов. – Немцы ведь вновь попрут. Не днём, так ночью. Да ещё эти в бане. Как их охранять, когда нас всего трое?

Папиросы у милиционеров закончились, и Матвеич каждому вручил по куску газеты и отмерил по доброй щепотки самосада. Закурив, он стал рассуждать:

– Немец ночью не полезет. Потеряв своего наводчика, ночью побоятся. А вот днём, полагаю, явятся. Ты, Фрол Петрович, отправь Глазьева к Семёновне, путь малость харчей даст.

Молодой Глазьев вскочил, забыв о ране в руке, закинул карабин на плечо и, улыбаясь во весь рот, заявил:

– Мы харчами у шпиона затаримся, а картошки варёной я у Гришки-хромого возьму.

Все дружно одобрили разумное предложение и отпустили Глазьева в продуктовый поход. Матвеич тем временем занялся подсчётом имевшихся оружия и боеприпасов. В наличии оказалось: карабинов артиллерийских три и по три десятка патронов к ним, три немецких карабина «маузер» с сорока патронами на ствол, автомат МР-40 с двумя запасными магазинами, пять гранат Ф-1 и одна немецкая. «Негусто, – соображал Матвеич, – но час-другой продержимся. А потом надо уходить». Иванову же он сказал:

– Бери, Петрович, автомат. Обращаться умеешь? – Когда Иванов утвердительно кивнул, продолжил: – Я возьму немецкий карабин. Один карабин Глазьеву дам, один прозапас оставим. Сейчас я малость вздремну, с полчаса, не более, а ты карауль этих гадов и наблюдай за рекой. Придёт Глазьев, пообедаем, и ты отдохнёшь, а я реку постерегу. Потом через час меняться станем. Да, ещё, отправь Глазьева в хату Матрёны, пусть шинели и ватники принесёт. Ночи уже холодные.

Высказавшись, Матвеич прислонился спиной к тёплым, нагретым солнцем брёвнам бани, положил на колени карабин и, опустив пилотку на глаза, вмиг заснул.

Снился ему их старый двор в родном селе на Псковщине. Было тепло, пахло скошенными травами, дымком из печной трубы и навозом. Жужжали шмели и надоедливые мухи. Он, вот также прислонясь спиной к брёвнам, сидел у их баньки и глядел в открытые ворота. А в них со двора выходила высокая, стройная женщина. Вначале ему показалось, что это мать, но когда она остановилась в створе ворот и оглянулась, он узнал Матрёну. «Егорушка, – крикнула она, – стадо в село пригнали, я за коровой пошла!» И вдруг там, за воротами, за Матрёной, вспучилась земля, в небо поднялся высокий тёмно-серый столб дыма с густой чёрной шапкой, и весь двор заволокло мутным туманом, в нос ударило запахом жжёного чеснока. Кто-то тряс его за плечо. Матвеич проснулся и, открыв глаза, увидел испуганное лицо Глазьева.

– Матвеич, – кричал Глазьев, – Матвеич! Вставайте! Немцы!

Из-за реки, противно шурша в воздухе, летели мины. Они ложились с громким чавканьем далеко, у ближних домов, в огородах, на окончании главной сельской улицы. Матвеич протёр глаза, распрямил с хрустом в суставах плечи, лениво поднимаясь, спросил:

– Где Иванов?

– Там, в кустах, у реки, где мы раньше сидели.

– Харч принёс?

– Ага, – удивлённо ответил Глазьев, – и шинели с ватниками принёс.

– Пленных проверил?

– Так точно, и пожрать им дал, но художник нос воротит, требует, чтобы мы его отпустили, он тогда нам, мол, жизни сохранит.

– Ага, дождёшься от него. Ты вот чего, сиди здесь, карауль гадов. Понадобишься, позову. – И, сунув под нос милиционеру кулак, Матвеич буркнул: – Гляди у меня. Не вздумай оставить пост. На, держи немецкий карабин с патронами.

– Есть, – с обидой ответил Глазьев, козырнув по уставу.

Немцы, подтянув миномёты и решив бить по площадям, освобождая себе путь, готовились наводить переправу. Подобравшись к камышам, Матвеич видел, как сапёры подносили к берегу сосновые брёвна и стягивали их металлическими скобами, как кувалдами, вгоняли в землю толстые деревянные опоры для тросов, к которым будут крепиться понтоны и широкие плоты. Ясно, тут пустят грузовой транспорт, артиллерию на конной тяге и пехоту. Он понимал, их с Ивановым позиции в мёртвой зоне миномётного огня миномёт на двадцать метров бить не будет, этим и нужно воспользоваться, разогнать ружейным огнём сапёров, продержаться до вечера. Он глянул влево, на позицию Иванова, махнул ему рукой, что, мол, всё в порядке, не дрейфь. Затем, удобно приладив карабин, стал тщательно выбирать первую цель.

У берега толпились солдаты, подгоняемые командами унтер-офицеров; Матвеич долго присматривался и наконец нашёл. В пяти метрах от уреза воды на раскладном стульчике сидел офицер. В левой руке он держал металлическую кружку, периодически что-то отпивая из неё, в правой – ивовый прут, которым похлопывал по длинному голенищу начищенных до блеска сапог. Был он худощав, молод, что-то весело говорил стоявшему рядом унтер-офицеру, и они вместе смеялись.

Матвеич целился тщательно, выдохнул и мягко нажал на спусковой крючок. Из-за близких разрывов мин и стука кувалд звук выстрела, похоже, никто не услышал. Сапёры продолжали таскать и соединять брёвна, вколачивать опоры; никто не обернулся, не подбежал к свалившемуся в траву с пробитой головой офицеру. Вторым выстрелом Матвеич уложил растерявшегося унтер-офицера. Загрохотал, залаял автомат Иванова. Несколько сапёров упали в воду, другие, в панике побросав брёвна, кувалды, молотки, стали разбегаться в камыши, в прибрежный кустарник. Вскоре замолчали миномёты. Видимо, немцы обдумывали, что предпринять, как выкурить советских стрелков и очистить прибрежную территорию.

Думали немцы недолго. Они подтащили два пулемёта, установили их слева и справа от наводившейся переправы и стали методично прочёсывать камыши и траву на противоположном берегу. А сапёры тем временем вновь приступили к работе. Пулемётные очереди ложились так плотно, что головы было не поднять, стало невозможно рассмотреть, чем занимаются немцы. И только тогда, когда расчёт пулемёта вставлял новую ленту, в эти три-четыре секунды Матвеич одним рывком оторвался от земли, рванулся вперёд метров на пять и упал в осоку рядом с водой. Он отчётливо увидел харкающий огнём пулемёт со слившимся с ним воедино солдатом в серой форме и большой каске, похожей на перевёрнутый горшок, и второго номера, руками поддерживавшего ленту, бежавшую из патронной коробки. До них было не более двадцати метров.

Матвеич снял с пояса гранату, выдернул чеку, вскочил во весь рост и что было сил выбросил правую руку вперёд. Граната долетела и, упав метрах в трёх от пулемётного расчёта, смела его осколками. Припав на колено, Матвеич решил, если понадобится, добить пулемётчиков из карабина. Не понадобилось, оба погибли сразу. Осколки задели и нескольких сапёров. Солдаты вновь разбежались, и второй пулемёт отчего-то замолчал. В суматохе боя Матвеич не слышал, стрелял ли Иванов, а участковый, также подобравшись к урезу воды, стрелял, да так стрелял, что автоматным огнём уничтожил второй пулемётный расчёт.

Только сейчас он почувствовал, что саднит левый бок, как теплые струйки побежали по бедру, уходя в сапог. Гимнастёрка чуть выше ремня оказалась прострелянной, вокруг маленькой дырочки расплывалось алое пятно. «Вот чёрт, – подумал Матвеич, – второй пулемётчик всё же задел. Но острой боли нет. Авось ребро целое».

Вновь наступила тишина. Не рявкали миномёты, замолчали пулемёты, прекратилось всякое движение у возводимой переправы. Лишь несколько солдат, сгибаясь от страха, оттащили от берега в кустарник тела погибших и раненых. Солнце ушло на отдых в далёкие западные леса, но было светло. Багровая полоса заката, освещавшая запад, будто не пускала, отгоняла белёсые августовские сумерки, кравшиеся с востока. У реки стало прохладно. Пригибаясь, прикрывая рану левой рукой, Матвеич пошёл к кустам, где сидел Иванов.

– Молодец, участковый. – Матвеич взял автомат, проверил наличие в магазине патронов. – Хорошо пулемётчиков успокоил, только вот патронов-то последний магазин остался. Ну, ничего, немцы пока не полезут. Пошли поужинаем.

– Матвеич, ты ранен? – тревожно спросил Иванов. – Как же так, друг мой любезный?

– Ничего, видать, просто царапнуло.

Они вернулись к бане, у которой нервно метался Глазьев.

– Ну, как там? – спрашивал он то одного, то другого. – Как вы? А немцы что? А чего пулемёты замолчали? А миномёты?

Пока Глазьев вскрывал ножом добытые в доме художника банки с немецкой ветчиной и резал хлеб, Иванов стянул с Матвеича гимнастёрку, промыл рану, заклеил её взятым в ранце у немца бактерицидным пластырем, крепко перебинтовал, кратко рассказал итоги боя. Рана оказалась сквозной, пустяковой: пуля чуть зацепила мякоть, прошла в миллиметрах от ребра и вышла наружу. Иванов поудобнее усадил Матвеича, накрыл его шинелью.

Поужинали, покурили. Прислушались. За рекой натужно гудели моторы, что-то гулко ухало, скрежетало, слышались громкие команды. Вдруг противоположный берег озарился ярким светом, отчего здесь, у бани, на околице села, надвигавшиеся сумерки резко сгустились, казалось, округу накрыла ночная темнота.

– Прожектора врубили, – пояснил Матвеич, – значит, будут ночью переправу наводить. Это уже хуже.

Мощный луч одного из прожекторов обшаривал противоположный берег, прощупывал ближайшие избы, прошёлся по бане. Все инстинктивно нагнули головы, прикрыли руками.

– Уходить надо, – тихо сказал Иванов, – нам троим не выстоять.

Матвеич, подумав, спросил:

– А что с пленными делать? На себе их тащить?

Все замолчали. Тащить двух здоровенных раненых, когда свои двое ранены… Да и куда тащить? Где наши?

Высоко над их головами что-то пронеслось с мощным урчанием, с адской силой разорвало плотные слои сырого вечернего воздуха, и за рекой один за другим поднялись высокие столбы дыма, а в них вперемежку с пластами земли летели вверх и в стороны обрубки брёвен, досок, металлические конструкции… Чуть с запозданием оттуда, с другого берега, раздался грохот разорвавшихся снарядов.

– Наши! – вскрикнул Матвеич. – Гаубицы бьют, дивизионная артиллерия!

Все трое вскочили на ноги, обернулись на восток, откуда с холодящим душу скрипом неслись крупнокалиберные снаряды. Артналёт длился недолго, минут десять, затем по немцам ударили батальонные миномёты, кладя мины у самого уреза воды, некоторые с шипением падали в воду, поднимая столбы грязно-зелёной тины. Погасли прожекторы, оба берега обняли сгущавшиеся сумерки.

Матвеич приказал:

– Глазьев, давай в село! Бьют 82 миллиметровые миномёты, значит, наши недалече. Мы с Петровичем здесь тебя будем ждать.

Ждать пришлось долго. Послышался топот копыт, радостное ржанье, из-за бани выскочил Ваня Кутяйкин на неосёдланной Милке. Он лихо спрыгнул, бросился к Матвеичу, обхватил его своими здоровенными руками, стал целовать колючее, небритое лицо.

– Отпусти ты, медведище, – застонал Матвеич, а у самого из глаз брызнули радостные слёзы, – бок у меня малость прострелен.

– Матвеич! – Иван с нежностью обнимал старшего сержанта. – Матвеич, дорогой, жив! Жив, мой хороший! Здравия желаю, товарищ Иванов! И вас очень рад видеть.

Матвеича стало знобить, он надел шинель, скрутил здоровенную козью ножку, закурил. Иванов налил полную кружку принесённого Глазьевым самогона, сунул в руку Матвеича.

– Пей, давай, полегчает.

Гремучая жидкость, сильно отдававшая сивухой, обожгла язык, гортань, тёплой струёй устремилась вниз, согревая нутро. Когда Иванов с Кутяйкиным тоже выпили, Матвеич потребовал:

– А теперь, рядовой Кутяйкин, докладывай всё по порядку.

Иван рассказывал подробно, что называется в красках. Матрёну с детьми, как было велено Матвеичем, доставил в дивизионный медсанбат, она там теперь санитаркой, и дети при ней. Роту нашёл в тридцати верстах. Ночью по приказу командира полка её подняли и бросили прочёсывать леса от выброшенного немцами десанта. По словам старшины роты, захваченные парашютисты сообщили о том, что немецкая пехотная дивизия пытается через село выйти к нам в тыл. Вот командование нашей стрелковой дивизии и решило тут нанести контрудар.

Послышались громкие голоса. Из-за бани вышли Глазьев с висевшей на перевязи левой рукой, старший лейтенант, их ротный командир, политрук роты, незнакомый майор и трое красноармейцев с автоматами.

– Вот они, наши герои, – весело загудел ротный, раскрыв объятия Матвеичу, – знал, что не подведёте! Спасибо вам, товарищ участковый, за всё спасибо. И тебе, Глазьев, спасибо.

Незнакомый майор, оказавшийся вовсе не майором, а старшим лейтенантом госбезопасности, начальником особого отдела дивизии, спросил Иванова:

– Где пленные?

Иванов отворил баню, конвойные красноармейцы вывели опиравшихся на палки шпиона и пленного солдата, увели в сторону села. Чекист приказал:

– Вы, товарищ Иванов, и вы, товарищ старший сержант, к утру подготовьте рапорты и принесите мне, я остановился в штабе вашего полка, в здании сельсовета.

Когда начальник особого отдела ушёл, все разместились вокруг разведённого Кутяйкиным костра. По кругу пошла кружка с самогоном, закусывали варёной картошкой и немецкой ветчиной. Ротный сказал политруку:

– Завтра комдив приедет. Будь добр, подготовь наградные документы.

– Сделаем. Медали «За боевые заслуги» или «За отвагу»? – спросил политрук.

– Нет, брат, всем троим орден Красной Звезды, – он глянул на Кутяйкина, – а ему – «За боевые заслуги».

На чистом августовском небе рассыпались яркими жемчугами звёзды. С востока на запад толстым сияющим жгутом раскатался Млечный Путь, освещая всё вокруг похлеще полной луны.

Матвеич, провожая ротного и политрука, доложил:

– Товарищ старший лейтенант, ротная кухня в целости и невредимости. Разрешите приступить к изготовлению завтрака?

Ротный ответил, улыбаясь:

– Приступайте, но только после того, как вас осмотрит санинструктор.

Неоконченный дневник

Рассказ

Этот блокнот в синей коленкоровой обложке был найден советскими танкистами в башне подбитого, но не сгоревшего немецкого танка T-III 15 июля сорок первого года на берегу Днепра под Быховым, южнее Могилёва. По всей видимости, немецкий танковый батальон попал под удар 101-й советской танковой дивизии, которая принимала участие в контрударе советских войск, начавшемся 10 июля с целью освобождения Бобруйска. В ходе контрудара соединения Западного фронта захватили переправы на Днепре, продвинулись на запад на 80 километров и форсировали Березину.

В правом верхнем углу обложки помещалась рождественская картинка в виде украшенной золотистой мишурой еловой ветви. Возможно, этот дешёвенький блокнот был подарен обер-фельдфебелю Йозефу Транке, командиру подбитого танка, накануне Рождества сорокового года, когда он находился в отпуске дома, в небольшом городке Цинтен, что в Восточной Пруссии, в сорока километрах западнее Кёнигсберга.

Обер-фельдфебель Йозеф Транке служил командиром танка в первой роте третьего батальона 6-го танкового полка 3-й танковой дивизии 2-й танковой группы генерал-полковника Гейнца Гудериана. В найденном блокноте Транке вёл дневник, начатый 21 июня 1941 года, ровно за сутки до вторжения его дивизии на территорию СССР.

Записи производились ежедневно, автор старался скрупулёзно фиксировать события в хронологическом порядке. По тексту видно, что Й. Транке вёл записи и в походных условиях, находясь в танке и старясь зафиксировать увиденные им события и факты.

Текст написан чёрными чернилами высокого качества, ровным почерком, грамотным языком. Крайние даты дневника: 21 июня – 15 июля 1941 года.

21.06.41

В соответствие с приказом командира дивизии части ранним утром выходят в район исходных позиций.

В 7.45 мы видим группу генералов и старших офицеров, идущую вдоль нашей танковой колонны. Это командиры корпуса и дивизии в сопровождении командиров полка и батальонов посещают готовые к движению подразделения.

После сытного завтрака, состоявшего из больших порций сосисок и доброй кружки кофе, я приказал моему экипажу ещё раз проверить машину к походу и боевым действиям. Механик-водитель фельдфебель Карл Бюхнер, наводчик обер-ефрейтор Томас Граббе, заряжающий рядовой Герман Ланц и стрелок-радист ефрейтор Вилли Шуберт – все ребята надёжные, прошедшие со мной Польскую кампанию. Бюхнер, как и я, награждён Железным крестом 2-го класса. Проверяем боеукладку снарядов, патронные коробки танковых пулемётов, запас воды, санитарный ящик.

В 10.30 подошли автозаправщики, и все машины нашей роты пополнили баки бензином под горловину[10].

В январе этого года мы получили новую машину Pz.III серии «Н»[11], более современную и совершенную. Корма башни этой машины изготовлена из цельной гнутой 30-мм бронеплиты. На лобовую часть корпуса наварен дополнительный 30-мм броневой лист, в котором имеются отверстия для смотрового прибора механика-водителя и курсового пулемёта. Лобовая броня корпуса увеличилась до 60 мм. Машину оснастили удобной командирской башенкой новой конструкции с пятью отверстиями для приборов наблюдения, более широкими 400-мм гусеницами, шестискоростной коробкой передач типа Maybach SSG77 взамен устаревшей и капризной десятискоростной. Хотя масса танка возросла на тонну и достигла 21,6 т, на манёвренности машины это не сказалось. Пушку установили прежнюю, «короткую» 50-мм, с длиной ствола в 42 калибра. Она может поражать все советские танки кроме новых Т-34 и КВ[12].

В целом усовершенствованный Т-III оказался, по-моему, надёжной, легкоуправляемой машиной с высоким уровнем комфортности для экипажа и прекрасной радиостанцией. Мы полюбили свой танк и гордимся им.

В 12.10 из штаба дивизии получено кодовое слово «Дортмунд». Это означало начало операции.

В 14.00 обедаем густым гороховым супом со свининой и польскими хрустящими булками с маслом и кофе. Каждому выдали по пять пачек дорогих польских сигарет «Wawel» и по десять пачек всем привычных «Eckstein-Halpaus, Dresden».

В 15.30 нас, командиров взводов и танков, собирает командир роты. Он уточняет окончательную очерёдность движения взводов на переправе через Буг. Он же приказал всем экипажам выспаться.

В 20.00 ужинаем. Шуберт и Ланц притащили термос, доверху наполненный тушёным картофелем со свининой и свежеиспеченный хлеб.

В 22.00 дивизия получает письменное обращение фюрера к войскам на Восточном фронте. Командир роты обер-лейтенант Бухтеркирх зачитал его личному составу перед строем. Таким образом, поход на Россию начнётся 22.06.41 в 3.15.

В 23.30 мы докладываем ротному о готовности и занятии последних исходных позиций. Я немного нервничаю. Что ждёт нас там, за Бугом? От напряжения не спится. Это плохо, неизвестно, когда теперь удастся соснуть.

А ночь чудесная. Звёздами усыпан весь небосвод. Интересно – какая она, Россия?

22.06.41

В три часа ночи весь западный берег Буга озаряется огнём выстрелов сотен артиллерийских орудий. Грохот канонады такой, что даже мы, сидящие в танке с надетыми шлемофонами, ощущаем его рокочущий гул. Одновременно сотни бомбардировщиков люфтваффе сбрасывают свой смертоносный груз на гарнизоны, склады, позиции русских. Не хотелось бы мне в этот момент оказаться в шкуре русского солдата. Думаю, после работы нашей артиллерии и люфтваффе мало кто остался в живых.

В 03.40 получена радиокоманда «вперёд». Мы идём с включенными фарами. Дистанция – 20 метров. Впереди нас движется рота лёгких танков Т-II и Т-38, а в авангарде полка – мотоциклетный батальон.

Понтонные переправы, наведённые сапёрами, освещены мощными прожекторами. Мы быстро форсируем Буг и вырываемся на русский берег. Никакого сопротивления со стороны противника.

Хотя действует строгий приказ о движении только с закрытыми люками, все командиры танков и взводов стоят в открытых люках командирских башенок. Все желают рассмотреть вражескую территорию.

Справа от нас, в той стороне, где расположен Брест, полыхает зарево пожаров. Оттуда доносится гул орудийной канонады. Там, в городе, мощная крепость с сильным гарнизоном. Видимо, идёт тяжёлое сражение.

В 04.30 рассветает, на обочинах дороги стали попадаться трупы русских солдат с зелёными петлицами на мундирах. Как нам говорили, это русские пограничники. Рядом с ними лежат винтовки, ручные и станковые пулемёты. Похоже, наши мотоциклисты-разведчики и ребята из роты лёгких танков хорошо поработали.

В 05.15 мы, не сбавляя скорости, миновали развилку дорог. У русских там был узел противотанковой обороны. Несколько их малокалиберных противотанковых пушек валялись разбитые, с покореженными стволами и станинами. Кругом ещё дымились воронки от бомб немецких бомбардировщиков.

Но вот и первые наши жертвы. По обеим сторонам дороги мы увидели уничтоженные или повреждённые русским огнём мотоциклы наших разведчиков и два горевших бронетранспортёра. Убитых и раненых мы не видели, их, видно, уже убрали санитары.

Наш полк обошёл Брест с севера. Пройдя около тридцати километров от границы, мы в двадцати пяти километрах восточнее Бреста вышли на шоссе Брест – Кобрин. Вскоре поступил приказ свернуть на северо-восток и по просёлочной дороге вдоль берега реки Мухац[13] двигаться в сторону городка Жабинки, расположенного в 60 километрах от границы. Там, похоже, у русских укреплённый район.

К восьми утра солнце пекло вовсю. Я по просьбе экипажа разрешил открыть боковые люки, и все мы об этом пожалели. Просёлочная дорога была песчаной. Идущие впереди нас десятки бронетранспортёров и танков подняли такие тучи песчаной пыли, что дышать стало нечем, в пору было надевать противогазы.

В 09.00 поступил приказ остановить движение, личному составу завтракать, пополнить бензобаки. Появилась колонна машин фронтового подвоза, автоцистерны потянулись к танкам, а экипажи отправили людей к полевым кухням.

Мы остановились неподалёку от реки, и мой механик-водитель Бюхнер попросил разрешение сходить искупаться. Мы только начали обсуждать с ним этот вопрос, как по рации поступил приказ обер-лейтенанта Бухтеркирха не удаляться от бронемашин. Ослушание грозило суровым наказанием. И мы были вынуждены завтракать грязными.

Примерно через полчаса с востока раздалась ружейно-пулемётная стрельба. Били не наши пулемёты, этот частый стрекот русских станковых пулемётов нам пока ещё был незнаком. Вскоре загрохотали русские противотанковые орудия и танковые пушки. Поступили команды «по машинам» и «к бою».

Малым ходом мы двинулись вперёд, вдоль берега реки. Открывшаяся передо мной картина ошеломляла. На большом поле горело свыше десяти танков Т-II и Т-38 роты капитана Кюммеля, несколько бронетранспортёров, повсюду валялись обломки мотоциклов батальона разведки. Я увидел несколько трупов наших танкистов и множество трупов разведчиков-мотоциклистов. На некоторых ещё горели комбинезоны. Зрелище жуткое.

Уцелевшие танкисты, прячась за прибрежными кустами, бежали в тыл. Прикрытые бронёй бронетранспортёров санитары собирали раненых.

Через приборы наблюдения командирской башенки я заметил впереди пять русских бронемашин, идущих на нас и стрелявших из пушек в нашу сторону. Это были старые легкие танки Т-26, вооружённые 45-мм пушками. Лобовую броню наших Т-III снаряды этих пушек не пробивали, но могли порвать гусеницы.

Я приказал заряжающему Ланцу дослать в пушку бронебойный снаряд, а наводчику Граббе взять на мушку крайний справа русский танк. Но в тот момент, когда я собирался приказать механику-водителю Бюхнеру остановиться для производства выстрела, все русские танки исчезли из поля зрения. Я сообразил, что они скрылись за прибрежными кустами, и направил машину именно туда. Но по рации прозвучал приказ командира роты двигаться только вперёд. Обходя наши горевшие машины, мы вновь пошли по полю в сторону городка Жабинки.

И тут началось светопреставление. Русские танки, почти полностью уничтожив роту капитана Кюммеля, зашли к нам в тыл и из кустов стали обстреливать танки нашей роты. Я увидел, как шедшая слева от меня машина фельдфебеля Гёрлиха, потеряв гусеницу, завертелась на месте, а потом, видимо, после попадания русского снаряда в моторный отсек, загорелась. Из неё выскочили члены экипажа и бросились к нашему танку. Но один из них, сражённый очередью русского танкового пулемёта, не добежал. Я приказал Бюхнеру остановиться. Оставшихся в живых танкистов мы взяли на броню и задним ходом стали уходить назад. Я своими глазами видел, как русские расстреляли два танка нашей роты. Они били в корму, где броня была менее мощная, и, разбив двигатели, подожгли машины.

Наконец-то прилетели наши пикирующие бомбардировщики и тщательно перепахали всё поле, уничтожив русские танки. Через двадцать минут мы продолжили движение. Обходя воронки, мы добивали брошенную русскую технику.

В три часа пополудни после короткого, но ожесточённого боя, мы выбили русских из городка Жабинки. Русские сопротивлялись упорно, но, потеряв от огня нашей артиллерии и танков много бронемашин и пехоты, отступили в сторону Кобрина.

Следуя приказу командира полка, наш батальон без остановки двинулся на Кобрин. Полевая жандармерия разгоняла с шоссе толпы беженцев из гражданского населения, освобождая дорогу нашим танкам и бронетранспортёрам мотопехоты. Самолёты люфтваффе низко проносились над шоссе, видимо, штурмуя отступавшие русские части.

К концу дня наши передовые подразделения вышли к западным окраинам Кобрина и встретили упорное сопротивление русских. Особенно эффективно действовала многочисленная русская артиллерия, не позволявшая нашим танкам и пехоте ворваться в город. Как мне стало известно, наша и пехотная дивизии окружили город с запада, севера и юга и приостановили наступление до утра.

День выдался тяжёлым. Ребята моего экипажа, да и я сам, от усталости и напряжения еле держались на ногах. Мы осмотрели машину, и я послал Ланца и Шуберта за ужином. Неподалёку от нас оказалась колонка, и нам наконец-то удалось помыться. Ужинали сосисками с варёным картофелем и кофе. Командир роты приказал отдыхать, расположив наш экипаж в сарае для сена какой-то бедной усадьбы. Только мы улеглись и уже собирались заснуть, рядом зарычал танковый двигатель и послышался лязг гусениц. Мы выскочили из сарая, думая, что атакуют русские танки. Оказалось всё просто: подошёл один из танков, потерявших в бою гусеницу. Экипаж восстановил разбитую русским снарядом гусеницу и прибыл на ночлег. В нашем взводе осталось два танка из пяти.

Мы с Гёрлихом помянули наших погибших товарищей, выпив по глотку шнапса, выкурили по сигарете и отправились спать. Уснул я мгновенно.

23.06.41

Мы проснулись от ужасающего грохота. Было пять часов утра. Наши артиллерия и бомбардировщики наносили массированный удар по врагу. Вскоре пехота пошла в наступление, но безуспешно. Русские продолжали упорно сопротивляться. Стало известно, что во многих местах происходили рукопашные схватки. Русские сражались мужественно, но с упорством обречённых.

В полдень наши бомбардировщики вновь дважды нанесли бомбовые удары по позициям русских. Перед нами поднялась стена огня и дыма. Но русские не сдавались и не отступали. Более того, они контратаковали примерно тридцатью лёгкими танками и бронеавтомобилями. Удар пришёлся по мотопехотному батальону дивизии. Потеряв около пятидесяти человек убитыми, пехота отошла под прикрытие наших бронемашин. Мы встретили русских сокрушающим огнём. Оставив подбитыми и горевшими до половины танков, русские ретировались и укрылись в кварталах города.

К 15.00 нашему батальону удалось прорваться к северным окраинам Кобрина, сломив сопротивление русской пехоты. Танки моей роты вышли на Московское шоссе, но около 16.00 у реки Мухац мы попали в артиллерийскую засаду. Русские выкатили на прямую наводку 122-мм гаубицы и чугунными болванками буквально превращали в груду железа легкие Т-II и Т-38. Потеряв шесть танков, наш батальон вновь приостановил наступление.

В 19.00 к реке подтянулись бронемашины 5-го полка нашей 3-й танковой дивизии, и после мощного авиаудара штурмовиков и бомбардировщиков мы вновь атаковали русских. Противник не выдержал этого удара и стал отходить. Уже в темноте наши войска вступили в город.

Но радость победы омрачилась выходом из строя нашей любимой боевой машины. Болванка из 122-мм русской гаубицы угодила в нижнюю часть танка справа, вырвала с корнем шестой опорный каток и погнула края колеса-ленивца. Слава Господу, все остались целыми и невредимыми, но машина требовала серьёзного ремонта.

После лёгкого ужина, состоявшего из галет и колбасы, мы отправились спать в отведённый нашей роте какой-то уцелевший кирпичный дом. Как позже выяснилось, у Советов там располагалось аграрное училище.

24.06.41

Утром нас разбудили командир роты обер-лейтенант Бухтеркирх и старший инженер-механик полка капитан Демберг. Вместе мы пошли осматривать наш танк. После тщательного изучения повреждений капитан Демберг сказал, что в случае прибытия в ближайшее время в Кобрин дивизионных мастерских ремонт займёт от трёх до пяти суток. Оказалось, кроме нашей машины ремонта требовали ещё девять Т-III полка, получившие повреждения разной степени. По его словам, двадцать два подбитых лёгких танков и бронетранспортёров восстановлению не подлежали, они просто сгорели, и только семь ещё можно было вернуть в строй.

Обер-лейтенант Бухтеркирх выдал мне на руки приказ командира полка об откомандировании моего экипажа в распоряжение дивизионных мастерских на время ремонта танка, продовольственные аттестаты и талоны для питания в солдатском казино, которое должно быть открыто при военной комендатуре Кобрина. Он на прощание пожал руки всем членам экипажа и велел после ремонта немедленно догонять полк, который уже выстраивался в походную колонну, имея целью наступления Минск.

Оставшись одни, мы решили побродить по Кобрину. Окраины городка, разрушенные огнём нашей артиллерии и авиации, всё ещё горели, так как состояли в основном из деревянных строений. Удушливый дым окутал все городские улицы. Если учесть, что стояла тридцатиградусная жара и было полное безветрие, можно представить, как трудно приходилось немецким солдатам.

Интересно, что Кобрин наши войска за последние два года берут уже второй раз. В сентябре 1939 года, во время Польской кампании, город брала 2-я мотопехотная дивизия. Тогда поляки сражались самоотверженно, наши войска лишь через неделю смогли одолеть противника. Сейчас же нам потребовались всего сутки. Но, по словам командиров, за эти сутки русские отобрали больше жизней немецких солдат, чем это сумели сделать поляки за неделю. После взятия Кобрина по соглашению с русским правительством германские войска в сентябре 1939 г. отступили на запад, за Буг, который стал государственной границей рейха.

До недавнего времени в Кобрине проживало 15 тысяч жителей, в основном евреев. Жили здесь и поляки, русские, украинцы и местные русские, которые зовут себя белорусами. В городе много магазинов и лавок, кафе и ресторанов, пивных и закусочных. Но сейчас все они закрыты.

В городе много деревьев и всевозможных кустарников, цветов. Нельзя сказать, что город красивый (с моим родным и любимым Цинтеном его не сравнить), скорее он зелёный и какой-то сельский. Город омывается водами реки Мухац и впадающей в неё реки Кобринка. Берега рек необустроены. Улицы мощёны брусчаткой, много деревянных зданий. Есть несколько католических и русских ортодоксальных церквей. Есть даже синагога. Интересно, все евреи успели бежать из города?

В центре, неподалёку от Торговой площади, нас остановил патруль фельд-жандармерии. Оберфельдфебель, старший патруля, проверив наши документы и с большим уважением оглядев мой мундир, украшенный Железным крестом 2-го класса, медалью «В память 13 марта 1938 года»[14], нагрудным знаком «За ранение» и Штурмовым танковым знаком, отдал честь и посоветовал быть осторожными. В городе скрываются вооружённые русские. Мы поблагодарили фельджандармов за совет и показали им пять наших автоматов МР-40 и гранаты, висевшие на наших ремнях.

Примерно в полдень на одной из улиц города мы обнаружили полевую кухню какой-то пехотной или сапёрной части. Два повара большими черпаками усиленно что-то мешали в котле. Запах горохового супа ударил в ноздри, и наши бедные желудки, со вчерашнего дня, не знавшие горячей пищи, грозно заурчали. Граббе с Ланцем предложили подойти и потребовать по тарелке супа. Я ответил, что так нельзя. Часть чужая, и они не обязаны нас кормить. Но, сказал я, если они желают, могут сходить и попросить. Бюхнер, Граббе, Ланц и Шуберт достали свои котелки, а Шуберт прихватил ещё и мой, и решительно направились к кухне. Без особого труда они раздобыли нам прекрасного горохового супа, две буханки свежего хлеба и пять кусков колбасы. Мы славно пообедали на лужайке в тени зарослей сирени.

Через город сплошным потоком шли пехотные части, артиллерия, сапёры, обозы. Танковые и моторизованные части, обойдя город, двигались на восток по Московскому шоссе.

Мы вскоре узнали, что в одном из бывших административных зданий размещается военная комендатура, а рядом с ней – солдатское казино. Я послал на разведку Шуберта. Вернувшись, он сообщил, что казино разворачивается вовсю, и вечером мы уже можем там поужинать. Это нас порадовало.

На обратном пути мы увидели, как под конвоем пехотинцев через город на запад двигалась большая колонна русских пленных. Не менее тысячи уставших, измотанных русских, многие из которых были ранены и в грязных бинтах, в грязной, часто изорванной форме, без ремней, а многие без обуви, двигались безмолвно, опустив головы, стараясь не глядеть нам в глаза. Некоторые лица несли печать отчаяния, равнодушия, безразличия. Многие выражали страх и обречённость. Но некоторые шли с дерзкими, презрительными улыбки, гордо подняв головы. Это было удручающее зрелище. Интересно, что в будущем ждёт этих парней? Захотят ли они присоединиться к германской армии в целях освобождения России от коммунистического режима Сталина?

В город прибыли дивизионные ремонтные мастерские, и я немедленно отправился договариваться о ремонте. Мне повезло. Так как я первым прибыл к господину майору Вюрцу, начальнику мастерских, он и поставил в список ремонта наш танк первым. Но предупредил, что экипажу придётся помогать ремонтником и утром всем необходимо явится в мастерские.

Вечером мы ужинали в казино, разместившемся в бывшем кафе. Мы взяли сосиски с картофелем и тушёной капустой и много пива. Рядом с нами ужинали солдаты в серо-зелёной форме войск СС. Но говорили они на непонятном языке. Мой наводчик Томас Граббе спросил их, кто они, и мы узнали, что эти ребята из специального батальона войск СС. Их батальон вошёл в Кобрин с целью выявления и уничтожения евреев. А сами они латыши. У них был богатый опыт расстрела евреев в Польше[15]. Ужин с пивом прошёл оживлённо. Мои ребята были довольны.

Мы неплохо разместились на отдых. Герман Ланц вместе с Вилли Шубертом умудрились где-то раздобыть чистое постельное бельё, хрустящее от крахмала и приятно пахнувшее какими-то травами. Перед сном мы с обер-фельдфебелем Альбрехтом Блайхом, командиром тоже ставшего на ремонт танка, и фельдфебелем Отто Лемпом из мастерских выпили бутылочку местного самогона, закусив его хлебом и колбасой. Самогон оказался очень крепким. Я еле добрался до постели и уснул мертвецким сном.

25.06.41

С утра Граббе с Ланцем сходили в казино, принесли хлеб, колбасу, сыр и большой термос кофе. Мы позавтракали и отправились в мастерские. Техники уже колдовали над нашей раненой машиной. Я велел своим парням помогать техникам и, оставив за старшего фельдфебеля Брюннера, моего механика-водителя, ушёл в город.

На улицах стали появляться местные жители. Они не испытывали страха перед немцами, ходили спокойно, здоровались с нами. В основном все двигались в сторону Торговой площади, где уже заработал рынок. Мне стало интересно, и я тоже отправился туда. На довольно большой площади у длинных прилавков шла торговля. Несколько солдат, унтер-офицеров и офицеров, видимо, как и я, из любопытства ходили вдоль рядов и осматривали товар. По углам площади расположились вооружённые посты фельджандармерии.

Продавали раннюю зелень, мелкий редис, щавель, сныть, пучки мясистого ревеня, прошлогодний картофель, жареные семена подсолнуха и тыквы. В отдалении несколько немолодых и довольно опрятных женщин продавали свежеиспечённый ржаной хлеб в форме больших выпуклых дисков и белый пшеничный хлеб в виде коробок из-под обуви. Другие дамы продавали висевшую в связках выпечку, похожую на наш брецель, но только в форме колеса и посыпанную маком. Как я узнал, русские называют их «бублики». Дамы оказались польками и сносно говорили по-немецки. Я спросил у них: какие деньги в ходу? Они ответили, что здесь пока ходят и русские рубли, и рейхсмарки. Оккупационных марок нам ещё не выдали, поэтому я расплатился за целую связку «бубликов» рейхсмарками. Дамы оказались довольными. Я откусил кусочек «бублика» и тоже был доволен. «Бублик» оказался очень вкусным.

За отдельным прилавком мужчина и женщина продавали домашнюю свиную, ливерную и кровяную колбасу, солёный и копчёныё шпик. Я не смог удержаться и купил за недорого большой кусок солёного шпика, два круга свиной колбасы, два круга кровяной и три круга ливерной. Заметив, что у меня с сбой не было никакой тары, женщина предложила за сущие пфенниги небольшую плетёную корзинку и сложила в неё весь товар.

Я ещё хотел купить бутылку самогонки, но один из фельд-жандармов сказал мне, что городская комендатура запретила продажу крепких спиртных напитков до времени, пока в городе не будет создана местная полиция. Купив большой пакет жареных семян подсолнечника и тыквы, я покинул рынок. Я был доволен покупками. Мои ребята голодными не останутся.

Вернувшись в дом, где мы квартировали, я умылся и решил отдохнуть. Меня разбудил Бюхнер. Было уже 19.00. Экипаж вернулся из мастерских, ребята помылись, и мы отправились ужинать.

В казино было много народу. В основном ужинали солдаты и унтер-офицеры из тыловых частей, разместившихся в Кобрине. Все оживлённо обсуждали успехи нашей армии, делились впечатлениями о городе, давали советы, где раздобыть хороший самогон и местного пива.

Бюхнер сказал, что завтра нашим ребятам не надо приходить в мастерские, так как будут работать сварщики, они в помощи не нуждались. По этому случаю Ланц отпросился у меня сходить на разведку за самогоном. Я разрешил, но только вдвоём с Граббе или Шубертом. Вилли отказался, сославшись на усталость. Отправились Ланц с Граббе. Вскоре они вернулись довольные с тремя большими бутылками самогона, дюжиной яиц и большой банкой солёных огурцов.

Мы устроили настоящий праздник. Дело в том, что вчера Бюхнеру исполнилось тридцать три года, и мы решили отметить день рождения лучшего механика-водителя дивизии с размахом. Я выложил все купленные мною на рынке продукты, а Бюхнеру подарил два круга его любимой кровяной колбасы. Пьянствовали мы до глубокой ночи. Утром на завтрак пойти не смогли, у всех страшно болела голова. Мы выпили по стаканчику самогона. Всем стало полегче. Мы перекусили и вновь улеглись спать. Так и проспали весь день.

26.06.41

В 8.00 меня вызвали в мастерские. Техники закончили ремонт машины и подкрашивали места шлифовки и сварки. В знак благодарности я вручил фельдфебелю Отто Лемпу большую бутылку самогона и пять пачек сигарет, затем подписал документы о приёмке выполненных работ и заправке танка горючим.

В комендатуре я сделал отметки о завершении нашего пребывания в Кобрине и отбытии в свой полк 27 июня.

День прошёл в обычной суете. Экипаж готовил машину к боевому походу, проверял боеукладку, чистил пушку и пулемёты, пополнял запасы воды. После ужина рано легли спать.

27.06.41

Наскоро позавтракав, в 7.45 мы выехали из Кобрина. При въезде на Московское шоссе нас остановил патруль фельд-жандармерии. После проверки документов фельдфебель, старший патруля, переговорил с кем-то по рации, сообщил мне координаты базирования нашего полка и, откозыряв нам на прощание, пожелал остаться живыми.

Мы целый день гнали машину на северо-восток, к Бобруйску, где наша дивизия вела бои за овладение городом. Машина шла хорошо. Никаких нареканий по ремонту я не имел. Ребята из ремонтных мастерских своё дело знали. Спасибо им.

Я периодически требовал от Бюхнера сбавить скорость. При таком темпе можно скоро остаться без горючего. Бюхнер сбавлял, а потом вновь разгонялся.

Бобруйское шоссе было забито бронетехникой, автомашинами, артиллерией, пехотой. Армия высоким темпом продвигалась на восток. На запад шли санитарные фургоны, а по обочинам – нескончаемые колонны пленных русских.

28.06.41

Переночевав в какой-то деревне неподалёку от Слуцка, позавтракав варёными яйцами и шпиком, мы вновь вышли на Бобруйское шоссе и, увидев колонну бензовозов фронтового подвоза, пытались заправиться. Но подбежавший немолодой обер-лейтенант накричал на меня и грозился отдать под суд. Когда я показал ему сопроводительные документы и объяснил, что мы после ремонта догоняем свою часть, он успокоился и велел заправить наши баки.

Весь день мы двигались к Бобруйску. На обочинах лежали трупы русских солдат. Чем ближе к Бобруйску, тем их становилось больше. Вонь стояла ужасная. Попадалась и разбитая русская бронетехника. Увидел я неподалёку от шоссе сбитый бомбардировщик U-87. Вернее, его хвост. Он, видимо, развалился, и разные его части были разбросаны в лесу.

Остановились на ночёвку рядом с лазаретом в пяти километрах от города, который к тому времени уже был взят нашими войсками. Лазарет был битком набит ранеными. Некоторые мне рассказали, что бои были настолько жестокими, что в пехотных ротах осталось по пятьдесят человек. Русские сожгли много нашей бронетехники.

Нам хотелось как можно скорее догнать наш полк, чтобы помочь нашим братьям окончательно сломить сопротивление врага.

29.06.41

Позавтракав хлебом, колбасой и раздобытым Ланцем в лазарете кофе, мы двинулись в путь. На обочинах дороги догорали русские лёгкие танки Т-26, БТ-7, Т-40 и бронеавтомобили. Повсюду громоздились исковерканные орудия и автомобили, обломки повозок. Вокруг множества начинавших вздуваться трупов русских солдат и лошадей роились тучи мух. От невыносимого запаха я был вынужден закрыть люк и наблюдать через приборы командирской башенки, хотя жара стояла невыносимая.

У переправы через Березину нас остановили фельд-жандармы, велели съехать с дороги, чтобы пропустить колонну танков, бронетранспортёров и грузовиков. Шёл какой-то механизированный корпус. Я подошёл к лейтенанту, командовавшему фельд-жандармским постом, стал просить его пропустить нас, догоняющих свою 3-ю танковую дивизию. Лейтенант даже не стал со мной разговаривать. И мы на страшном солнцепёке простояли до самого вечера.

Уже в темноте при свете прожектора мы переправились на восточный берег Березины и заночевали в деревне, стоявшей на Могилёвском шоссе. Население оставило деревню, и в брошенных домах разместились на ночь солдаты проходивших на восток частей. Некоторые дома ещё догорали после вчерашнего боя, и от запаха гари трудно было дышать.

Нашими соседями оказались миномётчики, рассказавшие нам о страшных потерях от огня русской артиллерии. Молодой лейтенант, командир миномётного взвода, утверждал, что, если такие потери личного состава будут и дальше, он не уверен в скором исходе кампании.

Граббе с Ланцем и Шубертом, пошарив в избе, в погребе, в сарае, собрали яиц, картофеля, кислой капусты, растопили печь и приготовили отменный горячий ужин. После ужина мы наскоро помылись и легли спать.

30.06.41

Свой полк мы догнали в три часа пополудни на Могилёвском шоссе у переправы через реку Друть. Я немедленно доложил о прибытии командиру роты обер-лейтенанту Бухтеркирху. Он обрадовался нашему прибытию и приказал занять место во взводе, которым теперь командовал обер-фельдфебель Дитс вместо погибшего в Бобруйске лейтенанта Дарре.

Лейтенант Дарре был совсем молод, прибыл в полк из училища, был очень внимательным и вежливым офицером, доверял унтер-офицерам. Жаль лейтенанта. Не знаю, была ли у него девушка?

В 17.30 командир роты вернулся с совещания в штабе полка и собрал на совещание командиров взводов и танков. Он сообщил, что в боях с 22 июня по сегодняшний день дивизия потеряла 74 танка, это составляло более 50 % парка машин. Наш полк лишился 36 танков, в основном Т-II и Т-38, но в их числе и 11 танков Т-III. По сути, нашего двухбатальонного полка как боевой единицы не существовало. Дивизия также потеряла 68 танкистов убитыми и 63 ранеными, а также более двух тысяч убитых пехотинцев, артиллеристов и сапёров и свыше пяти тысяч раненых. Иными словами, дивизия лишилась почти 50 % своей штатной численности. Обер-лейтенант Бухтеркирх сказал, что двое суток полк будет находиться на доукомплектовании и в боевых действиях участвовать не будет. На подходе новые танки, которые распределят по ротам полка.

Потери колоссальные! Я стал задумываться: а не выдаёт ли господин рейхсминистр пропаганды доктор Геббельс желаемое за действительное, утверждая, что восточная кампания продлится не более двух месяцев? Если за неделю только наша дивизия понесла такие огромные потери, что останется от вермахта через два месяца?

После ужина доставили почту, и это была настоящая радость! Я получил целых три письма: от любимых родителей, младшего брата Бруно и Адель. Письмо Адель я не стал вскрывать, оставив его до утра.

Отец и мать писали, что у них всё в порядке, они работают, чувствуют себя хорошо. Продуктов хватает, только совсем исчез натуральный кофе. У моей кузины Марии родилась девочка, назвали Анна-Лиза.

Бруно писал, что окончил школу, и его зачислили в военное училище связи в Кёнигсберге на ускоренную программу. Через год он будет уже обер-фельдфебелем, а ещё через полгода – лейтенантом. Дай Бог ему успеха и, главное, остаться живым.

Ужинали макаронами с колбасой. Неугомонный Ланц откуда-то приволок целую связку жирных вяленых лещей и два бидона крепкой браги. Ужин мы продолжили при участии обер-фельдфебелей Гёрлиха, Блайха и Дитса.

Дитс пока не мог свыкнуться с мыслью, что он отныне командир взвода, на офицерской должности, что между ним и нами, его подчинёнными, должна соблюдаться дистанция. Но он был парнем общительным, ему нужна была компания, а, не будучи офицером, в офицерский круг его не допускали. Вот он и тёрся с нами, фельдфебелями, вне строя.

Вспоминали мирную жизнь, французскую и польскую кампании, спорили, какое вино лучше – французское или саарское. Сошлись в одном: польский бимбер и русская самогонка – один и тот же продукт. Пить его можно, но аккуратно.

Обсудили достоинства и недостатки француженок и полек. Мнения разделились. Гёрлих, Блайх и Шуберт утверждали, что француженкам соперниц нет. Я, Бюхнер, Граббе и Ланц доказывали превосходство полек. Тут, видимо, у каждого свой опыт. О русских женщинах только мечтали. Никто из нас их еще не знал. Сошлись в том, что немки лучше всех.

Оживлённо обсуждали послевоенную жизнь. Дитс и Блайх (оба они из Саксонии) решили остаться в Белоруссии и заняться разведением свиней. Благо дармовой рабочей силы будет достаточно, русских пленных становится всё больше и больше. Гёрлих собирается создать фирму по прокату автотракторной техники, но пока не знает где: на юге России, где чернозёмные почвы, или на Украине. Шуберт вернётся в Гамбург и устроится репортёром на радио. Ланц планирует открыть в Москве элитный публичный дом для офицеров вермахта и люфтваффе, а Граббе собирается открыть там же, в Москве, сеть пивных и гаштеттов. Я честно признался, что пока не думал, но, видимо, вернусь в Цинтен и открою ремонтную мастерскую.

Разошлись в хорошем настроении.

01.07.41

После завтрака в сопровождении командиров рот явился командир батальона капитан Шнайдер-Костальский. Он осмотрел технику, поговорил с каждым командиром танка и, как нам показалось, остался доволен увиденным.

После его ухода обер-лейтенант Бухтеркирх провёл с командирами взводов и танков учение на карте, обозначив порядок действия взводов при атаке на предмостное укрепление и форсировании Днепра по переправам в районе Быхова. Задержав меня, обер-лейтенант сообщил, что рекомендовал командиру батальона после взятия Смоленска направить меня на учёбу в танковое училище, чтобы через полгода лейтенантом я вернулся в полк и взял под командование танковый взвод. Я поблагодарил командира роты и уверил, что не подведу его доверия.

Весь день экипаж слонялся без дела, играл в футбол с экипажами других машин, купались в пруду, загорали, носились под смех всей роты за тощими петухами в стремлении полакомиться куриным супом, устраивали уютные места для ночлега в неуютной деревенской хате.

Я наконец вскрыл письмо от Адель. Последний раз мы виделись накануне Рождества сорокового года, 23 декабря, в день моего рождения. Мне тогда исполнилось двадцать семь лет, и Адель подарила мне дорогие наручные часы марки «Wempе», изготовленные специально по заказу люфтваффе для военных пилотов и авиационных наблюдателей. После вручения мне Железного креста 2-го класса за Польскую кампанию этот подарок для меня был самым дорогим.

На той пирушке я повёл себя глупо, приревновав Адель к молодому инженеру фон Шипенгаузену, получившему бронь от армии за работу на авторемонтном заводе. В подпитии я прилюдно заявил, что фон Шипенгаузен отмазался от службы благодаря своему папеньке, который был крупным чиновником районной организации НСДАП. Инженер обиделся и ушёл. Вслед за ним, обозвав меня дураком, ушла и Адель.

Обидевшись на неё, я отдал часы моему брату Бруно, который от счастья повис на мне, словно конский хомут. Я решил порвать с Адель и больше ей не писал. Поэтому вскрывал я её письмо с некоторым волнением. Она писала, что также работает медсестрой в городской больнице, в которую стали поступать первые раненые с Восточного фронта. Инженер фон Шипенгаузен ушёл добровольцем на фронт и в звании лейтенанта командует мотопехотной ротой где-то на Украине. На фронт ушли многие знакомые, в городе совсем не осталось молодёжи старше двадцати лет. Адель писала, что очень скучает и переживает из-за отсутствия моих писем. Она уверяла, что также любит меня, ждёт и надеется на наше с ней счастливое будущее.

Я был ошеломлён добротой и нежностью её письма и тут же сел и написал ответное письмо, в котором уверял в моей любви к ней. И это была правда. Я страшно скучал по Адель.

Стояла страшная жара, ужинать не хотелось. Я выпил две кружки кофе, немного погулял по деревне и пошёл спать.

02.07.41

В полк утром стала поступать техника. Но, к нашему сожалению, новых танков не прибыло. Мы получили 30 машин, из них только 9 Т-III разных модификаций со старыми коробками передач, 14 чешских Т-38 и 7 отремонтированных Т-II. Но и этому все были рады.

В 12.30 поступил приказ о готовности к завтрашнему наступлению. Требовалось проверить машины, заправить их, проверить боеукладку. Во всём чувствовалась нервозность и напряжение. Среди нас, ветеранов, медленно зрела неуверенность, всеми скрываемый страх перед русской артиллерией. Многие, в том числе и я, боялись встречи с русскими танками-монстрами КВ, которые не пробивались никакими снарядами наших танковых пушек, а их пушки сносили башни наших танков.

Вечером подошли батареи 155-мм гаубиц и стали занимать позиции. Сапёрные части под прикрытием темноты выдвинулись к Днепру. Помоги нам, Господи, завтра успешно форсировать Днепр!

03.07.41

Еще перед рассветом, наши бомбардировщики нанесли мощные бомбовые удары по врагу, оборонявшему восточный берег. Затем сорок минут артиллерия обрабатывала позиции русских, а в это время сапёры заканчивали наведение переправ.

В 7.00 пехота стала форсировать Днепр и захватывать плацдарм. В 8.00 бомбардировщики и штурмовики вновь атаковали русских. К этому времени переправившаяся на восточный берег пехота оттеснила русских от реки и стремилась расширить плацдарм. Русские открыли ураганный артиллерийский огонь и непрерывными контратаками стали выдавливать нашу пехоту обратно к реке. В таких условиях командование отменило форсирование, и наши танки остались там, где стояли.

Целый день я в бинокль наблюдал за сражением на восточном берегу.

Нашим войскам не удавалось расширить плацдарм, а русским не удавалось сбросить в реку нашу пехоту и миномётчиков. Так продолжалось до темноты. Но и ночью русские продолжали контратаковать.

04.07.41

Весь день со стороны уже взятого Бобруйска подходили танковые и моторизованные части нашего 24-го корпуса. Вся территория вокруг наполнялась техникой. Пехота продолжала переправу и тут же вступала в бой.

Нам сообщили, что наш полк пока продолжит доукомплектовываться. Каждый день подходила техника, но она вся оказывалась не новой. Стала ощущаться нехватка кадров, особенно механиков-водителей и наводчиков. Командир батальона уверял, что вскоре эта проблема будет решена, в полк прибудет пополнение из частей, расквартированных во Франции.

Свободного времени было много. Я написал письма родителям и брату. Мы с экипажем играли в карты. Шуберт притащил из брошенной сельской библиотеки подшивки каких-то русских журналов. По фотографиям и картинкам можно судить, что это журналы о научно-технических вопросах[16].

Мы с интересом их рассматривали. Жаль, никто не знает русского языка. Затем все журналы забрал командир роты, он немного понимал по-русски.

05.07.41

Ничем не примечательный день. Позавтракали. Начался дождь. После него стало невыносимо душно. Экипаж отправился на пруд рыбачить.

В 15.00, после обеда, обер-лейтенант Бухтеркирх вызвал меня к себе и приказал с завтрашнего дня начать обучение прибывающих танкистов. Все командиры танков должны были проводить занятия по направлениям. Мне досталось обучение наводчиков.

Я вернулся в наш дом и стал делать наброски к занятиям. Пришли мои ребята и принесли целое ведро карасей и линей. Шуберт с Ланцем почистили рыбу, а Граббе – ведро картошки. На ужин не пошли, лакомились жареной рыбой и картофелем с солёными огурцами. Само собой, понемногу выпили самогону.

06.07.41

После завтрака я отправился на занятия с наводчиками. Их собрали в доме, в котором раньше у русских располагалась сельская школа. В одной большой комнате стояли парты, за которыми уселись полтора десятка прибывших в полк наводчиков. На школьной доске я развесил заранее приготовленные учебные материалы об устройстве танковых прицелов и таблицы стрельбы.

В первую очередь я спросил, кто принимал участие в боевых действиях и имел практические навыки работы с приборами? Руки подняли девять человек, воевавших во Франции, Бельгии и в Югославии. Но все они были наводчиками 37-мм пушек и с нашими 50-мм орудиями на практике не были знакомы. Первый день я посвятил ознакомлению их с прицелом нашей пушки.

Было жарко. И я, и мои слушатели изнывали от духоты. Через каждые полчаса я делал перерыв, мы выходили из помещения в тень деревьев, пили холодную колодезную воду, обливали друг друга, курили.

На ужин не пошёл. Граббе принёс мне котелок супа, хлеб и колбасу. Ел без охоты. Рано лёг спать.

07.07.41

Прошлый учебный день не принёс никакого удовлетворения, и я решил схитрить. Какого чёрта, подумал я, учить толковых парней должен командир танка? Я велел моему наводчику, кстати, отличному наводчику, обер-ефрейтору Томасу Граббе самому обучать этих ребят, а я лучше посижу на крылечке школы, понаблюдаю за происходящим. Так и сделал. Самое смешное оказалось то, что Граббе понравилось учить новичков. Он отнёсся к этому ответственно и заинтересованно.

После обеда мы с Бюхнером и Ланцем ходили смотреть подбитый русский лёгкий танк Т-40. Машина была в неплохом состоянии. Снаряд противотанковой пушки угодил ей в правый борт, но так как машина не имела пушечного вооружения, а только крупнокалиберный пулемёт в башне, детонировать было нечему, танк не взорвался и не загорелся. Но, похоже, экипаж был поражён осколками, на броне внутри машины имелись следы крови. Наш командир роты сказал, что несгоревшая русская бронетехника собирается нашими тыловыми частями, ремонтируется, на её базе создаются либо самоходные артиллерийские машины, либо артиллерийские тягачи или инженерно-мостовые укладчики. Одним словом, у нас ничего не пропадёт без цели.

Мы спросили командира роты, как обстоят дела с нашим наступлением на Украине? Он ответил, что всё идёт по плану, но конкретного ничего не сказал. Мне показалось, что он и сам не знает.

После ужина удалось постирать форму и комбинезон. Надеюсь, к утру высохнут.

08.07.41

После завтрака, в 9.00, наши машины, выстроившиеся в колонну и накрытые маскировочными сетями, стал обходить командир батальона с командирами рот. Капитан хорошо знал меня по польской кампании. Остановившись рядом с нашей машиной и поздоровавшись с экипажем, он спросил меня, как прошёл ремонт и нет ли нареканий у экипажа? Я доложил, что ремонт выполнен качественно, машина полностью готова к бою. Капитан похлопал меня по плечу и сказал, что я скоро отправлюсь в Тюрингию, в танковое училище. Значит, командир роты был прав, меня действительно решили двигать в офицеры.

В 16.30 нас, командиров экипажей, собрал ротный и предупредил, что, возможно, через день пойдём в наступление. Экипажам никуда не отлучаться, ещё раз проверить технику, уровень горючего и масла, боекомплект снарядов и патронов.

До ужина экипаж занимался исполнением приказа командира роты. У нас был полный порядок. Ужинали густым гороховым супом со свиными консервами. Перед сном распили две бутылки мутного и вонючего самогона. Я предупредил Ланца, притащившего эту гадость, что если к утру кто-нибудь из экипажа помрёт, повешу его лично. Он согласился.

09.07.41

Проспали до обеда. Разбудил посыльный. Начальник связи полка капитан Лампе проверял работу раций и был страшно недоволен моим отсутствием у боевой машины. Одевшись, мы с Шубертом поплелись к танку. Лампе долго орал на нас, затем, учуяв у Шуберта запах перегара, позеленел и приказал мне строго наказать стрелка-радиста. Я обещал это сделать непременно. Когда мы вернулись в дом, Ланц доложил, что экипаж здоров, потерь нет и предложил нам с Шубертом выпить по полстаканчика самогона, что мы и сделали с большим удовольствием.

На ужин не пошли. Обошлись раздобытыми яйцами и шпиком из неприкосновенного запаса.

10.07.41

Наскоро позавтракав, в 6.45 все экипажи были в танках.

В 7.00 наш 24-й моторизованный корпус начал форсирование Днепра по ранее наведённым переправам. Наша 3-я танковая дивизия тут же повернула на север, в сторону Могилёва и захватила плацдарм в районе Старого Быхова.

Немедленно начались атаки русских с целью ликвидировать захваченные нами плацдармы и сбросить нас в Днепр. Передовые части дивизии упорно продвигались вперёд и в столкновения с русскими не вступали.

Наш полк форсировал Днепр последним, поздним вечером, в полной темноте. Кое-как умылись, поужинали колбасой с хлебом. Спать устроились в танке.

11.07.41

С утра дивизия расширяла плацдарм, взяла под контроль шоссе Могилёв – Гомель. Мотопехотный и 5-й танковый полки дивизии стали продвигаться к Могилёву. А нашему 6-му танковому полку было приказано временно задержаться у переправ и защищать их совместно с пехотными и артиллерийскими частями.

Дело оказалось в том, что вчера, 10 июля, чуть южнее русские предприняли мощное контрнаступление в целях освобождения Бобруйска. В 11.15 русские начали обстрел наших позиций крупнокалиберной артиллерией. Нам приказали укрыть бронемашины в лощинах и иных складках местности и быть готовыми отражать контратаки русских.

Мы отошли в заросшую кустарником лощину и стали наблюдать, как снаряды русских гаубиц утюжат позиции нашей пехоты. До темноты продолжалась контрбатарейная борьба, и мы не уверены, что немецкая артиллерия её выиграла. К ночи наша пехота откатилась к переправам и стала окапываться на берегу Днепра.

День был полон нервного напряжения. Я видел уставшие лица моих ребят. Не было в них радости.

12.07.41

Кое-как перекусили шпиком с хлебом. Шуберт притащил термос холодного кофе. В 9.00 русские открыли сумасшедший артиллерийский и миномётный огонь, а через двадцать минут атаковали пехотой при поддержке лёгких танков. Мы получили приказ в бой не вмешиваться, охранять нашу переправу.

К 11.00 русские захватили две переправы южнее нас. Их танки и пехота прорвались на западный берег Днепра и стали теснить наши части к западу. Получалось так, как мы поняли, что практически вся наша дивизия ушла на север штурмовать Могилёв, а мы оказались в тылу наступавших русских, то есть в окружении. Командир роты успокоил нас, сказав, что это временно. Что уже на подходе два корпуса нашей 2-й танковой группы генерал-полковника Гудериана и русским просто не выдержать удара такого бронированного кулака.

Ну что же, будем надеяться на лучшее.

13.07.41

Граббе с Ланцем принесли три термоса с завтраком. В двух термосах оказались макароны со свиными консервами, третий был наполнен горячим кофе. Слава господу, позавтракали горячим.

Поступил приказ сдать охрану переправы подошедшему пехотному батальону, а нам быть готовыми к маршу на север, к Могилёву, догонять дивизию.

Жара стояла невыносимая. Чертовски хотелось искупаться, но ротный запретил покидать машины. Шуберт, Ланц и Граббе притащили три резиновых ведра днепровской воды, и мы перед обедом немного помылись.

Обедали густым гороховым супом с хлебом. В нарушение приказа я разрешил ребятам открыть по банке бельгийского гусиного паштета из неприкосновенного запаса.

К вечеру заморосил дождь. Ужин не подвезли. Велели обходиться «сухим» пайком. Ночевали под танком на брезентовом тенте.

14.07.41

Завтрака не было тоже. Мы перекусили хлебом и шпиком. На разведённом Шубертом костерке сварили русский чай с русским же сгущенным молоком. Получилось неплохо. Пришёл посыльный от ротного и сказал, что если немедленно не погасим огонь, обер-лейтенант лично и с большим удовольствием расстреляет нас. Мы налили посыльному чаю с молоком.

Обед тоже не привезли. Мы открыли по банке свиной тушёнки и съели её без хлеба. Решили закурить, но оказалось, что у всех закончились сигареты. Тогда Бюхнер распечатал коробку подаренных ему в отпуске родителями гаитянских сигар, одну сигару разрезал ножом на три части, отдав их Граббе, Ланцу и Шуберту, а вторую разрезал пополам, на нас двоих. Мы лежали и наслаждались карибским ароматом, когда подошёл ротный и с удивлением уставился на нас. Чтобы никому не испортить настроение, Бюхнер раскошелился и подарил одну сигару обер-лейтенанту. Тот понюхал сигару, закрыл от удовольствия глаза и, поблагодарив, спрятал подарок в карман.

Ротный сказал, что получен приказ, и мы завтра с утра выдвигаемся к Могилёву.

15.07.41

Завтрак вновь не подвезли, но на экипаж выдали по две буханки хлеба и пятнадцать пачек сигарет «Das Reich». И на том спасибо. Мы вновь вскрыли по банке свиной тушёнки.

В 9.00 наша батальонная колонна начала движение в сторону шоссе Могилёв – Гомель. Впереди шла рота из легких танков Т-II и Т-38. Слева вдоль берега тянулась лесная полоса. Справа была открытая местность с редким кустарником.

В 10.10 колонна остановилась. Я открыл люк и в бинокль стал осматривать, что происходит впереди. Слева, из леса, по нам били противотанковые орудия, справа наперерез нашей колонне двигались русские танки. Много танков. Они останавливались и стреляли в нашу сторону. Я увидел, как загорелись первые два Т-II. Я все это записал в блокнот и по рации передал командиру роты, машина которого шла в ста метрах позади нас. Вскоре русские подбили ещё 4 или 5 машин из роты лёгких танков. Горевшие машины создали затор, и командир батальона приказал обходить подбитую технику слева и справа.

Я приказал Бюхнеру свернуть с шоссе влево и двигать на малой скорости вдоль лесополосы. Танки нашей роты поступали также. Из лесополосы русские открыли по нам огонь из противотанковых ружей и орудий. Я увидел, как два Т-III нашей роты потеряли гусеницы, стали кружить на месте, и русские подожгли их, поразив моторные отделения. Я приказал Бюхнеру малым ходом пятиться назад и остановиться за кустарником, который нас прикрывал от лесополосы. Мы остановились и стали ждать приказа командира роты. Мы почувствовали несколько попаданий в нашу машину. Видимо, русские снаряды прошли по касательной, лишь задев башню и корпус, но ощущения были не из приятных…

Мост

Рассказ

Войска 21-го стрелкового корпуса генерал-майора В.Б. Борисова, ведя упорные бои с немецкими танковыми и моторизованными соединениями, отступали на юго-восток. К началу июля 1941 года немцам удалось окружить основные силы корпуса южнее Минска. Комкор, создав ударный кулак, 3 июля предпринял попытку прорыва кольца в районе Узда – Рубежевичи. В ходе прорыва генерал погиб. Войска корпуса вместе с корпусным управлением выходили из окружения порознь, отдельными группами и подразделениями.

17-я Горьковская стрелковая дивизия генерал-майора Т.К. Бацанова, обескровленная в изнурительных боях, потерявшая половину личного состава, почти всю артиллерию, бронетехнику и автотранспорт, прорывалась из окружения по шоссе Москва – Варшава. Буквально по пятам за ней шла немецкая 4-я танковая дивизия под командованием генерал-майора барона фон Лангермана-Эрленкампа, входившая в состав 2-й танковой группы генерал-полковника Гудериана. Ещё немного – и 170 танков дивизии стиснули бы дивизию Бацанова в стальные клещи.

Неподалёку от Кричева, на 476-м километре шоссе Москва – Варшава, у села Сватковичи, шоссе пересекала река Добрость. Бетонный мост через реку сапёры в спешке не взорвали, да и взрывать было нечем. Генерал Бацанов принял решение – во что бы то ни стало задержать противника у этого моста, хоть ненадолго, хоть на полдня. Остаткам дивизии нужно было оторваться, снять угрозу полного окружения, прорваться к Рославлю, к основным силам армии. Он приказал командиру шедшего в арьергарде 55-го стрелкового полка создать у злосчастного моста узел обороны и любым способом задержать немцев.

Молодой майор, командир полка, шёл от комдива озадаченный. «Легко сказать “любым способом”, – осмысливал он приказ, – а их-то нет вовсе, способов этих. Сапёров нет, взрывчатки нет. Из полковой артиллерии остались пять сорокопяток при шестнадцати артиллеристах. Да и то половина раненые. Если оставить орудия у моста, полк без артиллерии останется. Нельзя». Он вызвал командира батареи 45-мм противотанковых пушек.

– Слушай внимательно, старший лейтенант, слушай и думай, что нам делать, – майор кратко изложил приказ комдива.

Стоял жаркий полдень. Остатки дивизии медленно тянулись по мосту на восток. Передовой полк (если три батальона по сто пятьдесят бойцов в каждом можно было назвать полком) уже скрылся из виду. По мосту громыхали повозки дивизионного медсанбата и артиллерийские упряжки противотанковой батареи. Замыкающий 55-й полк в составе ста семидесяти штыков занял оборону на западном берегу Добрости в ожидании приказа об отходе.

Командир батареи старший лейтенант Ерёмин стоял на обочине, на восточном берегу, и в бинокль осматривал местность. Слева от моста колосилось ячменное поле, а за ним виднелись хаты деревни Славковичи. «Нет, – думал комбат, – здесь позиции не выбрать. Местность ровная, словно стол». Справа тоже было поле, ржаное, но в самом его конце, там, где виднелись редкие постройки безымянного хутора, возвышался небольшой холм. «Интересно, – вслух произнёс Ерёмин, – интересно. Холмик-то во ржи укрыт. Отличная позиция!» Прикинул расстояние до моста, выходило метров триста пятьдесят – четыреста. «Отлично!» – воскликнул комбат и широко зашагал к батарее. Он принял решение.

– Старшина! – крикнул Ерёмин. – Старшину ко мне!

Подбежал старший сержант Приходько, старшина батареи, вскинул руку к пилотке, хотел доложить по уставу, но комбат махнул рукой, не до формальностей, мол.

– Построй батарею, старшина, дело одно есть.

Приходько остановил движение батареи, собрал орудийные расчёты, построил их на обочине. Вместе с ездовыми выходило четырнадцать человек. Ерёмин прошёлся вдоль строя, внимательно оглядывая каждого из бойцов. Посеревшие от усталости и пыли небритые лица, у многих, особенно у раненых, потухшие глаза; выгоревшие, мокрые от пота гимнастёрки, стоптанные, давно не чищенные сапоги (армия ещё пока не знала обмоток)…

Комбат расправил под ремнём гимнастёрку, поправил кобуру, заговорил твёрдым, уверенным голосом:

– Бойцы! Эта река и этот мост должны стать непроходимым препятствием для фашистов. Взорвать мост мы не можем, нечем, но дать бой немцам можем. Нужно задержать гадов, дать дивизии оторваться, чтобы снова не попасть в окружение. Одно орудие батареи я оставляю у моста, с одним наводчиком.

Он замолчал и вновь испытывающе оглядел людей. Некоторые лица выражали удивление и даже испуг. Выждав, пока его слова дойдут до каждого, продолжил:

– Да, с орудием останется только один наводчик и я, командир батареи, буду корректировать огонь. За командира батареи останется старшина Приходько. Приказать никому не могу, понимаю, идём на верную гибель, только чудом можем выжить. Нужен доброволец.

Он увидел, как большинство бойцов опустили головы. Молчание затягивалось, требовалось принять какое-то решение, но он не знал какое, не мог он неволить людей идти на верную смерть. Раздавшийся голос вывел его из оцепенения, он даже испугался этого звонкого и бодрого голоса.

– Товарищ старший лейтенант, разрешите мне остаться у орудия!

Из строя вышел молоденький крепыш невысокого роста с двумя алыми треугольничками на петлицах. «Коля Сиротин, – обрадовался комбат и сразу вспомнил, – наводчик второго орудия первого огневого взвода, хороший наводчик, кстати».

Ерёмин приказал:

– Разойтись! Второе орудие первого взвода к обочине справа!

Старшина продублировал команду, и остатки личного состава батареи потянулись за своими орудиями. Ездовой развернул пару лошадей, подогнал орудие с передком к обочине, соскочил и стал ожидать дальнейших указаний.

Ерёмин с Сиротиным присели на станину. Комбат протянул сержанту пачку «Беломора».

– Кури.

– Спасибо, товарищ старший лейтенант, не курю, – смущаясь, сказал Сиротин.

– Молодец. – Комбат с наслаждением закурил. – Скажи, сержант, почему вызвался добровольцем? Только честно.

Николай не знал, что и сказать. Как-то спонтанно всё вышло, само собой. Он, двадцатилетний паренёк, в батарее считался лучшим наводчиком. По итогам прошлогодних окружных учений ему за отличную стрельбу командир корпуса лично вручил наградные наручные часы, а вскоре ему присвоили звание сержанта. Да и комсомольцем он был. Кому, как не ему, Николаю Сиротину, добровольцем быть?

– Так ведь кто-то должен, – улыбнувшись, ответил сержант, – вот я и решил.

– А как рука? Рана небось не зажила? – Ерёмин заметил, что левый рукав гимнастёрки сержанта пропитался кровью.

В первый день войны, 22 июня, их полк, базировавшийся в Полоцке, немцы бомбили трижды – в четыре утра, в полдень и в три часа пополудни. Во время последней бомбардировки и зацепило Николая. Осколок по касательной задел левое предплечье. Рана оказалась пустяшной, но до сих пор кровоточила и болела.

– Всё в порядке, я и забыл о ране. Так, царапина.

– Ну, тогда пошли, выберем позицию. – Комбат поднялся, приказал ездовому ждать его команды.

Они сошли с шоссе и побрели по полю к чуть выступавшему изо ржи холму. Идти было приятно. Запах недозревшей ржи щекотал ноздри. Колосья ласково гладили руки, тихо шуршали по сапогам и галифе. Взобравшись на холм, оглядели в бинокли округу. Отсюда, как на ладони, просматривалась река и мост. Отличная была позиция.

– Орудие установим чуть ниже макушки холма, вот здесь, – комбат указал на ровную площадку, скрытую колосьями, – а я залягу на макушке и буду корректировать огонь.

Николай кивнул, но так и не понял, как комбат собирается корректировать огонь без рации, без телефонной связи, но промолчал.

Оставив сержанта на холме, комбат вернулся к шоссе и ещё раз оглядел позицию. Он приказал старшине Приходько взять пару бойцов, загрузить передок дополнительно двумя лотками со снарядами, доставить орудие на холм и обустроить огневую позицию там, где покажет сержант Сиротин.

– Главное, – приказал комбат, – рожь не вытопчите, иначе всю позицию демаскируете.

Через час ездовой привёл лошадей с пустым передком. Вернулись уставшие старшина с бойцами.

– Всё, товарищ старший лейтенант, – доложил Приходько, – обустроили в лучшем виде.

Комбат взял бинокль, внимательно, метр за метром осмотрел холм, но ни орудия, ни Сиротина, ни признаков огневой позиции не обнаружил, густая рожь поглотила всё. 45-мм пушка была установлена выгодно и надёжно скрыта.

Ерёмин и старшина присели на обочине, закурили. Приходько доложил:

– Снарядов там шестьдесят штук. Большинство бронебойных. Есть и осколочно-фугасные. Жаль, подкалиберных нет. Два карабина, сотня патронов к ним, три гранаты Ф-1. Харчей я вам там оставил малость: буханка хлеба, сухари, сала шматок, две луковицы, воды четыре фляжки. И четыре индивидуальных пакета оставил. Вы, товарищ командир, Кольку перевяжите сегодня. У него, бесового сына, рана кровоточит. Как бы заражения не было.

– Спасибо, старшина. Давай прощаться. Доложишь комполка, что постараемся задержать немцев.

Они обнялись, и Ерёмин, не оглядываясь, нырнул в ржаное поле, сразу поглотившее его, словно безбрежный морской простор.

Сержант Сиротин время даром не терял. Орудийный дворик бойцы со старшиной отрывать не стали, и бруствер перед орудием не стали насыпать, иначе со стороны шоссе и моста свежая земля на фоне ржаных колосьев сразу демаскирует позицию. Но неглубокий ровик для снарядов сержант вырыл и аккуратно сложил в нём поддоны со снарядами. Найденными булыжниками укрепил сошники станин, камни подложил и с обеих сторон колёс. Когда комбат поднялся на позицию, Николай устанавливал панораму пушки. Он обтёр об штаны руки и, поправив пилотку, доложил:

– Товарищ старший лейтенант, орудие к бою готово.

Ерёмин прильнул к прицелу, покрутил колёсики горизонтальной и вертикальной наводки, проверил кнопку спуска, обошёл орудие вокруг, осмотрел снарядный ровик, всем остался доволен.

– Молодец, сержант. А теперь снимай гимнастёрку.

– Это ещё зачем? – испугался Сиротин.

– Пороть тебя буду, – засмеялся комбат, – давай снимай, рану перевяжу.

Ерёмин промыл рану спиртом из своей фляги и умело наложил повязку, будто профессиональный санитар.

– Ну как, не туго?

– Никак нет, товарищ старший лейтенант, в самый раз. Спасибо вам большое. Тут за холмом, в низинке, ручеёк течёт. Можем сходить помыться.

– И то правда. Пошли, сержант.

Солнце уже давно село в пушистых макушках хвойных лесов, тянувшихся на запад вдоль шоссе, но раскалённый воздух остывал медленно. Было жарко. Артиллеристы с удовольствием поплескались холодной ручьевой водой и вернулись к орудию. Старший лейтенант расстелил предусмотрительно приготовленный старшиной брезент, стал резать хлеб и сало, располовинил луковицу. Ели молча, прислушиваясь, не раздаётся ли лязг гусениц и рёв танковых моторов. Но нет, пока всё было тихо. Лишь из-за шоссе, со стороны близлежащих деревень Хотиловичи, Сватковичи и Прыговка слышалось мычание коров, дай лай собак.

Сиротин, которого всё время преследовал вопрос, как без средств связи комбат собирается корректировать огонь орудия, не выдержал, спросил:

– Товарищ старший лейтенант, а ведь у нас нет ни телефонной связи, ни рации. Как корректировать огонь будете?

Ерёмин улыбнулся одними губами. Было видно, грустно ему.

– А я и не собирался, Коля, ничего корректировать. Это я так, для порядка сказал, чтобы батарею и комполка успокоить. Не мог я, Коля, тебя одного здесь оставить, не простил бы я себе, что бойца на верную смерть послал. Мы, брат, теперь одной ниточкой связаны. Присягой она называется. А когда немцы пойдут, я и заряжающим у тебя буду, и подносчиком снарядов. А ты, сержант Сиротин, назначаешься командиром орудия. И не сметь возражать командиру батареи.

Огня не разводили, не могли демаскировать позицию. Ужин запили родниковой водой. Комбат велел Сиротину отдыхать.

– Поспи, сержант, часа через два разбужу тебя на смену.

Николай улёгся на брезент, положил под голову тощий вещмешок с чистой парой портянок и нехитрым солдатским имуществом, укрылся шинелью. Но сон не шёл. Перенапряжение и боль раны давали о себе знать. Он стал вспоминать родной город Орёл, их старый дом на берегу Оки, утонувший в саду, где росли яблони, груши, сливы и вишни, лохматого Буфера, радостно встречавшего отца и Колю, возвращавшихся с работы, и носившегося по саду за младшей сестрой Нинкой.

Отец, Владимир Кузьмич, работавший машинистом паровоза, после рейса приходил домой уставший, с пятнами копоти на лице, черными от сажи и мазута руками. Он долго мылся, а потом раскрывал свой потёртый фанерный чемоданчик и всем пятерым своим детям вручал гостинцы. Старших дочерей Киру и Таисию, как правило, одаривал книгами или чем-то из одежды и обуви. Младшим – брату Веньке и сестрёнке Нинке – доставались сладости и игрушки, а ему, Николаю, второму по старшинству после Киры, отец всегда привозил что-то из новых инструментов, зная и уважая тягу сына к слесарному и токарному делу. Всегда уставший, с морщинистым лицом и густыми прокуренными усами, отец казался Николаю старым, хотя в сороковом ему всего-то исполнилось пятьдесят лет.

Мать, сорокалетняя женщина, чудным образом в тяжёлой работе по домашнему хозяйству не растерявшая былой красоты, вместе со старшими дочерьми с раннего утра крутилась у печи, в птичьем дворе, свинарнике, на огороде. В доме и на дворе всегда было чисто, а на столе сытно. Мать очень любила Колю, долгожданного мальчика после двух дочерей, секретничала с ним, а когда он принёс свою первую зарплату и всю до копейки отдал матери, разревелась.

Окончив без троек в тридцать девятом году школу, Николай раздумывал, куда пойти дальше: в Орловское бронетанковое училище или в железнодорожный техникум. Но неожиданно для всех устроился учеником токаря на завод «Текмаш», выпускавший станки и запчасти для текстильной промышленности. И не прогадал. Неплохой заработок стал существенным подспорьем семье. Толкового парня заметили в бригаде, приняли в комсомол, дали рекомендацию для поступления на рабфак Московского станкостроительного института. Но он решил отслужить срочную службу и, не дожидаясь повестки, сам отправился в военкомат. Весной сорокового его призвали и после учёбы в артиллерийской школе младших командиров отправили служить наводчиком противотанкового орудия в 55-й стрелковый полк, дислоцировавшийся в Полоцке. Там его и застала война.

Коля ни о чём не жалел. До начала войны ему всё нравилось в его жизни. Одно не удовлетворяло – не было у него девушки. У всех его друзей и приятелей были, а у него нет. Вернее, та, которая ему очень нравилась, была и жила-то совсем рядом. Она вместе с сестрой Кирой работала формовщицей на хлебозаводе и была на два года старше Николая. Вот эти два года и были, по его мнению, непреодолимым препятствием. Ему казалось, Светлана (так звали девушку) считала его ещё мальчиком, в её взглядах он улавливал насмешливую лукавинку, некое превосходство. Он побаивался её и всегда старался скрыться, когда Светлана приходила в их дом. Но всё было совсем не так. Светлане Коля нравился. Она не скрывала это от подруги Киры, и очень расстроилась, когда он уходил в армию и не попрощался с ней.

Сиротин лежал с открытыми глазами и думал, что он всё правильно сделал, вызвавшись добровольцем к орудию. Если не он, то кто остановит фашистов на мосту? Мог ли он позволить немцам беспрепятственно шагать на Москву, на их родной Орёл? Нет, не мог. И комбат не мог. И тысячи таких, как они с комбатом, остановят фашистов, а потом попрут их назад…

Свернувшись калачиком, сержант уснул, а во сне шевелил губами, будто разговаривал с кем-то. Ерёмин улыбнулся, поправил сползшую шинель, укрыл ноги сержанта, присев на станину, закурил.

Будущий день, эта река и этот мост, думал комбат, станут последней чертой его жизни. Ему, здоровому, тридцатилетнему мужику, в последние годы страшно не везло. В октябре тридцать девятого стало известно о том, что во время «освободительного похода» где-то под Луцком без вести пропал его старший брат Иван, майор, командир инженерно-сапёрного батальона. Получив извещение, после инфаркта скончался отец. Только Ерёмин вернулся в Ленинград, где базировался его артиллерийский полк, началась война с Финляндией. В мае прошлого года, после окончания войны, его направили в Полоцк командовать батареей, а какой-то «умник» в штабе по ошибке отослал матери похоронку. Теперь не выдержало материнское сердце, потерявшее старшего сына, мужа, а теперь и сына младшего. После похорон матери жена Лидия заявила, что из Ленинграда в эту дыру, в Полоцк, не поедет. Они тихо развелись. А в Полоцке его вызвали в особый отдел и стали требовать признания, какие каналы связи он имеет с братом, перешедшим на службу в абвер?

В штабе полка его предупредили, особисты отозвали документы на представление его к очередному званию капитана, к награждению орденом Красной Звезды и опротестовали приказ о назначении его начальником штаба дивизиона. Началась чёрная, густая, словно сажа, полоса жизни. Ерёмин сорвался, запил. Но началась война…

Он понимал, если будет жив, военной карьере конец. Это в лучшем случае. В худшем – арест и… Так лучше пускай здесь, на этом мосту, он честно, в бою, встретит свою смерть. Ни перед кем не надо унижаться, выслушивать угрозы, всякий бред про предательство… Ему хорошо с этим спящим мальчиком-сержантом. Только жаль парня.

Ночь была звёздной. Будто миллионы свечей освещали округу, отражались в реке, делая водную гладь яркой и какой-то живой, шевелящейся. Обдуваемые свежим ветерком шевелились светящиеся от звёздного неба ржаные колосья. Райская ночь. Только доносившиеся глухие раскаты и мерцавшие рыжие всполохи на юго-западном окоёме неба тревожно напоминали о реалиях бытия.

Ерёмин поёжился от ночной прохлады, взглянул на часы: начало третьего. Сержант спал четыре часа. Надо будить парня и самому вздремнуть. Он легко потряс Сироткина за плечо:

– Подъём, командир!

Сержант немедленно проснулся, вскочил, схватил лежавший рядом карабин.

– Что, немцы?

– Пока их нет, сержант. Заступай на дежурство, а я сосну малость. Гляди в оба. Через два часа буди.

Комбат прилёг на нагретый Сироткиным брезент, укрылся шинелью и через минуту уснул, прижатый тяжёлым мрачным сном.

Сироткин сбегал на ручей умыться. Ледяная вода прогнала остатки сна, и, поёживаясь от прохлады, он натянул на себя шинель. В кармане оказался большой сухарь. С удовольствием похрустывая и ощущая во рту приятную кислинку ржаного хлеба, он вернулся к орудию.

Как обычно бывает летом, ночь ненадолго вступила в самую тёмную фазу. Сироткин знал, что пройдёт час и звёзды начнут гаснуть, а на востоке по всему горизонту появится тонкая полоска приближающегося рассвета. Вначале она будет молочно-белой, потом станет желтеть, расслаиваться, в неё робко станут проникать косые солнечные лучи, придавая ей рыжие и красноватые оттенки. А затем из этого многоцветного одеяла разом, будто проснувшийся малыш поднимает золотую головку и потягивается пухлыми ручонками, взойдёт солнце, яркое, свежее, всевидящее.

Доносившийся с запада в начале ночи гул сражений утих, немцы в тёмное время старались не воевать. Николай в бинокль оглядел округу. Мост сиротливо отбрасывал тень. Шоссе пустовало. Последние бойцы их отступавшей дивизии ушли на восток, догоняя своих. Он тихо, чтобы не разбудить комбата, перенёс из ровика пять поддонов по пять снарядов в каждом, сложил их справа от орудия. Протёр фланелькой от ночной влаги панораму, прильнул левым глазом к холодной резинке прицела, покрутил колёсики вертикальной и горизонтальной наводки. Кнопка огневого спуска хищно чавкунала. Всё работало отлично. Сапёрной лопаткой слева и сзади орудия он выкопал небольшое углубление, спрятал в нём завёрнутые в кусок брезентухи три гранаты Ф-1 и два подсумка с патронами. Ещё раз оглядев позицию, остался доволен.

Ровно в четыре утра, как было приказано, сержант разбудил комбата. Жаль, конечно, было будить, но приказы не обсуждают. Как и вечером, перекусили хлебом с салом, запили родниковой водой. Около пяти часов с запада послышалось рычание танковых двигателей и лязг гусениц. Комбат с сержантом прильнули к биноклям. На шоссе, километрах в двух от моста, показалась колонна немецкой бронетехники.

– Странно, – сказал Ерёмин, – очень странно. Явно идёт танковая дивизия, а разведки нет. Обычно немцы вперёд пускают разведроту на мотоциклах и бронетранспортёрах. А тут, глянь-ка, совсем обнаглели, страх потеряли. Ну, сержант, покажем им кузькину мать, а?

Сироткин засмеялся.

– Конечно, покажем, товарищ старший лейтенант, ещё какую.

– Ты вот что, сержант, не спеши. Пусть техника зайдёт на мост, продвинется до его середины, и вот тогда бей по первым танкам. Блокируй мост, а потом бей в середину колонны. Таким образом запечатаем их движение, создадим затор. Пока суд да дело, наши далеко уйдут, отпадёт угроза окружения.

Сержант насчитал в колонне 59 танков и 18 полугусеничных бронетранспортёров с пехотой, доложил комбату.

– Похоже, – заметил Ерёмин, – передовой танковый полк идёт. Ты погляди, одни лёгкие танки Т-II. Немцы никогда вперёд не пускают средние Т-III и Т-IV, берегут их. Ну, нам и лучше. Броня у них слабенькая. Мы их с тобой пощёлкаем.

Комбат улыбнулся и похлопал Николая по спине.

– Ты, сержант, не дрейфь. Позиция у нас классная, снарядов много, а главное – солнце немцам в глаза, а у нас – за спиной. Дадим им жару.

А Коля вовсе и не трусил. Он в этот момент думал совсем о другом. Он думал о том, что именно в таких засадах их «сорокопятка» имела множество преимуществ, главное из которых – малозаметность. Ещё он подумал, что неплохо бы сбить немцев с толку, создать видимость множественности обороняющихся. Он изложил идею комбату. Тот поддержал. Осталось за малым – найти битые стёкла. Коля, получив разрешение, быстро побежал к ручью, где вечером обнаружил небольшую старую застеклённую оконную раму, возможно, от бани. Его ещё мучил вопрос: как она там оказалась? Он разбил стекло, собрал с десяток осколков в обрезок брезента, срезал ножом несколько ивовых прутьев и расщепил их у среза. Потом быстро вернулся к холму, спустился метров на двадцать ниже и стал втыкать в землю прутья, в расщеп которых вставлял осколки стекла. Вышло восемь ложных артиллерийских позиций. Сержант был уверен, издалека осколки стекла в солнечных лучах будут бликовать и восприниматься, как прицелы орудий.

Первый танк въехал на мост, за ним вполз бронетранспортёр. Комбат зарядил орудие, казённик хищно чавкнул, проглотив снаряд. Обратного пути не было. Снаряд должен попасть в цель.

Сержант через прицел вёл первый танк до середины моста, затем оторвался от панорамы и окинул взглядом колонну. По мосту грохотали уже пять танков. Он взглянул на комбата, тот молча кивнул, давай, мол, пора. Тщательно прицелившись, взяв упреждение на малую скорость танка, нажал кнопку выстрела. Бронебойный снаряд угодил в моторное отделение, танк вспыхнул и зачадил. Пока сержант наводил орудие на идущий следом бронетранспортёр, орудийный замок вновь чавкнул, комбат дослал новый снаряд. Коля нажал кнопку, орудие чуть подскочило.

– Ай да молоток! – радостно прокричал комбат. – Молодец! Два снаряда в яблочко!

Он тут же вновь зарядил орудие. Но сержант не стрелял. Они с комбатом стали в бинокль оглядывать мост и колонну. Подбитые танк и бронетранспортёр перекрыли мост. Колонна остановилась, вдоль неё забегали немцы, что-то кричали, указывая кому-то в сторону ржаного поля. Воспользовавшись замешательством, Николай поймал в прицел танк, стоявший в колонне пятнадцатым. За ним было три бронетранспортёра. Он оглянулся на комбата, и тот, оценив идею, кивнул головой. Снаряд попал в гусеницу. Экипаж выскочил из машины и сразу же приступил к ремонту, а в этот момент сержант снова выстрелил. Снаряд пробил броню башни и, видимо, угодил в боеукладку, снаряды танка сдетонировали. Раздался взрыв, маленькая башня Т-II съехала с погона и накренилась. Экипаж, возившийся у танка, похоже, погиб. Не отрываясь от прицела, Николай слал снаряд за снарядом. Горели уже четыре танка и четыре бронетранспортёра. Для верности, чтобы окончательно запечатать шоссе и мост, сержант подбил двадцать второй в колонне танк.

Задача в принципе была выполнена. Немецкую танковую дивизию на какое-то время они остановили. Можно уходить, догонять своих. Комбат всё это объяснил Николаю, но тот, разгорячённый успешным боем, упёрся.

– Ну как же так, товарищ старший лейтенант?! Гляньте, ещё тридцать снарядов осталось! Вы как хотите, а я не уйду, пока весь боезапас не расстреляю.

Ерёмин согласился. Они сделали паузу. Солнце взошло, и сразу стало жарко. Выпили воды, умылись, комбат закурил. Взяли бинокли и стали рассматривать, что там у немцев.

А немцы оказались в смятении. Выброшенные накануне их парашютисты-разведчики доложили по рации – шоссе чисто, противник в спешке отступает, до него примерно тридцать километров. Поэтому танкисты наступали спокойно, неспешно, понимая, что русских они скоро догонят и окружат. А тут, откуда ни возьмись, целая артиллерийская батарея, ведущая убийственно-меткий огонь! Никому в голову не могло прийти, что бой с танковой колонной ведут два артиллериста при одном орудии. Самое страшное для немцев было то, что они не понимали, откуда ведётся огонь. Густая рожь хорошо скрывала огневую позицию, а блики установленных сержантом стёкол создавали впечатление, что работает целая батарея противотанковых орудий.

Немцы дважды пытались столкнуть подбитый головной танк с моста другими танками, но и те были подбиты. Мост запечатали накрепко. Тогда немцы решили проверить глубину реки, послав бронетранспортёр вброд. Но тот увяз в иле и был расстрелян. А сержант с комбатом продолжали расстреливать танковую колонну.

Часа через два немцы всё же нащупали позицию «сорокопятки», снаряды их 20-мм автоматических танковых пушек ложились всё ближе и ближе, но пока прямых попаданий в орудие не было. Тогда немцы сообразили – надо бить по площадям, по холму и вокруг него. С другой стороны шоссе, за насыпью, они установили два миномёта и стали методично обстреливать ржаное поле.

Два осколка достали комбата. Вышла из строя левая рука, кровоточил правый бок. Сержант промыл раны, перевязал командира.

– Идти можете?

Комбат, закусив от боли губу, кивнул.

– Уходите, товарищ старший лейтенант. У меня осталось девять снарядов. Я догоню вас. Идите.

Ерёмин, взяв карабин, скатился с холма в сторону ручья, пошёл, не оглядываясь, через покинутый хутор вдоль шоссе, по перелеску, таясь в низинках. Шёл и считал орудийные выстрелы. Их было ровно девять.

Когда закончились снаряды, Сироткин в бинокль оглядел округу. Весь мост и предмостная часть шоссе были забиты горящими немецкими танками и бронетранспортёрами. Миномётный огонь прекратился, и Николай уже было собрался уходить, но близко раздавшиеся немецкие лающие команды остановили его. Он понял, что окружён. Среди густой ржи замелькали фигуры в касках и мышиного цвета мундирах. Сержант приладил поудобнее карабин и открыл огонь. Он видел: трёх немцев точно уложил. «Странно, – подумал он, – а они-то что не стреляют? Могли бы и гранату швырнуть». Неведомо было ему о приказе немцам – русских брать живыми.

Он перевернулся на спину, взял в обе руки по «лимонке». Высоко в небе медленно кружил огромный коршун. «И не боится ведь ничего, – усмехнулся про себя Николай, – ни взрывов, ни стрельбы. Мощная птица!» Немцы подходили всё ближе. Он выдернул зубами кольцо в одной гранате, потом в другой, закрыл глаза и разжал пальцы рук…

За два с половиной часа немцы потеряли одиннадцать танков, семь бронетранспортёров и пятьдесят семь солдат и офицеров. Каково же было их удивление, когда на огневой позиции они обнаружили одного-единственного погибшего артиллериста.

Командир немецкого танкового полка приказал похоронить русского сержанта, проявившего немыслимое мужество и героизм, со всеми воинскими почестями. Вечером над его могилой немцы произвели салют тремя ружейными залпами…

Примечания

1

В экипажах советских лёгких танков командир машины выполнял роль наводчика или заряжающего.

2

НЗ – неприкосновенный запас продуктов.

3

Губа – гауптвахта.

4

Островами немцы называли Англию и Ирландию.

5

Не обижайтесь (белорусск.).

6

Великая война – так в народе называли Первую мировую войну.

7

Вперед (нем.). – Примеч. ред.

8

Спасибо (нем.). – Примеч. ред.

9

Постановление Совнаркома СССР от 28 июля 1924 года «О частных приемных радиостанциях» обязывало граждан регистрировать радиопринимающие устройства в органах милиции.

10

Все немецкие бронемашины имели карбюраторные двигатели, работавшие на бензине кроме тяжёлого бронеавтомобиля Sd.Kfz 234 «Puma» заключительного этапа войны, в котором использовался 12-цилиндровый дизель Tatra 103 чешского производства.

11

Далее для удобства будем называть этот танк Т-III. (Здесь и далее примеч. авт.)

12

Короткоствольная 50-мм пушка Т-III могла поразить Т-34 с расстояния 200 м, а КВ – 100 м.

13

Имеется в виду река Мухавец.

14

Медаль «В память 13 марта 1938 года» была учреждена Гитлером в честь аншлюса (захвата) Австрии Германией, вручалась солдатам и офицерам вермахта и войск СС, принимавшим участие в этих событиях, часто называлась «Аншлюсс-медаль».

15

В июле 1941 г. в Кобрине была расстреляна первая партия евреев численностью более 380 человек, схваченных на улицах во время облавы; осенью всё еврейское население города численностью 8000 человек было заключено в гетто, в июне – декабре 1942 г. немцы расстреляли всё население кобринского гетто вместе с пятьюдесятью тысячами евреев Брестской области.

16

Видимо, речь идёт о журналах «Техника молодёжи» и «Наука и жизнь».

Content

Сергей Дмитриевич Трифонов
Пощёчина генерал-полковнику Готу

Пощёчина генерал-полковнику Готу Повесть

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

Аромат клевера Рассказ

1

2

3

4

5

Матвеич Рассказ

Неоконченный дневник Рассказ

Мост Рассказ

Примечания