Роберт Харрис

Помпеи

Robert Harris

POMPEII

Copyright © 2003 by Robert Harris

All rights reserved

Карта выполнена Юлией Каташинской

© О. М. Степашкина, перевод, 2004

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2023

Издательство Азбука®

* * *

Роберт Харрис родился в английском городе Ноттингем. Окончил Кембридж, работал журналистом на Би-би-си и политическим редактором газет «The Observer», «The Sunday Times», «The Daily Telegraph». Как писатель начал с публицистики, первый его художественный роман «Фателанд» (1992), написанный в жанре альтернативной истории, стал бестселлером, и по нему был поставлен одноименный фильм.

На сегодняшний день Роберт Харрис – автор более десятка остросюжетных произведений, многие из которых экранизированы (в том числе такими мастерами мирового кино, как Роман Полански, – фильм «Призрак», 2010) и переведены на многие языки мира.

* * *

И снова Харрису удалось с удивительным искусством оживить историю.

The Washington Post

Головокружительный темп, постоянное ощущение грядущей опасности и непредсказуемые повороты сюжета… Потрясающий блокбастер…

Daily Mail

Волнующий, реально захватывающий роман… Последние его страницы потрясают, это ничуть не хуже, а возможно, даже лучше всего, что делал Харрис до этого.

The Sunday Telegraph

Умнейший автор бестселлеров из тех, кто работает сегодня…

Esquire

* * *

Посвящается Джилл

* * *

Примечания автора

Римляне делили день на двенадцать часов. Первый, hora prima, начинался с восхода солнца. Последний, hora duodecima, заканчивался с его закатом[1].

Ночь делилась на восемь страж: Vespera, Prima fax, Concubia и Intempesta шли до полуночи; Inclinatio, Gallicinium, Conticinium и Diluculum – после полуночи[2].

Дни недели были посвящены Луне, Марсу, Меркурию, Юпитеру, Венере, Сатурну и Солнцу.

События, описанные в книге, происходят за четыре дня.

В последнюю неделю августа семьдесят девятого года от Рождества Христова солнце вставало над Неаполитанским заливом примерно в 6 часов 20 минут.

Во всем поднебесном мире нет другой земли, столь щедро одаренной Природой, как Италия, правительница и вторая матерь мира, с ее мужчинами и женщинами, ее военачальниками и солдатами, ее рабами, ее превосходством в искусствах и ремеслах, ее обилием выдающихся талантов…

Плиний. Естественная история

Разве можно не восхищаться системой водоснабжения, которая в первом веке нашей эры поставляла в Рим куда больше воды, чем поставлялось в Нью-Йорк в 1985 г.?

А. Тревор Ходж. Римские акведуки и водоснабжение

Марс.

22 августа

Два дня до извержения

Conticinium

[04:21]

Выявлена взаимосвязь между силой извержения и продолжительностью предшествовавшего периода покоя. Почти все крупные, вошедшие в историю извержения от вулканов произошли после многолетнего периода безмолвствования оных.

Жак-Мари Бардинцефф, Александр Р. Макбирни. Вулканология

Они покинули акведук за два часа до рассвета и при свете луны отправились в холмы, окружающие порт, – цепочка из шести человек, акварий впереди. Он лично постягивал рабочих с кроватей, и теперь они, одеревеневшие со сна и мрачные, жаловались на него, не понимая, что в теплом неподвижном воздухе их голоса разносятся куда дальше, чем им кажется.

– Дурацкая затея, – пробурчал кто-то.

– Мальчишка свихнулся на своих книжках, – отозвался другой.

Акварий прибавил шагу.

«Пусть себе болтают».

Он уже чувствовал зарождение дневной жары, предвещающей еще один день без дождя. Почти все члены его бригады были старше аквария, и все без исключения – выше; акварий был крепко сбитым, мускулистым, коротко стриженным шатеном. Черенки инструментов, которые он нес на плече, – тяжелой бронзовой кирки и деревянной совковой лопаты – натирали загорелую шею. Но акварий, невзирая на это, шагал быстро и размашисто, твердо ставя босые ноги, и лишь когда оказались высоко над Мизенами, там, где тропа раздваивалась, остановился, опустил свою ношу на землю и подождал остальных.

Акварий вытер тыльной стороной ладони пот со лба. До чего же сверкающее небо тут у них, на юге! Даже сейчас, перед самым рассветом, огромный звездный купол спускался до самого горизонта. Акварий видел рога Тельца и перевязь с мечом, принадлежащие Охотнику. Вон Сатурн, вон Медведица, а вон и созвездие, которое тут именуют Виноградарем, – то самое, которое всегда поднимается над созвездием Цезаря в двадцать второй день августа, возвещая, что пора собирать виноград. Завтра наступит полнолуние. Акварий поднял руку к небу – его короткие пальцы черным силуэтом отчетливо вырисовывались на фоне мерцающих созвездий. Акварий вытянул пальцы, сжал в кулак, снова распрямил, и на миг ему почудилось, будто он – тень, ничто, а свет весо́м и материален.

Снизу, из порта, донесся плеск весел; это ночной дозор проплывал между пришвартованными в гавани триремами. Пара рыболовецких суден подмигивали желтыми огоньками-светильниками с другой стороны залива. Где-то залаяла собака; ей отозвалась другая. А потом на тропе послышались голоса рабочих, медленно карабкавшихся следом за акварием. Надсмотрщик Коракс – акварий узнал его по местному резкому выговору – бросил: «Глядите-ка, наш-то новый, машет ручкой звездам!» – и остальные рассмеялись, хватая ртом воздух. Всех их – и рабов, и свободных – сейчас уравняло негодование.

Акварий опустил руку.

– По крайней мере, – сказал он, – с таким небом нам не нужны факелы.

Он вновь взбодрился, подобрал инструменты и закинул обратно на плечо.

– Пошевеливайтесь, скоро рассвет.

Акварий сощурился, вглядываясь в темноту. Одна тропа уходила на запад, огибая холмы. Вторая вела на север, в сторону города Байи, приморского курорта.

– Думаю, нам сюда.

– Он думает! – фыркнул Коракс.

Акварий еще накануне решил, что наилучший способ общаться с этим надсмотрщиком – игнорировать его. А потому он молча повернулся спиной к морю и звездам и двинулся вверх по темному склону. В конце концов, к чему еще сводится руководство, если не к умению наугад выбрать из нескольких путей один и уверенно делать вид, будто твой выбор чем-то обоснован?

Тропа становилась все уже и извилистей. Акварию приходилось ступать боком, временами хватаясь за склон свободной рукой; ноги его скользили, и камешки сыпались куда-то во тьму. Всякий, взглянув на эти бурые холмы, выжженные летними пожарами, решил бы, что тут должно быть сухо, как в пустыне. Но акварий знал, что это не так.

И все же он чувствовал, что прежняя его уверенность начинает слабеть. Он попытался вспомнить, как выглядела эта тропа под слепящими солнечными лучами, днем, когда он впервые разведал ее: валки обгорелой травы и там, где почва понижается, – бледно-зеленые пятнышки среди черноты – признаки жизни, протянувшиеся к валуну побеги плюща.

Одолев половину склона и снова спустившись, акварий остановился и медленно повернулся, описав полный круг. То ли его глаза привыкли к этому освещению, то ли рассвет и вправду близок… Если второе, значит у них почти не осталось времени. Остальные столпились за спиной у аквария. Он слышал их тяжелое дыхание. Рабочим будет о чем порассказать, когда они вернутся в Мизены: как их новый акварий вытряхнул их из постелей и среди ночи уволок в холмы, и все из-за какой-то дурацкой ошибки. Акварий почувствовал на губах привкус пепла.

– Что, красавчик? Мы заблудились? – снова раздался насмешливый голос Коракса.

Акварий, не удержавшись, клюнул на приманку:

– Я ищу камень.

На этот раз рабочие даже не старались скрыть свой смех.

– То-то он носится кругами, словно мышь в ночном горшке!

– Я знаю, что он где-то здесь. Я пометил его мелом.

Новый взрыв смеха. Акварий развернулся к рабочим. Приземистый, широкоплечий Коракс. Длинноносый Бекко, штукатур. Круглолицый Муса, каменщик. И два раба, Политий и Корвиний. Казалось, будто даже их расплывчатые силуэты исполнены насмешки.

– Смеетесь? Ладно. Но я вам вот что пообещаю: или мы найдем его до рассвета, или нам придется вернуться сюда завтра ночью. Включая и тебя, Гавий Коракс. Только к следующему разу потрудись протрезветь.

Воцарилось молчание. Потом Коракс сплюнул и шагнул вперед. Акварий напрягся, приготовившись к схватке. Они шли к этому вот уже три дня, с того самого момента, как он прибыл в Мизены. И часа не проходило без того, чтобы Коракс не пытался задирать его в присутствии своих людей.

«А если мы подеремся, – подумал акварий, – Коракс победит – еще бы, пятеро на одного! – и они сбросят мой труп со скалы и скажут, что я поскользнулся в темноте. Только вот что они сообщат в Рим, если на Акве Августе меньше чем за две недели погибнет второй акварий?»

Несколько бесконечно долгих мгновений они стояли друг напротив друга, на расстоянии одного-единственного шага – так близко, что акварий чувствовал исходящий от Коракса запах перегара. Но тут у одного из рабочих – у Бекко – вырвался возбужденный возглас, и он указал вбок.

За плечом у Коракса виднелся камень, аккуратно отмеченный посередине жирным белым крестом.

Аквария звали Аттилий – если полностью, то Марк Аттилий Прим, но его вполне устраивало просто Аттилий. Он был человеком практичным, и у него не было времени на все те причудливые прозвания, которыми увлекались его земляки. (Люпус, Пантера, Пульхер – Волк, Леопард, Красотка – да как такое вообще можно воспринимать всерьез?) Да и кроме того, разве было в истории его профессии более славное имя, чем имя рода Аттилиев, вот уж четыре поколения дававших стране зодчих-аквариев? Его прадеда сам Марк Агриппа забрал из отделения баллист XII легиона – «Фульмината» – «Молниеносного» – и отправил строить Акву Юлию. Его дед спроектировал Новый Аниен. Его отец завершил Акву Клавдию – семь миль арок, – довел ее до Эсквилинского холма и в день освящения положил, словно серебряный ковер, к ногам императора. И вот теперь его, Марка Аттилия, в его двадцать семь лет отправили на юг, в Кампанью, и отдали под его начало Акву Августу.

Династия, построенная на воде!

Аттилий, сощурившись, вглядывался в темноту. О, Августа была настоящим чудом – одним из величайших произведений инженерного искусства, когда-либо существовавших в мире. Надзирать за ней – большая честь. Вдали от Мизен, на противоположной стороне залива, высоко в Апеннинских горах, поросших сосновым лесом, этот акведук вбирал в себя истоки Сериния и нес воды на запад – проводя их через трубы по извилистым подземным путям, через ущелья по ступенчатым аркадам, прогоняя через долины сквозь огромные сифоны – и так до самых равнин Кампаньи и дальше, вокруг Везувия, на юг, к берегу Неаполитанского залива, и, наконец, через весь Мизенский полуостров к этому пыльному портовому городу. Августа тянулась почти на шестьдесят миль, а значит, понижалась на ширину ладони за каждые триста футов. Это был самый длинный акведук в мире – даже длиннее, чем великие акведуки Рима, – и куда более сложный, чем его северные собратья, питавшие водой лишь один-единственный город. Извилистый трубопровод Августы – материнская жила, как его именовали, – поил ни много ни мало девять городов, лежащих на берегах Неаполитанского залива: Помпеи, расположенные в самом конце длинного ответвления, затем Геркуланум, Нола, Ацерра, Ателла, Неаполь, Путеолы, Кумы, Байи и, наконец, Мизенум.

«В том-то и проблема», – подумал инженер.

На Августу слишком много возложили. В конце концов, в том же Риме больше полудюжины акведуков; если иссякнет один, нехватку воды восполнят другие. А здесь резервного водовода нет, и это особенно остро ощущается в нынешнюю засуху, что тянется уже третий месяц. Колодцы, откуда брали воду на протяжении нескольких поколений, превратились в пыльные ямы. Ручьи пересохли. Русла рек превратились в тропы – крестьяне гнали по ним скот на ярмарку. Даже Августа выказывала признаки истощения; уровень воды в ее гигантских резервуарах понижался с каждым часом. Именно это и привело Аттилия сюда, на склон холма, в столь ранний час, когда ему еще следовало бы мирно спать в своей постели.

Аттилий достал из кожаной поясной сумки кусок полированной кедровой древесины, с вырезанным в боку углублением для подбородка. Поверхность дерева была гладкой и блестящей – от прикосновений его предков. Прадед рассказывал, что эту деревяшку подарил ему в качестве талисмана сам Витрувий, архитектор божественного Августа. Старик утверждал, будто в ней живет дух Нептуна, бога воды. Аттилию было не до богов – всех этих мальчишек с крылышками на сандалиях, женщин, ездящих верхом на дельфинах, старцев, в приступе дурного настроения швыряющихся молниями с вершины горы. Это байки для детей – не для мужчин.

Аттилий верил в камни и воду и в ежедневное чудо, происходящее от смешения двух частей мокрого ила с пятью частями путеоланума, местного красного песка. Так возникало вещество крепче камня, из которого можно было выкладывать водовод.

И все же – лишь глупец стал бы отрицать существование удачи, и если эта фамильная реликвия способна принести ему удачу… Аттилий провел пальцем по поверхности дерева. В любом случае попробовать стоит.

Он оставил свои свитки с трудами Витрувия в Риме. Но это не важно. Он помнит их наизусть. Их вколотили в него еще в детстве, в те годы, когда другие мальчишки заучивают стихи Вергилия. Аттилий и поныне мог процитировать по памяти любой абзац.

«О присутствии воды свидетельствуют растения: стройный тростник, дикая ива, ольха, плющ и прочие им подобные, не способные расти без влаги…»

– Коракс, сюда, – распорядился Аттилий. – Корвиний, стой здесь. Бекко, возьмешь кол и отметишь то место, на которое я укажу. Вы двое – будьте настороже.

Когда инженер прошел мимо Коракса, тот смерил его взглядом.

– Потом, – сказал Аттилий. От надсмотрщика несло негодованием – почти столь же сильно, как перегаром. Ну и пусть. Они еще успеют уладить свою ссору, когда вернутся в Мизены. А сейчас нужно поторопиться.

Звезды подернулись серой дымкой. Луна спряталась за край горизонта. В пятнадцати милях восточнее, на другой стороне залива, вырисовался силуэт поросшей лесом горы Везувий. Из-за нее и взойдет солнце.

«Вот как следует искать воду: ляг лицом вниз, перед восходом солнца, в том месте, где надлежит проводить поиски, положи подбородок на землю и огляди окрестности. Этот способ не позволит взгляду подняться выше, чем должно, ибо подбородок будет неподвижен…»

Аттилий опустился на выгоревшую траву, вытянулся во весь рост и положил деревяшку так, чтобы она находилась на одной линии с нарисованным мелом крестом – до него было пятьдесят шагов. Затем он положил подбородок на подставку и раскинул руки. Земля до сих пор хранила тепло вчерашнего дня. Потревоженный пепел осел ему на лицо. Росы – ни капли. Семьдесят восемь дней без дождя. Все выгорело дотла. Боковым зрением Аттилий заметил, как Коракс сделал непристойный жест и выпятил пах: «У нашего аквария нет жены, так он пытается трахнуть землю-матушку!» – а потом Везувий потемнел, и из-за его гребня брызнули солнечные лучи. В щеку тут же словно ударила стрела жара. Аттилию, обшаривающему взглядом склон, пришлось поднять руку, чтобы заслонить глаза от ослепительного света.

«Проследи, где над землей курится пар, и копай там, ибо этот знак неоспоримо указывает на присутствие влаги…»

Ты увидишь это быстро или не увидишь вообще, любил повторять отец. Аттилий попытался осмотреть окрестности быстро и методично, переводя взгляд от одного участка к другому. Но все словно начало сливаться в одно пятно: коричневые и серые пятна выжженной растительности, красноватые полосы земли – все принялось дрожать под солнцем. Все поплыло перед глазами. Аттилий приподнялся на локтях, вытер глаза и вновь положил подбородок на подставку.

Вот оно!

Струйка, тоненькая, словно рыбачья леска. Она не курилась и не поднималась к небу, как обещал Витрувий, – она тянулась над самой землей, как будто леска зацепилась крючком за камень и теперь ее кто-то дергал. Она зигзагом протянулась к Аттилию. И исчезла.

– Бекко, сюда! – взвыл Аттилий, и штукатурщик неуклюже затопал туда, куда ему было указано. – Ближе! Да. Здесь. Отметь это место.

Он поднялся на ноги и заспешил к отмеченному месту, на ходу отряхивая с туники красную грязь и черный пепел. Он улыбался и сжимал в руке волшебный кусочек кедра. Трое уже собрались вокруг того пятачка, и Бекко пытался вогнать кол в землю. Но земля была слишком твердой, и кол входить не желал.

– Вы видели?! – торжествующе воскликнул Аттилий. – Должны были видеть – вы же были ближе, чем я!

Рабочие безучастно уставились на него.

– Оно было какое-то странное – видели? И поднималось вот так вот. – Аттилий изобразил несколько отрезков. – Как пар над качающимся котлом.

Он обвел рабочих взглядом. Улыбка его померкла, а там и вовсе исчезла.

Коракс покачал головой.

– Глаза тебя подвели, красавчик. Говорю тебе: нет здесь никакого источника. Я знаю эти холмы. Я двадцать лет лазаю по ним.

– А я тебе говорю, что я это видел!

– Дым. – Коракс топнул по сухой земле, подняв тучу пыли. – Огонь может несколько дней тлеть под землей.

– Я в состоянии отличить дым от пара! Это был пар!

Они, похоже, притворяются, будто ослепли! Наверняка притворяются. Аттилий опустился на колени и ощупал сухую красную землю. Потом начал разгребать ее руками, откидывая камешки в стороны и вырывая обугленные растения, чьи корни крепко засели в почве. Над этим местом поднимался пар. Аттилий был в этом уверен. Разве плющ мог бы так быстро вернуться к жизни, если бы здесь не было источника?

– Принесите инструменты, – не оборачиваясь, приказал он.

– Акварий…

– Принесите инструменты!

Они копали все утро, а солнце медленно поднималось над синей чашей залива, превращаясь из желтого диска в раскаленную белую звезду. Земля скрипела и натягивалась от жара, словно тетива одной из тех гигантских осадных машин, какие строил его прадед.

Раз мимо них прошел мальчишка, волоча за собой на веревке тощую козу. Больше они никого не видели. Мизены заслонял край утеса. Иногда до них доносился какой-то шум – то команды из военной школы, то стук топоров и скрежет пил с верфи.

Аттилий, натянув поглубже старую соломенную шляпу, трудился усерднее всех. Даже когда остальные начали расползаться по сторонам в поисках клочков тени, Аттилий продолжал работать. Черенок кирки сделался скользким от пота и норовил выскользнуть из рук. Ладони покрылись волдырями. Туника липла к телу, словно вторая кожа. Но Аттилий не мог позволить себе выказать слабость в присутствии этих людей. Даже Коракс и тот через некоторое время заткнулся.

В конце концов они выкопали яму глубиной в два человеческих роста и такую широкую, что в ней могли работать двое. Да, там и вправду оказался источник – но он отступал всякий раз, как они подбирались достаточно близко. Они копали. Порыжевшая земля на дне ямы становилась влажной. А потом высыхала под палящим солнцем. Они снимали следующий слой, и все повторялось сначала.

Лишь в десятом часу, когда солнце поднялось в зенит, Аттилий наконец признал поражение. Он проследил, как уменьшается, испаряясь, последнее пятно влаги, выбросил кирку наверх и сам вскарабкался следом. Очутившись наверху, он снял шляпу и помахал ею, пытаясь хоть немного остудить лицо. Коракс сидел на камне и наблюдал за ним. Аттилий лишь сейчас заметил, что у надсмотрщика нет головного убора.

– У тебя так по этой жаре все мозги расплавятся, – сказал он, открыл мех с водой, плеснул немного себе в ладонь, протер лицо и шею, а потом стал пить. Вода была горячая и ничуть не освежала – с тем же успехом можно было пытаться пить кровь.

– Я здесь родился. Мне жара не страшна. Мы в Кампанье называем такую погоду прохладной. – Коракс откашлялся и сплюнул. Потом кивком указал на яму. – А с этим что будем делать?

Аттилий взглянул на яму – уродливая дыра в склоне и высящиеся вокруг груды земли. Памятник его глупости.

– Оставим как есть, – сказал он. – Только накроем досками. Когда пойдут дожди, источник вернется. Вот увидишь.

– Когда пойдут дожди, нам уже не нужен будет источник.

Аттилий вынужден был признать, что в этом замечании есть свой резон.

– Мы можем заключить его в трубу, – задумчиво произнес он. Когда дело касалось воды, Аттилий становился романтиком. В его воображении внезапно возникла идиллическая картинка. – Мы можем оросить весь этот склон. Тогда тут можно будет посадить лимонную рощу. Оливы. Можно устроить террасы. Виноград…

– Виноград! – Коракс покачал головой. – Мы что, уже заделались крестьянами? Послушай-ка, что я тебе скажу, красавчик из Рима. Аква Августа действует без перебоев вот уж больше сотни лет. И будет действовать и впредь – даже несмотря на то, что старшим над ней поставили тебя.

– Будем надеяться.

Инженер допил остатки воды. Он наверняка покраснел бы от унижения, но жара помогла ему скрыть свой стыд. Аттилий решительно водрузил шляпу на макушку и натянул края пониже, чтобы скрыть лицо.

– Ладно, Коракс, собирай людей. На сегодня мы здесь закончили.

Аттилий собрал свои инструменты и зашагал прочь, не дожидаясь остальных. Они и сами прекрасно найдут обратный путь.

Акварию приходилось внимательно смотреть под ноги. На каждом шагу из-под ног у него в разные стороны прыскали ящерицы. Он подумал, что здешние края уже больше похожи на Африку, чем на Италию. А потом он вышел на прибрежную тропу, и внизу раскинулись Мизены. Нагретый воздух дрожал над ними зыбким маревом, словно над каким-то городом в оазисе, и пульсировал – или это просто показалось Аттилию? – в едином ритме со стрекотом цикад.

Цитадель имперского флота являла собою триумф Человека над Природой, ибо по-хорошему городу просто не полагалось существовать здесь. Тут не было реки, и даже колодцев и источников было немного. Однако божественный Август постановил, что империи нужен порт, дабы контролировать Средиземное море, и порт появился – олицетворение силы Рима: мерцающее серебряное зеркало внутреннего и внешнего рейдов, сверкающие на солнце позолоченные клювы и веерообразные хвостовые надстройки пятидесяти военных кораблей, пыльный плац военной школы, красные черепичные крыши и беленые стены гражданской части города да лес мачт, поднимающийся над верфью.

Десять тысяч моряков и больше десяти тысяч мирных жителей сгрудились на узкой полоске земли, практически не имевшей питьевой воды. Лишь акведук сделал возможным существование Мизен.

Аттилий снова подумал про странное движение пара и про источник, словно утекающий в скалу. Странные здесь места. Инженер печально взглянул на стертые до волдырей ладони.

«Дурацкая ошибка…»

Он покачал головой, моргнул, пытаясь согнать пот с глаз, и устало зашагал в сторону города.

Hora Undecima

[17:42]

Для предсказания извержений большое практическое значение имеет вопрос: сколько времени проходит между внедрением в резервуар новой магмы и последующим извержением. У многих вулканов этот временной промежуток измеряется неделями или месяцами, а в других он намного короче и составляет дни, если не часы.

Вулканология

На вилле Гортензия, большом прибрежном поместье, расположенном у северной окраины Мизен, шли приготовления к казни раба. Его должны были скормить муренам.

В этой части Италии, где многие дома, окружающие Неаполитанский залив, имели собственные рыбные фермы, в этом не было ничего необычного. Новый владелец виллы Гортензия, Нумерий Попидий Амплиат, впервые услыхал подобную историю еще в детстве – о том, как аристократ Ведий Поллион бросал неуклюжих слуг в пруд с муренами в наказание за разбитые тарелки, – и часто с восхищением упоминал об этом, как о прекрасной иллюстрации: вот что значит обладать властью! Властью, воображением, остроумием и чувством стиля.

Так что когда Амплиат много лет спустя сам обзавелся рыбными садками – всего лишь в нескольких милях от того места, где располагались владения Ведия Поллиона, у мыса Павзилипон, – и когда один из его собственных рабов уничтожил ценное имущество, естественно, Амплиат тут же вспомнил об этом прецеденте. Амплиат сам был рожден рабом, но он считал, что именно так и надлежит себя вести аристократу.

Раба раздели до набедренной повязки, связали ему руки за спиной и подвели к краю воды. Икры ног ему изрезали ножом, чтобы привлечь внимание мурен; кроме того, раба облили уксусом, чтобы мурены как следует разозлились.

Стоял очень жаркий день.

Мурен держали в отдельном садке, подальше от загородок с другими рыбами; к нему вела узкая бетонная дорожка, уходящая в залив. Мурены – рыбы длиной и толщиной с человека, плоскоголовые и тупомордые – известны своей агрессивностью и острыми, словно бритва, зубами. Рыбным садкам этой виллы было сто пятьдесят лет, и никто не мог сказать, сколько мурен таится в лабиринте туннелей или в укрытиях, устроенных на дне. Явно очень много. Возможно, сотни. Самые древние мурены выглядели настоящими чудищами; некоторые носили драгоценные украшения. Поговаривали, будто одна из них, с золотым кольцом на грудном плавнике, была в свое время любимицей императора Нерона.

Этому рабу мурены внушали особый ужас, поскольку – Амплиат наслаждался иронией судьбы – именно в его обязанности прежде входило кормить их, и теперь он начал кричать и вырываться еще до того, как его попытались втащить на ведущую к садку дорожку. Он каждое утро видел мурен в действии, когда бросал им рыбьи головы и куриные внутренности: поверхность воды начинала рябить, потом вскипала; мурены чуяли запах крови, стрелой кидались из своих укрытий на добычу и принимались рвать ее в клочья.

В одиннадцать часов, невзирая на изматывающую жару, Амплиат лично спустился к берегу. Его сопровождали сын-подросток, Цельзиний, управитель Скутарий, несколько деловых партнеров Амплиата (они приехали следом за ним из Помпей и торчали здесь с рассвета в надежде на обед) и примерно сотня рабов, которым, как решил Амплиат, предстоящее зрелище должно было пойти на пользу. Жене и дочери Амплиат велел оставаться в доме: женщинам не подобает смотреть на такое. Для хозяина виллы принесли большое кресло, и кресла поменьше – для его гостей. Амплиат даже не знал, как зовут провинившегося раба. Он достался ему вместе с прочими работниками, приставленными к рыбным садкам, когда Амплиат в начале года приобрел эту виллу.

Загородки с рыбами были расположены вдоль берега, на участке, примыкающем к вилле; в них плескались морские окуни с их плотным белым мясом, серая кефаль (для нее приходилось строить садки с высокими стенами, чтобы рыба не ушла обратно в открытое море), камбалы и скаровая рыба, хек, и миноги, и морские угри.

Но самым дорогим из водяных сокровищ Амплиата – его до сих пор бросало в дрожь, когда он вспоминал, сколько заплатил за них, и это при том, что он даже не особенно любит эту рыбу! – была красная кефаль, изящная барабулька, переливающаяся различными оттенками розового и оранжевого. Разводить эту рыбу было необычайно трудно. И вот ее-то негодный раб и погубил. По недосмотру это было сделано или по злому умыслу – Амплиат не знал. Да и не хотел знать – его это не волновало. Важно было другое: сегодня, в начале дня, поверхность этой загородки покрылась многоцветным ковром дохлой рыбы; даже мертвые, барабульки продолжали держаться поближе друг к другу. Когда Амплиата позвали к загородке, часть рыб еще была жива, но умерла у него на глазах; они всплывали со дна бассейна, словно осенние листья, и присоединялись к своим соплеменникам. Все они были отравлены, все до единой. По нынешним рыночным ценам за них дали бы шесть тысяч за штуку – да одна красная кефаль стоила впятеро больше, чем этот жалкий раб, приставленный ухаживать за ними! И вот теперь их оставалось только сжечь. Амплиат мгновенно, не задумываясь, изрек свой приговор:

– Бросьте его муренам!

Пока раба волокли и пихали к краю бассейна, он кричал, не умолкая. Он кричал, что он не виноват. Что корм тут ни при чем. Это все вода. Пусть приведут аквария.

Аквария!

Амплиат сощурился. Море так сверкало под солнцем, что трудно было разглядеть извивающегося раба, и двух других рабов, которые его удерживали, и четвертого, с багром в руках, который колол обреченного в спину, словно копьем, – на фоне искрящихся волн все они превратились в силуэты. Амплиат вскинул руку, словно император: кулак сжат, большой палец отогнут и указывает на землю. Богоподобный в своем могуществе и вместе с тем исполненный простого человеческого любопытства, Амплиат подождал мгновение, наслаждаясь этим ощущением, а потом резко опустил руку.

Кончайте его!

Пронзительные крики раба, бившегося на краю садка с муренами, пронеслись над морской гладью, над террасами, над плавательным бассейном – и проникли в тихий дом, в котором укрылись женщины.

Корелия Амплиата убежала к себе в спальню, бросилась на кровать и спрятала голову под подушку, но крик проникал и туда. В отличие от отца она знала, что раба зовут Гиппонаксом – он был греком, – и знала имя его матери, Аты, что работала на кухне. Ата тоже подняла крик, и ее вопли были еще ужаснее, чем крики Гиппонакса. Несколько мгновений Корелия терпела, потом, не выдержав, вскочила и помчалась по опустевшей вилле на поиски заходившейся криком несчастной. Корелия нашла ее во внутреннем садике: Ата без сил опустилась на землю у колонны.

Завидев Корелию, Ата схватилась за подол молодой госпожи и разрыдалась, раз за разом повторяя сквозь слезы, что ее сын ни в чем не виноват – он кричал ей об этом, когда его уводили. Это все вода, вода, что-то случилось с водой! Почему никто не хочет его выслушать?

Корелия гладила Ату по седым волосам и бормотала что-то успокаивающее. А что еще она могла сделать? Девушка знала, что взывать к отцу о милосердии бесполезно. Он ни к кому не прислушивался, особенно к женщинам, и тем более к своей собственной дочери, от которой ожидал лишь безоговорочного повиновения. Ее вмешательство лишь стало бы окончательным приговором для раба. И ей нечего было ответить на мольбы Аты – кроме того, что она ничего не может поделать.

Услышав это, старуха – на самом деле ей еще было немногим больше сорока, но Корелии думалось, что рабам, как и собакам, стоит при пересчете на людской возраст считать год за семь, ибо Ата выглядела самое меньшее на шестьдесят, – внезапно перестала рыдать и вытерла глаза рукавом.

– Я должна найти помощь.

– Ата, Ата, – мягко произнесла Корелия, – кто ж тут поможет?

– Он кричал про аквария. Разве ты не слышала? Я приведу аквария.

– Но где его искать?

– Он может быть у акведука, у подножия холма, – там, вместе с рабочими.

Рабыня уже успела подняться на ноги и принялась дико озираться по сторонам. Она дрожала, но была исполнена решимости. Глаза у нее покраснели, а волосы и одежда растрепались. Ата походила на сумасшедшую, и Корелия мгновенно поняла, что ее никто не станет слушать. Над ней либо посмеются, либо закидают камнями.

– Я пойду с тобой, – сказала она.

Тут от моря донесся очередной ужасный крик, и Корелия, одной рукой подобрав подол, другой схватила старуху за руку, и они кинулись через садик, мимо пустующего табурета привратника, к боковой двери – и на раскаленную дорогу.

Конечной точкой Аквы Августы был огромный подземный резервуар, расположенный в нескольких сотнях шагов к югу от виллы Гортензия. Он был вырублен в склоне, выходящем к порту, и его еще в незапямятные времена прозвали Писциной Мирабилис – Озером Чудес.

Снаружи в нем не было ничего чудесного, и большинство обитателей Мизен прошли бы мимо, не удостоив его и взглядом. Снаружи резервуар выглядел как поросшее бледно-зеленым плющом невысокое здание из красного кирпича, с плоской крышей, длиной в квартал и шириной в полквартала, окруженное лавчонками, складами, амбарами и жилыми домишками, прячущееся в пыльных закоулках военного порта.

И только ночью, когда смолкали уличный гам и крики торговцев, можно было услышать приглушенный, доносящийся из-под земли шум падающей воды. И только тому, кто вошел бы во двор, открыл узкую деревянную дверь и спустился на несколько ступеней, резервуар предстал бы во всей своей красе. Сводчатую крышу поддерживали сорок восемь колонн, каждая – более пятидесяти футов в высоту, и они более чем наполовину уходили в воду, а от грохота воды даже кости начинали вибрировать.

Аттилий мог стоять здесь часами, слушая воду и размышляя о своем. Он слышал в шумах Августы не монотонный непрерывный рев, а пение гигантского водяного органа, музыку цивилизации. В крыше Писцины имелись вентиляционные отверстия, и во второй половине дня, когда водные брызги искрились в солнечном свете и между колоннами плясали радуги, или по вечерам, когда он запирал дверь и пламя факела играло на гладкой черной поверхности воды, словно золото, расплескавшееся по эбеновому дереву, – в эти моменты Аттилию казалось, будто он находится не в резервуаре, а в храме единственного бога, в которого стоит верить.

Вот и сегодня днем, когда он спустился с холмов, первым порывом Аттилия было пойти и проверить уровень воды в резервуаре. Это стало его навязчивой идеей. Но когда инженер попытался открыть дверь, то обнаружил, что она заперта, – и лишь теперь вспомнил, что ключ остался на поясе у Коракса. Аттилий так устал, что выбросил мысль об осмотре из головы. Он слышал отдаленный рокот Августы – вода продолжала течь, а все остальное значения не имело; и позднее, анализируя свои действия, акварий решил, что не может упрекнуть себя в халатности. Тут он ничего не мог поделать. Да, правда, лично для него тогда все обернулось бы иначе – но на общем фоне это не имело особого значения.

Потому он отвернулся от Писцины и оглядел пустынный двор. Накануне вечером он приказал, чтобы двор за время его отсутствия как следует убрали и подмели, и теперь не без удовольствия отметил, что его приказ выполнен. В этом зрелище наведенного порядка было нечто успокаивающее. Аккуратные стопки оловянных пластин, амфоры с известью, мешки с путеоланумом, фрагменты красноватых терракотовых труб. Все это было знакомо ему с самого детства. Да и запахи тоже: едкий запах извести и терпкий – обожженной глины, весь день пролежавшей на солнце.

Аттилий прошел на склад, бросил инструменты на земляной пол и подвигал ноющим плечом – потом вытер лицо подолом туники и вышел обратно во двор, куда как раз вступили остальные. Они направились прямиком к питьевому фонтанчику, не обращая никакого внимания на Аттилия, и принялись по очереди пить и обливаться водой – Коракс, за ним Муса, потом Бекко. Рабы терпеливо присели в тенечке, ожидая, пока напьются свободные. Аттилий знал, что в результате сегодняшней накладки он потерял весь свой престиж. Однако же он способен был пережить враждебность рабочих. Ему случалось переживать и кое-что похуже.

Он крикнул Кораксу, что на сегодня работы окончены, получил в ответ насмешливый поклон и направился к узкой деревянной лестнице, ведущей в предоставленное ему жилье.

Двор был прямоугольным. С северной стороны поднималась стена Писцины Мирабилис. С запада и с юга располагался склад и административное здание акведука. С восточной же стороны находились жилые помещения: на первом этаже – барак для рабов, а над ним – комнаты аквария. Коракс и трое рабочих жили в городе, со своими семьями.

Аттилий оставил мать и сестру в Риме, хотя, конечно же, намеревался перевезти их в Мизены, как только снимет подходящий дом. Ну а пока что он спал в тесном холостяцком жилище своего предшественника, Экзомния; немногочисленные пожитки предыдущего хозяина Аттилий перенес в чуланчик в конце коридора.

Но что же случилось с Экзомнием? Вполне понятно, что этот вопрос был первым, который задал Аттилий, едва лишь прибыл в порт. Но ответа никто не знал – а если кто и знал, то не потрудился донести до Аттилия. Все его расспросы наталкивались на угрюмое молчание. Складывалось впечатление, будто старый Экзомний, сицилиец, руководивший Августой почти двадцать лет, как-то утром – две недели назад – просто вышел из дома, и с тех пор никто о нем не слыхал.

При иных обстоятельствах управление смотрителя акведуков в Риме, ведавшее водоводами в первой и второй областях, Лации и Кампанье, предпочло бы немного подождать, до прояснения обстоятельств. Но учитывая засуху, стратегическое значение Августы и тот факт, что на третьей неделе июля сенат разъехался на летние каникулы и добрая половина сенаторов отправилась в свои виллы на берегу Неаполитанского залива, чиновники сочли за благо немедленно отправить замену пропавшему акварию. Аттилий получил вызов на августовские иды, в сумерках – он как раз заканчивал мелкий плановый ремонт Нового Аниена. Его привели к самому смотрителю акведуков, Ацилию Авиоле, в официальную резиденцию смотрителя на Палатинском холме, и предложили ехать в Мизены. Аттилий умен, энергичен, предан своему делу – сенатор знал, как польстить нужному человеку, – и у него нет ни жены, ни детей, которые могли бы задержать его в Риме. Может ли он выехать завтра же? Конечно же, Аттилий сразу принял предложение: это была великолепная возможность продвинуться по служебной лестнице. Он попрощался с родными и успел на корабль, отплывавший днем из Остии.

Аттилий уже начал писать письмо матери и сестре. Теперь оно лежало на тумбочке рядом с жесткой деревянной кроватью. Писание писем никогда не было его сильной стороной. Будничные подробности – «я доехал нормально, здесь очень жарко», – написанные ученическим почерком, – вот самое большее, на что он был способен. Это письмо ни малейшим образом не передавало смятения, царившего у него в душе, его страхов – а вдруг воды не хватит? – той изоляции, в которой он оказался. Но мать с сестрой были женщинами – что они могли знать? А кроме того, его приучили жить в соответствии с принципами стоиков: не тратить время на пустяки, выполнять свою работу без нытья, оставаться самим собой при любых обстоятельствах – в лишениях, болезнях, страданиях – и во всем придерживаться простоты. Мужчине довольно походной койки и плаща.

Аттилий присел на край тюфяка. Его домашний раб, Филон, принес кувшин с водой, таз, немного фруктов, хлеб, вино и нарезанный ломтями твердый белый сыр. Аттилий тщательно умылся, съел всю еду и напился, разбавив вино водой. А потом улегся на кровать – он так устал, что даже не разделся, – закрыл глаза и мгновенно провалился в то зыбкое состояние между сном и бодрствованием, куда отныне и навеки ушла его покойная жена. И до Аттилия долетел ее голос, настойчивый и умоляющий: «Акварий! Акварий!»

Жене Аттилия было всего двадцать два года, когда ее тело поглотил огонь погребального костра. Эта женщина была моложе – быть может, лет восемнадцати. Но Аттилий еще недостаточно очнулся от сна, а женщина во дворе была достаточно похожа на Сабину, чтобы его сердце бешено заколотилось. Те же темные волосы. Та же белоснежная кожа. Та же роскошная фигура. Женщина стояла у него под окном и звала:

– Акварий! Акварий!

Эти крики выманили мужчин из тени, и к тому моменту, как Аттилий спустился с лестницы, они уже столпились полукругом вокруг девушки и принялись беззастенчиво ее разглядывать. На девушке была свободная белая туника с глубоким вырезом и широкими проймами – обычно такую одежду носят дома, – несколько больше обнажавшие ее округлые белые руки и грудь, чем приличная женщина могла себе позволить при посторонних. Лишь теперь Аттилий заметил, что девушка не одна. Ее сопровождала рабыня – тощая, пожилая, с растрепанными волосами.

Девушка, задыхаясь, что-то лепетала – что-то насчет того, что у ее отца сдохли все до единой красные кефали в загородке, насчет отравленной воды и какого-то человека, которого собираются скормить муренам, – и твердила, что акварий должен немедленно пойти с ней. Вот и все, что Аттилию удалось уразуметь из ее слов.

Инженер вскинул руку, чтобы прекратить это словоизлияние, и спросил у девушки, как ее зовут.

– Я – Корелия Амплиата, дочь Нумерия Попидия Амплиата, с виллы Гортензия, – нетерпеливо представилась девушка, и Аттилий заметил, как при имени ее отца Коракс многозначительно переглянулся с работниками. – Это ты – акварий?

– Аквария здесь нет, – сказал Коракс.

Инженер жестом велел ему умолкнуть.

– Да, я приглядываю за акведуком.

– Тогда пойдем со мной!

Девушка быстро зашагала к воротам – и, похоже, очень удивилась, обнаружив, что Аттилий не спешит следом за ней. Работники расхохотались, а Муса принялся передразнивать девушку – покачивать бедрами и величественно вскидывать голову. «Ах, акварий, пойдем со мной!..»

Девушка обернулась. На глазах ее блестели слезы бессильной ярости.

– Корелия Амплиата, – терпеливо и достаточно доброжелательно произнес Аттилий, – быть может, красная кефаль мне и не по карману, но я точно знаю, что это морская рыба. А я за море не отвечаю.

Коракс заухмылялся:

– Слыхал? Она принимает тебя за Нептуна!

Рабочие снова расхохотались. Аттилий прикрикнул на них и велел умолкнуть.

– Мой отец собирается убить человека. И этот раб просил привести аквария. Больше я ничего не знаю. Ты – его единственная надежда. Так идешь ты или нет?

– Погоди, – сказал Аттилий и кивком указал на старуху. Та плакала, спрятав лицо в ладонях. – Кто она?

– Мать приговоренного.

Вот теперь рабочие утихли.

– Ты видишь? – Корелия коснулась его руки. – Пойдем, – негромко произнесла он. – Пожалуйста.

– Твой отец знает, где ты?

– Нет.

– Мой тебе совет – не вмешивайся, – сказал Коракс, обращаясь к Аттилию.

Тот в душе был согласен, что это мудрый совет. Если всякий раз, как слышишь о жестоком обращении с рабом, ты будешь пытаться вмешаться, у тебя не останется времени ни на еду, ни на сон. Бассейн с морской водой, забитый дохлой кефалью? А при чем тут он, Аттилий? Он посмотрел на Корелию. Хотя если тот бедолага и вправду звал его…

Предчувствия, знаки, предзнаменования…

Пар, дергающийся, словно леска. Источник, прямо на глазах уходящий в землю. Акварий, сгинувший бесследно, – словно в воздухе растворился. Пастухи твердят, будто на склонах горы Везувий видели великанов. Поговаривают, будто в Геркулануме женщина родила младенца с плавниками вместо ступней. И вот теперь в Мизенах в бассейне в одночасье мрет вся кефаль безо всяких видимых причин.

От этого так просто не отмахнешься.

Аттилий почесал за ухом:

– Далеко ли до твоей виллы?

– Пожалуйста! Несколько сотен шагов! Совсем рядом!

Девушка потянула его за руку, и Аттилий подчинился. Ей трудно было сопротивляться, этой Корелии Амплиате. Может, ему следует хотя бы отвести девушку домой? Женщине ее возраста и общественного положения небезопасно в одиночку бродить по улицам портового города. Аттилий окликнул Коракса, но тот лишь пожал плечами и крикнул в ответ: «Не вмешивайся!» И Аттилий, толком даже не успев понять, что происходит, очутился на улице, потеряв остальных работников акведука из вида.

Стояло то время – примерно за час до заката, – когда жители этой части Средиземноморья начинают показываться из домов. Не то чтобы в городе к этому моменту стало намного прохладнее – отнюдь. Камни были раскалены, словно кирпичи в печи для обжига. Старухи сидели на скамеечках у дверей и сплетничали, а мужчины тем временем собирались в тавернах, выпивали и беседовали. Густобородые бессы и жители Далмации, египтяне с золотыми кольцами-серьгами в ушах, рыжие германцы, смуглые греки и киликийцы, рослые мускулистые нубийцы, черные словно уголь, с глазами, покрасневшими от вина, – люди со всех концов великой империи, достаточно отчаянные либо достаточно честолюбивые, чтобы согласиться отдать двадцать пять лет жизни в обмен на римское гражданство. Откуда-то снизу, от порта, доносился перезвон водяного органа.

Корелия быстро прыгала со ступеньки на ступеньку, подобрав подол; ее мягкие туфли беззвучно ступали по камням. Рабыня бежала впереди. Аттилий мчался последним и бормотал себе под нос:

– «Несколько сотен шагов»! «Совсем рядом»! Ага! И все до единого – вверх по склону!

Но в конце концов они добрались до ровного места, и глазам их предстала длинная высокая коричнево-серая стена с аркой ворот, увенчанной двумя коваными дельфинами, что встретились в поцелуе. Женщины вбежали в ворота – их никто не охранял, – и Аттилий, оглядевшись по сторонам, последовал за ними. И из шума, толкотни, пыли вдруг перешел в безмолвие и синеву. У Аттилия захватило дух. Бирюза, ляпис-лазурь, индиго, сапфиры – все синие драгоценности, что только сотворила Мать-Природа, – раскинулись сейчас перед ним, от хрустального мелководья до темных вод, граничащих с горизонтом. Сама вилла располагалась на нескольких террасах – фасадом, выстроенная здесь исключительно ради этого изумительного вида. У пристани стояло роскошное двадцативесельное судно; борта его были красно-золотыми, палубу укрывал ковер того же цвета.

Аттилий почти ничего более не запомнил, кроме этой всепоглощающей синевы, поскольку они понеслись дальше. Теперь их вела Корелия – вниз, мимо статуй, фонтанов, зеленых орошаемых лужаек, по мозаичному полу, украшенному изображениями обитателей моря, на террасу с плавательным бассейном – таким же синим, выложенным мрамором и обращенным к морю. У бортика тихо покачивался деревянный мяч, как будто кто-то отвлекся на минуту от игры да так и не вернулся. Аттилий вдруг осознал, насколько пустынным был этот огромный дом, а когда Корелия указала на балюстраду и Аттилий, положив руки на каменный парапет, осторожно перегнулся через него, он понял, почему вилла опустела. Большинство челяди толпилось сейчас у берега моря.

Ему потребовалось несколько мгновений, чтобы охватить разумом все детали этой сцены. Местом действия, как Аттилий и ожидал, служило рыбное хозяйство – но оно оказалось куда крупнее, чем он предполагал. И оно было очень старым. Судя по их виду, эти садки построили еще в последние годы республики: от скал отходили каменные стены, образуя замкнутые прямоугольные бассейны. Поверхность одного из них пестрела дохлыми рыбинами. Вокруг самого дальнего бассейна толпились люди, неотрывно глядя на воду; один из них тыкал во что-то багром. Аттилий присмотрелся повнимательнее – для этого ему пришлось заслонить глаза от солнца, – и его замутило. Эта сцена самой своей неподвижностью напомнила ему момент убийства в амфитеатре – момент почти чувственного единения толпы и жертвы.

За спиной у Аттилия старуха испустила горестный вопль отчаяния. Аттилий отступил от балюстрады, повернулся к Корелии и покачал головой. Ему хотелось побыстрее уйти отсюда. Отчаянно хотелось вернуться к своей профессии, к ее насущным делам, простым и добропорядочным. Здесь он ничего не мог поделать.

Но девушка, подступив вплотную, преградила ему путь.

– Пожалуйста! – взмолилась она. – Помоги ей!

Глаза ее были синими – даже синее, чем у Сабины. Казалось, будто они вобрали в себя всю синеву залива, и даже сверкали они точно так же. Аттилий заколебался, стиснул зубы, потом повернулся и неохотно взглянул на море еще раз.

Он заставил себя осмотреть его до самого горизонта, преднамеренно отводя взгляд от рыбной загородки, потом вновь взглянул на прибрежные воды и попытался оценить картину с профессиональной точки зрения. Он увидел деревянные ворота перемычек. Железные ручки – чтобы открывать эти ворота. Металлические решетки, окружающие некоторые бассейны, – чтобы рыба не могла выпрыгнуть оттуда. Мостики. Трубы. Трубы!

Аттилий застыл, потом резко обернулся и, сощурившись, присмотрелся к склону холма. Прибой наверняка должен был проходить сквозь металлические решетки, встроенные в бетонные стены рыбных садков в подводной части стен; это делалось специально, чтобы вода в садках не застаивалась. Это Аттилий знал. Но трубы… Он склонил голову набок. Постепенно до него начало доходить, в чем тут дело. По трубам наверняка поступает пресная вода – чтобы разбавить воду в садках и сделать ее не такой соленой. Как в лагуне. В искусственной лагуне. Идеальные условия для разведения рыбы. И самая капризная, самая трудная для разведения рыба – это красная кефаль, деликатес, предназначенный лишь для самых богатых.

– В каком месте дом подсоединен к акведуку? – негромко спросил Аттилий.

Корелия покачала головой:

– Я не знаю.

«Ответвление должно быть большим, – подумал Аттилий. – Дом такой величины…»

Он присел рядом с плавательным бассейном, зачерпнул пригоршню теплой воды, попробовал ее, нахмурился, подержал на языке, словно знаток, пробующий редкое вино. Насколько Аттилий мог судить, вода была чистой. Но, опять же, это могло и ничего не значить. Инженер попытался вспомнить, когда он в последний раз проверял сток акведука. Получалось, что лишь вчера вечером, перед тем, как отправиться спать.

– Когда передохла рыба?

Корелия вопросительно взглянула на рабыню, но та уже не замечала ничего вокруг.

– Не знаю. Кажется, часа два назад.

Два часа!

Аттилий перемахнул через балюстраду на лежащую внизу террасу и решительно зашагал к берегу.

Представление, разыгранное у края воды, не оправдало ожиданий. Но чего и ждать в наши дни, верно? Амплиату все чаще казалось, что он достиг некой точки – то ли в возрасте, то ли в богатстве, – на которой возбуждение ожидания делается куда сильнее и отчетливее, чем пустота самого свершения. Крики жертвы смолкли, хлынула кровь – и что? Всего лишь еще одна смерть.

Лучшим из всего этого было начало: неспешная подготовка, а затем – продолжительный период, на протяжении которого раб просто плавал, выставив лицо над водой и стараясь не шевелиться, чтобы не привлекать внимания обитателей загородки. Очень забавно. И тем не менее на жаре время тянулось медленно, и Амплиат уже начал было думать, что всю эту затею с муренами перехвалили и что Ведий Поллион был далеко не таким стильным, как ему казалось. Но нет: на аристократию можно положиться всегда и во всем! В тот самый момент, когда Амплиат уже готов был плюнуть и уйти, вода забурлила и – хлоп! – лицо исчезло, словно поплавок, на миг вынырнуло обратно – до чего же оно было потешное! – и исчезло уже навсегда. Задним числом Амплиат решил, что это и было кульминацией представления. Потом уже стало гораздо скучнее. Да и смотреть было неудобно, из-за жара клонящегося к горизонту солнца.

Амплиат снял соломенную шляпу, обмахнул ею лицо, словно веером, и взглянул на сына. Сперва ему показалось, будто Цельзиний смотрит прямо перед собой, но потом он заметил, что юноша сидит зажмурившись. Опять этот мальчишка за свое! Казалось бы, он всегда подчиняется приказам. Так нет же: стоит присмотреться, и видишь, что подчиняется он чисто механически, а сам где-то витает мыслями. Амплиат ткнул его пальцем в ребра, и глаза Цельзиния распахнулись.

Ну вот что у него на уме? По-видимому, какая-то восточная чушь. И виноват во всем он сам, Амплиат. Когда мальчишке было всего шесть лет – то есть двенадцать лет назад, – Амплиат построил на собственные средства храм в Помпеях и посвятил его Исиде. Как бывший раб, он не посмел бы построить храм Юпитеру Величайшему, или Матери Венере, или любому другому из наиболее почитаемых божеств. Но Исида была египтянкой, вполне подходящей богиней для женщин, парикмахеров, актеров, изготовителей благовоний и тому подобной швали. Амплиат подарил этот храм городу от имени Цельзиния, чтобы впоследствии ввести мальчишку в городской совет Помпей. И уловка сработала. Но вот чего Амплиат не предвидел, так это того, что Цельзиний отнесется ко всей этой чепухе серьезно. Но он отнесся серьезно и, несомненно, сейчас именно об этом и размышлял – об Осирисе, боге Солнца, муже Исиды, которого каждый день на закате убивает его вероломный брат Сет, несущий тьму. И о том, что всякого человека после смерти будет судить владыка загробного царства, и тем, кого он сочтет достойным, будет дарована вечная жизнь, и они восстанут снова, подобно Гору, наследнику Осириса, карающему юному солнцу, несущему свет. Неужели Цельзиний и вправду верит во всю эту бабью болтовню? На самом деле считает, будто и этот полуобглоданный раб, например, может на рассвете восстать из мертвых и отомстить за себя?

Амплиат повернулся было, чтобы спросить сына об этом, но тут его отвлек раздавшийся сзади крик. Среди сгрудившихся рабов возникло какое-то шевеление, и Амплиат развернулся вместе с креслом. По лестнице, идущей от виллы, спускался какой-то незнакомый ему мужчина. Спускался, махал руками и что-то кричал.

Принципы строительного дела просты, универсальны и беспристрастны. Они повсюду одинаковы – что в Риме, что в Галлии, что в Кампанье. За это Аттилий их и любил. Даже сейчас, на бегу, он отчетливо представлял себе то, чего видеть не мог. Главный трубопровод акведука проходит по склону холма над виллой, заглубленный в землю примерно на три фута, и тянется с севера на юг, от города Байи до Писцины Мирабилис. И тот, кто владел этой виллой во времена возведения Аквы Августы – более века назад, – наверняка должен был протянуть два ответвления к себе. Одно должно впадать в большую цистерну, снабжающую водой весь дом, плавательный бассейн и фонтаны в саду. Если главный трубопровод будет загрязнен, может потребоваться целый день, чтобы примеси разошлись по всей системе водоснабжения – в зависимости от величины цистерны. Но другое ответвление должно поставлять воду из Августы прямиком во все эти многочисленные садки. И всякая проблема, случившаяся с акведуком, мгновенно отразится на них.

Тем временем картина начала приобретать не меньшую четкость: хозяин дома – видимо, сам Амплиат – в удивлении поднялся с кресла, а зрители теперь повернулись спиной к загородке и воззрились на Аттилия, преодолевающего последний пролет лестницы. Аттилий сбежал по бетонному пандусу, ведущему к рыбным садкам; он замедлил шаг по мере приближения к Амплиату, но не остановился.

– Вытащите его! – крикнул акварий, пробегая мимо хозяина дома.

Обозленный Амплиат что-то сказал ему вслед, но Аттилий развернулся на бегу – теперь он семенил спиной вперед – и вскинул раскрытые ладони.

– Пожалуйста! Просто вытащите!

Амплиат уставился на него, разинув рот, но потом, не отрывая взгляда от Аттилия, все-таки поднял руку. Загадочный жест. И тем не менее он породил взрыв бурной деятельности, как будто все только и ждали именно этого сигнала. Управляющий сунул два пальца в рот, свистнул рабу с багром и махнул рукой, изображая, будто что-то достает. Раб тут же развернулся, запустил багор в загородку, что-то подцепил и поволок.

Аттилий тем временем оказался почти у самых труб. Вблизи они были больше, чем выглядели с террасы. Терракота. Две трубы. Каждая – больше фута в диаметре. Они выходили из склона, вместе пересекали пандус и у края воды разделялись, устремляясь вдоль садков, в противоположные стороны. В обеих трубах были устроены грубые люки для осмотра – двухфутовые отверстия, накрытые поверх выпуклой терракотовой заслонкой. Добравшись до них, Аттилий обнаружил, что одну заслонку кто-то снимал, а когда ставил на место, плохо подогнал обратно. Неподалеку валялась стамеска, как будто того, кто ею пользовался, спугнули.

Аттилий опустился на колени, вставил стамеску в щель, просунул поглубже, повернул – и наконец-то смог поддеть край заслонки пальцами. Он снял заслонку и отложил в сторону, не обращая внимания на ее вес. Лицо его при этом оказалось прямо над текущей водой, и Аттилий мгновенно учуял зловоние. Вырвавшись из ограниченного пространства, оно оказалось настолько сильно, что инженера едва не стошнило. Мгновенно узнаваемый запах разложения. Запах тухлых яиц.

Дыхание Гадеса.

Сера.

Раб был мертв. Это было ясно даже издалека. Аттилий, сидевший у открытой трубы, увидел, как останки выволокли из садка с муренами и накрыли мешком. Зрители рассеялись и побрели обратно к вилле, а седая рабыня шла навстречу им, сквозь них, к морю. Прочие рабы отводили взгляды и шарахались от нее, словно от чумной. Добравшись до мертвого, старуха воздела руки к небу и принялась раскачиваться из стороны в сторону. Амплиат не обращал на нее ни малейшего внимания. Он решительно двинулся к Аттилию. Корелия – за ним следом. А еще – какой-то юноша, очень на нее похожий, – должно быть, брат – и еще несколько человек. У парочки из них на поясах висели ножи.

Акварий вновь переключил внимание на воду. Что это – плод воображения или напор действительно уменьшился? Теперь, при открытой заслонке, запах сделался куда более нагляден. Аттилий опустил руку в поток, пытаясь оценить его силу, а тот изгибался и извивался вокруг его пальцев, словно мышцы, словно живое существо. Однажды, еще в детстве, Аттилий видел, как во время гладиаторских игр убили слона – лучники и копейщики в леопардовых шкурах. Но Аттилию запомнилась не столько сама травля, сколько последовавшая за этим сцена: дрессировщик слона – должно быть, он сопровождал огромного зверя на всем пути из Африки – сидел на пыльной земле, рядом с умирающим гигантом, и что-то шептал ему. И сейчас Аттилий чувствовал себя этим дрессировщиком. Казалось, будто акведук, громадная Аква Августа, умирает прямо у него под рукой.

Тут чей-то голос произнес:

– Ты на моей земле.

Аттилий поднял голову и обнаружил, что над ним нависает Амплиат. Владельцу виллы было где-то за пятьдесят. Он был невысок, но широкоплеч и крепко сбит.

– Это моя земля, – повторил Амплиат.

– Земля – твоя. А вода – императора.

Аттилий встал и вытер руку об тунику. Подумать только: стоит такая засуха, и столько драгоценной жидкости изводится, чтобы богатей мог тешиться со своей рыбой! Акварий разозлился.

– Тебе следует перекрыть эту трубу. В главном водоводе акведука сера, а красная кефаль не переносит никаких примесей. Вот это, – он намеренно подчеркнул эти слова, – и убило твою драгоценную рыбу.

Амплиат слегка наклонил голову набок и оскорбленно фыркнул. У него было правильное, красивое лицо. А глаза – того же оттенка синевы, что и у его дочери.

– А ты вообще кто такой?

– Марк Аттилий. Акварий Аквы Августы.

– Аттилий? – Миллионер нахмурился. – А что случилось с Экзомнием?

– Хотел бы я это знать.

– Но ведь акварий – он, верно?

– Нет. Как я уже сказал, теперь акварий – я. – Аттилий пребывал не в том настроении, чтобы выказывать уважение этому богатею. Подлый, неумный, жестокий тип. При других обстоятельствах Аттилий, скорее всего, не удержался бы, чтобы не сказать Амплиату пару ласковых, но сейчас ему было не до того. – Мне нужно вернуться в Мизены. С акведуком что-то произошло.

– Что с ним? Какое-то знамение?

– Можно сказать и так.

Аттилий собрался было уходить, но Амплиат быстрым движением перекрыл ему путь.

– Ты меня оскорбил, – заявил он. – На моей земле. В присутствии моей семьи. И теперь пытаешься уйти, даже не извинившись?

Он подступил вплотную, так, что Аттилию стали видны капельки пота среди редеющих волос. От хозяина виллы исходил сладковатый запах шафранового масла, самого дорогого из притираний.

– Кто позволил тебе сюда войти?

– Если я чем-либо оскорбил тебя… – начал было Аттилий. Но потом ему вспомнилось искалеченное тело под саваном из мешковины, и извинения встали ему поперек горла. – Уйди с дороги.

Он попытался оттолкнуть Амплиата, но тот схватил его за руку, а кто-то уже потянулся за ножом. Аттилий понял, что еще мгновение, один-единственный удар, – и все будет кончено.

– Он пришел из-за меня, отец. Это я его позвала.

– Что?

Амплиат резким движением повернулся к Корелии. Что он мог сотворить? Ударил бы он ее? Аттилий так никогда этого и не узнал, ибо в этот самый миг раздался ужасающий вопль. По пандусу шла седая женщина. Она измазала руки, лицо и одежду кровью сына и теперь шла, выставив руки перед собой и растопырив костлявые смуглые пальцы. Она что-то кричала на неведомом Аттилию языке. Но ему и не нужно было знать этот язык, чтобы понять, что происходит. Проклятье есть проклятье, на каком бы языке его ни произносили. А это проклятье явно было направлено на Амплиата.

Богач выпустил руку Аттилия и повернулся к рабыне, с абсолютно безразличным лицом внимая проклятью. А потом, когда поток слов начал иссякать, он расхохотался. На миг воцарилось молчание, а потом окружающие подхватили этот смех. Аттилий взглянул на Корелию. Та едва заметно кивнула и указала глазами в сторону виллы. «Со мной все будет в порядке, – казалось, говорил ее взгляд. – Иди». И больше Аттилий ничего уже не видел и не слышал, ибо повернулся спиной к этой сцене и помчался наверх. Он преодолевал за один шаг по две-три ступени, но ему казалось, будто ноги у него налиты свинцом, как это бывает в кошмарном сне.

Hora Duodecimo

[18:48]

Непосредственно перед извержением может отмечаться пропорциональное увеличение доли серы по отношению к углероду, сернистого газа по отношению к углекислому, серы по отношению к хлору, а также общее количество соляной кислоты… Отмеченное увеличение количества данных компонентов в мантии зачастую свидетельствует о подъеме магмы в спящем вулкане и предупреждает о возможности извержения.

Вулканология

Акведук – творение Человека, но он повинуется законам Природы. Акварий может найти источник и направить его в другую сторону, но он, раз двинувшись в заданном направлении, с этого момента течет неотвратимо и неумолимо, со средней скоростью две с половиной мили в час, и Аттилию не под силу было помешать ему загрязнять воду Мизен.

Правда, у него еще оставалась слабая надежда, что сера каким-то образом попала только на саму виллу Гортензия, что она просочилась в водовод, отходящий к дому, и что над прекрасным изгибом залива загрязнены лишь владения Амплиата.

Эта надежда жила до тех пор, пока Аттилий не домчался по склону холма до Писцины Мирабилис, выволок Коракса из барака, где тот играл в кости с Мусой и Бекко, объяснил ему, что случилось, и с нетерпением дождался, пока надсмотрщик отопрет дверь, ведущую к резервуару, – и в этот миг она испарилась, изгнанная тем же зловонием, что поднималось от трубы на вилле.

– Песье дыхание! – с отвращением выпалил Коракс. – Оно, должно быть, накапливалось уже несколько часов!

– Два часа.

– Два часа? – Надсмотрщик неприкрыто возрадовался. – Так это началось тогда, когда ты таскал нас по холмам из-за твоей дурацкой ошибки?

– А что изменилось бы, если бы мы находились здесь?

Аттилий, зажав нос, спустился на несколько ступенек. Свет померк. Инженер слышал где-то вдали, за колоннами, шум воды, падающей в резервуар, – но это не был обычный мощный плеск. Как он и заподозрил там, на вилле, напор воды падал, причем падал быстро.

Аттилий позвал раба-грека Полития – тот стоял на верхних ступенях в ожидании указаний – и велел принести факел и чертеж главного водовода акведука и прихватить со склада бутылку с пробкой – обычно в таких бутылках брались пробы воды. Политий убежал исполнять приказ, а Аттилий остался стоять, вглядываясь во мрак и радуясь, что надсмотрщик не видит сейчас его лица.

– Коракс, давно ли ты работаешь на Августе?

– Двадцать лет.

– Случалось ли что-либо подобное прежде?

– Нет, никогда. Это ты навлек на нас несчастья.

Аттилий, придерживаясь рукой за стену, осторожно спустился по оставшимся ступеням к самому краю резервуара. Плеск воды, падающей из выходного отверстия Августы, в соединении со зловонным запахом и печальным светом последнего часа дня, вызвали у Аттилия странное ощущение: ему показалось, будто он спускается в преисподнюю. И даже лодка с веслами и та была привязана у стены: вполне подходящая ладья для переправы через Стикс.

Аттилий попытался перевести все это в шутку, чтобы скрыть начавший овладевать им страх.

– Может, ты и вправду мой Харон, – сказал он Кораксу, – но у меня нет монеты, чтобы заплатить тебе.

– Тогда ты обречен на вечные скитания по преисподней.

Что-то во всем этом было не так. Аттилий постучал себя кулаком в грудь – он всегда так поступал в задумчивости, потом повернулся к выходу:

– Политий! Пошевеливайся!

– Уже бегу, акварий!

В дверном проеме и вправду появился худощавый раб, несущий факел и тонкую восковую свечу. Он спустился вниз и вручил все это Аттилию. Инженер поднес горящий фитиль к пакле, пропитанной смолой. Та мгновенно вспыхнула. На стенах заплясали тени.

Аттилий осторожно спустился в лодку, подняв факел повыше, а потом, повернувшись, принял от Полития свернутые в трубочку чертежи и стеклянную бутылку. Лодка была легкой плоскодонкой, предназначенной для ремонтных работ в резервуаре, и, когда в нее забрался еще и Политий, суденышко сильно погрузилось в воду.

«Я должен бороться со своим страхом, – подумал Аттилий. – Я должен быть хозяином положения».

– Если бы это произошло при Экзомнии, что бы он стал делать?

– Не знаю. Но я вот что тебе скажу: он знал эту воду, как никто иной. Он бы это предвидел.

– Возможно, он и вправду это предвидел. Потому и бежал.

– Экзомний не трус. Он не стал бы бежать.

– Тогда где же он?

– Я тебе уже сто раз повторял, красавчик: я понятия не имею, где он.

Надсмотрщик наклонился, отвязал веревку от кольца, вделанного в стену, и оттолкнулся от ступеней, а потом повернулся лицом к Аттилию и взялся за весла. В свете факела он казался смуглым и коварным и выглядел старше своих сорока лет. Он жил через дорогу от резервуара, и у него была жена и целый выводок детишек. Аттилию стало интересно: за что Коракс так его ненавидит? Может, он сам жаждал занять должность аквария и возмутился, когда ему на шею посадили какого-то юнца из Рима? Или тут крылось нечто иное?

Он велел Кораксу грести на середину Писцины. Когда они очутились в центре, Аттилий передал факел надсмотрщику, а сам открыл одну из бутылок и закатал рукава туники. Сколько раз он видел, как это проделывает его отец – там, в подземных резервуарах Клавдии или Анио Новис на Эсквилинском холме! Старик научил его чувствовать привкус и аромат каждого потока, столь же неповторимый, как букет хорошего вина. Самая сладкая – вода Аквы Марции: она течет из трех чистых ручьев из бассейна реки Анио. Самая грязная, с примесью песка – в Акве Альзиентине; ее берут из озера, и она годится только для полива. В Акве Юлии вода мягкая и холодная. Ну и так далее. Отец говорил, что акварию мало знать законы архитектуры и гидравлики. Для того чтобы стать хорошим акварием, нужен вкус, обоняние, умение чувствовать воду, камни и почву, сквозь которые эта вода течет на своем пути к поверхности. От этого искусства может зависеть множество жизней.

Аттилию вдруг представился отец – отчетливо, словно живой. Свинец, с которым отец работал всю свою жизнь, убил его еще до наступления пятидесятилетия, и подросток Аттилий стал главой семьи. Под конец от отца почти ничего уже не осталось. Только кости, обтянутые тонким саваном белой кожи.

Отец знал бы, что делать в подобном случае.

Аттилий повернул бутылку горлышком книзу, перегнулся через борт и погрузил бутылку в воду – потом медленно повернул ее под водой, выпуская воздух. К поверхности потянулась цепочка пузырьков. Аттилий заткнул бутылку пробкой и вытащил из воды.

Усевшись поудобнее, он снова открыл бутылку и поднес к носу. Потом отпил глоток, подержал во рту, покатал на языке, проглотил. Горькая, но пить можно. По крайней мере, пока. Инженер передал бутылку Кораксу; тот подхватил ее, глотнул как следует и вытер рот тыльной стороной ладони.

– Сойдет, если добавить побольше вина, – вынес он свой вердикт.

Лодка стукнулась о колонну, и Аттилий заметил расширяющуюся полосу между сухим и мокрым бетоном – четко очерченная, она поднималась над поверхностью воды на добрый фут. Вода утекала из резервуара быстрее, чем Августа успевала его наполнять.

Новая вспышка паники. «Сражайся с ней».

– Какова вместимость Писцины?

– Двести восемьдесят квинариев.

Аттилий поднял факел повыше, к крыше, теряющейся где-то в полумраке футах в пятнадцати над ним. Значит, глубина воды сейчас – что-то около тридцати пяти футов. Резервуар заполнен на две трети. Предположим, это двести квинариев. В Риме принято было считать, что один квинарий примерно равен дневной норме потребления двух сотен человек. Гарнизон Мизен насчитывал десять тысяч человек. Плюс еще тысяч десять гражданских лиц.

Несложно рассчитать.

У них осталось воды на два дня. Предположим, можно выдавать ее по расписанию, час утром и час вечером. И предположим, что концентрация серы в воде на дне Писцины не выше, чем у поверхности. Думай же! В естественных источниках сера теплая и потому всегда поднимается к поверхности. Но как себя ведет сера, охлажденная до той же температуры, что и окружающая вода? Рассеивается? Всплывает? Погружается?

Аттилий посмотрел в северный конец резервуара, туда, куда впадала Августа.

– Нам нужно измерить давление.

Коракс погреб поближе к водопаду, умело лавируя среди лабиринта колонн. Аттилий, держа в одной руке факел, другой развернул и разложил на коленях чертеж.

На всем западном берегу залива, от Неаполя до Кум, сера встречалась в том или ином виде. Это Аттилий знал. Серу в виде зеленых полупрозрачных глыб извлекали из шахт в Левкогеевых холмах, в двух милях севернее основного водовода акведука. Вокруг города Байи имелось множество горячих серных источников: больные съезжались к ним со всей империи. Было еще озеро под названием Посидиан – его назвали так в честь какого-то вольноотпущенника Клавдиев, – такое горячее, что в нем можно было варить мясо. Даже прибрежные воды Байи иногда наполнялись горячей серой, и больные лезли на мелководье в надежде обрести исцеление. Видимо, где-то в этой тлеющей земле – земле, где находилась пещера Сивиллы и пылающие отверстия, ведущие прямиком в преисподнюю, – где-то здесь сера и смешалась с водами Августы.

Они добрались до туннеля акведука. Коракс на мгновение позволил лодке свободно скользить по воде, а потом несколькими ловкими ударами весел направил ее в противоположном направлении и остановил у самой колонны. Аттилий отложил чертежи и поднял факел повыше. Свет факела заиграл на зеленой плесени, покрывающей стены, а затем осветил высеченную из камня огромную голову Нептуна – собственно, через его распахнутый рот и низвергался блестящий черный поток, воды Августы. Но за тот краткий срок, что понадобился им, дабы доплыть досюда от лестницы, поток успел ослабеть и превратиться в жалкую струйку.

Коракс негромко присвистнул.

– Вот уж не думал, что доживу до такого дня, когда Августа пересохнет. Ты не зря беспокоился, красавчик. – Он взглянул на Аттилия, и по его лицу впервые промелькнула тень страха. – Под какой же звездой ты рожден, что навлек на нас это бедствие?

Акварий обнаружил, что ему тяжело дышать. Он снова прикрыл нос ладонью и поднес факел поближе к поверхности резервуара. Блики света заплясали на поверхности воды; казалось, будто где-то там, в глубине, горит костер.

«Это невозможно, – подумал Аттилий. – Акведуки не иссякают. Во всяком случае, не так, не за несколько часов. Главные водоводы делаются из кирпича, скрепленного водостойким раствором, и окружаются покрытием в полтора фута толщиной. Дефекты конструкции, течь, отложения извести, сужающие трубу, – все это случается, но все эти неполадки проявляют себя постепенно, на протяжении многих месяцев, если не лет. Акве Клавдии понадобилось десятилетие, чтобы окончательно перестать действовать».

От размышлений его отвлек крик раба, Полития.

– Акварий!

Аттилий обернулся, но отсюда лестница была не видна; ее заслоняли колонны, напоминающие сейчас окаменевшие дубы, встающие из вод какого-то темного зловонного болота.

– Что такое?

– Гонец, акварий! Он привез известие о том, что акведук иссяк!

– Это мы и сами видим, недоумок греческий, – пробормотал Коракс.

Аттилий вновь потянулся за чертежами.

– Из какого города он прибыл?

Он ожидал, что раб назовет Байи или Кумы. В худшем случае – Путеолы. Неаполь уже стал бы подлинным бедствием.

Но последовавший ответ был подобен удару под дых.

– Из Нолы!

Гонец был покрыт таким толстым слоем пыли, что напоминал скорее призрак, чем человека. И пока он рассказывал свою историю – о том, что на рассвете в резервуар Нолы перестала поступать вода и что несчастью этому предшествовал сильный запах серы, появившийся в середине ночи, – раздался стук копыт, и во двор рысцой въехал еще один всадник.

Он соскочил с коня и протянул Аттилию папирусный свиток. Письмо от городских властей Неаполя. Там Августа иссякла около полудня.

Аттилий внимательно прочел послание, как-то умудрившись сохранить бесстрастный вид. Во дворе к этому моменту собралась небольшая толпа: две лошади, два всадника и компания работников акведука, бросивших вечернюю трапезу, чтобы послушать о происшедшем. Эта суматоха уже начала привлекать внимание прохожих и окрестных лавочников.

– Эй, водяные души! – крикнул хозяин закусочной, находившейся на противоположной стороне улицы. – Что случилось?

«Немного же понадобится, чтобы паника разнеслась по городу, словно пожар под порывами ветра», – подумал Аттилий. Он уже чувствовал в себе ее первую искру. А потому прикрикнул на двоих рабов, чтобы те закрыли ворота, и велел Политию позаботиться о гонцах, напоить и накормить их.

– Муса, Бекко, берите повозку и начинайте загружать. Негашеная известь, путеоланум, инструменты – все, что может понадобиться для починки главного водовода. Столько, сколько сможет тянуть пара волов.

Работники переглянулись.

– Но мы не знаем, что там за повреждение, – заметил Муса. – Одной повозки может и не хватить.

– Тогда мы добудем недостающее в Ноле.

И он быстро зашагал к канцелярии акведука; посланец из Нолы двинулся за ним следом.

– Но что мне сказать эдилам? – Посланец был юн, еще совсем мальчишка. Единственным местом на его лице, не покрытым коркой пыли, были круги вокруг запавших глаз – розовые и мягкие, и по сравнению с ними его взгляд казался особенно испуганным. – Жрецы хотят принести жертву Нептуну. Они говорят, что сера – это ужасное знамение.

– Скажи им, что мы осознаём глубину несчастья. – Аттилий изобразил некий неопределенный жест. – Скажи, что мы починим Августу.

И он, пригнувшись, чтобы не стукнуться об низкую притолоку, нырнул в маленькую комнату. Экзомний оставил документацию Августы в полнейшем беспорядке. Какие-то купчие, долговые расписки, всякие судебные документы, письма от имперского смотрителя акведуков и приказы префекта флота, стоящего в Мизенах, – некоторые из них двадцати-тридцатилетней давности – грудами валялись в сундуках, на столе и прямо на полу. Аттилий локтем смахнул все бумажки со стола и развернул чертежи.

Нола! Но как такое могло случиться? Нола – большой город, расположенный в тридцати милях восточнее Мизен, и рядом с ней нет никаких месторождений серы. Инженер попытался прикинуть расстояние. Повозке, запряженной волами, потребуется самое меньшее два дня, чтобы лишь добраться до Нолы. Карта, словно наяву, с математической четкостью показывала ему, как ширилось бедствие, как пустел акведук. Аттилий измерял карту пальцем, беззвучно шевеля губами. Две с половиной мили в час! Если в Ноле вода иссякла на рассвете, тогда где-то к середине утра это же должно было стрястись с Ацеррой и Ателлой. Неаполь, расположенный в двенадцати милях от Мизен, остался без воды в полдень, значит к восьми это докатилось до Путеол, к девяти – до Кум, к десяти – до Байи. И вот теперь, к двенадцати, настал и их черед. Неизбежный результат.

Семь городов. Помпеи, расположенные на несколько миль выше Нолы, пока не входят в этот список. Но даже если не считать их… Более двухсот тысяч человек остались без воды!

Тут инженер заметил, что в комнате потемнело. Это Коракс остановился в дверном проеме и привалился к косяку, ожидая, пока на него обратят внимание.

Аттилий свернул карту и сунул под мышку.

– Дай мне ключи от затворов.

– Зачем?

– А что, неясно? Я собираюсь закрыть резервуар.

– Но это вода флота! Ты не можешь этого сделать без дозволения префекта!

– Тогда почему бы тебе не сходить и не получить дозволение? А я тем временем запру затворы!

Вот уж второй раз за день они очутились лицом к лицу, так близко, что каждый мог чувствовать дыхание другого.

– Слушай, что я тебе скажу, Коракс. Писцина Мирабилис – стратегический резерв. Тебе ясно? Для этого она и существует – чтобы ее можно было закрыть в случае чрезвычайного происшествия. Мы тут тратим время на споры, а вода утекает. А теперь давай ключ, или тебе придется ответить за это в Риме.

– Ладно. Делай как знаешь, красавчик. – И Коракс, не отрывая взгляда от лица Аттилия, снял ключ со связки, которую он носил на поясе. – А я и вправду пойду к префекту. И расскажу ему, что тут творится. А потом посмотрим, кто за что ответит.

Аттилий схватил ключ и, отодвинув Коракса с дороги, выскочил во двор.

– Политий, закрой за мной ворота! – крикнул он ближайшему рабу. – И никого не впускайте без моего дозволения!

– Хорошо, акварий.

На улице уже собралась толпа зевак, но они расступились, давая Аттилию пройти. Акварий проскочил мимо, не обращая внимания на их вопросы, свернул налево, потом еще раз налево – и ринулся вниз по крутым лестницам. Где-то вдали все еще продолжал звенеть водяной орган. На веревках, натянутых поперек улочек, сохло выстиранное белье. Люди оборачивались вслед Аттилию, когда он проталкивался мимо них. Какая-то проститутка в шафрановом наряде – лет десяти от роду, никак не старше, – ухватила его за руку и не отпускала, пока Аттилий не вытащил из поясного кошелька пару медных монет и не сунул ей. Девчонка тут же молнией метнулась к жирному каппадокийцу – очевидно, ее хозяину – и отдала деньги ему, а Аттилий, прокляв свою доверчивость, заспешил дальше.

Запоры шлюза находились в небольшом кирпичном сооружении, квадратном, высотой с человеческий рост. В нише, устроенной рядом с дверью, стояла статуя Эгерии, богини источников. У ног статуи лежало несколько увядших цветков, заплесневелых ломтей хлеба и фруктов – подношения от беременных женщин, веривших, что Эгерия, супруга Нумы, владыки покоя, может послать им легкие роды. Еще один нелепый предрассудок. Напрасный перевод пищи.

Аттилий повернул ключ в замке и сердито рванул тяжелую деревянную дверь на себя.

Теперь он находился на одном уровне с дном Писцины Мирабилис. Вода поступала сюда из резервуара сквозь туннель в стене, забранный бронзовой решеткой, протекала по открытому водоводу и растекалась по трем трубам, расходящимся в разные стороны и исчезающим в известняковой стене. Эти трубы несли воду в порт и в сами Мизены. Мощность потока регулировала заслонка, убранная сейчас в стену; ее приводила в действие деревянная рукоять, соединенная с железным колесом. Колесо шло туго – им слишком редко пользовались, но когда Аттилий надавил изо всех сил, колесо все-таки начало вращаться. Заслонка начала опускаться, дребезжа, словно решетка на крепостных воротах, и постепенно сокращая поток воды – пока в конце концов он не иссяк окончательно, оставив после себя запах влажной пыли.

На каменном полу осталось несколько лужиц, но по нынешней жаре они стремительно испарялись – так быстро, что Аттилий буквально видел, как они уменьшаются. Он наклонился и окунул пальцы в такую лужицу, потом лизнул их. Привкуса серы не было.

«Ну вот, дело сделано», – подумал Аттилий.

На третий день пребывания на новом посту, в засуху, он, ни у кого не спросясь, оставил флот без воды. Людей казнили и за меньшие провинности. До Аттилия вдруг дошло, какого он свалял дурака, позволив Кораксу первым пойти к Гаю Плинию. Дело наверняка будет рассматривать следственная комиссия. А надсмотрщик небось прямо сейчас постарается объяснить, кто во всем виноват.

Аттилий запер дверь шлюзовой камеры и оглядел многолюдную улицу. Никто не обращал на него ни малейшего внимания. Никто еще ничего не знал. У Аттилия возникло ощущение, будто он владеет некой огромной тайной, и это знание сделало его скрытным. Он зашагал по узкому переулку в сторону порта, стараясь держаться поближе к стене и не глядеть людям в глаза.

Вилла адмирала находилась на противоположном конце Мизен, и, чтобы добраться до нее, акварию пришлось одолеть полмили – то шагом, то в страхе срываясь на бег – по дамбе, а потом по разводному деревянному мостику, соединяющему две природные бухты порта.

Еще до того, как он покинул Рим, Аттилия предупредили насчет адмирала.

– Там командует Гай Плиний, – сообщил смотритель акведуков. – Рано или поздно тебе придется с ним столкнуться. Он уверен, что знает все обо всем на свете. Возможно, это и правда. С ним нужно обращаться аккуратно. Взгляни как-нибудь при случае на его последнюю книгу, «Естественную историю». Все известные сведения о Матери-Природе, собранные в тридцати семи томах.

Экземпляр этой книги обнаружился в публичной библиотеке в Портике Октавии. Но акварий успел лишь просмотреть оглавление.

«Мир, его очертания и движение. Затмения, солнечные и лунные. Молнии. Музыка звезд. Небесные знамения, засвидетельствованные случаи. Небесные лучи, небесная зевота, цвета неба, небесные огни, небесные венцы, внезапно возникающие кольца. Затмения. Падающие камни…»

В той же библиотеке имелись и другие книги Плиния. Шесть томов, посвященных ораторскому искусству. Восемь – грамматике. Двенадцать – войне в Германии, во время которой Плиний командовал отрядом кавалерии. Тридцать – об истории империи, которой он служил в качестве прокуратора Испании и Бельгийской Галлии. Аттилий поразился: как Плиний успел и написать так много, и так высоко продвинуться по служебной лестнице!

– Все очень просто – у него нет жены! – сообщил смотритель и рассмеялся собственной шутке. – Либо он никогда не спит. А ты следи, чтобы он не застал тебя врасплох.

Заходящее солнце окрасило небо алым. Находившаяся по правую руку от Аттилия большая лагуна – там строили и ремонтировали военные корабли – была пуста по случаю позднего времени. В тростниках иногда раздавались печальные голоса морских птиц. Слева, на внешнем рейде, к порту приближалось залитое золотистым светом пассажирское судно; паруса его были убраны, с каждого борта равномерно вздымалось и опускалось по дюжине весел. Судно проскользнуло между стоящими на якоре триремами имперского флота.

Для вечернего рейса из Остии было уже слишком поздно; значит, это какой-нибудь местный корабль. Под весом пассажиров, столпившихся на палубе, судно сильно осело.

«Дожди из молока, из крови, из мяса, из железа, из шерсти, из кирпичей. Предзнаменования. Земля в центре мира. Землетрясения. Пропасти. Дыры в воздухе. Объединенные чудеса воды и огня: минеральная смола; нефть; постоянно светящиеся области. Гармонические принципы мира…»

Аттилий опередил ток воды, и, когда он прошел под триумфальной аркой, служившей входом в порт, в большом общественном фонтане у перекрестка она все еще текла. Вокруг фонтана толпился народ, как и обычно по вечерам: моряки, хватившие лишку, окунали головы в воду, маленькие оборвыши с визгом плескали друг в дружку, женщины и рабы с глиняными кувшинами – одни держали их на плече, другие опирали о бедро – ждали своей очереди, чтобы набрать воды на ночь. Мраморное изваяние божественного Августа, предусмотрительно установленное рядом с людным перекрестком, дабы напоминать гражданам, кому они обязаны этим благом, холодно взирало на прохожих, застыв в своей вечной юности.

Перегруженное судно подошло к причалу. С носа и с кормы опустили сходни, и доски прогнулись под ногами пассажиров, которые, толкаясь и суетясь, ринулись на берег. Багаж передавали из рук в руки. Владелец наемных повозок, захваченный врасплох скоростью этого исхода, заметался из стороны в сторону, пинками поднимая на ноги своих носильщиков. Аттилий громко поинтересовался, откуда пришел корабль, и извозчик крикнул в ответ:

– Из Помпей через Неаполь, приятель!

Помпеи!

Аттилий, уже двинувшийся прочь, притормозил. «Как странно!» – подумал он. Действительно, странно, что они не получили никаких известий из Помпей, первого города, подсоединенного к главному водоводу. Поколебавшись, инженер развернулся и шагнул навстречу приближающейся толпе.

– Эй, есть тут кто-нибудь из Помпей?

Он замахал свернутыми в трубку чертежами Августы, пытаясь привлечь к себе внимание.

– Был ли кто-нибудь этим утром в Помпеях?

Но никто не отозвался. Пассажиры хотели пить с дороги – и неудивительно! Они же плыли через Неаполь, а там вода иссякла еще в полдень, – и они, огибая Аттилия, устремлялись к фонтану. И лишь какой-то пожилой жрец в колпаке авгура, с посохом в руках, шел медленно, вглядываясь в небо.

– Да, сегодня днем я был в Неаполе, а утром – в Помпеях, – сказал жрец остановившему его Аттилию. – А что? Чем я могу тебе помочь, сын мой?

Он бросил на Аттилия хитрый взгляд слезящихся глаз и понизил голос:

– Не стесняйся. Я умею толковать все, от молний до сверхъестественных явлений, и гадать по внутренностям и по полету птиц – за умеренную плату.

– Скажи мне, святой человек, – спросил инженер, – когда ты покинул Помпеи?

– С первыми лучами рассвета.

– А работали ли в это время фонтаны? Была ли вода?

От этого ответа зависело столь много, что Аттилий почти боялся услышать его.

– Да, вода была. – Авгур нахмурился и вознес свой посох навстречу меркнущему свету. – Но когда я прибыл в Неаполь, фонтаны на улицах пересохли, а в термах воняло серой.

Он прищурился и стал вглядываться в небо, выискивая в нем птиц.

– Сера – это ужасное знамение.

– Воистину, – согласился Аттилий. – Но ты точно уверен, что вода была?

– Да, сын мой. Я уверен.

Вокруг фонтана возникла какая-то суета, и собеседники разом обернулись в ту сторону. Все началось с малого – кого-то толкнули. Но вскоре в ход пошли кулаки. Толпа словно сжалась, ринулась сама на себя, и из гущи свалки в воздух взмыл большой глиняный горшок – взмыл, медленно перевернулся и грохнулся на пристань, разлетевшись на множество осколков. Раздался пронзительный женский крик. Из толпы, энергично растолкав людей, выскочил какой-то человек в греческой тунике, крепко прижимая к груди бурдюк с водой. Из раны на виске у него струилась кровь. Он споткнулся, грохнулся, кое-как встал и заковылял прочь, исчезнув в переулке.

«Вот так оно и начинается, – подумал инженер. – Сперва этот фонтан, потом остальные, окружающие порт, затем большой пруд на форуме. А затем общественные термы и краны в военной школе и на больших виллах: опустевшие трубы будут исторгать лишь лязг содрогающегося свинца и свист выходящего воздуха…»

Где-то вдали водяной орган застрял вдруг на одной ноте, а потом издал протяжный стон и смолк.

Кто-то завопил, что «этот ублюдок из Неаполя» протолкался вперед и украл последнюю воду, – и толпа, словно зверь, наделенный общим разумом, развернулась и в едином порыве ринулась по узкой улочке в погоню. А потом бесчинства вдруг прекратились, так же внезапно, как и начались, оставив после себя площадь, усеянную осколками и брошенными горшками. Да еще рядом со смолкшим фонтаном в пыли скорчились две женщины, прикрывая руками голову.

Vespera

[20:07]

Землетрясения могут происходить сериями в районах концентрации напряжения – таких, как ближайшие разломы в земной коре, – и в непосредственной близости от прорыва магмы, где происходит изменение давления.

Энциклопедия вулканов

(под редакцией Харальда Сигурдсона)

Официальная резиденция Гая Плиния располагалась высоко на холме над портом, и к тому времени, как Аттилий добрался туда и его провели на террасу, уже сгустились сумерки. Вокруг всего залива на прибрежных виллах зажглись факелы, масляные лампы и светильники, так что вдоль берега возникла прерывистая мерцающая нить огоньков, что тянулась миля за милей, повторяя изгиб берега, и уходила куда-то к Капри, теряясь в фиолетовой дымке.

Моряк-центурион в полной форме, в нагруднике и шлеме с высоким гребнем, с мечом на поясе, при появлении аквария поспешно удалился, а с каменного стола, стоявшего в решетчатой перголе, быстро убрали остатки обильной трапезы. Аттилий сперва не заметил Плиния, но в тот самый миг, как раб объявил о его прибытии: «Марк Аттилий Прим, акварий Аквы Августы!» – коренастый мужчина лет пятидесяти с небольшим резко развернулся и направился с дальнего конца террасы к Аттилию, а по пятам за ним шли, как предположил Аттилий, гости, которым он помешал наслаждаться ужином, – четверо мужчин, изнывающих от жары в своих тогах. По крайней мере один из них, судя по пурпурной кайме его официального одеяния, был сенатором. А за ними тенью следовал Коракс, подобострастный, злорадный и неотвратимый.

Аттилий почему-то представлял себе знаменитого ученого худощавым, а Плиний оказался толстым, и его живот выдавался вперед, словно таран одного из его кораблей. Он вытирал лоб салфеткой.

– Акварий, мне арестовать тебя прямо сейчас? Ты знаешь, что я могу, – это уже ясно.

И голос у него оказался таким, какой положен толстяку: высокий и одышливый. Префект принялся перечислять причины, загибая пухлые пальцы, и с каждым загнутым пальцем голос его становился все неприятнее.

– Для начала – некомпетентность. В этом никто не сомневается? Нерадивость – где ты был, когда сера попала в воду? Нарушение субординации – по какому праву ты закрыл нашу заслонку? Измена – да, я могу возбудить судебное дело об измене. А как насчет провоцирования беспорядков на имперских верфях? Мне пришлось отправить туда центурию моряков – пятьдесят в город, чтобы оторвать кой-кому голову и попытаться восстановить порядок, и еще пятьдесят к резервуару, охранять оставшуюся воду. Измена…

Плиний умолк, поскольку ему не хватило воздуха. Со своими пухлыми щеками, поджатыми губами и редкими седыми кудрями, слипшимися от пота, он походил на разъяренного пожилого Амура, сошедшего с какого-то расписанного, но уже облезающего потолка. Младший из гостей – прыщавый парень лет двадцати – шагнул к командующему и попытался взять его под руку, но Плиний отмахнулся от него. Коракс ухмыльнулся, оскалив потемневшие зубы. Он куда более преуспел в злословии, чем того ожидал Аттилий. Экий, однако, политик! Пожалуй, этому сенатору было бы чему у него поучиться.

Аттилий заметил взошедшую над Везувием звезду. Он как-то до сих пор никогда особо не приглядывался к этой горе – и уж точно не смотрел на нее с этого ракурса. Небо уже стемнело, но гора была еще темнее: ее черный массивный силуэт нависал над заливом.

«И где-то там таился и источник всех их проблем, – подумал Аттилий. – Где-то там, на этой горе. Не на той стороне, которая обращена к морю, а на пологом северо-восточном склоне, обращенном к суше».

– И вообще, кто ты такой? – наконец проскрипел Плиний. – Я тебя не знаю. Ты слишком молод. Что случилось с нормальным акварием – как там бишь его зовут?

– Экзомний, – подсказал Коракс.

– Да, Экзомний! Где он? И что там себе думает Ацилий Авиола? Ставить мальчишек на мужскую работу! Это ему что, игрушки? Ну? Отвечай! Что ты можешь сказать в свое оправдание?

Везувий, высящийся за спиной у адмирала, образовывал безукоризненно правильную пирамиду, а вдоль ее подножия бежала тонкая полоска света – огни прибрежных вилл. В паре мест полоска превращалась в пригоршню огней – Аттилию подумалось, что это, должно быть, города. Он вспомнил карту. Ближайший – это Геркуланум. А тот, немного подальше, – Помпеи.

Аттилий выпрямился.

– Мне нужен корабль, – сказал он.

Он развернул свою карту на столе в библиотеке Плиния и придавил ее края двумя кусками магнитного железняка, позаимствованного из коробки с минералами. За спиной у Плиния переминался с ноги на ногу старый раб; он держал бронзовый подсвечник тонкой работы. Вдоль стен здесь стояли шкафчики из древесины кедра, забитые папирусными свитками. Дверь на террасу была распахнута настежь, но ни малейшего ветерка не долетало сюда с моря, чтобы развеять жару. Жирные черные струйки дыма, поднимающиеся от свечей, уходили вертикально вверх. Аттилий чувствовал, как струйки пота ползут по его бокам, словно насекомые, и это его раздражало.

– Передайте госпожам, что мы вскоре к ним присоединимся, – сказал префект, отвернулся от раба и кивнул акварию. – Ладно, рассказывай.

Аттилий оглядел своих слушателей. В свете свечей лица их выглядели внимательными и напряженными. Прежде чем усесться, они назвали свои имена, и Аттилий проверил на всякий случай, не забыл ли он их. Педий Кассий, старший сенатор: насколько помнилось Аттилию, несколько лет назад Кассий был консулом. А еще ему принадлежала большая вилла неподалеку от Геркуланума. Помпониан, старый боевой товарищ Плиния, приехал на этот ужин со своей виллы в Стабиях. Антий, капитан флагманского корабля «Виктория». Прыщавый юнец оказался племянником Плиния, Гаем Плинием Цецилием Секундом.

Аттилий ткнул пальцем в карту, и все зрители – даже Коракс – подались вперед.

– Изначально я думал, префект, что прорыв произошел где-то здесь – в горящих полях около Кум. Это объяснило бы наличие серы. Но теперь мы знаем, что вода перестала поступать и в Нолу – а это восточнее Кум. Это произошло на рассвете. Время имеет решающее значение, поскольку, согласно словам свидетеля, покинувшего Помпеи на рассвете, там фонтаны по-прежнему были полны водой. Как вы видите, Помпеи расположены на главном водоводе чуть дальше Нолы, так что логично будет предположить, что с Августой что-то случилось именно там.

Это может означать лишь одно. Прорыв произошел где-то здесь, – Аттилий очертил предполагаемую зону, – на этом участке протяженностью в пять миль, где Августа проходит вплотную к Везувию.

Плиний задумчиво уставился на карту:

– А корабль? Куда ему нужно идти?

– Я полагаю, что нашего запаса воды хватит на два дня. Если мы отправимся из Мизен по суше, нам потребуется никак не меньше этих самых двух дней лишь для того, чтобы отыскать место прорыва. Но если мы доберемся в Помпеи морем – если мы поедем налегке, а все, что нужно, добудем там, – то мы, возможно, сможем приступить к ремонтным работам уже завтра.

Воцарилась тишина, и в этой тишине акварий отчетливо услышал размеренный стук капель воды в водяных часах, стоящих у двери. Какая-то мошка вилась вокруг свечей, уже покрывшихся потеками воска.

– Сколько у вас человек? – спросил Плиний.

– Всего – пятьдесят, но большая их часть рассредоточена вдоль акведука; они следят за состоянием баков-отстойников и резервуаров в городах. В Мизенах у меня двенадцать человек. С собой я возьму половину. Для всех прочих работ, какие только понадобятся, я найму в Помпеях местных жителей.

– Префект, мы можем дать ему либурну, – сказал Антий. – Если он отплывет, когда начнет светать, то сможет добраться до Помпей к середине утра.

Похоже, уже само это предложение вогнало Коракса в панику.

– Прошу прощения, префект, но все это – всего лишь его фантазии. Я бы не стал обращать на них особого внимания. Я бы для начала спросил, откуда Аттилию известно, что в Помпеях все еще есть вода.

– По дороге сюда я встретил на пристани одного человека. Авгура. Он сошел с пришвартовавшегося корабля. Он сказал мне, что покинул Помпеи сегодня утром.

– Авгур! – насмешливо протянул Коракс. – Жаль, что он не предвидел приближения всех этих неприятностей! Ну да ладно. Предположим, он сказал правду. Я лучше всех знаю эту часть акведука, все пять миль. Нам понадобится целый день, чтобы обнаружить, где же произошла утечка.

– Неправда, – возразил Аттилий. – Из акведука утекло столько воды, что это должен заметить даже слепой.

– И как же мы при такой мощной утечке сможем забраться внутрь, чтобы заняться починкой?

– Послушайте, – сказал акварий. – Когда мы доберемся до Помпей, то разделимся на три группы. – На самом деле обо всем этом он пока не думал, так что ему приходилось решать на ходу. Но он чувствовал, что Антий на его стороне, да и Плиний не отрывал взгляда от карты. – Первая группа отправится вдоль Августы, по ответвлению, идущему к Помпеям, и дальше вдоль главного водовода, на запад. Уверяю вас, обнаружить место прорыва будет нетрудно. Вторая группа останется в Помпеях и соберет достаточно людей и материалов, чтобы их хватило для ремонтных работ. Третья группа тем временем поскачет в горы, к источникам в Альбениуме, чтобы перекрыть Августу.

Сенатор внимательно взглянул на Аттилия:

– А такое возможно? В Риме, когда акведук закрывали для починки, воду перекрывали на несколько недель.

– Согласно чертежам, сенатор, это вполне возможно. – Аттилий сам заметил это лишь сейчас, но уже успел загореться этой идеей. Он четко представил себе всю операцию и принялся излагать ее присутствующим. – Я сам никогда не видел истоки Сериния, но, судя по чертежу, его воды стекают в бассейн с двумя выходами. Большая часть воды идет на запад, к нам. Но есть еще и акведук поменьше: он уходит на север, к Беневентуму. Если мы перенаправим всю воду на север и осушим западный водовод, то сможем войти внутрь и отремонтировать его. В отличие от акведуков Рима, где иначе нельзя, здесь нам не придется делать запруду и устраивать временный отводной канал лишь для того, чтобы вообще подступиться к главному водоводу. А значит, работу можно проделать быстрее.

Сенатор перевел взгляд на Коракса:

– Надсмотрщик, это правда?

– Возможно, – сдаваясь, пробурчал Коракс. Похоже было, что он осознал свое поражение, но не желал отступать без боя. – И все-таки я по-прежнему считаю, что все это – выдумки Аттилия, и если он считает, что с ремонтом можно управиться за день-два, так он ошибается. Я же говорил – я знаю этот участок. У нас уже были с ним проблемы почти двадцать лет назад, во время сильного землетрясения. Тогда место аквария только-только занял Экзомний. Он недавно прибыл из Рима, это было его первое назначение, и мы решали проблему вместе. Землетрясение не перекрыло главный водовод полностью – это я вам точно говорю, – и тем не менее нам потребовалось несколько недель, чтобы заделать все трещины в акведуке!

– Что еще за сильное землетрясение? – удивился Аттилий. Он никогда прежде о нем не слыхал.

– На самом деле оно произошло семнадцать лет назад, – впервые вмешался в общую беседу племянник Плиния. – Землетрясение произошло в февральскую нону, в консульство Регалия и Вергиния. Как раз в то время император Нерон находился в Неаполе и выступал на сцене. Сенека описал это происшествие. Да ты, должно быть, и сам это читал, дядя. Это «Естественные вопросы», книга шестая.

– Да, Гай, спасибо, – отрезал префект. – Я это читал. Но все равно спасибо за уточнение.

Он посмотрел на карту и надул щеки.

– Хотел бы я знать… – пробормотал он, развернулся в кресле и крикнул рабу: – Дромон! Принеси мой бокал с вином! Живо!

– Дядя, тебе нехорошо?

– Нет-нет. – Плиний положил подбородок на сжатые кулаки и вновь перевел взгляд на карту. – Так от чего на этот раз пострадала Августа? От землетрясения?

– Но ведь тогда мы бы наверняка его почувствовали! – возразил Антий. – То последнее землетрясение разрушило изрядную часть Помпей. Они до сих пор еще не до конца отстроились. Добрая половина города в строительных лесах. А сейчас ни о чем подобном не сообщалось.

– И все же, – продолжал Плиний, почти не слыша собеседников, – нынешняя погода как нельзя лучше подходит для землетрясения. Штиль на море. Небо такое безветренное, что птицам трудно лететь. В другое время следовало бы ожидать шторма. Но когда Сатурн, Юпитер и Марс вступают в сочетание с Солнцем, то иногда молния, вместо того чтобы разразиться в воздухе, высвобождается под землей. На мой взгляд, это и есть определение землетрясения: молния, летящая из внутренностей мира.

Тут сзади появился раб с подносом в руках. На подносе красовался большой кубок из прозрачного стекла, на три четверти полный вином. Плиний что-то буркнул и поднес бокал к свече.

– Кокубинское, – благоговейно прошептал Помпониан. – Сорок лет выдержки – а как пьется! – Он облизнул полные губы. – Плиний, я и сам бы не отказался выпить.

– Одну минуту. Взгляните. – Плиний слегка покачал бокал. Вино было густым и цветом напоминало мед. Аттилий уловил его сладкий аромат. – А теперь смотрите внимательно.

Он осторожно поставил бокал на стол.

Сперва инженер не понял, что имеет в виду Плиний, но, приглядевшись к кубку повнимательнее, он заметил, что поверхность вина слегка подрагивает. Из центра кругами побежала легкая рябь, напоминающая дрожь натянутой струны. Плиний взял бокал, и рябь исчезла. Поставил обратно – и она возобновилась.

– Я заметил это во время ужина. Я специально приучил себя внимательно относиться ко всем проявлениям Природы, на которые другие люди не обращают внимания. Эта дрожь не постоянна. Смотрите – сейчас она прекратилась.

– Это и вправду очень интересно, Плиний, – сказал Помпониан. – Поздравляю! Боюсь, если бы такой бокал попал ко мне, я бы уже не выпустил его из рук, не осушив до дна.

На сенатора же эта демонстрация не произвела особого впечатления. Он скрестил руки на груди и откинулся на спинку кресла с таким видом, будто его заставили смотреть на детские фокусы и он от этого чувствует себя дураком.

– Уж не знаю, что в этом такого значительного. Что стол дрожит? Так мало ли из-за чего он может дрожать? Ветер…

– Сейчас нет ветра.

– …чьи-то тяжелые шаги. Или, может, Помпониан погладил какую-нибудь из женщин под столом.

Взрыв смеха разрядил напряжение. Один лишь Плиний даже не улыбнулся.

– Нам известно, что этот мир, хоть он и кажется нам неподвижным, на самом деле непрерывно вращается с неописуемой скоростью. И возможно, несясь в пространстве, он производит столь громкий звук, что людским ушам просто не дано его воспринять. Вот, например, звезды звенели бы, как колокольчики на ветру, если бы мы могли их слышать. Не может ли быть такое, что эта рябь в вине – физическое выражение все той же небесной гармонии?

– Тогда почему она то возникает, то исчезает?

– Этого я не знаю, Кассий. Возможно, в какие-то моменты Земля скользит бесшумно, а в иные – наталкивается на сопротивление. Одна из школ полагает, что ветры движутся над землей в одном направлении, а звезды – в другом. Акварий, а ты что думаешь?

– Префект, я – строитель, а не философ, – тактично произнес Аттилий. С его точки зрения, все это было пустой тратой времени. Он подумал было, не упомянуть ли о странном поведении пара на холме, но отказался от этой идеи. Звенящие звезды! Аттилий невольно притопнул от нетерпения. – Все, что я могу сказать, так это то, что главный водовод акведука строился таким образом, чтобы противостоять любым, даже самым чрезвычайным воздействиям. Там, где Августа проходит под землей – а большую часть пути она проходит именно там, – она имеет шесть футов в высоту и три в ширину, и лежит на каменной подушке в полтора фута толщиной, и окружена стенами такой же толщины. И сила, сумевшая это разрушить, должна быть воистину мощной.

– Более мощной, чем та, которая сотрясает вино в моем бокале? – Адмирал посмотрел на сенатора. – Если, конечно, в данном случае мы вправду имеем дело с явлением Природы. А если это не явление Природы, то что же это может быть? Преднамеренное вредительство – чтобы нанести удар по флоту? Но кто на это осмелился бы? На эту землю нога врага не ступала со времен Ганнибала.

– И вредительство не объясняет наличия серы.

– Сера! – внезапно вмешался Помпониан. – Она же связана с молниями, верно? А кто швыряет молнии? – Он возбужденно оглядел присутствующих. – Юпитер! Нам следует принести в жертву Юпитеру белого быка, а гаруспии пускай погадают на внутренностях. Они и скажут нам, что нужно делать.

Аттилий рассмеялся.

– Что в этом смешного? – возмутился Помпониан. – Идея о том, что мир летит через пустое пространство, куда смешнее! Кстати, Плиний, если он летит, то почему мы с него не падаем?

– Твое предложение превосходно, друг мой, – успокаивающе произнес Плиний. – Я, как командующий флотом, являюсь одновременно главным жрецом Мизен. И я тебя уверяю – будь у меня под рукой белый бык, я бы убил его немедленно. Но пока что нам надо поискать какой-то более практичный путь решения проблемы.

Он опустился обратно в кресло и вытер лицо салфеткой, а затем развернул ее и внимательно изучил, как будто в ней могла содержаться какая-то подсказка.

– Ну что ж, акварий. Я дам тебе корабль. – Плиний повернулся к капитану. – Антий, какая либурна в твоем флоте самая быстрая?

– Пожалуй, «Минерва», префект. Корабль Торквата. Он как раз вернулся из Равенны.

– Прикажи им приготовиться отплыть на рассвете.

– Слушаюсь, префект.

– И еще я хочу, чтобы у каждого фонтана повесили объявления, сообщающие гражданам, что отныне вводится нормированный отпуск воды. Вода будет включаться лишь два раза в день на один час, на рассвете и с наступлением сумерек.

Антий скривился:

– Плиний, ты, часом, не забыл, что завтра праздник? Завтра же Вулканалия!

– Я прекрасно помню про Вулканалию.

«Действительно», – подумал Аттилий.

Со своим поспешным отъездом из Рима и хлопотами с акведуком он совсем позабыл, какое сегодня число. А ведь уже подошло двадцать третье августа, день, посвященный Вулкану. В этот день в костры швыряют живую рыбу – в жертву, чтобы умилостивить бога огня.

– Но как же быть с общественными банями? – не унимался Антий.

– Закрыть впредь до дальнейшего объявления.

– Людям это не понравится.

– Ну, тут уж ничего не поделаешь. Все мы чересчур изнежились. – Плиний метнул быстрый взгляд на Помпониана. – Империю построили не те люди, что привыкли целыми днями бездельничать в бане. Полагаю, это даже неплохо, если люди вспомнят, за что им следует ценить нынешнюю жизнь. Гай, составь от моего имени письмо к эдилам Помпей. Попроси, чтобы они предоставили людей и все необходимые материалы для починки акведука. Ну, ты знаешь, как это делается. «Именем императора Тита Цезаря Веспасиана Августа, в соответствии с властью, данной мне сенатом и римским народом…» – и все такое прочее, чтобы они зашевелились. Коракс, очевидно, ты лучше всех знаешь окрестности Везувия. Значит, ты туда и поедешь, чтобы отыскать место аварии, пока акварий будет собирать в Помпеях все необходимое.

Надсмотрщик явно впал в смятение, но тут префект повернулся к нему:

– В чем дело? Ты что, не согласен?

– Нет, господин! – Коракс быстро скрыл свое беспокойство, но Аттилий все же успел его заметить. – Я готов искать место прорыва. Но все-таки: может, разумнее бы было одному из нас остаться при резервуаре и присматривать за распределением воды?

Но Плиний нетерпеливо отмахнулся от его возражений:

– Распределение – дело флота. Здесь главное – не допустить общественных беспорядков.

Казалось, что Коракс вот-вот примется спорить с префектом, но затем он сдался и хмуро поклонился.

Со стороны террасы донеслись женские голоса и взрыв смеха.

«Он не хочет, чтобы я ехал в Помпеи! – внезапно понял Аттилий. – Все это представление устроено с одной-единственной целью – чтобы удержать меня подальше от Помпей!»

В дверной проем заглянула женщина, увенчанная причудливой прической. Ей было лет под шестьдесят. На шее у нее красовалось жемчужное ожерелье; Аттилий никогда не видел таких крупных жемчугов. Женщина погрозила сенатору пальцем:

– Кассий, дорогой, ну сколько можно заставлять нас ждать?

– Прости, пожалуйста, Ректина, – сказал Плиний. – Мы уже почти закончили. Кто-нибудь хочет что-нибудь добавить?

Он поочередно оглядел присутствующих.

– Нет? В таком случае я предлагаю наконец-то завершить ужин.

Адмирал отодвинулся вместе с креслом; все прочие встали. Плинию трудно было подняться – мешал живот. Гай протянул ему руку, но префект отмахнулся от предложенной помощи. Он несколько раз качнулся вперед и в конце концов таки поднялся на ноги, но едва не задохнулся от такого усилия. Плиний ухватился одной рукой за стол, а другую протянул было к бокалу – и остановился. Протянутая рука повисла в воздухе.

По поверхности вина вновь бежала едва различимая рябь.

Плиний надул щеки.

– Пожалуй, Помпониан, я все-таки принесу в жертву белого быка. А ты, – он повернулся к Аттилию, – верни мне воду за два дня.

Он взял бокал и отпил глоток вина.

– Иначе – уж поверь мне – всем нам понадобится покровительство Юпитера.

Nocte Intempesta

[23:22]

Движение магмы может также беспокоить местное водное зеркало; могут наблюдаться изменения истечения и температуры грунтовых вод.

Энциклопедия вулканов

Два часа спустя акварий лежал, маясь без сна, на своей узкой деревянной кровати и ждал рассвета. Знакомая колыбельная акведука смолкла, и ее место заняли негромкие ночные звуки: поскрипывание башмаков караульного на улице, шуршание мышей среди стропил, частый сухой кашель кого-то из рабов в бараке. Аттилий закрыл глаза – лишь затем, чтобы почти сразу же открыть их снова. В панике нахлынувшего кризиса он как-то напрочь позабыл про труп, выволоченный из садка с муренами; но теперь, в темноте, эта картина встала перед ним, словно наяву: вот у края воды сгустилась тишина… Вот тело подцепили багром и выволокли на сушу… Кровь… Крики старухи… Встревоженное бледное лицо и белые руки девушки…

Аттилий понял, что слишком устал, чтобы уснуть, и сел на кровати, спустив ноги на теплый пол. На тумбочке мерцала огоньком маленькая масляная лампа. Рядом лежало неоконченное письмо. Аттилий подумал, что нет смысла его заканчивать. Либо он отремонтирует Августу – и тогда мать и сестра услышат все это от него самого, когда он вернется. Либо услышат о нем – когда его привезут обратно в Рим и поставят перед судом. Какой позор для семьи!

Он взял лампу и поставил на полку, висевшую в изножье; на полке стоял алтарь с фигурками, изображающими духов его предков. Встав на колени, Аттилий взял с алтаря изваяние своего прадеда. Не мог ли старик быть одним из первых строителей Августы? А что, вполне. Согласно документам, хранящимся у смотрителя акведуков, Агриппа привез сюда сорок тысяч рабочих, рабов и легионеров и построил акведук за восемнадцать месяцев. Это произошло через шесть лет после того, как он построил Акву Юлию в Риме и через семь лет после постройки Вирго, а дед Аттилия определенно принимал участие и в том и в другом. Акварию приятно было думать, что его прадед – тоже Аттилий – мог отправиться на юг, в эти изнемогающие от жары края. Быть может, он даже сидел на этом самом месте, пока рабы рыли Писцину Мирабилис. Мало-помалу акварий вновь воспрял духом. Люди построили Августу – люди ее и починят. Он сам и починит.

А еще отец…

Аттилий вернул фигурку на место и взял другую, бережно проведя пальцами по гладкой поверхности.

«Твой отец был храбрым человеком; постарайся же не посрамить его».

Аттилий был еще совсем ребенком, когда отец завершил строительство Аквы Клавдии, но ему так часто рассказывали о дне ее открытия – о том, как он, четырехмесячный, плыл на плечах отца над огромной толпой, собравшейся на Эсквилинском холме, – что иногда ему казалось, будто он и вправду все это помнит. И пожилого Клавдия, который, подергиваясь и заикаясь, приносил жертву Нептуну, – и как, словно по волшебству, вода хлынула в туннель в тот самый миг, когда он воздел руки к небу. Но это не имело ничего общего с вмешательством богов, несмотря на изумленные возгласы свидетелей. Просто отец Аттилия хорошо знал законы природы и открыл заслонки в начале акведука ровно за восемнадцать часов до того, когда церемония должна была достичь своего кульминационного момента, и прискакал обратно в город, обогнав поток.

Аттилий задумчиво разглядывал глиняную статуэтку.

А ты, отец? Ты когда-нибудь бывал в Мизенах? Ты знал Экзомния? Римские акварии всегда были единой семьей – сплоченной, словно когорта. Так ты любил говорить. Был ли Экзомний среди тех, что присутствовали на Эсквилине в день твоего триумфа? Держал ли и он меня на руках, в свой черед?

Аттилий еще немного поглядел на статуэтку, потом поцеловал ее и осторожно поставил к остальным.

Он присел на корточки.

Сперва исчезает акварий – потом вода. Чем больше Аттилий размышлял об этом, тем сильнее ему казалось, что эти события связаны между собой. Но как? Он оглядел грубо оштукатуренные стены. Нет, тут никакой зацепки не осталось. Эта скромная комната не сохранила ни малейшего отпечатка, что поведал бы о характере ее прежнего хозяина. А ведь Экзомний, если верить Кораксу, руководил Августой двадцать лет.

Аттилий взял лампу и вышел в коридор, прикрывая огонек ладонью. Отдернув занавеску, Аттилий посветил в чулан, куда сложили имущество Экзомния. Два деревянных сундука, пара бронзовых подсвечников, плащ, сандалии, ночной горшок. Немного для нажитого за всю жизнь. Аттилий отметил про себя, что сундуки не заперты.

Он взглянул в сторону лестницы, но с той стороны не слышно было ничего, кроме дружного храпа. Не выпуская лампу, Аттилий поднял крышку ближайшего сундука и пошарил в нем свободной рукой. Одежда – по большей части изрядно поношенная; от нее пахло застарелым потом. Две туники, набедренная повязка, аккуратно сложенная тога. Аттилий опустил крышку, стараясь не шуметь, и открыл второй сундук. В нем тоже было не так уж много вещей. Скребок для бани – удалять с кожи ароматическое масло. Фигурка Приапа с воздетым пенисом. Глиняный стакан для костей, украшенный по краю узором из пенисов. Сами кости. Несколько стеклянных флаконов с сушеными травами и мазями. Пара тарелок. Небольшой бронзовый кубок, сильно потускневший.

Аттилий потряс стакан с костями, стараясь не шуметь, и метнул их. Ему повезло. Четыре шестерки – бросок Венеры. Аттилий попробовал еще раз.

Снова выпала Венера. На третий раз до него дошло. Кости – шулерские.

Аттилий отложил их в сторону и взял кубок. Действительно ли он был сделан из бронзы? Теперь, присмотревшись к нему повнимательнее, Аттилий уже не был в этом уверен. Он взвесил кубок в руке, перевернул, подышал на донце и потер его. На донышке проступило золотое пятнышко и часть выгравированной буквы П. Аттилий потер еще, постепенно расширяя радиус очищенного пятнышка, пока не смог разглядеть инициалы.

Н. П. Н. в. А.

«В.» – означало «вольноотпущенник» и свидетельствовало, что кубок некогда принадлежал освобожденному рабу.

Рабу, освобожденному семейством, чье родовое имя начиналось с буквы П и который был достаточно богат и достаточно вульгарен, чтобы пить вино из золотого кубка.

И внезапно Аттилий вновь услышал ее голос – так отчетливо, словно девушка стояла перед ним:

«Я – Корелия Амплиата, дочь Нумерия Попидия Амплиата, хозяина виллы Гортензия…»

Лунный свет поблескивал на черных плитах узкой мостовой и очерчивал силуэты плоских крыш. Казалось, что сейчас так же жарко, как и днем; луна была яркой, словно солнце. Шагая между погруженными в молчание домами с закрытыми ставнями, Аттилий представлял, как она стрелой несется впереди, и словно видел движения ее бедер под простым белым платьем.

«Несколько сотен шагов – и все до единого вверх по склону!»

Он снова добрался до ровного участка у стены огромной виллы. Из-под стены выскочил здоровенный серый кот, перебежал дорогу и скрылся. Целующиеся бронзовые дельфины так и застыли в прыжке над запертыми на цепь воротами. Аттилий слышал вдали шум прибоя, накатывающегося на берег, и стрекот цикад в саду. Он подергал металлическую решетку и прижался лицом к теплому металлу. Комнатка привратника была заперта, и ставни закрыты. Не видно было ни огонька.

Инженер вспомнил, как Амплиат отреагировал на его появление на берегу. «А что случилось с Экзомнием? Но ведь акварий он – верно?» В голосе богача звучало удивление и, возможно, – это лишь сейчас пришло Аттилию на ум – кое-что еще. Тревога.

– Корелия! – негромко позвал он. – Корелия Амплиата!

Никто не отозвался. Но затем в тишине раздался шепот, такой тихий, что Аттилий едва расслышал его:

– Ушли…

Женский голос. Он доносился откуда-то слева. Аттилий отступил на шаг и принялся вглядываться в тень. Но не увидел ничего, кроме кучки тряпья, валяющейся у стены. Инженер подошел поближе и увидел, что эта ветошь шевельнулась. Из-под нее высунулась худая нога – лишь кожа да кости. Это была мать убитого раба. Аттилий опустился на колено и осторожно коснулся грубой ткани. Старуха содрогнулась, потом застонала и что-то пробормотала. Аттилий отдернул руку и обнаружил, что пальцы его в крови.

– Ты можешь встать?

– Ушли, – повторила она.

Аттилий осторожно ее приподнял; старуха села, привалившись к стене. Голова ее упала на грудь, и инженер заметил, что спутанные волосы старухи оставили влажное пятно на камне. Рабыню выпороли и чудовищно избили – и выбросили со двора умирать.

Н. П. Н. в. А. Нумерий Попидий Нумериев вольноотпущенник Амплиат. Обязанный свободой семье Попидиев. Вот уж верно говорят: нет более жестокого господина, чем бывший раб.

Аттилий осторожно приложил пальцы к шее старухи и удостоверился, что она еще жива. Потом он подсунул одну руку ей под колени, а второй обхватил за плечи. А потом поднялся – легко, без малейших усилий. Она почти ничего не весила – кости да лохмотья. Откуда-то со стороны порта донесся голос ночного вахтенного:

– Медиа ноктис инклинатио!

Полночь.

Акварий выпрямился и зашагал вниз по склону. А на смену дню Марса шел день Меркурия.

Меркурий.

23 августа

За день до извержения

Diluculum

[06:00]

К 79 году н. э. под вулканом образовался резервуар с магмой. Когда он начал формироваться, сказать невозможно, но он достиг объема минимум в 3,6 кубического километра, залегал на глубине в три километра и был стратифицирован: слой щелочной, взрывоопасной магмы (55 процентов SiO_2 и почти 20 процентов К_2О) лежал поверх несколько более плотной магмы.

Питер Франциск. Вулканы: планетарная перспектива

На вершине огромного каменного маяка, скрытого за гребнем южного мыса, рабы тушили огни, ибо наступило утро. Предполагалось, что тут – священное место. Согласно Вергилию, именно на этом месте морской бог Тритон сразил Мизена, вестника троянцев. Считалось, что тут он и похоронен вместе со своими веслами и трубой.

Аттилий смотрел, как за трехглавым мысом гаснут красные отсветы и как на фоне жемчужно-серого неба начинают вырисовываться силуэты военных кораблей, стоящих в порту.

Он повернулся и пошел вдоль пристани туда, где ожидали остальные. Теперь он наконец-то мог разглядеть их лица. Муса. Бекко. Корвиний. Политий. А Коракса не видать.

– Девять борделей! – вещал Муса. – Уж поверьте мне: если вам хочется завалиться в постель с девчонкой, Помпеи – самое место для этого дела. Там даже Бекко сможет дать своей руке роздых. Эй, акварий! – крикнул он, когда Аттилий подошел поближе. – Скажи Бекко, что он сможет найти себе девчонку!

На пристани воняло дерьмом и рыбьими потрохами. Аттилий заметил под ногами гнилой арбуз и белесую, раздувшуюся тушку дохлой крысы – они покачивались на воде у одного из столбов, на которых стоял причал. Поэтично, ничего не скажешь. Аттилию вдруг захотелось увидеть какое-нибудь из северных холодных морей, о которых ему доводилось слыхать, – быть может, Атлантику или море у побережья Германии, – землю, где высокий прилив каждый день омывает песок и камни. Какой-нибудь более здоровый край, чем берега этого тепловатого моря, прозванного римским озером.

– Пока мы не починили Августу, Бекко может спать хоть со всеми девчонками Италии, вместе взятыми, – мне без разницы.

– Тогда действуй, Бекко! Твой член скоро станет таким же длинным, как твой нос…

Обещанный Плинием корабль стоял у пристани. Он носил имя богини мудрости, Минервы, и на носу у него красовалось резное изображение совы – символа богини. Либурна. Судно, уступающее триреме в размерах. Построенное ради скорости. Ее ахтерштевень возносился над палубой и изгибался, словно хвост изготовившегося к удару скорпиона. На либурне не было ни души.

– …Кукулла и Змирина. И еще та рыжая еврейка, Марта. И маленькая гречанка – если ты любишь такие штуки, – ее матери еще самой около двадцати…

– И какая нам польза от корабля без команды? – пробормотал Аттилий себе под нос. Он уже начал нервничать. Он не мог себе позволить потерять ни единого часа. – Политий, сбегай-ка в казармы и выясни, в чем дело.

– …Эгле и Мария…

Молодой раб встал.

– Не нужно, – сказал Корвиний и мотнул головой в сторону входа в порт. – Они идут.

– Должно быть, твой слух острее моего… – сказал Аттилий, но тут он и сам услышал топот множества ног: моряки быстрым шагом шли из военной школы. Потом они пересекли деревянный мост через дамбу, и отрывистый ритм сменился размеренным грохотом сандалий с деревянными подошвами; затем в поле видимости появилась пара факелов, и отряд вступил на улицу, ведущую к порту. Они шли по пятеро в ряд; впереди – три офицера в доспехах и шлемах с высокими гребнями. Команда – и колонна остановилась. Другая команда – она рассыпалась, и моряки двинулись к кораблю. Никто из них не произнес ни слова. Аттилий отступил, давая им пройти. Облаченные в туники без рукавов гребцы с их уродливыми плечами и огромными мускулистыми руками казались до нелепости непропорциональными.

– Только гляньте на них, – протянул самый высокий из офицеров. – Цвет военного флота: не люди, а быки.

Он повернулся к Аттилию и вскинул в салюте сжатую в кулак руку:

– Торкват, триерарх «Минервы».

– Марк Аттилий, акварий. Поплыли.

Погрузка не отняла много времени. Аттилий не видел смысла тащить сюда из резервуара тяжелые амфоры с негашеной известью и мешки с путеоланумом, а потом еще и переть это все через залив. Если в Помпеях, как рассказывали, во множестве кипят стройки, он лучше воспользуется письмом Плиния и возьмет все, что нужно, там. Вот инструменты – дело другое. Всегда лучше работать собственными инструментами. Привычнее.

Инженер выстроил своих людей цепочкой, чтобы погрузить инструменты на либурну. Он передавал их Мусе – топоры, кувалды, пилы, кирки, деревянные поддоны для замеса глины, для ее перемешивания, тяжелые полосы железа для подравнивания уже уложенного раствора, – тот швырял их Корвинию, и так до тех пор, пока инструменты не попадали к Бекко, стоящему на палубе «Минервы». Они работали быстро, без болтовни, и к тому моменту, как они закончили, уже рассвело и корабль был готов к отплытию.

Аттилий поднялся по сходням и спрыгнул на палубу. Выстроившиеся в ряд моряки с баграми ждали приказа, чтобы оттолкнуться от причала. Торкват, стоявший рядом с рулевым, окликнул Аттилия:

– Акварий, у вас все готово?

– Да! – отозвался он. Чем скорее они отплывут, тем лучше.

– Но еще нету Коракса, – возразил Бекко.

«Ну и черт с ним», – подумал Аттилий. – Оно и к лучшему. А с работой он справится и сам».

– Это заботы Коракса.

Моряки отвязали швартовы. Багры метнулись вперед, словно копья, и ударились о причал. Палуба под ногами Аттилия содрогнулась. Поднялись весла – и «Минерва» двинулась вперед. Аттилий взглянул на берег. У общественного фонтана уже собралась толпа; люди ждали, когда дадут воду. Может, ему стоило все-таки задержаться и проследить, чтобы задвижки закрыли вовремя? Но он оставил шестерых рабов, чтобы они присматривали за Писциной. К тому же ее охраняют моряки Плиния.

– Вон он! – крикнул Бекко. – Смотрите! Коракс бежит!

Он замахал руками над головой.

– Коракс! Э-ге-гей! Сюда! – Он смерил Аттилия обвиняющим взглядом. – Вот видешь! Ты должен был подождать его!

Надсмотрщик был уже у фонтана. Он шел, ссутулившись, как будто погрузился в размышления, и нес на спине дорожную суму. Теперь же он поднял голову, увидел отходящий корабль и помчался бегом. Для человека его лет он двигался весьма проворно. Расстояние между кораблем и пристанью быстро увеличивалось – три фута, четыре… и Аттилию казалось, что Коракс безнадежно опоздал. Но он домчался до края, швырнул свою суму и сам прыгнул следом. Двое матросов подхватили его и втащили на корму. Надсмотрщик приземлился на ноги, сердито зыркнул на Аттилия и показал ему средний палец. Инженер отвернулся.

«Минерва» развернулась к выходу из порта и ощетинилась веслами – по две дюжины с каждого борта. Над палубой разнесся рокот барабана, и весла опустились. Очередной удар – и весла со всплеском вошли в воду; на каждом сидело по два гребца. Либурна заскользила вперед, сперва незаметно, а потом – наращивая скорость по мере того, как учащались удары барабана. Кормчий, наклонившись над носовым тараном и неотрывно глядя вперед, указал направо. Торкват выкрикнул приказ, и рулевой с силой надавил на огромное весло, служащее рулем, чтобы вписаться между двумя триремами, стоящими на якоре. Впервые за четыре дня Аттилий ощутил дуновение ветерка.

– Глянь, акварий, – у тебя появились зрители! – крикнул Торкват и указал на холм над портом. Аттилий узнал длинную белую террасу виллы, окруженную миртовой рощей, и тучную фигуру самого Плиния. Префект стоял, прислонившись к балюстраде. Интересно, о чем он сейчас думает? Аттилий нерешительно вскинул руку. Мгновение спустя Плиний ответил на приветствие. А затем «Минерва» вошла в проем между двумя огромными военными кораблями, «Согласием» и «Нептуном», и, когда Аттилий снова оглянулся, терраса уже опустела.

Вдалеке, над Везувием, показался краешек солнца.

Плиний смотрел, как либурна выбралась на открытое пространство и принялась наращивать скорость. В сумраке ее весла казались белыми вспышками, и откуда-то из глубин памяти всплыло давно позабытое воспоминание: рассвет, свинцово-серые воды Рейна, – должно быть, это было под Ветерой, тридцать лет назад, – и отряд Пятого легиона, «Хохлатого жаворонка», переправляющий кавалерию на другой берег. Какое было время! Чего бы он только не отдал, лишь бы снова отправиться в путь на рассвете – или, еще лучше, – вновь повести флот в бой. За два года пребывания на должности префекта ему так ни разу и не довелось этого сделать. Но даже от того незначительного усилия, какое понадобилось, чтобы выйти из библиотеки на террасу, дабы посмотреть на отплытие «Минервы», – всего-то и нужно было встать с кресла и сделать несколько шагов, – у Плиния началась одышка. А когда он поднял руку, чтобы помахать инженеру, у него возникло такое ощущение, словно он выжимает гирю.

«Изо всех даров, подаренных человеку Природой, наилучший – это краткость его жизни. Чувства притупляются, тело цепенеет, зрение, слух, походка, даже зубы и органы пищеварения умирают прежде нас – и, однако же, этот период тоже причисляют к жизни».

Прекрасно сказано. Легко писать такое, когда ты молод, а смерть таится где-то вдали, за холмами. Но куда труднее, если тебе шестьдесят два и боевые порядки врага уже встали на равнине.

Плиний прислонился животом к балюстраде, надеясь, что секретари не заметили его слабости, потом оттолкнулся и шаркающей походкой направился обратно.

Он всегда питал слабость к молодым людям вроде этого Аттилия. Не на развратный греческий манер, – конечно же, на подобные безобразия у него никогда не было времени, хотя в армии много чего довелось повидать. Нет, это была склонность духовного порядка: они представлялись ему воплощением главных римских добродетелей. Сенаторы могут мечтать об империи. Солдаты могут ее завоевывать. Но именно те парни, что прокладывают дороги и возводят акведуки, строят ее на самом деле. Именно им Рим обязан своими просторами, связанными воедино. Плиний решил, что, когда акварий вернется, он непременно позовет его на ужин и как следует расспросит, чтобы понять, что же на самом деле произошло с Августой. А потом они вместе покопаются кое в каких старых текстах из библиотеки и он расскажет парню кое-что о загадках Природы, чьи чудеса неисчерпаемы. Вот взять хоть ту же периодически повторяющуюся гармоническую дрожь – что это такое? Надо описать этот феномен и включить его в следующее издание «Естественной истории». Каждый месяц обнаруживается что-нибудь новое, нуждающееся в объяснении.

Два раба-грека терпеливо стояли возле стола; обязанностью Алкмеона было читать адмиралу вслух, а Алексиона – писать под диктовку. Они находились при нем с полуночи, ибо адмирал давно приучил себя трудиться почти без отдыха. «Бодрствую – значит живу» – таков был его девиз. Плиний знал лишь одного человека, спавшего еще меньше, чем он сам, – это был покойный император Веспасиан. В Риме они частенько встречались за полночь, улаживая какие-нибудь государственные дела. Потому-то Веспасиан и поставил его во главе флота. «Мой неусыпный Плиний» – так называл его император и щипал Плиния за щеку.

Командующий оглядел комнату; здесь хранились сокровища, собранные во время путешествий по всей империи. Сто шестьдесят записных книжек, куда Плиний заносил каждый интересный факт, о котором ему доводилось читать или слышать. (Лакрий Лициний, губернатор Тарраконской Испании, предлагал ему за эти записные книжки четыреста тысяч сестерциев, но Плиний не согласился.) Два куска железняка, добытые в Дакии и сцепленные вместе в силу своего таинственного волшебства. Большой блестящий серый камень из Македонии – считалось, что он упал со звезд. Несколько кусков германского янтаря с насекомыми, застывшими внутри своей полупрозрачной темницы. Найденный в Африке кусок выпуклого стекла: он собирает солнечные лучи воедино и направляет в одну точку с такой силой, что даже самое твердое дерево чернеет и начинает тлеть. Его водяные часы, самые точные во всем Риме, построенные в соответствии с указаниями Ктесибия Александрийского, изобретателя водяного органа; их отверстия просверлены в золоте и драгоценных камнях – дабы избежать коррозии и закупорки.

Вот часы-то ему и нужны. Говорят, будто часы подобны философам: невозможно найти хотя бы двоих, полностью согласных между собою. Но часы Ктесибия были Платоном среди часов.

Алкмеон, принеси-ка мне чашу воды. Хотя нет… – передумал Плиний, когда раб был уже на полпути к двери. Географ Страбон назвал Неаполитанский залив «винной чашей». – Пожалуй, я лучше выпью вина. Только какого-нибудь дешевого. Наверное, суррентского.

Он тяжело опустился в кресло.

– Итак, Алексион, на чем мы остановились?

– На черновике сообщения императору, господин.

– Ага. Продолжим.

Теперь, когда рассвело, следовало при помощи сигнальных вышек отослать депешу новому императору, Титу, и известить его о проблемах с акведуком. Она полетит от вышки к вышке, и так до самого Рима, и к полудню попадет к императору. Интересно, что же новый властелин мира предпримет по такому случаю?

– Мы отправим сообщение императору, а потом, пожалуй, начнем новую записную книжку и внесем в нее некоторые научные наблюдения. Тебя это интересует?

– Да, господин. – Раб взял в руки стило и восковую дощечку, стараясь подавить зевоту. Плиний притворился, будто не замечает этого. Он постучал пальцем по губам. Префект хорошо знал нового императора. Они вместе служили в Германии. Обаятельный, высококультурный, умный – и абсолютно безжалостный. Известие о том, что четверть миллиона человек осталось без воды, вполне способно вызвать один из его знаменитых припадков смертоносного гнева. Значит, нужно очень тщательно подобрать слова.

– «Императору Титу от префекта флота в Мизенах, – начал он. – Приветствую тебя!»

«Минерва» прошла между двумя огромными бетонными молами, защищающими вход в порт, и вырвалась на простор залива. Лимонно-желтый свет раннего утра играл на волнах. За частоколом шестов, обозначающих устричные банки, над которыми с криками вились чайки, Аттилий увидел рыбные садки виллы Гортензия. Он встал, чтобы лучше видеть, и попытался приноровиться к движению судна. Террасы, дорожки в саду, склон, на котором сидел Амплиат, наблюдая за казнью, протянувшиеся вдоль берега пандусы, мостики, ведущие к садкам, устроенный в стороне от прочих большой садок для мурен – повсюду было пусто. И красно-золотая яхта уже не стояла у причала.

Да, Ата сказала правду: они ушли.

Когда Аттилий перед рассветом покидал резервуар, старуха еще не пришла в себя. Аттилий положил ее на соломенном тюфяке в одной из комнат, соседствующих с кухней, и велел приставленному к хозяйству рабу, Филону, вызвать врача и позаботиться о старухе. Филон скривился, но Аттилий рявкнул на него, чтобы тот не выпендривался, а делал, что велят. Если старуха умрет – что ж, возможно, это самый милосердный для нее исход. Если же поправится – может остаться, он не возражает. Ему так или иначе пришлось бы покупать какого-нибудь раба, чтобы тот заботился о его одежде и еде. Работа несложная: Аттилий всегда был неприхотлив и не уделял этому особого внимания. Пока он был женат, домашним хозяйством ведала Сабина. После ее кончины хлопоты взяла на себя мать.

Огромная вилла казалась темной и мрачной, словно гробница; крики чаек напоминали вопли плакальщиц.

– Я слыхал, будто он отвалил за дом кучу серебра, – сказал Муса.

Аттилий хмыкнул, не отрывая взгляда от виллы.

– Ну, его здесь все равно нет.

– Амплиата? Конечно нет. И никогда не бывает. У него дома повсюду. По большей части он живет в Помпеях.

– В Помпеях?

Вот теперь акварий оглянулся. Муса сидел, скрестив ноги, прислонившись к груде инструментов, и ел фигу. Он вечно что-то жевал. Жена каждый день давала ему с собой столько еды, что хватило бы на дюжину человек. Муса засунул в рот последний кусочек плода и облизал пальцы.

– Ну да, там. Он делает деньги в Помпеях.

– И однако же он родился рабом.

– Такое уж нынче время, – с горечью произнес Муса. – Рабы едят с серебряных тарелок, а честные свободнорожденные граждане трудятся от рассвета до заката за сущие гроши.

Остальные рабочие сидели на корме, собравшись вокруг Коракса; тот, подавшись вперед, что-то негромко говорил – рассказывал нечто такое, что требовало оживленной жестикуляции и выразительного покачивания головой. Наверное, описывал вчерашнюю беседу с Плинием.

Муса открыл бурдюк с водой и сделал пару глотков, потом вытер горлышко и предложил бурдюк Аттилию. Аттилий принял бурдюк и присел рядом с Мусой. У воды был горьковатый привкус. Сера. Аттилий отпил немного – скорее из вежливости, чем из желания попить, – тоже вытер горлышко и вернул имущество хозяину.

– Ты прав, Муса, – осторожно сказал он. – Сколько лет Амплиату? Еще и пятидесяти нет. И все же он поднялся от раба до владельца виллы Гортензия за такой срок, за который мы с тобой не наберем денег даже на какую-нибудь квартирку, кишащую клопами. Разве можно так разбогатеть честным путем?

– Честный богач? Скорее встретишь зубастую курицу! Я слыхал, – сказал Муса, понизив голос и оглянувшись через плечо, – что на самом деле он начал богатеть сразу после землетрясения. Он получил свободу по завещанию старика Попидия. Амплиат в молодости был красавчиком и для хозяина был готов на все. Старик был известный развратник и наверняка не упустил и этот лакомый кусочек. А еще Амплиат по его поручению обслуживал его жену. Ну, ты меня понимаешь, – подмигнув, сообщил Муса. – В общем, как бы там ни было, но Амплиат получил свободу и где-то разжился деньгами. А потом Юпитер решил малость встряхнуть эти края. Это было во времена Нерона. Паршивое было землетрясение – хуже просто никто и не помнит. Я был тогда в Ноле и честно тебе скажу, думал, что пришел мой конец.

Муса поцеловал свой амулет, приносящий удачу, – бронзовый член с парой яичек, висящий на крепком кожаном шнурке.

– Но знаешь, как говорят: «Одному убыток, другому прибыль». Помпеям досталось больше всего. Но пока другие бежали прочь, твердя, что городу конец, Амплиат ошивался там и скупал руины. Приобрел несколько крупных вилл за бесценок, привел их в порядок, разделил на три-четыре части – и продал за целое состояние.

– Пожалуй, в этом нет ничего незаконного.

– Может, и нет. Только действительно ли они принадлежали ему, когда он их продавал? Вот в чем вся загвоздка. – Муса постучал пальцем по крылу носа. – Одни хозяева мертвы. Другие пропали без вести. Законные наследники сидят где-то на другом краю империи. Половина города в руинах – не забывай и об этом. Император прислал из Рима своего уполномоченного, чтобы тот разобрался, что кому принадлежит. Его звали Суэдий Клемент.

– И Амплиат его подкупил?

– Скажем так: Суэдий уехал из Помпей более богатым человеком, чем приехал туда. Во всяком случае, так говорят.

– А как насчет Экзомния? Он уже был акварием ко времени этого землетрясения. Он наверняка должен был знать Амплиата.

Аттилий мгновенно понял, что допустил ошибку. Чистосердечная радость сплетника, дорвавшегося до свободных ушей, тут же исчезла из глаз Мусы.

– Насчет этого я ничего не знаю, – пробормотал он и принялся копаться в своем мешке с провизией. – Экзомний был хороший человек. И работал хорошо.

«Был», – мысленно отметил Аттилий. Был хорошим человеком. Он попытался перевести все это в шутку.

– Ты имеешь в виду, что он не вытаскивал вас из постели среди ночи и не гнал копать ямы?

– Нет. Я имею в виду, что он был порядочный и никогда не подбивал честного человека сказать что-нибудь такое, чего ему не следует говорить.

– Эй, Муса! – окликнул его Коракс. – Что ты там болтаешься? Опять сплетничаешь, словно баба? Иди лучше сюда и выпей с нами!

Муса мгновенно подхватился и заспешил к остальным рабочим. Коракс кинул ему бурдюк с вином. Торкват спрыгнул с юта и пробрался на середину палубы, к мачте; паруса были убраны.

– Боюсь, это нам не понадобится, – сказал он, подбоченившись и внимательно оглядывая небо.

Триерарх был мужчиной крупным. Нагрудник его сверкал под лучами недавно вставшего солнца. Несмотря на раннее утро, уже было жарко.

– Ну что ж, акварий. Посмотрим, на что способны мои быки.

Торкват спустился по лестнице на нижнюю палубу. Несколько мгновений спустя барабанный бой участился, и Аттилий почувствовал, что корабль слегка качнуло. Весла взлетали и опускались, словно молнии. Застывшая далеко позади безмолвная вилла Гортензия становилась все меньше.

На залив вновь опустилась жара, но «Минерва» неуклонно продвигалась вперед. На протяжении двух часов гребцы, не сбиваясь, поддерживали этот изматывающий темп. Над террасами открытых купален в Байи поднимались облака пара. В холмах над Путеолами горели бледно-зеленые огни серных шахт.

Аттилий сидел в стороне, сложив руки на коленях и надвинув шляпу пониже, чтобы защитить глаза от солнца; он изучал береговую линию и выискивал малейшие зацепки, которые могли бы подсказать ему, что же случилось с Августой.

Ему подумалось, что здесь, в этой части Италии, все какое-то странное. Даже красная, цвета ржавчины, почва вокруг Путеол обладает некими волшебными свойствами – если смешать ее с известью и опустить в морскую воду, она превращается в камень. Путеоланум – так назвали этот камень в честь его родины – сделался открытием, преобразившим облик Рима. И он же дал семейству Аттилия профессию, ибо для империи требовалось возводить огромные постройки из камня и кирпича, да такие, чтоб не рухнули в одночасье. Благодаря цементу Агриппа возвел огромные верфи здесь, в Мизенах, и напоил империю при помощи акведуков. Августа – здесь, в Кампанье; Юлия и Дева – в Риме; Немос – в южной Галлии. Мир создавался заново.

Но нигде этот путеоланум не использовался так успешно, как здесь, в тех краях, где он был обнаружен. Молы и пристани, террасы и каменные набережные, волноломы и рыбные садки преобразили облик Неаполитанского залива. Казалось, будто многие виллы решили броситься в море и отплыть подальше от берега. Край, бывший прежде царством влиятельнейших людей империи – Цезаря, Красса, Помпея, – теперь затопила новая разновидность богатых людей, подобных Амплиату. Интересно, многие ли владельцы вилл, вялые и расслабленные из-за столь знойного августа, вступающие, зевая и потягиваясь, в его четвертую неделю, уже знают об акведуке? Пожалуй, что и немногие. Воду должны носить рабы. Или она должна чудесным образом появляться сама собою из трубы. Но скоро они обо всем узнают. Узнают более чем достаточно – когда им придется пить из их плавательных бассейнов.

Чем дальше к востоку продвигался корабль, тем внушительнее выглядел господствующий над заливом Везувий. Нижняя часть склонов была расписана мозаикой вилл и возделанных полей, но примерно с середины горы начинался темно-зеленый девственный лес. Над конусообразной вершиной недвижно застыло несколько легких облачков. Торкват сообщил, что на Везувии отличная охота – кабаны, олени, зайцы. Он частенько наведывался туда со своими собаками и сетями либо с луком. Но в тех краях нужно остерегаться волков. А зимой на вершине лежит снег.

Он присел рядом с Аттилием, снял шлем и вытер пот со лба.

– По этой жаре, – сказал он, – даже трудно представить, будто на свете бывает снег.

– А трудно ли забраться на гору?

– Да нет, не особенно. Легче, чем кажется на вид. А вершина вообще практически ровная. Спартак со своими мятежниками устроил там лагерь. Там нечто вроде естественной крепости. Неудивительно, что этому мерзавцу удавалось так долго сдерживать наши легионы. В ясную погоду оттуда видно на пятьдесят миль вокруг.

Либурна миновала Неаполь и шла теперь мимо какого-то города поменьше – Торкват сказал, что это Геркуланум. Берег разворачивался, словно лента: бледно-желтые стены и красные крыши, время от время перемежаемые темно-зелеными колоннами кипарисов. Как правило, невозможно было сказать, где заканчивался один город и начинался другой. Геркуланум, расположенный у подножия горы, обращенный к морю, смотрелся величаво и, казалось, был весьма доволен собою. На волнах покачивались разноцветные прогулочные суда; некоторым из них придали вид морских обитателей. Пляжи пестрели зонтиками; рыбаки закидывали удочки с волноломов. Над гладью моря разносилась музыка и крики играющих детей.

– А вон самая большая вилла этого залива, – сообщил Торкват, кивком указав на огромную усадьбу, раскинувшуюся вдоль берега и террасами поднимающуюся над морем. – Это вилла Кальпурния. Месяц назад мне выпала честь отвезти туда нового императора, когда он отправился с визитом к бывшему консулу, Педию Кассию.

– К Кассию? – Аттилий вспомнил смахивающего на ящерицу сенатора в его тоге с пурпурной каймой. – Я и не знал, что он настолько богат.

– Он получил ее в наследство от родичей жены, Ректины. Она из рода Пизонов. Префект частенько сюда наведывается, чтобы поработать в здешней библиотеке. А видишь вон ту компанию – людей, которые сидят в тенечке у бассейна и что-то читают? Это философы. – Судя по голосу, Торкват находил это очень забавным. – Одни для развлечения разводят птиц, другие – собак. А сенатор завел себе философов!

– И к какой же школе они относятся?

– К последователям Эпикура. Насколько я понял со слов Кассия, они учат, что человек смертен и богам нет до него дела, а потому единственное, чем стоит заниматься в жизни, – это веселиться и наслаждаться.

– Я бы мог сказать ему это задаром.

Торкват расхохотался, надел шлем обратно и затянул ремешок на подбородке.

– Скоро Помпеи, акварий. Через полчаса мы должны быть там.

И он отправился обратно на корму.

Аттилий заслонил глаза от солнца и оглядел виллу. Он никогда не видел особого смысла в философии. Почему один человек получает в наследство такой вот дворец, другого заживо скармливают муренам, а третий надрывается, гоня либурну вперед? Почему ему, Аттилию, пришлось смотреть, как умирает его жена, совсем еще юная? Пусть ему покажут философа, способного ответить на эти вопросы, и тогда он согласится, что философы и вправду не зря существуют на свете.

Сабине так хотелось поехать отдохнуть к Неаполитанскому заливу, а он все откладывал и откладывал поездку, говоря, что слишком занят. А теперь уже поздно. Тоска о том, что он потерял, и сожаление о том, чего он не успел сделать, два его неразлучных врага, вновь накинулись на Аттилия и застали его врасплох. Он почувствовал мучительную, сосущую пустоту внутри. Аттилию вспомнилось письмо, которое показал ему в день похорон Сабины один его друг; Аттилий заучил его наизусть. Более века назад один юрист, Сервий Сульпиций, недавно переживший некое горе, возвращаясь из Азии в Рим, принялся разглядывать берега Средиземного моря. Позднее он поделился своими чувствами с Цицероном, только что потерявшим дочь. «Позади у меня Эгина, впереди Мегара, справа Пирей, слева Коринф. Некогда все это были цветущие города, теперь же они лежат в руинах. И я подумал: „Как можем мы, недолговечные хрупкие существа, жаловаться, если кто-то из нас умирает естественным или насильственным образом, когда целые города лежат мертвые и всеми позаброшенные? Остановись, Сервий, и вспомни, что ты рожден смертным. Разве может тебя так сильно трогать кончина одной-единственной несчастной, слабой женщины?“»

Для Аттилия даже сейчас, два года спустя, ответ на этот вопрос был один: да.

Он ненадолго пригрелся под солнцем и, видимо, сам не заметил, как задремал, – ибо, когда он в следующий раз открыл глаза, город уже исчез, сменившись очередной огромной виллой, прячущейся в тени зонтичных сосен. Рабы поливали газоны и убирали из плавательного бассейна опавшие листья. Аттилий встряхнул головой, прогоняя остатки сна, и потянулся к кожаной сумке. В сумке лежало все, что ему было нужно: письмо Плиния к эдилам Помпей, мешочек с золотыми монетами и карта Августы.

Аттилий привык искать утешения в работе. Он развернул чертеж, пристроил его на коленях – и внезапно ему стало не по себе. Инженер понял, что на этом чертеже нарушены пропорции. Тот, кто рисовал его, не передал истинных размеров Везувия. Они все еще не миновали гору, и Аттилий прикинул, что в ней добрых семь-восемь миль в ширину. Расстояние, которое на карте накрывалось пальцем, в реальности означало полдня пути по пыльной дороге под палящим солнцем. Аттилий упрекнул себя за наивность. Сидеть в уютной библиотеке и хвастливо расписывать, как все это можно сделать, не выяснив предварительно истинного положения вещей на местности, – классическая ошибка новичка!

Аттилий поднялся и направился к своим рабочим; те, усевшись в кружок, играли в кости. Коракс как раз накрыл стаканчик с костями ладонью и с силой встряхнул его. Тень Аттилия упала на него, но Коракс даже не потрудился поднять взгляд.

– Ну давай, Фортуна, старая шлюха, – пробормотал он и метнул кости. Выпало три единицы – «собаки». Коракс застонал. Бекко испустил радостный вопль и сгреб кучку медных монет.

– Мне везло, пока не подошел он, – заявил Коракс и ткнул пальцем в Аттилия. – Он хуже ворона, ребята. Помяните мои слова – он всех нас погубит.

– Ну да, куда мне до Экзомния, – сказал инженер, присаживаясь рядом с ними. – Бьюсь об заклад, вот он-то всегда выигрывал.

Он подобрал кости.

– Чьи?

– Ну, мои, – отозвался Муса.

– Я вот что вам предложу: давайте сыграем в другую игру. Когда мы доберемся до Помпей, Коракс поедет вперед, к дальнему склону Везувия, – поискать, где случился прорыв. Нужно, чтобы с ним поехал кто-то еще. Почему бы вам не разыграть эту привилегию в кости?

– И тот, кто выиграет, поедет с Кораксом! – воскликнул Муса.

– Нет, – возразил Аттилий. – Тот, кто проиграет.

Все расхохотались – кроме Коракса.

– Тот, кто проиграет! – повторил Бекко. – Отлично!

Они принялись по очереди метать кости. Каждый накрывал стаканчик ладонью, каждый шептал свою личную молитву об удаче.

Муса был последним и выкинул «собаку». И тут же пал духом.

– Проиграл, проиграл! – затянул Бекко. – Муса проиграл!

– Ну что ж, вопрос решили кости, – сказал Аттилий. – Искать место аварии поедут Коракс с Мусой.

– А чего остальные? – ворчливо поинтересовался Муса.

– Бекко с Корвинием поскачут в Альбений и закроют заслонки.

– И зачем, спрашивается, им переться в Альбений вдвоем? А что будет делать Политий?

– Политий останется со мной, в Помпеях, и поможет достать все необходимые материалы и транспорт.

– И это называется справедливостью! – с горечью произнес Муса. – Свободным людям придется лазать по горе и жариться на солнцепеке, а раб тем временем будет трахаться с помпейскими шлюхами!

Он схватил свои кости и зашвырнул их в море.

– Вот что я думаю про свою удачу!

С носа донесся предостерегающий оклик кормчего: «Помпеи!» – и шесть голов тут же повернулись в сторону берега.

Город медленно выплыл из-за мыса. Он оказался совсем не таким, как ожидал Аттилий, – не курорт вроде Байи или Неаполя, раскинувшийся вдоль берега, а город-крепость, способный при необходимости выдержать осаду. Он начинался в четверти мили от моря, на возвышении, а внизу лежал его порт.

И лишь когда либурна подошла поближе, Аттилий разглядел, что стены уже не сплошные: долгие годы римского мира навели отцов города на мысль разрушить свою защиту. Домам позволили выбраться за крепостной вал и рассыпаться по террасам, под сенью пальм, и спуститься к причалам. Над плоскими крышами возвышался храм, глядящий на море. Блестящие мраморные колонны были увенчаны, как показалось на первый взгляд Аттилию, фризом из эбеново-черных изваяний. Но потом он понял, что эти «изваяния» были живыми. На фоне белого камня суетились ремесленники, почти нагие и загоревшие дочерна, – работали, невзирая на праздничный день. В теплом воздухе разносился стук зубил и скрежет пил.

Повсюду царило оживление. Люди спешили куда-то по верху стены и трудились в приморских садах. Дорога, ведущая к городу, кишела народом – пешими, всадниками, повозками и колесницами. Люди пробирались сквозь тучи пыли или карабкались по крутым дорожкам, идущим от порта к двум городским воротам. Когда «Минерва» нырнула в узкий вход в порт, гомон толпы сделался громче – праздничной толпы, судя по ее виду. Люди спешили в город со всей округи, чтобы поучаствовать в празднестве в честь Вулкана. Аттилий оглядел пристань, выискивая фонтаны, но не заметил ни одного.

Работники, выстроившиеся в ряд, безмолвствовали. Каждый думал о чем-то своем.

Аттилий повернулся к Кораксу:

– В каком месте вода входит в город?

– На противоположной окраине, – сказал Коракс, пристально разглядывая Помпеи. – У Везувиевых врат. Если… – он намеренно подчеркнул последнее слово, – она все еще течет.

«Вот это будет номер, – подумал Аттилий, – если окажется, что воды здесь тоже нет, и он сорвал всех с места всего лишь на основании слов какого-то старого дурня-авгура».

– Кто там работает?

– Какой-то городской раб. Тебе не будет с него толка.

– Почему это?

Коракс ухмыльнулся и покачал головой. Но ничего не сказал. Ясно. Какая-то шутка для посвященных.

– Ну ладно. Значит, начнем с Везувиевых врат. – Аттилий хлопнул в ладоши. – Пошевеливайтесь, парни. Вы уже видели этот город. Путешествие окончено.

«Минерва» уже плыла по внутренней акватории порта. У края воды столпились рыбачьи лодки и подъемные краны. Левее виднелась река – если верить карте, это был Сарн. Река была забита баржами, ожидающими своей очереди на погрузку или разгрузку. Торкват принялся выкрикивать приказы. Барабанный бой замедлился и смолк. Весла были подняты. Рулевой слегка повернул руль, и либурна заскользила вдоль пристани со скоростью идущего пешехода. От причала ее отделяло не больше фута. Две группы матросов с канатами в руках соскочили на берег и быстро привязали их к каменным тумбам. Мгновение спустя веревки натянулись; «Минерва» содрогнулась – от этого рывка Аттилий едва не полетел на палубу – и остановилась.

С трудом сохранив равновесие, Аттилий увидел то, что искал. Большой каменный постамент с головой Нептуна. Вода лилась из распахнутого рта Нептуна в каменную чашу, сделанную в форме раковины, и переливалась через край – Аттилий понял, что никогда не забудет этого зрелища. Переливалась, каскадом падала на брусчатку и стекала себе в море. Никто не толпился у фонтана, дожидаясь своей очереди напиться. Никто не обращал на него ни малейшего внимания. Да и с чего бы? Ведь это было самое обыкновенное, привычное чудо. Аттилий перепрыгнул через невысокий борт военного корабля и покачнулся; после путешествия через залив как-то странно было вновь оказаться на твердой земле. Акварий опустил сумку на мостовую, зачерпнул полную пригоршню воды и поднес к губам. Вода была чистой и сладкой, и Аттилий едва не расхохотался от радости и облегчения – и вылил воду себе на голову. И ему не было дела до того, что прохожие смотрят на него, как на чокнутого.

Hora Quarta

[09:48]

Изотопный анализ неаполитанской вулканической магмы выявил значительную примесь близлежащих горных пород, что заставляет предположить, что резервуар не являлся одним сплошным жидким телом. Вместо этого он представлял собою нечто наподобие губки, в которой магма просачивалась сквозь многочисленные трещины в камне. Цельные слои магмы могли скопиться в нескольких меньших резервуарах ближе к поверхности, но они были слишком малы, чтобы выявить их при помощи методов сейсмологии…

Информационный бюллетень Американской ассоциации научного прогресса,

«Сплошной слой магмы под горой Везувий», 16 ноября 2001 г.

В порту Помпей можно было купить все, что только душе заблагорассудится. Овощи, фрукты, зерно, амфоры с вином и ящики с разнообразной глиняной посудой спускали на баржах по реке из внутренних районов страны, а здесь они смешивались с потоком разнообразных предметов роскоши, идущих по великому имперскому торговому пути из Александрии. Индийский попугай, нубийская рабыня, соль из озер, расположенных неподалеку от Александрии, китайская корица, африканская обезьянка, восточные рабыни, известные своим искусством в делах любви… Лошадей тут было не меньше, чем мух. У будки таможенников ошивалось с полдюжины каких-то деляг. Ближайший сидел на табурете, под грубо намалеванной вывеской с изображением крылатого коня Пегаса; вывеска гласила: «Бакул: лошади, достойные богов».

– Мне нужно пять лошадей, – сказал Аттилий барышнику. – И не какие-нибудь изнуренные клячи. Мне нужны здоровые сильные животные, способные работать целый день. И они нужны мне немедленно.

– Никаких проблем. – Бакул был маленьким лысым человечком с кирпично-красным лицом и стеклянными глазами записного пьянчуги. Он носил на руке железное кольцо. Кольцо было слишком велико, и Бакул нервно вертел его. – В Помпеях можно получить все, что угодно, – если, конечно, у тебя есть деньги. Только имей в виду – я потребую залог. А то на прошлой неделе у меня украли одну из лошадей.

– Еще мне нужны волы. Две упряжки и две повозки.

– В праздничный день? – делец прищелкнул языком. – Думаю, на это понадобится больше времени.

– Сколько?

– Сейчас прикину. – Бакул, сощурившись, уставился на солнце. Чем успешнее внушишь клиенту, что дело трудное, тем больше можно с него содрать. – Два часа. Может, три.

– Идет.

Они поторговались из-за цены. Делец запросил совсем уж безумную сумму. Аттилий сразу поделил ее на десять. И даже после этого, когда они уже ударили по рукам, Аттилий все равно был уверен, что барышник его надул, – и это его бесило, как и всякое расточительство. Но ему некогда было искать другого дельца, который предложил бы более выгодные условия. Аттилий велел барышнику немедленно отвести четырех лошадей к Везувиевым вратам, а сам, проталкиваясь сквозь толпу торговцев, вернулся обратно к «Минерве».

Команда уже получила дозволение подняться на палубу. Большинство гребцов постягивали взмокшие туники, и от валяющихся тел исходил густой запах пота, такой сильный, что он перешибал вонь находящейся неподалеку мастерской. Там готовили рыбный соус, и из бочек, стоящих прямо под солнцем, доносилась вонь гниющей рыбы. Корвиний и Бекко осторожно пробирались среди моряков, собирали инструменты и бросали их на берег, Мусе и Политию. Коракс стоял спиной к либурне и вглядывался в толпу; время от времени он даже поднимался на цыпочки, чтобы лучше видеть.

Он заметил Аттилия и остановился.

– Так вода и вправду течет, – сказал Коракс. В его упрямстве и нежелании признавать свою ошибку было что-то почти героическое. И в этот миг Аттилий понял, что все это, без всякого сомнения, было затеяно для того, чтобы избавиться от него.

– Да, течет, – согласился инженер. Он помахал рукой остальным рабочим, чтобы те на время оставили свои дела и подошли к нему. По обсуждении сошлись на том, что Полития оставят здесь, чтобы он завершил разгрузку и посидел у инструментов, а Аттилий должен будет с кем-нибудь передать ему, куда двигаться дальше. Оставшиеся пять зашагали к ближайшим воротам. Коракс шел последним, и, всякий раз как Аттилий оглядывался, похоже было, будто надсмотрщик кого-то выискивает в толпе, так он вертел головой.

Инженер привел рабочих к наклонному въезду, идущему от порта к городским стенам; пандус проходил под недостроенным храмом Венеры и нырял в темный туннель ворот. Таможенник бегло оглядел их, проверяя, не несут ли они чего-нибудь на продажу, потом кивнул, давая понять, что они могут войти в город.

Начинающаяся за воротами улица была менее крутой и скользкой, чем наружный пандус, но зато она была более узкой, и народ, валом валивший в Помпеи, чуть не задавил путников. Аттилия толпа протащила мимо нескольких лавочек и еще одного большого храма – этот был посвящен Аполлону, – а потом вынесла на бурлящий, залитый ослепительным солнечным светом форум.

Для провинциального города форум выглядел весьма впечатляюще: базилика, крытый рынок, еще несколько храмов, общественная библиотека – все это было ярко раскрашено и сверкало на солнце, – три-четыре дюжины статуй императоров и местных видных деятелей. Не все здесь было доведено до ума. Некоторые большие здания окружали деревянные леса. Шум толпы отражался от высоких стен и возвращался обратно: флейты и барабаны уличных музыкантов, крики попрошаек и лоточников, шипение приготавливаемой еды. Продавцы фруктов предлагали зеленые фиги и нарезанный ломтями арбуз. Торговцы вином сидели на корточках рядом с рядами красных амфор, покоящихся в гнездышках из желтой соломы. У подножия ближайшей статуи расположился, скрестя ноги, заклинатель змей и играл на своей дудке, а с циновки перед ним медленно, покачиваясь, поднималась серая змея. Другая змея обвивалась вокруг шеи заклинателя. На жаровнях жарилась нарезанная кусочками рыба. Рабы, сгибаясь под тяжестью вязанок дров, по цепочке передавали их в центр площади; там складывали большой костер для вечернего жертвоприношения Вулкану. Цирюльник громко возвещал о своем искусстве выдирания зубов и в доказательство демонстрировал груду серых и черных пеньков.

Инженер снял шляпу и вытер лоб. Что-то ему здесь не нравилось.

«Деловой город, – подумал он. – Просто кишит людьми, стремящимися к наживе. Готов приветствовать любого гостя, пока с него есть что взять».

Аттилий кивком подозвал Коракса, узнать, где тут найти эдилов, – ему пришлось приставить согнутую лодочкой ладонь к самому уху надсмотрщика, чтобы тот его услышал, – и Коракс указал на стоящие в ряд три небольших здания – они образовывали южную сторону площади, – закрытые по случаю празднества. Доска для объявлений пестрела различными официальными объявлениями, свидетельством жизнедеятельности преуспевающей бюрократии. Аттилий мысленно выругался. Ну все через одно место!

– Ты знаешь дорогу к Везувиевым вратам – ты и веди! – крикнул он Кораксу.

Вода в городе была. Пока они пробирались к дальнему концу форума, Аттилий слышал ее шум в большом общественном отхожем месте за храмом Юпитера и журчание, доносящееся с соседних улиц. Инженер старался не отставать от Коракса и пару раз наступал в сточные канавы, превратившиеся в настоящие потоки; ручьи эти уносили к морю пыль и всякий мусор. Аттилий насчитал семь фонтанов – и все они были переполнены. Потери Августы определенно оказались прибытком для Помпей. Все, что акведук прежде нес по нескольким городам, доставалось теперь им. И пока эти самые города изнемогали под палящим солнцем, в Помпеях дети плескались прямо на улицах.

Это был нелегкий труд – взобраться на холм. Основной поток людей двигался навстречу, к соблазнам форума, и к тому времени, как рабочие добрались к большим северным воротам, там их уже ждал Бакул с лошадьми. Барышник привязал коней к столбу у небольшого здания, прилепившегося к городской стене.

– Местный резервуар? – спросил Аттилий, и Коракс кивнул.

Инженер оглядел здание. Кирпичная постройка, очень похожая на Писцину Мирабилис, и изнутри доносится точно такой же приглушенный шум льющейся воды. Похоже, это была наивысшая точка города. Что ж, вполне разумно. Акведук всегда проводят над городскими стенами в самой высокой точке. Посмотрев вниз, Аттилий разглядел на склоне холма водяные башни, регулирующие напор воды. Инженер послал Мусу в здание резервуара за приставленным к акведуку рабом, а сам тем временем принялся рассматривать лошадей. Выглядели они достаточно пристойно. Скачки на них, конечно, не выиграешь, но для работы годятся. Аттилий отсчитал несколько золотых монет и отдал Бакулу. Тот попробовал каждую на зуб.

– А волы?

Бакул, прижимая руки к сердцу и возводя глаза к небу, принялся клясться, что волы будут готовы к семи часам. Он сразу же их приведет! Барышник пожелал им счастливого пути – «и да будет с вами Меркурий» – и ушел. Впрочем, не далее чем в какую-то забегаловку на противоположной стороне улицы.

Аттилий поделил лошадей. Лучших он отдал Бекко и Корвинию, ибо им предстоял самый длинный путь. Он все еще излагал свои доводы удрученному Кораксу, когда вернувшийся Муса доложил, что в здании резервуара никого нет.

– Что? – резко развернулся Аттилий. – Вообще никого?

– Сегодня же Вулканалия – ты, часом, об этом не забыл?

– Я же говорил, что тебе с него не будет толку, – сказал Коракс.

– Эти мне праздники! – Аттилий со злости едва не пнул стену. – Лучше бы в этом городе нашелся хоть кто-то, желающий работать!

Он с беспокойством оглядел свою жалкую экспедицию и снова подумал, каким же дураком он выставил себя там, в библиотеке командующего, перепутав теоретически возможные вещи с практически исполнимыми. Но теперь уж ничего не поделаешь. Аттилий кашлянул, прочищая горло.

– Ладно. Все знают, кто что должен делать? Бекко, Корвиний – кто-нибудь из вас уже бывал в Абеллине?

– Я бывал, – сказал Бекко.

– Как там все устроено?

– Источник бьет за храмом, посвященным богине вод, и стекает в бассейн. За главного аквария там Пробий. Он же служит жрецом.

– Акварий служит жрецом! – Аттилий с горечью рассмеялся и покачал головой. – Ладно, можешь сказать этому околобожественному акварию, кем бы он там ни был, что богиня в своей небесной мудрости желает, дабы главную заслонку закрыли и переключили всю воду на Беневентум. Сделайте это сразу же, как только доедете туда. Бекко, ты останешься в Абеллине и проследишь, чтобы заслонка оставалась закрытой на протяжении двенадцати часов. Потом откроешь ее обратно. Двенадцать часов – постарайся максимально точно выдержать срок. Сумеешь?

Бекко кивнул.

– Ну а если по какой-нибудь маловероятной причине мы не сумеем починить акведук за двенадцать часов, что тогда? – саркастически поинтересовался Коракс.

– Я об этом уже думал. Как только вода будет перекрыта, Корвиний оставит Бекко у бассейна и поедет вдоль Августы – и будет ехать до тех пор, пока не отыщет нас на северо-восточном склоне Везувия. К тому моменту уже будет ясно, сколько примерно времени займет работа. Если мы не управимся с ней за двенадцать часов, он отправится обратно к Бекко и сообщит, сколько еще нужно продержать заслонку закрытой. Ездить придется много. Ты готов, Корвиний?

– Да, акварий.

– Молодец.

– Двенадцать часов! – повторил Коракс и покачал головой. – Это что же, нам придется работать и ночью?

– А в чем дело, Коракс? Ты что, боишься темноты? – Аттилию снова удалось рассмешить остальных рабочих. – Когда ты найдешь место аварии, прикинь, сколько материалов нам потребуется для ремонта и сколько рабочих рук. Ты останешься там и пришлешь Мусу с сообщением. Я прослежу, чтобы вместе со всем прочим снаряжением мы вытрясли из эдилов еще и достаточно факелов. Как только повозки будут нагружены, я пригоню их сюда, к зданию резервуара, и буду ждать известия от тебя.

– А что, если я не обнаружу места аварии?

Тут Аттилию подумалось, что разобиженный надсмотрщик может, пожалуй, попытаться сорвать работу.

– Тогда мы все равно тронемся в путь и доберемся до тебя еще до наступления ночи. – Аттилий улыбнулся. – Так что не пытайся дурачить меня и попусту тратить время.

– Я не сомневаюсь, что тебя дурачила куча народу, красавчик, но я не из их числа, – злобно взглянул на него Коракс. – Ты не дома, Марк Аттилий. Прими мой совет. Пока ты в этом городе – не забывай о бдительности. Если ты, конечно, понимаешь, о чем я.

И он сделал непристойный жест – тот самый, что уже делал накануне, когда Аттилий разыскивал источник.

Аттилий проводил их до померия, священной границы, проходящей сразу за Везувиевыми вратами. Ее ничем не застраивали из уважения к божествам – хранителям города.

Дорога огибала город, словно скаковой круг; она проходила рядом с бронзовыми мастерскими, а потом – через большое кладбище. Когда отъезжающие вскочили в седла, Аттилий почувствовал, что должен сказать какое-нибудь напутствие – что-нибудь вроде того, что говорил Цезарь перед битвой, – но он никогда не умел изъясняться подобным образом.

– Когда закончим с этим, я куплю вина на всех, – сказал он и, запнувшись, добавил: – В самой лучшей лавке, какая только есть в Помпеях.

– И женщину! – ткнул в него пальцем Муса. – Не забудь про женщин, акварий!

– За женщину ты можешь заплатить и сам.

– Если найдет шлюху, которая согласится пойти с ним!

– Иди ты, Бекко. Ладно, до встречи!

И прежде чем Аттилий сообразил, что бы еще такого сказать, они пришпорили коней и принялись пробираться сквозь толпу, стремящуюся в город. Коракс и Муса свернули налево, в сторону Нолы, а Бекко и Корвиний – направо, на дорогу, ведущую к Нуцерии и Абеллину. Когда они рысью въехали в некрополь, оглянулся один лишь Коракс – не на Аттилия, а на городские стены. Его взгляд последний раз скользнул по крепостному валу и сторожевым башням. Потом надсмотрщик покрепче уселся в седле и свернул в сторону Везувия.

Инженер смотрел им вслед, пока всадники не исчезли за гробницами; лишь облачко коричневой пыли на фоне белых стен отмечало путь, которым они только что проехали. Аттилий постоял несколько мгновений – он почти не знал этих людей, и, однако же, теперь с ними было связано столько его надежд и упований на будущее! – и вернулся обратно к городским воротам.

Лишь пристроившись в хвост очереди пешеходов, ожидавших возможности войти в городские ворота, Аттилий заметил небольшой бугорок в том месте, где туннель акведука проходил под городской стеной. Инженер остановился и, развернувшись, отыскал взглядом ближайший люк в акведуке – и понял, к своему изумлению, что прямая, проведенная через эти две точки, указывает точнехонько на вершину Везувия. Здесь, на суше, гора казалась даже более массивной, чем при взгляде с моря, – из-за дымки, порожденной пылью и жарой, – но выглядела какой-то размытой и скорее голубовато-серой, чем зеленой. Нет, не может быть, чтобы это ответвление и вправду поднималось на сам Везувий. Должно быть, оно сворачивает на восток у подножия горы и оттуда уже и идет к главному водоводу Августы. Эх, знать бы точно, где именно они соединяются! Акварий горько пожалел, что не знаком с рельефом этой местности, ее камнем и почвой. Но что поделаешь, Кампанья пока что оставалась для него загадкой.

Аттилий прошел под воротами и выбрался из их тени на залитую солнцем небольшую площадь. Он вдруг как-то очень остро осознал, что остался один в незнакомом городе. Знают ли Помпеи о несчастье, разразившемся за их стенами? Волнует ли их это несчастье? Беззаботное бурление города казалось ему насмешкой. Аттилий прошел вдоль стены здания резервуара и через короткий переулок ко входу.

– Есть здесь кто-нибудь?

Ответа не последовало. Отсюда инженер более отчетливо слышал шум воды в акведуке. Он толкнул низкую деревянную дверь, и в лицо ему сразу же ударила водяная пыль и тот резкий, шероховатый, сладкий запах, что сопровождал его всю его жизнь, – запах чистой воды, падающей на теплые камни.

Аттилий вошел внутрь. Полосы света, падающие из двух узких окон, пронизывали прохладную тьму. Но Аттилий не нуждался в свете, чтобы понять, как устроен резервуар. За долгие годы он повидал десятки таких. Все они были одинаковы, все проектировались по принципам, сформулированным Витрувием. Туннель здешнего ответвления уступал размерами главному водоводу Августы, но все равно оставался достаточно большим, чтобы в него можно было залезть и при необходимости починить. Вода лилась сквозь бронзовую сетку в мелкий, камнем отделанный бассейн, разделенный деревянными воротами. Из него уходили три большие свинцовые трубы. Центральная питала питьевые фонтаны, левая – частные дома, а правая – общественные бани, термы и театры. Что было здесь необычным – так это напор воды. Мало того что все стены были мокрыми от брызг – поток нес по туннелю всяческий мусор, и тот застревал в ячейках решетки. Аттилий разглядел листья, ветки и даже несколько мелких камней. Возмутительная неаккуратность. Неудивительно, что Коракс сказал, что ему не будет проку от местного раба.

Аттилий перебрался через бетонную стену резервуара и спустился в эту бурлящую заводь. Вода доходила ему почти до пояса. Ощущение было такое, словно погружаешься в теплый шелк. Инженер с трудом преодолел несколько шагов, отделявших его от решетки, и опустил руки под воду, отыскивая крепления решетки. Нашел и отвинтил. Потом еще два, верхние. Потом снял решетку и отступил, пропуская мимо весь накопившийся мусор.

– Есть здесь кто-нибудь?

Неожиданно раздавшийся голос заставил Аттилия вздрогнуть. В дверном проеме стоял какой-то юноша.

– Конечно есть, дурень! Не видно, что ли?

– Что ты делаешь?

– Это ты – здешний раб? Если да, то я выполняю твою работу – вот что я делаю. Подожди.

Аттилий привинтил решетку обратно, добрел до бортика резервуара и выбрался наружу.

– Я – Марк Аттилий. Новый акварий Аквы Августы. А тебя как зовут – кроме как ленивым идиотом?

– Тиро, акварий. – Глаза юноши были широко распахнуты и встревоженно метались из стороны в сторону. – Прости меня! – Он рухнул на колени. – Сегодня праздник, и я проспал…

– Ладно, не важно.

Юноше было всего лет шестнадцать – жалкий заморыш, худой, словно бродячая собака. Аттилий пожалел, что был так резок.

– Пойдем наверх. Проведешь меня к магистратам.

Он протянул руку, но раб никак на это не отреагировал. Его глаза по-прежнему продолжали метаться. Аттилий провел ладонью перед лицом Тиро.

– Ты что, слепой?

– Да, акварий.

Слепой проводник. Неудивительно, что Коракс заухмылялся, когда Аттилий спросил про здешнего раба. Слепой провожатый во враждебном городе!

– Но как же ты выполняешь свои обязанности, если ты слеп?

– Я слышу лучше всех. – Несмотря на беспокойство, в голосе Тиро проскользнула нотка гордости. – Я могу по шуму воды сказать, насколько силен поток и не засорилась ли решетка. Я чувствую это по запаху. Я могу по вкусу определить, не попало ли в нее каких примесей.

Юноша поднял голову и принюхался.

– Сегодня мне даже не нужно регулировать поток при помощи ворот. Он никогда еще не бывал настолько сильным.

– Это правда.

Инженер кивнул. Пожалуй, он недооценил мальчишку.

– Главный водовод заблокирован, где-то на отрезке между Помпеями и Нолой. Потому-то я и пришел сюда, чтобы мне помогли его починить. Ты принадлежишь городу?

Тиро кивнул.

– Кто здесь магистраты?

– Марк Голконий и Квинт Бриттий, – тут же откликнулся Тиро. – Эдилы – Луций Попидий и Гай Куспий.

– Кто отвечает за снабжение водой?

– Попидий.

– Где мне его найти?

– Но сегодня же праздник…

– Хорошо. В таком случае где его дом?

– Ниже по склону, акварий, если идти в сторону Стабийских врат налево. Сразу за большим перекрестком. – Тиро энергично почесал ногу. – Я могу тебя провести, если хочешь.

– Может, я лучше сам?

– Нет-нет! – Тиро уже выскочил в переулок, так ему не терпелось доказать, что и он может быть полезным. – Я могу довести тебя туда! Вот увидишь!

Они вместе спустились в город. Помпеи раскинулись внизу: беспорядочная мешанина терракотовых крыш, сбегающих к искрящемуся под солнцем морю. Слева рамкой для этой картины служил синий гребень Суррентского полуострова, справа – поросший лесом отрог Везувия. Аттилию подумалось, что лучшего места для города и представить трудно: достаточно высоко над заливом, чтобы его овевал ветер, и при этом достаточно близко к берегу, чтобы город мог наслаждаться всеми выгодами средиземноморского образа жизни. Неудивительно, что Помпеи так быстро восстановились после землетрясения.

Вдоль улицы выстроились дома – не римские многоквартирные дома, расползающиеся на целые кварталы, а узкие строения без окон, которые словно бы повернулись спиной к улице с ее шумом и смотрят внутрь себя. Лишь иногда сквозь открытую дверь можно было разглядеть прохладный мозаичный пол прихожей, солнечный дворик, фонтан – но если не считать этих мимолетных видений, монотонность желто-коричневых стен оживляли лишь намалеванные красной краской предвыборные лозунги.

«Весь народ одобряет выдвижение кандидатуры Куспия на пост эдила».

«Торговцы фруктами и Гельвий Весталий поддерживают избрание Марка Голкония Приска на должность мирового судьи».

«Почитатели Исиды поддерживают избрание Луция Попидия Секунда на должность эдила».

– Похоже, Тиро, у вас весь город только и думает, что о выборах. Тут всё даже хлеще, чем в Риме.

– Свободные люди раз в год, в марте, избирают новых магистратов, акварий.

Они шли быстро. Тиро шагал чуть впереди Аттилия, уверенно пробираясь через переполненный народом тротуар и время от времени наступая в водосточный желоб. Акварию пришлось попросить юношу идти помедленнее. Тиро извинился. Он бодро сообщил, что родился слепым; его вынесли на мусорную свалку за городскими стенами и оставили там умирать. Но кто-то подобрал его, и он с шести лет бегал по городу со всякими поручениями. Так что он ориентировался здесь и без зрения, на одних инстинктах.

– Этот эдил, Попидий, – сказал Аттилий, когда ему третий раз попался лозунг с этим именем, – должно быть, из той самой семьи, которой когда-то принадлежал Амплиат.

Но Тиро, несмотря на его острый слух, на этот раз предпочел притвориться, будто ничего не расслышал.

Они дошли до большого перекрестка; на нем стояла огромная триумфальная арка, покоящаяся на четырех мраморных колоннах. Каменная упряжка из четырех лошадей неслась вскачь на фоне ослепительно-синего неба, увлекая за собой золотую колесницу Виктории, богини победы. Памятник был посвящен другому Голконию – Марку Голконию Руфу, скончавшемуся шестьдесят лет назад. Аттилий даже приостановился рядом с аркой и прочитал надпись: военный трибун, жрец божественного Августа, пять раз избиравшийся магистратом, покровитель города.

И везде одни и те же имена. Голконии, Попидии, Куспии… Рядовые граждане могут, конечно, каждую весну заворачиваться в тоги, слушать речи, бросать свои таблички в урны и избирать новый состав магистратов. И все равно на виду из года в год одни и те же лица. Впрочем, политикой акварий тоже не интересовался. У него просто не было на это времени, как и на богов.

Аттилий уже собрался перейти перекресток – и вдруг замер на полушаге, отдернул ногу и поставил обратно. Ему показалось, что по каменным плитам бежит рябь. Через город прошла мощная сухая волна. В следующее мгновение аквария с силой качнуло, – как в тот миг, когда «Минерва» остановилась у причала, – и ему пришлось ухватиться за руку Тиро, чтобы не упасть. Раздались крики. Пронзительно заржала лошадь. На противоположной стороне перекрестка с крутой крыши сорвалась черепица и вдребезги разбилась о мостовую. На несколько мгновений Помпеи оцепенели. Но потом постепенно город вновь ожил. Люди перевели дыхание. Прерванные разговоры вновь возобновились. Возница хлестнул кнутом перепуганную лошадь, и повозка рванула вперед.

Тиро воспользовался временным затишьем, чтобы перебежать на другую сторону дороги. Аттилий, мгновение поколебавшись, последовал за ним, втайне опасаясь, что каменные плиты сейчас подадутся под кожаными подошвами его сандалий. Пережитое ощущение заставило его занервничать – настолько сильно, что акварию не хотелось сознаваться в этом даже самому себе. Но ведь вправду, если нельзя полагаться на землю, по которой ходишь, на что ж тогда полагаться?

Раб ждал его на другой стороне. Слепые глаза, безостановочно движущиеся в поисках того, чего им все равно не дано было разглядеть, придавали юноше неуверенный вид.

– Не волнуйся, акварий. Этим летом тут такое творится постоянно. Наверное, только за последние два дня вздрагивало раз десять. Земля жалуется на жару!

Он протянул руку, но Аттилий ее не принял. Ситуация показалась ему унизительной – докатились: слепой успокаивает зрячего! – и он самостоятельно взобрался на высокий тротуар.

– Где этот чертов дом? – раздраженно поинтересовался он.

Тиро неопределенно махнул рукой, указывая куда-то дальше по улице.

Аттилий оглядел улицу. Все те же глухие стены. С одной стороны – пекарня. Очередь в лавочку, торгующую сладостями. Из прачечной напротив доносится вонь мочи, а у тротуара расставлены горшки для прохожих (известно ведь, что нет лучше средства для стирки, чем человеческая моча). За прачечной – театр. Над большой дверью – вездесущий лозунг «Соседи поддерживают избрание Луция Попидия Секунда на пост эдила. Он докажет, что достоин этого». Самостоятельно Аттилию никогда бы не удалось разыскать это место.

– Акварий, а можно я кое о чем спрошу?

– О чем?

– А где Экзомний?

– Этого никто не знает, Тиро. Он исчез.

Раб обдумал эту новость и медленно кивнул:

– Экзомний был похож на тебя. Он тоже никак не мог привыкнуть к толчкам. Он говорил, что это ему напоминает время перед большим землетрясением – оно случилось в тот год, когда я родился.

Похоже было, будто юноша вот-вот расплачется. Аттилий взял Тиро за плечо и внимательно осмотрел. Парень явно что-то знал.

– Экзомний бывал в Помпеях в последнее время?

– Конечно. Он здесь жил.

Пальцы Аттилия невольно сжались.

– Он жил здесь? В Помпеях?

Акварий был сбит с толку – и в то же время сразу почувствовал, что это правда. Тогда понятно, почему комнаты Экзомния в Мизенах настолько безлики, почему Коракс не хотел, чтобы он, Аттилий, приезжал в Помпеи, и почему надсмотрщик так странно себя вел, попав сюда, – то и дело озирался, выискивая кого-то в толпе.

– У него комнаты в доме Африкана, – сказал Тиро. – Он часто там жил. Не постоянно, но часто.

– А когда ты последний раз разговаривал с ним?

– Не помню.

На лице юноши появилась тень испуга. Он повернул голову, словно пытаясь взглянуть на руку аквария у себя на плече. Аттилий быстро отпустил его и успокаивающе похлопал по руке:

– Попробуй вспомнить, Тиро. Возможно, это важно.

– Я не знаю.

– Ну хотя бы до праздника Нептуна или после?

Нептуналии проводились в двадцать третий день июля, и в календаре людей, связанных с акведуками, этот праздник был самым главным.

– После. Точно после. Наверное, недели через две.

– Две недели? Тогда ты, должно быть, один из последних, кто разговаривал с ним. И что, его беспокоили эти толчки?

Тиро снова кивнул.

– А Амплиат? Они же были друзьями, верно? Часто ли они встречались?

Раб указал на свои глаза:

– Я же не вижу…

«Нет, – подумал Аттилий. – Но готов побиться об заклад, что ты все слышишь. От такого, как ты, ни один слух не ускользнет».

Он посмотрел на дом Попидия:

– Ну хорошо, Тиро. Можешь возвращаться к резервуару. Занимайся своими делами. Спасибо, что помог.

– И тебе спасибо, акварий.

Тиро поклонился, взял руку Аттилия и поцеловал. А потом повернулся и зашагал вверх по улице, в сторону Везувиевых врат, непринужденно скользя среди праздничной толпы.

Hora Quinta

[11:07]

Внедрение новой магмы также может вызвать извержение посредством нарушения термического, химического или механического равновесия старой магмы в мелком резервуаре. Новая магма, поступающая из более глубоких и горячих источников, резко повышает температуру уже имеющейся магмы, и та начинает пузыриться и подниматься вверх.

Вулканология

Дверь у этого дома была двустворчатая, обитая гвоздями, подвешенная на бронзовые петли – и крепко запертая. Аттилий постучал пару раз. Ему показалось, что стук получился слишком слабым, чтобы его можно было расслышать сквозь уличный шум. Но дверь почти мгновенно распахнулась, и на пороге появился привратник – необычайно высокий и широкоплечий нубиец в темно-красной тунике. Его руки и шея, могучие, словно древесные стволы, были намазаны маслом и блестели, словно полированные.

– Каковы врата, таков и привратник, – весело заметил Аттилий.

Привратник не улыбнулся:

– По какому делу?

– Я – Марк Аттилий, акварий Аквы Августы. Я желаю засвидетельствовать свое почтение Луцию Попидию Секунду.

– Сегодня праздник. Его нет дома.

Аттилий поставил ногу на порог.

– Он дома. – Акварий открыл сумку и извлек оттуда письмо Плиния. – Видишь эту печать? Передай это ему. Скажи, что это от префекта флота, из Мизен. И скажи, что мне нужно немедленно поговорить с ним по делу императора.

Привратник посмотрел на ногу Аттилия. Если бы он вздумал хлопнуть дверью, нога переломилась бы, как веточка. Но его размышления прервал донесшийся откуда-то у него из-за спины голос.

– Что он сказал, Массаво? По делу императора? А ну-ка, впусти его!

Нубиец поколебался, потом отступил на шаг, и акварий, воспользовавшись этим, быстро проскользнул в образовавшийся проем. Дверь за ним тут же захлопнулась. Уличный шум стих.

Человек, вмешавшийся в разговор Аттилия с привратником, был облачен в точно такую же темно-красную тунику. На поясе у него висела связка ключей. Наверное, это был местный управитель. Он взял письмо, провел пальцем по печати, проверяя, не сломана ли она, остался доволен осмотром и перевел взгляд на Аттилия.

– Луций Попидий сейчас с гостями – у него прием в честь Вулканалии. Но я прослежу, чтобы он получил это послание.

– Нет, – отрезал Аттилий. – Я вручу его сам. Немедленно.

И он протянул руку за письмом. Управитель постучал папирусным свитком по губам, пытаясь понять, как же ему быть.

– Ну что ж… – Он вернул свиток Аттилию. – Следуй за мной.

Управитель зашагал по узкому коридору, ведущему к залитому солнцем атриуму, и Аттилий впервые понял, насколько же огромен этот старый дом. Узкий фасад был обманчив. Дом тянулся вглубь шагов на сто пятьдесят, если не больше, и Аттилий, взглянув поверх головы управителя, увидел уходящее вдаль чередование света и тени: полутемный коридор с черно-белым мозаичным полом; ослепительное сверкание атриума с его мраморным фонтаном; таблиниум для ожидающих гостей с двумя бронзовыми бюстами у входа; а затем – окруженный колоннадой плавательный бассейн. Колонны были увиты виноградными лозами. Откуда-то доносился щебет певчих птиц и слышался женский смех.

Они вошли в атриум, и управитель бесцеремонно бросил: «Подожди здесь», а сам свернул куда-то влево, за занавеску, закрывающую вход в узкий коридор. Аттилий огляделся. Здесь пахло деньгами – давними, привычными, дающими возможность купить покой и уединение даже посреди шумного города. Солнце стояло почти в зените, и его лучи проникали в атриум через прямоугольное отверстие в крыше. Теплый воздух был напоен благоуханием роз. С того места, где стоял Аттилий, плавательный бассейн был виден почти целиком. Ступени, расположенные в ближней его части, украшали искусно выполненные бронзовые статуи – дикий кабан, лев, свившаяся кольцами змея и Аполлон, играющий на кифаре. В дальнем конце на ложах расположились четыре женщины. Они забавлялись, обмахивая друг дружку веерами. У каждой за спиной стояла служанка. Женщины заметили, что Аттилий смотрит на них, и захихикали, прикрывшись веерами. Инженер почувствовал, что краснеет от смущения, и быстро повернулся к ним спиной. В этот самый миг управитель вынырнул из-за занавески и кивком подозвал Аттилия.

По влажности и запаху масла Аттилий сразу же понял, что его ведут в здешнюю баню. В этом доме даже имелась своя баня. А чему тут удивляться? Неудивительно, что при таких деньгах люди не желают даже в термах общаться со всяким простонародным быдлом. Управитель провел Аттилия в раздевалку и велел разуться. Потом они вернулись в коридор и оттуда прошли в тепидариум. Там на столе лежал какой-то голый, необычайно толстый пожилой человек, а над ним трудился молодой массажист. Массажист прошелся вдоль спины, постукивая ее ребрами ладоней, и белые ягодицы его подопечного заколыхались. Клиент массажиста немного повернул голову, когда Аттилий проходил мимо, взглянул на него воспаленным серым глазом и опустил веки.

Управитель открыл дверь – оттуда повалили клубы ароматного пара, – а потом отступил, пропуская аквария внутрь.

Здесь, в калдариуме, поначалу трудно было что-либо разглядеть. Единственным источником света были два факела, укрепленные на стене, да раскаленные угли жаровни; от жаровни и исходил пар, заполнявший помещение. Но постепенно глаза Аттилия приспособились к полумраку, и он увидел огромную ванну, из которой торчали три темноволосые головы; казалось, будто они сами собою плавают на поверхности зеленоватой воды. Потом по воде побежали круги. Одна из голов шевельнулась. Раздался негромкий всплеск. Из-под воды высунулась рука и лениво помахала Аттилию.

– Подойди сюда, акварий, – вяло произнес купающийся. – У тебя ко мне какое-то послание от императора? Я не знаю Флавия. Кажется, он ведет род от какого-то сборщика налогов. А вот с Нероном мы дружили.

Тут зашевелилась и другая голова.

– И прихвати факел! – скомандовала она. – Мы хоть глянем, кто не дает нам покоя даже в праздничный день!

Сидевший в углу комнаты раб – Аттилий его даже не заметил – снял один из факелов со стены и поднес к лицу аквария, освещая его. Теперь все три головы повернулись к нежданному гостю. Аттилий чувствовал, как у него открываются поры кожи; по телу вовсю бежали ручейки пота. Мозаичный пол был горячим, и инженер понял, что там устроен гипокауст, специальная система обогрева. Да, дом Попидия был настоящим воплощением роскоши. Интересно, а приходилось ли Амплиату, когда он был здесь рабом, жариться у печи посреди лета?

Жар факела, поднесенного к лицу, сделался невыносимым.

– Здесь не место обсуждать дела императора, – холодно произнес Аттилий и оттолкнул руку раба. – С кем я говорю?

– Экий грубиян, – заметила третья голова.

– Я – Луций Попидий, – произнес тот, с вялым голосом, – а эти достойные господа – Гай Куспий и Марк Голконий. А нашего уважаемого друга, находящегося сейчас в тепидариуме, зовут Квинтий Бриттий. Теперь ты знаешь, кто мы такие?

– Вы – четыре избранных магистрата города Помпеи.

– Совершенно верно, – согласился Попидий. – И это наш город, акварий, так что придержи язык.

Теперь Аттилий понял, как работает эта система. Попидий и Куспий, будучи эдилами, выдают лицензии на все виды деятельности, от публичных домов до бань. Они отвечают за то, чтобы на улицах было чисто, в городе была вода и работали храмы. Голконий и Бриттий были дуумвирами – чиновниками, возглавлявшими суд и претворявшими в жизнь императорское правосудие. В их ведении было все, от порки до распятия – и, уж конечно, разнообразные штрафы и пени, пополняющие городскую казну. Без них он тут ничего не сможет сделать. Потому Аттилий заставил себя замолчать и стал ждать, пока они что-нибудь скажут.

«Время, – подумал он. – Я теряю впустую слишком много времени».

– Ну, – сказал Попидий через некоторое время, – пожалуй, я уже достаточно прожарился.

Он вздохнул и встал – призрачная фигура, окруженная клубами пара, – и протянул руку за полотенцем. Раб вставил факел обратно в подставку, опустился на колени перед своим хозяином и обмотал вокруг его бедер полосу ткани.

– Ну ладно. Где там это письмо?

Попидий взял свиток и, неслышно ступая, направился в соседнюю комнату. Аттилий последовал за ним.

Бриттий лежал на спине, а молодой раб, очевидно, уже оказывал ему услуги иного рода, поскольку пенис чиновника налился кровью и уткнулся в низ жирного живота. Чиновник хлопнул раба по рукам и потянулся за полотенцем. Лицо его было ярко-красным. Он мрачно зыркнул на Аттилия.

– Попи, что это за тип?

– Новый акварий Августы. Преемник Экзомния. Приехал из Мизен.

Попидий сломал печать и развернул свиток. Попидию было немного за сорок, и он был красив – даже изящен. Темные волосы, убранные за аккуратные небольшие уши, подчеркивали орлиный профиль; кожа у него была белой и гладкой. Аттилий с отвращением решил, что эдил явно выщипывает волосы на теле.

Тут из калдариума подтянулись и остальные чиновники, разбрызгивая воду по черно-белому полу. Им явно не терпелось узнать, что же такое произошло. Стены тепидариума покрывали фрески с изображением сада, заключенные в деревянные рамки. В нише, на пьедестале в виде водяной нимфы, была установлена круглая мраморная чаша.

Бриттий приподнялся на локте.

– Попи, читай вслух. Что там такое?

Гладкий лоб Попидия прорезала морщина.

– Это письмо от Плиния. «Именем императора Тита Цезаря Веспасиана Августа, властью, данной мне сенатом и римским народом…»

– Да пропусти ты всю эту болтовню! – не выдержал Бриттий. – Переходи к делу!

Он потер большой и указательный пальцы, изображая, будто считает деньги.

– Зачем он явился?

– Похоже, на акведуке произошла авария, где-то в районе Везувия. Все города западнее Нолы остались без воды. Он пишет, что хочет, чтобы мы – то есть он нам приказывает, – чтобы мы немедленно силами города Помпеи предоставили необходимое количество людей и материалов для починки Аквы Августы, каковое поручено Марку Аттилию Приму, акварию из имперского управления акведуков.

– Что, вправду? А позвольте поинтересоваться, кто будет платить по счетам?

– Этого он не пишет.

Тут в их разговор вклинился Аттилий:

– Деньги значения не имеют. Уверяю вас: смотритель водопроводов возместит вам все затраты.

– Да неужто? Ты обладаешь достаточными полномочиями, чтобы брать на себя такое обязательство?

Аттилий заколебался:

– Я даю слово.

– Слово? Твое слово в казну не положишь.

– А вы гляньте на дело с другой стороны, – сказал еще один чиновник, лет двадцати пяти, мускулистый и хорошо сложенный, только голова у него была непропорционально маленькая. Он повернул кран над каменной чашей, и оттуда хлынула вода. – У нас тут все в порядке. Так при чем тут мы, собственно? Тебе нужны люди и материалы? Отправляйся в те города, которые остались без воды. Поезжай в Нолу. Мы тут купаемся в воде! Гляди!

Он отвернул кран еще сильнее и оставил воду течь.

– А кроме того, – хитро произнес Бриттий, – это полезно для дел. Всякий обитатель окрестностей, который захочет принять ванну или напиться, придет сюда, в Помпеи. И кстати, сегодня праздник. А ты что скажешь, Голконий?

Самый старый из магистратов завернулся в полотенце, словно в тогу.

– Жрецы сочтут себя оскорбленными, если люди будут работать в праздничный день, – рассудительно провозгласил он. – Сегодня люди должны вести себя подобно нам – оставаться в кругу родственников и друзей и соблюдать установленные обряды. А потому я, при всем уважении к префекту Плинию, предлагаю сказать этому молодому человеку, чтобы он убирался отсюда.

Бриттий разразился хохотом и в восторге заколотил по краю стола. Попидий улыбнулся и свернул папирус:

– Думаю, акварий, ты получил ответ. Приходи завтра, и мы подумаем, что тут можно сделать.

Он попытался отдать письмо инженеру, но Аттилий обошел его и решительно закрыл кран. Чиновники, с которых капала вода – его вода! – являли собою омерзительное зрелище, в особенности Бриттий: его пенис утратил эрекцию и улегся на жирные колени. В комнате было отвратительно жарко. Аттилий вытер лицо ладонью.

– А теперь послушайте меня, почтенные. С сегодняшней полночи Помпеи тоже останутся без воды. Ее отведут в акведук Беневентума, чтобы мы могли войти в туннель и починить его. Я уже отправил своих людей в горы, чтобы они перекрыли воду.

Послышался гневный ропот. Инженер вскинул руку.

– Интересы всех римских граждан, живущих на берегах залива, требуют сотрудничества. Не так ли? – Он посмотрел на Куспия. – Да, конечно, я могу отправиться за помощью в Нолу. Но тогда мы потеряем лишний день – как минимум. И этот лишний день вы тоже будете без воды, как и они.

– Да, но тут есть некоторое отличие, – заметил Куспий. – Мы предупреждены. Кстати, Попидий, неплохая идея. Мы можем выпустить воззвание и предложить нашим гражданам наполнить водой все емкости, какие только у них имеются. Таким образом, мы окажемся единственным городом, у которого имеется запас воды.

– Мы даже можем продавать ее, – изрек Бриттий. – И чем дольше протянется это безводье, тем лучше на этом можно заработать.

– Вода не ваша, чтобы вы ею торговали! – Аттилий лишь с трудом сдержал вспышку гнева. – Если вы откажетесь помочь мне, то клянусь: первое, что я сделаю после починки главного водовода, – это позабочусь, чтобы ответвление, ведущее в Помпеи, было перекрыто!

На самом деле его полномочий не хватило бы, чтобы исполнить эту угрозу, но акварий плюнул на все и ткнул Куспия пальцем в грудь:

– И я вызову из Рима специального уполномоченного, чтобы он расследовал этот случай злоупотребления имперским акведуком! Я заставлю вас заплатить за каждую лишнюю чашку воды, которую вы присвоили сверх причитающейся вам части!

– Что за наглость! – вскричал Бриттий.

– Он ко мне прикоснулся! – возмутился Куспий. – Все это видели? Этот кусок дерьма посмел ко мне притронуться!

Он выпятил подбородок и шагнул к Аттилию, явно намереваясь ударить его. Аттилий и сам уже дозрел для драки, хотя это и было бы губительным – и для него самого, и для порученного ему дела. Но тут занавески распахнулись, и в дверном проеме возник еще один человек. Судя по всему, он уже некоторое время стоял в коридоре, прислушиваясь к их разговору.

Аттилий встречался с ним лишь однажды, но этот человек был из тех, кого так просто не забудешь. Нумерий Попидий Амплиат.

После того как Аттилий оправился от первого потрясения этой встречи, сильнее всего его поразило, насколько уважительно отнеслись к Амплиату чиновники. Даже Бриттий и тот спустил пухлые ноги со стола и выпрямился, как будто это было непочтительно – лежать в присутствии этого бывшего раба. Амплиат успокаивающе положил руку Куспию на плечо, прошептал несколько слов на ухо, подмигнул и взъерошил ему волосы. И все это – не отрывая взгляда от Аттилия.

Инженер вспомнил окровавленные останки раба, извлеченного из бассейна с муренами, и исполосованную спину старухи-рабыни.

– И что все это значит, господа? – Амплиат внезапно усмехнулся и указал на Аттилия. – Спорить в бане, да еще во время религиозного праздника? Экое безобразие! И кто вас только всех воспитывал?

– Это новый акварий нашего акведука, – сказал Попидий.

– Я знаком с Марком Аттилием. Мы уже встречались. Ведь верно, акварий? Можно я взгляну?

Амплиат забрал у Попидия письмо Плиния и быстро просмотрел его, потом снова перевел взгляд на Аттилия. Нувориш был облачен в тунику с золотой каймой; волосы его блестели, и от него исходил все тот же запах дорогих притираний, что и накануне.

– Что же ты намерен делать?

– Пройти вдоль здешнего ответвления до места его соединения с главным водоводом Августы, потом двигаться по нему в сторону Нолы. И так до тех пор, пока мы не выясним, где произошел прорыв.

– И что тебе для этого нужно?

– Я пока точно не знаю. – Аттилий заколебался. Появление Амплиата привело его в замешательство. – Известь. Путеоланум. Кирпичи. Строительный лес. Факелы. Люди.

– И сколько всего этого нужно?

– Для начала – амфор шесть извести. Дюжина корзин путеоланума. Пять сотен кирпичей. Доски общей длиной шагов пятьдесят. Факелов – сколько сможете выделить. Чем больше, тем лучше. Десять крепких работников. Возможно, всего этого понадобится меньше, а возможно – больше. Все зависит от того, насколько сильно поврежден акведук.

– А как скоро ты это узнаешь?

– Один из моих людей после полудня должен вернуться с докладом.

Амплиат кивнул:

– Ну что ж, почтеннейшие, если вас интересует мое мнение, я бы сказал, что мы должны помочь акварию всем, что в наших силах. Никто не скажет, что древняя колония Помпеи осталась глуха к воззванию, исходящему от императора. А кроме того, у меня в Мизенах рыбные садки, поглощающие воду в таких же количествах, в каких Бриттий поглощает вино. Я желаю, чтобы акведук заработал как можно скорее. Итак, что скажете?

Магистраты неуверенно переглянулись. В конце концов Попидий сказал:

– Возможно, мы чересчур поторопились…

Один лишь Куспий рискнул выказать неповиновение:

– А я по-прежнему думаю, что этим должна заниматься Нола…

– Тогда решено, – оборвал его Амплиат. – Марк Аттилий, я могу предоставить тебе все, что нужно для твоей работы. Только будь так любезен, подожди немного снаружи.

Он обернулся и крикнул управителю:

– Скутарий! Принеси акварию его сандалии!

Остальные присутствующие не сказали Аттилию ни слова и вообще старались на него не смотреть. Они напоминали сейчас непослушных мальчишек, которых их наставник застал за дракой.

Инженер забрал свои сандалии и вышел через тепидариум в полутемный коридор. Занавески за ним быстро задернулись. Аттилий прислонился к стене, чтобы обуться и попытаться послушать, о чем же там будет идти речь, но так ничего и не услышал. Со стороны атриума послышался всплеск, как будто кто-то нырнул в бассейн. Это напомнило Аттилию, что в доме по случаю праздничного дня полно народу. Его могли поймать за подслушиванием, и акварий решил не рисковать. Он отдернул вторую штору и вышел в залитый солнцем атриум. Вода в бассейне, потревоженная ныряльщиком, все еще слегка колыхалась. Жены магистратов продолжали сплетничать, но теперь к ним присоединилась немодно одетая женщина средних лет. Она скромно сидела в сторонке, сложив руки на коленях. Мимо них прошли двое рабов с подносами, заставленными тарелками. Откуда-то пахло едой. В доме явно шли приготовления к пиршеству.

Тут Аттилий краем глаза заметил какое-то темное пятно под водой. Мгновение спустя пловец вынырнул на поверхность, и у аквария вырвалось:

– Корелия Амплиата!

Девушка его не услышала. Она встряхнула головой, откинула черные волосы с глаз и собрала их на затылке. Корелия, не зная, что за ней наблюдают, запрокинула голову и подставила бледное лицо солнцу.

– Корелия! – шепотом позвал инженер, не желая привлекать внимание прочих женщин, и на этот раз девушка обернулась. Ей потребовалось несколько мгновений, чтобы разглядеть его, – мешало светящее в глаза солнце, – но как только Корелия его увидела, она тут же направилась в его сторону. Девушка была одета в сорочку из тонкой ткани, длиной по колено. Выходя из бассейна, она прикрыла одной рукой грудь, другой – низ живота, словно Венера, поднимающаяся из волн. Аттилий же прошел сквозь таблиниум, мимо погребальных масок клана Попидиев; изображения мертвых были соединены между собою красными лентами, показывающими, кто с кем состоит в родстве. Паутина власти, тянущаяся через поколения.

– Акварий, – прошипела Корелия, – тебе нельзя здесь находиться!

Она поднялась на ступеньки, ведущие в бассейн.

– Уходи сейчас же! Мой отец здесь, и если он увидит тебя…

– Поздно. Мы уже встретились.

Но все-таки Аттилий немного отступил, так, чтобы не попадаться на глаза женщинам, сидящим на другом краю бассейна. Он подумал, что ему следует отвернуться, что вежливость этого требует, но не мог оторвать взгляда от девушки.

– Что ты здесь делаешь?

– Что я здесь делаю? – Корелия посмотрела на него, как на полного недоумка. – А где мне еще быть? Этот дом принадлежит моему отцу.

До Аттилия сперва не дошло, что она имеет в виду.

– Но мне сказали, что тут живет Луций Попидий…

– Да, живет.

– Но… – пробормотал сбитый с толку Аттилий.

– Мы должны пожениться, – спокойно произнесла Корелия и пожала плечами, и в этом движении было столько безнадежности и тоски, что неожиданно Аттилий все понял: и внезапное появление Амплиата во внутренних покоях, и то почтение, которое выказывал ему Попидий, и готовность, с которой остальные чиновники подчинились бывшему рабу. Амплиату как-то удалось перекупить крышу над головой у Попидия, и теперь он вознамерился на полную катушку использовать свое право собственности, выдав дочь за своего бывшего хозяина. При мысли о том, что этот стареющий повеса будет делить ложе с Корелией, Аттилия охватил гнев – хоть он и старался убедить себя, что это не его дело.

– Но ведь Попидий уже немолод. Он наверняка женат.

– Был. Его вынудили развестись.

– И что же Попидий думает по поводу этого соглашения?

– Он, конечно же, в точности, как и ты, думает, что это недостойно – брать в жены женщину, которая настолько ниже его по происхождению.

Аттилий заметил, что на глазах у девушки заблестели слезы.

– Вовсе нет, Корелия, – быстро произнес он. – Напротив. Я бы сказал, что ты выше сотни таких, как Попидий. Выше тысячи.

– Я ненавижу его, – сказала девушка. Но Аттилий так и не понял, кого же она имеет в виду, Попидия или своего отца.

Из коридора послышались быстрые шаги и голос Амплиата:

– Акварий!

Корелия вздрогнула:

– Уходи, умоляю тебя! Ты хороший человек, ты вчера пытался помочь мне. Не позволяй, чтобы он поймал тебя в ловушку, как поймал всех нас!

– Я – свободнорожденный римский гражданин, – холодно произнес Аттилий. – Я служу императору и нахожусь здесь по официальному делу, связанному с починкой императорского акведука. Я не какой-нибудь раб, чтобы скармливать меня муренам. И если уж на то пошло, не старуха, чтобы избивать меня до полусмерти.

Теперь пришла очередь Корелии изумляться. Она прикрыла рот ладонью:

– Ата?

– Да, Ата, если ее так зовут. Вчера ночью я нашел ее на улице и отнес к себе. Ее выпороли до потери сознания и выбросили умирать, словно собаку.

– Чудовище!

Корелия отступила назад, пряча лицо в ладонях, и погрузилась в воду.

– Ты злоупотребляешь моей добротой, акварий! – заявил вошедший в таблиниум Амплиат. – Я же сказал, чтобы ты подождал меня!

Он гневно взглянул на Корелию:

– А тебе после вчерашнего следовало бы быть умнее! Цельзия!

Робкая невзрачная женщина, сидевшая по другую сторону бассейна, – та самая, на которую Аттилий уже успел обратить внимание, – подхватилась с кресла.

– Забери нашу дочь из бассейна! Ей не подобает демонстрировать свои титьки при посторонних!

Амплиат повернулся обратно к Аттилию.

– Ты только глянь на них! Прямо стая жирных куриц в гнездах!

Он замахал руками, изображая хлопанье крыльев, и закудахтал. Женщины недовольно прикрылись веерами.

– Хотя нет. Эти даже летать не умеют. Что касается римской аристократии, одно я могу сказать точно: за возможность поесть вволю они отдадут что угодно. А их женщины в этом отношении еще хуже. Я буду через час! – крикнул он. – Не подавайте на стол, пока я не вернусь!

И, жестом велев Аттилию следовать за собой, хозяин дома Попидиев развернулся и зашагал к двери.

Когда они проходили через атриум, Аттилий оглянулся на бассейн. Корелия по-прежнему находилась под водой, как будто ей хотелось смыть с себя все произошедшее.

Hora Sexta

[12:00]

Поднимаясь из глубины, магма претерпевает значительное уменьшение давления. Например, на глубине двадцать метров давление составляет триста мегапаскалей, или три тысячи атмосфер. Столь сильное изменение давления оказывает огромное влияние на физические характеристики и истечение магмы.

Энциклопедия вулканов

Амплиата на улице ждали паланкин и восемь рабов в таких же красных туниках, что и у привратника с управляющим. Завидев хозяина, рабы проворно подхватились, но Амплиат прошел мимо, не обратив внимания ни на них, ни на небольшую толпу просителей. Те, несмотря на праздничный день, сгрудились в тени у противоположной стены и теперь принялись нестройным хором выкликать имя богача.

– Мы пойдем пешком, – сказал Амплиат и направился вверх по склону, в сторону перекрестка. Он шагал все так же стремительно, как и в доме. Аттилий следовал за ним по пятам. Стоял полдень. Воздух, казалось, готов был вскипеть. Дороги опустели. Немногочисленные пешеходы при приближении Амплиата соскакивали в водосточные желобы либо отступали в уличные лавки. Амплиат негромко напевал себе под нос, время от времени отвечая кивком на чье-нибудь приветствие. Через некоторое время акварий, оглянувшись, обнаружил, что за ними следует свита, которая сделала бы честь и сенатору. Первыми на благоразумном расстоянии шествовали рабы с носилками, а за ними беспорядочно тянулись просители, удрученные и уставшие. Они с самого рассвета выплясывали и так и эдак, стараясь привлечь внимание великого человека, но понимали, что их ожидает разочарование.

На половине пути к Везувиевым вратам – акварий отсчитал три квартала – Амплиат свернул направо, пересек улицу и открыл небольшую деревянную дверь в стене. Он положил руку на плечо Аттилия и подтолкнул того ко входу, и от этого прикосновения Аттилий невольно содрогнулся. Он вспомнил страстное предостережение Корелии: «Не позволяй, чтобы он поймал тебя в ловушку, как поймал всех нас!»

Когда Амплиат отпустил аквария, тот сразу почувствовал себя лучше. Амплиат запер дверь, а Аттилий, оглядевшись, обнаружил, что они находятся на пустой стройплощадке, занимающей бо́льшую часть квартала. Слева находилась кирпичная стена, увенчанная покатой крышей из красной черепицы, – сюда выходили зады каких-то лавок, – с высокими деревянными воротами в середине. Справа высились новые здания, уже почти достроенные, с большими современными окнами, глядящими на груды булыжников и чахлый кустарник. Прямо под окнами был выкопан прямоугольный бассейн.

Амплиат, подбоченившись, наблюдал за реакцией аквария.

– Итак, что, по-твоему, я строю? Даю одну попытку.

– Термы.

– Верно. И что ты скажешь?

– Впечатляет, – отозвался Аттилий. И не покривил душой. Это было как минимум не хуже того, что строилось в Риме в течение последних десяти лет. Кирпичная кладка и колонны были выполнены необычайно качественно. Вокруг царило ощущение безмятежности – простор, покой, свет. Высокие окна были обращены на юго-запад, чтобы использовать свет послеполуденного солнца – его лучи как раз начали проникать вовнутрь. – Поздравляю.

– Нам пришлось снести почти целый квартал, чтобы расчистить место для них, – сказал Амплиат, – и это вызвало много нареканий. Но дело того стоило. Это будут лучшие бани за пределами Рима. И самые современные в этих краях.

Он с гордостью огляделся вокруг.

– Мы, конечно, провинциалы, но если мы хорошенько помозгуем, то можем показать всяким столичным шишкам из Рима пару интересных штуковин.

Амплиат сложил ладони рупором и позвал:

– Януарий!

С противоположной стороны двора кто-то отозвался, и на верхней площадке лестницы показался высокий мужчина. Узнав хозяина, он быстро сбежал по ступеням и пересек двор, отряхивая руки об тунику и кланяясь на ходу.

– Януарий, это мой друг, акварий Августы. Он работает на императора!

– Счастлив познакомиться, – сказал Януарий и поклонился Аттилию.

– Януарий – один из моих зодчих. Где сейчас ребята?

– В бараках, господин. – У Януария сделалось испуганное лицо, как будто его уличили в лености. – Поскольку сегодня праздник…

– Забудь про праздник! Они нужны нам немедленно. Сколько, ты сказал, тебе нужно человек, акварий? Десять? Лучше возьми дюжину. Януарий, вели прислать сюда дюжину самых сильных наших рабочих. Пусть возьмут с собой еду и питье на день. Что еще тебе нужно?

– Известь, – начал Аттилий, – путеоланум…

– В общем, все это добро. Строевой лес. Кирпичи. Факелы – не забудь про факелы. Дай акварию все, что ему нужно. Да, тебе ведь еще понадобится транспорт, верно? Пара упряжек волов.

– Я их уже нанял.

– Возьми лучше моих!

– Спасибо, не нужно.

Инженеру начало становиться как-то не по себе от щедрости Амплиата. Начинается все с подарка, потом подарок превращается в заем, а потом заем превращается в неподъемный долг. Несомненно, именно так Попидий и лишился своего дома. Да, этот город кишит дельцами. Аттилий посмотрел на небо:

– Сейчас полдень. Волы, должно быть, уже прибыли в порт. Там их ждет раб с нашими инструментами.

– А у кого ты их нанял?

– У Вакула.

– У Вакула?! У этого вора и пьянчужки? Мои волы лучше. Позволь мне, по крайней мере, переговорить с ним. Ты получишь изрядную скидку.

Аттилий пожал плечами:

– Как тебе угодно.

– Угодно. Януарий, приведи людей из бараков и пошли мальчишку в порт, пусть пригонит повозки аквария сюда для погрузки. А пока они вернутся, акварий, я покажу тебе нашу стройку. – И его рука снова легла на плечо Аттилия. – Пойдем.

Бани – это не роскошь. Бани – это краеугольный камень цивилизации. Бани – это то, что возвышает даже последнего из римских граждан над варваром с волосатым задом, как бы этот варвар ни был богат. Бани прививают человеку тройную добродетель: чистоты, здоровья и распорядка в жизни. Именно ради того, чтобы дать воду баням, были возведены первые акведуки. Именно бани распространили римский дух на просторах Европы, Африки и Азии – столь же эффективно, как и римские легионы. И благодаря им человек может быть уверен, что, в каком бы из городов огромной империи ни оказался, он непременно обнаружит там эту драгоценную частичку дома.

Собственно, именно к этому сводилась суть речи Амплиата, которую он держал, показывая Аттилию пустой каркас своей мечты. Комнаты пока что не были обставлены, и в помещении сильно пахло свежей краской и штукатуркой. Их шаги гулко разносились по небольшим кабинкам и гимнастическим залам, устроенным в главной части здания. Она уже была расписана фресками. Пейзажи Нила, в изобилии украшенные греющимися на солнце крокодилами, перемежались сценами из жизни богов. Тритон плыл рядом с аргонавтами и вел их в безопасную гавань. Нептун превращал своего сына в лебедя. Персей спасал Андромеду от морского чудовища, намеревающегося сожрать эфиопскую царевну. Бассейн в калдариуме мог вместить двадцать восемь посетителей одновременно. Купающиеся, лежа на спине и глядя на сапфировый потолок, освещенный пятью сотнями ламп и разукрашенный изображениями всех обитателей моря, сколько их ни есть, преспокойно могли воображать, будто находятся в подводном гроте.

Чтобы добиться угодной его сердцу роскоши, Амплиат использовал самые современные технические достижения, наилучшие материалы и искуснейших ремесленников Рима. В купол лакониума – парильного отделения – были вставлены неаполитанские стекла в палец толщиной. Полы, стены и потолки были полыми, и в бане была устроена мощная печь, способная нагреть эти полости настолько, что купальщики исходили бы потом, даже если на улице лежал бы снег. Здание было построено с таким расчетом, чтобы выдержать землетрясение. Вся водопроводная арматура – трубы, решетки, вентили, краны, запорные краны, насадки душа, даже ручки для смыва в отхожем месте! – все было из латуни. Унитазы были сделаны из фригийского мрамора, с подлокотниками, вырезанными в виде дельфинов и химер. Холодная и горячая вода. Цивилизация!

Аттилий невольно восхитился дальновидностью этого человека. Амплиат с такой гордостью демонстрировал ему свое детище, как будто рассчитывал на крупные финансовые вложения с его стороны. По правде сказать, если бы у аквария было хоть что-нибудь – если бы он не отослал почти все жалованье в Рим, матери и сестре, – он вполне мог бы отдать Амплиату последние деньги. Ему никогда еще не встречался человек, обладающий таким даром убеждения, как Нумерий Попидий Амплиат.

– И когда вы планируете закончить?

– Пожалуй, через месяц. Мне еще нужно привлечь к делу плотников. Сделать полки́, кое-какие шкафы. Еще я подумываю настелить деревянные полы в раздевалке. Наверное, возьму для этого сосну.

– Не надо, – сказал Аттилий. – Возьми лучше ольху.

– Ольху? А почему?

– Она не гниет от воды. Я бы использовал сосну – или, может, кипарис – для заслонок. Но нужно брать сосну из хорошо освещенных низин – и ни в коем случае не с гор. Особенно в заведении такого класса.

– А что бы ты еще посоветовал?

– Используй только древесину, заготовленную осенью – и ни в коем случае не весной. Весной деревья беременны и древесина их слаба. Для скреп нужно брать хорошо высушенную оливу – ее хватит на столетие. Но ты, наверное, и сам все это знаешь.

– Отнюдь. Да, правда, я много строю. Но я никогда особо не разбирался ни в дереве, ни в камне. В чем я разбираюсь, так это в деньгах. Деньги хороши тем, что не зависят от сезона. Они плодоносят в любое время года.

Амплиат расхохотался над собственной шуткой и повернулся, чтобы взглянуть на аквария. Его внимательный взгляд почему-то внушал Аттилию беспокойство; он постоянно перемещался, как будто Амплиат непрерывно осматривал собеседника с головы до ног. И Аттилий подумал: «нет, ты разбираешься не в деньгах, а в людях, в их сильных и слабых сторонах. В том, кого лучше умаслить, а кого припугнуть».

– А ты, акварий? – спокойно поинтересовался Амплиат. – В чем разбираешься ты?

– В воде.

– Что ж, это тоже важно. Вода не менее ценна, чем деньги, – если не более.

– Что, вправду? Тогда почему я не богач?

– Возможно, ты им еще будешь. – Амплиат произнес это непринужденно, как бы между прочим и позволил реплике на миг зависнуть в воздухе, прежде чем продолжил: – Акварий, ты никогда не задумывался над тем, как занятно устроен мир? Когда эти бани заработают, я наживу на них состояние. А потом пущу его в ход, чтобы нажить еще одно состояние и еще. Но без твоего акведука я никогда не смог бы построить свои бани. Однако! А ведь это мысль! «Без Аттилия нет Амплиата».

– Все правильно. Только акведук не мой. Его построил не я, а император.

– Да, верно. И обошлось это по два миллиона за каждую милю! «Незабвенный покойный Август» – существовал ли когда-либо на свете человек, больше заслуживавший обожествления? Лично я ценю божественного Августа куда выше Юпитера и молюсь ему каждый день.

Амплиат принюхался:

– От этой краски у меня уже заболела голова. Пошли, я лучше покажу тебе, что я собираюсь устроить на этом участке.

И они двинулись обратно. Теперь через большие открытые окна лились потоки солнечного света. Фрески на противоположной стене заиграли красками, и боги казались совсем живыми. И все-таки что-то невольно наводило на мысль, будто пустые комнаты населены призраками, – то ли их дремотная неподвижность, то ли пыль, плавающая в столбах света, то ли воркование голубей на строительной площадке. Один голубь, похоже, залетел в лакониум и теперь никак не мог найти дорогу назад. Хлопанье крыльев под куполом раздалось так внезапно, что у инженера екнуло сердце.

Пронизанный светом воздух двора от жары казался почти что твердым, словно стекло, но Амплиат будто не замечал этого. Он легко взобрался по открытой лестнице и ступил на небольшую плоскую крышу. Оттуда открывался прекрасный вид на его маленькое царство. Амплиат принялся расписывать, какой замечательный здесь будет двор. Он сообщил, что собирается засадить его платанами, чтобы те давали тень. Он рассказал про эксперименты с подогревом воды для открытого бассейна. Он похлопал по каменному парапету:

– Вот моя первая собственность. Я купил этот участок семнадцать лет назад. Если я тебе скажу, какие копейки я за него заплатил, ты просто не поверишь. Но имей в виду – после землетрясения тут почти ничего не осталось – разве что стены. Мне тогда было двадцать восемь лет. Это были самые счастливые дни в моей жизни. Я чинил, сдавал в аренду, покупал, опять сдавал в аренду… Некоторые из этих старых домов времен республики были огромны. Я разделил их на части и поселил в них по десять семей. С тех самых пор я и тружусь на этом поприще. Знаешь, что я тебе скажу, друг мой? Нет более надежного вложения капитала, чем собственность в Помпеях.

Он прихлопнул муху, севшую ему на шею, и оглядел раздавленное тельце. Потом выбросил. Аттилий представил, каким Амплиат был в молодости: жестокий, энергичный, беспощадный.

– Это тогда Попидий освободил тебя?

Амплиат искоса взглянул на аквария. Как он ни старался держаться приветливо и любезно, глаза его выдавали.

– Если ты думал оскорбить меня этим, акварий, то можешь больше не пытаться. Всем известно, что Нумерий Попидий Амплиат рожден рабом и что он этого не стыдится. Да, я получил свободу. Я был освобожден по завещанию моего хозяина, когда мне было двадцать лет. Луций, его сын, – ты только что видел его – сделал меня своим управителем. В те времена я при случае взыскивал долги для одного старого ростовщика по имени Юкунд, и он многому меня научил. Но я никогда бы не разбогател, если бы не землетрясение.

Богач с нежностью посмотрел в сторону Везувия. Голос его смягчился:

– Одним февральским утром оно пришло со стороны горы, словно порыв подземного ветра. Я видел, как оно приближается, как качаются деревья. А когда оно прошло, город лежал в руинах. И уже не имело значения, кто был рожден рабом, а кто – свободным. Город опустел. Можно было часами бродить по улицам и не встретить ни единой живой души – только трупы.

– И кто же руководил восстановлением города?

– Никто! Это-то и было самым позорным. Все богачи тут же сбежали в свои сельские поместья. Они были убеждены, что за первым землетрясением последует второе.

– И даже Попидий?

– Попидий в первую очередь! Он заламывал руки и скулил: «Ах, Амплиат, боги покинули нас! Ах, Амплиат, боги покарали нас!» Боги! Нет, ну надо же такое сказать, а? Можно подумать, богам есть хоть какое-то дело до того, как мы живем и кого мы трахаем. Да ведь землетрясения в Кампанье – такая же обычная вещь, как горячие источники и летние засухи. Конечно же, когда они увидели, что им больше ничего не грозит, они приползли обратно, но к тому времени тут многое изменилось. Salve lucrum! «Да здравствует прибыль!» Вот девиз новых Помпей. Его здесь можно видеть повсюду. Lucrum gaudium! «Прибыль – вот радость!» Не деньги, заметь, – деньги может получить в наследство любой дурак. Прибыль! Чтобы ее получить, нужно настоящее искусство.

Амплиат сплюнул через невысокую стену вниз, на улицу.

– Луций Попидий! Каким искусством он владеет? Он может пить холодную воду и мочиться горячей – вот и все его таланты. А вот ты, похоже, – у Аттилия снова возникло чувство, что его оценивают, – человек способный. Ты напоминаешь мне меня в молодости. Я мог бы найти тебе применение.

– Применение?

– Да хотя бы в этих самых банях для начала. Здесь пригодился бы человек, который разбирается в воде. Я мог бы включить тебя в дело – в благодарность за твой совет. Дать долю в прибыли.

Аттилий улыбнулся и покачал головой:

– Да нет, вряд ли.

Амплиат улыбнулся в ответ:

– А, ты хочешь поторговаться! Я ценю это свойство. Отлично. Предлагаю еще долю в собственности.

– Спасибо, но нет. Я польщен твоим предложением. Но наша семья уже больше сотни лет работает на имперских акведуках. Я родился для работы аквария и умру на этой работе.

– А почему бы это не совместить?

– Это как?

– Ты можешь возглавлять акведук и в то же время быть моим советником. Никто ничего и не узнает.

Аттилий повнимательнее присмотрелся к энергичному, коварному лицу богача. Когда бы не его деньги, энергичность и жажда власти, он был бы обычнейшим провинциальным мошенником.

– Нет, – холодно произнес инженер, – об этом не может быть и речи.

Должно быть, на лице его все-таки отразилось презрение, потому что Амплиат мгновенно пошел на попятную.

– Да, ты прав, – кивнул он. – Давай забудем об этом разговоре. Я временами бываю слишком резок. И не всегда успеваю всесторонне обдумать собственные идеи.

– И в результате, например, казнишь раба прежде, чем выясняется, что он говорил правду?

Амплиат ухмыльнулся и ткнул в Аттилия пальцем:

– В самую точку! Ну а как можно ожидать, чтобы человек вроде меня умел себя вести? Будь ты хоть первым богачом в империи – ты же от этого еще не станешь аристократом, верно? Ты можешь думать, будто подражаешь знати, будто достиг какого-то шика, а потом оказывается, что ты превратился в чудовище. Небось Корелия именно так меня и называла? Чудовищем?

– А Экзомний? – не подумав, выпалил Аттилий. – С ним у тебя тоже был договор, о котором никто не знал?

Улыбка Амплиата даже не дрогнула. С улицы донесся грохот тяжелых деревянных колес по камню.

– Ну-ка! Похоже, это едут твои повозки. Давай спустимся и встретим их.

Можно было подумать, будто этот разговор так и не состоялся. Амплиат, снова принявшийся напевать себе под нос, пересек засыпанный битым камнем двор и распахнул тяжелые ворота. Политий, низко поклонившись, завел во двор первую упряжку волов. Вторую завел какой-то незнакомый Аттилию человек; еще двое сидели в пустой повозке, свесив ноги за борт. Завидев Амплиата, они тут же соскочили и остановились, почтительно потупив взгляд.

– Отлично проделано, ребята, – сказал Амплиат. – Я прослежу, чтобы вас вознаградили за работу в праздник. Но случилось чрезвычайное происшествие – мы должны объединить наши усилия и починить акведук. Ради общего блага. Я верно говорю, акварий?

Он ущипнул ближайшего рабочего за щеку.

– Вы поступаете в распоряжение аквария. Служите ему хорошо. Акварий, можешь брать все, что тебе нужно. Во дворе есть все. Только факелы в кладовой. Могу ли я еще чем-нибудь помочь тебе?

Амплиату явно не терпелось уйти.

– Я составлю опись всего, что мы возьмем, – официальным тоном произнес Аттилий. – Тебе возместят расходы.

– В том нет нужды. Впрочем, как желаешь. Я не хочу, чтобы меня потом обвиняли, будто я пытался тебя подкупить. – Он расхохотался и снова ткнул в инженера пальцем. – Я бы остался и сам помог тебе все погрузить – никто еще не мог сказать, что Нумерий Попидий Амплиат боится испачкать ручки, – но ты же сам знаешь, у меня дела. Мы сегодня из-за праздника обедали рано, и было бы невежливо с моей стороны заставлять всех этих благородных господ ждать.

Он протянул руку:

– Удачи тебе, акварий.

Аттилий ответил на рукопожатие. Рука богача была сухой и крепкой. И такой же мозолистой, как его собственная. Он кивнул:

– Спасибо.

Амплиат проворчал нечто неразборчивое и отвернулся. На улочке его дожидался паланкин, и на этот раз богач уселся в него. Рабы мгновенно заняли свои места, по четыре с каждой стороны. По знаку Амплиата они подняли обитые латунью шесты – сперва на уровень пояса, а потом, скривившись от напряжения, на высоту плеч. Их господин развалился на подушках, устремив взор куда-то вдаль и размышляя о чем-то своем. Он протянул руку и опустил занавеску. Аттилий некоторое время стоял в воротах и смотрел ему вслед. Темно-красный паланкин, покачиваясь, плыл вниз по улице, а группка просителей устало плелась следом.

Потом Аттилий вернулся во двор.

Здесь и вправду было все, как и обещал Амплиат, и на время Аттилий забыл обо всем. Возня с привычными материалами успокаивала: здесь были увесистые кирпичи, как раз такого размера, чтобы удобно лечь в мужскую ладонь, – они звонко постукивали друг об дружку, когда их складывали штабелем в повозку; были и корзины с рыхлым красным путеоланумом, куда более тяжелым и плотным, чем это казалось на вид; доски, гладко обтесанные, нагретые солнцем, грели его щеку, когда Аттилий нес их через двор. Последней шла известь в круглых глиняных амфорах – их трудно было ухватывать и грузить в повозку.

Аттилий работал наравне с прочими, и наконец-то у него возникло ощущение, что дело движется. Несомненно, Амплиат – человек жестокий, безжалостный, и одни боги знают, какой еще, но заготовленные им материалы хороши и в честных руках вполне способны послужить общему благу. Аттилий просил шесть амфор извести, но когда дошло до дела, он решил взять дюжину и, соответственно, увеличил число корзин с путеоланумом до двенадцати. Ему не хотелось в случае чего возвращаться к Амплиату и просить еще. Лучше уж вернуть то, что останется.

Инженер пошел в баню поискать факелы и обнаружил их в самой большой кладовой. Даже факелы и те здесь были наилучшего качества: плотно свернутая кудель, пропитанная смолой, крепкие деревянные ручки, обмотанные веревками. Рядом с ними стояли открытые деревянные ящики с масляными лампами – по большей части терракотовыми, но встречались и медные – и со свечами. Свечей хватило бы на освещение большого храма. Качество, как приговаривал Амплиат. С качеством не поспоришь. Да, тут и вправду собрались устроить роскошнейшее заведение.

«Это будут лучшие бани за пределами Рима…»

Внезапно Аттилия одолело любопытство, и он, с охапкой факелов в руках, заглянул в некоторые из соседних кладовых. В одной стопками были сложены полотенца, в другой стояли кувшины с ароматическими маслами для массажа, в третьей хранились свинцовые гири, мотки веревок и кожаные мячи. Все лежало наготове и ждало, когда этим кто-то воспользуется. Не хватало лишь болтающих, потеющих посетителей, чтобы бани ожили. Ну и воды, конечно. Аттилий посмотрел сквозь открытую дверь на анфиладу комнат. Да, воды здесь потребуется много… Четыре или пять бассейнов, ду́ши, смыв в туалетах, парильня… Бесплатно к акведукам подключались лишь общественные сооружения наподобие тех же питьевых фонтанов – это был подарок императора народу. Но частные бани вроде этой должны были выкладывать за воду очень немалые деньги. И если Амплиат делает деньги на том, что покупает большие имения, делит их на части и сдает внаем, то он должен в сумме расходовать огромное количество воды. Интересно, сколько же он за нее платит? Когда Аттилий вернется в Мизены и наведет хоть какой-то порядок в документах, оставшихся после Экзомния, можно будет выяснить и это тоже.

Возможно, Амплиат не платит вообще ничего…

Инженер остановился посреди гулкой, залитой солнцем бани, прислушиваясь к воркованию голубей и пытаясь осмыслить посетившую его мысль. Акведуки всегда открывали простор коррупции. Крестьяне самовольно отводили воду на свои поля. Граждане прокладывали лишнюю трубу и платили водяному инспектору, чтобы тот закрывал на это глаза. Общественные работы поручались частным лицам, а потом оплачивались – в том числе и те, которые были выполнены только на словах. Материалы постоянно пропадали. Аттилий подозревал, что рыба загнила с головы: поговаривали, будто даже Ацилий Авиола, сам смотритель акведуков, требует себе отчисления от взяток. Сам Аттилий никогда ничего такого не делал. Но честный человек – редкость в Риме. Если честный, значит дурак.

От размышлений его отвлекли руки, занывшие под тяжестью факелов. Аттилий вышел наружу и свалил факелы в повозку, а потом прислонился к повозке и снова задумался. Бо́льшая часть людей Амплиата уже прибыла. Погрузка завершилась, и теперь они устроились в тенечке, ожидая распоряжений. Волы безмятежно стояли, помахивая хвостами, и изредка встряхивали головами, отгоняя роящихся мух.

А что, если счета Августы – ну, те, которые хранятся в Писцине Мирабилис, – пребывают в таком беспорядке именно потому, что они подделаны?

Аттилий посмотрел на безоблачное небо. Солнце миновало зенит. Бекко и Корвиний уже должны добраться до Абеллина. Возможно, они даже уже опустили заслонки и скоро вода вытечет из Августы. Да, время поджимает. Инженер принял решение. Он кивком подозвал Полития.

– Сходи в баню, – велел он, – и принеси еще дюжину факелов, дюжину ламп и кувшин оливкового масла. И моток веревки. Но не больше. Когда погрузишь это все, бери повозки и людей и отправляйся к зданию резервуара, тому, что возле Везувиевых врат, и жди меня там. Коракс уже скоро должен будет вернуться. Да, и пока будешь ждать, попробуй купить какой-нибудь еды для нас.

Инженер протянул рабу свою сумку:

– Здесь деньги. Пригляди за ними. Я скоро подойду.

Он отряхнул тунику от пыли и путеоланума и вышел со двора.

Hora Septa

[14:10]

Если магма готова подняться в верхний резервуар, то даже незначительное изменение давления – обычно связанное с землетрясением – способно нарушить сложившееся в системе равновесие и вызвать извержение.

Вулканология (второе издание)

Пиршество у Амплиата длилось уже второй час, и из двенадцати человек, полулежащих вокруг стола, искреннее удовольствие оно доставляло лишь одному – самому Амплиату.

Прежде всего, в комнате царила удушающая жара – даже несмотря на то, что одной стороной обеденный зал выходил на открытый воздух и что трое рабов в темно-красных туниках обмахивали гостей веерами из павлиньих перьев. Арфист, сидящий у бассейна, перебирал струны, наигрывая нечто неопределенное.

По четверо обедающих на каждом ложе! По мнению Луция Попидия, это было уже чересчур! Минимум один лишний! Попидий постанывал всякий раз, как его обдувало дуновение воздуха. Лично он всегда придерживался правила, введенного Варроном. Оно гласило, что обедающих должно быть не меньше, чем граций, – то есть не меньше трех, – но не больше, чем муз, – соответственно, не больше девяти. А тут получалось, что гости располагались чересчур близко друг к дружке. Попидий, например, был втиснут между невзрачной женой Амплиата, Цельзией, и собственной матерью, Тедией, – настолько плотно, что чувствовал исходящее от их тел тепло. Отвратительно! А когда он приподнимался на левом локте и тянулся правой рукой за каким-нибудь блюдом, он касался затылком впалой груди Цельзии или – хуже того – время от времени цеплялся перстнем за белокурый шиньон матери, изготовленный из волос какой-то рабыни-северянки и маскирующий редеющие пряди почтенной матроны.

А еда! Ну неужто Амплиат и вправду не понимает, что в такую жару следует подавать какие-нибудь простые холодные блюда и что все эти соусы и все эти тонкости вышли из моды еще при Клавдии? Первая закуска была не так уж плоха: устрицы, выращенные в Бриндизи, а затем перевезенные на откорм в Лукринское озеро, так что в них соединился вкус обеих разновидностей. Оливки, сардины, яйца, приправленные мелко нарезанными анчоусами, – в целом приемлемо. Но за этим последовали лобстеры, морские ежи и в завершение мыши, обжаренные в меду и обсыпанные маком. Попидий счел своим долгом проглотить хотя бы одну, чтобы доставить удовольствие хозяину дома, но от хруста крохотных косточек на зубах его едва не затошнило.

Свиное вымя, фаршированное почками, и рядом с ним, на отдельном блюде, – свиная вульва; она словно усмехалась беззубым ртом, потешаясь над обедающими. Жареный дикий кабан, нафаршированный живыми дроздами. Как только брюхо вспороли, перепуганные птицы рванулись в разные стороны, гадя на лету. (Завидев это, Амплиат заржал и захлопал в ладоши.) Затем настала очередь деликатесов. Языки аистов и фламинго были, в общем, неплохи. А вот язык говорящего попугая, на взгляд Попидия, больше всего напоминал личинку мухи, и вкус у него был в точности такой же, какой наверняка будет у личинки мухи, если ее вымочить в уксусе. Потом тушеная печень соловьев…

Попидий оглядел раскрасневшиеся лица своих сотрапезников. Даже жирный Бриттий, хваставшийся когда-то, будто он в одиночку съел хобот слона, и позаимствовавший девиз Сенеки «Ешь, чтобы отрыгивать, отрыгивай, чтобы есть», и тот мало-помалу начал зеленеть. Бриттий перехватил взгляд Попидия и что-то сказал ему одними губами – но Попидий не разобрал, что именно. Он приставил ладонь к уху, и Бриттий, прикрыв рот салфеткой, чтобы не увидел Амплиат, повторил, выделяя каждый слог: «Три-маль-хи-он».

Попидий едва не расхохотался. Тримальхион! В самую точку! Чудовищно богатый вольноотпущенник из сатиры Тита Петрония. Он там задает своим гостям в точности такое же пиршество и не видит, до чего же он нелеп и вульгарен. Ха! Тримальхион! На мгновение Попидий мысленно вернулся на двадцать лет назад, вновь почувствовал себя молодым аристократом из свиты Нерона и вспомнил, как Петроний, этот арбитр изящества, веселил собравшихся своей беспощадной сатирой на разбогатевших выскочек.

Внезапно Попидий ощутил прилив сентиментальности. Бедняга Петроний! Изящество и умение повеселить других не пошли ему на пользу. Нерон в конце концов заподозрил, что Петроний исподтишка потешается над его императорским величеством, в последний раз взглянул на него сквозь свой изумрудный монокль и приказал Петронию покончить с собой. Но Петроний умудрился посмеяться даже над смертью. Он устроил обед на своей вилле в Кумах, в самом начале вскрыл себе вены, потом перевязал их, чтобы поесть и поболтать с друзьями, потом снова открыл, снова перевязал – и так до тех пор, пока не угас. Последнее, что он сделал, пока еще пребывал в сознании, – разбил свою знаменитую чашу ценою в триста тысяч сестерциев, которую император надеялся унаследовать. Вот это стиль! Вот это изящество!

«И вот до чего докатился я, – с горечью подумал Попидий. – Я, некогда игравший и певший вместе с властелином мира, к сорока пяти годам превратился в пленника Тримальхиона!»

Он взглянул на своего бывшего раба, возлежащего во главе стола. Попидий до сих пор толком не понимал, как же это все произошло. Началось, конечно же, с землетрясения. Потом, несколько лет спустя, умер Нерон. Затем последовала гражданская война, императором стал торговец мулами, и весь мир Попидия встал вверх тормашками. Амплиат как-то внезапно оказался повсюду: он заново отстраивал город, возводил храм, пропихивал своего сына-младенца в городской совет, контролировал выборы и даже купил себе соседний дом. Попидий никогда не был силен в арифметике, и потому, когда Амплиат сказал, что он тоже может кой-чего заработать, он подписал договор, не читая. Потом как-то получилось, что деньги куда-то ухнули, потом оказалось, что его дом заложен и единственным способом избежать унижения, связанного с выселением, стала женитьба на дочери Амплиата. Только представить себе: его же бывший раб станет его тестем! Попидий опасался, что его мать умрет от стыда. С тех пор как она узнала об этом, она почти перестала разговаривать, и лицо ее сделалось изможденным от бессонницы и волнения.

Нет, он вовсе не прочь разделить ложе с Корелией. Отнюдь! Попидий жадно взглянул на девушку. Она лежала спиной к Куспию и о чем-то шепталась со своим братом. Его Попидий тоже не отказался бы трахнуть. Может, предложить ей развлечься втроем? Нет, она ни за что не согласится. Не женщина, а ледышка какая-то. Ничего, скоро он ее разогреет. Попидий снова встретился взглядом с Бриттием. Экий он затейник! Попидий подмигнул ему, указал глазами на Амплиата и снова произнес одними губами: «Тримальхион!»

– Что ты сказал, Попидий?

Голос Амплиата разнесся над столом, словно щелчок бича. Попидий съежился.

– Он говорит: «Вот это пир!» – Бриттий поднял свой бокал. – Мы все это говорим, Амплиат. Великолепный пир!

Гости одобрительно загудели.

– Но лучшее еще впереди, – сказал Амплиат. Он щелкнул пальцами, и один из рабов тут же умчался в сторону кухни.

Попидий кое-как изобразил улыбку:

– Я был благоразумен, Амплиат, – я оставил место для десерта. – По правде говоря, его тошнило, и Попидию сейчас не понадобилось бы обычной чаши с теплым рассолом и горчицей, чтобы отрыгнуть все съеденное. – И что же это будет? Корзина слив с горы Дамаск? Или твой повар приготовил пирог из аттического меда?

Поваром у Амплиата был сам великий Гаргилий, купленный за четверть миллиона вместе с его кулинарными книгами и всем прочим. Таково нынче побережье Неаполитанского залива. Поваров ценят выше, чем тех людей, которых они кормят. А цены нынче совершенно безумные. И деньги достаются совершенно не тем людям.

– О, время десерта еще не подошло, дорогой мой Попидий. Или, может, мне – если это не слишком преждевременно – лучше называть тебя сыном?

Амплиат усмехнулся, и Попидию стоило нечеловеческих усилий скрыть охватившее его отвращение.

«О, Тримальхион, – подумал он, – Тримальхион…»

Тут послышались шаркающие шаги, и в дверях появились четыре раба. Они несли на плечах модель триремы длиной в человеческий рост, выполненную из серебра; трирема плыла по морю, выложенному из сапфиров. Гости зааплодировали. Рабы подошли к столу, опустились на колени и с трудом передвинули трирему на стол. В триреме, полностью заполняя ее, лежал огромный угорь. На месте глаз у него красовались рубины, а из распахнутой пасти торчали клыки из слоновой кости. К спинному плавнику был прикреплен перстень с алмазом.

Первым дар речи вернулся к Попидию:

– Вот это чудовище!

– Мурена из моих собственных садков в Мизенах, – с гордостью сообщил Амплиат. – Ей, должно быть, лет тридцать. Я поймал ее вчера вечером. Видите перстень? Я полагаю, Попидий, что это та самая тварь, которой любил петь твой друг Нерон.

Он взял со стола большой серебряный нож.

– Ну, кто нанесет первый удар? Корелия, я думаю, это дело для тебя.

Попидий решил, что это неплохой жест с его стороны. До этого момента отец явно игнорировал Корелию, и Попидий даже заподозрил, что они относятся друг к другу с неприязнью, но теперь он явно выказывал дочери свое расположение. Но тут, к изумлению Попидия, девушка метнула на отца взгляд, полный неприкрытой ненависти, отбросила салфетку, вскочила с ложа и с рыданиями выбежала из-за стола.

Первые два пешехода, попавшиеся Аттилию, слыхом не слыхали о заведении Африкана. Но в переполненном трактире «Геркулес», расположенном чуть дальше по улице, сидевший за стойкой человек хитро взглянул на инженера и, понизив голос, описал дорогу – вниз по склону, до следующего квартала, направо, потом первый поворот налево – и добавил:

– Но будь там осторожен, гражданин, и смотри, с кем разговариваешь.

Аттилий заподозрил, что все это может означать, и окончательно утвердился в своей догадке, когда улица, на которую он свернул, начала петлять, а дома – жаться друг к дружке. Время от времени перед входом в ту или иную хибару красовался высеченный из камня фаллический символ. В полумраке виднелись яркие наряды проституток, напоминающие желтые и синие цветы. Так вот где предпочитал проводить время Экзомний! Аттилий невольно замедлил шаг и даже задумался, не повернуть ли ему обратно. Но потом вспомнил своего отца, умиравшего на тюфяке в углу их маленького дома, – еще одного честного дурака, из-за своих нерушимых моральных принципов оставившего вдову без средств к существованию, – и продолжил путь; но теперь, в порыве гнева, он шагал куда быстрее.

В конце улицы на тротуар выдавался массивный балкон первого этажа, превращая улицу в переулочек. Аттилий вошел в дверь, растолкав группу каких-то бездельников, красных от жары и выпитого вина, и очутился в грязной прихожей. В воздухе витал резкий, почти животный запах пота и спермы. Подобные заведения именовались лупанариями, по созвучию с воем волчицы в течке. Лупа – волчица – было уличным названием блудницы. Шлюхи. Проституция внушала Аттилию отвращение. Откуда-то сверху донеслось пение флейты, что-то тяжело ударилось об доски пола, раздался мужской смех. С другой стороны, из отгороженных занавесками комнатушек, слышались совершенно ночные звуки: храп, шуршание, похныкивание ребенка.

На табурете, широко расставив ноги, восседала какая-то женщина в зеленом платье. Увидев Аттилия, она нетерпеливо двинулась ему навстречу, протягивая руки; пунцовые губы сложились в привычную улыбку. Женщина подкрасила брови сурьмой, нарисовав их так, что они почти сходились над переносицей. Некоторые мужчины находили это красивым, но Аттилию она напомнила посмертные маски Попидиев. В полутьме акварий не мог сказать, сколько ей лет, – вполне могло оказаться и пятнадцать, и пятьдесят.

– Где Африкан? – спросил он.

– Кто? – Женщина говорила с сильным акцентом. Кажется, с киликийским. – Нет здесь, – быстро произнесла она.

– А Экзомний есть?

При этом имени женщина изумленно приоткрыла рот. Она попыталась преградить дорогу Аттилию, но акварий взял ее за голые плечи и осторожно отодвинул в сторонку. И откинул занавеску. За занавеской обнаружился голый мужчина, восседающий над отхожим местом; в темноте его бедра казались иссиня-белыми и костлявыми. Он ошарашенно уставился на Аттилия.

– Африкан? – спросил Аттилий. Мужчина непонимающе смотрел на него. – Прошу прощения, гражданин.

Аттилий задернул занавеску и двинулся к комнатке на противоположной стороне прихожей, но шлюха обогнала его и загородила вход, раскинув руки.

– Нет, – сказала она. – Не беспокоить. Нет здесь.

– А где он?

Женщина заколебалась:

– Наверху.

Она кивком указала на потолок.

Аттилий огляделся. Лестницы не наблюдалось.

– Как туда подняться? Покажи.

Женщина не сдвинулась с места. Тогда Аттилий ринулся к другой занавеске – но она снова его опередила.

– Я покажу, – быстро сказала она. – Сюда.

Она подтолкнула его ко второй двери. В соседней комнатке в экстазе завопил какой-то мужчина. Аттилий вышел на улицу. Женщина последовала за ним. При дневном свете стало видно, что в ее тщательно уложенных волосах проглядывает седина. Ручейки пота проложили бороздки на впалых напудренных щеках. Да, вряд ли она долго здесь протянет. Вероятнее всего, хозяин вскоре ее выбросит, и придется ей жить в некрополе за Везувиевыми вратами и отдаваться нищим.

Женщина, словно догадавшись, что у него на уме, положила руку на горло, указала на лестницу, расположенную чуть дальше, и быстро нырнула обратно в дом. Аттилий начал подниматься по каменным ступеням и услышал, как женщина негромко свистнула.

«Я как Тезей в лабиринте, – подумал Аттилий. – Только нет у меня путеводной нити Ариадны, чтобы выйти по ней в безопасное место. Если сверху появится враг, а другой перекроет дорогу снизу, мне не выкрутиться».

Добравшись до верха лестницы, Аттилий распахнул дверь, даже не дав себе труда постучать.

Его добыча, очевидно вняв предупреждению пожилой шлюхи, уже устремилась к окну. Но акварий успел ухватить беглеца за пояс, прежде чем тот выскочил на плоскую крышу. Он был легким и тощим, и Аттилий оттащил его от окна столь же легко, как хозяин оттаскивает собаку за ошейник. Он уложил добычу на ковер.

Оказалось, что он помешал коллективному увеселению. Двое мужчин растянулись на ложах. Негритенок прижал флейту к обнаженной груди. Смуглокожая девочка – лет двенадцати, не больше, и тоже нагая, с сосками, подкрашенными серебряной краской, – стояла на столе, перестав танцевать. На миг все застыли. В свете масляных ламп видны были грубо нарисованные эротические сцены: женщина верхом на мужчине, мужчина, пристроившийся к женщине сзади, двое мужчин, гладящих друг друга по членам.

Один из лежащих клиентов медленно опустил руку под ложе и попытался нащупать нож, лежавший рядом с тарелкой с нарезанными фруктами. Аттилий поставил ногу на спину Африкану. Африкан застонал, и мужчина быстро отдернул руку.

– Отлично, – кивнул Аттилий и улыбнулся. Он наклонился, снова ухватил Африкана за пояс и поволок к двери.

– Эти девчонки! – сказал Амплиат, когда шаги Корелии стихли вдали. – Они все нервничают перед свадьбой. Откровенно говоря, Попидий, я только обрадуюсь, когда она перейдет с моего попечения на твое.

Тут он заметил, что его жена встала, намереваясь последовать за дочерью.

– Уймись, женщина! Пусть ее!

Цельзия послушно улеглась, но одарила гостей извиняющейся улыбкой. Амплиат нахмурился. Зря это она. Нечего ей подлаживаться под этих так называемых аристократов. Он может купить их всех с потрохами!

Амплиат всадил нож в бок мурены и провернул, потом раздраженно махнул рукой ближайшему рабу, чтобы тот нарезал рыбу. Рыба смотрела на него пустым красным глазом.

«Любимец императора, – подумал Амплиат. – Принц своего небольшого подводного царства. Все, конец ему».

Он обмакнул кусок хлеба в чашу с уксусом и положил его в рот, наблюдая, как раб проворно укладывает на тарелки ломти костлявого серого мяса. Никто не хотел его есть, но никто и не решался первым отказаться. Над столом витал призрак несварения желудка, такой же тягостный, как воздух в зале, горячий и спертый от запаха еды. Амплиат позволил паузе затянуться. С чего это вдруг он должен выводить их из неловкого положения? Когда он был рабом и прислуживал за столом, ему вообще запрещалось говорить в присутствии гостей.

Ему положили рыбу первому, но Амплиат подождал, пока перед каждым гостем будет стоять золотая тарелка, и лишь после этого отломил себе кусочек мурены. Он поднес этот кусочек к губам, задержал руку и оглядел гостей. И они – Попидий первый – неохотно последовали примеру хозяина дома.

Амплиат целый день предвкушал этот момент. Ведий Поллион скармливал своих рабов муренам не только ради того, чтобы полюбоваться, как человека разрывают на части под водой, и насладиться новыми ощущениями, но еще и потому, что он был гурманом и утверждал, что человеческая плоть придает мясу мурены необыкновенно пикантный привкус. Амплиат тщательно разжевал мясо, но ничего такого не почувствовал. Мясо было жестким, как подошва, – совершенно несъедобным, – и Амплиата охватило разочарование, в точности как и накануне на берегу. Опять он погнался за острыми ощущениями – и ничего не получил.

Амплиат с отвращением выплюнул недожеванное мясо на тарелку и попытался обратить все в шутку:

– Однако! Похоже, что мурены, как и женщины, вкуснее в молодости!

И он схватился за чашу с вином, чтобы избавиться от неприятного привкуса во рту. Но пир был испорчен, и испорчен безнадежно. Гости вежливо покашливали в салфетки или ковырялись в зубах, вытаскивая рыбьи косточки, но Амплиат знал, что теперь они будут несколько дней потешаться над ним, стоит лишь им выйти за порог. Особенно, конечно, будет резвиться Голконий и этот жирный педераст Бриттий.

«Дорогой друг, ты слышал, что еще отчудил Амплиат? Оказывается, он считает, что рыба, как и вино, улучшается со временем!»

Амплиат хлебнул еще вина, прополоскал рот и уже совсем было вознамерился провозгласить тост – за императора! за армию! – как заметил, что в обеденный зал проскользнул управитель с небольшим ящичком в руках. Скутарий колебался. Ему явно не хотелось донимать хозяина делами во время обеда, и Амплиат действительно готов был послать его ко всем чертям, но что-то такое было в его лице…

Амплиат скомкал салфетку, поднялся с ложа, коротко кивнул гостям и кивком велел Скутарию следовать за ним в таблиниум. Как только они скрылись из глаз пирующих, Амплиат щелкнул пальцами:

– Ну, что там такое? Давай сюда.

Это была каспа, дешевый ларец для документов, сделанный из буковой древесины и обитый сыромятной кожей, – в таком мог бы носить свои книжки какой-нибудь школьник. Замок был сломан. Амплиат откинул крышку ларца. Внутри лежала дюжина небольших папирусных свитков. Амплиат достал один наугад. Листок покрывали колонки цифр; какое-то мгновение Амплиат озадаченно глядел на эти цифры, но потом уловил логику в их последовательности – он всегда хорошо разбирался в цифрах, – и тут до него дошло.

– Где тот человек, который это принес?

– Ждет в передней, хозяин.

– Проводи его в старый сад. Потом вели поварам подавать десерт и скажи гостям, что я скоро вернусь.

Амплиат прошел по черному ходу за обеденным залом и по широкой лестнице поднялся в большой двор своего старого дома. Он купил его десять лет назад, намеренно поселившись по соседству с родовым гнездом Попидиев. Какое это было удовольствие – жить на равной ноге с бывшими господами, выжидать удобного момента и знать, что, когда этот день настанет, он пробьет дыру в толстой стене вокруг сада и пройдет через нее, подобно карающей армии, захватывающей вражеский город.

Амплиат уселся на круглую каменную скамью, стоящую в центре сада, в тени увитой розами перголы. Именно здесь он решал свои самые тайные дела. Здесь можно было разговаривать о чем угодно, не боясь, что тебя кто-нибудь побеспокоит. Никто не мог подойти к этой скамье незамеченным. Амплиат снова открыл ларец и достал оттуда все свитки, потом взглянул на небо – чистое, без единого пятнышка. С расположенной на плоской крыше вольеры для певчих птиц доносился щебет щеглов, любимцев Корелии, а из-за стен уже слышался гомон: город постепенно оживал после долгого полуденного отдыха. Трактиры и таверны наживутся сегодня на зрителях, которые явились поглядеть на жертвоприношение в честь Вулкана.

Salve lucrum!

Lucrum gaudium!

Амплиат услышал шаги посетителя, но даже не поднял взгляда.

– Итак, – сказал он, – похоже, у нас проблема.

Щеглы появились у Корелии вскоре после того, как семейство Амплиата переехало в этот дом; их подарили девочке на десятилетие. Корелия кормила их, ухаживала за ними, когда они болели, наблюдала, как они вылупляются из яиц, растут, сами выводят птенцов и умирают; и теперь, когда ей хотелось побыть одной, она шла именно в вольеру к щеглам. Она занимала половину небольшого балкона, примыкающего к комнате Корелии и выходящего во внутренний сад. Над вольерой был устроен навес для защиты от солнца.

Корелия забилась в тенистый уголок, обхватила колени руками и примостила подбородок на колени. Тут она услышала, что во двор кто-то вошел. Она, не вставая, подвинулась и выглянула из-за невысокого ограждения балкона. На круглой каменной скамье в центре сада сидел ее отец, поставив рядом деревянный ларец, и проглядывал какие-то свитки. Последний он отложил в сторону и посмотрел на небо. Поскольку он при этом повернулся как раз в ее сторону, Корелия быстро спряталась. О ней часто говорили, что она – вылитый отец. И поскольку Амплиат был красив, Корелия привыкла этим гордиться.

Тут до нее донесся голос отца:

– Итак, похоже, у нас проблема.

Корелия еще в детстве обнаружила, что этот внутренний двор обладает особым свойством. Казалось, будто его стены и колонны подхватывают голоса и направляют их вверх, так что даже шепот, едва слышимый там, внизу, здесь, на балконе, звучал ясно и отчетливо, словно речи, которые произносят ораторы на площади в день выборов. Конечно же, благодаря этому Корелия еще больше полюбила свое тайное убежище. Правда, большая часть того, что она слышала за время взросления, ничего для нее не значила – какие-то контракты, межи, процентные ставки. Но это было ее собственное окошко, сквозь которое можно было заглянуть в мир взрослых. Корелия никогда и никому – даже брату – не рассказывала о том, что узнавала этим способом. Но лишь несколько месяцев назад она начала разгадывать таинственный язык отцовских дел.

И здесь же месяц назад она услышала, как отец заключил с Попидием сделку касательно ее будущего: процент, который будет скинут при оглашении помолвки; долг, который будет погашен после заключения брака; имущество, которое вернется к прежнему владельцу в том случае, если брак окажется бездетным; что унаследует потомок от этого брака при достижении совершеннолетия…

«Моя маленькая Венера, – так называл ее отец. – Моя маленькая храбрая Диана».

…премия за девственность, засвидетельствованную хирургом Пумпонием Магонианом; плата, которая будет взыскана в том случае, если брачный контракт не будет подписан в оговоренный срок…

«Я тебе вот что скажу, Попидий, как мужчина мужчине, – шепотом сказал тогда ее отец, – возможность хорошо потрахаться дорого стоит».

«Моя маленькая Венера…»

«Похоже, у нас проблема…»

Чей-то незнакомый хриплый голос отозвался:

– Да, это верно.

– И зовут эту проблему Марк Аттилий, – сказал Амплиат.

Корелия снова подалась вперед, чтобы не упустить ни единого слова.

Африкан не хотел никаких неприятностей. Африкан – честный человек.

Аттилий согнал его вниз по лестнице, не особо прислушиваясь к невнятным протестам хозяина борделя; через каждые несколько шагов он оглядывался, дабы удостовериться, что за ними никто не следует.

– Я нахожусь здесь по делу императора. Мне нужно осмотреть комнату Экзомния. Живо!

При упоминании императора Африкан разразился новой вспышкой причитаний насчет своего доброго имени. Аттилий встряхнул его:

– Мне некогда слушать твой лепет. Отведи меня в его комнату.

– Она заперта.

– Где ключ?

– Внизу.

– Возьми его.

Когда они очутились на улице, Аттилий втолкнул Африкана в полутемную прихожую и стоял у него над душой, пока тот доставал из тайника свой ящичек с деньгами. Блудница в коротком зеленом платье вернулась на свой табурет. Оказалось, что ее зовут Змирина. Во всяком случае, именно так обратился к ней Африкан.

– Змирина, где ключ от комнаты Экзомния?

У хозяина борделя дрожали руки настолько сильно, что, когда он все-таки сумел открыть ящик и достать оттуда ключи, он их тут же уронил; женщине пришлось наклониться и подобрать их. Она выбрала из связки нужный ключ.

– Чего ты так боишься? – поинтересовался Аттилий. – И почему пытался убежать?

– Я не хочу никаких неприятностей, – повторил Африкан. Он взял ключ и прошел через соседнюю дверь в пивную.

Это было дешевое заведение: круглая каменная стойка и вырезанные в ней отверстия для кувшинов с вином. Сесть здесь было негде. Большинство клиентов поглощали выпивку снаружи, рассевшись на мостовой и прислонившись к стене. Аттилий предположил, что именно здесь завсегдатаи лупанария дожидаются своей очереди и сюда же возвращаются, чтобы освежиться и похвастаться своей крутостью. Здесь царил тот же отвратительный запах, что и в самом борделе, и Аттилий подумал, что Экзомний, очевидно, пал очень низко – должно быть, продажность привела его к полному разложению, – раз он докатился до такого.

Африкан был невысоким, подвижным и очень волосатым, словно обезьяна. Возможно, именно этому он и был обязан своим именем – сходству с африканскими обезьянками, которые время от времени показывали на форуме всякие трюки, зарабатывая монетки для своих хозяев. Африкан поспешно проскочил через забегаловку и поднялся по шаткой деревянной лестнице. На верхней площадке он вдруг остановился, склонив голову набок, и уставился на Аттилия.

– А кто ты такой?

– Открывай.

– Здесь ничего не тронуто. Честное слово!

– Не сомневаюсь в его надежности. А теперь открывай!

Сутенер повернулся к двери, держа ключ наготове, – и у него вырвался возглас удивления. Он показал на замок, и Аттилий, подойдя поближе, увидел, что тот сломан. В комнате было темно; ее давно не проветривали, и в спертом воздухе витали запахи несвежего постельного белья, кожи, испортившейся еды. Тонкие полосы яркого света на противоположной стене указывали, где расположены закрытые ставни. Африкан первым вошел в комнату, обо что-то споткнувшись в темноте, и открыл ставни. В комнату хлынул поток света и осветил разбросанную одежду и перевернутую мебель. Африкан принялся ошеломленно озираться по сторонам:

– Это не я! Клянусь!

Аттилий быстро окинул комнату взглядом. Здесь было не так уж много имущества – кровать, тонкий матрас, подушка, грубое коричневое одеяло, кувшин для умывания, ночной горшок, сундук, табурет, – и неведомые посетители не упустили ничего. Даже матрас и тот был изрезан; из разрезов торчали клочья лошадиного волоса.

– Клянусь, это не я! – повторил Африкан.

– Успокойся, я тебе верю, – сказал Аттилий.

Он и вправду ему верил. Африкан вряд ли стал бы ломать замок, раз у него был ключ, и вряд ли он оставил бы в комнате подобный беспорядок. На маленьком трехногом столике лежал какой-то бело-зеленый комок, оказавшийся при ближайшем рассмотрении недоеденной и заплесневевшей буханкой хлеба. Рядом лежали нож и подгнившее яблоко. Кто-то недавно смахнул пыль со стола. Да, совсем недавно. Стол еще не успел запылиться снова. Уж не поэтому ли Амплиат так увлеченно показывал ему новую баню – чтобы отвлечь его на то время, пока комнату будут обыскивать? А он, как идиот, объяснял ему про разницу между сосной из низин и с гор и про обожженную древесину олив!

– Давно ли Экзомний поселился здесь? – спросил инженер.

– Три года назад. Или четыре. Не помню точно.

– Но он жил здесь не постоянно?

– Нет. Он то уезжал, то приезжал.

Аттилий вдруг понял, что он даже не знает, как выглядел Экзомний. Он гнался за призраком.

– У него был раб?

– Не было.

– Когда ты в последний раз видел его?

– Кого, Экзомния?

Африкан развел руками. Ну разве можно такое запомнить, а? Столько посетителей, столько лиц!

– Когда он вносил плату за жилье?

– Заранее. В календы каждого месяца.

– Значит, он заплатил тебе в начале августа?

Африкан кивнул.

Что ж, хотя бы одна вещь прояснилась. Что бы ни случилось с Экзомнием, он не планировал исчезать. Он явно был скуп и никогда бы не стал платить за комнату, в которой не собирался жить.

– Можешь идти, – сказал Аттилий. – Я наведу тут порядок.

Африкан, похоже, хотел что-то возразить, но стоило Аттилию шагнуть к нему, как тот тут же вскинул руки, показывая, что подчиняется, и, пятясь, вышел на лестницу. Инженер прикрыл за ним сломанную дверь и постоял, слушая шаги на лестнице.

Потом он обошел комнату и расставил вещи по местам так, чтобы можно было представить, как все это выглядело при хозяине, – словно это могло помочь ему понять, что же такое здесь хранилось. Аттилий вернул распотрошенный матрас на кровать и положил в головах подушку – тоже изрезанную. Потом сложил тонкое одеяло и сам улегся сверху. Повернув голову, он заметил на стене маленькие черные точки – следы раздавленных насекомых. Аттилий представил себе, как Экзомний валялся тут в жару и давил клопов. Но если он и вправду брал взятки от Амплиата, отчего он жил как нищий? Может, он просаживал все деньги на шлюх? Да нет, быть не может. Чтобы покувыркаться в постели с любой из девиц Африкана, хватит пары медных монет.

Что-то скрипнуло.

Аттилий медленно сел и повернулся к двери. В щели виднелись чьи-то ноги, и на миг Аттилию показалось, что это вернулся Экзомний и что сейчас он потребует объяснений у чужака, захапавшего его работу, без спроса впершегося к нему в комнату, а теперь еще и развалившегося на его кровати.

– Кто там? – крикнул Аттилий.

Дверь медленно отворилась, и инженер увидел, что это всего лишь Змирина, – и, как ни странно, почувствовал разочарование.

– Ну? – произнес он. – Чего тебе? Я же сказал твоему хозяину, чтобы меня оставили в покое.

Женщина остановилась на пороге. На платье у нее были сделаны разрезы специально, чтобы выставить на обозрение длинные ноги. На бедре виден был рассасывающийся синяк размером с кулак. Женщина оглядела комнату и в ужасе закрыла рот ладонью.

– Кто это сделал?

– Понятия не имею.

– Он говорил, что позаботится обо мне.

– Что?

Женщина шагнула внутрь.

– Он сказал, что, когда вернется, позаботится обо мне.

– Кто он?

– Элиан. Он так сказал.

Аттилию понадобилось несколько секунд, чтобы сообразить, кого она имеет в виду. Экзомния. Экзомния Элиана. Эта женщина оказалась первой, кто звал прежнего аквария не по фамилии, а по имени. Очень выразительный завершающий штрих для портрета Экзомния. Единственный близкий человек – шлюха.

– Очевидно, он уже не вернется, – грубо заявил Аттилий, – и не позаботится ни о тебе, ни о ком бы то ни было еще.

Женщина быстро вытерла нос тыльной стороной ладони, и Аттилий понял, что она плачет.

– Он умер?

– Может, и нет, – уже помягче сказал Аттилий. – По правде говоря, никто ничего не знает.

– Выкупит меня у Африкана. Он так сказал. Не общая шлюха. Только для него. Понимаешь?

Она ткнула пальцем себе в грудь, потом указала на Аттилия, потом повторила жест.

– Да, я понимаю.

Акварий с новым интересом взглянул на Змирину. Он знал, что такое случалось часто, особенно в этих краях. Матросы-чужеземцы, отслужив двадцать пять лет на флоте и получив римское гражданство, зачастую после увольнения первым делом отправлялись на ближайший рынок, где торговали рабами, и покупали себе жену. Проститутка тем временем опустилась на пол и принялась собирать и аккуратно сворачивать разбросанную одежду и укладывать в сундук. Аттилию подумалось, что это, возможно, выставляло Экзомния в несколько лучшем свете, чем прежде, – что он выбрал именно эту женщину, а не кого-нибудь помоложе и покрасивее. Хотя вполне возможно, что он просто лгал ей и что он вовсе не собирался вернуться за нею. Как бы то ни было, теперь, с исчезновением основного клиента, ее будущее стало еще более неопределенным.

– Так у него были деньги? Достаточно денег, чтобы выкупить тебя? Но здесь ты их можешь не искать.

– Не здесь. – Женщина уселась на пятки и презрительно взглянула на Аттилия. – Здесь опасно хранить. Деньги спрятаны. Много денег. В надежном месте. Никто не найдет. Он так сказал. Никто.

– Ну, похоже, что кто-то все-таки попытался.

– Деньги не здесь.

Женщина произнесла это так убежденно, что Аттилий готов был поспорить, что она сама частенько обыскивала комнату в отсутствие Экзомния.

– Полагаю, тебе он про это место не рассказал?

Змирина уставилась на аквария, приоткрыв сильно накрашенный рот, – а потом вдруг опустила голову, и плечи ее затряслись. Сперва Аттилию показалось, будто она плачет, но потом женщина повернула голову, и инженер понял, что если на глазах у нее и выступили слезы, то только от смеха.

– Нет!

Женщина снова принялась раскачиваться из стороны в сторону. Сейчас она выглядела почти что молодо. Она захлопала в ладоши. Она в жизни не слыхала шутки смешнее. Аттилию пришлось согласиться с ней: и вправду забавная идея – предположить, будто Экзомний сообщит какой-то шлюхе Африкана, где он прячет свои деньги. Акварий тоже рассмеялся и соскочил с кровати.

Задерживаться здесь не имело смысла. Напрасная трата времени.

Выйдя на лестничную площадку, Аттилий обернулся. Женщина сидела на полу, прижимая к лицу тунику Экзомния.

Аттилий поспешно вернулся прежней дорогой. Ему подумалось, что Экзомний, должно быть, часто ходил по этому переулку, из борделя к зданию резервуара. И должно быть, всякий раз, когда он появлялся здесь, перед ним представала одна и та же картина: шлюхи, пьянчуги, лужицы мочи и пятна блевотины, засохшие в водосточной канаве, надписи на стенах, небольшие статуи Приапа у дверей, со здоровенными торчащими членами – на них привешивали колокольчики для защиты от бед. О чем он думал, когда в последний раз шел по этой дороге? О Змирине? Об Амплиате? О своих спрятанных деньгах?

Аттилий подозревал, что за ним могут следить, и он время от времени оглядывался. Но никто не обращал на него внимания. И все-таки акварий искренне порадовался, когда темный переулок окончился и он оказался на главной улице.

Сейчас в городе было куда спокойнее, чем утром; большинство народу пока еще предпочитало не высовываться на солнце, и потому Аттилий быстро, без помех поднялся к Везувиевым вратам. Добравшись до небольшой площади перед зданием резервуара, акварий обнаружил там волов и повозки, загруженные инструментами и материалами. Маленькая группа людей растянулась на земле неподалеку от входа в трактир; они весело смеялись над чем-то. Нанятая Аттилием лошадь была привязана у столба. Навстречу Аттилию вышел Политий – верный Политий, самый надежный человек в их бригаде.

– Тебя долго не было, акварий.

Аттилий предпочел оставить упрек без ответа.

– Ну, я уже здесь. А где Муса?

– Еще не появлялся.

– Что?!

Аттилий выругался и, поднеся ладонь ко лбу, взглянул на солнце. С тех пор как они уехали, прошло часа четыре – нет, скорее даже пять. Он предполагал, что к этому времени уже получит какие-то известия.

– Сколько у нас человек?

– Двенадцать.

Политий неуверенно потер руки.

– В чем дело?

– Очень уж они грубые, акварий.

– Что, правда? Ну, меня их манеры не волнуют. Во всяком случае, до тех пор, пока это не отражается на работе.

– Они пьют уже целый час.

– Значит, им пора прекратить.

Аттилий направился через площадь к трактиру. Амплиат пообещал ему дюжину самых сильных своих рабов и исполнил свое обещание в точности. Со стороны могло показаться, будто он выделил Аттилию отряд гладиаторов. По кругу шел кувшин с вином, переходя из одних покрытых татуировкой рук в другие. Чтобы скоротать время, они вытащили Тиро из здания резервуара и затеяли с ним игру. Кто-то сорвал с юноши его войлочный колпак, и, пока Тиро беспомощно поворачивался в сторону того, у кого, как он предполагал, находилось его имущество, колпак перебрасывали другому.

– Хватит, – сказал инженер. – Оставьте парня в покое.

Рабы словно не услышали его.

– Я – Марк Аттилий, акварий Аквы Августы, – уже громче произнес Аттилий, – и вы теперь находитесь у меня в подчинении.

Он забрал у них колпак Тиро и вернул юноше:

– Тиро, возвращайся к резервуару.

Потом он обернулся к рабам:

– Хватит пить. Мы выступаем.

Раб, до которого как раз дошел кувшин, равнодушно поглядел на Аттилия, поднес кувшин к губам, запрокинул голову и принялся пить. Струйки вина потекли по подбородку и груди. Аттилий начал закипать. Стоило вкладывать столько знаний и трудов, стоило с таким искусством и изобретательностью возводить акведуки, чтобы обеспечивать водой таких скотов! Пускай бы себе валялись в каком-нибудь малярийном болоте!

– Кто у вас главный?

Раб опустил кувшин.

– Главный? – издевательским тоном переспросил он. – У нас что, гребаная армия?

– Ты пьян, – спокойно произнес Аттилий, – и ты, несомненно, сильнее меня. Но я трезв, и я спешу. Так что пошевеливайся.

Он ногой выбил кувшин у раба. Кувшин завертелся, отлетел в сторону и упал набок. И остался лежать на мостовой; содержимое медленно выливалось из него. На миг воцарилась тишина, и в этой тишине отчетливо было слышно бульканье вытекающего вина. Затем все ожило: рабы с криками вскочили, а тот, который пил последним, ринулся вперед, явно вознамерившись укусить Аттилия за ногу. Но весь этот гомон перекрыл чей-то рев:

– Стоять!!!

И с противоположной стороны площади к ним подбежал необычайно рослый и крепкий человек – и вклинился между Аттилием и рабами. Он раскинул руки, и рабы отступили.

– Я Бребикс, – сказал этот человек. – Вольноотпущенник. Если тут есть какой командир, так это я.

У него была жесткая, ухоженная рыжая борода лопатой.

– Бребикс, – повторил Аттилий и кивнул.

Это имя стоит запомнить. Вот уж это точно гладиатор – или, по крайней мере, бывший гладиатор. На руке у него сохранилось клеймо его школы – змея, изготовившаяся к броску.

– Тебе следовало прибыть сюда еще час назад. Скажи этим людям, что, если они чем-то недовольны, пускай жалуются Амплиату. Скажи, что они, конечно, не обязаны идти со мной, но тот, кто не пойдет, будет отвечать перед своим хозяином. А теперь выводи повозки за ворота. Я присоединюсь к вам за городской стеной.

Акварий развернулся, и компания выпивох из соседних таверн, подтянувшаяся поближе в надежде полюбоваться на драку, расступилась, давая ему пройти. Аттилия трясло, и ему пришлось до боли сжать кулаки, чтобы совладать с дрожью.

– Политий! – крикнул он.

– Что?

Раб выбрался из толпы.

– Приведи мою лошадь. Мы и так слишком задержались здесь.

Политий встревоженно взглянул на Бребикса – тот вел свою недовольную бригаду к повозкам.

– Акварий, эти люди… Я им не доверяю.

– И я тоже. Но что нам еще остается? Ладно, шевелись. Веди моего коня. Встретим Мусу по дороге.

Политий кинулся исполнять распоряжение, а Аттилий посмотрел вниз, на склон холма. Помпеи мало походили на приморский курорт. Скорее уж на пограничный гарнизонный город, переживающий период бурного подъема. Амплиат превратил его в свое подобие. Аттилий решил, что не огорчится, если никогда больше не увидит этого города. Вот только Корелия… Интересно, что она сейчас делает? В сознании у него возник образ Корелии, выходящей из бассейна, но Аттилий усилием воли заставил себя выбросить это видение из головы. Выбраться отсюда, починить Августу, потом вернуться в Мизены и проверить документацию акведука, посмотреть, не осталось ли там каких свидетельств махинаций Экзомния. Вот первоочередные дела. Все прочее – глупость, и нечего об этом думать.

В тени резервуара сидел на корточках Тиро, и Аттилий едва не помахал ему на прощание, но вовремя заметил бегающие незрячие глаза.

Когда Аттилий проехал под длинным сводом Везувиевых врат, солнечные часы показывали девятый час. Цокот копыт по камню эхом отдавался от стен: можно было подумать, будто едет целый кавалерийский отряд. Таможенник высунул голову из своей будки – глянуть, что происходит, – зевнул и отвернулся.

Акварий никогда не был особо искусным наездником. Впрочем, сейчас он был рад, что едет верхом. Это позволяло ему смотреть на подчиненных сверху вниз, а он нуждался в любом, даже малейшем преимуществе. Когда он рысью подъехал к Бребиксу и его людям, им пришлось щуриться и прикрывать глаза от солнца, чтобы посмотреть на него.

– Мы поедем вдоль акведука в сторону Везувия, – сказал инженер. Тут его лошадь вздумала развернуться, и Аттилию пришлось крикнуть уже через плечо: – И пошевеливайтесь! Я хочу добраться до места до темноты!

– До какого места? – поинтересовался Бребикс.

– Пока не знаю. Когда доберемся – всё увидим.

От этой неопределенности рабочие занервничали – и, в общем, трудно было их за это упрекать. Аттилию и самому очень хотелось знать, куда же он направляется. Чертов Муса! Акварий наконец-то совладал с лошадью и развернул ее прочь от ворот. Он приподнялся в седле, посмотреть, куда идет дорога после некрополя. Оказалось, что она прямо, не петляя, уходит в сторону горы, через аккуратные прямоугольники полей и оливковых рощ, отделенных друг от дружки канавами и невысокими каменными оградами. Земля, которую десятилетия назад отдали отслужившим свой срок легионерам. Особого движения на дороге не отмечалось. Так, какая-то повозка, пара пешеходов, да и все. И никакого облачка пыли, которое могло бы свидетельствовать о приближении скачущего галопом всадника. Чтоб ему пусто было!

– Ребятам не очень-то хочется оставаться рядом с Везувием ночью, – сказал Бребикс.

– А почему, собственно?

– Из-за великанов! – выкрикнул кто-то из рабочих.

– Там видели великанов, акварий, – почти виновато произнес Бребикс, – ростом выше любого человека. Они бродят по земле днем и ночью. Иногда путешествуют по воздуху. Их голоса похожи на раскаты грома.

– А может, это и есть раскаты грома? – возразил Аттилий. – Такую возможность ты не рассматривал? Гром бывает и без дождя.

– Да, но этот гром доносится не с неба. Он идет по земле. Или даже из-под земли.

– Так вот почему вы пили? – Аттилий заставил себя рассмеяться. – Потому что боитесь оказаться ночью за городскими стенами? Бребикс, ты же был гладиатором! Хорошо, что мне никогда не доводилось ставить на тебя! Неужто твои люди не годятся ни на что, кроме как играть со слепым мальчишкой?

Бребикс начал было оправдываться, но Аттилий обратился к рабочим через его голову:

– Я просил вашего хозяина, чтобы он дал мне мужчин, а не баб! Хватит болтать! Нам нужно до темноты пройти пять миль. А может, и десять. Всё, гоните волов вперед и следуйте за мной.

Он пнул коня пятками, и тот зарысил по дороге. Аттилий проехал по обсаженному деревьями проходу между могилами. На некоторых лежали цветы и еда – приношения в честь празднества Вулкана. В тени кипарисов сидели несколько человек. Черные ящерки сновали по каменным надгробиям, словно расходящиеся трещины. Аттилий не оглядывался. Он был уверен, что рабочие следуют за ним. Он достаточно их взбодрил. А кроме того, они боятся Амплиата.

На краю кладбища он натянул поводья и подождал, пока не услышал стук колес по камням. Повозки у них были самые примитивные, крестьянские: оси у них поворачивались вместе с колесами, а колеса представляли собою круглые спилы бревен примерно в фут высотой. Их грохот, должно быть, слыхать за милю. Сперва мимо аквария проследовали волы; они плелись, опустив головы, и каждую упряжку вел погонщик с палкой. За ними тянулись неуклюжие повозки. Замыкали процессию рабочие. Аттилий пересчитал их. Все были на месте, включая Бребикса. Вдоль дороги тянулись установленные через каждые сто шагов каменные вехи акведука – тянулись и исчезали вдали. Между ними располагались круглые каменные крышки люков, через которые можно было попасть в туннель. При виде этой четкой, размеренной картины к акварию на миг вернулась уверенность. По крайней мере, он знал, как все это работает.

Аттилий пришпорил коня.

Час спустя, когда послеполуденное солнце опустилось к водам залива, они одолели половину пути через равнину. Потрескавшиеся от зноя узкие поля перемежались высохшими канавами. Позади исчезали в пыли стены цвета охры и сторожевые башни Помпей. А нить акведука неуклонно и неумолимо вела их вперед, к сине-зеленой пирамиде Везувия, высящейся над окрестностями.

Hora Duodecima

[18:47]

Хотя камень чрезвычайно устойчив к сжатию, он неустойчив к давлению (максимальная сила, которую он способен выдержать, примерно равна 1,5 на 107 бар). Таким образом, давление остывающей и пузырящейся магмы легко превышает прочность камней, покрывающих резервуар сверху. И если это происходит до того, как магма затвердеет, извержение неизбежно.

Вулканы: планетарная перспектива

Плиний на протяжении всего дня наблюдал за тем, с какой частотой повторяется дрожь. Точнее сказать, это делал за него его секретарь, Алексион. Сам префект сидел за столом в библиотеке, вооружившись водяными часами и чашей с вином.

Праздник никак не повлиял на распорядок дня командующего флотом. Плиний работал ежедневно. Он лишь раз, ближе к середине утра, оторвался от чтения и диктовки, чтобы попрощаться с гостями. Плиний даже проводил их в порт. Луций Помпониан и Ливия отправлялись на своем скромном судне в Стабии, на другую сторону залива; они пообещали прихватить с собой Ректину и довезти ее в Геркуланум, на виллу Кальпурния. Педий Кассий отплывал на собственной либурне в Рим, на совещание с императором. Добрые старые друзья! Плиний сердечно обнял их всех. Помпониан мог валять дурака, сколько ему угодно, но его отец, великий Помпониан Секунд, был покровителем Плиния, и префект считал, что он в долгу перед этим семейством. Что же касается Педия и Ректины, они всегда относились к нему с безграничным великодушием и щедростью. Если бы не возможность пользоваться их библиотекой, ему очень трудно было бы, покинув Рим, завершить свою «Естественную историю».

Перед тем как взойти на корабль, Педий взял адмирала за руку:

– Плиний, я не стал говорить об этом раньше – но ты уверен, что с твоим здоровьем все в порядке?

– Разжирел, только и всего, – пропыхтел Плиний.

– А что говорят твои врачи?

– Врачи? Чтобы я подпустил к себе этих обманщиков-греков? Врачи – единственные, кому позволено безнаказанно сводить людей в могилу.

– Но ты выглядишь… твое сердце…

– «При болезнях сердца единственная надежда на облегчение заключена в вине – в том не может быть сомнений». Тебе стоило бы почитать мои книги. А это, милый мой Педий, то лекарство, которое я вполне способен прописать себе сам.

Сенатор посмотрел на него и решительно сказал:

– Император беспокоится о тебе.

У Плиния болезненно сжалось сердце. Он и сам входил в императорский совет. Почему же его не пригласили на совещание, на которое сейчас спешил Педий?

– На что ты намекаешь? Что он считает, будто я уже оттрубил свое?

Педий промолчал, и это молчание было красноречивее любых слов. Он порывисто распахнул объятия, и Плиний обнял его и похлопал сенатора по крепкой спине:

– Береги себя, дружище.

– И ты себя береги.

К стыду Плиния, когда они отпустили друг друга, щеки его были мокры. Он стоял на причале и смотрел вслед кораблям, пока они не скрылись из виду. Похоже, это все, что теперь ему осталось: смотреть, как уходят другие.

Разговор с Педием весь день не шел у него из головы, и Плиний размышлял о нем, бродя по террасе и время от времени заглядывая в библиотеку, чтобы посмотреть на написанные Алексионом аккуратные колонки чисел. «Император беспокоится о тебе». Эти мысли были неотвязны, словно боль в груди.

Убежище от них Плиний обрел, как обычно, в своих наблюдениях. Количество гармонических эпизодов, как он решил назвать эту дрожь, постепенно возрастало. За первый час она проявилась пять раз, за второй – семь, за третий – восемь и так далее. Еще более поразительной казалась их увеличивающаяся продолжительность. Если с утра эти проявления были столь краткими, что даже невозможно было засечь продолжительность, то после полудня Алексион уже мог ее зафиксировать при помощи водяных часов; поначалу дрожь длилась десятую часть часа, потом – пятую часть, а под конец, к исходу одиннадцатого часа, уже и не прекращалась. Рябь на поверхности вина сделалась постоянной.

– Придется изменить название, – пробормотал Плиний, заглянув через плечо секретаря. – Понятие «эпизод» не отражает сути явления.

Одновременно с дрожанием земли возрастало чисто докладов о беспорядках в городе, как будто Человек и Природа были связаны незримыми узами: драки у общественных фонтанов, произошедшие с утра, после того как утренняя раздача воды завершилась, но не все желающие успели наполнить свои кувшины; беспорядки, вспыхнувшие у общественных бань, когда те не открылись, как полагалось, в седьмом часу; убийство, совершенное у храма Августа, – какой-то пьяница заколол женщину ради двух амфор воды – воды! Теперь вот пришло сообщение о том, что вокруг фонтанов околачиваются вооруженные шайки и ожидают вечернего отпуска воды.

Плиний никогда не испытывал затруднений, отдавая приказы. Это было сутью командования. Он велел закончить вечерние жертвоприношения Вулкану и немедленно разобрать поленницы на форуме, приготовленные для вечерних костров. Большие скопления народа – неизбежный источник неприятностей. И, кроме того, это при любом раскладе неразумно: разводить большие костры посреди города, в котором нет воды, а дома из-за засухи сделались сухими, словно щепки для растопки.

– Жрецам это не понравится, – сказал Антий.

Командир флагмана присоединился к Плинию в библиотеке. Вдовая сестра префекта, Юлия, – она вела дом брата – тоже зашла в комнату. Она принесла Плинию поднос с ужином: блюдо с устрицами и кувшин вина.

– Скажи жрецам, что у нас нет другого выхода. Я уверен, что ради такого случая Вулкан в своей горной кузне нас простит. – Плиний раздраженно помассировал руку. Рука занемела. – Собери всех своих людей, кроме тех, которые в патруле, и до наступления темноты запри в казарме. На самом деле я хочу объявить в Мизенах комендантский час, от весперы до рассвета. Всякий, кого в это время застанут на улице, пойдет в тюрьму и будет оштрафован. Все ясно?

– Да, префект.

– Заслонки резервуара еще не открыли?

– Как раз сейчас должны открыть, префект.

Плиний задумался. Нельзя допускать повторения этого дня. Но все будет зависеть от того, на сколько хватит воды. Подумав, он принял решение:

– Я хочу взглянуть на воду.

Юлия встревоженно двинулась к нему с подносом в руках.

– Брат, ты уверен, что это разумно? Тебе нужно поесть и отдохнуть…

– Не ворчи, женщина!

Юлия сморщилась, словно собралась заплакать, и Плиний тут же пожалел о своем тоне. Жизнь и так обошлась с Юлией слишком сурово: сперва ее унижал это ничтожество, ее муж, вместе с его кошмарной любовницей, потом она осталась вдовой с ребенком на руках…

Тут Плиния посетила идея.

– Гай! – мягко произнес он. – Прости, Юлия. Я был слишком резок. Я возьму с собой Гая, если тебе так будет спокойнее.

Уже направившись было к выходу, Плиний поинтересовался у второго своего секретаря, Алкмеона:

– Мы получили ответ из Рима?

– Нет, господин.

«Император беспокоится о тебе…»

Плинию не нравилось это молчание.

Плиний сделался слишком толстым для паланкина. Вместо этого он путешествовал в двухместном экипаже; второе место занял Гай. Рядом со своим краснолицым, тучным дядей юноша казался бледным и бесплотным, словно призрак. Плиний дружески похлопал его по колену. Он назначил мальчика своим наследником и устроил его к лучшим наставникам Рима; литературе и истории Гай учился у Квинтилиана, а риторике – у смирнийца Ницета Сакедроса. Это обошлось Плинию в кругленькую сумму, но учителя говорили ему, что парень – настоящее сокровище. Они прочили ему блестящую карьеру юриста.

С обеих сторон экипажа рысцой бежали вооруженные моряки – эскорт командующего. Они расчищали ему дорогу среди запруженной народом улицы. Кто-то плюнул вслед колеснице. Из толпы время от времени раздавались язвительные возгласы:

– Эй, так что с водой?

– Только гляньте на этого жирного ублюдка! Небось он от жажды не страдает!

– Дядя, может, я опущу занавески? – сказал Гай.

– Не надо, мальчик. Никогда не позволяй им заметить, что ты боишься.

Плиний знал, что сегодня вечером улицы будут кишеть обозленными людьми. И не только здесь, но и в Неаполе, и в Ноле, и в других городах – особенно во время празднества.

«Быть может, это земля наказывает нас за жадность и эгоизм, – подумал префект. – Мы постоянно мучаем ее железом и деревом, огнем и камнем. Мы вкапываемся в нее и сваливаем ее в море. Мы долбим в ней шахты и выволакиваем оттуда ее внутренности, и все ради того, чтобы надеть на чей-то красивый пальчик кольцо с драгоценным камнем. Так как же мы можем обвинять землю за то, что ее временами трясет от гнева?»

Они проехали вдоль порта. У питьевых фонтанов уже выстроились огромные очереди. Каждому разрешалось наполнить всего один сосуд, и Плиний видел, что часа не хватит, чтобы все желающие успели набрать воды. Те, кто занял места в начале очереди, уже получили свою долю и теперь спешили прочь, прижимая к себе свои кувшины, словно те были из золота.

– Нам остается лишь растянуть запас воды на сегодня и надеяться, что наш молодой акварий выполнит свое обещание и починит акведук, – сказал Плиний.

– А если он не справится, дядя?

– Тогда завтра этот город будет в огне.

Они выбрались из толпы и въехали на дамбу; экипаж двинулся быстрее. Он прогрохотал по деревянному мосту, потом снова сбросил скорость – они начали подниматься вверх по склону, к Писцине Мирабилис. Когда экипаж, подскакивая на камнях, принялся огибать резервуар, Плинию показалось, что он сейчас потеряет сознание. Возможно, это он и сделал. Во всяком случае, на какой-то миг он впал в забытье, а когда пришел в себя, они уже въезжали во двор резервуара, через ворота, которые охраняли полдюжины обеспокоенных моряков. Плиний ответил на их приветствие и, пошатнувшись, опустился Гаю на руки. «Если император отстранит меня от командования, – подумал он, – я умру так же верно, как если бы он приказал кому-нибудь из своих преторианцев срубить мне голову. Я так и не напишу новую книгу. Силы покинули меня. Я иссяк».

– Дядя, с тобой все в порядке?

– Да, Гай, вполне. Спасибо.

«Глупец! – упрекнул он себя. – Бестолковый, перепуганный, мнительный старик! Одна фраза, оброненная Педием Кассием, одно заурядное заседание императорского совета, на которое тебя не пригласили, – и ты уже разваливаешься на части!» Рассердившись, Плиний отказался от помощи и самостоятельно спустился в резервуар. Уже стемнело, и вперед проскользнул раб с факелом. В последний раз Плиний заглядывал сюда много лет назад. Тогда колонны были почти полностью скрыты водой, а грохот Августы сводил на нет любую попытку разговора. Теперь же здесь царила гулкая тишина, словно в склепе. Размеры Писцины потрясали воображение. Уровень воды опустился так низко, что Плиний даже не мог ее разглядеть, пока раб не посветил факелом почти у самой ее поверхности; лишь тогда адмирал увидел глядящее на него из воды его же собственное лицо, недовольное и идущее рябью. Резервуар тоже едва заметно дрожал, как и чаша с вином.

– Какова здесь глубина?

– Пятнадцать футов, адмирал.

Плиний задумчиво уставился на свое отражение.

– «Во всем мире нет ничего более поразительного», – пробормотал он.

– О чем ты, дядя?

– «Когда мы думаем о том огромном количестве воды, что поступает в общественные здания, бани, бассейны, каналы, частные дома, сады и загородные поместья, и когда мы думаем о расстояниях, которые преодолевает вода, прежде чем попасть к нам, о возведенных аркадах и о туннелях, проложенных через горы, – тогда мы с готовностью признаем, что во всем мире нет ничего более поразительного, чем наши акведуки». Боюсь, я опять цитирую себя. Как обычно.

Он обернулся к сопровождающим:

– Выпустите половину воды сегодня вечером. А половину оставим на завтрашнее утро.

– А что дальше?

– Дальше, дорогой мой Гай? Дальше нам останется только надеяться на лучшее.

В Помпеях костры в честь Вулкана разожгли сразу же, как только стемнело. Перед этим на форуме прошло обычное представление – предполагалось, будто за него заплатил Попидий, но на самом деле деньги на это выделил Амплиат, – бой быков, три схватки гладиаторов, кулачные бои в греческом стиле. Ничего особенного – просто небольшое развлечение для избирателей, ожидающих прихода вечера, увеселение, которое полагалось устраивать эдилу в уплату за право занимать свою должность.

Корелия притворилась больной.

Она лежала в постели и смотрела, как лучик света, проникающий сквозь щель в закрытых ставнях, медленно ползет по стене. Она размышляла о подслушанном разговоре и об этом инженере, Аттилии. Девушка заметила, как он смотрел на нее – и там, в Мизенах, и сегодня утром, когда она плавала в бассейне. Возлюбленный, мститель, спаситель, трагическая жертва – в своем воображении она успела представить его в каждой из этих ролей, но фантазии постоянно разбивались об один и тот же неумолимый факт: она привлекла к акварию внимание отца, и теперь отец намеревался убить его. Его смерть будет на ее совести.

Корелия прислушалась; судя по звукам, остальные собирались уходить. Девушка услышала голос матери, зовущей ее; потом на лестнице послышались шаги. Корелия быстро схватила перо, припрятанное под подушкой. Она пощекотала корень языка, и ее стошнило. Когда Цельзия появилась на пороге, Корелия вытерла губы и слабым движением указала на содержимое тазика.

Мать присела на край кровати и положила ладонь на лоб Корелии:

– Ох, бедная девочка! Ты вся горишь! Я пошлю за доктором.

– Не нужно, не беспокой его. – Одного лишь визита Пумпония Магониана с его микстурами и слабительными хватило бы, чтобы даже здоровый человек тут же разболелся. – Мне просто нужно поспать. Это все тот ужасный бесконечный обед. Я слишком много съела.

– Но, золотце, ты же ничего в рот не брала!

– Вот и неправда…

– Тсс!

Мать предостерегающе подняла палец. На лестнице раздались еще чьи-то шаги, более тяжелые, и Корелия изготовилась к схватке с отцом. Его так просто не обманешь. Но это оказался всего лишь ее брат, облаченный в свое длинное белое одеяние жреца Исиды. До Корелии долетел запах его благовоний.

– Поторопись, Корелия. Он нас зовет.

Уточнять, кто именно зовет, не требовалось.

– Она заболела.

– Что, правда? Если и так, ей все равно придется пойти. Или он будет недоволен.

Тут снизу донесся рев Амплиата, и мать с сыном, подскочив, посмотрели в сторону двери.

– И правда, Корелия, может, ты все-таки постараешься? – сказала мать. – Ради него.

Когда-то они трое были союзниками. Они смеялись над Амплиатом у него за спиной – над его причудами, страстями, навязчивыми идеями. Но в последнее время все это прекратилось. Их домашний триумвират распался под напором его неумолимой, неутихающей ярости. Каждый принялся выживать по-своему. Корелия видела, как ее мать превратилась в безукоризненную римскую матрону и даже устроила у себя в отдельной комнате алтарь Ливии, а брат тем временем с головой ушел в этот свой египетский культ. А она сама? Что оставалось делать ей? Выйти за Попидия и сменить одного господина на другого? Стать его рабыней и утратить даже те крохи свободы, которыми она располагала в доме Амплиата?

Она слишком много унаследовала от своего отца, чтобы сдаться без боя.

– Поспешите, – с горечью сказала Корелия. – Если хотите, можете прихватить мой тазик и показать ему. А я не собираюсь идти на это дурацкое представление.

Она повернулась лицом к стене. Снизу донесся очередной яростный вопль.

Мать испустила характерный мученический вздох:

– Ну ладно. Я скажу ему, что ты заболела.

Все было именно так, как и предполагал акварий. Ответвление акведука провело их пару миль почти точно на север, в сторону горы, но, как только равнина сменилась подъемом, акведук резко свернул на восток. Дорога свернула вместе с ним, и они впервые повернулись спиной к морю и направились вглубь полуострова, к виднеющимся вдали предгорьям Апеннин.

Теперь водовод куда чаще, чем прежде, отходил от дороги и петлял в соответствии с рельефом местности. Эта утонченность акведуков всегда восхищала Аттилия. Великие римские дороги проламывались через Природу напрямую, не обращая внимания ни на какие препятствия. Но акведуки, которым нужно было за каждые триста футов понизиться на ширину ладони – чуть перебрать, и напор воды разрушит стены, чуть недотянуть, и вода остановится, – они вынуждены были повторять изгибы рельефа. Самые прославленные их сооружения – например, трехъярусный мост в Южной Галлии, высочайший в мире, несущий на себе акведук Немаус, – зачастую находились вдали от людских глаз. Иногда лишь орлы, парящие в знойном воздухе над какими-нибудь горами, могли оценить истинное величие творения рук человеческих.

Путники прошли через равнину, расчерченную на клеточки полей, и вступили в край виноградников, принадлежащих большим поместьям. Ветхие крестьянские хижины с пасущимися козами и бродящими вокруг встрепанными курицами сменились разбросанными по пологим склонам аккуратными домиками с красными черепичными крышами.

Аттилий оглядел раскинувшиеся перед ним виноградники, и его потрясла открывшаяся его взору картина изобилия, это поразительное плодородие, не побежденное даже засухой. Он выбрал не ту профессию. Лучше бы он бросил воду и занялся вином. Виноградные лозы ускользали с возделанных участков и спешили взобраться на каждую подходящую стену или дерево; они добирались до самых высоких ветвей и окружали их буйными зелеными и фиолетовыми каскадами. В неподвижном воздухе висели вырезанные из мрамора лики Бахуса, поставленные для предотвращения несчастий; они выглядывали из листвы, словно затаившиеся в засаде разбойники, готовые нанести удар. Пришло время собирать урожай, и виноградники кишели рабами – рабы на лестницах, рабы, сгибающиеся под тяжестью корзин с гроздьями. Неужто они и вправду успеют собрать весь этот урожай прежде, чем он сгниет?

Они дошли до большой виллы, глядящей на равнину и залив, и Бребикс спросил, нельзя ли им остановиться и отдохнуть.

– Ладно. Но только недолго.

Аттилий спешился и потянулся, разминая ноги. Потом он вытер лоб тыльной стороной ладони, и та посерела от пыли; а когда он попытался напиться, то обнаружил, что на губах тоже запеклась корка пыли. Политий принес пару буханок и какую-то жирную колбасу, и акварий жадно набросился на еду. Просто поразительно, какое воздействие оказывает пища на проголодавшегося человека! С каждым проглоченным куском Аттилий делался все бодрее. Как хорошо оказаться подальше от грязных городов, на просторе, под открытым небом, рядом с потаенными жилами цивилизации! Акварий заметил, что Бребикс присел в стороне от прочих; он подошел к нему и протянул половину буханки вместе с парой колбасок. Предложение мира.

Бребикс мгновение поколебался, потом кивнул и принял подношение. Его блестящий от пота обнаженный торс был испещрен шрамами.

– В каком классе ты выступал?

– Угадай.

Аттилий давненько уже не бывал на гладиаторских играх.

– Не ретиарий, – подумав, сказал он. – Я не представляю тебя отплясывающим с трезубцем и сетью.

– Верно.

– Значит, фракиец. Или, быть может, мирмиллион.

Фракиец выступал с маленьким щитом и коротким изогнутым мечом. Мирмиллионом называли бойца, вооруженного, словно пехотинец, гладием и большим прямоугольным щитом-скутумом. Мышцы на левой – щитовой – руке Бребикса были так же хорошо развиты, как и на правой, если не лучше.

– Я бы все-таки сказал, что мирмиллион.

Бребикс кивнул.

– И сколько боев?

– Тридцать.

– Ого!

Аттилий был искренне удивлен. Немногие переживали тридцать боев. Это означало восемь-десять лет выступлений.

– И из какой ты школы?

– Аллея Нигидия. Я сражался во всех городах на берегах этого залива. В основном, конечно, в Помпеях. В Нуцерии. В Ноле. А когда завоевал свободу, поступил на службу к Амплиату.

– А почему ты не пошел в тренеры?

– Я видел слишком много убийств, акварий, – негромко произнес Бребикс. – Спасибо за хлеб.

Он поднялся на ноги – одним стремительным, плавным движением – и перешел поближе к остальным. Его до сих пор нетрудно было представить на арене амфитеатра. Аттилий догадывался, какую ошибку делали противники Бребикса. Они наверняка считали его тяжеловесным, медлительным, неуклюжим. Но он был проворен, словно кот.

Акварий глотнул еще воды. Отсюда ему был виден противоположный берег залива, каменистые островки, расположенные перед Мизенами, – небольшая Прохита и высокая гора Энарии, – и он в первый раз заметил, что по морю идет зыбь. Между корабликами, разбросанными по сверкающей, металлической поверхности моря, то и дело показывались белые буруны. Но ни один из кораблей не поднял парус. Странно, но факт – ветра не было. Волны на море были, а ветра не было.

Еще одна загадка природы на радость Плинию.

Солнце начало прятаться за Везувий. Над густым лесом описывал круги орел-зайчатник – небольшая, черная, сильная птица, известная тем, что никогда не кричит. Скоро путники должны были оказаться в тени. Аттилий подумал, что это хорошо, поскольку тогда станет не так жарко, – и в то же время плохо, потому что это значит, что до темноты уже недолго.

Он допил воду и велел рабочим подниматься.

В доме воцарилась тишина.

Корелия всегда могла точно определить, когда отца не было дома. Казалось, что весь дом сразу же переводит дух. Девушка набросила плащ, снова прислушалась и распахнула ставни. Ее окно смотрело на запад. Небо на противоположной стороне двора было красным, словно терракотовая крыша; сад под балконом уже спрятался в тени. Вольера по-прежнему была накрыта тентом, и Корелия стянула его, чтобы дать птицам подышать. А потом, повинуясь внезапному порыву – она никогда прежде так не поступала, – девушка отодвинула защелку и открыла дверь вольеры.

Потом она вернулась в комнату.

Трудно расставаться с привычками, приобретенными в неволе. Щеглам потребовалось некоторое время, чтобы заметить предоставленную возможность. Но через некоторое время одна птаха, похрабрее остальных, постепенно продвинулась вдоль насеста и соскочила на порог. Щегол склонил увенчанную черно-красной шапочкой голову набок, моргнул – и взмыл в воздух. Послышался шум крыльев. Через полумрак двора пронеслась золотистая вспышка. Щегол облетел сад и присел на крышу. Еще одна птица выпорхнула через дверь, и еще… Девушка с удовольствием понаблюдала бы, как они улетают, но нужно было закрывать ставни.

Корелия велела своей служанке отправляться вместе с остальными рабами на форум. Так что в коридоре никого не оказалось, равно как и на лестнице, и в саду, где отец любил вести свои тайные – как он полагал – беседы. Корелия быстро прошла через сад, держась поближе к колоннам на тот случай, если кто-нибудь все-таки попадется навстречу. Потом она миновала атриум их старого дома и свернула в таблиниум. Здесь ее отец занимался делами – вставал на рассвете, чтобы поприветствовать деловых партнеров, принимал их поодиночке или группами до той поры, пока не открывался суд. После этого он уносился в город, а за ним тянулся обычный хвост просителей. В этой комнате находились не один, как обычно, а целых три крепких сундука – символ власти Амплиата. Они были сделаны из прочного дерева, окованы медью и железными цепями прикованы к каменному полу.

Корелия знала, где хранятся ключи от сундуков, потому что в более счастливые времена отец разрешал ей сидеть у него на коленях, когда он работал. Или это он желал лишний раз продемонстрировать компаньонам свое обаяние? Девушка открыла ящик маленького стола. И действительно, ключи были там.

Ларец с документами обнаружился во втором сундуке. Корелия даже не стала заглядывать в папирусы – просто спрятала свитки в поясную сумочку, заперла сундук и вернула ключи на место. Самая рискованная часть замысла была выполнена, и девушка позволила себе чуть-чуть расслабиться. У Корелии была заготовлена история на тот случай, если ее обнаружат, – что ей, дескать, стало получше и она решила все-таки присоединиться к остальным и пойти на форум. Но ей никто так и не встретился. Девушка прошла через двор, спустилась по лестнице, миновала плавательный бассейн, негромко журчащий фонтан, обеденный зал, в котором проходила та кошмарная трапеза, быстро проскользнула через колоннаду и мимо гостиной Попидия. Скоро она будет хозяйкой этого всего. Кошмар какой.

Раб с медным подсвечником в руках почтительно прижался к стене, пропуская ее. Занавеска на двери. Еще одна, более узкая лестница. Корелия словно оказалась в ином мире: низкие потолки, грубо оштукатуренные стены, запах пота. Помещения для рабов. Слышался чей-то негромкий разговор, звяканье горшков и – к облегчению Корелии – лошадиное ржание.

Конюшни находились в конце коридора. Корелия угадала правильно: отец решил отвезти своих гостей на форум на носилках, и все лошади остались дома. Девушка погладила по морде свою любимицу, гнедую кобылу, и прошептала несколько ласковых слов. Обычно лошадей седлали рабы, но Корелия достаточно часто наблюдала за ними и знала, что нужно делать. Когда она затянула кожаную подпругу под животом лошади, кобыла переступила с ноги на ногу и толкнулась боком в деревянную стену денника. Корелия затаила дыхание, но на шум никто не явился.

– Тихо, девочка, тихо, – прошептала Корелия. – Это же я. Все хорошо.

Дверь конюшни выходила прямо на улицу. Каждый звук казался сейчас Корелии до нелепости громким: стук отодвигаемого железного засова, скрип петель, стук копыт. Когда она вывела кобылу на улицу, по противоположной стороне улицы быстро шагал какой-то мужчина. Он взглянул на Корелию, но не остановился. Вероятно, он опаздывал на жертвоприношение. Со стороны форума донеслась музыка, а потом приглушенный рев, напоминающий грохот обрушившейся волны.

Корелия вскочила на лошадь. Сегодня ей было не до благопристойности, и она уселась в седло по-мужски. Ощущение безграничной свободы ошеломило девушку. Улица – самая что ни на есть обычная улица с лавочками сапожников и портных, мимо которых она ходила столько раз, – вдруг превратилась в край света. Корелия поняла, что, если она промешкает хоть мгновение, паника одолеет ее. Она сжала бока лошади коленями и потянула поводья, разворачивая ее прочь от форума. На перекрестке она снова свернула влево. Из осторожности Корелия выбирала безлюдные переулки. Лишь после того, как девушка решила, что уже достаточно далеко отъехала от дома и вряд ли кого встретит, она выбралась на главную дорогу. Со стороны форума раздался новый взрыв аплодисментов.

Корелия поехала вверх по склону холма, миновала неоконченные бани, которые строил ее отец, здание резервуара и нырнула под арку городских ворот. Проезжая мимо будки стражника, Корелия опустила голову и натянула капюшон плаща поглубже. Мгновение – и Помпеи остались позади. Корелия очутилась на дороге, ведущей в сторону Везувия.

Vespera

[20:00]

Когда магма подступает к земной поверхности, резервуар переполняется и магма начинает двигаться вверх…

Энциклопедия вулканов

Аттилий и его экспедиция добрались до главного водовода Аквы Августы на самом исходе дня. Вот только что акварий смотрел, как солнце скрывается за огромной горой, темным силуэтом вырисовывающейся на фоне красного неба, – в лучах вечернего солнца казалось, будто деревья на склонах охвачены огнем, – и вот в следующий миг оно уже исчезло. Аттилий поглядел вперед и увидел на темнеющей равнине нечто, напоминающее мерцающие груды светлого песка. Акварий прищурился, потом пришпорил коня и поскакал вперед, догоняя повозки.

Четыре пирамиды гравия расположились вокруг круглой каменной стены высотой человеку по пояс. Это был резервуар-отстойник. Аттилий знал, что у Августы их должно быть не меньше дюжины: согласно рекомендациям Витрувия, следовало устраивать по отстойнику на каждые три-четыре мили. В них вода замедляла свой бег, и всяческий мусор, так или иначе попавший в акведук, оседал на дно. Каждые несколько недель из резервуаров извлекали мелкие камушки, обкатанные водой до гладкости гальки за время путешествия по водоводу; время от времени их собирали и либо просто увозили подальше, либо пускали на постройку дорог.

Чаще всего боковые ответвления начинались именно от резервуаров-отстойников, и Аттилий, спешившись и обойдя вокруг отстойника, увидел, что и этот не был исключением. Почва под ногами была топкой, а растительность – более зеленой и пышной, чем вокруг. Вода лилась через края отстойника, покрывая его стены блестящей прозрачной пленкой. Прямо у стены находился последний смотровой люк ответвления, идущего к Помпеям. Аттилий оперся на край резервуара и заглянул внутрь. Отстойник имел двадцать футов в диаметре и не менее пятнадцати в глубину. Теперь, с заходом солнца, стало слишком темно, чтобы разглядеть усеянное галькой дно, но Аттилий знал, что в нем проделано три отверстия: через одно вода Августы входила в отстойник, через другое выходила, а через третье к акведуку подсоединялись Помпеи. Вода струилась меж пальцев Аттилия. Интересно, когда Корвиний и Бекко закрыли заслонки в Абеллине? Если все прошло благополучно, поток должен начать ослабевать в самое ближайшее время.

Аттилий услышал позади чьи-то чавкающие шаги. Он оглянулся. От повозок шли двое рабочих и Бребикс.

– Так что, акварий, это и есть то самое место?

– Нет, Бребикс. Это еще не оно. Но оно уже где-то недалеко. Видишь, какой напор воды? Это потому, что главный водовод перекрыт где-то ниже по течению. – Инженер вытер руки об тунику. – Нам нужно двигаться дальше.

Рабочие отнюдь не пришли в восторг, услышав это распоряжение, а вскорости их недовольство усилилось – как только они обнаружили, что повозки завязли в грязи по самые оси. Последовал взрыв ругательств. Потребовались соединенные усилия всех участников экспедиции, чтобы вытащить повозки – сперва одну, за ней другую. Потом половина рабочих улеглась на землю и отказалась двигаться дальше, и Аттилию пришлось ходить и поднимать их. Уставшие, суеверные, голодные люди. Управляться с ними было не проще, чем править упряжкой норовистых мулов.

Аттилий привязал своего коня к заду повозки, и когда Бребикс спросил, что это он делает, инженер сказал:

– Я пойду пешком, как и остальные.

Он взял ближайшего вола за недоуздок и потащил животное вперед. Повторилась та же самая история, что и при выходе из Помпей. Сперва никто не трогался с места. Потом рабочие, ворча, неохотно потянулись следом за Аттилием. Аттилий подумал, что людям, очевидно, по самой их природе свойственно следовать за кем-то и тот, у кого воля сильнее, всегда будет подчинять остальных. И Амплиат понимает это как никто иной.

Они вступили в узкую долину между двумя возвышенностями. Слева высился Везувий, справа стеной вздымались скалы Апеннин. Дорога и акведук снова разошлись, и путники двинулись по тропе, идущей вдоль Августы, – каменная веха, люк, веха, люк, и так раз за разом – через древние оливковые и лимонные рощи, под кронами которых уже начала сгущаться темнота. В сумерках слышно было лишь громыхание повозок да изредка – блеяние коз и звяканье колокольчиков.

Аттилий продолжал присматриваться к акведуку. Вода хлестала из смотровых люков, и это был зловещий признак. Если напора хватило, чтобы снести тяжелые крышки люков, то он должен быть воистину силен. А это, в свою очередь, заставляло предположить, что в водоводе образовалась очень массивная пробка – иначе вода просто снесла бы ее. Ну где же Коракс и Муса?

Тут со стороны Везувия донесся оглушительный грохот, напоминающий раскат грома. Казалось, будто он прокатился мимо путников и гулким эхом отразился от скал. Земля вздрогнула. Волы, испугавшись, попытались броситься прочь от этого грохота и поволокли Аттилия за собой. Аттилий уперся изо всех сил, но в тот самый миг, как ему все-таки удалось остановить волов, раздался пронзительный вопль одного из рабочих:

– Великаны!

И действительно, впереди словно из-под земли появились какие-то огромные, призрачные белые существа, – как будто крыша Гадеса раскололась, и духи мертвых устремились в небо. Даже у Аттилия волосы встали дыбом. Но тут Бребикс расхохотался:

– Болваны! Да это же всего лишь птицы! Вы что, не видите?

И вправду, птичья стая – какие-то большущие птицы, фламинго, что ли? – взмыла в небо, словно огромная простыня, потом нырнула вниз и снова исчезла из виду.

«Фламинго, – подумал Аттилий. – Водяные птицы».

Тут он увидел вдалеке двоих людей. Они подпрыгивали и махали руками.

Даже сам Нерон, потратив на это целый год, не получил бы лучшего рукотворного озера, чем то, которое Августа создала за каких-нибудь полтора дня. Под напором прибывающей с севера воды озеро уже сделалось трех-четырех футов в глубину. Поверхность озера мягко поблескивала в сумерках; местами ее нарушали островки – темная листва наполовину ушедших под воду олив. Между островками сновали водоплавающие птицы; вдали виднелись фламинго.

Рабочие не стали даже останавливаться и спрашивать разрешения. Они скинули туники и голышом помчались вперед; загорелые тела и белые ягодицы придавали им сходство с каким-то диковинным стадом антилоп, устремившихся на вечерний водопой и купание. До Аттилия, разговаривающего с Мусой и Корвинием, донеслись вопли и плеск. Ладно, пусть порадуются, пока есть такая возможность. Тем более что на аквария свалилась новая загадка, требующая обдумывания.

Коракс исчез.

По словам Мусы, они с надсмотрщиком обнаружили это озеро через два часа после выезда из Помпей – то есть около полудня. Все было именно так, как предрекал Аттилий: подобное наводнение сложно было не заметить. Наскоро осмотрев место прорыва, Коракс снова сел на коня и отправился обратно в Помпеи, чтобы доложить, как и было договорено, о масштабах аварии.

Аттилий мрачно поджал губы.

– Но это же было семь-восемь часов назад! – Он никак не мог в это поверить. – Муса, скажи честно, что произошло на самом деле?

– Акварий, клянусь, я говорю чистую правду! – На лице Мусы читалось неподдельное беспокойство. – Я думал, что он вернется вместе с вами. Должно быть, с ним что-то случилось!

Муса и Корвиний развели неподалеку от открытого люка костер – не для того, чтобы греться, поскольку воздух до сих пор дышал зноем, а чтобы чувствовать себя увереннее. Собранные ими дрова были сухими, словно трут, и костер ярко пылал в темноте, посылая в небо вместе с дымом снопы искр. Огромные белесые ночные бабочки смешивались с хлопьями пепла.

– Может, мы с ним как-то разминулись?

Аттилий оглянулся и попытался разглядеть что-нибудь через сгущающуюся тьму. Но он сразу же понял, что этого быть не могло. Да и в любом случае всадник – даже если бы он поехал другим путем – прекрасно успел бы добраться до Помпей, обнаружить, что они уже отбыли, и нагнать их.

– Чушь какая-то. И, кроме того, я распорядился, чтобы сообщение доставил ты, а не Коракс.

– Да.

– Ну и?

– Он захотел сам съездить за тобой.

«Он удрал», – подумал Аттилий. Это казалось самым правдоподобным объяснением. Он и его приятель Экзомний – они оба удрали.

– Это место… – сказал Муса, озираясь. – Честно тебе скажу, Марк Аттилий, – от него у меня мурашки бегут по спине. А этот шум… Вы его слыхали?

– Конечно слыхали. Его наверняка было слышно и в Неаполе.

– Я посмотрю, что ты скажешь, когда увидишь главный водовод!

Аттилий сходил к повозкам и взял факел. Потом вернулся и сунул его в костер. Факел мгновенно вспыхнул. Аттилий, Муса и Корвиний собрались у отверстия в земле, и Аттилий снова ощутил запах серы.

– Принеси-ка мне веревку, – велел он Мусе. – Они лежат вместе с инструментами.

Он взглянул на Корвиния:

– Ну а у тебя как все прошло? Вы закрыли заслонки?

– Да, акварий. Нам пришлось поспорить со жрецом, но Бекко его убедил.

– И когда вы их закрыли?

– В семь часов.

Аттилий потер виски, пытаясь заставить голову работать. Так, через пару часов уровень воды в затопленном туннеле должен начать падать. Но если он прямо сейчас, сию минуту, не отправит Корвиния обратно в Абеллин, Бекко, следуя его указаниям, подождет двенадцать часов и в шестую ночную стражу снова пустит воду. Времени впритык. Они не управятся.

Муса вернулся, и Аттилий передал факел ему.

Сам же он обвязался веревкой и уселся на край открытого люка.

– Тезей в лабиринте, – пробормотал он.

– Что?

– Нет, ничего. Просто постарайся не упустить другой конец веревки – уж будь так добр.

«Три фута – слой земли, – подумал Аттилий, – плюс два фута – толщина кладки и плюс еще шесть – высота туннеля. Всего одиннадцать. Да, лучше бы мне приземлиться удачно». Он развернулся, соскользнул в люк, уцепился за край и так завис на мгновение. Сколько раз ему уже приходилось проделывать нечто подобное? И все же за десять с лишним лет Аттилий так и не изжил страха, охватывающего его всякий раз, когда он оказывался под землей. Он никогда и никому не рассказывал об этом страхе – даже отцу. В особенности отцу. Это была его тайна. Аттилий зажмурился и разжал пальцы; он приземлился на полусогнутые ноги, чтобы смягчить удар. На миг присел, потом восстановил равновесие – в нос ему тут же ударила вонь серы, – потом осторожно вытянул руки, пытаясь что-либо нащупать. Туннель был всего три фута в ширину. Аттилий почувствовал под пальцами пыль. Он открыл глаза. Темно. Как будто он их и не открывал. Аттилий отступил на шаг и крикнул Мусе:

– Кинь мне факел!

В полете пламя затрепетало, и на мгновение Аттилий испугался, что факел сейчас погаснет; но, когда инженер подобрал его, тот вспыхнул снова, осветив стены. Нижняя часть стен была покрыта коркой извести, осевшей за долгие годы. Из-за нее стена напоминала скорее пещеру, нежели что-то рукотворное, и Аттилий подумал: «как быстро Природа возвращает себе потерянное! Кирпичные стены крошатся под воздействием дождя и мороза, дороги зарастают, акведуки засоряются посредством той самой воды, для переноса которой их и строят. Цивилизация – это непрерывная война, которую человек обречен постоянно проигрывать».

Аттилий поскреб отложения ногтем. Еще одно свидетельство лени Экзомния. Слой извести был толщиной с палец. А ее полагается соскребать раз в два года. На этом же участке профилактические работы не проводились самое меньшее десять лет.

Аттилий неуклюже развернулся в узком пространстве, держа факел перед собой и вглядываясь в темноту. Ничего не было видно. Тогда Аттилий двинулся вперед, считая шаги. На восемнадцатом у него вырвался удивленный возглас. Туннель не просто был полностью перекрыт – как раз этого Аттилий ожидал, – похоже было, будто пол поднялся под воздействием какой-то неодолимой силы. Толстая цементная прослойка, на которой лежал туннель, была рассечена и отлого поднялась к потолку. Сзади донесся приглушенный голос Мусы:

– Ну что, увидел?

– Да!

Туннель резко сузился. Чтобы протиснуться вперед, Аттилию пришлось опуститься на колени. Когда бетонное основание треснуло, стены, в свою очередь, выгнулись, а потолок обвалился. Вода просачивалась сквозь спрессованную массу земли, кирпичей и дробленого цемента. Аттилий свободной рукой поскреб завал, но здесь запах серы стал еще сильнее, и факел начал гаснуть. Инженер быстро отполз назад и вернулся к люку. В его проеме на фоне ночного неба виднелись головы Мусы и Корвиния. Аттилий прислонил факел к стене.

– Держите веревку покрепче. Я поднимаюсь наверх.

Он отвязал веревку от пояса и резко дернул. Головы его рабочих исчезли.

– Готовы?

– Да!

Аттилий старался не думать о том, что произойдет, если они его упустят. Он вцепился в веревку правой рукой, подтянулся, вцепился левой, подтянулся… Веревка беспорядочно раскачивалась. Аттилий уже добрался до смотрового колодца, когда ему вдруг показалось, что сейчас силы изменят ему и он свалится вниз. Но отчаянным усилием он подтянул ноги и уперся коленями и спиной в стены колодца. Акварий решил, что проще будет бросить веревку, и принялся подниматься, упираясь в стены. В конце концов он ухватился за край колодца и сумел выбраться на свежий ночной воздух.

Аттилий растянулся на земле, пытаясь отдышаться, а Муса и Корвиний смотрели на него. В небо поднималась полная луна.

– Ну? – спросил Муса. – Что ты скажешь?

Акварий покачал головой:

– Я никогда еще не сталкивался ни с чем подобным. Я видел обрушившиеся потолки и оползни, сходившие с горных склонов. Но чтобы такое? Полное впечатление, что участок пола просто взял и поднялся вверх. Такого я еще не видел.

– Вот и Коракс сказал то же самое.

Аттилий поднялся на ноги и заглянул в колодец. Факел, лежащий на полу, продолжал гореть.

– Эта земля! – с горечью произнес он. – Она только кажется прочной и надежной. А на самом деле она не тверже воды.

Он двинулся вдоль Августы, отсчитал восемнадцать шагов и остановился. Теперь, присмотревшись к земле повнимательнее, он увидел, что в этом месте почва вспучилась. Аттилий провел краем сандалии черту на земле и двинулся дальше, продолжая считать. Возвышение оказалось не таким уж длинным. Ярдов шесть. Ну, может, восемь. Трудно было сказать точнее. Аттилий сделал еще одну отметку. Люди Амплиата продолжали плескаться в озере.

Аттилий ощутил внезапный прилив оптимизма. В конце концов, перекрытый участок не так уж и велик. Чем больше инженер над этим думал, тем сильнее сомневался, что произошедшее – результат землетрясения. Землетрясение с легкостью обвалило бы потолок целого пролета. Вот это было бы истинным бедствием! А тут куда более скромное по размерам повреждение. Такое впечатление, будто узкая полоса земли почему-то поднялась.

Аттилий огляделся. Да, теперь все видно. Земля приподнялась, перекрыла часть водовода, и стены под напором воды треснули. Вода начала просачиваться наверх и образовала озеро. Но если они расчистят закупоренный участок и позволят водам Августы течь свободно…

Аттилий вдруг решил, что не станет отправлять Корвиния обратно в Абеллин. Он попытается починить Августу за ночь. Преодолеть невозможное – вот это по-римски! Аттилий сложил ладони рупором и крикнул рабочим:

– Эй, парни! Купание окончено! За работу!

Женщины нечасто путешествовали в одиночку по дорогам Кампаньи, и крестьяне, работающие на своих иссушенных зноем узких полях, удивленно глазели на проезжающую Корелию. Даже какая-нибудь дюжая крестьянка поперек себя шире, вооруженная крепкой мотыгой, и та бы хорошо подумала, прежде чем отправляться куда-нибудь одной в час весперы. Но молодая и явно богатая девушка? На породистой лошади? Экий лакомый кусочек! Дважды какие-то люди выскакивали на дорогу и пытались преградить Корелии путь или схватить ее лошадь за поводья. Но Корелия всякий раз пришпоривала кобылу, и через несколько сотен шагов преследователи отказывались от мысли догнать ее.

Корелия знала, куда направляется акварий, – узнала из подслушанного разговора. Но то, что в залитом солнцем саду казалось простым и понятным, – проехать вдоль акведука Помпей до того места, где он соединяется с Августой, – на темной дороге превратилось в пугающую затею. И к тому моменту, как Корелия добралась до виноградников, покрывающих склоны Везувия, она уже жалела о том, что ее куда-то понесло. Отец был совершенно прав, когда обзывал ее своевольной упрямой дурой и говорил, что она сперва что-то делает и только потом думает. Именно эти привычные обвинения обрушились на ее голову накануне вечером, в Мизенах, после смерти того раба, пока они грузились на корабль, чтобы отплыть в Помпеи. Но теперь уже поздно было поворачивать обратно.

День подходил к концу, и вдоль дороги в сумерках гуськом брели уставшие, молчаливые рабы, скованные между собой за лодыжки. Звяканье их цепей о камни и свист хлыста, гуляющего по их спинам, – вот и все звуки, нарушающие тишину. Корелия слыхала про этих несчастных: их держали в бараках при больших поместьях и заставляли работать до полного изнеможения; редко кому удавалось прожить дольше двух лет. Но она никогда еще не видела их так близко. Какой-то раб нашел в себе силы поднять голову и встретился с ней взглядом. Это было все равно что заглянуть в преисподнюю.

И все же Корелия не пошла на попятный, даже когда с наступлением ночи дорога окончательно опустела и в темноте трудно стало разглядеть вехи акведука. Успокаивающая картина – виллы, разбросанные по пологим склонам горы, – постепенно исчезла, сменившись мерцающими во тьме пятнышками факелов и светильников. Лошадь перешла на шаг, и Корелия покачивалась в седле в такт размеренным шагам.

Было жарко. Хотелось пить. Конечно же, Корелия забыла прихватить с собой воду – об этом всегда заботились рабы. Одежда натерла вспотевшую кожу. Лишь мысль об акварии и грозящей ему опасности заставляла Корелию двигаться вперед. А вдруг она опоздала? Вдруг его уже убили? Корелия всерьез задумалась, застанет ли она его в живых. Но тут душный воздух загустел и наполнился гудением, а в следующее мгновение слева, откуда-то из глубин горы донесся грохот. Кобыла попятилась, встала на дыбы и едва не сбросила хозяйку; поводья выскользнули из вспотевших пальцев Корелии, а влажным ногам трудно было с достаточной силой сжать бока лошади. Когда кобыла вновь опустилась на все четыре ноги и галопом помчалась вперед, Корелия удержалась лишь благодаря тому, что изо всех сил вцепилась в густую гриву лошади.

Кобыла проскакала не меньше мили, прежде чем пошла помедленнее, и у Корелии наконец-то появилась возможность поднять голову и оглядеться по сторонам. Оказалось, что лошадь сошла с дороги и легким галопом скачет куда глаза глядят, напрямик. Девушка услышала журчание воды. Лошадь, должно быть, тоже услышала или почуяла воду, поскольку развернулась и пошла на этот звук. До сих пор Корелия мчалась, прижавшись щекой к лошадиной шее и крепко зажмурившись. Теперь же, подняв голову, она увидела белые груды камней и невысокую каменную стену, которая словно ограждала огромный источник. Лошадь опустила голову и стала пить. Корелия прошептала несколько ласковых слов и осторожно, чтобы не спугнуть кобылу, соскользнула на землю. Ее трясло от пережитого потрясения.

Ее ноги глубоко погрузились в грязь. Вдали мерцали огни костров.

Первым делом Аттилий распорядился убрать из туннеля все обломки камней. Нелегкая задача. При ширине туннеля там мог разместиться лишь один человек – даже двоим в ряд было бы уже не развернуться. Так что передний долбил завал киркой, загружал корзину, и ее из рук в руки по цепочке передавали назад, к стволу колодца, а там на веревке поднимали наверх, высыпали содержимое и отправляли корзину обратно. К тому моменту, как корзина возвращалась к завалу, там уже была наготове следующая.

Аттилий по своей привычке первым взялся за кирку. Он оторвал от туники полосу ткани и завязал рот и нос, чтобы хотя бы отчасти защититься от зловония серы. Разрыхлять спрессовавшуюся смесь земли и камней и засыпать ее в корзину уже само по себе было нелегко. Но работать киркой в таком ограниченном пространстве и при этом умудряться размахнуться достаточно сильно, чтобы раскрошить камень на куски помельче, – воистину это была задача, достойная Геркулеса. Некоторые из обломков можно было поднять лишь вдвоем. Вскорости Аттилий ободрал себе локти об стены туннеля. Добавить к этому всему жару, порожденную душной ночью, обилием разгоряченных тел и горящими факелами, – и обстановка становилась хуже, чем в золотых рудниках Испании. Во всяком случае, как это себе представлял Аттилий. Но все-таки инженер чувствовал, что дело движется, и это придавало ему сил. Он обнаружил место закупорки Августы. Расчистить эти несколько футов – и все его проблемы решены.

Некоторое время спустя Бребикс постучал его по плечу и предложил поменяться. Аттилий с благодарностью передал ему кирку и несколько мгновений с благоговением смотрел, как легко, словно перышком, работает ею этот здоровяк – и это при том, что его массивная фигура заполняла собою почти весь туннель. Потом акварий протиснулся в хвост цепочки; рабочие подвигались, чтобы дать ему пройти. Теперь они работали как бригада, как единый организм. Это тоже по-римски. И то ли благодаря освежающему воздействию купания, то ли потому, что теперь перед ними стояла вполне конкретная задача, но настроение рабочих заметно изменилось. Аттилий даже начал думать, что, возможно, они вовсе не так уж плохи. Конечно, об Амплиате много что можно было сказать, но он, по крайней мере, знал, как обучать рабов действовать совместно. Аттилий принял тяжелую корзину у стоящего впереди рабочего – это у него он сегодня выбил кувшин с вином, – развернулся и передал ее следующему.

Постепенно Аттилий потерял ощущение времени. Мир сузился до нескольких футов туннеля, а от всех ощущений осталась лишь боль в перетруженных мышцах, в руках, изрезанных осколками камней, и ободранных локтях да еще удушающая жара. Аттилий с головой ушел в работу и даже сперва не услышал, как Бребикс зовет его:

– Акварий! Акварий!

– Что? – Инженер прижался к стене и двинулся вперед, протискиваясь мимо рабочих. Он лишь сейчас осознал, что в туннеле по щиколотку воды. – Что там такое?

– Глянь сам.

Аттилий взял у стоящего позади рабочего факел и поднял его повыше, оглядывая плотно утрамбованный завал. На первый взгляд он казался твердым и прочным, но потом Аттилий увидел, что сквозь землю отовсюду сочится вода. Ручейки бежали по завалу, словно струйки пота по телу.

– Теперь видишь? – Бребикс ткнул в завал киркой. – Если так пойдет и дальше, мы тут утонем, как крысы в водосточной трубе.

Тут Аттилий осознал, что в туннеле стало тихо. Рабы перестали трудиться и замерли, прислушиваясь. Оглянувшись, акварий понял, что они уже расчистили двенадцать-пятнадцать футов завала. И сколько же его осталось, что он удерживает напор Августы? Несколько футов? Аттилий не хотел прекращать работу. Но он также не хотел убивать всех.

– Ладно, – неохотно сказал он, – освободите туннель.

Повторять дважды не пришлось. Рабочие рванули прочь, побросав факелы и инструменты. Едва лишь ноги одного исчезали в колодце, как за веревку тут же хватался другой и устремлялся наверх, подальше от опасности. Аттилий двинулся следом за Бребиксом. Когда они добрались до колодца, под землей, кроме них, никого уже не осталось.

Бребикс жестом предложил акварию подниматься первым. Аттилий отказался.

– Нет. Лезь ты. Я останусь и посмотрю, что тут еще можно сделать.

Бребикс посмотрел на него, как на ненормального.

– Ничего-ничего. Я для подстраховки обвяжусь веревкой. Когда выберешься наверх, отвяжи ее от повозки и вытрави часть, чтобы я мог дойти до конца туннеля.

Бребикс пожал плечами:

– Как хочешь.

Он уже собрался было подниматься, но тут Аттилий поймал его за руку:

– Бребикс, ты достаточно силен, чтобы вытащить меня наверх?

Гладиатор ухмыльнулся:

– Хоть одного, хоть вместе с твоей гребаной матерью!

Несмотря на изрядный вес, Бребикс вскарабкался по веревке проворно, словно обезьяна. Аттилий остался один. Обвязавшись веревкой, акварий подумал, что он, возможно, и вправду ненормальный. Но другого выхода не было. Если туннель не осушить, они не смогут его починить. А у него нет времени ждать, пока вода естественным путем просочится через завал. Он подергал за веревку:

– Эй, Бребикс! Ты готов?

– Да!

Аттилий подобрал факел и двинулся обратно. Вода уже поднялась выше лодыжек. Она бурлила вокруг голеней, когда он ступал среди брошенных инструментов и корзин. Аттилий шел медленно, чтобы Бребикс успевал отпускать веревку. К тому моменту, как акварий добрался до завала, он был весь в поту – и от жары, и от нервного напряжения. Аттилий просто-таки чувствовал давление Августы. Он переложил факел в левую руку, а правой ухватился за кирпич, торчащий из завала на уровне его лица, и принялся расшатывать его. Ему нужна была небольшая щель. Нужно устроить сток ближе к верху и постепенно, понемногу выпустить воду. Сперва кирпич не поддавался. Потом вокруг него забила вода. А потом кирпич вырвался из пальцев Аттилия, вылетел из стены и просвистел мимо его головы, едва не оцарапав ухо.

Аттилий, вскрикнув, попятился. Участок земли вокруг отверстия вспух, подался вперед – и развалился. Образовалась треугольная промоина. Все это произошло мгновенно и все же настолько медленно, что Аттилий успел разглядеть каждую подробность, прежде чем стена воды обрушилась на него, отбросила назад, выбила факел из рук и захлестнула с головой. Поток поволок его по туннелю головой вперед. Аттилий пытался уцепиться за что-нибудь, но обломки они убрали, а ухватиться за гладкие оштукатуренные стены водовода не получалось. Инженера перевернуло со спины на живот. Он задохнулся от боли: веревка с силой впилась в ребра и рванула его назад; Аттилий проехался спиной по потолку. На мгновение он решил уже, что спасен, но тут веревка снова ослабла. Аттилий опустился на дно туннеля, и вода потащила его во тьму, словно опавший лист в водосточную трубу.

Nocte Concubia

[22:07]

Многие исследователи отмечают, что извержения часто начинаются или усиливаются во время полнолуния, когда приливно-отливные напряжения в земной коре достигают максимума.

Вулканология

Амплиат никогда особо не любил Вулканалии. Это празднество служило границей – после него ночи становились ощутимо длиннее, а день приходилось начинать при свечах. Конец обещаний лета и долгий, унылый путь навстречу зиме. Да и обряды, которыми сопровождался этот праздник, были отвратительны. Вулкан жил в пещере под горой и насылал на землю разрушительное пламя. Все живое трепетало перед ним, кроме рыб, и потому, поскольку боги, как и люди, сильнее всего желают того, что труднее всего заполучить, Вулкану приносили в жертву рыбу – ее живой бросали в костер.

Не то чтобы Амплиат был полностью лишен религиозного чувства… Ему всегда нравилось смотреть, как в жертву приносят какое-нибудь красивое животное – скажем, быка, – как он безмятежно шествует к алтарю, как озадаченно смотрит на жреца. Потом неожиданный удар молота и взблеск ножа, вспарывающего шею… Нравилось смотреть, как бык падает, протянув ноги, как темно-красные капли крови застывают в пыли, как из распоротого живота вынимают желтые внутренности и несут для изучения гаруспиям. Вот это – религия. А смотреть, как суеверные граждане поочередно проходят мимо костра и сотнями швыряют туда мелкую рыбешку, как серебристые рыбки прыгают и корчатся в огне – нет, в этом Амплиат не мог углядеть ничего благородного, как ни старался.

А в этом году все было особенно утомительно из-за большого количества желающих поучаствовать в жертвоприношении. Бесконечная засуха, мелеющие ручьи и пересыхающие источники, подземные толчки, появление призраков на Везувии – все это явно было работой Вулкана, и город полнился дурными предчувствиями и смутными опасениями. Амплиат видел это по раскрасневшимся, потным лицам горожан, толпящихся на форуме и глядящих на огонь. В воздухе витал страх.

Амплиат занимал не самое лучшее место. Правители города, как того требовала традиция, собрались на ступенях храма Юпитера: впереди – магистраты и жрецы, далее – члены городского совета, в том числе и его сын. Самому же Амплиату, вольноотпущеннику, не имеющему никаких официальных титулов и не занимающему никаких должностей, полагалось находиться позади. Не то чтобы он возражал – отнюдь. Власть – подлинная власть – должна держаться в тени. И Амплиату это нравилось. Он был той незримой силой, что давала людям возможность проводить все эти гражданские церемонии – и подергивала участников за ниточки, словно марионеток. А кроме того, большинство граждан знали, что на самом деле во-он тот тип, третий в десятом ряду, и есть подлинный правитель города, – и это придавало ощущениям Амплиата особенную остроту. И магистраты – Попидий и Куспий, Голконий и Бриттий – они тоже это знали и ежились, даже когда толпа возносила им хвалу. И толпа это тоже знала и в результате относилась к Амплиату с еще большим почтением. Амплиат видел, как они толкают друг дружку локтями и показывают на него. Он словно слышал, как они переговариваются. «Это тот самый Амплиат, который отстроил город, когда все остальные бежали прочь! Слава Амплиату! Слава Амплиату! Слава Амплиату!»

Он ушел потихоньку, не дожидаясь конца церемонии.

Амплиат снова решил не садиться в носилки, а вместо этого пройтись пешком. Он спустился по ступеням храма, пройдя сквозь ряды зрителей – кому кивнуть, кому пожать руку, – прошел вдоль затененной стороны здания, потом под триумфальной аркой Тиберия и вышел на пустую улицу. Рабы несли носилки следом за ним, исполняя одновременно роль телохранителей, но Амплиат не боялся ночных Помпей. Он знал в этом городе каждый камень, каждую выбоину на мостовой, каждую лавчонку и каждый водосток. Света полной луны и изредка встречающихся фонарей – еще одного его нововведения – вполне хватало, чтобы без затруднений добраться до дома. Но Амплиат знал не только здания Помпей. Он знал здешних жителей и знал, что творится в их душах, особенно во время выборов. У него были свои люди везде; он опекал все ремесленные гильдии – пекарей, рыбаков, прачек, изготовителей благовоний, ювелиров и многих других. Он мог даже заполучить голоса половины прихожан храма Исиды, его храма. А в благодарность за возведение в должность какого-нибудь олуха, которого Амплиат счел достаточно удобным, он получал лицензии и выгодные подряды и добивался благоприятного для него решения дел в суде и в Базилике, незримом сосредоточении власти.

Амплиат свернул к дому – он мог бы даже сказать: «к своим домам» – и остановился на мгновение подышать ночным воздухом. Он любил этот город. Рано утром жара была гнетущей, томительной – но тянулось это недолго. Обычно море со стороны Капри покрывалось рябью, и к четырем часам город уже овевал бриз – и на протяжении всего дня Помпеи благоухали, словно по весне. Да, правда, во время жары и безветрия – вот как сейчас – аристократы жаловались, что в городе воняет. Но Амплиату это почти что нравилось – запах конского навоза на улицах, мочи, собранной в прачечных, рыбного соуса, перерабатываемого внизу, у порта, пота двадцати тысяч человек, стиснутых городскими стенами. Для Амплиата это был запах самой жизни – хозяйственной деятельности, денег, прибыли.

Амплиат зашагал дальше. Дойдя до своей двери, он остановился рядом с фонарем и громко постучал. Это по-прежнему доставляло ему удовольствие – возможность войти через парадный вход, через который ему запрещалось ходить в бытность рабом, – и потому Амплиат одарил привратника улыбкой. Он пребывал в превосходном расположении духа и по этой причине, уже преодолев половину вестибюля, обернулся и спросил у привратника:

– Массаво, а ты знаешь, что нужно, чтобы стать счастливым?

Привратник лишь качнул огромной головой.

– Умереть. – Амплиат шутливо ткнул привратника в живот и скривился; с тем же успехом он мог ударить дерево. – Умереть, а потом вернуться к жизни и наслаждаться каждым днем, как победой над богами.

Амплиат не боялся никого и ничего. И весь юмор ситуации заключался в том, что он был отнюдь не настолько богат, как все предполагали. Вилла в Мизенах – десять тысяч сестерциев! форменное разорение! но он просто не мог ее не приобрести – была куплена в кредит, выданный в основном под залог этого самого дома, который сам был куплен под залог бань – тех самых, еще не достроенных. Однако же Амплиат поддерживал эту махину на плаву и заставлял колеса вращаться благодаря своей силе воли, уму и общественному мнению. И если этот недоумок, Луций Попидий, думает, что получит их фамильный дом обратно после свадьбы с Корелией, – увы, ему стоило бы найти себе приличного юриста, прежде чем подписывать соглашение.

Дойдя до плавательного бассейна, освещенного факелами, Амплиат остановился и пригляделся к фонтанам. Водяная дымка мешалась с ароматом роз, но буквально на глазах у Амплиата напор воды начал слабеть, и Амплиат подумал про серьезного молодого аквария, который сейчас где-то во тьме пытался отремонтировать акведук. Он не вернется обратно. Экая жалость. Они ведь могли бы совместно вести дела. Но акварий был честен, а девиз Амплиата гласил: «Да сохранят нас боги от честного человека!» Возможно, он вообще уже мертв.

Зрелище иссякающего фонтана начало внушать ему беспокойство. Амплиат вспомнил серебристых рыбок, прыгающих и с шипением сгорающих в пламени, и попытался представить, как поведут себя горожане, узнав, что акведук иссяк. Конечно же, они обвинят во всем Вулкана. Суеверные дураки! Впрочем, Амплиата это не беспокоило. Зато завтра наконец-то предоставится подходящий момент для того, чтобы огласить пророчество Бирии Ономасты, помпейской сивиллы, которое он со свойственной ему предусмотрительностью получил еще в начале лета. Сивилла жила в доме рядом с амфитеатром, и по ночам она, окруженная дымом, общалась с древним божеством, Сабазием. Она приносила ему в жертву змей – отвратительная процедура – на волшебном алтаре, который поддерживали две бронзовые руки. От этой церемонии Амплиата бросило в дрожь, но сивилла предрекла Помпеям поразительное будущее, и эту весть стоило разнести пошире. Это ему пригодится. Амплиат решил, что соберет магистратов поутру. А сейчас, пока остальные на форуме, у него есть более неотложное дело.

Его член начал затвердевать, еще когда он только поднимался по лестнице в личные покои Попидия. Сколько раз он ходил этой дорогой! – еще в те времена, когда старый хозяин брал его, словно пса. Сколько тайных, неистовых совокуплений повидали эти стены, сколько слюнявых признаний слыхали, когда Амплиат подчинялся жадным, ищущим пальцам и угождал главе дома. Он был тогда намного младше Цельзиния, даже младше Корелии, – и она еще будет жаловаться, что ее выдают замуж не по любви! Да, хозяин всегда шептал, что любит его. А может, и вправду любил. В конце концов, дал же он ему вольную по завещанию. В основе всего, чего добился Амплиат, лежало пролитое здесь горячее семя. Он никогда об этом не забывал.

Дверь спальни не была заперта, и Амплиат вошел, не потрудившись постучать. На туалетном столике неярко горела масляная лампа. Сквозь открытое окно лился лунный свет, и в его мягком сиянии Амплиат увидел Тедию Вторую; она лежала ничком, словно труп на похоронных носилках. Когда Амплиат вошел, женщина повернула голову. Она была полностью обнажена. Ей было уже под шестьдесят. Ее парик был надет на деревянную голову, стоящую у лампы – незрячего свидетеля происходящего. В прежние времена распоряжалась она – сюда, сюда, теперь сюда, – но теперь они поменялись ролями, и Амплиат иногда подозревал, что ей это нравится, хоть она никогда и не сказала по этому поводу ни единого слова. Женщина молча повернулась и встала на четвереньки, подставляя ему костлявые ляжки, лоснящиеся в свете луны. Она ждала не двигаясь, пока ее бывший раб – и нынешний хозяин – забирался на ее ложе.

Дважды Аттилию удавалось упереться локтями и коленями в узкие стены туннеля, и дважды напор воды сшибал его и волок дальше. Легкие его горели, тело слабело, и Аттилий понял, что у него осталась последняя попытка. Он вложил в нее все силы и раскорячился, словно морская звезда. Голова его оказалась над поверхностью воды, и он, задыхаясь и отплевываясь, принялся жадно глотать воздух.

В темноте акварий не мог определить ни где он находится, ни как далеко его унесло. Он ничего не видел и не слышал, ничего не чувствовал, кроме камня под ладонями и давления воды, бьющей по его телу, словно молотом. Аттилий понятия не имел, сколько он так простоял, но постепенно напор начал слабеть, а уровень воды – спадать. Когда его плечи выступили из воды, акварий понял, что худшее позади. Вскоре после этого вода опустилась на уровень груди. Аттилий осторожно отпустил стены и встал. Он качнулся под напором медленного течения, а потом выпрямился, словно дерево, пережившее половодье.

К нему снова вернулась способность соображать. Запруженная вода схлынула, и поскольку заслонки в Абеллине были опущены двенадцать часов назад, пока что на смену этим водам ничего не придет. То, что осталось, теперь постепенно утечет по акведуку. Аттилий почувствовал, как что-то дернуло его за пояс. Это была веревка, увлекаемая водой. Аттилий изловил ее и намотал на руку. Добравшись до конца веревки, он ощупал его. Ровненький. Похоже, она не порвалась и не перетерлась. Должно быть, Бребикс просто выпустил ее. Но почему? Внезапно Аттилия охватил страх. Ему захотелось обратиться в бегство. Он побрел вперед, но его продвижение напоминало ночной кошмар: он шел, ничего не видя, вытянув руки перед собой, придерживаясь за стену. Он брел, словно немощный старик, и не мог идти быстрее. Он чувствовал себя в двойном плену – под гнетом земли, окружающей его со всех сторон, и под давлением воды, текущей ему навстречу. Ребра его болели. Плечо горело, как будто на нем выжгли клеймо.

Аттилий услышал всплеск, а затем увидел, как вдали пронеслось желтое светящееся пятнышко, словно падающая звезда. Инженер остановился, тяжело дыша и прислушиваясь. Возгласы, новый всплеск, еще один промелькнувший факел. Его искали. Аттилий услышал далекий возглас: «Акварий!» – и попытался понять, следует ли ему отвечать. Может, он зря нагоняет на себя страх? Завал обрушился так внезапно и с такой мощью, что нормальному человеку было просто не под силу удержать веревку. Но Бребикс куда сильнее обычного человека. И он знал, чего следует ожидать, и должен был подготовиться.

– Акварий!

Аттилий заколебался. Другого выхода из туннеля нет – это точно. Так что придется пойти вспять, навстречу рабочим. А вот подозрения следует оставить при себе.

– Я здесь! – крикнул он и зашлепал по убывающей воде навстречу пляшущим огням факелов.

Они приветствовали его изумленно и почтительно – Бребикс, Муса и Политий. Им казалось, что выжить в этом потопе было невозможно – так они сказали. Бребикс твердил, что веревка выскользнула у него из рук, словно змея, и в доказательство показывал ладони. Даже в свете факелов на них были отчетливо видны глубокие ссадины. Возможно, он говорил правду. Голос его звучал сокрушенно. Хотя, если так подумать, всякий убийца будет пристыжен, если его жертва умудрится выжить.

– Помнится мне, Бребикс, будто ты обещал удержать не только меня, но и мою мать.

– Да кто ж знал, что твоя мать такая тяжелая!

– Боги любят тебя, акварий! – очень серьезно заявил Муса. – Они уготовили для тебя какую-то особую участь.

– Моя участь – починить этот гребаный акведук и вернуться обратно в Мизены! – сказал Аттилий.

Он отвязал веревку от пояса, взял у Полития факел и протиснулся вперед, освещая туннель.

Как быстро спадала вода! Ему уже было всего лишь по колено. Инженеру представился пронесшийся мимо него поток – как он движется к Ноле и остальным городам. В конечном счете он обогнет залив – пройдет через аркады к северу от Неаполя, по огромной арке в Кумах и по гребню полуострова спустится в Мизены. А этот участок вскоре окончательно пересохнет. Останутся лишь лужи на полу. Что бы ни случилось, он исполнил данное адмиралу обещание. Он расчистил главный водовод.

Участок, на котором туннель был перегорожен, все еще пребывал в скверном состоянии, но большую часть работы вода за них сделала. Теперь нужно убрать остатки земли и битого кирпича, выровнять пол и стены, восстановить кирпичную кладку. Ничего особенного. Обычные временные меры. А осенью можно будет вернуться и окончательно навести порядок. Правда, чтобы управиться за ночь, до той поры, пока Бекко не открыл заслонки и по водоводу не пошел новый поток, придется хорошенько потрудиться. Акварий объяснил, чего он хочет, и Муса начал выдвигать встречные предложения. Можно уже сейчас начать спускать вниз кирпичи и складывать их у стен – чтобы к тому моменту, как вода уйдет, они были наготове. Можно немедленно начать замешивать раствор. Впервые с того момента, как Аттилий возглавил акведук, Муса выказал готовность сотрудничать с ним. Похоже, чудесное спасение аквария наполнило его благоговейным трепетом. «Может, мне почаще воскресать из мертвых?» – подумал Аттилий.

– По крайней мере, вонь исчезла, – сказал Бребикс.

Аттилий еще не успел этого заметить. Теперь же он принюхался и понял, что бывший гладиатор говорит правду. Похоже, поток унес с собой и всепроникающий запах серы. Интересно, а откуда этот запах вообще взялся и куда улетучился теперь? Но размышлять над этой загадкой не было времени. Аттилий услышал, что его зовут, и побрел по воде к смотровому колодцу.

– Акварий! – донесся голос Корвиния.

– Что?

В проеме возникло лицо раба, окруженное красноватым сиянием.

– Что такое?

– Тебе лучше посмотреть самому.

И он исчез безо всяких объяснений.

Ну что там еще такое? Акварий ухватился за веревку, предусмотрительно подергал ее и полез наверх. В его нынешнем состоянии задача оказалась еще сложнее, чем прежде. Он медленно взобрался – правая рука, подтянуться, левая рука, подтянуться… ухватился за края колодца и выбрался на поверхность, в теплую ночь.

За то время, пока он находился под землей, успела встать луна – огромная, красная, полная луна. В ее свете звезды выглядели неестественными и непомерно большими.

На поверхности работа была в разгаре: повсюду виднелись груды извлеченной из туннеля земли, два больших костра рассыпали искры, факелы, воткнутые в землю, создавали дополнительное освещение, повозки были почти полностью разгружены. Озеро окружала полоса грязи, там, где вода уже отступила. Рабы из бригады Амплиата сидели у повозок и ожидали приказаний. Когда Аттилий выбрался на поверхность, они с любопытством уставились на него. До инженера вдруг дошло, как он сейчас выглядит: мокрый, грязный… Аттилий крикнул Мусе, чтобы тот поднимался и возвращался к работе, потом огляделся по сторонам, разыскивая Корвиния. Тот обнаружился шагах в тридцати; он стоял рядом с волами, спиной к колодцу.

– Ну? – нетерпеливо крикнул Аттилий.

Корвиний обернулся и вместо объяснений отступил вбок. За ним стоял какой-то человек, закутанный в плащ. Аттилий двинулся туда. И лишь тогда, когда он подошел почти вплотную и неизвестный откинул капюшон, Аттилий понял, кто это. Даже если бы перед ним вдруг возникла Эгерия, богиня источников, инженер и тогда не был бы потрясен сильнее. Первое, что пришло ему в голову, – что девушка приехала вместе с отцом, и он оглянулся, пытаясь понять, где же прочие всадники со своими лошадьми. Но лошадь была всего одна. Она мирно щипала траву. Девушка явилась сюда в одиночку.

– Корелия! Что случилось? – изумленно спросил Аттилий.

– Она не захотела объяснять мне, чего ей надо, – вмешался Корвиний. – Она сказала, что будет говорить только с тобой.

– Корелия?

Девушка многозначительно кивнула в сторону Корвиния, приложила палец к губам и покачала головой.

– Вот видишь? Я еще вчера, когда она свалилась нам на голову, понял, что это добром не кончится…

Успокойся, Корвиний. Все в порядке. Иди работать.

– Но…

– Я сказал – за работу!

Раб ссутулился и побрел прочь, а Аттилий повнимательнее присмотрелся к девушке. Лицо в пыли, волосы растрепаны, плащ и одежда заляпаны грязью. Но сильнее всего Аттилия обеспокоили ее глаза, неестественно расширенные и блестящие. Он взял Корелию за руку.

– Здесь не место для тебя, – мягко сказал он. – Что ты тут делаешь?

– Я хотела привезти тебе вот это, – прошептала Корелия и извлекла из поясной сумки несколько небольших папирусных свитков.

Это были шесть свитков разного времени написания и разной сохранности, достаточно небольшие, чтобы их можно было сжать в кулаке. Аттилий взял факел и вместе с Корелией отошел в сторонку от рабочей площадки, за повозки, поближе к остаткам озера. По воде протянулась серебристая дорожка лунного света, широкая и прямая, словно римская дорога. С дальнего берега доносилось хлопанье крыльев и крики водяных птиц.

Аттилий снял плащ с плеч девушки и расстелил, чтобы ей было где сесть. Потом он воткнул факел в землю, уселся и развернул самый старый из документов. Это был план одного из участков Августы – этого самого участка; чернила, которыми были отмечены Помпеи, Нола и Везувий, выцвели и из черных сделались светло-серыми. На плане красовалась императорская печать божественного Августа, свидетельствующая, что документ был изучен и получил официальное одобрение. Картографический чертеж. Оригинал, начерченный больше века назад. Быть может, его держал в руках сам великий Марк Агриппа… Аттилий повертел свиток в руках. Этот документ мог храниться лишь в одном из двух мест: либо в архиве смотрителя акведуков в Риме, либо в Мизенах, при Писцине Мирабилис. Инженер осторожно свернул папирус.

В следующих трех свитках содержались в основном колонки цифр, и Аттилию потребовалось некоторое время, чтобы сообразить, что к чему.

Один из документов имел заголовок – «Колония Венерия Помпеанорум» – и был расчерчен по годам: DCCCXIV, DCCCXV и так далее. Почти два десятилетия. Каждый год был разбит на колонки. Пометки, цифры, итог. Цифры с каждым годом возрастали, и к последнему – к концу восемьсот тридцать третьего года от основания Рима – удваивались. Второй свиток на первый взгляд был копией предыдущего, но, присмотревшись повнимательнее, инженер понял, что цифры тут вдвое занижены. Если, скажем, в первом папирусе сумма, относящаяся к прошлому году, равнялась тремстам пятидесяти двум тысячам, то во втором она уменьшилась до ста семидесяти восьми тысяч.

Третий папирус выглядел не так официально. Он походил на ежемесячные записи о чьих-то доходах. И снова – цифры, расписанные почти по двум десяткам лет; и снова сумма постепенно возрастает, удваиваясь к концу. И немалая сумма, надо сказать! Только за последний год она составила около пятидесяти тысяч сестерциев. А всего за двадцать лет неизвестный получил свыше трети миллиона. Да, неплохие доходы.

Корелия сидела, обхватив колени руками, и наблюдала за инженером.

– Ну? Что все это означает?

Аттилий замешкался с ответом. Он чувствовал себя замаранным: позор одного ложится на всех. И кто знает, насколько далеко продвинулось разложение? Нет, оно не могло затронуть Рим. Ведь если бы Рим был причастен к этому, Авиола ни за что не послал бы его в Мизены.

– Вот это, похоже, подлинные данные о том, сколько воды израсходовали Помпеи. – Он передал девушке первый папирус. – За последний год – триста пятьдесят тысяч квинариев. Примерно столько, сколько и должен расходовать город такой величины, как Помпеи. А вот это, насколько я могу догадываться, данные, которые мой предшественник, Экзомний, подавал в Рим. Там разницы не заметят – особенно сейчас, после землетрясения, – если только специально не пришлют инспектора. А вот тут, – Аттилий, не скрывая презрения, помахал третьим свитком, – записано, сколько твой отец платил Экзомнию за молчание.

Корелия недоуменно посмотрела на него.

– Вода – вещь дорогая, – пояснил инженер. – Особенно если ты отстраиваешь добрую половину города. «Вода не менее ценна, чем деньги, – если не более» – так сказал мне твой отец. Несомненно, в этом и кроется различие между прибылью и убытком. Salve lucrum!

Он свернул папирус. Должно быть, эти документы были украдены из убогой комнатушки над пивной. Интересно, почему Экзомний рисковал, держа столь опасные документы под рукой? Видимо, именно ради опасности, которую они заключали в себе. Они давали прежнему акварию власть над Амплиатом. «Даже не мечтай избавиться от меня, или заставить меня замолчать, или отстранить меня от дел, или грозить мне разоблачением – ибо если ты погубишь меня, я утяну тебя за собой».

– А эти два? – спросила Корелия.

Последние два свитка настолько отличались от остальных, что можно было подумать, будто они вовсе не связаны между собою. Свитки были куда новее, и цифры на них отсутствовали. Первый свиток был написан по-гречески.

«Вершина почти совершенно ровная и полностью бесплодная. Почва на вид напоминает золу, и повсюду виднеются пещероподобные каменные ямы, изглоданные огнем. Складывается впечатление, что некогда этот район был охвачен пламенем и огонь горел в кратерах, но впоследствии угас, лишившись топлива. Несомненно, именно в этом кроется причина плодородия окружающих земель – скажем, как в Цетане: говорят, что вокруг нее почва насыщена пеплом, выброшенным Этной, и потому там так хорошо растет виноград. Обогащенные почвы одновременно содержат вещества, которые горят, и вещества, которые способствуют плодородию. Если они перегружены обогащающими веществами, то способны вспыхнуть, как это бывает со всеми веществами, содержащими в себе серу; но когда сера выделится и огонь погаснет, почва начинает походить на пепел. Тогда она подходит для сельского хозяйства».

Аттилий перечитал этот папирус дважды, поднеся его поближе к факелу, прежде чем убедился, что понял, о чем тут идет речь. Потом он передал свиток Корелии. Вершина? Вершина чего? Возможно, Везувия – других вершин в окрестностях не имелось. Но неужели Экзомний – ленивый, стареющий, сильно пьющий, любящий шлюх Экзомний – не просто нашел в себе силы в такую засуху подняться на Везувий, но еще и записал свои впечатления по-гречески? Что-то не верится. Да и стиль… «Пещероподобные ямы, изглоданные огнем… плодородие окружающих земель…» Акварии так не разговаривают. Очень уж это… литературно. Вряд ли Экзомний стал бы изъясняться подобным образом – и вряд ли он владел эллинским лучше, чем Аттилий. Должно быть, он откуда-то переписал этот отрывок. Или кто-то переписал это для него. Например, писец из общественной библиотеки на форуме.

Последний папирус был подлиннее, и написан он был на латыни. Но содержание его было не менее странным:

«Луцилий, милый мой друг, до меня только что дошла весть о том, что Помпеи, славнейший город Кампаньи, дотла разрушен землетрясением, потревожившим также близлежащие области. Кроме того, часть Геркуланума также лежит в руинах, и даже те здания, которые остались стоять, покрыты трещинами и непрочны. В Неаполе также разрушено много частных домов. К этим бедствиям добавились и другие: говорят, что отары в сотни овец передохли, статуи потрескались, а некоторые люди сошли с ума и бродили, не в состоянии позаботиться о себе. Я слыхал, что особенно много овец передохло в окрестностях Помпей. Только не думай, что они подохли от испуга. Говорят, что мор зачастую начинается после сильных землетрясений, и в этом нет ничего удивительного. В земных глубинах таится множество смертоносных веществ. Уже сама тамошняя атмосфера, затхлая то ли от какого-то изъяна, кроющегося в земле, то ли от неподвижности и вечной тьмы, способна причинить вред тем, кто дышит ею. Я ничуть не удивлен тем, что пострадали именно овцы: овцы – слабые создания, и поскольку они держат головы опущенными, они первыми подвергаются влиянию отравленного воздуха. Если подобный воздух будет выделяться в больших количествах, он может повредить и людям; но он, как правило, рассеивается среди чистого воздуха, прежде чем поднимется достаточно высоко, чтобы причинить этот вред».

И снова стиль показался Аттилию слишком цветистым для Экзомния, а почерк – слишком уж профессиональным. Да и кроме того, с чего бы Экзомний стал писать, что до него только что дошла весть о землетрясении, произошедшем семнадцать лет назад? И кто такой этот Луцилий? Корелия придвинулась поближе к Аттилию и заглянула в папирус. Инженер почувствовал аромат ее духов, дыхание девушки коснулось его щеки, а грудь прижалась к его руке.

– Ты уверена, что эти два папируса связаны с остальными? – спросил Аттилий. – Они не могут относиться к чему-то другому?

– Они все лежали в одном ларце. А что они означают?

– А ты не видела человека, который принес ларец твоему отцу?

Корелия покачала головой:

– Нет. Я только слышала его голос. Они говорили о тебе. И то, что они сказали, заставило меня отправиться к тебе. – Она придвинулась еще ближе и понизила голос. – Отец сказал, что он не хочет, чтобы ты вернулся из этой экспедиции живым.

– Да ну? – Аттилий заставил себя рассмеяться. – И что же сказал тот, второй?

– Он сказал, что это несложно устроить.

Воцарилась тишина. Аттилий почувствовал прикосновение – холодные пальцы Корелии осторожно коснулись его свежих порезов и ссадин, – а потом она положила голову ему на грудь. И на миг – впервые за три года – Аттилий позволил себе насладиться ощущением близости женского тела.

Так вот каково это – быть живым. Он уже и забыл.

Через некоторое время Корелия уснула. Аттилий осторожно, чтобы не разбудить девушку, высвободил руку. Он оставил ее спать, а сам вернулся обратно к акведуку.

Ремонтные работы достигли решающей стадии. Рабы уже закончили извлекать из туннеля битый камень и начали спускать туда кирпичи. Аттилий осторожно кивнул Бребиксу и Мусе; они стояли в сторонке и о чем-то разговаривали. При приближении Аттилия они замолчали и посмотрели туда, где осталась лежать Корелия, но инженер не счел нужным удовлетворять их любопытство.

Он был охвачен смятением. В том, что Экзомний оказался продажен, не было ничего удивительного, и с этим акварий смирился. Он предполагал, что исчезновение Экзомния объяснялось именно его бесчестностью. Но остальные документы – запись на греческом и отрывок из письма – представляли эту загадку в совершенно ином свете. Похоже было, что Экзомния беспокоило состояние почвы, в которой пролегала Августа, – почвы, насыщенной серой, – и произошло это самое меньшее за три недели до того, как акведук оказался перекрыт. Он забеспокоился достаточно сильно, чтобы добыть подлинные чертежи Августы и обратиться за интересующими сведениями в общественную библиотеку Помпей.

Аттилий с тревогой посмотрел вниз, в главный водовод. Ему вспомнилась реплика Коракса, брошенная накануне вечером еще там, в Писцине Мирабилис: «Я вот что тебе скажу: он знал эту воду, как никто иной. Он бы это предвидел», – и свой собственный ответ: «Возможно, он и вправду это предвидел. Потому и бежал». И впервые его посетило предчувствие чего-то ужасного. Аттилий не мог определить сути этого предчувствия, но вокруг происходило слишком много необычного: авария на главном водоводе, подземные толчки, источник, прямо на глазах уходящий в землю, появление серы в воде… Экзомний тоже это чувствовал.

В туннеле замерцали огни факелов.

– Муса!

– Что, акварий?

– А откуда Экзомний родом?

– С Сицилии, акварий.

– Я знаю, что с Сицилии. Откуда именно?

– Откуда-то с запада. Кажется, из Цетаны. – Муса нахмурился. – А что?

Но акварий не ответил. Он смотрел на мрачную громаду Везувия, высящуюся по другую сторону узкой, залитой лунным светом равнины.

Юпитер.

24 августа

День извержения

Hora Prima

[06:20]

В какой-то момент горячая магма вступила во взаимодействие с подземными водами, протекающими под вулканом, и это послужило толчком к началу первого события – незначительного извержения, покрывшего восточные склоны вулкана мелкозернистой серой тефрой. Вероятно, это произошло в ночь или наутро двадцать четвертого августа.

Вулканы: планетарная перспектива

Всю эту жаркую, душную ночь, пока они при свете факелов чинили главный водовод, Аттилий ни с кем не делился своим всевозрастающим беспокойством.

Он помогал Корвинию и Политию замешивать раствор. Загружаешь в деревянное корыто рыхлый путеоланум, выливаешь известь и добавляешь воду – совсем чуть-чуть, не больше чашки. Это первейший секрет изготовления хорошего раствора: чем суше смесь, тем она крепче. Он помогал рабам спускать корзины с готовой смесью в туннель и укладывать ее, готовя новое основание для водовода. Он помогал Бребиксу дробить ранее извлеченные из туннеля обломки и делать из них прослойки в основании – для прочности. Он помогал пилить толстые доски, которыми они обшивали стены, и волоком таскал их по мокрому цементу. Он передавал кирпичи Мусе, пока тот их укладывал. А под конец он бок о бок с Корвинием наносил верхний слой штукатурки. Это был второй секрет безупречного цемента: его следовало утрамбовывать изо всех сил, «рубить, как будто рубишь дерево», выжимать из него малейшие пузырьки воды или воздуха, способные в дальнейшем стать слабым местом.

К тому моменту, как небо над колодцем начало сереть, Аттилий понял: они сделали достаточно, чтобы вернуть Августу в строй. Конечно, потом придется отремонтировать акведук как следует. Но до тех пор, если не стрясется ничего непредвиденного, Августа выдержит. Инженер прошелся с факелом в руках до конца наскоро залатанного участка и осмотрел каждый фут. Даже если акведук снова начнет протекать, водостойкая штукатурка выдержит. К концу первого дня она затвердеет, а к концу третьего станет крепче камня.

«Только вот достаточно ли этого – быть крепче камня?..» Но Аттилий предпочел оставить эту мысль при себе.

– Раствор, который высыхает под водой, – сказал он Мусе, вернувшись обратно. – Вот это – воистину чудо!

Он пропустил остальных вперед и выбрался наружу последним. В свете наступающего дня стало видно, что они разбили лагерь на пастбище – неровном, усыпанном большими камнями, зажатом между горами. На востоке поднимались крутые скалы Апеннин, и милях в пяти-шести отсюда в утреннем свете виднелся город. Должно быть, Нола. Но не это поразило Аттилия. Он был потрясен, увидев, как близко они находились от Везувия. Гора располагалась на западе, и местность начинала повышаться всего лишь в нескольких сотнях шагов от акведука – и подъем был настолько крут, что инженеру пришлось задрать голову, чтобы взглянуть на вершину горы. И теперь, когда предутренние сумерки рассеялись, на одном из склонов начали появляться серовато-белые полосы – и это было самым тревожным. Они отчетливо выделялись на фоне покрывающего склоны леса и напоминали формой наконечники стрел. Не будь сейчас август, Аттилий поклялся бы, что это снег. Остальные тоже заметили эти полосы.

– Это что – лед? – потрясенно спросил Бребикс, уставившись на гору. – Лед в августе?!

– Акварий, ты когда-нибудь видал такое? – спросил Муса.

Аттилий покачал головой. Ему вспомнилось одно место из свитка, написанного по-гречески: «Вокруг нее почва насыщена пеплом, выброшенным Этной, и потому там так хорошо растет виноград».

– А что, если это и вправду пепел? – нерешительно произнес он, почти не осознавая, что говорит вслух.

– Пепла без огня не бывает, – возразил Муса. – А если бы там прошел такой сильный огонь, в темноте мы бы непременно его увидели.

– Да, правда.

Аттилий оглядел изможденные, испуганные лица своих спутников. Вокруг виднелись следы их ночных трудов: груды битого камня, пустые амфоры, догоревшие факелы, погасшие кострища. Озеро исчезло, а вместе с ним и птицы. Аттилий не слыхал, когда они улетели. Над горным гребнем, расположенным напротив Везувия, появился краешек солнечного диска. Вокруг царила странная тишина. Аттилий вдруг понял, что не слышит птичьего пения. Ни единого голоса. А ведь им полагалось бы пением приветствовать рассвет. Окажись здесь какой-нибудь авгур, эта тишина довела бы его до неистовства.

– А ты точно уверен, что вчера, когда вы с Кораксом добрались сюда, этого не было?

– Точно. – Муса потрясенно смотрел на Везувий. Он нервно вытер руки о грязную тунику. – Должно быть, это случилось ночью. Помните тот грохот – ну, когда земля вздрогнула? Наверное, тогда оно и стряслось. Гора треснула и выбросила вот это.

Рабочие встревоженно загудели, и кто-то крикнул:

– Это все великаны!

Аттилий вытер пот со лба. Уже начинало становиться жарко. Еще один знойный день впереди. Но в воздухе чувствовалось еще что-то, помимо жары. Какое-то напряжение – словно в чрезмерно натянутой шкуре. Что это – игра его воображения или земля и вправду едва заметно дрожит? От страха у Аттилия волосы встали дыбом. Этна и Везувий – он начал осознавать ту чудовищную связь, о которой, очевидно, догадался Экзомний.

– Ладно, – быстро сказал он, – давайте-ка убираться отсюда.

Он двинулся туда, где лежала Корелия, бросив через плечо:

– Заберите все из туннеля! И пошевеливайтесь! Мы закончили!

Девушка все еще спала. Во всяком случае, так показалось Аттилию. Она лежала у дальней повозки, свернувшись калачиком и подложив руки под щеку. На миг Аттилий застыл, пораженный несовместимостью этой красоты с окружающим разгромом. Эгерия в окружении обыденных инструментов его ремесла.

– Я уже давно проснулась. – Корелия повернулась на спину и открыла глаза. – Вы закончили?

– Можно сказать, что да. – Аттилий присел и начал собирать валяющиеся папирусы. – Рабочие возвращаются в Помпеи. Я хочу, чтобы ты опередила их. Я отправлю с тобой сопровождающего.

Корелия рывком уселась:

– Нет!

Аттилий знал, что именно так она себя и поведет. Он размышлял об этом полночи. Но что еще ему оставалось?

– Тебе следует вернуть эти документы туда, где ты их взяла, – быстро сказал он. – Если ты выедешь немедленно, то будешь в Помпеях задолго до полудня. Если тебе повезет, он не узнает, что ты их забирала и возила сюда.

– Но ведь это же доказательства его…

– Нет. – Аттилий поднял руку, жестом призывая девушку к молчанию. – Нет, сами по себе они ничего не доказывают. Они стали бы доказательством, если бы Экзомний рассказал обо всем в присутствии магистратов. Но он исчез. И где деньги, которые твой отец платил ему, тоже неизвестно. И никаких доказательств, что Экзомний их тратил, тоже нет – он был очень осторожен. А потому в глазах общественности Экзомний честен, словно сам Катон. А кроме того, тебе просто нужно поскорее уехать отсюда. С горой что-то происходит. Я толком не понимаю, что именно. Но Экзомний заподозрил это еще несколько недель назад. Такое впечатление, будто… – инженер заколебался, не зная, как это выразить словами. – Будто она оживает. В Помпеях ты будешь в большей безопасности.

Корелия качнула головой:

– А что собираешься делать ты?

– Вернусь в Мизены. Сообщу обо всем Полинию. Если кто и способен разгадать суть происходящего, так это он.

– Но если ты останешься один, они попытаются убить тебя.

– Не думаю. Если бы они и вправду хотели меня убить – прошлой ночью у них было для этого множество возможностей. Так что со мной все будет в порядке. Кроме того, они пешие, а у меня лошадь. Они не догонят меня, даже если бы и хотели.

– У меня тоже есть лошадь. Возьми меня с собой.

– Это невозможно.

– Почему? Я умею ездить верхом.

На миг Аттилий представил себе, как они вдвоем приезжают в Мизены. Дочь владельца виллы Гортензия селится в его тесной квартирке при Писцине Мирабилис. Прячется от Амплиата. И долго они смогут скрываться? День-два, не больше. А что потом? Законы общества так же неумолимы, как законы строительного дела.

– Корелия, выслушай меня. – Он взял девушку за руку. – Если бы я хоть что-нибудь мог для тебя сделать – в благодарность за то, что ты сделала для меня, – я бы обязательно тебе помог. Но не повиноваться отцу – это безумие.

– Ты не понимаешь! – Она отчаянно вцепилась в руку Аттилия. – Я не могу вернуться. Не гони меня. Я просто больше не могу видеть его и выйти замуж за этого человека тоже не могу…

– Но ты же знаешь закон. Когда речь идет о браке, ты являешься собственностью отца – в точности как любой из этих рабов. – Аттилий возненавидел эти слова, едва лишь они сорвались с его губ. Но что еще он мог сказать? – Возможно, все не так плохо, как тебе кажется.

Корелия застонала, вырвала руку и спрятала лицо в ладонях.

– Мы не можем бороться с судьбой. И поверь мне, бывают на свете вещи и хуже, чем брак с богатым человеком. Ты могла бы работать на полях и умереть в двенадцать лет. Или сделаться проституткой и ловить клиентов в закоулках. Принимай судьбу такой, какая она есть. Научись жить с этим. Ты выживешь. Вот увидишь.

Девушка смерила его долгим взглядом. Что в нем было – презрение или ненависть?

– Клянусь, я охотнее бы стала шлюхой.

– А я клянусь, что ты ошибаешься. – Аттилий заговорил резче. – Ты молода. Что ты знаешь о жизни?

– Я знаю, что я не могу сочетаться браком с тем, кого презираю. А ты мог бы? – Она гневно сверкнула глазами. – Может, и мог бы.

Инженер отвел взгляд:

– Корелия, перестань.

– Ты женат?

– Нет.

– Но ты был женат?

– Да, – негромко произнес он. – Я был женат. Моя жена умерла.

Это заставило Корелию на миг умолкнуть.

– А ты презирал ее?

– Конечно нет.

– А она тебя?

– Может, и да.

Девушка снова замолчала, но ненадолго.

– Отчего она умерла?

Аттилий никогда ни с кем не говорил об этом. Он даже никогда об этом не думал. А если это все же иногда случалось – по большей части в бессонные предрассветные часы, – Аттилий заставлял себя выбросить эти мысли из головы и думать о чем-нибудь другом. Но сейчас… Что-то в этой девушке было такое… В общем, она сумела задеть его за живое. И инженер, сам себе поражаясь, сказал:

– Она была очень похожа на тебя. И внешностью, и характером. – Он коротко рассмеялся, припоминая. – Мы прожили вместе три года.

Это было безумие. Но Аттилий не мог остановиться.

– Она забеременела, и подошло время рожать. Но ребенок пошел ножками вперед, как Агриппа. Ты знаешь, что имя Агриппа – aegre partus[3] – означает «рожденный с трудом»? Я сперва подумал, что это благоприятное знамение для будущего аквария – родиться, как великий Агриппа. Я был уверен, что это мальчик. Но прошел целый день – был июнь, и в Риме было жарко, почти так же жарко, как здесь, – а ребенок все никак не мог появиться на свет, и даже врач с двумя повитухами ничего не могли поделать. А потом у нее открылось кровотечение. – Аттилий зажмурился. – Около полуночи они пришли ко мне. «Марк Аттилий, тебе придется выбирать между женой и ребенком». Я сказал, что выбираю обоих. Но они сказали, что это невозможно, и тогда я сказал… конечно же, я сказал, что выбираю жену. И прошел туда, чтобы быть с ней. Она очень ослабела, но все равно принялась спорить со мной. Даже тогда она мне противоречила! У них были большие ножницы – вроде тех, которыми садовники подстригают кусты. И еще нож. И крюк. Они отрезали одну ножку, потом вторую, потом ножом разрезали тельце на четыре части и крюком вытащили череп. Но кровотечение так и не прекратилось, и наутро Сабина тоже умерла. Так что я не знаю. Возможно, под конец она тоже презирала меня.

Он отослал девушку обратно в Помпеи с Политием. Не потому, что раб-грек был самым сильным из всех, кого он мог дать Корелии в сопровождение, и не потому, что он был самым умелым наездником, – а потому, что он был здесь единственным, кому Аттилий доверял. Инженер дал ему коня Корвиния и велел не спускать с девушки глаз, пока она не доберется до дома и не окажется в безопасности.

Корелия перестала спорить и сделалась кроткой и смиренной, но Аттилию было стыдно за свои слова. Да, он заставил ее замолчать – но это было недостойно мужчины. Он вызвал у нее жалость к себе. Должно быть, даже хитроумные римские юристы, стремящиеся любой ценой склонить мнение суда на свою сторону, и те побрезговали бы такой дешевой риторикой. Вызвать эти ужасные призраки мертвой жены и ребенка! Корелия завернулась в плащ и встряхнула головой, отбросив назад длинные темные волосы. Жест получился выразительный. Она подчинилась, но не признала правоты Аттилия. Даже не взглянув в его сторону, Корелия легко вскочила в седло, прищелкнула языком и, развернув лошадь, двинулась следом за Политием.

Аттилию понадобилось все его самообладание, чтобы не броситься ей вслед. «Плохо же я отблагодарил ее за то, что она для меня сделала», – подумал он. Но чего еще она могла ожидать? А что касается судьбы, о которой он тут разливался, – что ж, Аттилий действительно в нее верил. Каждый с рождения прикован к ней, словно к движущейся повозке. И места назначения не изменить. Можно лишь выбирать, как ты туда прибудешь – придешь сам или тебя притащат волоком.

И все же, когда Корелия двинулась прочь, Аттилий почувствовал, что у него разрывается сердце. По мере того как всадники удалялись, солнце поднималось все выше и все лучше освещало окрестности, так что Аттилий долго смотрел девушке вслед. В конце концов всадники въехали в масличную рощу и исчезли из виду.

А тем временем в Мизенах Плиний лежал в своей спальне без окон и предавался воспоминаниям.

Он вспоминал топкие равнинные леса Верхней Германии и огромные дубы, растущие на побережье северного моря – если, конечно, можно говорить о береге, когда море и земля совершенно незаметно перетекают друг в дружку, – дождь и ветер и как иногда в бурю деревья с ужасающим треском отделяются от берега, увлекая с собой настоящие островки, и плывут по морю, раскинув кроны, словно паруса, и временами напарываются на хрупкие римские галеры. Память его по-прежнему хранила зарницы в темном небе и бледные лица германцев-хавков, притаившихся среди деревьев, запах грязи и дождя, тот кошмарный момент, когда дерево обрушивается на стоящий на якоре корабль, его людей, тонущих в этом отвратительном варварском море…

Плиний вздрогнул, открыл глаза, сел и потребовал сказать, на чем они остановились. Его секретарь – он сидел рядом с кроватью, и стило было наготове – посмотрел на восковую табличку.

– На Доминии Корбулоне, господин, – сказал Алексион. – На том моменте, когда ты служил в кавалерии и воевал с хавками.

– Ах да. Именно. Хавки. Припоминаю…

Но что он припомнил? Адмирал уже несколько месяцев пытался писать мемуары. Он был уверен, что они станут его последней книгой. И теперь диктовка мемуаров стала для него желанной возможностью хоть ненадолго отвлечься от мыслей о волнениях, вызванных аварией на акведуке. Но то, что он видел и делал, теперь смешалось в памяти с тем, о чем он читал и ему рассказывали, словно какой-то сон. А ведь чего он только не повидал! Императрицу Лоллию Полину, жену Калигулы, – на свадебном пиру она искрилась в свете свечей, подобно фонтану; на ней было надето жемчугов и изумрудов на сорок миллионов сестерциев. И императрицу Агриппину, вышедшую замуж за этого слюнявого Клавдия; однажды она прошла мимо него в плаще, сотканном из золотых нитей. Он видел, как добывают золото, в бытность свою прокуратором северной Испании; шахтеры, подвешенные на веревках, врубались в горный склон – издалека они походили на каких-то огромных птиц, клюющих скалу. Столько трудов, столько опасностей – и ради чего? Ради подобного конца? Несчастная Агриппина умерла здесь, в этом самом городе. Ее убил предыдущий префект флота – по приказу родного сына Агриппины, императора Нерона. Он посадил императрицу в протекающую лодку и отдал на волю волн, а когда она все-таки каким-то чудом сумела выбраться на берег, ее закололи матросы. Истории! В них корень всех трудностей. Он помнит слишком много историй, и они не вмещаются в одну книгу.

Хавки… Сколько ему тогда было – двадцать четыре? Это была его первая кампания. Плиний начал заново:

– «Хавки селятся на высоких деревянных помостах, чтобы избежать опасности со стороны здешних коварных приливов. Они собирают тину, высушивают ее на холодном северном ветру и используют в качестве топлива. Пьют они только дождевую воду и устанавливают рядом с жилищами чаны для ее сбора. Верный признак отсутствия цивилизации. Несчастные ублюдки эти хавки».

Плиний помолчал.

– Вычеркни последнюю фразу.

Дверь приоткрылась, и в комнату ворвался ослепительно-яркий свет. До слуха Плиния донесся плеск волн и гомон с верфей. Значит, уже утро. Он проснулся несколько часов назад. Дверь затворилась обратно. К секретарю на цыпочках подошел раб и что-то прошептал ему на ухо. Плиний повернулся на бок, чтобы лучше видеть.

– Который час?

– Конец первого часа, господин.

– Резервуар открывали?

– Да, господин. Сообщили, что вода вытекла вся.

Плиний застонал и рухнул обратно на подушку.

– И похоже, господин, при этом было сделано весьма примечательное открытие.

…Рабочие двинулись в путь на полчаса позже Корелии. Обошлось без длительных прощаний. Муса с Корвинием тоже заразились страхом, охватившим рабочих, и всем им не терпелось поскорее оказаться под защитой городских стен Помпей. Даже Бребикс, бывший гладиатор, выживший в трех десятках схваток, и тот то и дело обеспокоенно поглядывал в сторону Везувия. Они прибрали в туннеле и погрузили инструменты, пустые амфоры и неиспользованные кирпичи на повозки. В завершение всего двое рабов забросали землей кострища, и окрестности приобрели такой вид, словно никаких ремонтников здесь отродясь не бывало.

Аттилий стоял рядом со смотровым колодцем, скрестив руки на груди, и настороженно наблюдал за сборами. Это был самый опасный момент – ведь работа уже была завершена. Это было бы вполне в духе Амплиата: избавиться от аквария, когда он стал больше не нужен. Аттилий готов был в случае чего дорого продать свою жизнь.

Единственным, у кого еще имелась лошадь, был Муса. Он уселся в седло и окликнул Аттилия:

– Ты идешь?

– Нет еще. Я догоню вас попозже.

– А почему?

– Потому что я собираюсь подняться на гору.

Муса потрясенно уставился на него:

– Зачем?!

«Хороший вопрос. Потому что разгадка того, что происходит здесь, внизу, находится там. Потому что это моя работа – заботиться, чтобы вода текла бесперебойно. Потому что мне страшно».

Инженер пожал плечами:

– Из любопытства. Не волнуйся. Я не забыл своего обещания – если тебя это беспокоит. Держи. – Он протянул Мусе свой кожаный кошелек. – Ты хорошо поработал. Купи рабочим еды и вина.

Муса заглянул в кошелек и проверил содержимое.

– Здесь многовато, акварий. Хватит даже на женщину.

Аттилий рассмеялся:

– Счастливого пути, Муса. До встречи. Увидимся в Помпеях или в Мизенах.

Муса снова бросил на него взгляд и, кажется, хотел что-то сказать, но передумал. Он развернул коня и двинулся следом за повозками. Аттилий остался один.

И снова его поразила царящая вокруг неподвижность – как будто Природа затаила дыхание. Стук тяжелых деревянных колес постепенно затих вдали, и теперь Аттилий слышал лишь неистребимый стрекот цикад да время от времени – звон колокольчика. Солнце уже поднялось довольно высоко. Акварий оглядел безлюдные окрестности, потом лег и заглянул в туннель. Жара тяжело давила на плечи. Аттилий подумал о Сабине, о Корелии, о своем мертвом сыне – и заплакал. Он даже не пытался сдержаться: он рыдал, сотрясаясь от горя, задыхаясь, судорожно хватая ртом холодный воздух туннеля, пропитанный горьковатым запахом влажной глины. Его охватило странное ощущение раздвоенности – как будто один Аттилий сейчас плакал, а второй наблюдал за ним со стороны.

Некоторое время спустя он успокоился, встал и вытер лицо подолом туники. И лишь после этого, снова взглянув вниз, уловил краем глаза отблеск отраженного света в темноте. Акварий слегка отодвинулся – так, чтобы не мешать солнечным лучам попадать в колодец, – и увидел, что пол акведука блестит. Аттилий потер глаза и посмотрел еще раз. За этот краткий промежуток времени блики сделались отчетливее и ярче; они плясали и ширились по мере того, как туннель заполнялся водой.

– Она течет! – прошептал Аттилий.

Удостоверившись, что не ошибся и что Августа снова несет людям воду, акварий подкатил тяжелую крышку к колодцу. Он медленно опустил ее и лишь в последний момент отдернул пальцы. Крышка преодолела последние несколько дюймов. Раздался глухой стук – и туннель был закрыт.

Аттилий снял путы с лошади и взобрался в седло. В дрожащем от зноя воздухе каменные вехи акведука исчезали вдали, словно скрывались под водой. Аттилий натянул поводья, повернул коня в сторону Везувия и пришпорил. Конь двинулся по тропинке, идущей в сторону горы, – сперва шагом, потом перешел на рысь.

Из Писцины Мирабилис вытекли последние остатки воды, и огромный резервуар опустел – редкостное зрелище. Последний раз его можно было наблюдать десять лет назад, когда воду спускали ради планового ремонта, чтобы убрать все, что скопилось на дне, и проверить, не появились ли трещины в стенах. Плиний внимательно слушал раба, рассказывавшего об устройстве резервуара. Его всегда интересовали технические подробности.

– И часто ли это проделывают?

– Как правило раз в десять лет, господин.

– Так, значит, скоро эту процедуру должны были повторить?

– Да, господин.

Они стояли на ступеньках резервуара, спустившись до половины, – сам Плиний, его племянник Гай, его секретарь Алексион и местный раб-смотритель Дромон. Плиний приказал, чтобы до его прибытия никто ничего не трогал, и у дверей, чтобы помешать нежелательному вторжению, была поставлена стража из моряков. Однако же слухи о находке как-то просочились наружу, и во дворе уже толпились любопытствующие зеваки.

Пол Писцины напоминал тинистый берег после отлива. Повсюду виднелись небольшие лужицы и разнообразные предметы – заржавевшие инструменты, камни, обувь, – попадавшие в резервуар за прошедшие годы и очутившиеся на дне. Некоторые из них скрыло отложениями, и от них остались лишь бугорки неопределенного вида. Здешняя лодка тоже очутилась на полу. Несколько цепочек следов вело от лестницы к середине резервуара, к лежащему там какому-то крупному предмету, и возвращалось обратно. Дромон спросил, не принести ли ему этот предмет сюда.

– Нет, – сказал Плиний. – Я желаю осмотреть все лично, на месте. Гай, помоги-ка мне.

Он указал на свои сандалии, и племянник, присев, расшнуровал и снял их, пока Алексион поддерживал префекта. Плиния охватило почти мальчишеское предвкушение приключения, и оно лишь усилилось, когда он преодолел последние ступеньки и осторожно ступил в тину. Черный, восхитительно прохладный ил просочился между пальцами, и Плиний словно вернулся в фамильный особняк в Коме, в Транспаданской Италии, где так славно было играть на берегу озера. И пролетевшие годы – почти полвека! – вдруг показались ему сном. Сколько раз за день такое случалось? Плиний так и не смог привыкнуть к этому. Но в последнее время любая мелочь – запах, звук, промелькнувшее цветное пятно, прикосновение к чему-то вдруг вызывали поток воспоминаний; зачастую Плиний даже не подозревал, что он все это помнит. Как будто он превратился во вместилище некогда пережитых впечатлений, а от него самого ничего уже и не осталось…

Префект подобрал край тоги и осторожно зашагал вперед; его ноги увязали в тине, и при каждом шаге раздавалось восхитительное чавканье.

– Дядя, осторожнее! – крикнул Гай.

Но Плиний лишь покачал головой и рассмеялся. Он держался в стороне от следов, оставленных предшественниками: ему было куда приятнее продавливать корку грязи там, где она была свежей и только-только начала засыхать на воздухе. Спутники Плиния двинулись следом за ним, держась, однако, на почтительном расстоянии.

Адмирал восхитился подземным резервуаром – этой выдающейся постройкой с ее колоннами, в десять раз превышающими человеческий рост. Какое воображение нужно было иметь, чтобы впервые представить себе это, какую волю и силу, чтобы воплотить образ в камне, – и все для того, чтобы сохранить воду, доставленную сюда за шестьдесят миль! Плиний никогда не имел ни малейших возражений против обожествления императоров. «Бог – это человек, помогающий человеку» – таково было его жизненное кредо. Божественный Август уже одной постройкой Писцины Мирабилис и акведука в Кампанье полностью заслужил свое место в пантеоне.

К тому моменту, как адмирал добрался до середины резервуара, он совершенно запыхался – столько усилий требовалось, чтобы вытаскивать ноги из вязкой тины. Плиний прислонился к колонне; подоспевший Гай встал рядом. Но Плиний не огорчался: результат стоил труда. Раб-смотритель правильно сделал, что послал за ним. На это воистину стоило посмотреть – на загадку Природы, ставшую также загадкой Человека.

При ближайшем рассмотрении предмет, валяющийся в грязи, оказался амфорой вроде тех, в которых хранилась известь. К ручкам амфоры была привязана тонкая длинная веревка; она бесформенной грудой валялась рядом. Крышка, некогда запечатанная воском, теперь была сорвана. В грязи поблескивало около сотни серебряных монет.

– Никто ничего не трогал, адмирал, – взволнованно сообщил Дромон. – Я велел, чтобы всё оставили в таком виде, как оно было.

Плиний надул щеки:

– Как по-твоему, Гай, сколько тут всего?

Племянник адмирала запустил руки в амфору, зачерпнул полную горсть монет и показал Плинию.

– Целое состояние, дядя.

– И конечно же, незаконно нажитое – в этом можно не сомневаться. Оно пятнает честную грязь.

Ни на глиняном сосуде, ни на веревке почти не было отложений, а значит, они пролежали на полу резервуара не так уж долго. Самое большее – месяц. Адмирал посмотрел на сводчатый потолок.

– Кто-то подплыл сюда на лодке и опустил амфору за борт, – сказал он.

– А потом бросил веревку? – Гай удивленно уставился на дядю. – Но кто это мог сделать? И как он думал вернуть себе свои деньги? Ни один ныряльщик не опустится на такую глубину!

– Верно.

Плиний тоже зачерпнул пригоршню монет и принялся их рассматривать, вороша большим пальцем. С одной стороны – знакомый насупленный профиль Веспасиана, с другой – священные орудия авгура. Высеченная по краю надпись – IMP CAES VESP AVG COS III – свидетельствовала, что монеты были отчеканены в третье консульство императора Веспасиана, то есть восемь лет назад.

– Значит, нам следует предположить, Гай, что владелец собирался не нырять за ними, а получить свои деньги обратно, осушив резервуар. А единственным человеком, имеющим возможность опустошить Писцину по своему желанию, был наш невесть куда сгинувший акварий Экзомний.

Hora Quarta

[10:37]

Средняя скорость подъема магмы, выявленная в ходе последних наблюдений, заставляет предположить, что магма, скопившаяся в резервуаре под Везувием, могла начать подниматься в жерло вулкана со скоростью 0,2 метра в секунду и началось это примерно за четыре часа до извержения. Произошло это около девяти часов утра двадцать четвертого августа.

Динамика вулканизма (под редакцией Вольфганга Грассмана)

Кваттовири – совет четверых. Избранные магистраты Помпей собрались на чрезвычайное заседание в гостиной Луция Попидия. Рабы принесли каждому кресло, и магистраты расселись, скрестив руки на груди, и принялись молча ждать. Амплиат, дабы показать, что он не входит в число магистратов, расположился на ложе в углу; он ел инжир и наблюдал за собравшимися. Сквозь открытую дверь ему был виден плавательный бассейн и его смолкший фонтан, а за ним – угол сада и кот, играющий с птичкой. Этот ритуал затягивания смерти заинтересовал Амплиата. Египтяне считали котов священными животными, самыми разумными существами после человека. Насколько мог припомнить Амплиат, лишь коты да люди способны были получать удовольствие, причиняя другому страдания. Значит ли это, что разум и жестокость неизменно сопутствуют друг другу? Интересный вопрос.

Он надкусил следующую ягоду. Заслышав чавканье, Попидий скривился:

– Должен заметить, Амплиат, ты выглядишь в высшей степени самоуверенно.

В его голосе проскользнула отчетливая нотка раздражения.

– Я в высшей степени уверен в себе. Расслабься.

– Тебе легко говорить! Не ты же подписал объявления, расклеенные по всему городу и обещающие, что после полудня вода пойдет снова!

– Ответственность перед обществом – это плата за право занимать выборную должность, дорогой Попидий. – Амплиат щелкнул липкими от сока пальцами, и раб тут же поднес ему небольшую серебряную чашу. Амплиат сполоснул пальцы и вытер их о тунику раба. – Не сомневайтесь в инженерных достижениях римлян, почтеннейшие. Все будет хорошо.

Четыре часа назад, на рассвете очередного знойного, безоблачного дня, Помпеи проснулись и обнаружили, что остались без воды. Предположения Аттилия о том, что произойдет дальше, полностью оправдались. Поскольку это произошло после принесения жертв Вулкану, то даже наименее суеверные увидели в этом проявление неудовольствия грозного бога. Вскорости после рассвета обеспокоенные граждане уже стали сбиваться в кучки. На форуме и на больших фонтанах были вывешены объявления, подписанные Луцием Попидием Секундом; они гласили, что акведук ремонтируется и что вода будет подана вновь после семи часов. Но тех, кто помнил ужасное землетрясение, произошедшее семнадцать лет назад, – тогда вода тоже пропадала! – эти объявления не успокоили, и к середине утра город был охвачен паникой. Некоторые хозяева лавок предпочли не открывать свои заведения. Некоторые граждане отбыли прочь, погрузив имущество на повозки и провозгласив во всеуслышание, что Вулкан намеревается во второй раз уничтожить Помпеи. И вот теперь разошелся слух, что кваттовири заседают в доме Попидия. И на улице под домом собралась толпа. Время от времени в уютную гостиную долетал ее гул – ворчание, напоминающее порыкивание зверей, которых подтащили вместе с клетками к выходу на арену и вот-вот спустят на гладиаторов.

Бриттий поежился:

– Говорил же я – не надо нам было соглашаться помогать этому акварию!

– Верно, – поддержал его Куспий. – Я то же самое говорил. И гляньте, к чему это привело!

«Как много можно узнать, всего лишь посмотрев человеку в лицо, – подумал Амплиат. – Позволяет ли он себе излишества в еде и питье, кто он по роду деятельности, горд ли он, труслив ли он, силен ли. Вот возьмем Попидия: он красив и слаб. Куспий, как и его отец, храбр, жесток, груб и глуп. Бриттий весь во власти собственных желаний. Голконий резок и расчетлив – в его диете слишком много анчоусов и пряного рыбного соуса».

– Вздор, – любезно произнес Амплиат. – Вы бы хоть подумали! Если бы мы не стали ему помогать, он бы просто отправился за помощью в Нолу и мы все равно остались бы без воды, только на день позже. А что сказали бы в Риме, узнав об этом? Кроме того, нам известно, где он находится. Он в нашей власти.

Остальные не придали этому значения, но старина Голконий тут же уцепился за последнюю реплику Амплиата.

– А почему это так важно – знать, где он находится?

Амплиат на миг замешкался с ответом. Он рассмеялся:

– Да будет тебе, Голконий! Всегда полезно знать как можно больше – разве не так? Ради этого стоило дать ему несколько рабов да известь с досками. Если человек перед тобой в долгу, его легче контролировать – я верно говорю?

– Верно, – сухо откликнулся Голконий и взглянул на Попидия, сидевшего напротив.

Даже Попидий был не настолько глуп, чтобы не заметить оскорбления. Он побагровел и привстал с кресла:

– Ты на что намекаешь?

– Послушайте! – вмешался Амплиат. Он хотел прекратить этот разговор, пока тот не зашел слишком далеко. – Я хочу рассказать вам о пророчестве, которое я получил этим летом, когда начались подземные толчки.

– Пророчество? – Попидий, заинтересовавшись, тут же уселся на место. Амплиат знал, что он любил подобные штуки: старая Бирия с ее волшебными бронзовыми руками, исписанными таинственными знаками, ее ящик со змеями, ее молочно-белые глаза, неспособные увидеть лицо человека, но способные зато разглядеть его будущее. – Ты советовался с сивиллой? И что она сказала?

Амплиат постарался напустить на себя соответствующее моменту торжественное выражение.

– Она принесла в жертву Сабазию змей и освежевала их, чтобы погадать на их внутренностях. Я присутствовал при этом.

Ему вспомнилось пламя, горящее на алтаре, дым, поблескивающие руки, запах благовоний, дрожащий голос сивиллы – высокий, почти нечеловеческий; таким же точно голосом вопила та старуха, сына которой он скормил муренам. Это представление невольно вогнало Амплиата в трепет.

– Она видела город – наш город – много лет спустя. Может, спустя тысячелетие, может, больше. – Он перешел на шепот. – Наш город был знаменит на весь мир. Наши храмы, наши амфитеатры, наши улицы кишели людьми, говорящими на всех мыслимых языках. Вот что она увидела во внутренностях змей. Дни цезарей минуют, и империя рассыплется прахом, но то, что мы воздвигнем здесь, будет стоять.

Амплиат откинулся на спинку кресла. Он сам почти поверил в свои слова. Попидий перевел дыхание.

– Бирия Ономаста никогда не ошибалась, – сказал он.

– И она все это повторит? – скептически поинтересовался Голконий. – Она позволит нам воспользоваться пророчеством?

– Позволит, – заверил его Амплиат. – И повторит. Я хорошо ей заплатил.

Тут ему послышался какой-то звук. Он поднялся с ложа и вышел в сад. Фонтан, питающий водой плавательный бассейн, был сделан в виде нимфы, выливающей воду из кувшина. Звук повторился. Амплиат подошел поближе и услышал слабое журчание. А потом из кувшина потекла вода. Струйка ослабела, почти иссякла – а потом начала набирать силу. И Амплиата охватило потрясение перед лицом разбуженных им таинственных сил. Он подозвал магистратов.

– Вот видите?! Я же говорил! Пророчество истинно!

Раздались возгласы радости и облегчения, и даже Голконий позволил себе мимолетную улыбку:

– Это хорошо.

– Скутарий! – крикнул управителю Амплиат. – Принеси кваттовири нашего лучшего вина – да хоть кокубинского! Ну так как, Попидий, кто пойдет сообщать толпе эту весть, ты или я?

– Иди ты, Амплиат. Мне необходимо выпить.

Амплиат прошел через атриум к парадной двери, жестом велел Массаво отпереть и встал на пороге. На улице собралось около сотни человек – его людей, как нравилось думать Амплиату. Он вскинул руку, призывая собравшихся к молчанию.

– Вы знаете, кто я такой, – выкрикнул он, когда ропот толпы стих, – и знаете, что мне можно доверять!

– Это почему? – крикнул кто-то сзади.

Амплиат проигнорировал этот выпад:

– Вода снова пошла! Если вы мне не верите, как этот наглец, можете сами пойти посмотреть на фонтаны и убедиться. Акведук починен! И сегодня сивилла Бирия Ономаста во всеуслышание провозгласит великое пророчество. Жаркому лету и нескольким подземным толчкам не напугать Помпей!

Несколько человек разразились радостными возгласами. Амплиат лучезарно улыбнулся и помахал толпе рукой:

– Доброго вам дня, граждане! Возвращайтесь к своим делам. Salve lucrum! Lucrum gaudim!

Он отступил в вестибюль.

– Брось им немного денег, Скутарий, – прошипел он, все еще сохраняя улыбку на лице. – Только смотри не переусердствуй. Так, чтобы им хватило на выпивку.

Амплиат немного помедлил, слушая, как люди, дерущиеся из-за монет, восхваляют его щедрость, потом направился обратно в атриум, радостно потирая руки. Да, исчезновение Экзомния нанесло удар по его самообладанию – этого он отрицать не мог. Но он уладил возникшие трудности за какой-нибудь день, фонтаны вновь наполнились водой, а молодой акварий мертв или вскорости умрет. Чем не повод для праздника? Из гостиной донесся смех и звон бокалов. Амплиат хотел уже обойти бассейн и присоединиться к магистратам, но тут он заметил под ногами трупик птицы. Он копнул его носком сандалии, потом наклонился и подобрал птицу. Тельце было еще теплое. Красная шапочка на макушке, белые щеки, черные с желтым крылья. На месте глаза – капелька крови.

Щегол. Комок пуха и перьев. Амплиат взвесил его на ладони – какая-то смутная мысль шевельнулась в отдаленном уголке его сознания, – потом стряхнул трупик на землю и быстро зашагал по лестнице, ведущей в сад его старого дома. Кот заметил его приближение и стрелой метнулся в кусты, но Амплиат вовсе не собирался гнаться за ним. Его внимание было приковано к пустой вольере на балконе у Корелии и к закрытым ставнями окнам ее комнаты.

– Цельзия! – рявкнул Амплиат, и жена тут же кинулась к нему. – Где Корелия?

– Она заболела. Я оставила ее поспать…

– Приведи ее! Живо!

Он подтолкнул жену в сторону лестницы, а сам развернулся и кинулся в свой кабинет.

Это невозможно…

Она бы не посмела…

Амплиат понял, что дело неладно, в тот самый момент, когда он с лампой в руках склонился над столом. Это была старая уловка, перенятая им у прежнего хозяина, – волосок, прикрепленный поверх ящика стола и позволяющий узнать, не шарили ли здесь чьи-то любопытствующие ручки, – старая, но вполне действенная. А еще он дал всем понять, что распнет любого раба, если решит, что ему нельзя доверять.

Волоска на месте не было. А когда Амплиат извлек из сундука ларец с документами, оказалось, что свитки тоже исчезли. Амплиат на миг застыл, встряхнул ларец, словно фокусник, забывший продолжение фокуса, а потом запустил ларцом в стену. Тот с грохотом разлетелся на части. Амплиат выскочил во дворик. Жена уже открыла ставни в комнате Корелии и теперь стояла на балконе, спрятав лицо в ладонях.

Корелия въехала в город через Везувиевы врата, на площадь перед зданием резервуара. Гора осталась у нее за спиной. В фонтанах снова появилась вода, но напор был слабым, и отсюда, с самой высокой точки города, было хорошо видно облако пыли, повисшее над Помпеями. Над красными черепичными крышами витал обычный дневной гул.

За все то время, пока они огибали Везувий и пересекали равнину, Корелия ни разу не пришпорила лошадь. Ей больше незачем было торопиться. Она направилась вниз по склону, к большому перекрестку. Политий трусил следом. Девушке казалось, что глухие стены домов окружают ее со всех сторон, словно темница. Все те места, что радовали ее в детстве, – потаенные водоемы и цветущие сады, лавки с их дешевыми украшениями и тканями, театры и шумные бани – все это умерло для нее и обратилось в прах. Корелия заметила гневные и обескураженные лица людей, толпящихся у фонтанов и подставляющих свои кувшины под скудные струйки воды, и снова подумала об акварии. Рассказ Аттилия о его жене и ребенке не шел у нее из головы всю обратную дорогу.

Она знала, что Аттилий прав. От судьбы не уйдешь. И теперь, приближаясь к дому отца, Корелия не испытывала более ни гнева, ни страха. Она просто была полумертвой от усталости, жажды и ощущения грязи. Возможно, такова будет вся ее дальнейшая жизнь: тело будет заниматься будничной рутиной, а душа – витать невесть где. Корелия увидела впереди толпу, куда большую, чем обычное сборище прихлебателей, ждущих часами, лишь бы добиться у ее отца какой-то милости. И вдруг собравшиеся словно принялись отплясывать какой-то чудной, нездешний танец – прыгать, протягивая руки, а потом падать на колени и шарить по мостовой. Лишь через несколько мгновений Корелия сообразила, что это они собирали брошенные деньги. Это было очень в духе ее отца: эдакий провинциальный Цезарь, старающийся купить любовь толпы, уверенный, что он поступает как истинный аристократ, и не замечающий собственной напыщенности и вульгарности.

Презрение в душе Корелии вдруг сделалось сильнее ненависти, и мужество ее окрепло. Она обогнула дом и подъехала сзади, со стороны конюшен; на стук копыт выскочил пожилой конюх. Когда он завидел хозяйскую дочь в таком растрепанном виде, у него глаза полезли на лоб, но Корелию это не волновало. Она спрыгнула с седла и бросила поводья конюху.

– Спасибо, – сказала она Политию, потом обратилась к конюху: – Позаботься об этом человеке. Проследи, чтобы его накормили и напоили.

Девушка вошла с солнечной улицы в полумрак дома и направилась вверх по лестнице, предназначенной для рабов. Она достала свитки из-под плаща. Марк Аттилий велел ей положить свитки на место и надеяться, что их пропажа осталась незамеченной. Но Корелия решила, что не станет этого делать. Она отдаст их отцу сама, из рук в руки. И скажет, где она была. Пускай знает, что теперь ей известна правда. А потом пусть делает с ней что хочет. Ей все равно. Что может быть хуже той судьбы, что он уже уготовил ей? Невозможно покарать мертвеца.

В этом приподнятом состоянии опьяненности мятежом Корелия вошла в дом Попидия и направилась к плавательному бассейну, служившему центром виллы. Она услышала справа какие-то голоса и увидела в гостиной своего будущего мужа и других магистратов Помпей. Они повернулись в ее сторону, и в то же самое мгновение на ступенях, ведущих в старый дом, появился отец Корелии, а за ним по пятам следовали ее мать и брат. Амплиат увидел, что его дочь несет в руках, и на один восхитительный миг на его лице промелькнула паника. «Корелия!» – крикнул он и двинулся к ней, но девушка увернулась, вбежала в гостиную и швырнула свитки с отцовскими тайнами на стол, прежде чем Амплиат успел ее остановить. Свитки посыпались на пол.

Акварию казалось, что Везувий насмехается над ним: как он ни старался, ему не удавалось приблизиться к горе. И лишь случайно, оглянувшись и заслонив глаза от солнца, Аттилий осознал, насколько высоко он поднялся. Вскоре он уже мог разглядеть Нолу. Орошаемые поля, раскинувшиеся вокруг го`рода, напоминали зеленый кукольный платочек, кем-то оброненный на бурой равнине Кампаньи. Да и сама Нола, древняя самнитская крепость, казалась отсюда не более внушительной, чем россыпь детских кубиков, валяющихся рядом с далекой горной цепью. Но ее граждане уже должны были получить воду. И при мысли об этом акварий почувствовал себя увереннее.

Аттилий выбрал в качестве ориентира край ближайшей серо-белой полосы и к середине утра добрался до него в том месте, где пастбище сменялось лесом. По дороге ему не встретилось ни единого живого существа, будь то человек или животное. Крестьянские домики, изредка попадавшиеся ему на пути, были пусты. Аттилий решил, что все, наверное, бежали отсюда, либо ночью, заслышав тот жуткий грохот, либо на рассвете, обнаружив этот призрачный пепельный покров. Пепел покрывал землю, словно рыхлый снег; он был недвижен, ибо здесь не было ветра, способного потревожить его. Соскочив с коня, Аттилий поднял настоящее облако пепла, тут же прилипшего к его вспотевшим ногам. Инженер зачерпнул пригоршню пепла. Пепел состоял из мелких частичек, нагретых солнцем и ничем не пахнущих. Он покрывал кроны деревьев, словно снежная пороша.

Аттилий насыпал немного пепла в поясную сумку, чтобы при случае показать Плинию, и глотнул воды; ему хотелось избавиться от привкуса пыли во рту. Взглянув вниз, инженер заметил на склоне, примерно в миле отсюда, еще одного всадника. Тот явно двигался к тому самому месту, где стоял Аттилий. Очевидно, он тоже желал выяснить, что же тут стряслось. Аттилий подумал было подождать его и обменяться мнениями, но по некотором размышлении отказался от этого намерения. Ему хотелось уехать тсюда. Он снова сел в седло и поехал вдоль склона, подальше от полосы пепла, к дороге, уходящей в лес.

Едва лишь акварий вступил под полог леса, как кроны деревьев сомкнулись вокруг него, и вскоре он перестал понимать, где находится. Ему оставалось лишь держаться охотничьей тропы, что пересекала пересохшие русла ручьев и петляла из стороны в сторону, но неизменно вела наверх. Аттилий спешился, чтобы облегчиться. Ящерицы шмыгнули от него в разные стороны, шурша опавшей сухой листвой. Он заметил маленьких красных паучков, восседающих в своих тонких паутинах, и волосатых гусениц длиной с его указательный палец. Кусты покрывали гроздья красных сладких ягод. Растительность была самая обычная: ольха, ежевика, плющ. Аттилий подумал, что Торкват, капитан либурны, оказался прав – подняться на Везувий куда легче, чем кажется при взгляде со стороны. И если бы ручьи не пересохли, здесь было бы вполне достаточно еды и питья, чтобы обеспечить целую армию. Аттилию представилось, как полтора века назад здесь шел тот фракийский гладиатор, Спартак, со своим войском, спеша укрыться на вершине горы.

Акварию понадобилось еще около часа, чтобы пересечь лес. Он потерял ощущение времени. Солнце почти все время было скрыто за деревьями, и лишь отдельные столбы света пробивались через листву. Небо, разбитое кронами на отдельные осколки, превратилось в яркий голубой узор. Жаркий воздух был напоен запахом сосновой хвои и трав. Среди деревьев порхали бабочки. Царила тишина; лишь изредка откуда-то доносилось воркование лесного голубя. От жары и размеренного покачивания в седле Аттилий начал клевать носом. Раз ему даже показалось, будто за ним следует какое-то довольно крупное животное, но когда он придержал коня и прислушался, подозрительный шум стих. Вскоре лес начал редеть. Аттилий выехал на прогалину.

Теперь Везувий решил сыграть с ним в другую игру. То он все ускользал и ускользал несколько часов кряду, а теперь вдруг вершина как-то мгновенно возникла перед акварием: холм высотою в несколько сотен футов, крутой, каменистый, почти лишенный почвы – а потому и растительности. На нем росли лишь какие-то клочковатые кусты да мелкие желтые цветочки. Здесь все было в точности так, как описывал неведомый греческий автор: вершина была черна, словно по ней недавно прошел огонь. Местами скала вспучилась, словно что-то вытолкнуло ее изнутри и породило небольшие осыпи. Далее по гребню виднелись осыпи посерьезнее. Огромные валуны ростом с человека валялись, врезавшись в стволы деревьев; судя по их виду, это произошло недавно. Аттилию вспомнилось, как неохотно рабочие покидали Помпеи. «Великаны передвигаются по воздуху, их голоса – как раскаты грома…» Что ж, возможно, объяснение одной загадки он уже нашел.

Склон сделался слишком крутым для лошади. Инженер спешился, отыскал тенистое местечко и привязал коня к дереву. Он огляделся по сторонам и увидел подходящую палку – гладкую, серую, хорошо высохшую, толщиной в половину его запястья, – в общем, как раз такую, чтобы на нее можно было опираться при восхождении на вершину.

Солнце здесь было совершенно безжалостное, а небо выгорело настолько, что стало почти белесым. Аттилий перебирался с одного опаленного камня на другой, сквозь удушающую жару, и ему казалось, будто воздух обжигает легкие. Здесь не было ни ящериц под ногами, ни птиц над головой – это был путь к самому солнцу. Жар проникал даже сквозь подошву сандалий. Аттилий заставил себя двигаться вперед не оглядываясь. В конце концов подъем завершился, и вместо черных камней перед ним оказалось небо. Инженер взобрался на гребень и взглянул на мир с высоты.

Вершина Везувия не была заостренным пиком, как это казалось снизу. Нет, это была круглая ухабистая площадка диаметром примерно в две сотни шагов, черная каменистая пустыня с редкими бурыми островками чахлой растительности, лишь подчеркивавшими безжизненность этого места. Оно не просто выглядело так, будто здесь когда-то прошел огонь, как было написано в греческом папирусе, – нет, оно горело и сейчас. По меньшей мере в трех местах из-под камней с тихим шипением поднимались серые столбы пара. В воздухе неприятно пахло серой – в точности как из труб на вилле Гортензия.

«Вот оно, – подумал Аттилий. – Вот корень всех зол».

Он ощущал присутствие чего-то неизъяснимо огромного и злобного. Можно было назвать это Вулканом или придумать другое имя. Можно было поклоняться этому как богу. Но сомневаться в его присутствии было невозможно. Аттилия передернуло.

Он подошел поближе к краю вершины и принялся обходить ее по кругу. Сперва его загипнотизировали серные облака, с шуршанием встающие из-под земли, а потом – открывшаяся его взгляду картина. Справа за краем скалы поднимались кроны деревьев, а дальше все сливалось, образуя сплошной колышущийся зеленый покров. Торкват говорил, будто отсюда видно на пятьдесят миль, но Аттилию показалось, будто перед ним раскинулась вся империя. Пока он шел от северного края вершины к западному, перед ним предстал Неаполитанский залив. Аттилий без труда различил мыс Мизен и островки у его оконечности, и пристанище императора – остров Капри, и далее, за ним, – линия, отчетливая, словно разрез. Там глубокая синева моря встречалась с более бледной синевой небес. Морская гладь по-прежнему была испещрена белопенными гребнями волн – теми, что Аттилий заметил еще вчера, волнами, возникшими в безветрии. Но теперь он подумал, что, может, на море наконец-то поднялся бриз. Инженер почувствовал на лице дуновение ветерка, Кавра, дующего с северо-востока в направлении Помпей. А Помпеи, как раз показавшиеся у него под ногами, вообще представлялись каким-то грязным пятном на берегу. Аттилий представил себе Корелию – как она, неразличимая отсюда, навеки потерянная для него, въезжает в город.

У Аттилия закружилась голова. Он почувствовал себя пылинкой, которую в любой момент может подхватить поток горячего воздуха и унести в небесную синь. И Аттилию до боли захотелось поддаться этому чувству. Притяжение этой безупречной синевы, сулящей забвение, было столь сильно, что Аттилию пришлось изрядно напрячь волю, чтобы заставить себя отвести взгляд. Потрясенный, он двинулся на другую сторону прямо через саму вершину, старательно избегая поднимающихся из земли дымных султанов серы; похоже, они множились прямо на глазах. Земля подрагивала. Аттилию захотелось убраться отсюда, и как можно скорее. Но почва была неровной – покрытой «пещероподобными каменными ямами, изглоданными огнем», как писал тот греческий автор, – и акварию приходилось внимательно смотреть под ноги. И именно из-за этого – из-за того, что взгляд его был опущен, – он сперва учуял труп, а лишь потом его увидел.

Это и заставило Аттилия остановиться – сладковатая назойливая вонь, проникшая в нос и рот и словно покрывшая их изнутри грязной жирной пленкой. Вонь исходила из большого пыльного углубления, находившегося прямо на пути у Аттилия. Углубление имело футов шесть в глубину и тридцать в поперечнике; воздух трепетал над ним, словно над забытым на огне котлом. И, что ужаснее всего, все здесь было мертвым: не только человек в некогда белой тунике – у него была такая фиолетово-черная кожа, что Аттилий сперва принял его за нубийца, – но и прочие существа – змея, какая-то крупная птица, несколько мелких зверьков – все в этой смертоносной яме было обугленным. Даже растительность и та была белесой и отравленной.

Труп лежал на боку, с вытянутыми руками; рядом валялась бутыль из тыквы и соломенная шляпа – как будто человек умер, пытаясь дотянуться до них. Должно быть, труп пролежал здесь не меньше двух недель и разложился от жары. И все же от него на удивление много сохранилось. Его не источили насекомые и не разорвали на части птицы и звери. И даже мухи не роились над полупрожаренным мясом. Скорее уж возникала мысль, что эта обожженная плоть отравит всякого, кто попытается попировать за ее счет.

Аттилий сглотнул, стараясь подавить рвотный позыв. Он сразу же понял, что это Экзомний. Этот человек пришел сюда две недели назад или чуть больше того. И кто другой отправился бы сюда в августе? Но как он может быть уверен? Он ведь даже никогда не встречался с пропавшим акварием. Аттилию отчаянно не хотелось спускаться вниз, к этому смертному ложу, но он все-таки заставил себя присесть на краю ямы и вглядеться в почерневшее лицо. Он увидел оскаленные зубы, напоминающие косточки, что выглядывают из лопнувшего плода, и тусклые полуприкрытые глаза, глядящие в сторону вытянутой руки. Никакой раны не видать. Хотя тут все тело – сплошная рана, ушибы да нагноения. Что же убило его? Может, он умер от жары? Аттилий наклонился пониже, пытаясь потыкать труп палкой, и тут же почувствовал приступ дурноты. Перед глазами у него заплясал хоровод ослепительно-белых пятнышек, и он едва не рухнул вниз. Ему каким-то чудом удалось оттолкнуться от пыльной земли, и Аттилий упал назад, на спину, судорожно хватая ртом воздух.

«В земных глубинах таится множество смертоносных веществ…»

Голова Аттилия раскалывалась. Его вырвало – горькой, отвратительной на вкус жидкостью. Акварий еще продолжал откашливаться и отплевываться, когда впереди послышался хруст иссохшей травы у кого-то под ногами. Аттилий очумело поднял взгляд. На другой стороне ямы, в каких-нибудь пятидесяти шагах от него, обнаружился человек. И он шел через вершину, направляясь к Аттилию. Сперва акварию почудилось, что это видение, вызванное отравленным воздухом; он с трудом поднялся на ноги, пошатываясь, словно пьяный, и сморгнул пот с глаз, пытаясь разглядеть идущего. Человек никуда не исчез. Он шагал к Аттилию, пробираясь меж шипящими струями серы, и в руке у него поблескивал нож.

Это был Коракс.

Аттилий был сейчас не в том состоянии, чтобы драться. Разумнее всего было бы бежать. Но он едва держался на ногах.

Надсмотрщик осторожно подошел к яме; он двигался скользящим шагом, пригнувшись, широко расставив руки и не сводя глаз с аквария, как будто ожидал от него какого-то подвоха. Он метнул взгляд на мертвеца, нахмурившись, взглянул на Аттилия, потом снова посмотрел вниз.

– И что все это значит, красавчик? – негромко поинтересовался он. В его голосе проскользнули оскорбленные нотки. Он так тщательно спланировал свое нападение, проделал ради него такой долгий путь, прождал целый день и целую ночь, следовал по пятам за своей жертвой – («должно быть, это и был тот самый всадник, которого я тогда видел позади!») – наслаждаясь предвкушением мести, и все ради того, чтобы в последний момент его планы пошли наперекосяк. «Это нечестно!» – было написано у него на лице. Жизнь в очередной раз воздвигла препятствие на пути у Гавия Коракса. – Я тебя спрашиваю: что все это значит?

Аттилий попытался заговорить. Но голос его сделался хриплым, и слова звучали невнятно. Он хотел сказать, что Экзомний был прав, что здесь таится чудовищная опасность, – но у него ничего не вышло.

Коракс со злостью взглянул на труп.

– Упрямый старый ублюдок! Надо ж было в его возрасте переться сюда! Гора его, видите ли, беспокоит! И чего он добился? Да ничего! Только свел нас с тобою здесь.

Коракс снова сосредоточил все внимание на Аттилии.

– Всякий гребаный умник из Рима будет нас учить, как нам работать! Что, красавчик, прикидываешь свои шансы? Что-то ты сделался молчаливым, как я погляжу. А что будет, если я прорежу тебе еще один рот? Давай попробуем, а?

Коракс пригнулся, перебрасывая нож из руки в руку. На неподвижном лице читалась готовность убивать. Он двинулся в обход ямы. Все, что мог в этой ситуации сделать Аттилий – захромать в противоположную сторону. Когда надсмотрщик остановился, остановился и Аттилий, а когда тот двинулся в обратную сторону, инженер поступил точно так же. Так продолжалось некоторое время. Но подобная тактика явно раздражала Коракса.

– Чтоб ты сдох! – рявкнул он. – Я не собираюсь играть в твои дурацкие игры!

И внезапно он ринулся к добыче. Раскрасневшийся, тяжело дышащий от жары, он подбежал к краю ямы, спрыгнул вниз и бросился наперерез Аттилию. Он уже почти добрался до противоположного края, как вдруг остановился и изумленно взглянул на свои ноги. А потом попытался сделать шаг, другой – чудовищно медленно; он хватал воздух ртом, словно выброшенная на берег рыба. Потом он выронил нож, упал на колени, несколько раз взмахнул руками и рухнул ничком.

Аттилий ничего не мог поделать – ему оставалось лишь смотреть, как Коракс тонет в сухом жаре. Надсмотрщик пару раз слабо шевельнулся, словно пытаясь дотянуться до чего-то перед собой – в точности как когда-то Экзомний. А потом он сдался и затих. Дыхание его стало неглубоким и прерывистым, а там и вовсе прекратилось. Но Аттилий не стал дожидаться этого момента. Он уже ковылял прочь по вспученной, дрожащей вершине. Столбы серного дыма становились все более мощными, а поднявшийся ветер сносил их в сторону Помпей.

Внизу, в городе, легкий ветерок, поднявшийся в самое жаркое время дня, принес жителям Помпей долгожданное облегчение. Кавр устраивал крохотные пылевые вихри на улицах, опустевших в час сиесты, трепал разноцветные навесы у входов в трактиры и шуршал в листве огромных платанов, окружающих амфитеатр. В доме Попидия он поднял рябь на поверхности плавательного бассейна. Развешанные между колоннами маски, изображающие пляшущих фавнов и вакханок, закачались и зазвенели. Порыв ветра подхватил один из свитков, валяющихся на полу, и покатил его под стол. Голконий подставил ногу и остановил его.

– Что, собственно, происходит? – поинтересовался он.

Амплиату очень хотелось ударить Корелию, но он сдержался; если бы он принялся бить ее при людях, это в некотором смысле стало бы ее победой. Амплиат лихорадочно размышлял. Он знал о власти все, что только стоит знать. Он знал, что бывают моменты, когда разумнее всего держать свои тайны при себе – обладать знанием втайне, словно любовницей, которой не делятся ни с кем. Но он знал также, что бывают и другие моменты – когда искусно выданные тайны могут действовать подобно стальным обручам и привязывать других к тебе. И Амплиат в порыве вдохновения решил, что сейчас как раз настал именно такой момент.

– Читайте, – сказал он. – Мне нечего скрывать от моих друзей.

Он подобрал свитки и сгрузил их на стол.

– Мы лучше пойдем, – сказал Бриттий. Он осушил свой бокал и начал было вставать.

– Читай! – приказал Амплиат. Магистрат плюхнулся на место. – Простите меня. Но все-таки прочтите. Я настаиваю.

Он улыбнулся:

– Это свитки из жилища Экзомния. Думаю, вам пора об этом узнать. Наливайте себе еще вина, кто хочет. Я вернусь через минуту. Корелия, ты пойдешь со мной.

Амплиат ухватил дочь за локоть и развернул к лестнице. Корелия сопротивлялась, но отец был намного сильнее ее. Амплиат смутно осознавал, что жена и сын идут за ними следом. Когда они свернули за угол и, очутившись в саду их старого дома, скрылись от глаз магистратов, Амплиат до боли стиснул пальцы на руке Корелии.

– Ты что, и вправду вообразила, будто всякая девчонка вроде тебя способна причинить мне вред? – прошипел он.

– Нет! – отозвалась Корелия, пытаясь вырваться. – Но попытаться все равно стоило!

Ее самообладание привело Амплиата в замешательство. Он притянул дочь к себе:

– Да ну? И как же ты намеревалась это проделать?

– Показать эти документы акварию. Показать их всем. Чтобы все увидели, кто ты такой на самом деле.

– И кто же?

Они смотрели теперь глаза в глаза.

– Вор. Убийца. Существо презреннее раба.

Последнее слово прозвучало словно плевок, и Амплиат вскинул руку. Теперь он точно ударил бы Корелию – но Цельзиний успел схватить его за запястье.

– Не надо, отец, – сказал он. – Довольно.

От изумления Амплиат на миг потерял дар речи.

– Что, и ты туда же? – Он вырвал руку и смерил сына разъяренным взглядом. – Тебе что, не хватает твоих религиозных ритуалов?

Амплиат развернулся к жене:

– А ты чего? Шла бы лучше помолилась покровительнице Ливии, чтоб та тебя наставила! Прочь с моей дороги, вы, оба!

Он поволок Корелию к лестнице. Цельзия и Цельзиний остались стоять как вкопанные. Амплиат проволок дочь по лестнице, потом по коридору и втолкнул в комнату. Она рухнула на кровать.

– Неблагодарная изменница!

Он огляделся, подыскивая подходящее орудие наказания. Но вокруг было лишь хрупкое женское имущество: гребень из слоновой кости, шелковая шаль, зонтик, нитки бус – и несколько старых игрушек, сохраненных специально, чтобы перед свадьбой поднести их в дар Венере. В углу на особой подставке сидела деревянная кукла с подвижными руками и ногами. Амплиат подарил ее Корелии на день рождения – давным-давно, когда дочка еще была маленькой. И теперь вид этой куклы потряс его и подорвал решимость. Да что с ней такое стряслось? Он так ее любил – ее, его малышку! – как же случилось, что эта любовь превратилась в ненависть? Амплиат почувствовал себя выбитым из колеи. Ведь все, все делалось ради них, ради сына с дочкой! Ради них он восстанавливал город, ради них выбивался из грязи, а они!.. Амплиат стоял, тяжело дыша; он чувствовал себя униженным. Корелия сверлила его яростным взглядом. Амплиат не знал, что сказать.

– Ты останешься здесь, – запинаясь, произнес он, – до тех пор, пока я не решу, что с тобой сделать.

Он вышел и запер дверь.

Его жена и сын уже ушли из сада.

«Типичные трусливые бунтари, – подумал Амплиат. – Удирают, как только он повернется к ним спиной. У Корелии всегда было больше храбрости, чем у них у всех, вместе взятых. Его малышка!»

Магистраты сгрудились вокруг стола и о чем-то тихо переговаривались. Когда Амплиат вошел в гостиную, они тут же смолкли – и молча смотрели, как он подошел к столу и налил себе вина. Кувшин неприятно дребезжал об край кубка. У него что, дрожат руки? Амплиат внимательно присмотрелся к ним. На него это непохоже. Да и не заметно ничего такого. Осушив кубок, Амплиат почувствовал себя лучше. Он налил себе еще, изобразил улыбку и повернулся к магистратам:

– Итак?

Первым заговорил Голконий.

– Где ты это взял?

– Коракс, надсмотрщик с Августы, принес их мне вчера днем. Он нашел их в комнате Экзомния.

– Ты имеешь в виду, что он их украл?

– Нашел, украл… – Амплиат изобразил некий неопределенный жест.

– Тебе следовало сразу же, не мешкая, показать эти свитки нам.

– А почему, собственно, почтеннейшие?

– А разве не ясно? – возбужденно вклинился в разговор Попидий. – Экзомний считал, что надвигается очередное мощное землетрясение!

– Успокойся, Попидий. Ты ноешь про землетрясение вот уже семнадцать лет. Я бы не стал воспринимать всю эту болтовню всерьез.

– А Экзомний воспринимал!

– Экзомний! – Амплиат смерил собеседника презрительным взглядом. – Экзомнию только дай повод понервничать!

– Может, и так. Но зачем ему потребовалось снимать копии с этих документов? Особенно вот с этого! Как по-твоему, зачем это ему?

И магистрат помахал одним из свитков.

Амплиат посмотрел на свиток и глотнул еще вина.

– Это по-гречески. Я по-гречески не читаю. Ты забыл, Попидий, – я не получил такого образования, как ты.

– Да, я читаю по-гречески. И мне кажется, что я узнаю этот отрывок. Это из труда географа Страбона. Он путешествовал в этих краях во времена божественного Августа. Здесь он пишет про горную вершину – что она ровная и бесплодная и что когда-то по ней прошел огонь. Речь определенно идет о Везувии! Еще он пишет, что плодородные земли вокруг Помпей напоминают ему Цетану, где земля покрыта пеплом, выброшенным Этной.

– Ну и что?

– Скажи, Экзомний ведь родом с Сицилии? – требовательно спросил Голконий. – Из какого он города?

Амплиат небрежно взмахнул бокалом:

– Кажется, из Цетаны. И что с того?

Он подумал, что надо будет выучить греческий, хотя бы самые основы. Раз это смог такой недоумок, как Попидий, значит это под силу любому.

– А что касается вот этого документа, написанного по-латыни, его я узнаю точно, – продолжал Попидий. – Это фрагмент книги, и я знаю и того человека, который это написал, и того, кому это было адресовано. Это Анней Сенека, наставник Нерона. О нем должен был слышать даже ты.

Амплиат вспыхнул:

– Мое дело – строительство, а не книги. Так к чему здесь вся эта мура?

– Луцилий, о котором тут упоминается, – это Луцилий Младший, уроженец нашего города. Его дом стоял неподалеку от театра. Он служил прокуратором где-то за морем – если я не ошибаюсь, как раз в Сицилии. Сенека тут описывает мощное землетрясение в Кампанье. Это из его книги «Естественные вопросы». Я полагаю, что экземпляр этой книги имеется даже в нашей общественной библиотеке, на форуме. Она заложила основы философии стоиков.

– «Философия стоиков»! – передразнил его Амплиат. – Ну и что у старины Экзомния общего с философией стоиков?

– И это тоже очевидно! – со всевозрастающим возбуждением заявил Попидий. Он положил два листа папируса рядом. – Экзомний считал, что между ними существует связь, – неужели не ясно?

Он ткнул пальцем сперва в один свиток, затем во второй.

– Этна и Везувий! Плодородие земель вокруг Цетаны и вокруг Помпей. Ужасные знамения, случившиеся семнадцать лет назад, – эти самые отравленные овцы – и знамения, которые продолжаются все нынешнее лето. Он с Сицилии. Он видел признаки опасности. И он исчез!

Несколько мгновений все молчали. Бронзовые фигурки вокруг бассейна тихонько позванивали на ветру.

Затем заговорил Бриттий:

– Я думаю, следует представить эти документы на рассмотрение городского совета – и как можно быстрее.

– Нет! – отрезал Амплиат.

– Но правящий совет города имеет право знать!..

– Нет! – Амплиат был непреклонен. – Сколько граждан входят в совет?

– Восемьдесят пять, – ответил Голконий.

– Вот именно. Через час об этом будет известно всему городу. Вы что, хотите устроить панику? Сейчас, когда мы только-только начали становиться на ноги? Когда мы получили пророчество сивиллы, способное утихомирить горожан? Не забывайте, почтеннейшие, кто голосовал за вас. Торговцы. Они вас не поблагодарят, если вы распугаете им всех покупателей. Вы видели, что произошло сегодня утром – лишь из-за того, что в фонтанах на несколько часов исчезла вода. А кроме того, что такого ценного мы можем сказать по этому поводу? Что Экзомния беспокоили подземные толчки? Что в почве Кампаньи содержится пепел, как на Сицилии, и какие-то горящие ямы? Ну и что с того? Горящие ямы – часть жизни здешнего побережья еще со времен Ромула. – Амплиат понял, что его слова попали в цель. – А кроме того, настоящие сложности не в этом.

– Не в этом? – переспросил Голконий. – А в чем же?

– В остальных документах, которые показывают, сколько было заплачено Экзомнию, чтобы город получал дешевую воду.

– Осторожно, Амплиат! – поспешно произнес Голконий. – Твои делишки нас не касаются.

– Мои делишки! – Амплиат расхохотался. – Отлично сказано!

Он поставил бокал и взялся за кувшин, чтобы налить себе еще. И снова толстое стекло задребезжало. Амплиат чувствовал, что он слегка не в себе, но его это уже мало волновало.

– Вот только не надо, почтеннейшие, притворяться, будто вы ничего не знаете! Как по-вашему, каким образом город так быстро поднялся после землетрясения? Своими «делишками» я сэкономил вам целое состояние. Да, и себя при этом не забыл – я вовсе не собираюсь это отрицать. Но без меня вас бы здесь не было! Твои драгоценные бани, Попидий, – те самые, в которых Бриттий так любит развлекаться со своими мальчиками, – сколько ты за них платишь? Да нисколько! И ты, Куспий, со своими фонтанами. И ты, Голконий, со своим плавательным бассейном. И все эти частные бани, и орошаемые сады, и большой общественный бассейн в палестре, и водопроводы в новых домах. Благодаря моим «делишкам» с Экзомнием этот город больше десятилетия держался на плаву! И вот теперь об этом пронюхал этот пронырливый ублюдок из Рима, новый акварий. Вот это – настоящая проблема.

– Возмутительно! – дрожащим голосом произнес Бриттий. – Просто возмутительно! Чтобы какой-то выскочка-вольноотпущенник разговаривал с нами подобным образом!..

– Это я – выскочка? Отчего-то ты не именовал меня так, Бриттий, когда я оплачивал те игры, что обеспечили тебе эту должность. «Холодное оружие, никакой пощады и бойня в центре арены, чтобы всем было видно» – вот что ты тогда просил и что я тебе обеспечил.

Голконий вскинул руку:

– Ладно, ладно, почтенные. Давайте договоримся, как цивилизованные люди.

– А почему бы нам просто не заключить сделку с этим новым акварием, в точности как с его предшественником? – поинтересовался Куспий.

– Боюсь, не получится. Я попытался вчера намекнуть ему об этом, но он в ответ лишь посмотрел на меня, да так, будто я потрогал его за член. Я просто-таки почувствовал себя дураком со своей щедростью. Нет, боюсь, я верно раскусил этого типа. Он настучит в Рим, там проверят счета и на нас еще до конца года свалится имперская комиссия.

– Но что же нам делать? – спросил Попидий. – Если дойдет до этого, нам всем не поздоровится.

Амплиат улыбнулся ему поверх бокала:

– Не беспокойтесь. Я уже обо всем позаботился.

– И как же?

– Попидий! – одернул его Голконий. – Осторожнее!

Амплиат на миг умолк. Они не хотели ничего знать. В конце концов, они были магистратами этого города. Невинность неведения – вот чего они желали. Но с чего вдруг он должен заботиться об их душевном покое? Нет уж, пусть кровь будет и на их руках, а не только на его.

– Его убьют. – Амплиат обвел присутствующих взглядом. – До того, как он вернется в Мизены. Несчастный случай в глуши. Никто не против? Если кто возражает, пусть скажет об этом сейчас. Попидий? Голконий? Бриттий? Куспий?

Амплиат подождал. Все это было бессмысленной глупой возней. Скорее всего, что бы они тут ни сказали, акварий уже мертв. У Коракса просто руки чесались перерезать ему горло.

– Итак, все за. Не выпить ли нам по этому поводу?

Он снова потянулся за кувшином, но рука его повисла в воздухе. Тяжелый стеклянный бокал не просто дрожал – он скользил по полированной деревянной крышке стола. Амплиат тупо уставился на это зрелище. Этого не могло быть! Однако же бокал дополз до края стола, рухнул на пол и разбился вдребезги. Амплиат перевел взгляд на пол. Пол дрожал у него под ногами. Дрожь постепенно усиливалась. Потом через дом пронесся порыв горячего воздуха, достаточно сильный, чтобы послышалось хлопанье ставней. Мгновение спустя откуда-то донесся далекий – но очень отчетливый – сдвоенный раскатистый рокот. Ни Амплиат, ни прочие присутствующие никогда не слыхали ничего подобного.

Hora Sexta

[12:57]

Поверхность вулкана раскололась вскоре после полудня, создав тем самым условия для взрывной декомпрессии главного тела магмы… Выходная скорость магмы составляла приблизительно 1,44 километра в час. Потоки воздуха подняли раскаленный газ, пемзу и обломки породы на высоту 28 километров.

В целом тепловую энергию, высвободившуюся в ходе извержения, можно рассчитать по следующей формуле:

Еth = VdTK,

где Eth – энергия в джоулях, V – объем в кубических километрах, d – удельный вес (1,0), Т – температура изверженной породы (500 °С) и K – постоянная, включающая удельную теплоемкость магмы и механический эквивалент тепла (8,3710^14).

Таким образом, тепловая энергия, выделившаяся в ходе извержения, состоявшегося в 79 г. н. э., примерно равна 210^18 джоулей, что в 100 000 раз больше, чем энергия бомбы, сброшенной на Хиросиму.

Динамика вулканизма

Впоследствии выжившие, сравнивая воспоминания, всегда поражались, насколько же по-разному прозвучало для них начало. В Риме, в ста двадцати милях от Везувия, раздался глухой удар, словно упала тяжелая статуя или могучее дерево. Те, кто спасся из Помпей, лежавших в пяти милях с подветренной стороны, клялись, что они слышали сдвоенный резкий грохот, в то время как в Капуе, в двадцати милях от Везувия, о начале извержения возвестил длительный, оглушительный раскат грома. А вот в Мизенах, расположенных куда ближе, чем Капуя, не слышно было вообще ничего: лишь в безоблачном небе вдруг возник узкий столб – летящие в небо каменные осколки.

Для Аттилия это было подобно могучей сухой волне, с грохотом пронесшейся у него над головой. Он находился примерно в двух милях от вершины – ехал по старой охотничьей тропе через лес, спешил спуститься с западного склона горы. Отравление не прошло для него даром: в голове у него, где-то за глазами, образовался пульсирующий сгусток боли, и если раньше все казалось каким-то блеклым, то теперь все вокруг сделалось до странности отчетливым и ярким. Аттилий понял, что на них надвигается. Он собирался спуститься на прибрежную дорогу, идущую через Геркуланум, и ехать прямиком в Мизены, чтобы предупредить Плиния. Сквозь деревья виден был залив, искрящийся под лучами солнца; он был уже достаточно близко, чтобы разглядеть волны, накатывающиеся на берег. Аттилий видел поблескивающую паутину в листве и стайку мошкары среди ветвей. А потом вдруг все исчезло.

Удар пришел сзади и швырнул Аттилия вперед. Волна горячего воздуха – как будто открыли дверцу печи. А потом что-то резко лопнуло, и мир превратился в беззвучный водоворот клонящихся деревьев и куда-то несущейся листвы. Лошадь Аттилия зашаталась и едва не упала; Аттилий обхватил ее шею, и они помчались по тропе. Они неслись на гребне обжигающей волны. А потом вдруг все закончилось. Деревья выпрямились, всякий хлам осел на землю, и воздух вновь сделался пригоден для дыхания. Аттилий попытался заговорить с лошадью, но у него не было голоса. А когда он оглянулся, то увидел, что вершина горы исчезла, а на ее месте в небо бьет бурлящий столб камней и земли.

Для тех, кто находился в Помпеях, это выглядело так: из горы словно высунулась крепкая коричневая рука и попыталась пробить дыру в крыше неба – хряп, хряп: тот самый сдвоенный удар, – а потом над равниной прокатилось резкое громыхание, не схожее ни с одним звуком в природе. Амплиат вместе с магистратами выскочил наружу. Изо всех окрестных домов повысыпали люди, и теперь все они, прикрывая глаза ладонью, словно козырьком, смотрели в сторону Везувия, на это новое темное солнце, встающее на севере на этом громоподобном каменном постаменте. Слышались отдельные возгласы, но паника пока не вспыхнула. Все случилось слишком неожиданно. А происходящее внушало такой трепет и было столь странным и отдаленным, что не воспринималось как непосредственная угроза.

Амплиат подумал, что это может прекратиться в любое мгновение. И он предпочел бы, чтобы так все и произошло. Пусть все утихнет сейчас, и ситуация останется под контролем. Все-таки Амплиату было не занимать ни хладнокровия, ни силы духа. Он решил, что главное – представить все в нужном свете. Справиться можно даже с этим.

– Сограждане! Боги подают нам знак! Так прислушаемся же к их повелению! Давайте воздвигнем огромную колонну в память об этом божественном указании! Мы живем в избранном городе!

Но поднимающийся в небо столб не исчез. Он устремлялся все выше и выше. Тысячи людей единым движением запрокинули головы, следя за его продвижением, и постепенно отдельные крики начали сливаться в общий гул. Столб, узкий в основании, расширялся по мере возвышения, и его вершина начала расползаться по небу.

Кто-то крикнул, что ветер несет это к городу.

В этот миг Амплиат понял, что упустил власть над толпой. Толпой движут самые примитивные чувства – алчность, похоть, жестокость, – и Амплиат мог играть на этих чувствах, как музыкант на арфе, поскольку сам был толпой, а толпа была им. Но сейчас все ноты заглушил безграничный страх. И все-таки Амплиат предпринял попытку. Он бросился на середину улицы и раскинул руки.

– Стойте! – крикнул он. – Куспий, Бриттий – все вы, – возьмите меня за руки! Давайте подадим им пример!

Но эти трусливые ничтожества даже не взглянули на него. Голконий первым ринулся вниз по склону холма, работая костлявыми локтями и расчищая себе дорогу. Бриттий, а за ним и Куспий последовали его примеру. Попидий поджал хвост и опрометью ринулся обратно в дом. Толпа тем временем превратилась в монолитную массу – в нее влились люди, ринувшиеся с тротуаров. Теперь это было единое существо, обращенное спиной к горе и лицом к морю и спаянное единым порывом – бежать! Амплиат успел увидеть в дверном проеме бледное лицо жены, а затем на него накатила охваченная паническим страхом толпа и его закрутило, словно вращающийся деревянный манекен из гладиаторской школы. Потом его швырнуло в сторону, и он навеки исчез бы под ногами бегущих людей, если бы Массаво не заметил упавшего хозяина и не вытащил его на безопасные ступени. Амплиат увидел, как молодая женщина выронила младенца, и услышал его пронзительный крик; какая-то пожилая матрона с силой ударилась головой об стену и, потеряв сознание, медленно осела на землю. А толпа текла мимо, ничего не замечая. Кто-то кричал. Кто-то плакал навзрыд. Большинство двигались молча – сберегали силы для битвы, которая должна была разыграться у подножия холма, при проходе через Стабиевы врата.

Амплиат – он стоял, прислонившись к дверному косяку, – осознал, что лицо у него мокрое. Он провел по нему тыльной стороной ладони – и обнаружил на ней кровь. Амплиат посмотрел поверх голов толпы на гору, но та уже исчезла из виду. На Помпеи надвигалась огромная стена, черная, словно грозовая туча. Но это была не гроза и не туча. Это был грохочущий поток камней. Амплиат быстро взглянул в противоположную сторону. Там, в порту, у причала, по-прежнему стояла его красно-золотая яхта. Они могли бы пробраться к морю, уплыть на их виллу в Мизенах и искать убежища там. Но улица, ведущая к городским воротам, была плотно закупорена людьми. Нет, им не добраться до порта. А даже если бы и удалось – команда наверняка уже отчалила без приказа, спасая собственную жизнь.

Решение было принято за него. Ну что ж, значит, так тому и быть. Все происходит в точности так же, как семнадцать лет назад. Тогда трусы убежали, а он остался, а потом они на брюхе приползли обратно. К Амплиату вновь вернулась прежняя энергия и уверенность в собственных силах. Что ж, бывший раб еще раз даст своим хозяевам урок истинно римского мужества. Сивилла никогда не ошибалась. Амплиат в последний раз окинул презрительным взглядом несущийся мимо него поток охваченных паникой людей, зашел в дом и велел Массаво закрыть дверь. Закрыть и запереть на засов. Они останутся. Они выстоят.

В Мизенах это все выглядело как дым. Юлия, сестра Плиния, – она с зонтиком в руках прогуливалась по террасе и собирала цветы бугенвиллеи для украшения обеденного стола – предположила, что это, должно быть, очередной лесной пожар, из числа тех, что все лето изводили окрестности побережья. Но она никогда еще не видела такой огромной и так быстро распространяющейся тучи. Потому она решила, что, пожалуй, следует разбудить брата, устроившегося в саду и задремавшего над своими книгами.

Даже здесь, в густой тени дерева, лицо Плиния было таким же красным, как цветы у нее в корзинке. Юлия заколебалась: а стоит ли его будить? Он ведь сразу же примется волноваться… Брат сейчас напоминал ей отца – такого, каким он был незадолго до своей кончины: такая же тучность, такая же одышка, такая же не свойственная ему прежде раздражительность. Но если сейчас оставить его спать, потом он, несомненно, разъярится еще больше – из-за того, что упустил возможность своими глазами взглянуть на этот дым. Потому Юлия погладила Плиния по волосам и негромко позвала:

– Брат, проснись. Происходит нечто такое, на что тебе стоит взглянуть.

Плиний мгновенно открыл глаза:

– Вода? Она пошла?

– Нет. Не вода. Скорее похоже, что на другом берегу мощный пожар. Где-то на Везувии.

– Везувий? – Плиний уставился на сестру, потом крикнул ближайшему рабу: – Мои сандалии! Живо!

– Брат, только не нужно чересчур напрягаться…

Но префект не стал даже дожидаться, пока ему подадут сандалии. Вместо этого он вот уже второй раз за сегодняшний день неуклюже зашлепал босиком к террасе. К тому времени, как он добрался туда, большая часть домашней прислуги уже выстроилась вдоль балюстрады и смотрела на восток. А на противоположной стороне залива над побережьем словно встала огромная крона зонтичной сосны – только зонтик этот был из дыма. Толстый коричневый ствол, усеянный черными и белыми пятнами, поднимался в воздух на много миль; прямо на глазах у зрителей из верхушки этого ствола вырос сноп перистых ветвей. Широкие листья словно растворялись по краям, превращаясь в светлую, песочного цвета дымку, что устремлялась обратно к земле.

Префект часто повторял, что чем дольше он наблюдает за природой, тем меньше склонен объявлять какое-либо из ее проявлений невозможным. Но это явно было если не невозможным, то уж невероятным – точно. Ничего из прочитанного Плинием – а прочел он все – и близко не могло сравниться с этим зрелищем. Быть может, Природа удостоила его чести увидеть нечто такое, что никогда еще не было описано? Долгие годы, посвященные сбору фактов, молитва, которой он окончил свою «Естественную историю», – «Славься, Природа, матерь всего сущего! Не забудь, что из всего римского народа я один молился тебе во всех твоих проявлениях. Будь милостива ко мне», – неужели все это наконец-то вознаграждено? Не будь Плиний таким грузным, он рухнул бы сейчас на колени.

– Благодарю тебя, – прошептал он. – Благодарю тебя…

Следует немедля приниматься за работу. «Зонтичная сосна… высокий ствол… перистые ветви…» Необходимо сохранить все это для потомков, пока образы еще не изгладились из его памяти. Плиний велел Алексиону принести папирус и перо, а Юлии – привести Гая.

– Он в доме, работает над переводом, который ты ему поручил.

– Все равно скажи ему, чтобы он все бросил и шел сюда. Он огорчится, если пропустит такое зрелище.

«Это не может быть дым, – подумал Плиний. – Он слишком плотный. А кроме того, внизу не видно ни малейших признаков пожара. Но если это не дым, то что же это такое?»

– Эй, вы! А ну, тихо! – прикрикнул он на рабов. Если прислушаться хорошенько, то становился слышен низкий, безостановочный гул, идущий с противоположного берега залива. Если его слышно на расстоянии в пятнадцать миль, то как же это должно звучать там?

Плиний кивком подозвал раба:

– Пошли гонца в морскую школу. Пусть отыщет капитана флагмана. Передайте ему, чтобы приготовил для меня либурну.

– Брат! Нет!..

– Юлия! – Плиний вскинул руку. – Да, я понимаю, ты хочешь как лучше. Но не трать слов впустую. Этот феномен, чем бы он ни был, – знак природы. Он мой.

Корелия распахнула ставни и выглянула на балкон. Справа, над плоской крышей атриума, поднималась гигантская туча, черная, словно ночь, – как будто на небе кто-то задергивал тяжелый занавес. Воздух содрогался от грохота. С улицы неслись крики. По внутреннему саду носились рабы – беспорядочно, безо всякой видимой цели, словно рыбы в бочке, которых вот-вот выловят оттуда и отправят на сковородку. Корелия чувствовала себя до странности отстраненно, словно зритель, взирающий из отдельной ложи на тщательно отрепетированное представление. Как будто в любой миг с небес мог спуститься бог и унести ее в безопасное место.

– Что случилось? – крикнула Корелия, но никто не обратил на нее ни малейшего внимания. Она позвала еще раз и поняла, что про нее забыли.

Грохот, исходящий из тучи, делался все громче. Корелия подбежала к двери и попыталась открыть ее, но замок был слишком прочным, и девушке не удалось его выломать. Она бросилась обратно на балкон – но он был слишком высок, чтобы прыгать с него. Корелия увидела внизу Попидия: он поднимался по лестнице из их части дома, гоня перед собой свою пожилую мать, Тедию Вторую. За ними следовали двое их рабов, нагруженные дорожными сумками.

– Попидий! – позвала Корелия.

Попидий, услышав свое имя, притормозил и заозирался по сторонам. Корелия замахала руками, стараясь привлечь его внимание.

– Помоги мне! Он запер меня здесь!

Попидий отчаянно затряс головой:

– Он пытается запереть всех нас! Он сошел с ума!

– Прошу тебя – поднимись сюда, отопри дверь!

Попидий заколебался. Он хотел помочь ей. И наверняка помог бы. Но в тот самый миг, когда он уже шагнул в ее сторону, что-то ударило по черепичной крыше и отскочило в сад. Камень размером с детский кулак. Попидий увидел, как он упал на землю. Еще один камень ударил в перголу. И внезапно настали сумерки, и воздух заполнился летящими камнями. На голову и плечи Попидия обрушился град ударов. На вид эти камни походили на белесую окаменевшую губку. Они не были тяжелыми, но били весьма чувствительно. Их всех словно захватила врасплох буря с градом – если только можно представить себе темный, теплый град. Попидий, не обращая больше внимания на крики Корелии, ринулся в укрытие, в атриум, толкая перед собой мать. Хлопнула дверь – прежний выход из дома Амплиата, – и Попидий выскочил на улицу.

Корелия не видела, как он уходил. Она спряталась в комнате, спасаясь от летящих камней. Мелькнул последний проблеск внешнего мира, а потом все скрыла непроглядная тьма, и грохот камнепада заглушил все крики.

В Геркулануме шла обычная жизнь – до странности обычная. Солнце сияло, небо и море сверкали синевой. Добравшись до прибрежной дороги, Аттилий увидел в море рыбаков, тянущих сети. Казалось, будто в силу какой-то причуды погоды на половину залива обрушилась буря, а вторая половина при этом продолжала нежиться под солнцем и благоденствовать. Даже шум, исходящий от горы, здесь не казался угрожающим – подземный гул, плывущий вместе с завесой из каменных обломков в сторону полуострова Суррент.

У городских ворот Геркуланума собралась небольшая толпа зевак, а двое-трое предприимчивых торговцев уже установили палатки и торговали сладостями и вином. По дороге вереницей тянулись пропыленные путники; большинство из них шли пешком и несли свое имущество на себе. Некоторые катили тележки с домашним скарбом. Дети бегали вокруг, радуясь приключению, но лица взрослых закаменели от страха. Аттилия преследовало ощущение, будто он спит и не может проснуться. Какой-то толстяк – он сидел на придорожном столбе и жевал пирог – весело поинтересовался:

– Эй, ну и как там?

– В Оплонтисе темно, как ночью, – отозвался кто-то, – а в Помпеях, должно быть, еще хуже.

– В Помпеях? – дернулся Аттилий. Это словно заставило его очнуться. – А что в Помпеях?

Путник покачал головой и многозначительно чиркнул большим пальцем по горлу, и Аттилий, вспомнив о Корелии, содрогнулся. Он заставил девушку уехать от акведука, думая, что отсылает ее в безопасное место. Но теперь, скользнув взглядом по дороге на Помпеи – до того места, где она скрывалась во мраке, – инженер понял, что добился совершенно противоположного результата. Выброшенная Везувием туча плыла прямо на город.

– Не надо туда ехать, гражданин! – предупредил Аттилия путник. – Там не пройти!

Но Аттилий уже развернул коня и погнал его навстречу потоку беженцев.

…Чем дальше он продвигался, тем более запруженной становилась дорога и тем более жалко выглядели беглецы. Людей покрывал густой слой серой пыли, казалось, будто все они в одночасье поседели, а лица их превратились в посмертные маски, окропленные кровью. Некоторые до сих пор несли горящие факелы. Разбитая армия выбеленных стариков, призраков, пережив злосчастное поражение, устало тащилась прочь; у них даже не было сил говорить. Животные, сопровождающие людей, – волы, ослы, лошади, собаки, кошки – напоминали ожившие алебастровые изваяния. За ними на дороге оставались пепельные следы колес и отпечатков ног.

Сбоку, из масличной рощи, донесся какой-то грохот. С другой стороны, из моря, словно встали мириады крохотных фонтанчиков. По дороге застучали камни. Лошадь Аттилия остановилась и опустила голову, отказываясь идти дальше. Внезапно край тучи, до которого на первый взгляд было не менее полумили, устремился в их сторону. Небо потемнело и покрылось летящими камнями; в мгновение ока солнечный день превратился в сумерки, и Аттилий оказался под обстрелом. Это не были твердые камни – всего лишь белый шлак, комья затвердевшего пепла, – но они летели с чудовищной высоты. Они сыпались на голову и плечи Аттилия. В полумраке смутно вырисовывались силуэты людей и повозок. Слышались крики женщин. Виднелись тусклые пятна факелов. Лошадь взбрыкнула и развернулась. Аттилию пришлось отказаться от попыток стать спасателем; он превратился в частичку перепуганного потока беженцев, отчаянно пытающихся обогнать каменную бурю. Конь Аттилия пробился на край дороги и пошел галопом вдоль нее. Затем воздух посветлел, из черного сделался бурым, а потом над ними вновь засиял солнечный свет.

Но люди продолжали спешить; беженцев подстегивала опасность, преследующая их по пятам. Аттилий понял, что теперь не только дорога на Помпеи сделалась непроходимой: ветер изменился и понес угрозу на запад, вдоль побережья. Какая-то пожилая пара, рыдая, сидела у края дороги. У них не было сил двигаться дальше. Какая-то тележка перевернулась, и хозяин отчаянно пытался привести ее в порядок, а его жена тем временем успокаивала младенца и маленькую девочку, цепляющуюся за ее подол. Бегущие люди огибали тележку, как река огибает камень, и этот поток нес Аттилия обратно к Геркулануму.

Зеваки у городских ворот заметили стену падающих камней, и к тому моменту, когда туда добрался Аттилий, торговцы поспешно собирали свои товары. Толпа разделилась: одни решили искать укрытия в городе, другие присоединились к бегству. Но даже сейчас, бросив взгляд поверх крыш, Аттилий заметил все тех же рыбаков в море и грузовое судно из Египта, идущее к Путеолам. «Море», – подумал он. Если раздобыть лодку, возможно, он сумеет обогнуть каменный ливень и добраться до Помпей с юга – по морю. Акварий решил, что пытаться пробиться к берегу здесь, в Геркулануме, не имеет смысла. Но рядом с Геркуланумом располагалась большая вилла, жилище сенатора Педия Кассия, покровителя философов. Быть может, там он отыщет подходящую лодку.

Аттилий проехал еще немного по забитой людьми дороге – до ворот, которые, как он предположил, принадлежали вилле Кальпурния. Акварий завел лошадь во двор, привязал ее к ограде и огляделся, пытаясь отыскать хоть одну живую душу. Но огромный дворец словно вымер. Аттилий вошел через открытую дверь в великолепный атриум, а оттуда – во внутренний сад. Послышались крики, топот ног по каменному полу, а потом из-за угла выскочил раб. Он катил тачку, заполненную свитками. Аттилий окликнул его, но раб, не обращая внимания на неизвестного, повез тачку дальше, в дверь. Из двери вынырнул другой раб – тоже с тачкой, но с пустой – и поспешно направился вглубь дома. Акварий преградил ему путь:

– Где сенатор?

– Он в Риме.

Раб был молод, испуган и взмок от пота.

– А где твоя хозяйка?

– У бассейна. Пожалуйста, дай мне пройти.

Аттилий пропустил его и сам выскочил из дома. За террасой обнаружился огромный бассейн – тот самый, который он видел с моря, когда плыл на либурне в Помпеи. Вокруг бассейна суетились люди: десятки рабов и ученых в белых одеяниях сновали туда-сюда, таская кипы свитков и складывая их в ящики, установленные у края воды. Несколько женщин стояли в сторонке и смотрели на бурю; отсюда она напоминала вставшую из моря стену коричневого тумана. Каботажные суда из Геркуланума были перед ней словно щепки. Рыбная ловля прекратилась. Волны усилились. Аттилий слышал, как они бьются о берег: едва лишь одна успевала рассыпаться по песку, как сверху накатывала другая. Некоторые женщины плакали и причитали, но стоящая в середине пожилая матрона в темно-синем одеянии сохраняла спокойствие. Аттилий вспомнил ее – это была та самая женщина с ожерельем из огромных жемчужин. Акварий подошел к ней:

– Это ты – жена Педия Кассия?

Женщина кивнула.

– Я – Марк Аттилий, акварий на службе у императора. Я встречался с твоим мужем два дня назад, на вилле у префекта Плиния.

Матрона жадно взглянула на него:

– Тебя прислал командующий?

– Нет. Я пришел просить об услуге. Мне нужно судно.

Лицо женщины осунулось.

– Неужто ты думаешь, что я стояла бы здесь, если бы у меня было судно? Мой муж вчера отплыл на нем в Рим.

Аттилий обвел взглядом огромный дворец, со всеми его статуями и садами, с произведениями искусства и книгами, сложенными на лужайке. Он повернулся, чтобы уйти.

Но женщина окликнула его:

– Постой! Ты должен помочь нам!

– Я ничего не могу сделать. Вам остается лишь уходить по дороге вместе с остальными.

– Я не боюсь за себя. Но библиотека! Мы должны спасти библиотеку! Здесь слишком много книг, чтобы вывезти их по дороге.

– Я беспокоюсь о людях, а не о книгах.

– Люди умирают. Книги же бессмертны.

– Тогда они выживут и без моей помощи, раз они бессмертны.

И Аттилий двинулся по дорожке, ведущей к дому.

– Постой! – Матрона подхватила подол одеяния и кинулась за ним следом. – Куда ты направляешься?

– Искать судно.

– Суда у Плиния. Он командует самым большим флотом в мире.

– Плиний на другой стороне залива.

– Глянь на море! Эта гора собирается обрушиться на нас всех! Неужто ты думаешь, что один человек в лодчонке способен что-либо изменить? Нам нужен флот! Иди за мной.

Силой воли эта женщина не уступила бы любому мужчине – этого Аттилий не мог не признать. Он прошел вслед за ней вдоль колоннады, окружающей бассейн, и поднялся в библиотеку. Большинство стеллажей уже были пусты. Двое рабов грузили оставшееся в тачки. Мраморные головы философов древности безучастно взирали на происходящее.

– Здесь мы хранили книги, которые мои предки привезли из Греции. Сто двадцать пьес Софокла. Все труды Аристотеля, некоторые – написанные собственноручно. Они бесценны. Мы никогда не позволяли снимать с них копии. – Матрона стиснула руки. – Люди рождаются и умирают тысячами, ежедневно, ежечасно. Какое мы имеем значение? Эти великие труды – вот все, что останется после нас. Плиний меня поймет.

Хозяйка дома уселась за небольшой столик, взяла перо и обмакнула его в бронзовую чернильницу. Рядом с чернильницей трепетал огонек свечи.

– Передай ему мое письмо. Он знает эту библиотеку. Скажи, что Ректина молит его о спасении.

Аттилий взглянул в дверной проем. Зловещая тьма неуклонно надвигалась на залив, словно тень в солнечных часах. Он надеялся раньше, что тьма рассеется, но похоже было, что она лишь усиливается. Эта женщина была права. Чтобы хоть как-то бороться со столь могучим врагом, нужны большие корабли. Военные корабли. Матрона свернула письмо, капнула на свиток воском и запечатала его своим кольцом.

– У тебя есть лошадь?

– На свежей я доберусь быстрее.

– Значит, ты ее получишь.

Она подозвала одного из рабов.

– Отведи Марка Аттилия в конюшню и оседлай для него самую быструю из наших лошадей.

Ректина вручила Аттилию письмо, а когда он взял его, ее сухие худые пальцы на миг сомкнулись на его запястье.

– Не подведи меня, акварий.

Аттилий высвободил руку и побежал следом за рабом.

Hora Nona

[15:32]

Внезапное высвобождение большого количества магмы может изменить конфигурацию системы, дестабилизировать расположенный рядом с поверхностью резервуар и спровоцировать его обвал. Подобная ситуация зачастую усиливает интенсивность извержения, в том числе за счет взаимодействия жидкости с магмой и за счет взрывной декомпрессии гидротермальной системы, связанной с неглубоким резервуаром.

Энциклопедия вулканов

Аттилий добрался до Мизен только через два часа, хотя мчался во весь опор. Дорога вилась вдоль побережья; местами она шла прямо вдоль края воды, местами поднималась повыше, туда, где располагались огромные виллы римской знати. По пути Аттилию постоянно попадались небольшие группки зрителей; они собирались у края дороги и глазели на необыкновенное явление, разворачивающееся вдалеке. Акварий почти все время ехал спиной к горе, но когда он обогнул северную часть залива и начал спускаться к Неаполю, он снова увидел ее слева – и сейчас она являла собою зрелище небывалой красоты. Вокруг центральной колонны обвилась нежная белая дымка. Она уходила на много миль в высоту – безукоризненно правильный полупрозрачный цилиндр – и растекалась в вышине по нижнему краю грибовидного облака, нависающего над заливом.

В Неаполе паники не чувствовалось. Неаполь всегда был сонным городом. Аттилий намного обогнал уставших, нагруженных скарбом беженцев, вырвавшихся из-под каменного града. До Неаполя известия о катастрофе, приключившейся с Помпеями, покамест просто не добрались. Храмы и театры, выстроенные в греческом стиле, безмятежно взирали на море, сверкающее под лучами послеполуденного солнца. В садах прогуливались отдыхающие. Аттилий заметил в холмах над городом красную кирпичную аркаду Аквы Августы; здесь она выбиралась на поверхность. Аттилию на миг захотелось знать, пошла ли вода, но он не осмелился останавливаться и выяснять это. Да, по правде сказать, не очень-то это его и заботило. То, что прежде было ему самым важным на свете делом, померкло перед лицом происходящего. Экзомний и Коракс ныне обратились в пыль. Нет, даже не в пыль. В тень. В воспоминание. Интересно, а что случилось с остальными? Но и это было не важно. Лишь один образ не шел у аквария из головы. Корелия. Он просто-таки видел, как она откидывает волосы с лица, как садится на лошадь, как ее силуэт исчезает вдали. Как она едет по дороге, на которую он ее направил. Навстречу участи, на которую ее обрек он, а вовсе не Судьба.

Аттилий проехал через Неаполь и снова выбрался на простор. Он миновал огромный туннель, прорубленный Агриппой под мысом Павзилипон, – в нем, как заметил Сенека, факелы приставленных к туннелю рабов не столько рассеивают, сколько подчеркивают тьму, – проехал мимо огромной пристани в путеоланском порту (здесь разгружали зерно) – еще одно из творений Агриппы, – обогнул предместья Кум – как рассказывали, именно здесь тщетно желала смерти кумская сивилла, попросившая у Аполлона вечную жизнь, но забывшая попросить вечную молодость, – проехал мимо обширной устричной банки в озере Аверн, мимо выстроенных уступами купален в Байях, мимо пьянчужек, сидящих на берегу, мимо сувенирных лавочек с разноцветной стеклянной посудой, мимо детей, запускающих воздушных змеев, мимо рыбаков, сидящих на молу и чинящих сети, мимо мужчин, играющих в кости в тени олеандров, мимо центурии моряков, бегущих вниз, к морю, – мимо всей этой многоцветной и многолюдной обыденной жизни римской державы. А тем временем на другом берегу залива Везувий снова раскатисто загрохотал, и фонтан камней из серого сделался черным и поднялся еще выше.

Больше всего Плиний боялся, что все это закончится прежде, чем он туда доберется. Потому он то и дело ковылял из библиотеки наружу, чтобы проверить, как там столб над горой. И каждый раз успокаивался. Если столб и изменялся, так разве что в сторону увеличения. Точно оценить его высоту не представлялось возможным. Посидоний утверждал, что туманы, ветра и облака поднимаются над землей на высоту до пяти миль, но большинство знатоков – а Плиний по зрелом размышлении присоединился к общему мнению – приводили цифру в три мили. Но как бы там ни было, а эта штука – колонна, или манифестация, как решил назвать ее Плиний, – была воистину огромной.

Чтобы сделать наблюдения как можно более точными, префект приказал отнести его водяные часы в порт и установить на корме либурны. Пока рабы выполняли его распоряжения, а либурна готовилась к отплытию, Плиний искал у себя в библиотеке все имеющиеся упоминания о Везувии. Он никогда прежде не обращал особенного внимания на эту гору. Она была столь огромна, столь очевидна, столь наглядна и буднична, что Плиний предпочел сосредоточиться на более тайных аспектах природы. Но первый же труд, с которым сверился Плиний – «География» Страбона – вверг его в остолбенение. «Складывается впечатление, что некогда этот район был охвачен пламенем, и огонь горел в кратерах…» Почему он никогда не обращал внимания на это место? Плиний кликнул Гая, чтобы поделиться с ним своим открытием.

– Видишь? Он сравнивает эту гору с Этной. Но как такое возможно? У Этны кратер в две мили шириной. Я собственными глазами видел, как он светится в ночи. И все эти острова, которые извергают пламя, – Стронгил, которым управляет Эол, бог ветров, Липари и Священный остров, про который говорится, что именно там обитает Вулкан, – все они горят, и это всякий может видеть. Но никто и никогда не говорил про огонь на Везувии.

– Он пишет, что огонь «впоследствии угас, лишившись топлива», – заметил племянник. – Возможно, это означает, что в горе открылся некий свежий источник топлива и она ожила.

Гай взглянул на дядю. В глазах его светилось возбуждение.

– Возможно, появление серы в воде акведука объясняется именно этим?

Плиний посмотрел на юношу с уважением. Да. Парень прав. Должно быть, так оно и есть. Сера служит универсальным топливом для всех этих явлений – для огненного кольца в Комфантиуме, что в Бактрии, для пылающего рыбного садка на равнине неподалеку от Вавилона, для звездного поля у горы Гесперий в Эфиопии. Но смысл, стоящий за этой догадкой, был ужасен. Липари и Священный остров некогда в одночасье выгорели дотла. Туда даже плавала специальная депутация сената, чтобы провести искупительную церемонию. Если подобный огонь вспыхнет в сердце Италии, в густонаселенном районе, это станет подлинным бедствием.

Плиний рывком поднялся из-за стола.

– Я должен отправляться на корабль. Алексион! – крикнул он рабу, и тут же снова повернулся к племяннику. – Гай, почему бы тебе не поехать со мной? Оставь свой перевод.

Он улыбнулся и протянул Гаю руку:

– Я освобождаю тебя от домашнего задания.

– В самом деле, дядя?

Гай посмотрел на противоположную сторону залива и прикусил губу. Он явно тоже понял, что будет означать появление здесь второй Этны.

– Ты очень добр, но, по правде говоря, я как раз добрался до одного очень сложного места. Конечно, если ты настаиваешь…

Плиний видел, что парень боится. И кто бы мог его за это упрекнуть? Даже у него от дурного предчувствия заныло под ложечкой, а он – старый солдат. На миг префекта посетила мысль – приказать мальчишке ехать. Римлянин не должен поддаваться страху. И куда только подевались суровые добродетели, господствовавшие во времена его юности? Но потом Плиний подумал о Юлии и решил, что это нечестно – заставлять ее единственного сына рисковать без нужды.

– Нет-нет, – с наигранной веселостью произнес он. – Я вовсе не настаиваю. Море сейчас бурное. Тебя начнет тошнить. Лучше останься здесь и пригляди за матерью.

Он ущипнул племянника за щеку и взъерошил ему волосы.

– Из тебя получится хороший юрист, Гай Плиний. Возможно, даже великий. Я уверен, что в свое время ты войдешь в сенат. Ты будешь моим наследником. К тебе отойдут все мои книги. В тебе будет жить имя Плиниев…

Префект осекся. Что-то это все стало напоминать прощальную речь.

– Возвращайся к занятиям, – пробурчал он. – И скажи матери, что я вернусь к вечеру.

Аттилий проехал мимо Писцины Мирабилис, по дороге, ведущей к порту, и уже начал подниматься по крутой дороге к вилле командующего, как увидел впереди отряд моряков, расчищающий дорогу экипажу Плиния. Акварий едва успел спешиться и выскочить на проезжую часть, как процессия поравнялась с ним.

– Префект!

Плиний, смотревший куда-то перед собой, рассеянно повернулся в его сторону. Он увидел перед собой какую-то непонятную фигуру: в порванной тунике, в пыли с головы до ног, в засохшей крови. Видение заговорило снова:

– Плиний! Я – Марк Аттилий!

– Акварий? – Плиний подал знак, веля экипажу остановиться. – Что с тобой стряслось?

– Катастрофа, префект. Гора взорвалась… дождь из камней… – Акварий облизал растрескавшиеся губы. – Сотни людей сейчас спасаются бегством по прибрежной дороге. Оплонтис и Помпеи засыпаны камнями. Я приехал из Геркуланума. У меня для тебя послание, – он пошарил в поясной сумке, – от жены Педия Кассия.

– От Ректины?

Плиний взял письмо и сломал печать. Он прочитал его дважды. Лицо префекта затуманилось – и внезапно он показался Аттилию больным. Больным и ошеломленным. Он прислонился к стенке экипажа и показал Аттилию поспешно нацарапанное письмо. «Плиний, дорогой мой друг, библиотека в опасности. Я одна. Я умоляю тебя приплыть за нами – сейчас же, не мешкая, – если только ты любишь эти старые книги и твою верную старую Ректину».

– Это правда? – спросил префект. – Вилле Кальпурния грозит опасность?

– Опасность грозит всему побережью.

Да что такое со стариком? Неужто он совсем выжил из ума? Или он думает, что все это – представление в амфитеатре, устроенное для его развлечения?

– Опасность движется вместе с ветром. Она перемещается, словно флюгер. Даже Мизены и те могут оказаться под угрозой.

– Даже Мизены могут оказаться под угрозой… – повторил Плиний. – А Ректина там одна.

На глаза командующего навернулись слезы. Он свернул письмо и кивком подозвал секретаря, что вместе с моряками бежал рядом с экипажем.

– Где Антий?

– На пристани, господин.

– Нам нужно поспешить. Забирайся ко мне, Аттилий.

Плиний легонько пристукнул по борту экипажа:

– Вперед!

Аттилий кое-как втиснулся в экипаж, и они понеслись вниз по склону.

– А теперь рассказывай все, что ты видел.

Аттилий попытался привести мысли в порядок, но ему трудно давался связный рассказ. И все же он попытался надлежащим образом описать ту мощь, которой он оказался свидетелем, и рассказать, как неведомая сила сорвала вершину горы. Он сказал, что взрыв на вершине был лишь кульминацией множества прочих феноменов: серы в почве, озер ядовитого газа, подземных толчков, вздутия земли, повредившего главный водовод акведука, исчезновения местных источников.

– И никто из нас не распознал их смысла, – сказал Плиний, печально покачав головой. – Мы были так же слепы, как старина Помпониан, думавший, что все это – дело рук Юпитера.

– Не совсем так, префект. Один человек все же понял, что к чему, – уроженец окрестностей Этны. Мой предшественник, Экзомний.

– Экзомний? – резко переспросил Плиний. – Тот самый, который спрятал на дне резервуара четверть миллиона сестерциев?

Он заметил промелькнувшее на лице аквария разочарование.

– Это выяснилось сегодня утром, когда из резервуара вытекла последняя вода. Но что это значит? Тебе известно, где он взял эти деньги?

Они въехали в порт. Аттилий увидел знакомую картину: готовая к отплытию «Минерва» стояла у причала. Ему представилась та странная цепочка событий и совпадений, что привела его сюда именно в этот момент. Если бы Экзомний родился не на Сицилии, ему никогда бы не пришло в голову подняться на Везувий и он бы не пропал без вести. Аттилия никогда бы не перевели из Рима сюда, он никогда не попал бы в Помпеи, никогда бы не встретился ни с Корелией, ни с Амплиатом, ни с Кораксом. На краткий миг ему открылась невероятная, безукоризненная логика этих событий – от отравленной рыбы до спрятанных денег, – и он попытался собраться с мыслями, чтобы наилучшим образом изложить все командующему. Но едва лишь он начал свой рассказ, как Плиний взмахом руки заставил его умолкнуть.

– Низость и алчность человеческая! – нетерпеливо произнес он. – Об этом можно было бы написать отдельную книгу. Но какое это теперь имеет значение? Подготовь к моему возвращению доклад и занеси это все туда. А что с акведуком?

– Акведук починен. Во всяком случае, утром, когда мы оттуда уезжали, вода текла нормально.

– Значит, ты хорошо потрудился, акварий. И об этом узнают в Риме – обещаю. А теперь можешь возвращаться к себе и отдыхать.

Ветер хлопал снастями «Минервы». Торкват стоял у кормового трапа и разговаривал о чем-то с капитаном флагмана, Антием. Вокруг стояли еще семеро офицеров. Они заметили приближающийся экипаж Плиния и повернулись к нему.

– Префект, с твоего разрешения, я хотел бы поплыть с вами.

Плиний удивленно уставился на него, потом заулыбался и хлопнул пухлой рукой Аттилия по колену:

– Ученый! Ты такой же, как и я! Я сразу это понял, как только увидел тебя! Что ж, Марк Аттилий, сегодня мы совершим великие дела.

И Плиний, с помощью секретаря выбираясь из экипажа, начал на ходу отдавать приказы:

– Торкват, мы отплываем немедленно. Акварий плывет с нами. Антий, объявляй боевую тревогу. Отправь от моего имени сообщение в Рим. «Сегодня в седьмом часу взорвался Везувий. Населению грозит опасность. Я вывожу весь флот для эвакуации пострадавших».

Антий ошеломленно уставился на него:

– Весь флот?

– Все, что только способно держаться на плаву. Что тут у нас? – Плиний обвел близоруким взглядом внутренний рейд порта, где покачивались на волнах стоящие на якоре военные корабли. – Ага, вон то у нас «Согласие», «Свобода». «Правосудие»… А то что – «Благочестие»? Нет, «Европа».

Он махнул рукой:

– Выводите всех. Всех, кто не стоит сейчас в сухом доке. Шевелись, Антий! Не ты ли на днях жаловался, что у нас тут самый мощный флот в мире стоит без дела? Ну так вот тебе дело.

– Но для дела нужен враг, адмирал.

– Вон твой враг. – Плиний указал на ширящуюся темную пелену. – Величайший из врагов, с каким только доводилось встречаться армии цезаря.

Несколько мгновений Антий стоял недвижно, и Аттилий даже удивился – уж не собрался ли капитан флагмана выйти из повиновения? Но потом глаза его вспыхнули, и он повернулся к офицерам:

– Все слышали приказ? Отправьте сигнал императору и трубите общий сбор. И имейте в виду, что я оторву яйца любому капитану, который через полчаса не будет готов выйти в море.

Когда «Минерва» отошла от причала и начала медленно разворачиваться носом к открытому морю, было ровно середина девятого часа, если верить водяным часам Плиния. Аттилий уселся на свое старое место у поручней и кивнул Торквату. Капитан в ответ слегка покачал головой. Похоже, он считал затевающееся предприятие безумием.

– Отметь время, – приказал Плиний, и Алексион, сидящий рядом с ним, окунул перо в чернильницу и записал цифру.

Для адмирала на палубе установили удобное кресло с подлокотниками и высокой спинкой, и с этого возвышения он обозревал открывающуюся его взгляду картину. Последние два года это было его заветной мечтой – повести флот в битву, извлечь этот огромный меч из ножен, – хоть Плиний и знал, что Веспасиан назначил его сюда исключительно в качестве администратора, чтобы меч не ржавел. Но хватит ныть. Теперь он, по крайней мере, собственными глазами видит, как выглядит корабль, изготовившийся к бою. Пронзительное пение труб собрало людей со всех уголков Мизен. Шлюпки уже везли первых матросов к огромным квадриремам. Авангард уже загрузился на военные корабли, и теперь палубы кишели людьми: моряки поднимали паруса и приводили в готовность весла. Антий пообещал, что немедленно выставит двенадцать кораблей. Четыре тысячи человек – целый легион!

«Минерва» развернулась носом на восток, двойные ряды весел окунулись в воду, на нижней палубе забил барабан, отбивая ритм, и корабль полетел вперед. Плиний услышал, как забился на ветру его личный штандарт с вышитым на нем имперским орлом. Ветер дул адмиралу в лицо. У Плиния заныло под ложечкой – от предчувствий. Весь город смотрел на них. Адмирал видел людей, заполонивших улицы, высовывающихся из окон, высыпавших на плоские крыши. Одобрительные возгласы долетали даже сюда. Плиний отыскал взглядом свою виллу, увидел стоящих у библиотеки Гая и Юлию и помахал им рукой. Это вызвало новый шквал возгласов.

– Видишь, как переменчива толпа? – бодро окликнул он Аттилия. – Вчера вечером они плевались, когда я проезжал по улице. Сегодня я – герой. Они живут ради зрелищ!

И адмирал снова помахал рукой.

– Угу, – пробурчал Торкват. – И посмотрим, что они станут делать завтра, если половина не вернется.

Подобное проявление тревоги со стороны капитана застало Аттилия врасплох.

– Ты думаешь, нам грозит серьезная опасность? – негромко спросил он.

– На вид эти корабли кажутся прочными, акварий, но они скреплены веревками. Я с радостью повел бы их в бой против любого смертного врага. Но лишь глупец станет сражаться с природой.

С носа донеслось предупреждение кормчего, и рулевой, стоящий рядом с префектом, резко налег на румпель. «Минерва» проскользнула между стоящими на якоре кораблями – так близко, что Аттилий разглядел лица матросов на палубе, – потом снова развернулась и прошла вдоль естественной скальной стены, ограждающей порт. Перед ними медленно открылся проход в стене – словно это была скользящая на колесиках дверь огромного храма. И лишь теперь им представилась возможность во всей полноте оценить то, что происходило на противоположном берегу залива.

Плиний вцепился в подлокотники; он был так потрясен, что не мог вымолвить ни слова. Но затем он вспомнил о своем долге ученого.

– «За мысом Павзилипон, – нерешительно принялся диктовать он, – открывается вид на Везувий. Сам Везувий и прилегающая часть побережья скрыты перемещающимся облаком. Облако серовато-белое, с вкраплениями черного».

Потом адмирал решил, что это звучит слишком слабо и что нужно как-то передать то чувство благоговейного трепета, которое вызывает это зрелище.

– «Над ним поднимается, разбухая и разворачиваясь, центральный столп манифестации – как будто горячие недра земли разверзлись и вздымаются к небесам».

Вот так уже лучше.

– «Он растет, словно его поднимает некий постоянный поток. Но в наивысшей его точке вес выброшенных веществ становится слишком велик, и колонна начинает распространяться в стороны». Что скажешь, акварий? – окликнул он Аттилия. – Вещество действительно распространяется под собственным весом?

– Да, – отозвался Аттилий, – или под воздействием ветра.

– Хорошее замечание. Алексион, запиши его. «Складывается впечатление, что на высоте ветер сильнее, чем здесь, и, соответственно, под его воздействием манифестация отклоняется на юго-восток».

Плиний махнул рукой Торквату:

– Надо воспользоваться преимуществами, которые дает этот ветер, капитан! Поднять все паруса!

– Это безумие! – почти беззвучно сказал Торкват Аттилию. – Какой нормальный командир станет нарываться на бурю?

Но он не стал спорить и крикнул своим офицерам:

– Поднять главный парус!

Моряки извлекли из углубления в центре палубы шест, поддерживающий парус; Аттилию пришлось поспешно отступить на корму, потому что они похватали канаты и принялись тянуть их, устанавливая мачту. Парус покамест был свернут. Когда он занял свое место под кархезиумом – «чашей», как называли наблюдательную площадку, – мальчишка лет десяти проворно вскарабкался на мачту, чтобы отвязать его. Он промчался по нок-рее, отвязывая веревки, и когда справился с последней, тяжелый льняной парус скользнул вниз и мгновенно наполнился ветром. «Минерва» затрещала и прибавила ходу. Она летела по волнам, рассекая их носом, и по обе стороны от него расходились белые завитки пены – как будто стамеска скользила по мягкому дереву.

Плиний почувствовал, как дух его окреп вместе с ветром. Он указал налево:

– Вот цель нашего путешествия, капитан. Геркуланум! Правь прямо к берегу, к вилле Кальпурния!

– Есть! Рулевой, поворачивай на восток!

Парус захлопал. Либурна накренилась. Аттилия окатило брызгами – восхитительное ощущение! Акварий стер пыль с лица и провел рукой по грязным волосам. Барабан на нижней палубе перешел на неистовую дробь, а весла превратились в размытые очертания среди пенных гребней волн. Секретарь Плиния прижал листы папируса рукой, чтобы их не сдуло. Аттилий посмотрел на командующего. Плиний подался вперед. На пухлых щеках блестела морская пена, глаза возбужденно горели, а на губах играла улыбка. От недавнего изнеможения не осталось и следа. Плиний снова превратился в того кавалериста, что некогда мчался по германской равнине с метательным копьем в руке, сея панику среди варваров.

– Мы спасем Ректину и библиотеку и отвезем их в безопасное место, а потом присоединимся к Антию и будем вместе с прочими судами эвакуировать беженцев. Что ты на это скажешь, капитан?

– Как будет угодно префекту, – неохотно отозвался Торкват. – Могу я полюбопытствовать, какой сейчас час?

– Начало десятого, – ответил Алексион.

Капитан приподнял бровь:

– Значит, у нас осталось всего три часа светлого времени.

Он произнес это так, что фраза повисла в воздухе, но Плиний отмахнулся от скрытого в ней подтекста:

– Ты только глянь, с какой скоростью мы идем, капитан! Мы вот-вот доберемся до берега.

– Да, и ветер, который помогает нам сейчас, будет мешать нам уйти обратно в море.

– Моряки! – язвительно произнес Плиний, перекрывая шум волн. – Слышишь, акварий? Вот ей-же-ей, когда дело доходит до погоды, моряки делаются хуже крестьян. Когда ветра нет, они ноют, а когда он поднимается – принимаются жаловаться еще громче!

– Префект! – Торкват отсалютовал Плинию. – Разрешите?

Капитан развернулся, стиснув зубы, и, покачиваясь, ушел на нос.

– Наблюдения в десятом часу, – сказал Плиний. – Алексион, ты готов?

Он сложил руки перед собой и задумался. Описать феномен, для которого еще не придуманы термины, – вот настоящий вызов. Через некоторое время ему начало казаться, что разнообразные метафоры – колонны, стволы деревьев, фонтаны и тому подобное – скорее все запутывают, чем помогают прояснить. У него никак не получалось с их помощью ухватить суть той грандиозной мощи, что разворачивалась сейчас перед глазами. Надо было прихватить с собой какого-нибудь поэта – с него было бы куда больше толку, чем с этого чрезмерно осторожного капитана.

– «При приближении к ней, – начал диктовать Плиний, – манифестация выглядит как гигантская дождевая туча, становящаяся все темнее и темнее. Как и в случае с бурей, за которой наблюдают с расстояния в несколько миль, здесь можно разглядеть отдельные столпы дождя; они плывут по темному фону подобно дыму. Однако же, по словам аквария Марка Аттилия, в данном случае этот дождь состоит не из воды, но из камня». Подойди сюда, акварий. Расскажи нам еще раз обо всем, что видел. Для истории.

Аттилий поднялся по короткой лестнице на возвышение. На фоне того буйства стихии, к которому они направлялись, адмирал, расположившийся со всеми удобствами – переносной столик, троноподобное кресло, раб-секретарь, водяные часы, – выглядел поразительно несообразно. Даже при том, что ветер дул им в спину, Аттилий уже слышал грохот, исходящий от горы. Да и каскад камней, рушащихся с невозможной высоты, вдруг оказался гораздо ближе, и их корабль представился Аттилию хрупким, словно опавший лист у подножия водопада. Инженер начал заново излагать свой отчет, как вдруг клубящуюся тучу перечеркнула молния – не обычная белая молния, а ослепительно-красная змеящаяся полоса. Она повисла в воздухе, словно заполненная кровью вена, и Алексион прищелкнул языком – из суеверного почтения перед молниями.

– Добавь это к перечню феноменов, – распорядился Плиний. – «Молния – ужасающее предзнаменование».

– Мы подплыли слишком близко! – крикнул Торкват.

Взглянув поверх плеча Плиния, Аттилий увидел квадриремы мизенского флота, все еще освещенные солнцем. Они выходили из порта, выстроившись клином, словно косяк летящих гусей. А потом он осознал, что небо темнеет. Справа на море обрушился поток камней – и стремительно двинулся в их сторону. Воздух заполнился падающими камнями, и квадриремы почти исчезли за этой завесой, превращаясь в корабли-призраки.

…Воцарился ад. Торкват, выкрикивающий приказы, как-то умудрялся быть повсюду одновременно. Люди в полумраке бежали вдоль палубы. Матросы отцепили веревки, удерживающие нок-рею, и спустили парус. Рулевой развернул судно влево. Мгновение спустя с неба обрушился огненный шар, коснулся верхушки мачты, спустился по ней, потом – по нок-рее. В его сверкании Аттилий увидел, как Плиний нагнул голову и прикрыл ее руками, а секретарь подался вперед, прикрывая свитки. Огненный шар оторвался от оконечности реи и полетел в море, оставляя за собой пахнущий серой дым. Раздалось яростное шипение, и шар погас. Аттилий закрыл глаза. Если бы матросы не успели спустить парус, он бы сейчас наверняка вспыхнул. Камни колотили его по плечам и грохотали по палубе. Акварий понял, что «Минерву» зацепило краем этой тучи и Торкват теперь пытается на веслах вывести корабль в более безопасное место. И ему это удалось. Несколько последних ударов – и они вновь вырвались под солнце.

Аттилий услышал, как кашляет Плиний, и открыл глаза. Префект стоял, вытряхивая мусор из складок своей тоги. Он набрал целую пригоршню камней, хлопнулся обратно в кресло и принялся изучать их. По всему кораблю люди вытряхивали одежду и ощупывали себя, выискивая ссадины. «Минерва» по-прежнему двигалась четко на Геркуланум – до него осталось не более мили, и город был отчетливо виден, – но ветер усилился, а с ним и волны, и рулевому приходилось прилагать значительные усилия, чтобы удерживать корабль на этом курсе. Волны с силой бились в левый борт либурны.

– «Нежданная встреча с манифестацией», – спокойно произнес Плиний. Он вытер лицо рукавом и снова закашлялся. – Ты это записал? Сколько сейчас времени?

Алексион смахнул камни со своих записей и сдул пыль. Потом наклонился и посмотрел на часы:

– Механизм разбит, господин.

Голос его дрожал. Секретарь едва не плакал.

– Ладно, не важно. Предположим, что сейчас одиннадцать часов. – Плиний взял один из камней и поднес поближе к глазам. – «Вещество – легкая пористая пемза. Серовато-белая. Легкая, как пепел. Обломки не превышают в длину большого пальца руки».

Он сделал паузу и негромко добавил:

– Возьми перо, Алексион. Терпеть не могу трусости.

У секретаря дрожали руки. Либурну сильно качало, и ему трудно было писать. Перо скользило по папирусу, оставляя неразборчивые каракули. Кресло адмирала поехало по палубе, но Аттилий успел его поймать.

– Ты бы лучше ушел вниз, – сказал он.

В этот момент к ним подошел Торкват – почему-то с непокрытой головой.

– Главнокомандующий, возьми мой шлем.

– Спасибо, капитан, но мой старый череп еще достаточно крепок.

– Умоляю!.. Ветер несет нас прямо на бурю!.. Нам следует вернуться!

Плиний пропустил его слова мимо ушей:

– Эта пемза скорее похожа на невесомые частицы застывшего облака, чем на камень. – Он вытянул шею и глянул за борт. – Она плавает по поверхности моря, словно льдинки. Вы видите? Невероятно!

Аттилий лишь сейчас заметил, что море покрыто каменным ковром. Весла с каждым взмахом отметали куски пемзы в стороны, но их место тут же занимали другие. Торкват подбежал к ограждению. Оказалось, что пемза плавает со всех сторон.

– Префект!..

– Фортуна покровительствует смелым, Торкват. Правь к берегу.

Еще некоторое время либурна продвигалась вперед, но постепенно движение весел замедлилось – кораблю теперь мешали не только ветер и волны, но еще и покров пемзы на воде. Ближе к берегу слой пемзы сделался толще и достиг двух-трех футов – уходящий в обе стороны шуршащий сухой прибой. Лопасти весел бессильно молотили по нему и не могли за него зацепиться. Корабль начало сносить ветром в сторону камнепада. Вилла Кальпурния находилась мучительно близко. Аттилий узнал то место, где он разговаривал с Ректиной. Он видел людей, бегающих вдоль берега, груды книг, развевающиеся белые одежды философов-эпикурейцев.

Плиний перестал диктовать и с помощью Аттилия поднялся на ноги. Слышалось потрескивание – это корпус корабля раздвигал пемзу. Акварий почувствовал, как обмяк Плиний; видимо, адмирал лишь теперь признал, что они потерпели поражение. Плиний протянул руку к берегу и пробормотал:

– Ректина!

Флот начало расшвыривать в разные стороны. Клинообразный строй распался. Теперь каждый корабль сражался за жизнь в одиночку. А потом снова сгустился сумрак, и все звуки потонули в уже знакомом грохоте падающей пемзы.

– Мы потеряли контроль над судном! – крикнул Торкват. – Все на нижнюю палубу! Акварий, помоги мне спустить его!

– Мои записи! – протестующе вскрикнул Плиний.

– Записи взял Алексион.

Аттилий подхватил Плиния под одну руку, капитан – под другую. Префект оказался чудовищно тяжелым. На последней ступеньке он споткнулся и едва не растянулся во весь рост, но спутники каким-то чудом удержали его и дотащили до открытого люка, ведущего на гребную палубу. И тут с неба хлынул каменный град.

– Дорогу главнокомандующему! – задыхаясь, крикнул Торкват, и они с Аттилием почти что скинули Плиния с трапа. За ним последовал Алексион с драгоценными записями, потом вниз прыгнул Аттилий, спасаясь от ливня пемзы. Последним спустился Торкват и захлопнул крышку люка.

Vesperа

[20:02]

Во время первой фазы выходное отверстие составляло, вероятно, около ста метров в диаметре. По ходу извержения неизбежное расширение выходного отверстия позволило увеличить скорость выброса. К вечеру 24 августа высота колонны увеличилась. Постепенно дело дошло до более глубоких слоев и после семи часов до более плотной серой пемзы. Она извергалась со скоростью 1,5 миллиона тонн в секунду и посредством конвекции поднялась на высоту около 33 километров.

Вулканы: планетарная перспектива

Люди скорчились в трюме «Минервы», среди духоты, жары и почти непроглядной тьмы, и слушали, как по верхней палубе барабанят камни. Воздух был спертым от запаха пота и дыхания двух сотен матросов. Изредка раздавались возгласы на неведомом Аттилию языке – и тут же смолкали после окрика кого-нибудь из офицеров. Матрос, лежащий неподалеку от Аттилия, стонал и приговаривал на латыни, что настал конец света, – и акварий был склонен согласиться с ним. Мир вывернулся наизнанку. Они тонули среди моря под тяжестью камней, бродили во тьме в разгар дня. Корабль раскачивало, хотя весла застыли неподвижно. Предпринимать хоть что-либо не имело смысла, поскольку они понятия не имели, в какую сторону направляться. Оставалось лишь терпеть и ждать, и люди погрузились в собственные мысли.

Аттилий не мог сказать, сколько все это длилось. Может, час; может, два. Он даже толком не понимал, где именно находится. Он цеплялся за узкий деревянный мостик, который, кажется, тянулся вдоль всего корабля, а по обе стороны от него располагались двухъярусные скамьи для гребцов. Где-то рядом слышалось тяжелое дыхание Плиния. Алексион сопел, словно ребенок. Торкват не издавал ни звука. Непрерывный грохот камнепада – поначалу, пока пемза падала на деревянную палубу, стук был резким и отрывистым – постепенно сделался более приглушенным; теперь пемза падала на слой пемзы, скрывая их от мира. И это Аттилию было труднее всего вынести: ощущение каменной массы, медленно наваливающейся на них и хоронящей их заживо. Постепенно Аттилий начал беспокоиться, долго ли еще продержатся балки. Или, может, камень просто утянет их на дно? Аттилий пытался успокоить себя, твердя, что пемза легкая; римские строители иногда, если нужно было возвести большой свод, вместо щебенки и битого кирпича использовали пемзу. Но постепенно он почувствовал, что корабль начинает крениться. А потом раздался крик ужаса: кто-то из матросов заметил, что в отверстия для весел льется вода.

Торкват наорал на матросов и велел им заткнуться, а потом крикнул Плинию, что ему нужно послать на палубу отряд, чтобы попытаться расчистить ее.

– Поступай, как считаешь нужным, капитан, – отозвался префект. Голос его был спокоен. Потом он внезапно крикнул, перекрывая шум бури: – Это говорю я, Плиний! Я жду от вас, что каждый из вас будет вести себя, как подобает римскому солдату! И обещаю, что, когда мы вернемся в Мизены, каждый из вас будет награжден!

Из темноты понеслись язвительные возгласы:

– Точнее сказать – если вернемся!

– Это ты втянул нас в эту передрягу!

– Молчать! – рявкнул Торкват. – Акварий, помоги!

Он приставил к люку короткую лестницу и теперь пытался поднять крышку – нелегкая задача, если учесть вес насыпавшейся сверху пемзы. Аттилий пробрался вдоль мостика и присоединился к капитану. Одной рукой он ухватился за лестницу, а другой налег на деревянную крышку над головой. Соединенными усилиями им удалось приподнять крышку. Вниз тут же хлынули камни – посыпались им на голову и застучали по палубе.

– Мне нужно двадцать человек! Первые пять скамей – ко мне! – скомандовал Торкват.

Аттилий выбрался на палубу следом за капитаном и очутился в вихре пемзы. Освещение было странным, каким-то коричневым, словно во время песчаной бури. Когда инженер выпрямился, Торкват схватил его за руку и указал куда-то вперед. Аттилию потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, на что он показывает, но потом он, присмотревшись, увидел цепочку мигающих желтых огоньков.

«Помпеи, – подумал он. – Корелия!»

– Самую худшую часть пути мы проплыли, и нас принесло к берегу! – крикнул капитан. – Но куда – одним богам ведомо! Надо попытаться причалить! Поможешь мне справиться с рулем!

Капитан развернулся и подтолкнул ближайшего матроса обратно к люку.

– Спускайся обратно! Скажи остальным, чтобы они гребли – и гребли как следует, если хотят жить!

Он побежал вдоль борта к корме. Аттилий, опустив голову, последовал за ним. Ноги его вязли в тяжелом слое белой пемзы, покрывающей палубу, словно снег. Либурна сидела так низко, что Аттилию на миг почудилось, будто можно ступить вниз, на каменный ковер на поверхности воды, и дойти по нему до берега. Он поднялся на ют и вместе с Торкватом отыскал огромное весло, исполняющее на либурне роль руля. Но даже им, двум крепким мужчинам, не удалось сдвинуть его с места: лопасть руля увязла в плавающих камнях.

Аттилий разглядел неясный силуэт поднимающегося паруса. Парус захлопал, наполнился ветром, и в тот же самый миг ряды весел дрогнули. Внезапно руль слегка подался. Торкват налегал на него, Аттилий тянул, пытаясь упереться ногами в слой камня – а тот скользил. Постепенно он почувствовал, что деревянная рукоять начала двигаться. Некоторое время казалось, будто либурна стоит все так же недвижно, но затем порыв ветра швырнул их вперед. На нижней палубе вновь забил барабан, весла принялись размеренно подниматься и опускаться, и из полумрака стал выступать берег – волнолом, песчаный пляж, ряд вилл, горящие на террасах факелы, люди, бродящие у края воды. Волны бились о берег, подхватывали лодки на мелководье и пытались вышвырнуть их на землю. И Аттилий, к своему разочарованию, понял, что это что угодно, но только не Помпеи.

Внезапно руль дернулся и принялся ходить так свободно, что Аттилий подумал, будто тот сломался. Но Торкват с силой повернул руль, направляя либурну к берегу. Они вырвались из вязкой пемзы и оказались в полосе прибоя. Соединенная сила волн и ветра швырнула их на берег. Аттилий увидел, как толпящиеся на берегу люди – они пытались погрузить свои пожитки в лодки – изумленно уставились на корабль, а потом опрометью кинулись в разные стороны. Либурна обрушилась на них сверху.

– Держись! – крикнул Торкват, и мгновение спустя днище корабля заскрежетало по берегу, а Аттилий полетел вниз, на главную палубу. К счастью, слой пемзы смягчил удар при приземлении.

Несколько секунд Аттилий лежал неподвижно, переводя дух, прижавшись щекой к теплой, сухой пемзе, – а корабль под ним кружился. Снизу, из-под палубы, донеслись крики матросов; потом послышались всплески – матросы прыгали прямо в прибой. Акварий поднялся и увидел, что моряки уже успели спустить парус и бросить якорь за борт. Несколько матросов с канатами в руках бежали вдоль берега, пытаясь найти что-нибудь подходящее, к чему можно было бы пришвартовать либурну. Стояли сумерки – не те сумерки, порожденные извержением, сквозь которые либурна, похоже, проплыла насквозь, а совершенно нормальные вечерние сумерки. Камни падали и здесь, но куда более редко, и их стук и плеск совершенно терялись в рокоте прибоя и реве ветра. Плиний, поддерживаемый Алексионом, выбрался из люка и осторожно ступил на слой пемзы – величавая фигура, сохраняющая достоинство даже посреди царящей вокруг паники. Если он и испытывал страх, то никак этого не выказывал. Увидев приближающегося Аттилия, адмирал поприветствовал его почти что весело.

– Итак, акварий, нам все-таки повезло. Ты уже понял, где мы очутились? Я хорошо знаю это место. Это Стабии – чудеснейший город. Он особенно хорош по вечерам. Торкват! – окликнул он капитана. – Я предлагаю остановиться здесь на ночь.

Торкват посмотрел на Плиния, как на умалишенного.

– У нас нет выбора, командующий. Против такого ветра ни один корабль не выгребет. Вопрос в другом: как скоро ветер принесет эту стену камней сюда?

– Может, он ее сюда и не донесет, – сказал Плиний.

Он взглянул поверх прибоя на огни небольшого города, раскинувшегося на склоне холма. От берега город отделяла дорога, идущая вдоль всего залива. Сейчас эта дорога была забита потоком усталых беженцев – точно так же, как раньше в Геркулануме. Непосредственно на берегу собралось около сотни человек; они надеялись уплыть, но теперь им оставалось лишь беспомощно смотреть на рушащиеся волны. Один полный пожилой человек, окруженный челядью, стоял в стороне. Время от времени он принимался горестно заламывать руки. Он показался Аттилию смутно знакомым. Плиний тоже заметил этого человека.

– Да это же мой друг Помпониан! Несчастный старый дурень, – печально произнес командующий. – Он и в лучшие-то времена был слабонервным. Надо явить ему наши бесстрашные лики и утешить его. Помогите мне сойти на берег.

Аттилий, а за ним и Торкват спрыгнули за борт и очутились по пояс в воде – но в следующий миг им стало уже по шею. Снять с палубы человека веса и комплекции Плиния оказалось нелегкой задачей. С помощью Алексиона префект уселся и, ерзая, съехал в воду. Аттилий с Торкватом подхватили его и, хоть и с трудом, помогли ему удержать голову над поверхностью воды. Затем волна отхлынула, и Плиний, проявив редкостное самообладание, высвободился и самостоятельно выбрался на берег.

– Упрямый старый дурак! – сказал Торкват, глядя, как командующий обнимается с Помпонианом. – Великолепный, мужественный, упрямый старый дурак. Он уже дважды чуть не угробил нас, и я готов поспорить, что он еще не раз попытается это сделать, прежде чем загнется сам.

Аттилий взглянул в сторону Везувия, но в сгущающейся тьме почти ничего не было видно, кроме белеющих гребней волн и – в отдалении – угольно-черной стены падающего камня. Потом небо расколола очередная красная молния.

– Далеко ли отсюда до Помпей? – спросил инженер.

– Три мили, – ответил Торкват. – Может, меньше. Похоже, им, беднягам, досталось сильнее всего. Ну и ветер! Не следует людям стоять на таком ветру. Нужно укрытие.

И он побрел к берегу, оставив Аттилия одного.

Если Стабии в трех милях от Помпей, с подветренной стороны, а от Помпей до Везувия – еще пять миль, значит эта чудовищная туча тянется самое меньшее на восемь миль в длину. И миль на пять в ширину – если учесть, как далеко она выдается в море. Если Корелия не покинула город сразу же, у нее нет ни малейших шансов на спасение.

Аттилий постоял некоторое время – волны бились об него, – а потом услышал, что его зовет префект. Акварий беспомощно повернулся и, сражаясь с прибоем, вышел на берег, чтобы присоединиться к остальным.

Вилла Помпониана находилась совсем неподалеку от того места, где причалила «Минерва», и Плиний предложил всем отправиться туда. Когда Аттилий подошел к ним, они как раз спорили об этом. Перепуганный Помпониан твердил своим пронзительным голосом, что если они уйдут с берега, то потеряют место в лодке. Но Плиний отмахнулся от его возражений.

– Ждать здесь бессмысленно, – твердо произнес он. – Кроме того, вы вполне можете уплыть с нами, как только ветер переменится и волны немного улягутся. Пойдем, Ливия. Обопрись об мою руку.

И Плиний, взяв под руку жену Помпониана и опершись на Алексиона, зашагал по дороге, а рабы потянулись следом, таща на себе мраморные бюсты, ковры, сундуки и канделябры.

Плиний старался идти как можно быстрее, и Аттилий подумал: он знает, что должно произойти. Он понял это по результатам наблюдений. И действительно, едва лишь они подошли к воротам виллы, как камнепад обрушился на них, подобно летнему дождю: сперва отдельные тяжелые капли – словно предупреждение, – а потом воздух над миртовыми кустами и мощеным двором как будто вскипел. Аттилия кто-то толкнул сзади, он врезался в человека, шедшего впереди, и они все вместе ввалились в покинутую, неосвещенную виллу. Люди натыкались в темноте на мебель и причитали. Какая-то женщина вскрикнула. Что-то затрещало. Потом откуда-то выплыло бесплотное лицо раба, освещенное снизу масляной лампой. Потом лицо исчезло, и раздался знакомый хлопок вспыхивающего факела. Люди сгрудились в круге света, сулящего хотя бы подобие утешения, уже не разбирая, кто тут раб, кто господин. А по терракотовой крыше виллы и ухоженному саду забарабанила пемза. Кто-то взял масляную лампу, сходил и принес свечи и еще факелов, а рабы зажгли их и порасставляли, где только можно, как будто свет мог хоть от чего-то защитить. Вскоре заполненный людьми зал стал выглядеть почти что празднично. И тут Плиний, обняв дрожащего Помпониана за плечи, объявил, что он не прочь перекусить.

Префект не верил в жизнь после смерти. «Ни тело, ни душа не сохранят после смерти никаких ощущений – точно так же, как не имели их до рождения». И тем не менее в течение ближайших нескольких часов он выказал такое мужество, которое выжившие запомнили навсегда. Плиний давно уже решил, что, когда смерть придет за ним, он постарается встретить ее, как Марк Сергий – а его Плиний в своей «Естественной истории» назвал самым мужественным из всех людей, что когда-либо жили на свете. В ходе многочисленных военных кампаний Марк Сергий получил двадцать три раны, был искалечен, дважды попадал в плен к Ганнибалу и год провел в цепях. Сергий выехал в свою последнюю битву с железной правой рукой, ибо свою он потерял. Он не добился таких успехов, как Сципион или Цезарь, но, в сущности, разве это важно? «Все прочие победители одолевали людей, – написал о нем Плиний, – но Сергий победил саму фортуну».

«Победить фортуну» – вот к чему должен стремиться всякий человек. А потому, пока рабы готовили ужин, Плиний сказал потрясенному Помпониану, что он хочет перед трапезой принять ванну, и удалился в сопровождении Алексиона отмокать в прохладной воде. Он снял грязную одежду и с головой погрузился в воду, что объяла его безмолвием. Вынырнув, Плиний заявил, что желает продиктовать дополнения к наблюдениям, – как и акварий, он решил, что манифестация имеет примерные размеры шесть на восемь миль, – потом позволил одному из рабов Помпониана вытереть себя и умастить шафрановым маслом, а потом облачился в чистую тогу, позаимствованную у друга.

Ужинали впятером: Плиний, Помпониан, Ливия, Торкват и Аттилий. Не самое удачное число с точки зрения этикета. Да и грохот пемзы по крыше не способствовал поддержанию беседы. Но Плиний был рад уже и тому, что получил отдельное ложе и возможность прилечь с удобством. Стол и ложе перенесли из обеденного зала в освещенное помещение. И хоть еды было немного – очаги погасли, и рабы смогли подать лишь холодное мясо, птицу и рыбу, – Помпониан, поддавшись наущению Плиния, возместил это вином. Он велел принести двухсотлетнее фалернское, урожая времен консульства Луция Оптимия. Это был последний кувшин того года («Какой теперь смысл его беречь?» – мрачно заметил хозяин дома).

В свете свечей благородная жидкость приобрела цвет меда, и после того, как ее перелили из амфоры в графин, но еще до того, как ее разбавили более молодым вином – старое фалернское было слишком терпким, чтобы пить его неразбавленным, – Плиний взял графин у раба и принюхался, вдыхая этот запах, отголосок старой республики. Отголосок времени, рождавшего людей, подобных Катону и Сергию, города, борющегося за то, чтобы превратиться в империю, пыли лагеря Марция. Времени испытания огнем и железом.

За столом командующий говорил больше всех и очень старался сделать беседу непринужденной. Он, например, всячески избегал упоминаний о Ректине и драгоценной библиотеке виллы Гортензия или о судьбе флота, который, как подозревал Плиний, теперь разметало вдоль всего побережья. (Он вдруг понял, что уже одного этого достаточно, чтобы покончить с собой: он вывел флот в море, не дождавшись императорского дозволения. Тит никогда не простит ему такого просчета.) Вместо этого он говорил о вине. Плиний много знал о вине. Юлия обзывала его «винным занудой». Ну и что? Возраст и общественное положение дают ему право позанудствовать. А если бы не вино, его сердце остановилось бы много лет назад.

– Хроники гласят, что в год консульства Оптимия лето выдалось в точности таким же, как нынешнее. Долгие жаркие дни, наполненные солнечным светом, – «зрелые», как говорят виноделы. – Плиний слегка взболтал вино в бокале и снова понюхал его. – Кто знает? Быть может, двести лет спустя люди будут пить вино урожая нынешнего года и думать – какими мы были? Думать о нашем мастерстве. О нашем мужестве.

Похоже, камнепад усиливался. Где-то затрещало дерево. Послышался грохот бьющейся черепицы. Плиний оглядел своих сотрапезников. Помпониан вздрогнул, испуганно взглянул на потолок и уцепился за руку жены. Ливия напряженно улыбнулась супругу (она всегда была мужественнее собственного мужа). Торкват, нахмурившись, уставился в пол. Акварий, за все время ужина не сказавший ни единого слова, продолжал безмолвствовать. Плиний ощутил прилив теплых чувств по отношению к акварию – человеку науки, отправившемуся в это плавание ради знаний. Такие люди были ему по душе.

– Давайте выпьем за гениальное творение римской инженерной мысли, – предложил адмирал, – за Акву Августу, предупредившую нас обо всем, хоть у нас и не хватило ума понять это предупреждение.

Он поднял свой бокал и взглянул на Аттилия:

– За Акву Августу!

– За Акву Августу!

Они выпили, хотя и не все с равным воодушевлением.

«Хорошее вино, – подумал префект, облизнув губы. – Превосходное сочетание старого и молодого. В точности как он сам и этот акварий. А если окажется, что он пил в последний раз в жизни? Что ж, превосходное вино для завершения».

Потом Плиний объявил, что отправляется спать, – и увидел, что остальные приняли его слова за шутку. Но он уверил их, что говорит абсолютно серьезно. Он приучил себя засыпать по собственному желанию – даже сидя в седле, где-нибудь среди стылых германских лесов. А сейчас – это просто игрушки!

– Акварий, если не возражаешь, я обопрусь на твою руку.

И он пожелал всем спокойной ночи.

Аттилий протянул руку адмиралу, а во вторую взял факел. Они вместе вышли в главный двор. За прошедшие годы Плинию не раз доводилось останавливаться в этом доме. И больше всего он любил этот дворик: игру света на розовых камнях, аромат цветов, воркование, несущееся из голубятни, расположенной над террасой. Но теперь двор был погружен в непроглядную тьму и дрожал от рева рушащихся камней. По обе стороны от крытого перехода все было завалено пемзой, и от пыли, поднятой сухими, ломкими камнями, у адмирала разыгралась одышка. Плиний остановился у двери в ту комнату, которую он обычно занимал, и подождал, пока Аттилий расчистит место и сможет открыть дверь. Интересно, а что случилось с птицами? Может, они улетели перед самым началом манифестации и тем самым подали знак – но рядом не случилось авгура, способного истолковать его? Или они так и сидят где-то в темноте, сбившись в кучу, и вздрагивают под ударами пемзы?

– Тебе страшно, Марк Аттилий?

– Да.

– Это хорошо. Чтобы стать храбрым, нужно сперва испытать страх – по определению.

Плиний положил руку на плечо аквария.

– Природа – милосердное божество, – сказал он. – Ее гнев никогда не длится вечно. Пожар угасает. Буря стихает. И это тоже в конце концов пройдет. Вот увидишь. Так что давай пока отдохнем.

Он прошел в небольшую комнату без окон, а Аттилий прикрыл за ним дверь.

Акварий некоторое время постоял, прислонившись к стене и глядя на сыплющуюся пемзу. Вскоре из спальни донесся громкий храп. «Поразительно!» – подумал Аттилий. То ли Плиний так хорошо притворяется – но в этом Аттилий сомневался, – то ли старик и вправду уснул. В любом случае – поразительно. Акварий посмотрел на небо. Возможно, Плиний прав и «манифестация», как он упорно продолжал именовать происходящее, начнет стихать. Но пока что этого не произошло. Скорее уж похоже, что неистовство бури усиливается. Аттилий осознал вдруг, что стук падающих камней звучит не так, как раньше, – более резко, – и что земля у него под ногами подрагивает, в точности как раньше, в Помпеях. Акварий осторожно шагнул наружу из-под крыши галереи, опустил факел пониже к земле – и тут же получил такой удар по руке, что едва не выронил факел. Аттилий подобрал только что упавший камень, прижался к стене и принялся рассматривать свой трофей в свете факела.

Эти камни были более темными, чем пемза, падавшая ранее. Они были плотнее и крупнее – как будто несколько обломков спаялись воедино. И они били куда сильнее. Дождь из прежних, пенистых белесых камней был неприятен и мог напугать, но он не причинял сильной боли. А от удара таким камнем человек вполне может свалиться без сознания. Сколько же будет продолжаться этот камнепад?

Аттилий прихватил камень с собой и показал его Торквату.

– Скверное дело, – сказал он. – Пока мы ели, камни сделались тяжелее.

Потом акварий обратился к Помпониану:

– Уважаемый, какие у вас здесь крыши, плоские или островерхие?

– Плоские, – отозвался Помпониан. – Они сделаны террасами – ну, чтобы любоваться с них на залив.

«О, да, – подумал Аттилий, – здешние знаменитые виды!»

Быть может, если бы местные жители чуть меньше глазели на море и чуть чаще оборачивались и смотрели на гору у них за спиной, они были бы лучше подготовлены к тому, что произошло.

– А давно ли построен этот дом?

– Он принадлежал моей семье на протяжении нескольких поколений! – с гордостью объявил Помпониан. – А что?

– Здесь небезопасно оставаться. Вес камня увеличивается, а перекрытия тут старые – рано или поздно балки не выдержат. Нам нужно выбираться наружу.

Торкват взвесил камень на ладони.

– Наружу? Вот под это?

Несколько мгновений все молчали. Затем Помпониан начал причитать, что им конец, что надо им было сразу же принести жертву Юпитеру, как он и предлагал, – но его никто не стал слушать!..

– Умолкни! – прикрикнула на него жена. – У нас есть подушки. Подушки и простыни. Мы можем укрыться от камней.

– Где Плиний? – спросил Торкват.

– Спит.

– Похоже, он примирился с мыслью о смерти. Чего стоила вся эта чушь насчет вина! Но я покамест не готов умереть. А ты?

– И я.

Аттилий сам поразился тому, сколь тверд был его ответ. После смерти Сабины он словно утратил способность чувствовать, и если бы тогда ему сказали, что его земной путь близится к концу, его мало бы беспокоило, каким именно образом он прервется. Но теперь это все куда-то делось.

– Тогда давай возвращаться на берег.

Ливия кликнула рабов и велела им собирать подушки и простыни, а Аттилий поспешил во двор. Плиний продолжал храпеть. Аттилий постучался и попытался открыть дверь, но ее снова успело завалить, хоть времени прошло совсем немного. Ему пришлось присесть и разгрести камни, и лишь после этого он распахнул дверь и ввалился в спальню с факелом в руках. Аттилий потряс командующего за плечо. Старик застонал, открыл глаза и тут же сощурился:

– Отстань от меня.

И он попытался перевернуться на другой бок. Аттилий не стал с ним спорить. Он просто подхватил Плиния под мышки и рывком поднял на ноги. Пошатываясь под солидным весом, он поволок протестующего префекта к дверям. И едва лишь они очутились за порогом, как раздался треск и часть крыши обрушилась.

Они накрыли головы подушками так, чтобы их углы защищали уши, и привязали полосами ткани, надежно закрепив под подбородком. Эти раздувшиеся белые головы придавали людям вид каких-то слепых подземных насекомых. Затем каждый взял факел или лампу, положил руку на плечо впередистоящего – только Торкват ни за кого не держался, потому что шел первым, а вместо подушки у него был шлем, – и они двинулись к берегу сквозь каменный ливень.

Вокруг царило буйство стихий: рокот моря, грохот каменной бури, треск ломающихся крыш. Время от времени очередной камень падал Аттилию на голову, и в ушах у аквария начинало звенеть; он не испытывал ничего подобного с тех самых пор, как вышел из детского возраста и учителя перестали отвешивать ему оплеухи. Их словно гнали сквозь строй – как будто боги наградили Вулкана триумфом и он избрал эту болезненную процедуру, лишающую людей всякого достоинства, чтобы унизить своих пленников. Они продвигались медленно, увязая по колено в слое пемзы. Продвижение их колонны еще больше замедлял префект: Плиний упорно шел вперед, но с каждым шагом дышал все тяжелее. Он держался за Алексиона, а за него держался Аттилий. За акварием шла Ливия, за ней – Помпониан, а уже за ним хвостом тянулись рабы с факелами.

Каменный град смел с дороги беженцев, но внизу, на берегу, виднелся свет. Туда-то Торкват и повел своих спутников. Несколько жителей Стабий и матросы с «Минервы» разломали какую-то разбившуюся лодку и развели костер. Они соорудили рядом с костром некое подобие навеса при помощи дюжины весел и прочного паруса с либурны. Некоторые беженцы явились сюда молить об укрытии, и теперь несколько сотен человек толпились и толкались, пытаясь спрятаться под навес. Они совершенно не желали делиться навесом с какими-то пришлыми типами отвратительного вида, и насмешки уже грозили перерасти в потасовку. Но тут Торкват крикнул, что с ним – префект Плиний и что он распнет всякого моряка, который посмеет не подчиниться приказу.

Люди поворчали, но место расчистили, и Алексион с Аттилием осторожно опустили Плиния на песок. Командующий слабым голосом попросил воды. Алексион взял у какого-то раба бутыль из тыквы и поднес к губам Плиния. Тот сделал глоток, закашлялся и лег на бок. Алексион отвязал свою подушку и подложил Плинию под голову. Потом посмотрел на Аттилия. Акварий пожал плечами. Ему казалось, что в таких условиях старик долго не протянет.

Аттилий повернулся и оглядел наскоро сооруженное укрытие. Сюда набилось столько народу, что люди не могли пошевелиться. Крыша провисала под весом пемзы, и время от времени двое матросов тыкали в нее веслами и стряхивали камни. Слышался детский плач. Какой-то мальчик, всхлипывая, звал маму. Взрослые молчали. Аттилий попытался прикинуть, который сейчас час. По его расчетам, выходило, что середина ночи. Но ничего нельзя было утверждать наверняка. Даже если бы уже настал рассвет, они бы этого не заметили. Сколько же они смогут продержаться? Рано или поздно голод, жажда или давление пемзы, наваливающейся со всех сторон на их самодельный шатер, вынудят их покинуть берег. И что их ждет тогда? Медленная смерть от удушья под грудой камней? Или какая-нибудь иная смерть, столь причудливая и затянутая, что человек не в силах ее измыслить? А Плиний еще считает Природу милосердным божеством!

Акварий сдернул подушку со вспотевшей головы – и услышал чей-то хриплый голос. Кто-то звал его по имени. Из-за тесноты и полутьмы Аттилий сперва не понял, кто это был, – и даже тогда, когда человек протолкался к нему, инженер не сразу его узнал. Казалось, будто этот несчастный сделан из камня: лицо его было мертвенно-бледным от пыли, а слипшиеся волосы торчали во все стороны, словно у Медузы. И лишь когда человек назвался – «это я, Луций Попидий!» – Аттилий понял, что перед ним один из эдилов Помпей.

Аттилий схватил его за руку:

– Что с Корелией? Она с тобой?

– Моя мать… – заплакал Попидий. – Я не мог больше нести ее. Мне пришлось ее оставить.

Аттилий встряхнул его за плечи:

– Где Корелия?!

Глаза Попидия были как пустые отверстия на лице-маске. Он напоминал сейчас одну из древних статуй, украшавших его дом. Попидий судорожно сглотнул.

– Ты трус, – сказал Аттилий.

– Я пытался увести ее, – проскулил Попидий. – Но этот безумец запер ее в комнате.

– Так ты ее бросил?

– А что мне оставалось делать? Он хотел запереть нас всех! – Попидий уцепился за тунику Аттилия. – Возьми меня с собой! Ведь это же Плиний, да? У тебя есть корабль? Умоляю, возьми меня – я больше не могу оставаться один…

Аттилий оттолкнул его и, пошатываясь, двинулся к выходу. Костер, заваленный камнями, погас, и берег накрыло тьмой. Это напоминало скорее тьму в наглухо запертой комнате, чем обычную ночную темноту. Аттилий, напрягая зрение, попытался разглядеть хоть что-нибудь в той стороне, где находились Помпеи. А что, если и вправду настал конец мира? Что, если сама сила, служившая для мира связующим началом, – логос, как именуют ее философы, – ныне рассыпается в прах? Аттилий опустился на колени и погрузил руки в песок. И когда тот потек у него между пальцами, Аттилий вдруг понял, что все будет уничтожено: он сам, Плиний, Корелия, библиотека в Геркулануме, флот, города, стоящие вокруг залива, акведук, Рим, цезарь – все живое, все, возведенное руками человека. Все сметет каменный поток и бушующее море. От них не останется ни следа. Не останется даже памяти. Он умрет здесь, на берегу, вместе со всеми остальными, и их кости превратятся в прах.

Но гора еще не покончила с ними. Аттилий услышал женский крик и поднял взгляд. Вдали в небесах разгоралась сверхъестественная огненная корона.

Венера.

25 августа

Последний день извержения

Inclinatio

[00:12]

Наступает такой момент, когда магма извергается в таком количестве и с такой быстротой, что плотность колонны извержения становится слишком велика и стабильность конвекции нарушается. Это вызывает обрушение колонны, порождающее, в свою очередь, пирокластические течения и волны, куда более смертоносные, чем выброс обычной тефры.

Вулканы: планетарная перспектива

Этот свет медленно перемещался вниз, справа налево. Серповидная светящаяся туча – так ее назвал Плиний – ползла по западному склону Везувия, оставляя за собой россыпь огней. Были среди них и отдельные мерцающие огоньки – вспыхнувшие дома и виллы, – и целые полосы пламени – горящий лес. Яркие, пляшущие красно-оранжевые полотнища пламени прорвали дыры в покрове тьмы. Серп двигался неумолимо и безжалостно – за время его продвижения можно было успеть сосчитать до ста, – потом вспыхнул на миг и исчез.

– «Манифестация вступила в следующую фазу», – диктовал Плиний.

Аттилию этот серп с его загадочным возникновением, безмолвным продвижением и таинственным исчезновением показался неизъяснимо зловещим. Раз он вырвался из расколотой вершины горы, то должен был докатиться до самого моря. Аттилий вспомнил плодородные виноградники, тяжелые, налитые соком гроздья, скованных рабов… В этом году не будет урожая. Ни хорошего, ни плохого – никакого.

– Конечно, отсюда судить трудно, – сказал Торкват, – но складывается впечатление, что это огненное облако должно было наползти на Геркуланум.

– Но не похоже, чтобы там начался пожар, – отозвался Аттилий. – Эта часть побережья по-прежнему во тьме. Как будто город просто взял и исчез…

Они смотрели на подножие горы, выискивая хотя бы пятнышко света, но там ничего не было.

Люди, собравшиеся на берегу, находились на грани паники. До них донесся запах пожарища и пепла, сопровождаемый едкой вонью серы. Кто-то крикнул, что их тут всех похоронят заживо. Люди рыдали, а громче всех – Луций Попидий, оплакивающий мать. А потом один из матросов, тыкавших в парусиновую крышу веслом, крикнул, что парус больше не провисает, – и паника утихла.

Аттилий осторожно высунул руку из-под навеса ладонью вверх, словно проверяя, нет ли дождя. Моряк был прав. Камни продолжали падать, но буря была уже не такой неистовой. Как будто гора нашла другое применение своей злобной энергии; размеренный камнепад сменился стремительным потоком огня. И в этот миг Аттилий принял решение. Лучше умереть, пытаясь сделать хоть что-то, лучше уж упасть на обочине дороги и остаться лежать в безымянной могиле, чем прятаться в этом непрочном укрытии, забитом перепуганными людьми, безвольно глазеющими на все это и ожидающими конца. Аттилий нащупал сброшенную ранее подушку и нахлобучил ее на голову, а потом зашарил по песку, разыскивая полосу ткани. Торкват негромко поинтересовался, что он собрался делать.

– Я ухожу.

– Уходишь? – Плиний смерил его пристальным взглядом. Префект полулежал на песке, а вокруг были разложены его записи, придавленные для надежности кусками пемзы. – Ты никуда не пойдешь. Я запрещаю тебе уходить.

– При всем моем уважении, Плиний, я подчиняюсь своему начальству в Риме, а не тебе.

Аттилий с удивлением подумал, что никто из рабов не попытался бежать. Интересно – почему? Наверное, все дело в привычке. В привычке, да еще в том, что бежать им, в сущности, некуда.

– Но ты нужен мне здесь. – В хриплом голосе Плиния проскользнули льстивые нотки. – А вдруг со мной что-нибудь случится? Кто-то же должен позаботиться о моих записях и сохранить их для потомков?

– Это могут сделать и другие. А я предпочитаю попытать счастья на дороге.

– Но ты же человек науки, акварий! Я это вижу. Именно потому ты отправился с нами. Ты куда более ценен для меня здесь. Торкват, останови его.

Капитан заколебался, потом расстегнул ремень под подбородком и снял шлем.

– Возьми. Металл защищает лучше, чем перья.

Аттилий попытался возразить, но Торкват просто сунул шлем ему в руки.

– Бери. И удачи тебе.

Шлем оказался впору. Аттилий никогда прежде не носил шлема. Он встал и взял факел. Он чувствовал себя, словно гладиатор, которому предстоит вот-вот шагнуть на арену.

– Но куда ты пойдешь?! – воскликнул Плиний.

Аттилий шагнул наружу. Легкие камни забарабанили по шлему. Вокруг было темно. Мглу рассеивали лишь несколько факелов, воткнутых в песок вокруг навеса, да далекий погребальный костер Везувия.

– В Помпеи.

Торкват сказал, что между Стабиями и Помпеями три мили. По хорошей дороге в погожий день – час ходьбы. Но проклятая гора изменила все законы пространства и времени, и Аттилию казалось, будто он вообще не трогается с места.

Ему удалось без особых затруднений подняться с берега на дорогу. Ему повезло еще и в том, что с этой дороги Везувий был виден постоянно – его огни служили акварию ориентиром. Аттилий знал, что если продолжать идти в их сторону, никуда не сворачивая, то рано или поздно он придет в Помпеи. Но ему приходилось идти против ветра, и потому, как он ни втягивал голову в плечи и как ни наклонял ее – в результате его мир сузился до его собственных белеющих в темноте ног и камней под ними, – дождь из пемзы бил ему в лицо, и вскорости рот и нос Аттилия забились пылью. Акварий на каждом шагу погружался в пемзу по колено. Это было все равно что взбираться по груде гравия или идти по амбару, заполненному зерном: бесконечный безликий склон натирал кожу и терзал мышцы. Аттилию приходилось останавливаться через каждую сотню шагов и, придерживая факел, вытягивать из вязкой пемзы сперва одну ногу, затем другую и вытряхивать из сандалий набившиеся туда камешки.

Его терзало страшное искушение прилечь и отдохнуть, но Аттилий боролся с ним, ибо не раз уже спотыкался о тела тех, кто поддался этому искушению. В свете факела вырисовывались неясные очертания, намеки на человеческую фигуру; лишь изредка виднелась торчащая нога или бессильно скрюченная рука. Но на этой дороге умирали не только люди. Аттилий натолкнулся на упряжку волов, увязшую в каменных заносах, а потом – на лошадь, павшую прямо в оглоблях брошенной повозки. Повозку загрузили слишком сильно, и лошади не под силу оказалось ее волочь. Каменный конь, впряженный в каменную повозку. Все это напоминало видения, призраки, на краткий миг возникающие в освещенном круге. Аттилий предпочел бы не видеть всего этого. Так было бы легче. Иногда свет факела выхватывал из темноты не только мертвых, но и живых. Мужчина с кошкой в руках. Молодая женщина, совершенно нагая, явно лишившаяся рассудка. Семейная пара, зачем-то несущая на плечах, словно бревно, длинный бронзовый канделябр – мужчина впереди, женщина позади. Все они двигались навстречу Аттилию. С обочин дороги то и дело слышались крики и стоны; такие, должно быть, несутся над полем боя после окончания побоища. Аттилий не останавливался. Он не выдержал один-единственный раз, когда услышал детский голос. Ребенок звал родителей. Аттилий остановился, прислушался и некоторое время шарил вокруг, пытаясь понять, откуда же доносился голос. Он окликал ребенка, но тот затих – должно быть, испугался незнакомого человека, – и некоторое время спустя Аттилий отказался от поисков.

Все это длилось несколько часов.

В какой-то момент на вершине Везувия снова возникло серповидное светящееся облако и поползло вниз, примерно по тому же самому пути. На этот раз облако светилось сильнее, и когда оно достигло берега – во всяком случае, Аттилий предположил, что это был берег, – оно, прежде чем угаснуть, накатилось на море. И снова на это время камнепад ослабел. Но сейчас облако скорее тушило огни на склонах горы, чем разжигало их. Вскоре после этого факел Аттилия начал мигать. Большая часть смолы уже прогорела. Инженер прибавил шагу. Страх вызвал новый прилив сил. Аттилий знал, что умрет, если останется в темноте, совершенно беспомощный. И когда этот момент настал, он оказался воистину ужасен – даже ужаснее, чем представлял Аттилий. Он ничего больше не видел – даже собственную руку. Даже если подносил ее к самым глазам.

Огни на склонах Везувия тоже угасли; лишь изредка откуда-то взлетали крохотные фонтанчики оранжевых искр. Красные молнии озаряли нижнюю часть черной тучи розоватыми отсветами. Аттилий уже не понимал, в какую сторону движется. Он был совсем один, уставший донельзя. Он увязал в пемзе, а земля дрожала у него под ногами. Акварий отшвырнул погасший факел и упал ничком. Он раскинул руки и остался так лежать, чувствуя, как плечи его медленно накрывает каменная мантия. В этом было что-то успокаивающее, как в детстве, когда он забирался в кровать и заворачивался в одеяло. Аттилий прижался щекой к теплым камням и расслабился. Его заполнило безграничное ощущение покоя. Если это и есть смерть, значит она не так уж плоха. Аттилий понял, что способен принять ее – и даже обрадоваться ей, как можно радоваться отдыху после целого дня изнурительной работы где-нибудь на аркаде акведука.

Он уснул и увидел во сне, что почва расплавилась и он вместе с потоком камней летит к центру Земли.

Аттилия разбудили жар и запах гари.

Он не знал, сколько проспал. Во всяком случае, достаточно долго, чтобы его почти засыпало. Он лежал в собственной могиле. Запаниковав, Аттилий принялся разгребать пемзу и вскоре услышал шорох скатывающихся с него камней – завал начал поддаваться. Акварий приподнялся, потряс головой, сплюнул, пытаясь избавиться от пыли во рту, и поморгал. Он все еще находился по пояс в пемзе.

Дождь из пемзы почти прекратился – уже знакомое предостережение, – и вдали, почти прямо впереди, Аттилий снова увидел знакомый серп светящегося облака. Только на этот раз оно, вместо того чтобы двигаться, словно комета, справа налево, быстро спускалось вниз, растекаясь в стороны. За облаком вплотную следовала полоса тьмы, но несколько мгновений спустя она сменилась пламенем пожаров; огонь нашел себе новую пищу на южном склоне горы. Обжигающий ветер донес раскатистый рокот. Будь сейчас на месте Аттилия Плиний, он непременно сменил бы метафору и назвал это явление не облаком, а волной – кипящей волной красного раскаленного пара, ожегшей Аттилию лицо, да так, что на глаза у него навернулись слезы. Он почувствовал запах паленых волос – его собственных.

Аттилий принялся извиваться, пытаясь освободиться от хватки пемзы, и тут небо озарила кошмарная сернистая заря. Посредине маячило нечто темное, и Аттилий понял, что это и есть город – только освещенный красным светом – и что до него меньше полумили. Стало светлее. Аттилий разглядел городские стены и сторожевые башни, колонны храма, оставшегося без крыши, ряд незрячих окон – и людей. Точнее, тени людей, бегущие в панике вдоль крепостной стены. Видение оставалось отчетливым лишь несколько мгновений, но Аттилий успел узнать Помпеи. А потом свечение медленно угасло и увлекло город обратно во тьму.

Diluculum

[06:00]

Это очень опасно – считать, что после завершения начальной фазы извержения все самое страшное уже позади. Предсказать конец извержения еще труднее, чем предсказать его начало.

Энциклопедия вулканов

Аттилий снял шлем и принялся работать им, словно ковшом, – зачерпывал пемзу и кидал назад через плечо. Через некоторое время он увидел белесые очертания собственных рук. Аттилий перестал копать и в изумлении поднял руки. Казалось бы, ну что тут такого – увидеть собственные руки! И все же акварий не сдержал радостного возгласа. Наступало утро. На свет пытался появиться новый день. И он, Аттилий, все еще был жив.

Аттилий покопал еще немного, вытащил ноги и заставил себя встать. Заново вспыхнувшие огни пожаров на Везувии вернули ему способность ориентироваться. Быть может, это было лишь плодом его воображения, но Аттилий был уверен, что видит очертания города. Перед ним расстилалась слегка холмистая равнина, усыпанная пемзой. Аттилий двинулся в сторону Помпей. И снова он проваливался по колено – грязный, вспотевший, умирающий от жажды, задыхающийся от едкой вони, обжигающей нос и рот. Аттилий предположил – исходя из того, что городские стены высились совсем рядом, – что он находится где-то на территории порта. А значит, где-то тут должна находиться река. Но пемза засыпала Сарн и превратила его в каменную пустыню. Сквозь завесу пыли по сторонам смутно вырисовывались какие-то невысокие стены. Аттилий подошел поближе и понял, что это не ограда, а погребенные под камнем здания и что он бредет по улице на высоте крыш. Слой пемзы достигал здесь самое меньшее семи-восьми футов.

Аттилию не верилось, что люди могли выжить под этим камнепадом. И все же они выжили. Раньше он видел их на городских стенах, а теперь увидел совсем рядом. Они выбирались из дыр в земле, из гробниц собственных домов – поодиночке, парами, целыми семьями. Аттилий увидел даже мать с младенцем. Они стояли в этих странных коричневых сумерках, стряхивали пыль с одежды и смотрели на небо. Каменный дождь прекратился – лишь изредка падали отдельные куски пемзы. Но Аттилий был уверен, что он возобновится. Тут прослеживалась схема. Чем сильнее волна раскаленного воздуха, прокатившегося по склону, тем больше энергии она высасывает из бури и тем больше время затишья. Но волны усиливались – это было очевидно. Первая, похоже, обрушилась на Геркуланум. Вторая перемахнула через него и докатилась до моря. Третья добралась почти до самых Помпей. Следующая вполне могла захлестнуть город с головой. Потому Аттилий продолжал безостановочно двигаться вперед.

Порт исчез целиком и полностью. Кое-где из моря пемзы торчали мачты; лишь изломанный ахтерштевень или смутные очертания корпуса позволяли догадаться, что когда-то здесь стояло судно. Аттилий слышал шум моря, но шум этот доносился откуда-то издалека. Очертания побережья изменились. Время от времени земля вздрагивала и откуда-нибудь доносился грохот рушащейся стены или провалившейся крыши. По небу с шипением пронесся огненный шар и врезался в колонну храма Венеры. Вспыхнул пожар. Идти стало труднее. Аттилий почувствовал, что начал подниматься вверх по склону. Он попытался восстановить в памяти прежний облик порта – извилистые дороги, поднимающиеся от молов и пристаней к городским воротам. Иногда в дымном воздухе проступал свет факела и кто-то проходил мимо Аттилия. Инженер ожидал, что выжившие будут пользоваться малейшей возможностью бежать из Помпей, но оказалось, что это не так. Напротив – люди возвращались в Помпеи. Но зачем? Должно быть, затем, чтобы отыскать что-то потерянное. Чтобы посмотреть, нельзя ли спасти какие-то свои пожитки. Чтобы пограбить. Аттилию хотелось сказать им, чтобы они бежали отсюда, пока можно, но ему не хватало дыхания. Какой-то мужчина обогнал Аттилия, оттолкнув его с дороги; он пробирался через каменные наносы, дергаясь, словно марионетка.

Аттилий добрался до верха пологой дороги. Он шарил в тусклом полумраке, пока не наткнулся на угол крепостной стены и не нашел проход; от некогда огромных ворот остался лишь низкий туннель. Аттилий с легкостью достал бы до его сводчатого потолка. Какой-то человек – он двигался тяжело и неуклюже – нагнал Аттилия и схватил его за руку.

– Ты не видел мою жену?

Неизвестный держал маленькую масляную лампу, ладонью заслоняя огонек от ветра, – молодой, красивый мужчина. Он выглядел до нелепости аккуратно, как будто просто вышел пройтись перед завтраком. Аттилий заметил, что даже ногти его носят следы недавнего маникюра.

– Прости, но…

– Юлия Феликса. Ты наверняка ее знаешь. Ее все знают.

Голос мужчины дрожал.

– Эй, кто-нибудь видел Юлию Феликсу? – крикнул он.

Аттилий заметил краем глаза какое-то движение и понял, что в воротах прячется около дюжины человек. Они стояли, сбившись в кучу.

– Ее здесь не было, – пробормотал кто-то.

Мужчина застонал и, пошатываясь, побрел в город.

– Юлия! Юлия!

Мерцающий огонек лампы исчез в полутьме, но еще некоторое время Аттилий слышал его голос, продолжавший звать Юлию.

– Что это за ворота? – громко спросил Аттилий.

– Стабиевы, – ответил ему тот же самый человек.

– Значит, по этой дороге можно подняться до Везувиевых врат?

– Не говори ему ничего! – прошипел кто-то. – Это какой-то чужак! Он пришел, чтобы ограбить нас!

На дороге показалось еще несколько человек с факелами.

– Воры! – завизжала какая-то женщина. – Они пришли за нашим имуществом, а его некому охранять! Воры!

Клич был кинут. Кто-то выругался, и внезапно узкий проход превратился в мешанину теней и факелов. Акварий принялся протискиваться вперед, придерживаясь рукой за стену. Раздалось очередное ругательство, и чьи-то пальцы сомкнулись на лодыжке Аттилия. Аттилий вырвал ногу из захвата. Он добрался до выхода из ворот и, оглянувшись, увидел, как какой-то женщине ткнули факелом в лицо и ее волосы вспыхнули. Ее крик погнал Аттилия прочь. Он развернулся и попытался побежать в надежде избегнуть потасовки. Но казалось, будто она вытягивала людей из соседних улиц. Откуда-то из полутьмы возникали мужчины и женщины, тени среди теней, и скользили вниз по склону, чтобы присоединиться к драке.

Безумие. Город, заполненный безумцами.

Инженер брел вверх по склону, желая сориентироваться. Он был уверен, что эта дорога действительно ведет к Везувиевым вратам – он видел оранжевые языки пламени, пляшущие на горном склоне, а это означало, что он находится где-то неподалеку от дома Попидиев. Дом должен стоять на этой самой улице. Слева от Аттилия обнаружилось какое-то большое здание; крыша его обрушилась, и где-то внутри что-то горело. Сквозь окна виднелось огромное бородатое лицо Вакха. Что это – театр? Справа виднелись приземистые силуэты домов, напоминающие ряд сточенных зубов; над слоем камней поднималось лишь несколько футов стен. Аттилий свернул вправо, поближе к домам. Мелькали факелы. Кое-где горели костры. Люди лихорадочно копали, кто-то – при помощи обломков досок, а кто-то – просто голыми руками. Другие выкликали имена или вытаскивали из-под завалов сундуки, ковры, обломки мебели. Какая-то старуха истерично вопила. Двое мужчин дрались из-за какой-то вещи – Аттилий не разглядел, из-за чего именно, – а еще один убегал, прижимая к груди мраморный бюст.

Из полумрака над головой Аттилия проступила упряжка лошадей, застывших на галопе. Аттилий несколько мгновений очумело пялился на них, пока до него не дошло, что это – тот самый памятник, который стоял посреди большого перекрестка. Аттилий немного спустился, миновал пекарню – или, точнее, то место, где она должна была находиться, – и наконец-то разглядел на стене, на уровне своего колена, едва различимую надпись: «Соседи поддерживают избрание Луция Попидия Секунда на пост эдила. Он докажет, что достоин этого».

Аттилий кое-как протиснулся внутрь через окно, выходящее на боковую улицу, и побрел по каменным завалам. Он звал Корелию, но никто не откликался. И вообще вокруг не было заметно ни малейших признаков жизни.

Во внутренней планировке домов можно было ориентироваться даже сейчас благодаря стенам верхнего этажа. Крыша атриума рухнула, но ровная площадка рядом с ней явно указывала на место, где прежде находился плавательный бассейн. А за ним должен располагаться второй дворик. Аттилий заглянул в одну из комнат бывшего верхнего этажа. Обломки мебели, осколки глиняной посуды, обрывки настенных драпировок. Даже покатые крыши и те просели под весом камней. Куски пемзы валялись вперемешку с терракотовой черепицей, кирпичами, обломками балок. Аттилий нашел пустую птичью клетку на том месте, где когда-то был балкон, и пробрался через него в покинутую спальню. Эта комната определенно принадлежала молодой женщине: разбросанные украшения, гребень, разбитое зеркало. В царящем полумраке кукла, наполовину засыпанная обломками рухнувшей крыши, до нелепости напоминала ребенка. Аттилий поднял с кровати смятую ткань – сперва он принял ее за покрывало, но потом увидел, что это плащ. Он подергал дверь. Заперто. Он сел на кровать и повнимательнее осмотрел плащ.

Он никогда не обращал особого внимания на женские наряды. Сабина часто говорила, что он не заметил бы, даже если бы она оделась в лохмотья. Но этот плащ принадлежал Корелии – в этом он был уверен. Попидий сказал, что Корелию заперли в ее комнате, – а эта спальня принадлежала женщине. Но тела здесь не было. Ни здесь, ни снаружи. И впервые в душе у Аттилия вспыхнула надежда: Корелии удалось бежать! Но когда? И куда?

Он перебросил плащ через руку и попытался представить, что в такой ситуации стал бы делать Амплиат. Предположим, он запер все выходы и велел всем сидеть у себя. Но затем, где-то ближе к вечеру, настал такой момент, когда крыша начала обваливаться, и даже Амплиат должен был понять, что старый дом превратился в ловушку. А он был не такой человек, чтобы сдаться без боя и безропотно ждать смерти. Впрочем, он не стал бы и бежать из города. Это было бы на него не похоже. Да и кроме того, к тому моменту уже нельзя было уйти далеко. Нет. Он должен был отвести свое семейство в какое-нибудь безопасное место.

Аттилий прижал плащ Корелии к лицу и вдохнул ее запах. Быть может, она пыталась убежать от отца. Она достаточно сильно его ненавидела. Но он никогда не позволил бы ей уйти. Аттилий представил, как обитатели этого дома устраивают процессию вроде той, которая удалялась с виллы Помпониана в Стабиях. Подушки или одеяла – обвязать голову. Факелы – чтобы освещать дорогу. И вперед, под каменный дождь. И куда дальше? Где здесь безопасное место? Где отыскать достаточно крепкую крышу, способную выдержать вес восьмифутового слоя пемзы? Никакая плоская крыша на это не способна – об этом даже и говорить нечего. Нужно что-то построенное в соответствии с современными традициями. Лучше всего – купол. Но где здесь, в Помпеях, найти современный купол?

Аттилий выронил плащ и кинулся обратно на балкон.

Улицы заполнились людьми; они сновали туда-сюда в полумраке, словно муравьи по разрушенному муравейнику. Некоторые брели совершенно бесцельно: безразличные ко всему, сбитые с толку, помешавшиеся от горя. Аттилий увидел, как какой-то мужчина принялся спокойно раздеваться и аккуратно складывать одежду, как будто он собрался купаться. Другие двигались вполне осмысленно, в соответствии со своими планами поисков или бегства. Воры – или, быть может, законные владельцы; кто мог бы сейчас сказать точно? – тащили в переулки всякое имущество. Но хуже всего были те, кто бродил, тоскливо выкликая имена. Кто-нибудь видел Фелиция? Ферузу? Верия? Аппулею, жену Наркисса? Спекулию? Юриста Теренция Неона? Родители оказались разлучены с детьми. Дети плакали на развалинах домов. Время от времени кто-нибудь кидался с факелом в руках навстречу Аттилию, приняв его за кого-то другого – за отца, за мужа, за брата. Аттилий отстранял этих людей, отмахиваясь от их расспросов. Он был занят. Он считал кварталы, мимо которых проходил. Один, два, три… Каждый квартал, казалось, тянулся целую вечность. Аттилию оставалось лишь надеяться, что память его не подводит.

На южном склоне горы горело не менее сотни огней – словно причудливое созвездие, повисшее прямо над головами людей. Аттилий уже научился различать разновидности пламени, порожденного Везувием. Эти огни были безопасны – последствия уже свершившегося события. А вот ожидание очередного раскаленного облака, которое должно было вновь появиться над вершиной горы, наполняло Аттилия ужасом и гнало его вперед по разрушенному городу, заставляя забыть и про изнеможение, и про боль в ногах.

За углом четвертого квартала он обнаружил ряд лавок, на три четверти засыпанных камнем, взобрался по пемзовому склону на низкую крышу и присел у ее гребня. Гребень крыши отчетливо вырисовывался на фоне неба. Должно быть, где-то за ним находился какой-то источник света. Аттилий осторожно выглянул из-за гребня. За ровной площадкой, засыпанным строительным двором, виднелись девять высоких окон бани, построенной Амплиатом, и все они были ярко – вызывающе ярко – освещены факелами и множеством масляных ламп. Аттилий разглядел изображения богов на дальней стене и на их фоне – силуэты людей. Не хватало лишь музыки, чтоб решить, будто он видит какое-то празднество.

Аттилий соскользнул с крыши во двор и зашагал к термам. Освещение было столь ярким, что он отбрасывал тень. Подойдя поближе, инженер увидел, что силуэты эти принадлежат рабам. Они убирались в трех больших помещениях, раздевалке, терпидариуме и калдариуме, – вычищали оттуда пемзу. Самые большие груды они убирали большими деревянными лопатами, словно раскидывали сугробы, а заносы поменьше просто выметали. За рабами надзирал Амплиат и покрикивал, чтобы они работали получше. Время от времени он сам хватался за лопату или метлу и показывал, как именно это делается, а потом снова принимался бродить по бане взад-вперед. Аттилий, пользуясь тем, что его не видно в полумраке, несколько мгновений наблюдал за происходящим, а потом осторожно двинулся к среднему помещению, терпидариуму. Именно оттуда вел проход в калдариум, помещение с куполообразной крышей.

Проскользнуть внутрь незаметно не представлялось возможным, и потому Аттилий просто вошел через открытое окно и зашагал через завалы пемзы. Пемза хрустела под ногами. Рабы изумленно уставились на него. Аттилий уже преодолел половину пути до парилки, когда его заметил Амплиат и с возгласом «акварий!» кинулся к нему наперерез, улыбаясь и раскинув руки, словно для объятия.

– Акварий! Я ждал тебя!

Висок Амплиата был рассечен, и волосы с левой стороны головы слиплись от крови. Щеки были расцарапаны, и кровь проступала через слой белой пыли, оставляя в ней красные бороздки. Уголки рта были приподняты, словно у театральной маски комедианта. В неестественно широко распахнутых глазах отражался яркий свет. Прежде чем Аттилий успел хоть что-то ответить, Амплиат заговорил снова:

– Нам нужно, чтобы акведук заработал немедленно. Ты же видишь – у нас все готово. Если только вода пойдет, мы можем открыть термы уже сегодня.

Амплиат говорил очень быстро; слова так и сыпались из него. Казалось, будто он начинает новую фразу, еще не успев закончить предыдущую. Ему так много нужно было высказать!

– Людям необходимо, чтобы в городе хоть что-то работало нормально. Им нужно будет вымыться – это очень грязная работа, наводить порядок в городе. Но это не все! Это символ, который позволит им объединиться. Если они увидят, что термы работают, это придаст им уверенность. Уверенность – это ключ ко всему. А ключ к уверенности – вода. Вода – это все. Ты меня понимаешь? Ты мне нужен, акварий. Предлагаю пятьдесят процентов. Что скажешь?

– Где Корелия?

– Корелия? – Глаза Амплиата вспыхнули. Он почуял возможную сделку. – Ты хочешь Корелию? В обмен на воду?

– Возможно.

– Брак? Я охотно над этим подумаю.

Он ткнул пальцем в сторону:

– Она там. Но я хочу, чтобы все условия были оформлены официально, через моих юристов.

Аттилий развернулся и зашагал прочь. Он прошел через узкий проем и оказался в лакониуме. Факелы, закрепленные на стенах, освещали небольшую парилку с ее куполообразным потолком. На каменных скамьях вдоль стен сидели Корелия, ее мать и брат. Напротив устроились управитель Скутарий и великан-привратник Массаво. Второй выход из помещения вел в калдариум. Корелия подняла голову и взглянула на вошедшего аквария.

– Нам нужно уходить, – сказал Аттилий. – Всем. Немедленно.

За спиной у него возник Амплиат и перегородил проход.

– О нет! – вскричал он. – Никто никуда не пойдет! Мы уже пережили самое худшее. Нам уже незачем бежать. Вспомни пророчество сивиллы.

Аттилий, не обращая на него внимания, продолжал говорить с Корелией. Девушка сидела недвижно, словно парализованная.

– Послушай! Камнепад – не главная опасность. Когда камнепад прекращается, со стороны горы дует огненный ветер. Я его видел. Он уничтожает все на своем пути.

– Нет-нет! Самое безопасное место – здесь, – решительно заявил Амплиат. – Уж вы мне поверьте! Тут стены в три фута толщиной.

– Ты хочешь спрятаться от жара в парилке? Не слушайте его! Если раскаленное облако дойдет сюда, вы изжаритесь, словно в печи! Корелия…

Он протянул руки к девушке. Та быстро метнула взгляд на Массаво. Аттилий понял, что они здесь сидят под охраной. Лакониум стал для них тюремной камерой.

– Никто никуда не пойдет, – повторил Амплиат. – Массаво!

Аттилий схватил Корелию за руку и попытался вытащить ее из комнаты, прежде чем Массаво успеет их остановить, но великан-привратник оказался слишком проворен. Он прыгнул им наперерез, и когда Аттилий попытался оттолкнуть его в сторону, нубиец ухватил его шею в борцовский захват и втащил Аттилия обратно в парилку. Аттилий выпустил руку девушки и попытался избавиться от захвата. Вообще-то, акварий способен был постоять за себя, но сейчас противник намного превосходил его габаритами, а сам Аттилий и без того был измотан донельзя. Он услышал, как Амплиат кричит Массаво: «Сверни шею этому куренку!» – а потом над ухом у него со свистом пронеслось пламя. Массаво завопил от боли и выпустил инженера. Высвободившись, Аттилий увидел, что Корелия сжимает в руках факел, а Массаво упал на колени.

– Корелия! – почти умоляюще воскликнул Аттилий, протягивая руки к девушке.

Корелия развернулась – только пламя мелькнуло – и швырнула факелом в отца, а потом бросилась за дверь, в калдариум, крикнув Аттилию:

– За мной!

Аттилий кинулся за ней – на ощупь, натыкаясь на стены. Они выбежали в ярко освещенный терпидариум, проскочили мимо рабов и выбрались через окно в темный двор. Когда они уже одолели половину двора, Аттилий оглянулся и, не заметив сперва никаких признаков погони, подумал: может, отец махнул рукой на Корелию? Но нет. Конечно же, тронувшийся рассудком Амплиат не мог примириться с таким неповиновением и никогда бы не примирился. В окне возник безошибочно узнаваемый силуэт Массаво; за привратником последовал его хозяин. Свет, падающий из окон, быстро рассыпался на отдельные пятна: рабы вооружались факелами. Из калдариума выскочили около дюжины человек с метлами и лопатами в руках и рассыпались по двору.

Аттилию почудилось, будто у них ушла целая вечность на то, чтобы взобраться, оскальзываясь и съезжая с груд пемзы, на крышу и скатиться с нее на улицу. Должно быть, когда они перебирались через крышу, их силуэты на мгновение вырисовались на фоне неба. Этого хватило, чтобы кто-то из рабов заметил их и завопил. Аттилий спрыгнул с крыши, но приземлился неудачно; лодыжку пронзила острая боль. Он схватил Корелию за руку и, прихрамывая, побежал вверх по склону. К тому мгновению, как на дороге появились вооруженные факелами люди Амплиата, Аттилий с Корелией уже успели спрятаться в тени. Но путь к Стабиевым вратам оказался перекрыт.

Аттилию показалось, что все пропало. Они были зажаты между двумя огнями – пламенем факелов и пламенем Везувия. И акварий, лихорадочно переводя взгляд с одного врага на другого, заметил слабое свечение на вершине горы – в том же самом месте, где в прошлые разы образовывалась огненная волна. И в этот отчаянный момент на него снизошло озарение. Он попытался отмахнуться от него за явной нелепостью идеи, но та не желала уходить. И внезапно Аттилию показалось, что она все это время таилась в каком-то уголке его сознания. В конце концов, он же двигался к Везувию, пока остальные бежали от него, – сперва по прибрежной дороге, соединяющей Стабии и Помпеи, а затем вверх по склону. Быть может, это и есть его судьба. Быть может, она поджидала его с самого начала.

Акварий взглянул на гору. Сомнений быть не могло: свечение усиливалось.

– Ты можешь бежать? – шепотом спросил он у Корелии.

– Да.

– Тогда беги изо всех сил.

Они осторожно добрались до угла. Люди Амплиата стояли спиной к ним; они смотрели в сторону Стабиевых врат, пытаясь хоть что-то разглядеть во мраке. Аттилий услышал, как Амплиат отдает приказы:

– Вы двое – проверьте переулки! А вы трое – отправляйтесь вниз!

А потом он ничего уже не слышал, потому что они с Корелией снова принялись пробираться сквозь напластования пемзы. Инженер скрипел зубами от боли в ноге, а Корелия, опередив его, неслась впереди – в точности как тогда, в Мизенах. Она подобрала подол одежды, и ее длинные белые ноги словно светились в темноте. Аттилий, хромая, следовал за ней. Раздался новый крик Амплиата:

– Они уходят! За мной!

Но когда беглецы добрались до конца квартала и Аттилий оглянулся, он увидел, что следом за ними двинулся всего один факел.

– Трусы! – пронзительно завизжал Амплиат. – Чего вы испугались?

Но на самом деле причина неповиновения была совершенно ясна. С вершины Везувия соскользнула огненная волна и понеслась вниз, разрастаясь с каждым мгновением – но не в высоту, а в ширину, – бурлящая, раскаленная добела. Надо было свихнуться, чтобы бежать ей навстречу. На этот раз даже Массаво не последовал за своим хозяином. Горожане оставили тщетные попытки отыскать хоть что-нибудь из своего имущества и помчались вниз по склону, прочь от этой волны. Аттилий почувствовал дыхание жара. Испепеляющий ветер взметнул вихри золы и обломков камня. Корелия оглянулась на аквария, но он снова велел ей бежать вперед – вопреки всем инстинктам, вопреки всякому здравому смыслу. Бежать в сторону горы. Они миновали еще один квартал. Они остались одни. Впереди, на фоне пламенеющего неба, встали Везувиевы врата.

– Стойте! – крикнул им вслед Амплиат. – Корелия!

Но голос его ослабел. Амплиат едва не падал.

Аттилий добрался до угла здания резервуара; он опустил голову, пряча лицо от жгучего ветра и задыхаясь от пыли. Волоча Корелию за собой, он свернул в узкий переулок. Дверь была почти доверху завалена пемзой. Виден был лишь небольшой деревянный треугольник. Аттилий пнул его изо всех сил – раз, другой, и с третьей попытки замок не выдержал. Дверь распахнулась, и пемза хлынула внутрь. Аттилий втолкнул девушку в здание резервуара и сам скользнул следом, в непроглядную тьму. Он слышал где-то впереди шум падающей воды. Инженер нащупал край резервуара, перебрался через него и оказался по пояс в воде. Затем он все так же, на ощупь, отыскал решетку, преграждающую вход в туннель, и поднял ее. А потом втолкнул Корелию в туннель.

– Вперед! Держись, сколько сможешь.

Рев, напоминающий грохот лавины. Корелия не могла его услышать. Он сам себя не слышал. Но она инстинктивно двинулась вперед. Акварий протиснулся следом. Он обхватил девушку за талию и надавил, заставляя присесть – так, чтобы она как можно глубже погрузилась в воду. А затем и сам погрузился рядом. Они вцепились друг в дружку. А потом остался лишь жгучий жар и вонь серы. Они скорчились во тьме акведука, прямо под крепостной стеной.

Hora Altera

[07:57]

Человеческое тело способно просуществовать при температуре двести градусов по Цельсию всего несколько секунд, особенно в условиях сильного воздушного потока. При попытке дышать в плотном облаке горячего пепла, практически лишенном кислорода, достаточно нескольких вдохов, чтобы потерять сознание и, кроме того, заработать серьезные ожоги дыхательных путей… С другой стороны, тот, кого зацепило лишь краем волны, сможет выжить, если найдет надлежащее укрытие, способное защитить его от волны жара и камней, образующих движущееся облако.

Энциклопедия вулканов

Раскаленная песчаная буря мчалась вниз по склону, навстречу Амплиату. Оставшиеся на поверхности стены срезало, словно серпом; крыши взрывались. Черепица и кирпичи, балки, камни и человеческие тела разлетались в разные стороны. Это происходило настолько медленно, что за миг до смерти Амплиату показалось, будто он видит, как все это превращается в сияние. А потом волна обрушилась на него, ударив по барабанным перепонкам. Волосы и одежда Амплиата вспыхнули. Его проволокло вниз по склону и впечатало в стену дома.

Он умер в тот самый миг, когда волна докатилась до терм и ворвалась в открытые окна, удушив жену Амплиата: она, до последнего подчиняясь приказам мужа, так и осталась сидеть в парилке. Волна настигла сына Амплиата, который вырвался на волю и попытался добраться до храма Исиды. Она захлестнула управителя и привратника, Массаво, бежавших вниз по улице, к Стабиевым вратам. Она прокатилась по публичному дому, убив его хозяина, Африкана, вернувшегося, чтобы забрать припрятанные деньги, и Змирину, забившуюся под кровать Экзомния. Она убила Бребикса, который с началом извержения ушел в гладиаторскую школу, вернувшись к своим прежним товарищам. Она убила Мусу и Корвиния, которые решили остаться с Бребиксом, понадеявшись, что он, как местный житель, лучше знает, где можно найти укрытие. Она убила даже верного Полития, который до этого момента прятался в порту, а сейчас вернулся в город посмотреть, не сможет ли он чем-нибудь помочь Корелии. Волна убила две с лишним тысячи человек менее чем за полминуты и оставила их тела лежать, образуя чудовищно причудливые выразительные сценки, – для потомков, которые будут глазеть на это все множество поколений спустя.

Хотя волосы и одежда погибших сгорели в считаные секунды, этот огонь быстро погас из-за недостатка кислорода, и все накрыло шестифутовой волной пепла, шедшей по пятам огненной волны. Пепел саваном покрыл город и окрестности и плотно облепил тела погибших. Потом он затвердел. Потом его накрыло сверху еще одним слоем пемзы. Тела в своих потаенных полостях сгнили, а вместе с ними исчезла и самая память о городе, некогда стоявшем на этом месте. Помпеи превратились в город, населенный безукоризненно сохранившимися полыми жителями: некоторые сбились в кучу, другие лежали в одиночестве; у кого-то одежду сорвало порывом воздуха, у кого-то подняло над головой; кто-то прижимал к себе любимые вещи, а кто-то отчаянно хватался за пустоту. Полости, пустые места в форме людей, повисшие на уровне крыш своих бывших домов.

В Стабиях ветер подхватил самодельный навес, сооруженный из паруса «Минервы», и поднял его в воздух. Люди, лишившись укрытия, увидели, как светящееся облако прокатилось по Помпеям и двинулось к ним.

Все бросились бежать, Помпониан и Попидий – в первых рядах.

Они взяли бы Плиния с собой. Торкват и Алексион подхватили префекта и поставили его на ноги. Но Плиний уже не мог двигаться. И когда он грубо, без лишних церемоний велел бросить его и спасаться самим, они поняли, что префект говорит совершенно искренне. Алексион собрал записи и еще раз пообещал, что непременно передаст их племяннику Плиния. Торкват отдал честь. А потом Плиний остался один.

Он сделал все, что мог. Он пронаблюдал манифестацию во всех ее фазах. Он описал эти фазы – колонна, туча, буря, огонь, – полностью исчерпав свой словарный запас. Он прожил долгую жизнь, многое повидал, и вот теперь Природа подарила ему возможность в последний раз взглянуть на ее мощь. И сейчас, в последние мгновения своего существования, он наблюдал за всем с таким же интересом, как и в юности. Чего же еще желать человеку?

Светящаяся черта была очень яркой – и в то же время исполнена каких-то мерцающих теней. Интересно, что бы это значило? Плиния вновь охватило любопытство.

Люди ошибочно принимают измерение за понимание. И они вечно ставят себя в центр вселенной. Таково их самомнение. На Земле становится теплее – это наверняка наша вина! Гора уничтожает нас – мы не умилостивили богов! Слишком много дождей, слишком мало дождей – как приятно думать, что все это как-то связано с нашим поведением, что если бы мы жили лучше, чуть скромнее, то наша добродетель непременно была бы вознаграждена. Но на Плиния сейчас надвигалась сама Природа – непостижимая, всепобеждающая, равнодушная, – и префект увидел в ее пламени всю тщетность человеческих притязаний.

На этом ветру трудно было стоять, трудно было дышать. Воздух был заполнен пеплом, песком и устрашающим сиянием. Плиний задыхался. Боль железным обручем сдавила грудь. Он пятился, пошатываясь.

Встречай это лицом к лицу. Не сдавайся.

Лицом к лицу. Как римлянин.

Волна захлестнула его.

Извержение продолжалось весь день; волна шла за волной, и взрывы сотрясали землю. Ближе к вечеру оно пошло на убыль. Начался дождь. Он погасил пожары и прибил пепел к земле. Он промочил насквозь серые низкие холмы, возникшие на месте некогда плодородных окрестностей Помпей и живописного побережья между Геркуланумом и Стабиями. Он снова наполнил водою родники и источники, и ручьи снова побежали к морю, прокладывая себе новые русла. Река Сарн сменила русло полностью.

Когда воздух очистился, вновь стало видно Везувий. Но очертания его изменились до неузнаваемости. Остроконечная вершина исчезла, сменившись кратером.

Тело Плиния отыскали на берегу – по словам его племянника, командующий «походил скорее на спящего, чем на мертвого» – и отвезли в Мизены вместе с его последними записями. Они оказались столь точными, что в язык науки вошло новое слово – «плиниево» для описания «вулканического извержения, в ходе которого из центрального выходного отверстия узкая струя газа с огромной силой бьет на высоту в несколько миль, а затем растекается в стороны».

Вода по Акве Августе продолжала течь, как текла сто лет до этого.

Люди, бежавшие из своих домов на восточные склоны горы, с наступлением ночи начали осторожно возвращаться. В последующие дни ходило множество слухов и историй. Говорили, будто какая-то женщина родила каменного младенца. Кто-то видел, как скала ожила и приняла человеческий облик. Роща деревьев, росших вдоль дороги на Нолу, перебралась с одной стороны тракта на другой, и на них выросли таинственные зеленые плоды, которые якобы излечивали любую болезнь – от глистов до слепоты.

Не менее чудесные истории рассказывали о выживших. Говорили, будто какой-то слепой раб умудрился выбраться из Помпей и спрятаться в брюхе мертвой лошади, что валялась на дороге, ведущей в Стабии; так он спасся и от камней, и от жара. Говорили, будто нашли двоих детей-близнецов – красивых, белокурых, в золотых одеяниях; они не получили ни единой царапины, но утратили дар речи. Детей отослали в Рим, и там их приняли при императорском дворе.

Но самое широкое распространение получила легенда про мужчину и женщину, которые вышли из-под земли вечером того дня, когда закончилось извержение. Рассказывали, будто они спаслись из Помпей и прошли под землей несколько миль, словно кроты, и вышли из туннеля уже там, куда не добралось извержение. Живительные воды подземной реки защитили их. Кто-то вроде бы видел, как они вместе уходили в сторону побережья в тот час, когда солнце садилось за иззубренный Везувий и знакомый вечерний ветерок с Капри гнал пыль.

Но эта, последняя история уже ни в какие ворота не лезла, и потому все здравомыслящие люди сочли ее выдумкой.

Благодарности

Я перечислил в начале этой книги имена тех, чьи труды послужили мне источниками. Я поступил так потому, что это, на мой взгляд, приятно и вместе с тем позволяет выказать благородную скромность, открыто признав заслуги тех, кто помог достижениям других…

Плиний. Естественная история. Предисловие

Боюсь, я, в отличие от Плиния, не могу сказать, что в ходе своих изысканий сверялся с двумя тысячами книг. И тем не менее эта книга никогда бы не была написана, если бы не эрудиция множества других людей. И как и Плиний, я полагаю, что это и вправду приятно – если не им, то уж мне точно, – перечислить тех, чьи труды послужили мне источниками информации и вдохновения.

Помимо авторов тех работ по вулканологии, которые я цитировал в книге, я хотел бы выразить свою глубочайшую признательность Жан-Пьеру Адаму («Римские здания»), Карлин А. Бартон («Римская честь»), Мэри Бигон («Римская природа»), Марселю Бриону («Помпеи и Геркуланум»), Лионелю Кассону («Древние мореходы»), Джону Д’Армсу («Римляне на берегах Неаполитанского залива»), Джозефу Джею Дессису («Геркуланум»), Джорджу Хоуку («Акведук Немос»), Джону Ф. Хили («Плиний Старший в науке и технике»), Джеймсу Хиггинботему («Писцина»), А. Тревору Ходжу («Римские акведуки и водоснабжение»), Вильгельмине Фимстер Яшемски («Сады Помпей»), Уильяму Джонману («Экономика и общественное устройство Помпей»), Рэю Лоуренсу («Римские Помпеи»), Амадео Маури («Помпеи»), Огюсту Мау («Помпеи: жизнь и искусство»), Дэвиду Муру («Римский пантеон»), Сальваторе Наппо («Помпеи: путеводитель по исчезнувшему городу»), Л. Ричадсону-младшему («Помпеи: история архитектуры»), Честеру Дж. Старру («Римский военный флот времен империи»), Эндрю Уоллесу-Хадриллу («Дома и общество Помпей и Геркуланума») и Полу Занкеру («Помпеи: общественная и частная жизнь»).

Переводы Плиния, Сенеки и Страбона по большей части взяты из их трудов, изданных в серии «Библиотека классики». Я также использовал «Десять книг об архитектуре» Витрувия, изданные Ингрид Д. Роуленд и Томасом Ноублем Хоувом. «Беррингтонов атлас греческого и римского мира», изданный Ричардом Дж. А. Толбертом, помог мне оживить Кампанью. Совершенно неоценимую помощь мне оказали и статьи Харальда Сигурдсона, Стэнфорда Кешдоллара и Стефана Р. Дж. Спаркса, опубликованные в «Американском археологическом журнале».

Мне доставило огромное удовольствие побеседовать о римлянах на берегах Неаполитанского залива с Джоном Д’Армсом, незадолго до его кончины; я обедал с ним и его семьей в английском саду, и день был жаркий, словно в Италии. Профессор А. Тревор Ходж, чья новаторская работа, посвященная римским акведукам, оказалась принципиально важной для описания Аквы Августы, любезно ответил на все мои вопросы. Благодаря поддержке доктора Джаспера Гриффина я смог воспользоваться библиотекой Эшмолеанского музея в Оксфорде. Доктор Мэри Бирд, член совета колледжа Ньюхэм, Кембридж, прочла мою рукопись перед публикацией и сделала много бесценных замечаний.

И потому я благодарю всех этих ученых и, как это принято, заявляю, что все ошибки, неправильные истолкования или вольное обращение с фактами, которые могут встретиться в тексте, находятся исключительно на совести автора.

Роберт Харрис.

Кинтбари, июнь 2003 г.

Примечания

1

Hora prima – час первый; hora duodecima – час двенадцатый (лат.). – Здесь и далее примечания переводчика.

2

Vespera – лат. «вечерняя»; Prima fax – «зажигание факелов»; Concubia – «время, когда ложатся спать»; Intempesta – «глубокая ночь»; Inclinatio – от лат. inclinatius – «идущий на убыль»; Gаlliсinium – «крик петуха»; Conticitium – часть ночи перед рассветом; Diluculum – «предрассветная пора, рассвет».

3

Aegre partus – трудные роды (лат.).

Content

Роберт Харрис
Помпеи

Примечания автора

Марс. 22 августа Два дня до извержения

Conticinium

Hora Undecima

Hora Duodecimo

Vespera

Nocte Intempesta

Меркурий. 23 августа За день до извержения

Diluculum

Hora Quarta

Hora Quinta

Hora Sexta

Hora Septa

Hora Duodecima

Vespera

Nocte Concubia

Юпитер. 24 августа День извержения

Hora Prima

Hora Quarta

Hora Sexta

Hora Nona

Vesperа

Венера. 25 августа Последний день извержения

Inclinatio

Diluculum

Hora Altera

Благодарности

Примечания