Конн Иггульден

Завоеватель

© Ж. А. Терехина, перевод, 2014

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2022

Издательство Азбука®

Посвящается Клайву Руму

Основные действующие лица

Мунке, Хубилай, Хулагу, Ариг-Буга – четыре сына Толуя, внуки Чингисхана.

Гуюк – сын Угэдэй-хана и Дорегене.

Бату (Батый) – сын Джучи, внук Чингисхана, поработитель русских княжеств.

Субудай Багатур – великий полководец времен Чингисхана и Угэдэй-хана.

Дорегене – мать Гуюка, после смерти Угэдэя стала регентом.

Сорхатани – мать четверых внуков Чингисхана: Мунке, Хубилая, Хулагу и Ариг-Буги. Жена Толуя, младшего сына Чингисхана, отдавшего жизнь за спасение Угэдэй-хана.

Байдар – сын Чагатая, отец Алгу, властитель Чагатайского улуса, расположенного вокруг Самарканда и Бухары.

Династия Чингисхана

Часть первая

1244 год

Глава 1

Над Каракорумом бушевала гроза. Дождь так и хлестал в ночном мраке, по улицам неслись бурные потоки. За мощными городскими стенами жались друг к другу овцы в своих загонах. Жир на их шерсти защищал от влаги, но овец не выводили на пастбище, вот они и блеяли от голода, жалуясь друг другу. Временами то одна, то другая становилась на задние ноги и пугала остальных – получалась куча-мала со множеством безумных глаз и бьющих копыт, которая вскоре снова растекалась бурлящей массой.

Ханский дворец освещали лампы, потрескивающие и плюющиеся маслом на стены и ворота. За стенами дворца раскаты грома казались гулом; он звучал то громче, то тише, пока дождь заливал внутренние дворики. Слуги завороженно взирали на утопающие в воде сады и дворы. Позабыв свои обязанности из-за грозы, они стояли небольшими группами, от которых пахло мокрой шерстью и шелком.

Гуюку шум ливня досаждал, как погруженному в раздумья человеку досаждают поющие себе под нос. Он аккуратно налил вина своему гостю и отодвинулся подальше от окна, каменный подоконник которого уже потемнел от влаги. Пришедший по его приглашению нервно оглядывал зал для приемов. Размер его, по мнению Гуюка, должен был подавить любого, кто привык к тесным юртам. Ханский сын вспомнил, как сам впервые заночевал в этом тихом дворце, как боялся, что камни и плиты обрушатся и раздавят его. Сейчас те страхи вызывали у него усмешку, а вот его гость то и дело поглядывал на потолок. Гуюк улыбнулся. Его отец Угэдэй построил Каракорум, воплотив великие мечты великого человека.

Когда ханский сын отставил каменный кувшин с вином и вернулся к гостю, его губы вытянулись в тонкую полоску. Ради титула, принадлежавшего ему по праву, отцу не приходилось ни угождать правителям, ни давать взятки, ни умолять, ни угрожать.

– Угощайся, Очир, – проговорил Гуюк, протягивая чашу двоюродному брату. – Вкус мягкий, как у арака.

Он старался быть учтивым с едва знакомым ему человеком. Впрочем, Очир – один из сотни ханских внуков и правнуков, в поддержке которых нуждался Гуюк. Хачиун, отец Очира, был большим военачальником, его память чтили и по сей день.

Из вежливости Очир осушил чашу без колебания – сделал два больших глотка и рыгнул.

– Как вода, – объявил он, но снова протянул чашу.

Улыбка Гуюка теперь больше походила на оскал. Один из его помощников молча поднялся, принес кувшин и наполнил обе чаши. Ханский сын опустился на длинное мягкое сиденье напротив Очира, стараясь расслабиться и быть любезным.

– Тебе наверняка известно, зачем я сегодня тебя пригласил, – проговорил он. – Ты человек влиятельный, из славного рода. Я был на похоронах твоего отца в горах.

Очир подался вперед, стараясь не упустить ни слова.

– Жаль, что он не видел тех земель, которые повидал ты, – сказал он. – Я… едва его знал. У отца было много сыновей. Но он хотел идти в Большой поход на запад вместе с Субудаем. Его смерть – огромная утрата.

– Да-да, конечно! Твой отец был человеком чести, – легко согласился Гуюк. Он рассчитывал сделать Очира соратником, значит, немного лести не повредит. Наследник глубоко вдохнул. – Ради твоего отца я и позвал тебя сюда. Очир, семьи той ветви тебе подчиняются?

Очир глянул в окно: дождь стучал по подоконнику так, словно не собирался останавливаться. Гость Гуюка был в рубахе и узких штанах. Сверху – простой халат дээл, на сношенных сапогах никакой отделки. Даже шапка решительно не соответствовала роскоши дворца: грязная, вся в жирных пятнах, впору носить пастуху.

Очир осторожно поставил чашу на каменный пол. Мужественным лицом он напоминал хозяину дворца покойного Хачиуна.

– Я знаю, чего ты хочешь, Гуюк. Я сказал это посланникам твоей матери, когда они приезжали ко мне с дарами. О своем решении я объявлю на курултае вместе с остальными, и не раньше. Опрометчивых обещаний у меня не вырвут. Я говорил об этом, и не раз.

– Ты не присягнешь на верность родному сыну Угэдэя? – осведомился Гуюк. Его голос угрожающе зазвенел, щеки зарделись от вина, и Очир, заметив тревожные знаки, не стал спешить с ответом. Люди Гуюка напряглись, словно псы перед дракой.

– Я этого не говорил, – с осторожностью ответил гость. В зале для собраний ему становилось все неуютнее, и он решил поскорее отсюда выбраться. Гуюк промолчал, и Очир поспешил заполнить паузу: – Твоя мать – хороший регент. Она не позволила державе распасться, наша сплоченность – ее заслуга, с этим не поспоришь.

– Народом Чингиса женщине править негоже, – категорично заявил Гуюк.

– Возможно, однако твоя мать правит, и правит хорошо. Горы до сих пор не рухнули. – Очир улыбнулся собственным словам. – Согласен, рано или поздно нам нужен будет хан, но такой, которому доверяют все. До борьбы за власть, какую вели твой отец и его брат, дойти не должно. Войну между тайджи нашему народу пока не выдержать. Когда появится явный лидер, я отдам ему свой голос.

Гуюк едва сдержался, чтобы не вскочить. Его поучают, словно он ничего не понимает, словно не прождал впустую целых два года!

Очир понаблюдал за ним, нахмурился и еще раз украдкой оглядел зал. Четыре человека. Сам он без оружия: все забрали после тщательного обыска у наружной двери. Очиру стало не по себе: уж слишком внимательно наблюдают за ним помощники Гуюка. Да они смотрят на него, как тигры на привязанного козленка!

Гуюк медленно встал, подошел к кувшину с вином и поднял: надо же, какой тяжелый…

– Это город моего отца и дом моего отца. Я – первенец Угэдэя, внук великого Чингисхана, а ты, Очир, не желаешь клясться мне в верности, словно мы тут из-за хорошей кобылы торгуемся…

Он хотел налить, но его гость прикрыл чашу ладонью и покачал головой. Очир заметно нервничал из-за того, что Гуюк навис над ним, но произнес твердо, не позволяя себя запугивать:

– Мой отец поклялся в верности твоему отцу, Гуюк. Но ведь есть и другие. Байдар на западе…

– Правит своими землями и ни на что не претендует, – перебил Гуюк.

– Будь твое имя в завещании, многие проблемы решились бы, – после небольшой паузы продолжил Очир. – Половина тайджи уже поклялась бы тебе в верности.

– Это старое завещание, – отозвался Гуюк. Его голос зазвучал глуше, зрачки расширились, словно он смотрел в темноту; дыхание сбилось.

– Еще есть Бату, – явно волнуясь, добавил Очир. – Он старший из братьев; еще Мунке, первенец Толуя. Претендентов немало, Гуюк. Зря ты ждешь…

Сын хана поднял каменный кувшин, от напряжения у него даже костяшки побелели. Во взгляде Очира читался испуг.

– Я жду верности! – заорал Гуюк и с силой ударил кувшином Очира по лицу.

У того голова дернулась в сторону. На лбу заалела ссадина, потекла кровь; защищаясь, раненый поднял ладонь. Гуюк с ногами залез на низкое сиденье, оседлал своего гостя и снова ударил его кувшином. На сей раз каменный сосуд треснул, а Очир позвал на помощь.

– Гуюк! – в ужасе крикнул один из присутствующих в зале.

Все вскочили на ноги, но вмешиваться не решались. Тем временем на мягком сиденье завязалась драка. Очир вцепился Гуюку в шею. Только разве скользкими от крови пальцами ухватишь как следует? Снова и снова кувшин обрушивался Очиру на голову – и вдруг раскололся. В руках у Гуюка осталась овальная ручка с острыми зазубринами. Задыхаясь от возбуждения, свободной рукой он вытер кровь со щеки.

Лицо Очира превратилось в кровавое месиво, уцелел только один глаз. Он попытался снова дотянуться до горла двоюродного брата, но безуспешно. Гуюк отбился легко, со смехом.

– Я сын хана, – напомнил он. – Скажи, что поддержишь меня. Громко скажи!

Говорить Очир не мог. Он давился собственной кровью, его тело сотрясали судороги. Лишь бульканье слетело с разбитых губ.

– Не скажешь? Даже это не скажешь? Тогда всё, Очир, ты мне больше не нужен.

На глазах у потрясенных помощников Гуюк ударил несчастного зазубренной рукоятью. Бульканье стихло. Ханский сын встал и уронил рукоять на каменные осколки. Осмотрел себя с отвращением, внезапно осознав, что весь в крови: в волосах брызги, на дээле большое пятно.

Взгляд Гуюка вновь стал осмысленным. Он увидел разинутые рты своих помощников. Трое стояли истуканами, и лишь один был задумчив, словно стал свидетелем простого спора, а не убийства. Именно он и привлек внимание Гуюка. Гансух, высокий молодой воин, считался самым метким лучником в свите ханского сына. Гансух заговорил первым, и его голос был абсолютно спокойным:

– Господин, Очира хватятся. Позволь унести отсюда тело, пока еще темно. Если бросить его в проулке, семья Очира решит, что на него напал грабитель.

– Пусть его вообще не найдут, – отозвался Гуюк и стер кровавые пятна с лица. Злость и раздражение исчезли без следа, сменившись умиротворением.

– Как пожелаешь, господин. В южной части города роют новые ямы для сточных вод…

Гуюк жестом велел ему замолчать.

– Мне незачем об этом знать. Избавься от тела, Гансух, и я в долгу не останусь. – Посмотрел на остальных. – Ну так что, справится Гансух в одиночку? Кто-то из вас должен отослать моих слуг. Если спросят, скажете, что Очир уехал раньше. – Гуюк улыбнулся, забыв о чужой крови на лице. – Еще скажете, что на курултае он обещал поддержать меня, что принес клятву. Раз этот дурак не помог мне живым, пусть хоть мертвым поможет.

Свита зашевелилась, и Гуюк зашагал прочь от них к купальне, в которую мог попасть, не пересекая основной коридор. Без помощи слуг он не мылся уже больше года, но кожа зудела, нестерпимо хотелось смыть чужую кровь. Недавних тревог как не бывало – Гуюк словно на крыльях летел в купальню. Вода не нагретая, но он с детства купался в ледяных реках. Студеная вода стягивала кожу и бодрила, напоминая, что он жив.

Гуюк стоял нагим в цзиньской чугунной ванне с драконами, извивающимися по краю. Он опрокинул на себя деревянное ведро с водой, поэтому не слышал, как отворилась дверь. От сквозняка перехватило дыхание: Гуюк содрогнулся, пенис его сморщился. Он открыл глаза и подскочил: в купальне стояла мать. Гуюк покосился на кучу грязной одежды: она уже намокла, и по деревянному полу потекли красноватые ручьи.

Гуюк аккуратно опустил ведро. Дорегене была женщина крупная. Казалось, маленькую купальню она занимает целиком.

– Если ты желаешь меня видеть, я быстро домоюсь и оденусь, – обратился он к матери.

Взгляд Дорегене упал на кровавые потеки на полу, Гуюк заметил это и потупился. Затем взял ведро и наполнил его красноватой водой из ванны. У дворца собственная канализация. Цзиньские умельцы сделали ее из керамических труб. Стоит вытащить пробку, и уличающая Гуюка вода незаметно смешается с экскрементами и кухонными помоями. Около Каракорума есть канал; в него, по мнению ханского сына, и выходила труба. Ну или в яму какую-нибудь… Подробности Гуюк не знал и знать не хотел.

– Что ты сделал? – воскликнула Дорегене. Мертвенно-бледная, она нагнулась и подняла грязную, мятую рубаху сына.

– То, что должен был, – ответил Гуюк; он замерз и совершенно не желал отвечать на вопросы. – Тебя это не касается. Грязную одежду сожгут. – Поднял ведро, но потом решил: хватит с него материнского внимания. Ополоснулся и вышел из ванны. – Я велел приготовить мне чистую одежду. Она уже должна лежать в зале для собраний. Если ты не намерена весь день стоять здесь и глазеть на меня, может, принесешь?

Дорегене не шевельнулась.

– Ты мой сын, Гуюк. Я старалась защитить тебя, окружить союзниками. Сегодня ночью львиная доля моих усилий пошла насмарку, верно? Думаешь, я не знаю, что сюда приглашали Очира? И что никто не видел, как он выходит из дворца? Неужели ты так глуп, Гуюк?

– Так ты за мной следила, – проговорил Гуюк. Ему хотелось казаться уверенным и равнодушным, но он дрожал все сильнее.

– Меня касается все происходящее в Каракоруме. Я должна знать о каждом соглашении, каждом споре, каждой ошибке вроде той, что ты сегодня совершил.

Гуюк бросил притворяться: надменное неодобрение матери раздражало неимоверно.

– Очир ни за что не поддержал бы меня. Он для нас небольшая потеря, а его исчезновение может со временем и пользу принести.

– Ты вправду так думаешь? – осведомилась Дорегене. – Считаешь, что помог мне? Неужели я вырастила глупца? Его семья и друзья непременно узнают, что Очир пришел к тебе безоружным и исчез.

– Тело не найдут, и они подумают…

– Подумают – и догадаются, Гуюк! Что тебе нельзя доверять. Что даже твоим соплеменникам статус гостя не гарантирует безопасность. Что ты дикарь, способный убить человека, который пил чай в твоем доме.

Разгневанная Дорегене вышла из купальни. Гуюк едва успел обдумать слова матери, а она уже вернулась, сунула ему сухие вещи и продолжила:

– Два с лишним года я ежедневно обхаживала твоих вероятных союзников. Тех, для кого важно, что ты старший сын хана, поэтому и должен править народом. Гуюк, я подкупала их землей, лошадьми, рабами и золотом. Я грозила раскрыть их секреты, если на курултае не получу их голоса. Старалась я из уважения к твоему отцу и его деяниям. Народом должны править его потомки, а не дети Сорхатани, Бату или другие тайджи.

Гуюк быстро оделся, кое-как запахнул дээл поверх рубахи и завязал пояс.

– Ждешь благодарности? – спросил он. – Твои планы и интриги ханом меня еще не сделали. А даже если бы сделали, я вряд ли получил бы возможность править самостоятельно… Думаешь, я согласен ждать вечно?

– Я не предполагала, что ты убьешь достойного человека в доме своего отца. Сегодня ты не помог мне, сын мой, а ведь я почти у цели. Не знаю, какой вред ты уже причинил, но если убийство откроется…

– Не откроется.

– Если оно откроется, это сыграет на руку другим претендентам. Они скажут, что у тебя не больше прав жить в этом городе и в этом дворце, чем у Бату.

Гуюк со злостью сжал кулаки.

– Бату, везде Бату! Каждый день слышу это имя… Жаль, его сегодня здесь не было. Я бы убрал этот камень со своей дороги.

– К тебе, Гуюк, Бату безоружным не пришел бы. То, что ты сделал или сказал ему по пути домой, сильно мешает мне передать тебе наследство.

– Ничего я не сделал, и наследство это не мое! – рявкнул Гуюк. – Сколько проблем решилось бы, упомяни меня отец в завещании… Отсюда все наши беды! Отец заставил меня драться за власть с другими. Мы, как свора голодных псов, за кусок мяса рвем друг другу глотки. Не стань ты регентом, жить бы мне в юрте и с завистью взирать на город своего отца. Ты еще чтишь его память. Я же – старший сын хана, а должен хитростью добиваться того, что принадлежит мне по праву… Будь отец наполовину таким, каким ты его считаешь, он позаботился бы об этом при жизни. Ему хватило бы времени подумать о моем будущем…

Дорегене прочла боль в глазах сына и смягчилась, даже гнев отступил. Она сжала его в объятиях, желая облегчить страдания.

– Отец любил тебя, сын мой, но был одержим своим городом. Смерть давно ходила за ним по пятам. Борьба с ней отняла у него последние силы. Ему наверняка хотелось сделать для тебя больше.

Гуюк прижался щекой к материнскому плечу, отгоняя неприятные мысли. В матери он по-прежнему нуждался. За годы регентства она снискала уважение народа.

– Напрасно я сегодня не сдержался, – пробормотал он, выдавил из себя судорожный вздох, похожий на всхлип, и Дорегене обняла его еще крепче. – Наверное, я слишком сильно хочу стать ханом. Каждый день ловлю на себе их взгляды. Они гадают, когда мы соберем курултай, и улыбаются, предвкушая мое поражение.

Дорегене погладила его влажные волосы.

– Ш-ш-ш! Ты не такой, как они, – проговорила она. – Обычным человеком ты никогда не будешь. Вслед за своим отцом мечтаешь о великом… Я знаю это. Я поклялась сделать тебя ханом, и это произойдет скорее, чем тебе кажется. Мунке, сын Сорхатани, уже за тебя. Не напрасно ты связал его клятвой прямо на поле боя. Его братья мать не ослушаются. Они – наши основные союзники. На западе Байдар принял моих посланников. Уверена, рано или поздно он тебя поддержит. Теперь понимаешь, как близка цель? Пусть Байдар и Бату назовут настоящую цену, тогда мы и созовем всех на курултай.

Дорегене почувствовала, как напрягся ее сын, заслышав ненавистное имя.

– Спокойно, Гуюк! Бату – лишь человек, своего улуса он не покидал. Со временем те, кто стоит за ним, поймут, что Бату нравится править северными землями, а на Каракорум он не притязает. Тогда они придут к тебе и попросят вести их. Это, сын мой, я тебе обещаю. Если буду жива, ханом станешь ты, и никто другой.

Гуюк отстранился и сверху вниз взглянул на мать. Та заметила, что глаза у него красные.

– Мама, когда это случится? Вечно я ждать не могу.

– Я снова отправила посланников в лагерь Бату. Пообещала, что ты признаешь имущественные и территориальные права и за ним, и за его потомками – пожизненно.

Гуюк зло ощерился.

– Ничего я не признаю! Мало ли что написано в отцовском завещании! Я должен позволить такому, как Бату, беспрепятственно бродить по моей земле? Есть вдоволь и спокойно разъезжать на белой кобыле? Пусть его ордынцы жиреют и плодятся, пока я веду войны без их помощи? Нет, мама, пусть либо признают мою власть, либо я позабочусь, чтобы их уничтожили.

Дорегене дала сыну пощечину. Удар получился сильный, так что голова дернулась в сторону. На щеке появилось красное пятно. Гуюк оцепенело посмотрел на мать.

– Поэтому я велела тебе не обхаживать тайджи самостоятельно, а довериться мне. Прислушайся, Гуюк, внимай рассудком и сердцем, а не только ушами. Вот станешь ханом – получишь и власть, и войско. В тот день твое слово превратится в закон, а обещания, которые я дала от твоего имени, – в пыль, если ты решишь их не исполнять. Теперь ты понимаешь? – Мать и сын были наедине, но шипящий голос Дорегене зазвучал еще тише, чтобы не подслушали. – Да я бы посулила Бату бессмертие, если бы знала, что за ним он явится на курултай. Вот уже два года он шлет в Каракорум отговорки. Отказать мне лично не смеет, зато потчует сказками о том, что ранен или занемог и в путь отправиться не в силах. А сам глаз с Белого города не спускает. Он умен, Гуюк, не забывай об этом ни на миг. У сыновей Сорхатани нет и половины его амбиций.

– Мама, ты торгуешься со змеей. Смотри, чтобы не укусила.

– У всего есть своя цена, сын мой, – с улыбкой проговорила Дорегене. – Мне нужно лишь узнать цену Бату.

– Я мог бы тебе подсказать, – пробурчал Гуюк. – Уж я его знаю. Ты же с нами в Западный поход не ходила.

Дорегене тихо зацокала языком.

– Все тебе знать необязательно. Хватит того, если Бату согласится и приедет на летний сбор. Его согласие сулит поддержку стольких тайджи, сколько нужно, чтобы сделать тебя ханом. Теперь понимаешь, что напрасно проявил самостоятельность? Понимаешь, чем рискнул? Что жизнь главы одной семьи по сравнению с нашей целью?

– Прости, – отозвался Гуюк, потупившись. – Ты не посвящала меня в свои планы, и я разозлился. Лучше сообщай мне, что задумала. Теперь я понимаю, что к чему, и могу помогать.

Дорегене пригляделась к сыну. Несмотря на его слабости и недостатки, она любила Гуюка больше власти над городом, больше собственной жизни.

– Доверься матери, – проговорила она. – Ты будешь ханом. Обещай, что больше нам не придется жечь окровавленную одежду. Довольно промахов!

– Обещаю, – ответил Гуюк, думая уже о том, что изменит, став ханом. Дорегене слишком хорошо его знает, в Каракоруме ее оставлять рискованно. Он подыщет матери дом вдали от города, где она проживет остаток дней.

Гуюк улыбнулся, и Дорегене обрадовалась, увидев в нем малыша, которым он когда-то был.

Глава 2

Насвистывая, Бату пустил коня рысью по зеленому полю к маленькой юрте на склоне холма. То и дело он озирался, высматривая шпионов и дозорных. На землю монголов Бату возвратился тайком и знал, что кое-кому его приезд был бы на руку. Родину Чингисхана много лет назад унаследовала Сорхатани после смерти мужа. Она же вернула на эти равнины тумены и десятки тысяч семей, которым хотелось жить так, как они жили всегда под сенью гор.

У юрты Субудая ничего подозрительного не обнаружилось. Старик отошел от дел тихо и незаметно, отвергнув почести, которые навязывала ему Дорегене. Бату обрадовался, что застал Багатура, хотя бывший орлок снимался с места нечасто. Стадо у него маленькое, каждые два месяца новое пастбище не требовалось. Вблизи Бату увидел лишь несколько десятков овец и коз. Непривязанные, они спокойно щипали траву. Субудай выбрал хорошее место у реки. Когда-то здесь явно был заливной луг; за многие сотни лет он стал идеально ровным и плоским. Солнце сияло. Бату снова восхитился стариком. Тот командовал величайшим из войск, довел более ста тысяч человек до гор Северной Италии. Если бы смерть хана не вернула их домой, Бату не сомневался, что войско расширило бы границы империи от моря до моря. Он поморщился, вспомнив, как когда-то радовался неудаче старика. Было это в пору, когда Бату верил, что молодому поколению по силам избавиться от мелочных политических споров и склок, которые портят мир.

Подъезжал Бату медленно, памятуя, что Субудай незваных гостей не жалует. Друзьями они не были, хотя со времен Большого похода тайджи зауважал старика куда больше. Как бы то ни было, он нуждался в совете человека, который уже не борется за власть; человека, которому он мог доверять.

Собачий лай Бату услышал еще издали. У него сердце сжалось, когда из-за юрты вышел огромный черный пес, остановился и поднял голову. «Нохой-хор!» – закричал Бату, уберите, мол, собаку; но ни Субудая, ни его жены видно не было. Пес понюхал воздух, повертел головой, увидел всадника на коне, зарычал и понесся по траве. Он вертел головой, сверкая белками глаз и белыми зубами. Бату потянулся к луку, но сдержался. Если убить пса Субудая, шансов на теплый прием значительно поубавится.

Конь прянул в сторону, и Бату заорал на пса, пробуя другие команды. Огромная зверюга напирала, поэтому всадник легонько пнул коня, отправив его на большой круг по пастбищу. Пес несся следом, щелкал зубами, выл, из пасти летели клочья белой пены. Жертва убегала, а пес заливался лаем.

Краем глаза Бату заметил, как из юрты вышла женщина. Видя бедственное положение гостя, она сложилась пополам от хохота. А он только и мог нарезать круги по пастбищу, спасаясь от клацающих зубов.

– Нохой-хор! – снова крикнул Бату.

Женщина расправила плечи и взглянула на него, чуть склонив голову набок. Немного погодя она пожала плечами и, засунув пальцы в рот, дважды свистнула. Пес тотчас припал к траве, но темные глаза неотрывно следили за всадником, посмевшим вторгнуться на его территорию.

– Лежать! – велел Бату псу, стараясь не приближаться к нему; таких здоровенных он отродясь не видел и гадал, где Субудай его раздобыл. Затем медленно, без резких движений, спешился, чувствуя пристальное внимание пса, и объявил: – Я ищу орлока Субудая.

За его спиной негромко зарычал пес. Захотелось обернуться. Женщина наблюдала за Бату, пряча улыбку.

– А если он не желает видеть тебя, безымянный? – весело предположила она.

Бату покраснел.

– Субудай хорошо меня знает. Мы вместе участвовали в походе на запад. Я Бату, сын Джучи.

Женщина помрачнела, словно слышала это имя не единожды, и заглянула Бату в глаза.

– На твоем месте я не прикасалась бы к луку. Пес горло тебе перегрызет.

– Я приехал не мстить, – сказал Бату. – Я уже давно живу в мире со всеми.

– Хорошо хоть один из вас так говорит, – отозвалась женщина.

Она глянула ему за спину, и Бату обернулся, почти уверенный, что к нему подбирается пес. Однако увидел он Субудая – старик вел коня от соседней рощицы – и подивился нахлынувшим чувствам. В свое время Бату ненавидел орлока, но тогда он ненавидел многих. Постепенно ненависть сменилась уважением. Бату не копался в своих чувствах, но во многих отношениях Субудай заменил ему отца. Этого он никогда не сказал бы. В нынешней ситуации Бату радовался уже тому, что Багатур жив и более-менее здоров. Казалось, нет ничего невозможного, если у тебя такой союзник, как Субудай. Только вот можно ли назвать его союзником? В данный момент Бату сомневался даже в том, что его здесь примут.

Все это вихрем пронеслось в его голове, пока он смотрел на неспешно вышагивавшего Субудая. Старик свистнул псу, который тут же вскочил и бросился к нему с щенячьим восторгом. Казалось, он виляет не обрубком хвоста, а всем телом. В одной руке Субудай держал вожжи, другой потрепал огромного пса по голове. Он посмотрел на гостя, потом на жену и без тени улыбки спросил:

– Ты чай ему предложила?

– Нет, решила тебя подождать.

– Тем лучше. Тогда езжай, Бату. Мне нечего тебе сказать.

Бату ждал. Но Субудай уже закончил разговор и прошел мимо него, цоканьем подозвав пса.

– Я приехал издалека ради встречи с тобой, орлок.

– Титулы для меня в прошлом, – бросил через плечо Субудай.

– Я приехал за советом.

– Прощай! – сказал старик.

Он уже открыл дверь юрты, даже не обернувшись; затем скрылся в полумраке вместе с псом. Обескураженный Бату повернулся к жене орлока, которая с улыбкой смотрела на него. Из детородного возраста она давно вышла, но во взгляде, устремленном на огорченного воина, сквозило что-то материнское.

– Не люблю отправлять гостя ни с чем, – проговорила она. – Хочешь соленого чаю?

Из юрты донеслось недовольное ворчание. Тонкие стены не мешали Субудаю слышать каждое слово.

– Почту за честь, – ответил Бату.

Чай он пил до самого вечера. Субудаю его присутствие не слишком мешало. Старик ограничился свирепыми взглядами, в течение нескольких часов молча чиня свой лук, а Бату вел вежливую беседу. Ариуна – так звали жену орлока – оказалась приятной женщиной, а вести, которые привез гость, потрясли ее до глубины души. Даже Субудай фыркнул, когда Бату рассказал о землях, отошедших ему по завещанию Угэдэя. Одним росчерком пера Угэдэй отдал ему Русь. Чувствуя пристальное внимание Субудая, Бату объяснил Ариуне, что после смерти Чингисхана часть тех земель принадлежала Угэдэю. Старик буквально прожег Бату взглядом, давая понять, что с памятью у него все в порядке. Бату не поднял головы, и Субудай снова занялся плошками с кипятком, роговыми пластинками и клеем.

На закате старик встал и со стоном потянулся.

– Пойду гляну на скот, – сказал он жене.

Бату безучастно рассматривал свои ноги, но, лишь услышав Ариунино «ступай за ним!», с ухмылкой поднялся и вышел. Порой мужчинам не договориться без участия женщины.

Пес, ни на шаг не отстававший от Субудая, при виде Бату оскалился, но хозяин велел ему успокоиться. Мужчины проверили, как привязаны животные в небольшом загоне, потом осмотрели козу, которая должна была вот-вот окотиться. Оба по-прежнему молчали, но Бату стало куда уютнее; он уже не чувствовал себя незваным гостем, как в юрте у Субудая. В загоне старик держался намного непринужденнее и жестом попросил Бату осмотреть козу. Тот кивнул и нащупал пальцами еще не родившегося козленка.

– Осталось немного, – объявил он. – Коза чувствует себя хорошо.

– Верно, – согласился Субудай, выпрямляя спину. – И я тоже. Жизнь тяжела, Бату, но, по крайней мере, может быть простой. Здесь она простая.

С годами он сильно похудел, но остался прежним. Где бы ни оказался Багатур, за простого пастуха его не принял бы никто. Его глаза видели взлеты и падения империй. Он знал Чингисхана еще молодым человеком.

Бату промолчал. Немного спустя Субудай вздохнул и взялся за деревянный поручень загона.

– Ну, говори, чего ради проделал такой долгий путь. Предупреждаю: о дрязгах в Каракоруме мне ничего не известно. Шпионов у меня больше нет, если ты на это рассчитываешь.

– Никакого расчета нет. Просто посоветуй, кому можно довериться.

Совсем как Ариуна, Субудай пытливо заглянул ему в глаза и заметно успокоился.

– Спрашивай, сынок. Не знаю, понравятся ли тебе мои ответы.

Бату набрал в грудь побольше воздуха.

– Гуюка ты знаешь не хуже остальных. – Субудай молчал, и Бату продолжил: – Тебе ведь известно, что нового хана до сих пор не выбрали.

Старик кивнул:

– Об этом слышал. Не в пустыне живу.

– Ханом станет либо Гуюк, либо Мунке, либо Байдар… либо я. Претендентов всего четверо, а Мунке связал себя клятвой много лет назад, когда услышал о смерти Угэдэя. Он поддержит Гуюка.

Субудай поскреб щеку.

– Значит, все решено. Присоединись к Мунке и Гуюку. Байдар, как узнает об этом, тоже подтянется. Гуюк будет ханом, а меня оставят в покое.

– Ты так и поступил бы? – серьезно спросил Бату.

Смешок Багатура получился резким и неприятным.

– Я? Вовсе нет. Но я не ты; свои решения я давно принял, правильные они или нет.

– Тогда зачем советуешь мне поддержать Гуюка? Что бы ты сделал на моем месте?

Вместо ответа Субудай уставился на темнеющие поля, на ручей, на далекие холмы. Бату ждал.

– Я не на твоем месте, – наконец проговорил старик. – И не знаю, чего ты ищешь. Если выгоды, то тяни подольше, а решение принимай в момент, когда дары Гуюка сменятся угрозами. Защити свои земли и, возможно, успеешь ими насладиться.

– А если выгода меня не интересует? – обиженно спросил Бату. – Если я считаю, что Гуюк не должен править нашим народом?

– Тогда помочь мне тебе нечем. Встанешь на пути у Гуюка – он наверняка тебя уничтожит. – Старик хотел что-то добавить, но закрыл рот.

– В чем дело? Субудай, ты говоришь загадками. Твердишь, что на моем месте не поддержал бы Гуюка, но, если я не поддержу его, меня уничтожат. Что это за положение?

– Положение простое, – улыбнулся Субудай и в первый раз открыто посмотрел на Бату. – Ты явился сюда не за ответами. Все, что нужно, ты сам знаешь. Тебя волнует, кто делит с Гуюком ложе. Может, его дружки злят тебя или вызывают твою зависть? – Багатур засмеялся.

– По мне, так пусть хоть с дохлыми козлами ложе делит, – с отвращением заявил Бату. – Главное, человек он ничтожный, даже мечтать не умеет. У Гуюка одна лишь хитрость, а властителю народа нужен ум. Только не говори, что он будет хорошим ханом.

– Он будет ужасным ханом, – ответил Субудай. – При Гуюке народ зачахнет или разбежится. Но если не ты, кто выступит против него? В любом случае теперь слишком поздно. Ты уже едешь на курултай; там принесешь клятву Гуюку, и он станет ханом.

Бату удивленно захлопал глазами. Его воины остались в долине в дне с лишним езды отсюда. Субудай мог об этом знать, только если соврал, что у него больше нет осведомителей. Небось старики приезжают к нему пить чай и потчуют орлока новостями.

– Для простого пастуха ты много знаешь.

– Люди всякое болтают – как ты, например. Болтают, словно нет других занятий. Ты хотел услышать, что поступаешь правильно? Может, и так. А теперь оставь меня в покое.

Бату подавил раздражение.

– Я приехал спросить, как поступил бы Чингисхан. Ты ведь его знал.

Субудай ухмыльнулся, оскалившись. Двух боковых зубов не хватало, их отсутствие выдавала запавшая щека. Кожа туго обтягивала череп.

– Твой дед не знал компромиссов. Понимаешь, что это значит? Многие твердят: я верю в это, а я – в это. Но не отступят ли они от веры, если жизнь их детей будет в опасности? Отступят. А Чингис не отступил бы. Враги угрожали перебить его детей, а он в ответ: давайте, но учтите, что цена за это будет неимоверной. Спалю города, истреблю целые народы – и все мне будет мало. Сам подумай и скажи: поддержал бы он такого хана, как Гуюк?

– Нет, – буркнул Бату.

– Ни за что и никогда, сынок. Гуюк – ведомый, а не вождь. Одно время он даже за тобой по пятам ходил. Для плотника или для мастера, который делает черепицу для крыш, это не беда. Сплошные вожаки – тоже плохо, они стаю на части разорвут. – Субудай почесал пса за ухом; тот заурчал и облизал ему руку. – Верно, Тэмучжин? Не всем же быть такими, как ты!

Продолжая урчать, пес лег на живот и вытянул передние лапы.

– Ты назвал пса в честь Чингисхана? – изумился Бату.

– А что? – хмыкнул Субудай. – Мне понравилось. – Он снова поднял голову. – Человек вроде Гуюка никогда не изменится. Он не может однажды решить, что поведет за собой народ, и рассчитывать при этом на успех. У него нет в крови умения повелевать.

Бату положил руки на деревянную балку. Пока они разговаривали, начало садиться солнце, вокруг переплетались сгущающиеся тени.

– Но если я дам Гуюку отпор, меня уничтожат, – тихо проговорил он.

Субудай лишь плечами пожал.

– Возможно. Наверняка не скажешь. Твой отец Джучи не побоялся отделиться от народа. Он не признавал компромиссов. Словом, того же поля ягода.

– Ничего путного у него не вышло.

Бату глянул на старика, но во мраке черты Субудая едва просматривались.

– Ты слишком молод, чтобы понять, – заявил Багатур.

– А ты попробуй объяснить, – отозвался Бату, чувствуя пристальный взгляд старика.

– Сынок, людям всегда страшно. Может, ты проживешь долгую жизнь и поймешь это. Порой мне кажется, что я живу слишком долго. Мы все умрем. Умрет моя жена, я, ты, Гуюк – все, кого ты знаешь. Люди пройдут по нашим могилам, не ведая, смеялись ли мы, любили или ненавидели друг друга. Думаешь, их заинтересует, как мы жили? Нет, их будет интересовать лишь суета собственной короткой жизни.

– Не понимаю, – с досадой признался Бату.

– Это потому, что ты слишком молод, – пожал плечами Субудай и тихо вздохнул. – В этой долине могут лежать кости, останки мужчин и женщин, некогда считавших себя важными особами. Мы о них думаем? Разделяем их мечты и страхи? Конечно, нет. Для живущих они ничто, мы даже имен их не знаем. Одно время я хотел, чтобы меня помнили, чтобы через тысячу лет люди говорили обо мне. Сейчас же мне все равно, ведь от меня останутся только пыль и дух. Может, одна пыль, но я надеюсь, что и дух. С возрастом поймешь: важно одно и только одно – то, что ты жил по совести и чести. Без совести и чести быстрее не умрешь, но станешь ничтожнее пыли на сапогах. Пылью ты станешь в любом случае, но зачем короткую жизнь проживать впустую? У твоего отца ничего не получилось, но он был сильным и искал лучшей доли для своего народа. Он жил не впустую. О большем и мечтать не приходится. – Долгая речь утомила старика. Он откашлялся и плюнул на землю. – Жизнь коротка, Бату. Эти горы будут стоять здесь и после меня, и после тебя.

– Я ведь даже не знал отца, – тихо проговорил Бату после длинной паузы. – Мы с ним никогда не встречались.

– А мы встречались, и я очень об этом сожалею, – сказал Субудай. – Так я понял, что такое честь. Ее ценишь, лишь когда теряешь, когда становится слишком поздно.

– Ты человек чести, Субудай, если я хоть немного в этом разбираюсь.

– Когда-то это так и было, но мне следовало ослушаться приказа твоего деда. Убить его родного сына… Полное безумие, но я был молод и преклонялся перед ним. Надо было развернуться и ехать прочь, а не разыскивать Джучи на русских равнинах. Тебе не понять. Ты когда-нибудь убивал?

– Знаешь ведь, что убивал!

– Не на войне, а так, чтобы в глаза смотреть?

Бату медленно кивнул. Субудай хмыкнул: кивок он едва увидел.

– Ты имел на это право? Отнять годы, которые мог прожить убитый?

– В тот момент думал, что имел, – неуверенно ответил Бату.

– Ты слишком молод. Когда-то я тоже верил, что сумею обратить свои ошибки во благо. Что моя вина возвысит меня над остальными. В цвете лет я верил, что ошибки меня многому научат. Как бы то ни было, Бату, ошибку не сотрешь и не исправишь. Грех не искупить. Слышал это слово? Так христиане называют черное пятно на душе. По-моему, очень точно.

– Они же твердят, что то пятно стирается исповедью.

– Неправда! Какой же человек стирает ошибки болтовней? С ошибками нужно жить. Наверное, это и есть наказание. – Субудай усмехнулся, словно вспомнив что-то давнее. – Твой дед забывал неудачные дни, словно их не было. Я очень завидовал его умению. Порой и сейчас завидую. – Субудай перехватил взгляд Бату и вздохнул. – Выполняй обещания, сынок. Ничего другого я тебе не скажу.

Тут старик вздрогнул, будто от сквозняка.

– Чингисхан, если это ты, то мне нет до тебя дела, – пробормотал он так тихо, что Бату едва расслышал. – Твой внук сам о себе позаботится. – Затем Субудай поплотнее запахнулся в дээл. – К своим тебе возвращаться уже поздно, – чуть громче сказал он. – Оставайся, у тебя здесь права гостя, а утром позавтракаешь – и в путь. Пойдем?

Взошла луна, и Субудай, не дожидаясь ответа, побрел к юрте. Бату радовался, что приехал сюда, и почти решил, как быть дальше.

Ям в безлюдной степи – зрелище удивительное. В трехстах милях к северу от Каракорума он служил одной-единственной цели – помогать гонцам, странствующим на восток до империи Цзинь, на запад до Руси и на юг до Кабула. Снедь и утварь привозили на подводах теми же дорогами. Когда-то здесь стояла юрта с парой свежих лошадей, а сейчас Бату смотрел на строение из серого камня с красной черепичной крышей. К нему жались юрты – вероятно, для семей ямских гонцов и нескольких покалеченных воинов, которые здесь осели. Бату лениво подумал, что когда-нибудь тут появится деревня. Ямские служители, в отличие от их предков, за теплом следовать не могут.

По пути из своих новых земель Бату держался подальше от почтовых станций. Приметят его тумен – и помчится гонец к следующему яму. На пересеченной местности гонцов не обогнать, и вести о перемещении Бату попадут в Каракорум задолго до него самого. Отправляя послание, свою свиту он оставил в лесу среди сосен и берез – там их не увидят, – а сам поехал дальше с двумя разведчиками. На склоне холма он привязал коня и выслал разведчиков вперед.

Теперь Бату лежал на животе, нежился в лучах солнца и наблюдал за своими дозорными. Над ямом курился дымок; издалека были видны фигурки лошадей, щиплющих траву. Едва разведчики вошли в ям, Бату перевернулся на спину и уставился в небо.

Одно время он сам хотел быть ханом. Появись шанс в ту пору, рискнул бы без долгих раздумий. Тогда жизнь была проще: они с Субудаем продвигались на запад. Смерть Угэдэя не просто остановила Большой поход. Хан старался вытащить Бату из бедности, жаловал ему повышение за повышением, пока не доверил командование туменом. Пожалуй, не следовало удивляться, что Угэдэй упомянул его в завещании, но Бату удивился: он не ждал ничего. Объезжая свои новые земли, он нашел следы монгольского лагеря – обвалившиеся юрты, грубые деревянные строения. Он обыскал их все и в одной нашел гнилое седло с клеймом отцовских туменов. Угэдэй даровал ему те земли, куда Джучи сбежал от Чингисхана. Тогда Бату прижимал к себе седло и оплакивал отца, которого не знал. С тех пор в нем что-то изменилось. Сейчас он смотрел в безоблачное небо и спрашивал себя: «Где честолюбивые желания? Где амбиции?» Ни того ни другого Бату не чувствовал. Не быть ему ханом. Пусть народом правит самый достойный из них.

Он провел ладонью по земле и вырвал пучок травы с корнем. Греясь на мирном ласковом солнце, размял землю: теперь ветерок ее развеет.

Высоко в небе кружил ястреб: вероятно, его заинтересовал человек, неподвижно лежащий в траве. Бату поднял руку; он знал, что даже с головокружительной высоты птице видна любая деталь.

К возвращению разведчиков солнце уже поменяло свое положение на небе. Вышколенные, они сделали вид, что не заметили Бату, и, пока были видны с яма, поднимались по склону. Он двинулся следом, то и дело оглядываясь. Спрашивать, передано ли послание, не имело смысла. На почтовых станциях все отлажено. Гонец наверняка уже скакал к следующему яму, милях в двадцати пяти от Каракорума. Через три дня его запечатанное послание попадет в руки Дорегене.

Бату шагал по высокой зеленой траве, глубоко задумавшись. Неудачный курултай опозорит Гуюка. Одновременно с ним другое послание получит Байдар, и, если воспользуется обещанием поддержки, многое изменится. Байдар станет лучшим ханом, чем Гуюк, в этом Бату не сомневался. На миг ему послышался шепот: какой-то старческий голос уверял, что из него самого выйдет хороший хан. Бату решительно покачал головой, отгоняя наваждение. Его отец хотел идти своей дорогой, прочь от ханов, прочь от стад. Разговор с Субудаем помог иначе взглянуть на время: десятилетия, даже целые века Бату увидел глазами старика. Не потерять бы это ощущение!

Он попробовал представить себе все возможные варианты будущего, потом бросил. Все просчитать нельзя. Неужели его конь скачет по костям мертвецов? Бату содрогнулся даже под теплыми солнечными лучами.

Глава 3

Давно Каракорум не видывал такого множества людей. Насколько хватало глаз, землю покрывали юрты. Целые семьи приехали увидеть, как народ принесет клятву верности новому хану. Байдар привел с запада два тумена, двадцать тысяч воинов, которые разбили лагерь у реки Орхон и теперь охраняли его. Рядом устроили лагерь четверо сыновей Сорхатани, приведшие тридцать тысяч семей. Гости заняли всю равнину; прибывшие позднее, не найдя лучшего места, ставили юрты на холмах.

При таком количестве народа тишина невозможна. Вокруг города перемещались огромные стада блеющих овец, коз, верблюдов и яков: каждое утро их гнали на пастбища, где хватало травы и воды. За несколько недель берега реки превратились в коричневую грязь. Уже случались и драки, и даже убийства. Как собрать в одном месте столько людей и чтобы никто не схватился за меч? Тем не менее дни проходили сравнительно спокойно; люди ждали, понимая, что многие вынуждены проделать долгий путь. Высокие гости ехали из Корё, что на востоке цзиньской территории, другие спешили в Каракорум из новых поселений в Персии. Чтобы собрать курултай, ушло три месяца. До дня принесения клятвы народ был готов питаться тем, что посылают из города.

Дорегене не помнила, когда спала в последний раз. Вчера выкроила пару часов… или это было позавчера? Мысли текли вяло, все суставы болели. Она понимала: нужно поспать, и чем скорее, тем лучше, не то толку от нее не будет. Порой она держалась на одном возбуждении. На организацию курултая ушли годы работы, и сейчас дел было невпроворот. Провизии заготовлено много, но, чтобы накормить гостей, требовалась целая армия слуг. Зерно и сушеное мясо выдавалось каждому тайджи, главе каждого рода, коих набралось больше четырехсот.

Дорегене вытерла лоб ладонью и с любовью глянула на Гуюка, который стоял у открытого окна. Городские стены стали выше, чем прежде, но наследник видел целое море юрт, тянущихся за горизонт.

– Их так много, – пробормотал он.

Дорегене кивнула.

– Почти все прибыли. Ждем только Чулгатая, ему ведь дольше всех добираться. И Бату наверняка вот-вот объявится. Сюда спешат еще десяток не столь могущественных военачальников, сын мой. Я отправила гонцов, чтобы поторопили их.

– Порой я не верил, что все получится, – проговорил Гуюк. – Напрасно я в тебе сомневался.

Дорегене улыбнулась нежно и снисходительно.

– Зато ты научился терпению. Для хана это ценное качество.

У нее закружилась голова. Она вспомнила, что не ела целый день, и велела слугам чего-нибудь принести.

– Главное – Байдар, – проговорил Гуюк. – Уверен, его присутствие заставило и Бату изменить решение. Скажешь теперь, что посулила моим любимым двоюродным братцам?

Дорегене на миг задумалась и кивнула.

– Когда станешь ханом, должен будешь знать все, – сказала она. – Я посулила Байдару десять тысяч слитков серебра.

Гуюк изумленно вытаращился на нее. Столько серебра добывают на всех известных им приисках и, возможно, не за один год.

– А мне ты что-нибудь оставила? – осведомился он.

– Какая разница? – пожала плечами Дорегене. – Серебро на приисках не кончится. Какой резон держать слитки в тайниках под дворцом?

– Но десять тысяч слитков… Я не знал, что на свете столько есть!

– Когда Байдар станет приносить клятву, будь вежлив, – с усталой улыбкой проговорила Дорегене. – Он богаче тебя.

– А как же Бату? Раз тайники опустеют, что он пожелает в обмен на свою драгоценную клятву?

Регентша прочла усмешку в лице сына и нахмурилась.

– С ним ты тоже будешь держаться достойно. По твоим глазам, сынок, он не должен прочесть ничего. Хан не показывает людишкам, что они для него пустое место.

Гуюк не сводил с нее взгляд, и Дорегене вздохнула.

– Мы обменивались письмами через ямских гонцов. Я сообщила, что Байдар обещал принести тебе клятву, и Бату не смог отказать. Представь, я ничего ему не посулила. Я лишь сберегла его гордость.

– Гордости у него предостаточно, только это не важно. С удовольствием унижу его перед всем народом.

Разом потеряв терпение, Дорегене закатила глаза. Ну сколько раз ей нужно объяснять, чтобы сын понял?

– Если так поступишь, наживешь врага. – Дорегене положила руку сыну на плечо, не позволяя отвернуться. – Ты должен понимать это, если не думаешь, что я правила Каракорумом, полагаясь на одну удачу. Когда станешь ханом, обязательно будешь привечать тех, за кем сила. Если сломишь Бату и оставишь его в живых, он будет ненавидеть тебя до самой смерти. Если унизишь его, он не упустит шанса отомстить.

– Чингисхан в такие тонкости не вдавался, – заявил Гуюк.

– Зато вдавался твой отец. Он куда лучше Чингисхана понимал, как управлять народом. Чингис только и умел, что воевать. Держава под его рукой не знала бы мира. А под моей рукой знает. Не отмахивайся от моих советов, Гуюк.

Сын удивленно на нее взглянул. Дорегене правила народом уже более пяти лет, с тех пор как умер Угэдэй-хан. Из них два года она фактически продержалась одна с Сорхатани: войско было далеко на чужбине. О ее трудностях Гуюк прежде едва задумывался.

– Я не отмахиваюсь, – проговорил он. – Думаю, ты подтвердила, что я признаю право Бату на дарованные ему земли. Или ты предложила ему стать орлоком моего войска?

– И то и другое. Второе предложение Бату отверг. Сынок, он не из тщеславных, и это нам на руку. В трусости дело или в слабости – не важно. Как принесет клятву, отправишь его домой с богатыми дарами. Больше мы о нем не услышим.

– Боюсь я только его, – сказал Гуюк, точно самому себе. В кои веки он не лукавил, и мать стиснула ему плечо.

– Бату – прямой наследник Чингисхана, старший сын его старшего сына. Ты не зря его боишься, но больше бояться не надо. Вот соберутся все, ты созовешь тайджи и полководцев, в том числе и Бату, к себе в шатер на равнине. Ты примешь их клятвы, а в следующие недели объедешь все тумены – пусть преклоняют пред тобою колени. Так тебя увидят полмиллиона человек – в городе столько не собрать. Вот как я тебе помогла, сын мой. Вот что ты заслужил своим терпением.

Сорхатани осторожно спешилась вслед за своим старшим сыном, Мунке. Тот протянул руку, чтобы помочь ей, и она улыбнулась. Как хорошо, что они снова в Каракоруме! Центр власти далеко от ее родного Алтая, но это не значит, что она не следила за мудреными политическими играми Дорегене и Гуюка. Сорхатани глянула на своего старшего и пожалела, что он поспешил с обещанием, только это теперь дело прошлое. На глазах Мунке его отец, Толуй, сдержал слово ценой собственной жизни. Разве его сын станет клятвопреступником? Нет, этому не бывать. Спешился он с достоинством; настоящий монгольский воин буквально во всем, даже во внешности – лицо круглое, плечи широкие. Носил Мунке самые простые доспехи и слыл ярым ненавистником цзиньских изысков. «Не видать нам сегодня дорогих кушаний», – с досадой подумала Сорхатани. Мунке ратовал за скромность, видя в ней непонятное благородство. По горькой иронии, многие возжелали бы именно такого хана, особенно старые военачальники. Иные шептали, что Гуюк ведет себя не по-мужски, мол, в отцовском дворце он превратился в женщину. Иные возмущались, что по примеру отца он окружил себя надушенными цзиньскими учеными с их мудреными письменами. По первому зову Мунке добрая половина монголов встала бы под его знамена, прежде чем Гуюк почуял бы опасность. Только слово Мунке – железо, дал он его давно и на эту тему даже говорить с матерью отказывался.

Сорхатани услышала радостные крики и раскрыла объятия: навстречу ей ехали другие ее сыновья. Первым подоспел Хубилай, соскочил с коня, обнял мать и закружил ее. Странно видеть сыновей взрослыми, хотя Хулагу и Ариг-Буга еще очень молоды.

От Хубилая пахло яблоками. Вот он опустил мать наземь, чтобы обняла других сыновей. Тонкий аромат – еще один признак влияния цзиньской культуры, еще одно отличие от Мунке. Хубилай был высоким и худощавым, хотя с тех пор, как Сорхатани видела его в последний раз, сильно раздался в плечах. Волосы он убирал на цзиньский манер: гладко зачесывал назад и заплетал в тугую косу, которая раскачивалась в такт его движениям, словно хвост раздраженного кота. На нем был простой дээл; тем не менее, глядя на Хубилая и Мунке, никто не принял бы их за братьев.

Сорхатани отступила на шаг, любуясь четырьмя молодыми мужчинами, каждого из которых любила по-своему. Она заметила, что Хубилай кивнул Мунке, а тот едва ответил на приветствие. Мунке не одобрял манер брата, хотя, наверное, у братьев-погодков такое не редкость. Хубилая возмущало, что Мунке на правах старшего командует остальными. Сорхатани вздохнула: хорошего настроения как не бывало.

– Мама, юрта для тебя готова, – объявил Мунке, протягивая руку, чтобы отвести ее.

– Чуть позже, сынок. Я долго ехала сюда, но совсем не устала, – с улыбкой проговорила Сорхатани. – Расскажите, как дела в лагерях.

Мунке задумался, тщательно подбирая слова, и паузой воспользовался Хубилай:

– Байдар весь какой-то скованный. И чопорный. Поговаривают, что он даст клятву Гуюку. Большинство тайджи помалкивают о своих намерениях, но, по-моему, Дорегене с сыном своего добьются. Вот приедет Бату, и у нас будет новый хан.

Мунке свирепо глянул на брата, посмевшего заговорить первым, но тот ничуть не смутился.

– А ты, Хубилай, принесешь клятву верности Гуюку? – спросила мать.

– Поступлю так, как ты велела, мама. – Тот раздраженно поджал губы. – Не потому, что считаю это правильным, а потому, что не хочу противостоять ему в одиночку. Я сделаю так, как ты хочешь.

– Непременно, – коротко проговорила Сорхатани напряженным голосом. – Хан никогда не забудет, кто выступил за него, а кто – против. Твой брат уже присягнул ему. Если Гуюку поклонятся Бату и Байдар, я сама дам ему клятву как властительница земель твоего отца. В одиночку протестовать нельзя. Это… опасно. Если все пойдет так, как ты говоришь, то серьезного противостояния не будет. Народ объединит отсутствие выбора.

– Напрасно Мунке поклялся ему во время Большого похода, – заявил Хубилай, посмотрев на старшего брата. – Это была первая капля, с которой начался ливень. – Он перехватил недовольный взгляд Мунке. – Ладно тебе, братец! Не верю, что ты доволен Гуюком! Ты поспешил, поклялся ему, едва услышав о смерти старого хана. Мы все это понимаем. Скажи честно: будь у тебя руки развязаны, ты выбрал бы Гуюка?

– Он сын хана, – ответил Мунке и резко отвернулся, точно разговор закончился.

– Хана, который даже не упомянул сына в завещании, – мгновенно парировал Хубилай. – По-моему, это само по себе примечательно. Мунке, сегодня мы здесь по твоей милости. Ты дал клятву опрометчиво, когда мы знать ничего не знали. Благодаря этому Гуюк сразу получил преимущество. Надеюсь, ты доволен. Все, что натворит Гуюк-хан, будет на твоей совести.

Мунке пытался сохранить достоинство и решал, стоит ли сейчас ввязываться в спор. Хубилаю всегда удавалось его распалить.

– Братец, если бы тебе доводилось командовать войском в настоящей битве, ты понимал бы важность званий и чинов. Гуюк – старший сын Угэдэя. Он наследник ханского престола, мне это ясно и без твоих цзиньских свитков.

Затронули больную тему, и Мунке завелся. Пока он сражался бок о бок с Субудаем, Бату, Гуюком и остальными, Хубилай изучал в городе дипломатию и языки. Братья были очень разными, и Мунке презирал ученость своего брата.

– А отец Гуюка тоже был старшим сыном, раз уж это так важно? – поинтересовался Хубилай. – Нет, Мунке, он был третьим в очереди. Ты решил поклясться человеку, которого мы трое не признаем. Это потому, что ты старший? Думаешь, это превращает тебя в нашего отца?

– Да, если понадобится, – ответил Мунке, вспыхнув. – Когда наш отец расстался с жизнью, тебя рядом не было.

– Наш отец велел тебе возглавить нашу маленькую семью, да, Мунке? Разве он сказал: «Приструни своих братьев, сын мой»? Прежде ты об этом не упоминал.

– Он отдал мне своих жен, – холодно ответил Мунке. – Разве не ясно, что…

– Нет, глупец, не ясно! – рявкнул Хубилай. – Не все на свете так примитивно, как ты сам.

Мунке потянулся к мечу, висевшему на поясе, и брат замер, вызывающе на него глядя. Мальчишками они дрались тысячи раз, но годы сильно изменили обоих. Если бы снова дошло до обмена ударами, остались бы не только синяки.

– Прекратите немедленно! – потребовала Сорхатани. – Решили драться на глазах у всего народа? Решили опозорить своего отца и свою семью? Угомонитесь, оба!

На миг они замерли, потом Мунке бросился к Хубилаю, подняв руку, чтобы сбить его с ног. Тот примерился и со всей силы пнул старшего брата в промежность. Это место доспехи не закрывают, и Мунке беззвучно рухнул наземь. Воцарилась тишина. Разгневанная Сорхатани повернулась к Хубилаю: у того глаза округлились. Мунке заворчал и стал подниматься. Боль была неимоверная, гнев – еще сильнее. Ноги дрожали, но Мунке резко выпрямился и шагнул к брату, стиснув рукоять меча. Хубилай нервно сглотнул.

Сорхатани встала между ними, голыми руками упершись в доспехи на груди Мунке. Он чуть не отпихнул ее. Огромная ручища стиснула ворот Сорхатани, но оттолкнуть женщину не смогла. Налитые кровью глаза Мунке отчаянно слезились. Тяжело дыша, он зыркнул поверх материнской головы на Хубилая.

– Я сказала: прекратите! – тихо напомнила Сорхатани. – Ты собьешь меня с ног, чтобы протиснуться к брату? Ты больше не слушаешь свою мать?

Мунке переводил взгляд с матери на Хубилая, который приготовился обороняться. Старший презрительно скривился, узнав китайскую боевую стойку, которой учил мальчиков советник прежнего хана. Сорхатани коснулась щеки Мунке, требуя внимания, и тот отпустил ее.

– Нет, Мунке, ты драться не будешь. Вы оба мои сыновья. Какой пример вы подаете Хулагу и Ариг-Буге? Они же смотрят на вас!

Взгляд Мунке скользнул к младшим братьям: те стояли разинув рты. Он снова заворчал, но взял себя в руки и произнес:

– Гуюк будет ханом. – Голос его стал хриплым, но не сорвался. – Его отец правил достойно, а мать не дала державе распасться. Ты дурак, Хубилай, если хочешь другого правителя.

Тот не ответил. Старший брат силен, как разъяренный бык. Зачем злить его? Хубилай пожал плечами и ушел прочь. Когда он скрылся из вида, Мунке ссутулился и едва не упал. Он пытался стоять прямо, но волны боли катились от промежности к груди, вызывая тошноту. Если бы не мать, он по-детски согнулся бы пополам.

– Порой я отчаиваюсь, – грустно проговорила Сорхатани. – По-твоему, я буду жить вечно? Наступит день, когда у тебя останутся только братья. Лишь им ты сможешь безоговорочно доверять.

– Хубилай одевается и ведет себя как цзиньская шлюха, – изрыгнул Мунке. – Разве я могу доверять такому?

– Хубилай – твой брат, твоя кровь. Твой отец живет в нем так же, как в тебе, Мунке.

– Он не упускает возможности меня поддразнить. Я не глупец, мама, хоть и не обучен двадцати семи шагам бессмысленных цзиньских ритуалов.

– Разумеется, ты не глупец! Просто вы слишком хорошо знаете друг друга и можете сделать больно. Сегодня вечером вы разделите трапезу. Ради своей матери вы снова станете друзьями.

Мунке поморщился, но не ответил, и Сорхатани продолжила:

– Больно смотреть, что мои сыновья злятся друг на друга. Получается, я никудышная мать. Помирись с братом, Мунке, если хоть немного меня любишь.

– Конечно люблю. – Он прекрасно понимал, что мать им манипулирует, но все равно сдался. – Ладно, только скажи ему…

– Никаких угроз, Мунке, никакого обмана! Если любишь меня, просто помирись с братом. Через несколько дней или недель ты получишь угодного тебе хана, а Хубилаю придется смириться. Будь великодушным победителем.

Мунке обдумал ее слова и заметно смягчился. Он умел быть великодушным.

– Брат винит меня в успехе Гуюка, – пробормотал он.

– А другие похвалят. Гуюк, когда станет ханом, наверняка вознаградит тебя за то, что ты первым встал под его знамена.

Мунке улыбнулся, чуть заметно поморщившись: боль в промежности сменилась тупым нытьем.

– Хорошо, мама. Ты, как всегда, добилась своего.

– Отлично. А теперь покажи мне юрту. Я все-таки устала.

Ямской гонец был весь в пыли. Он следовал за слугой по коридорам и чувствовал вес пыли в каждой складке одежды, в каждом шве и даже на коже. Он свернул за угол и споткнулся: усталость давала о себе знать. Он скакал целый день, вот поясница и ныла. Гонец гадал, не позволят ли ему вымыться в дворцовой купальне. Он мечтал о горячей воде и молодых служанках, вытирающих его насухо. Только мечты мечтами и останутся. Ямские гонцы вхожи всюду. Скажет, что у него личное послание для хана, и его пропустят к нему даже в разгар битвы. А вот мыться наверняка придется в реке. Потом он разведет костерок. Сунет руки в широкие рукава дээла, ляжет на спину и будет смотреть на звезды. Другие гонцы пугали, что лет через двадцать в сырую погоду начнут ныть суставы. Он надеялся, что эта участь его минует. Он ведь здоров как бык и очень молод, вся жизнь впереди. Пока странствовал, он немало повидал и понял, что нужно людям. Через пару лет накопит достаточно, чтобы купить товары и отправить караван в Бухару. И суставы напрягать не понадобится: зарабатывать он будет иначе.

Гонец глянул на сводчатый потолок и содрогнулся. Дворцом владеть он не мечтал. Хватит дома в городе, жены, чтобы еду готовила, пары детишек и добрых коней, чтобы сыновья научились ездить верхом и стали ямскими гонцами. Чем плоха такая жизнь?

Гонец остановился у сверкающих медных дверей. Караулили их два дневных стражника из отряда старого хана, бесстрастные, похожие в черно-красных доспехах на пестрых жуков.

– Послание для регента, – объявил гонец.

Один из кешиктенов изменил своей абсолютной неподвижности и уставился на молодого гонца, от которого разило лошадьми и потом. Наскоро обыскав его, стражники забрали огниво и маленький нож. Хотели забрать и бумаги, но он вырвал их, негромко выругавшись. Послание не для глаз охраны.

– Все свое я заберу, когда выйду, – предупредил он.

Стражник лишь глянул на гонца, убирая подальше его вещи, а гонец постучался и распахнул дверь так, чтобы свет залил мрачный коридор.

За дверями скрывались комнаты, одна за другой. Во дворце гонец уже бывал, но так далеко – ни разу. Каждую из комнат караулили стражники, один из которых поднимался, чтобы провести его дальше. Вскоре ямщик увидел дородную женщину, окруженную советниками и писцами, записывающими каждое ее слово. Женщина глянула на вошедшего гонца, и тот, оставив стражников позади, отвесил глубокий поклон. Поразительно, но он узнал некоторых присутствующих, гонцов, как и он сам. Поймав его взгляд, они коротко ему кивнули.

Слуга потянулся, чтобы взять бумаги.

– Послание я отдам регенту лично в руки.

Слуга поджал губы, точно проглотив что-то горькое, но отступил. Остановить ямского гонца не смел никто.

Дорегене вернулась к прерванной беседе, но, услышав его слова, осеклась и взяла пакет, совсем тонкий, обтянутый кожей. Быстро развязала его и вытащила один-единственный листок. Гонец следил за ее взглядом, бегающим туда-сюда. Ему бы уже уйти, но любопытство не давало. Вот он, горький удел ямских гонцов, – приносишь интересные вести, а сам их знать не знаешь.

Дорегене побледнела как полотно, подняла голову и недовольно глянула на юношу, который стоял, словно в надежде услышать новости.

– На сегодня хватит, – объявила она свите. – Оставьте меня и вызовите сюда моего сына. Если понадобится, разбудите его.

Затем постучала пальцами одной руки по другой и смяла послание.

Глава 4

В ночном небе ни облачка, луна озаряла огромное сборище перед Каракорумом. В юртах уже шептались, переговаривались, сплетничали; негромкие голоса напоминали шелест ветра. Городские ворота распахнулись, и скрытый мраком отряд всадников быстро поскакал по западной дороге. В руках всадники держали факелы, поэтому и ехали в островке мерцающего света, в котором мелькали тысячи любопытных лиц и грязных юрт. В центре отряда скакал Гуюк, облаченный в богатые доспехи – эдакий сияющий Багатур. На поясе у него висел меч с рукоятью в виде волчьей головы. Еще удивительнее для зевак было видеть рядом с ним Дорегене. Она сидела в седле как мужчина – спина прямая, длинные волосы собраны в толстый хвост. Высвеченный факелами отряд галопом проскакал милю, прежде чем Дорегене дала стражникам знак. Всадники свернули с основной дороги и поскакали по травянистой равнине меж юрт. По ночам верхом ездить опасно. Овцы в панике разбегались, не одну блеющую тварь всадники сбили с ног или раздавили. По равнине растекались крики и огоньки факелов – все больше гостей вставали с постелей и брались за мечи.

Гуюк свистнул, жестом показав на окутанный темнотой участок, над которым развевались знамена Сорхатани и ее сыновей. Три ночных стражника развернули коней и поскакали в том направлении. Остальные следовали дальше – петляли меж юрт и людей по тропкам, которые начисто исключали задуманный им маневр. На равнине среди юрт прямых дорог нет. Гуюк старательно высматривал нужные ему знамена. Вообще-то, он знал, кто где стоит, только разве во мраке разберешь?

Всадники выругались, попав на открытое пространство, которое никто не узнал, но тут один из стражников окликнул остальных. Все развернулись и придержали коней у лагеря Байдара. Озаренные факелами, его стяги полоскались на ветру. Гуюк помог матери спешиться, оглянулся и увидел, сколько народу собралось посмотреть, в чем дело. Шеренга за шеренгой, мужчины стояли с мечами наголо. Вспомнилось, как в такую же ночь Чагатай, отец Байдара, пытался напасть на Каракорум. Кто-кто, а его сын бдительность не утратит.

Гуюк некогда считал этого человека другом, но политика и убийство отца Байдара развели их. Судя по позе, Байдар ждал нападения – обнажил меч и поднял его к плечу. Желтые глаза хозяина юрты холодно блеснули, и Гуюк показал ему пустые руки, хотя меч с волчьей головой он не снимал с пояса ни при каких обстоятельствах. Байдар правил большой территорией к западу от Каракорума, и Гуюк с горечью осознал, что должен заговорить первым, как проситель. Он станет гурханом, то есть подчинит себе все мелкие ханства, но пока это не имело никакого значения. Этой ночью он был лишь наследником.

– Байдар, я без оружия. Я не забыл, что в юности мы дружили.

– Разве мы уже не договорились обо всем? – резко спросил Байдар. – Зачем ты явился? Зачем потревожил мой сон и всполошил моих людей?

Гуюк прищурился, меняя мнение о стоящем перед ним человеке. Хотелось повернуться к матери за подсказкой, но так он распишется в собственной беспомощности. В последний раз Гуюк видел Байдара, когда тот уезжал домой со своим туменом, а Чагатай считался предателем. Было время, когда Байдар мог стать правителем Каракорума, пожелай небесный владыка изменить судьбу его семьи. Вместо этого он унаследовал западное ханство и тихо там жил. Гуюк не считал его угрозой. Но власть изменила Байдара. Теперь он казался человеком, жестко принуждавшим остальных к беспрекословному послушанию. «А я таким кажусь?» – подумал Гуюк и скривился: уверенности у него не было.

– Я пригласил сюда Мунке… господин мой хан, – поговорил Гуюк, кусая губы.

Байдар эту заминку заметил. А ведь они стояли перед Каракорумом! До чего досадно называть чьи-то титулы, когда у самого ни одного нет… Гуюк почувствовал, как мать переступила с ноги на ногу, и припомнил ее наказ. Он пока не гурхан. Пока его удел – смирение.

Байдар не ответил Гуюку – он тоже отреагировал на движение Дорегене и низко ей поклонился.

– Прошу прощения, госпожа! Не ожидал увидеть тебя среди всадников: ночь же на дворе. Добро пожаловать к моему очагу! Чай уже остыл, но я велю заварить свежий.

Гуюк кипел от злобы. Почтение, с каким встретили его мать, лишь подчеркивало, как мало уважают его самого. Интересно, Байдар нарочно его проигнорировал или и впрямь уважает регентшу? Вслед за матерью наследник двинулся к юрте Байдара и с раздражением подметил, как та наклоняет голову и входит внутрь. Воины Байдара не сводили с него глаз. Нет, не с него, а с меча у него на поясе. Гуюк ощетинился: они что, запугать его решили? Неужели он сглупит и вытащит меч после того, как в юрту вошла его родная мать?

К его вящему удивлению, один из стражников Байдара приблизился и отвесил глубокий поклон. Стража Гуюка плотнее обступила своего господина, но тот лишь отмахнулся и по-прежнему раздраженно спросил:

– В чем дело?

– Господин, позволь мне прикоснуться к вашему мечу, только к рукояти. Потом буду детям об этом рассказывать.

Гуюк неожиданно понял, почему воины Байдара не сводят с него глаз, и покровительственно улыбнулся. Меч с волчьей головой на рукояти носил его отец Угэдэй, а до него – Чингисхан. Но чтобы меч лапали незнакомые стражники… От одной мысли Гуюк содрогнулся.

– Нам с твоим господином нужно многое обсудить, – начал он.

Как назло, стражник потянулся к мечу, завороженно глядя на рукоять, словно это была христианская реликвия. Гуюк отсек бы наглецу руку, если бы не чувствовал на себе взгляды воинов, большинство которых были преданы не ему, а Байдару.

– В другой раз! – рявкнул Гуюк и, чтобы избавиться от назойливого стражника, нырнул в юрту.

В юрте Дорегене сидела рядом с Байдаром. Давненько Гуюк не бывал в жилище из жердей и войлока и с новой остротой прочувствовал, как тесно в юрте, как воняет овцами и сырыми шерстяными одеялами. В центре на огне шипел старый чайник, у которого хлопотала молодая служанка. От волнения она суетилась – чашки так и звенели. В юрте мало места для символов богатства и власти. По-простому жить куда легче, чем на каждом шагу спотыкаться о дорогой китайский фарфор. Какой-то миг Гуюк боролся с собой. Садиться рядом с Байдаром казалось нарушением приличий, а сесть рядом с матерью значило оказаться в подчиненном положении. Нехотя Гуюк опустился на постель возле Дорегене.

– Это ничего не меняет, – негромко проговорила та. – В Каракоруме собрался весь народ, все облеченные властью мужчины и женщины, кроме одного. Для клятвоприношения этого достаточно.

– В таком случае вы рискуете, Дорегене, – отозвался Байдар. – Я хорошо знаю Бату. Не стоит отсекать его от народа.

Лицо его казалось задумчивым и встревоженным. Гуюк присмотрелся, но ни злорадства, ни вероломства не увидел.

Раздался стук копыт: к юрте Байдара прискакал всадник. Байдар поднялся и посмотрел на закипающий чайник.

– Подождите меня здесь. Эрден, подай гостям соленый чай.

Байдар оставил гостей. Но осторожный Гуюк не верил, что их невозможно подслушать. Чай девушка подала, как рабыня: руки высоко подняты, голова опущена. Гуюк хотел взять пиалу, но потом сообразил, что она предназначается его матери. Он стиснул зубы в ожидании своей порции. Иерархия, снова иерархия… Впрочем, скоро он все изменит. Какие бы козни ни строились, он не позволит Бату лишить его шанса стать ханом.

Байдар вернулся в юрту с Мунке, и Гуюк встал, чтобы их поприветствовать. Дорегене невозмутимо потягивала свой чай. В юрте и так было тесно, а в присутствии Мунке стало не продохнуть. Широкоплечий сын Толуя успел надеть доспехи. «Может, он спит в них?» – гадал Гуюк. Нынешней ночью его ничего не удивило бы.

Первой Мунке поприветствовал Дорегене, потом поклонился Гуюку, низко, как давший клятву кланяется господину. Байдар этот поклон заметил, и у Гуюка сразу улучшилось настроение. Он уже раскрыл рот, чтобы заговорить, но, к его досаде, мать заговорила первой.

– Мунке, Бату на сход не явится, – объявила она. – Я получила от него послание.

– Чем он это объясняет? – осведомился Байдар; потрясенный Мунке промолчал.

– Какая разница? Бату пишет, что был ранен на охоте и приехать не может. Но это ничего не меняет.

– Это меняет все, – тихо и рассудительно возразил Мунке. Гуюк невольно подался вперед, чтобы не пропустить ни слова. – Курултай окончен. А как же иначе? Бату не глава захудалого племени, а голос нашего народа, хотя власть свою не использует. Если Гуюк станет ханом в его отсутствие, в будущем может разгореться междоусобная война. Войны никто из нас не хочет. Я вернусь к своим туменам, к своим семьям и скажу, что в этом году нового хана не будет. – Мунке повернулся к Гуюку. – Я дал тебе клятву, господин, и изменять ей не намерен. Просто тебе нужно чуть больше времени, чтобы привести на сход Бату.

– Не нужно мне времени! – рявкнул Гуюк. – Спешу напомнить: вы все обещали присягнуть мне. Исполните обещание, а с Бату я разберусь потом. Нельзя, чтобы один человек поверг державу в хаос, кто бы он ни был.

Еще немного, и Гуюк прикажет им подчиниться – Дорегене почувствовала это и поспешила вмешаться, пока он не оскорбил своих облеченных властью гостей:

– Все мы очень старались, чтобы курултай прошел спокойно, хотели выбрать хана без лишних раздоров. Теперь это невозможно. Но, думаю, Гуюк прав. Народ заждался нового хана. Муж мой умер почти пять лет назад. Много ли земель покорено с тех пор? Мы не захватили ничего и начинаем терять власть и авторитет. Принесение клятвы должно состояться даже в отсутствие одного из приглашенных. Мы выберем нового хана, а Бату сможет дать клятву отдельно, когда его призовет властитель всего народа.

Мунке медленно кивнул, а Байдар отвернулся и поскреб вспотевшую подмышку. Никто из присутствующих не знал, что гонец доставил ему личное послание. Если рассказать, что Бату обещал свою поддержку ему, он, Байдар, почти наверняка подпишет смертный приговор старому приятелю. Если, конечно, самому не ввязаться в борьбу. Этой ночью Гуюк, Дорегене и Мунке в его власти, в окружении его воинов. Можно одним махом расчистить себе дорогу, на что Бату наверняка рассчитывал.

На миг Байдар сжал кулаки, но потом бессильно опустил руки. Чагатай, его отец, не колебался бы. Кровь Чингисхана в каждом из них. Но Байдар видел слишком много боли и крови, пролитой ради амбиций. Он покачал головой: решение принято.

– Хорошо! Пусть все принесут клятву в новолуние, оно через четыре дня. Новый хан нужен народу как воздух, а я сдержу слово.

Напряжение в тесной юрте достигло апогея, и Гуюк повернулся к Мунке. Здоровяк потупился и кивнул.

Гуюк не мог не улыбнуться. Помимо присутствующих и Бату, серьезных соперников у него нет. Сколько лет он ждал – и вот наконец замаячил шанс получить отцовское наследство. Гуюк едва слышал, как мать обещает, что после принесения клятвы Бату призовут в столицу. Неужели они верят, что он примет сына Джучи как друга? Может, мать рассчитывает, что он уподобится великому правителю и проявит великодушие по отношению к тому, кто пытался, но не сумел сорвать его планы?

Смех снял напряжение. Байдар принес бурдюк с араком и чашки. Мунке похлопал Гуюка по спине – поздравляю, мол, – и тот хмыкнул, довольный неожиданным поворотом событий. Затем поднял свою чашу, сдвинул ее с другими и насладился холодным напитком. С Бату он посчитается, мысленно пообещал себе Гуюк.

К рассвету народ был готов. Долгие недели шли приготовления к принесению клятвы: в огромном количестве запасалась провизия, чистились, чинились, натирались до блеска оружие и доспехи. Воины выстроились правильными квадратами и теперь молча ждали, когда ворота Каракорума отворятся. Суета и паника прошлых дней исчезли без следа. За ворота выехали всадники во главе с Гуюком. Он сидел в седле с достоинством, облаченный в серо-синий дээл, который выбрал намеренно: сегодня ничего чужеземного и вычурного – все должно быть очень просто.

После первого курултая, созванного Чингисханом, их было так мало, что почти никаких традиций не сложилось. У городских ворот разбили большой шатер; там и спешился Гуюк, едва солнце поднялось над восточными горами, и передал вожжи слуге. Когда он занял место у шелкового шатра, приблизилась первая группа. Если не лопнет мочевой пузырь, в шатер он не войдет и не присядет, как бы нещадно ни палило солнце. Народ собрался посмотреть, как он станет ханом.

В первой группе внимание привлекали Байдар, Мунке, а еще Сорхатани с Хубилаем и другими сыновьями. Здесь было почти четыреста человек, главы знатнейших семейств, в кои веки разлученные с помощниками, слугами и рабами. Кто-то нарядился в яркие шелка, кто-то облачился в простые доспехи, в зависимости от того, что считали более сообразным случаю. Никаких родовых знамен – человек смиренно приближается к Гуюку, преклоняет колени и клянется.

Даже в той группе существовала иерархия: первой подошла Дорегене, за ней – Сорхатани. Эти женщины правили державой в одиночку, сохранили ее после смерти Угэдэй-хана. В глазах матери, преклонившей колени, Гуюк увидел лишь удовлетворение. Он едва позволил Дорегене опуститься на землю – тотчас поднял и прижал к себе.

Сорхатани так легко не отделалась. Клятва – гарантия ее верности, но Гуюк не одобрял женщин-правительниц. Он решил со временем передать ее полномочия Мунке, отец поступил бы именно так. Сорхатани уцелела – значит удачлива; но женщины слишком переменчивы, слишком склонны к досадным ошибкам. А вот Мунке в опрометчивости не заподозришь. Гуюк полюбовался своим боевым товарищем: тот приблизился вслед за Сорхатани и повторил клятву, которую уже давал в далекой земле. Так зародился поток, воды которого принесли их сюда.

Следующим подошел Хубилай, и Гуюк отметил ум, светившийся в глазах молодого человека, который говорил о юртах, конях, соли и крови. Со временем и Хубилаю нужно пожаловать какой-нибудь высокий чин. Гуюк упивался своими планами: наконец он может думать как хан, а не просто мечтать.

На смену утру пришел день, а Гуюку уже казалось, что все гости на одно лицо. Главы семей, правители далеких стран, к шатру они подходили тысячами. У иных уже просматривались иноземные черты: так, старшие дети Чулгатая смахивали на корейцев. «Надо приказать им, чтобы заключали достойные браки, не то кровь покоренных народов захлестнет монгольскую», – подумал Гуюк. От возможности отдавать такие приказы голова кружилась, точно от арака, сердце бешено стучало. Уже завтра его слово станет законом для его миллионного народа и еще миллионов тех, кто ему подвластен. Государство-то разрослось до пределов, о которых Чингисхан и не мечтал.

С наступлением вечера Гуюк объехал большие лагеря. Став ханом, он не тратил времени на ликование. Вместо этого заглядывал то в один лагерь, то в другой, чтобы люди преклоняли колени и клялись ему в верности. Гуюка сопровождали стражники, готовые обрушиться на любого, кто откажется, но опасения оказались напрасны. Сгустились сумерки, зажглись фонари. Гуюк поел и вернулся во дворец переодеться и справить нужду. Еще до рассвета он снова пустился в путь – отправился к самым бедным и простым своим подданным, к иноземным работникам. Те рыдали от восторга, получив единственный неповторимый шанс увидеть лик хана, силились навсегда запомнить его черты, озаренные солнцем. Гуюк грелся и нежился в его лучах. Он теперь хан, подданные уже готовятся к многодневному пиршеству. Не слишком огорчали даже мысли о Бату, окопавшемся в покоренных русских землях. Сегодня день его, Гуюка, – он наконец властитель. Грядущее празднование радовало его все больше. Дворец станет центром красоты и молодости – центром нового поколения, которое развеет прах прошлого.

Глава 5

Дорегене опустилась на скамью в садовой беседке, чувствуя возле себя дух мужа. Лето задержалось, и город раскалился. Грозы то и дело бушевали среди редкой для этих мест, державшейся уже несколько месяцев жары, которая на пару дней сменялась дождевой прохладой, потом все начиналось снова. Воздух в эту пору был тяжелым, напоенным влагой предстоящих ливней. Собаки, тяжело дыша, валялись на углах улиц; каждое утро начиналось с уборки одного или двух трупов и с женского плача. У Дорегене уже не было власти. Пока Гуюк не стал ханом, она могла послать дневную стражу, чтобы выбить признания из десятка свидетелей или вышвырнуть из города воровскую шайку. За одну ночь она потеряла возможность командовать и теперь могла лишь обращаться к сыну, словно обычная просительница.

Сейчас Дорегене сидела среди вороха листьев, ища умиротворения, но не могла обрести его даже в обществе Сорхатани.

– Только не говори, что рада отъезду из города, – сказала вдова Толуя.

Дорегене похлопала по скамье рядом с собой, но невестка садиться не хотела.

– Мать не должна следить за каждым шагом, каждой ошибкой молодого хана. Старости следует уступить место молодости. – Дорегене говорила неохотно, фактически повторяя высокопарную речь, которую Гуюк произнес тем самым утром. – Угэдэй оставил мне прекрасный дворец, так что мне будет удобно. Да я и впрямь стара. Порой с ног валюсь от усталости.

– Он от тебя избавляется, – проговорила Сорхатани и подняла с дорожки тонкую ветку. Наверняка та упала утром, не то цзиньские садовники уже убрали бы ее. У Сорхатани в руках ветка гнулась не хуже хлыста. – Сыну следует уважать твои заслуги – именно ты спасла ханство, оказавшееся на грани раскола.

– Даже если и так, Гуюк – хан. Я годами этого добивалась – и добилась. Мне ли теперь жаловаться? Не глупо ли это с моей стороны?

– Не глупо, а по-матерински, – поправила Сорхатани. – С родными сыновьями мы все глупы. Моем их, кормим грудью, а в ответ ждем благодарности до скончания их дней. – Сорхатани хмыкнула: настроение вмиг изменилось. Дорегене тоже улыбнулась, хотя в действительности приказы сына ее обидели.

– Тебя, Сорхатани, он из города не высылал, – заметила она.

– Не высылал, потому что возвысил Мунке. Орлок ханского войска – о таком мой сын не помышлял. Никогда.

– Знаю. В кои веки Гуюк внял моему совету. Мунке – потомок Чингисхана. Тумены за ним пойдут. Мой сын полностью ему доверяет, Сорхатани. Это важно.

Вдова Толуя промолчала. Как она и предсказывала, начало правления Гуюка принесло Мунке много пользы. А вот Хубилай командовать войском Гуюка не стал бы никогда. Почему-то и он, и новый хан сразу почувствовали друг к другу неприязнь. Уже дважды Сорхатани усылала Хубилая из города якобы по поручению, чтобы сын в присутствии Гуюка не наделал чудовищных ошибок. Они злились друг на друга, как коты, чему ни Хубилай, ни сама Сорхатани не могли найти разумного объяснения. Порою ей хотелось, чтобы Гуюк отправил ее на родину, подальше от городской жары, вони и толчеи, подальше от политики, которая не дает спокойно прожить и дня. Но ее не отсылали, и даже это вызывало подозрения. Вряд ли Гуюк ценил ее как советчицу, а воспоминание об одном разговоре с его отцом до сих пор тревожило Сорхатани. Много лет назад Угэдэй предложил ей выйти замуж за его сына. При мысли об этом она до сих пор содрогалась. Угэдэй не стал ее неволить, а Гуюк вовсе не так щепетилен, как его отец. При нынешнем раскладе после ее смерти земли, где родился Чингисхан, унаследует Мунке или другой из ее сыновей, если она напишет завещание и если ее волю выполнят. Сорхатани оставалось лишь надеяться, что Гуюк согласится править двумя отдельными ханствами, только вряд ли у него были такие планы. Наоборот, Сорхатани он казался жадным глупцом, который думает лишь о том, как бы побольше урвать. Досадно, что у молодого красивого мужчины столько внутренних изъянов. Некоторых людей власть раскрывает с лучшей стороны, но у Гуюка подобных изменений не наблюдалось.

Существовала еще одна проблема, которую нельзя обсуждать с Дорегене. Сорхатани не вправе указывать ей на недостатки Гуюка. Неделю назад тот отказался встречаться с корейскими вельможами, вместо этого ускакав со свитой на охоту. Сорхатани невольно поморщилась, вспомнив напряженную встречу с гостями. Словами и дарами пыталась она сгладить оскорбительное отсутствие хана, но заметила и злость, и безмолвные взгляды, которыми обменивались корейцы. Гуюк вернулся через несколько дней и отправил Яо Шу, своего советника, выслушать их просьбы. Сорхатани могла сделать это и сама, надели ее Гуюк соответствующими полномочиями.

Воспоминания о том происшествии заставили женщину покраснеть от злости. Тогда она в кои веки пробилась к Гуюку, вопреки яростному протесту его слуг. Хотелось внушить ему, что жизнь – не бесконечные пирушки и охота с друзьями. Хан должен править каждый день, принимая решения, которые другим не под силу.

Но ее слова не нашли отклика. Какое там – Гуюк рассмеялся и отослал ее прочь, фактически прогнал. Об этом с Дорегене говорить тоже нельзя – только не в тот момент, когда она собралась уезжать, завершив труд своей жизни. Сорхатани чувствовала, что будет скучать по невестке, хотя полной откровенности между ними не было никогда.

Если бы не Хубилай, Сорхатани потеряла бы рассудок среди лжи, глупости и круговой поруки. Сын хотя бы слушал ее. И поражал своей проницательностью. Казалось, он знает все, что творится в городе, хотя, наверное, тут помогали соглядатаи, не менее ловкие, чем у Сорхатани. В последние дни тревожился даже Хубилай. Гуюк что-то затевал, постоянно посылая своим туменам новые приказы. Каждый день его воины упражнялись на равнинах с пушками, и город провонял порохом. Среди ямских гонцов у Сорхатани имелся шпион. Вот только ханские послания зачастую пересылались запечатанными, и вскрыть ханскую печать значило рискнуть жизнью гонца, а Сорхатани им дорожила. Примечательна была сама секретность. Сорхатани чувствовала, что бродит в тумане. Может, Хубилай что-то выяснил или до чего-то додумался? Вечером нужно будет с ним потолковать…

Женщины подняли головы, заслышав шаги дневных стражников Гуюка. Дорегене со вздохом встала и посмотрела вдаль, словно надеясь запечатлеть этот город в памяти. Под бесстрастными взглядами кешиктенов подруги обнялись. Груженые подводы и слуги уже ждали, чтобы отвезти Дорегене в далекий дворец на реке Орхон. Лето уходило, и Сорхатани не верила, что невестке позволят вернуться. Гуюк открыто упивался властью, хотя и облекал приказы в красивые слова и комплименты.

– Я навещу тебя, – проговорила Сорхатани, борясь с нахлынувшими чувствами.

Она не могла пообещать, что станет держать Дорегене в курсе дел, – только не при стражниках, которые передадут все услышанное Гуюку. Бывшая регентша кивнула, хотя в глазах у нее блестели слезы. Она посадила сына на ханский престол, а тот отплатил ей ссылкой, хотя, конечно, выразился иначе. Ложь и заговоры – казалось, ничего иного безжизненным камням города и не породить.

Стражники повели Дорегене прочь; на фоне их молодости и силы она казалась хрупкой и сгорбленной. На миг Сорхатани даже испугалась: ее лишили покровительницы. Несмотря на кутежи и охоту, Гуюк планомерно укреплял свою власть. Отныне Сорхатани не могла спокойно смотреть в будущее. Без разрешения Гуюка она даже домой вернуться не может. Она словно попала в клетку к голодному тигру и не знала, когда он вскочит и разорвет ее на части.

Вдали раздался пушечный залп, и Сорхатани вздрогнула. Мунке там, командует военными учениями. Женщина беззвучно взмолилась, чтобы ее сыновья не пострадали при новом хане.

Гуюк расхаживал по пустым коридорам. Недавно своим указом он запретил слугам попадаться ему на глаза, вот они теперь и прячутся. Несколько дней назад хан налетел на девушку, не успевшую отступить в сторону. Гуюк, не задумываясь, велел ее наказать. Во дворце слишком привыкли к размеренности. К неспешной поступи стариков, особенно его отца. Новые порядки Гуюк собирался вводить ненадолго – пусть при виде его научатся шевелиться, – но ему очень понравилось смотреть, как при встрече с ним мужчины и женщины бросаются врассыпную, боясь просто попасться ему на глаза.

Гуюк зашагал быстрее, с ухмылкой наблюдая, как слуги разбегаются по смежным комнатам. Молва летела впереди него: хан выискивает новую жертву. Не останавливаясь, он толкнул медные двери и вошел в зал для приемов.

Там он увидел Сорхатани и Яо Шу, бывшего советника отца. Своей очереди ждали еще десятки человек, старавшиеся не показывать, что томятся в зале уже полдня. Гуюк, не обращая на них внимания, прошагал по каменному полу к золоченому трону, инкрустированному лазуритом, поблескивающим в льющемся из окна свете. По крайней мере, сюда долетал свежий ветерок с улицы. Гуюк усвоил цзиньский обычай часто мыться, и от вони грязных тел в тесных комнатах его начинало тошнить.

Сорхатани внимательно следила за реакцией окружающих на появление хана, тщательно скрывая свои эмоции. Она могла бы заговорить первой, но за часы ожидания они с Яо Шу согласовали порядок действий. Очередное оскорбление – потеря многих часов, пока Гуюк играет в игры со слугами. Досаду и раздражение нельзя показывать. Нужно помнить, что слово хана – закон, а малейшие признаки недовольства будут стоить ей земли, а то и жизни. Так что начинать лучше Яо Шу. Старик – само самообладание, волю эмоциям никогда не дает.

– Господин мой, – начал цзинец, приближаясь к Гуюку с глубоким поклоном; в руках он держал пергаментные свитки, на которые правитель неодобрительно посматривал. – Возникло множество вопросов, и решить их под силу только хану. – Гуюк хотел что-то сказать, но Яо Шу его опередил: – Правитель Корё просит выслать тумен для защиты от разбойников, бесчинствующих на побережье. Посланников в Каракорум он шлет уже в третий раз…

Яо Шу перевел дыхание, но Гуюк лишь поудобнее устроился на троне.

– Что еще? Продолжай, – любезно проговорил он.

– Господин мой, на цзиньской территории у нас есть тумены. Передать через ямского гонца, чтобы помогли корейцам?

– Конечно. – Гуюк махнул рукой. – Отправь им два тумена. Что еще?

Яо Шу захлопал глазами, удивляясь настроению Гуюка, но быстро продолжил, решив извлечь из него все возможное:

– Правитель Си Ся жалуется, что для его государства дань чересчур высока. В сельской местности бушевала чума и выкосила половину крестьян, работавших на полях. Он просил на год отменить уплату дани.

– Нет, послаблений не будет.

– Господин, такой жест подарит вам союзника еще преданнее, чем ныне.

– И соблазнит каждого мелкого правителя рыдать у меня под дверью. Я сказал «нет», советник. Следующий вопрос.

Яо Шу кивнул, быстро перебирая пергаменты.

– Накопилось более восьмидесяти прошений на вступление в брак, господин мой.

– Отложи их. Прочту потом в своих покоях. Что-то примечательное среди них есть?

– Нет, господин мой, – отозвался Яо Шу.

– Так давай дальше.

Сорхатани чувствовала, что цзинец нервничает. Раньше Гуюк ленился, доклады советников слушал с откровенным нетерпением. Так быстро он прежде ничего не решал, и Сорхатани гадала, что он им сейчас доказывает. Неприязнь к новому хану все нарастала. Его отец, Угэдэй, не отмахнулся бы от вестей о чуме, словно тысячи мертвецов не имели значения, а моровое поветрие не могло распространиться. Яо Шу говорил, что государству необходимы корабли, а Гуюк с насмешкой отказывался выделить нужные средства. Но ведь в империи Цзинь есть выход к морю, а заморские жители бороздят его с не виданной монголами сноровкой.

Яо Шу поднял множество вопросов – и на каждый получил молниеносный ответ. Услышав иные из них, Сорхатани беззвучно стонала, но даже это было лучше бездействия последних дней. Мир не стоит на месте, пока Гуюк охотится с милыми его сердцу птичками.

За окном стало смеркаться, и хан велел принести еду и питье, но исключительно для себя. Нужды других его не интересовали. Через несколько часов Яо Шу закончил и передал слово Сорхатани.

Едва та приблизилась к трону, Гуюк подавил зевок.

– Пожалуй, на сегодня хватит. Тебя, Сорхатани, я выслушаю завтра первой.

– Господин мой, – в ужасе начала она, а в переполненном зале поднялся недовольный ропот. Гуюк отмахивался не от одной Сорхатани; его услышали и высокие гости, приехавшие издалека ради встречи с ним. Женщина собралась с духом, велев себе продолжать. – Солнце еще не село, господин мой. Скажи хотя бы, ответил ли Бату? Он приедет в Каракорум, чтобы принести клятву?

Гуюк уже собрался уходить. Он застыл, стоя спиной к Сорхатани, и, обернувшись, с упреком проговорил:

– Советников это не касается. Я сам разберусь. – Улыбка у хана получилась неприятной, и Сорхатани впервые заподозрила, что Бату вообще не вызывали. Уже у дверей Гуюк бросил через плечо: – Продолжайте все работать, государство никогда не спит.

Следующим утром, на заре, Сорхатани разбудили слуги. Во дворце у нее остались покои, пожалованные ей, когда она помогала Дорегене в годы кризиса после смерти Угэдэя. Гуюк пока не посмел отобрать их, хотя Сорхатани не сомневалась, что со временем, освоившись в роли хана, он дойдет и до этого. Она села в постели. Слуга постучал в дверь и опустил голову, чтобы не видеть госпожу. Монголы нагими не спят, но Сорхатани переняла цзиньскую манеру спать в тончайшей шелковой сорочке, и, пока слуги не привыкли, порой случались неловкие ситуации.

Что-то не так – это Сорхатани поняла, когда увидела стражника вместо девушки, которая по утрам помогала ей мыться и одеваться.

– В чем дело? – сонно спросила она.

– Твой сын Хубилай, госпожа, хочет с тобой поговорить. Я предложил ему вернуться, когда ты оденешься, но он не уходит.

Сорхатани едва сдержала улыбку при виде плохо скрытого раздражения слуги. Хубилай умел вывести из себя. Если бы не личная охрана матери, он бы и в спальню к ней ворвался.

Она накинула халат, перепоясалась, вышла в комнату, освещенную мягкими серыми лучами зари, и вздрогнула, увидев там Хубилая в темно-синем шелковом платье. Сын перехватил ее взгляд, устремленный на встающее за окном солнце.

– Мама, ну наконец-то! – воскликнул он и улыбнулся, глядя на сонную и растрепанную мать. – Хан уводит тумены из города.

Хубилай показал на простирающиеся за окном долины. Покои Сорхатани располагались достаточно высоко, и она увидела темную массу скачущих строем всадников. При виде их вспомнилось, как летом над городом плыли грозовые тучи. Но внезапно мысли ее прояснились, а губы сжались в тонкую полоску.

– Гуюк упоминал, что перебрасывает тумены? – спросил Хубилай.

Сорхатани покачала головой, как ни горько ей было признавать, что хан не поставил ее в известность.

– Это… странно, – тихо проговорил Хубилай.

Сорхатани перехватила его взгляд и отослала слуг заваривать чай. Оставшись наедине с матерью, Хубилай вздохнул с облегчением.

– Если Гуюк хочет показать свою власть или просто учения задумал, то тебе, наверное, сказал бы, – продолжал он. – Понимает ведь, что полгорода соскочит с постелей и будет смотреть. Войско тайком не переместишь, это Гуюк тоже понимает.

– Скажи, что он на самом деле затеял?

– По слухам, Гуюк ведет их на запад, в горы, чтобы испробовать новых людей и привязать к себе тяжелыми продолжительными учениями. Рыночные торговцы слышали ту же историю, и это меня беспокоит. Слишком похоже на слухи, которые кто-то намеренно распустил.

Сорхатани едва сдерживала нетерпение, пока ее сын обдумывал возможные варианты, выбирая один. Она слишком хорошо его знала и доверяла его здравомыслию.

– Бату, – наконец объявил он. – Дело наверняка в нем. Одним стремительным ударом Гуюк разделается с единственным человеком, который не присягнул ему.

Сорхатани прикрыла глаза. Они по-прежнему были одни, только разве мало любителей подслушивать? Она подошла к сыну близко-близко и чуть слышно проговорила:

– Я могла бы его предупредить.

Хубилай отстранился и заглянул ей в глаза.

– И рискнуть нашими жизнями, – добавил он, почти касаясь губами головы матери, словно утешал ее. Даже тайный наблюдатель не определил бы, разговаривают они или нет: Хубилай шептал, вдыхая аромат ее волос.

– Я должна бездействовать, глядя, как убивают твоего двоюродного брата?

– Есть ли у тебя выбор, коли такова воля хана?

– Не могу оставаться в стороне и не дать Бату шанса. Гонцам по силам обогнать войско.

– Это опасно, – покачал головой Хубилай. – Ямские гонцы запомнят, что везли послание. Если Бату спасется, Гуюк восстановит цепочку, пока не доберется до тебя. Нет, мама, этого я допустить не могу.

– Я велю кому-нибудь из слуг отнести письмо на станцию.

– Кто из них выдержит встречу с разъяренным ханом? Слугу можно купить, а можно сломать, чтобы заговорил. – Хубилай сделал паузу, глядя вдаль. – Вариант один – кто-нибудь не из ямских гонцов воспользуется ямскими лошадьми. Иначе Бату вовремя не предупредить, если ты и впрямь этого хочешь.

– Хубилай, ханом должен был стать он.

Сын схватил ее за руки, едва не причинив боль.

– Мама, не говори так. Даже мне. Во дворце теперь небезопасно.

– Вот именно, Хубилай. Шпионы повсюду. Еще год назад я могла не следить за каждым своим словом, не боялась, что какой-нибудь надушенный придворный донесет своему господину. Новый хан отослал прочь Дорегене. Я здесь тоже не задержусь. Сынок, позволь мне расстроить его планы. Помоги!

– Я отвезу послание, – вызвался Хубилай. – Чтобы не осталось ни записок, ни других следов.

Он думал, что мать возразит, но та поняла, что иначе не получится, и, отстранившись от него, кивнула. Глаза у нее блестели от гордости за сына, голос зазвучал с обычной силой:

– Отлично, Хубилай. Отправляйся на равнину и посмотри на всадников. Вечером расскажешь, что видел. Хочу знать все.

Соглядатай не услышал бы ничего подозрительного, хотя оба понимали, что Хубилай не вернется.

– Мунке будет рядом с ханом, – проговорил Хубилай. – Как же я ему завидую.

– Он же орлок хана, его самый верный сподвижник, – отозвалась Сорхатани.

Предупреждать его не имело смысла. Мунке никогда не узнает, что они решили спасти Бату. Старшему брату Хубилая такие секреты доверять не стоило.

Глава 6

Гуюк знал, как эффектно смотрится на белом скакуне из унаследованного им ханского табуна. Вопреки еженощным пирушкам с обильными возлияниями и яствами, молодость помогала ему сохранять стройную фигуру. Большого обоза, необходимого для долгой кампании, он с собой не вез, чтобы раньше времени не развеять миф об учениях в горах. Тем не менее коней хан взял в два раза больше, чем воинов, что позволило захватить достаточно снеди и утвари для приятной и необременительной вылазки.

Легко было представить, как эти земли объезжал дед: дозорные впереди, войско позади. Гуюк вспоминал Большой поход на запад, себя бок о бок с Субудаем… Воссоединение с войском вызывало смутную тоску о прошлом. Да, выступил он не на заре, как было принято, а ближе к полудню – стук в висках и тяжесть в животе Гуюк унял далеко не сразу. Лицо у него опухшее, веки набрякли, зато от верховой езды мысли быстро прояснились и захотелось есть. Гуюк опасливо потрогал живот – да, расплылся малость… Ничего, бросок на две тысячи миль приведет тело в норму.

Хан перевел взгляд на простирающиеся впереди равнины, и настроение у него тотчас же испортилось. Нужно соблюдать осторожность, хотя порой казалось, что его секреты известны всем военачальникам. Вопреки собственному желанию, полностью Гуюк не доверял никому. Мунке ехал чуть позади него с туменами, и по серьезному, хмурому лицу своего орлока Гуюк чувствовал, что многие осуждают его склонности. Вспомнилась мать Мунке, улыбающаяся плутовка, которая из Угэдэй-хана веревки вила. Избавиться бы от нее… Но мать важного человека вроде Мунке просто так не прогонишь. Верных людей у хана много: обмолвишься при ком-нибудь из них о своем желании, и Сорхатани исчезнет. Мало ли воинов, готовых исполнить ханскую волю даже с риском для собственной жизни? От такой власти кружилась голова, но Гуюк не забывал об осторожности и старался держать язык за зубами, хотя порой становилось невмоготу.

Справа от него заревел боевой рог, и Гуюк отогнал наваждение. Когда он поднял голову, два тумена неслись вперед с копьями, что за сегодняшнее утро случалось уже раз десять. После каждых двух-трех миль тумены давали отдых коням и дожидались остальных. Так выглядела внешняя сторона вылазки, и роптать Гуюк не мог, хотя грохот и крики раздражали. Во время каждой паузы воины ставили мишени и тренировались стрелять на полном скаку – выпускали, а потом снова собирали тысячи стрел. Зрелище впечатляло, и поначалу Гуюк радовался, что командует таким мощным войском, но после первой недели радость притупилась, хотя нередко он развлекался, представляя Бату привязанным к мишени.

От одной мысли о таком кровь приливала к щекам. Шпионская сеть Угэдэя меркла по сравнению с той, что соткал Гуюк. Ежевечерне тысячи подслушанных разговоров стекались к старшему, а тот передавал их Гуюку. Даже воинам туменов, осмелившимся критиковать хана, приходилось отвечать за свою опрометчивость. А вот Бату никто не критиковал. Его называли любимцем Субудая, внуком Чингисхана, не испачкавшим руки в политике и торговле. Такие разговоры приводили Гуюка в бешенство. Со временем простые воины научились не болтать лишнего, даже среди друзей, и после первых наказаний поток сомнительных разговоров почти иссяк, но Гуюк продолжал слушать. По его приказу двоих привязали к столбу и высекли. Двоих убили, обвинив в подстрекательстве к мятежу. Гуюк лично наблюдал, как одному из них перед казнью вырывают язык металлическими щипцами. Хан чуть заметно улыбнулся, вспомнив пытку. Кто теперь отважится призывать к мятежу?

Гуюк твердо верил, что такие меры не подорвут его авторитет, а наоборот, укрепят. Воинам полезно знать, что новый властитель насаждает порядок так же решительно, как в свое время Чингисхан. Воины должны его бояться. Они не побегут от врага на глазах у своего хана.

Еще сто с лишним миль войско двигалось на запад, потом на два дня остановилось отработать боевой порядок в атаке. А утром третьего дня Гуюк повернул войско на север, к русским землям, которые его отец так необдуманно даровал врагу. Тот род насквозь гнилой! Отец Бату был предателем, и дурная кровь передалась сыну. Доверия между ними не было бы, даже явись Бату в Каракорум и принеси клятву. Сын предателя только осквернит ее! Паршивое семейство нужно выкорчевать и сжечь дотла. Гуюк вспомнил, как давили на него мать и Сорхатани. Ни та ни другая не понимали: врага следует уничтожить. Если он оставит Бату в покое, то покажет себя слабым ханом, боящимся нанести решительный удар. Гуюк тайком улыбнулся: этот пример проложит дорогу вперед и станет уроком любому, кто хотел испытать на прочность нового хана. Пусть убеждаются! Все, от корейцев и арабов до западных жителей, пусть услышат весть о гибели Бату и подумают, стоит ли сопротивляться монголам. Об ужасной участи Бату узнают и в пустынях, и в горах, и на зеленых равнинах. Словно факел, эти вести расчистят Гуюку путь к вершине. Так что Бату еще послужит своему хану.

С расстояния в две мили Хубилай наблюдал за войском – длиннющей пропыленной колонной всадников. Приближаться к ним было опасно, но Хубилай отлично знал шпионскую тактику и двигался параллельно ханской армии. Очень кстати оказалось, что на равнине, кроме него, были и другие путники. Переброс такого числа всадников сорвал с насиженных мест козопасов и бедных крестьян, которые мелькали на краю равнины, спеша дать хану дорогу. Сам Хубилай вырядился в старый, грязный дээл, а руки и лицо перемазал сажей. Он надеялся сойти за крестьянина, если его задержат.

Хубилай затаился в высокой траве, поглаживая темную морду и губы своего коня. Тот лежал неподвижно, прижавшись щекой к земле, как его и учили. Но чтобы конь остался в неестественном для себя положении, требовалось прикосновение Хубилая. Темные влажные глаза следили за хозяином, хвост бил из стороны в сторону, отгоняя мух, и привлекал ненужное внимание. Находиться в поле зрения туменов и их дозорных было совсем не безопасно, но Хубилаю нужно было разобраться в ситуации. Послание, которое он запомнил наизусть, может стоить многих жизней, если его перехватит хан. Хубилаю следовало выяснить, есть ли нужда в этом послании. Если всадники Гуюка проскачут мимо земель Бату, Хубилай тихо вернется в Каракорум и забудет о своей вылазке.

Сегодня утром тумены повернули на север. Каракорум остался далеко позади, и Хубилай кипел от гнева, полагая, что наконец разгадал замысел хана. Но и теперь он выжидал, дабы убедиться, что всадники не возвратятся и не остановятся, например, у озера, чтобы напоить коней. В переметной суме у Хубилая было и сухое кобылье молоко, и мясо. Если понадобится, он может ежедневно проезжать в два раза больше, чем войско. За день Гуюк покрывал в лучшем случае миль сорок – выступал не раньше полудня, не очень спешил… Хубилай не спускал с туменов глаз, отчаянно надеясь, что ошибается, пока окончательно не убедился в обратном. Когда ускакали последние всадники, он потрепал коня по морде, заставив подняться. Хубилай отдыхал целый день, но скакать во весь опор ночью не решался. Если конь в темноте сломает ногу, ханское войско ему не нагнать и Бату не предупредить.

Следующее утро Хубилай встретил в шестнадцати милях севернее лагеря Гуюка, неподалеку от деревеньки, которая лежала у ручья на склоне холма. У него заканчивалась вода, вот он и решил остановиться и купить необходимое. На близлежащих холмах не было ни души, и Хубилай понял, что целый день сможет скакать во весь опор.

Он неспешно повел коня в деревню: пусть пастухи увидят, что он один. Юрт оказалось всего четыре, маленьких, но укрепленных деревом. Хубилай прошел мимо выгребной ямы и отметил, что местные жители бедны, но чистоплотны.

Потревоженные козы бросились перед ним врассыпную, их испуганное меканье не хуже собачьего лая оповещало: явился чужак. Через несколько мгновений перед Хубилаем выросли двое мужчин с луками наготове.

– Я заплачу за еду и бурдюк воды из вашего ручья, – громко объявил Хубилай.

Мужчины переглянулись, один неохотно кивнул. Хубилай похлопал по небольшому мешочку серебра, что висел у него на поясе, заодно показав им свой меч. Мужчины уставились на оружие, и Хубилай подумал, что прежде они, верно, видели только ножи. В глазах у обоих горела жадность, взгляды, которыми они обменивались, не сулили ничего хорошего. Вероятно, местные скотоводы не гнушались грабежом незадачливых путников. Луки они так и не опустили, а его собственный висел у него за спиной. Хубилай решил не сходить с коня, чтобы не провоцировать нападение.

– Принесите еды на несколько дней, и я уеду, – проговорил он.

Вытащил две серебряные монеты. Скотоводы опустили луки; один подошел за деньгами, другой, как и прежде, не сводил с пришельца подозрительного взгляда.

Хубилай высвободил ноги из стремян и протянул монеты. Он ждал нападения, и тем не менее пастух застал его врасплох: схватил за длинный рукав и попытался стащить с седла. Хубилай с силой пнул обидчика в подбородок и сбил с ног. На губах скотовода выступила кровь: он прикусил язык. Другой тотчас поднял лук, но Хубилай выхватил меч и приставил его к горлу незадачливого грабителя.

Тут послышался чей-то голос: некто задал вопрос. Хубилай оторвал взгляд от оторопевшего скотовода, которому грозил мечом, – и испугался по-настоящему. Пока он разбирался с пастухами, двое дозорных Гуюка подобрались к деревеньке с противоположной стороны и сейчас, спешившись, вели коней мимо юрт.

Хубилай тотчас спрятал меч в ножны и спрыгнул на землю. Пока конь заслонял его от дозорных, он лихорадочно соображал. От них не сбежать – к дальним броскам они привычнее, чем он, и станут преследовать его до самой ночи. Сперва Хубилай корил себя за промах, потом отрешился от него и постарался успокоиться, как много лет назад учил его ханский советник. Паниковать не имело смысла – Хубилай принял решение. Он стал ждать, когда дозорные приблизятся.

При всей своей настороженности воины увидели только трех драчунов, у одного из которых изо рта текла кровь. Дозорные подвели коней ближе, и Хубилай немного ссутулился, якобы хлопоча вокруг коня, чтобы дозорные не заметили, какой он высокий. Грязный, оборванный, он мало чем отличался от скотоводов. Выдавал его лишь меч, но Хубилай надеялся, что воины Гуюка не станут слишком пристально к нему приглядываться. Пастухи-разбойники низко поклонились дозорным хана, и Хубилай последовал их примеру, якобы трепеща перед столь важными людьми.

– Стойте смирно! – приказал один из дозорных и приблизился к ним; его спутник отстал на несколько шагов. Хубилай хорошо разбирался в званиях и понял, что за старшего у них первый. – В чем тут дело? – осведомился командир, немолодой и худой, как щепка.

– Мы просто спорим, господин мой, – тотчас ответил Хубилай, – из-за коз, которых я покупаю.

Краем глаза он увидел, что раненый козопас смотрит на него разинув рот. Вдруг дозорный решит наказать деревенского разбойника, даже отдать его под ханский суд. Самому решать мелкий спор не захочется. Хубилай отчаянно надеялся, что козопасам хватит ума держать рот на замке, пока он убалтывает дозорных.

– Своим животным я мечу левое ухо. Дважды, вот так, сами посмотрите. – Хубилай ткнул пальцем, но дозорный не глянул в ту сторону – опыт подсказывал ему не отвлекаться. – Мои двоюродные братья метят так же… а ведь я предупреждал, что это приведет к подобным спорам. Козы мои, я их всегда узнаю. Господин, ты, видать, приближенный хана. Если рассудишь нас, буду премного благодарен…

Хубилай трещал без умолку. Старший, успокоившись, повернулся к своему напарнику и ухмыльнулся.

Пастух с окровавленными губами пытался заговорить, и Хубилай повернулся к нему.

– Закрой рот, Хахан, это все ты виноват. Бурую я везде узнаю, как свое родное дитя.

Пастухи изумленно таращились на безумца, который называл их неизвестно как. Но дозорные уже не слушали. Хубилай потупился, старательно вживаясь в роль.

– Господин мой, если соблаговолишь подождать, пока я отбираю своих коз, я вознесу к небу тысячи молитв за тебя. Моя жена снова беременна. Мы небогаты и не можем потерять лучших коз, которые приносят отличный приплод!

– Пошли! – позвал старший, потеряв интерес к трем оборванцам, которые спорили у дороги.

Дозорные уже развернулись, чтобы уйти, а Хубилай все умолял и умолял, вздыхая с облегчением. Наконец он остался наедине с козопасами. Они смотрели на него как на бешеного пса. Пастух с перепачканным ртом сплюнул кровью и, превозмогая боль, спросил:

– Кто ты?

– Простой путник, – ответил Хубилай. Тело его ныло от напряжения, руки тряслись, когда он разжал кулаки. – Мне нужна вода и еда, как уже говорил. Если до сих пор подумываете меня ограбить, второй раз на мое великодушие не рассчитывайте. Стоит мне крикнуть, и они вернутся.

Пастухи невольно взглянули вслед дозорным – предложение Хубилая им не понравилось. На здешних равнинах справедливости не жди. Людьми хана даже пугали детей.

Вместо того чтобы ускакать прочь, Хубилай оседлал коня и поехал за козопасами, которые наполнили его бурдюки водой и дали небольшой сверток с лепешками и жареной бараниной. Еда пахла восхитительно, но перекусить Хубилай собирался, лишь когда оторвется от ханского войска. Земли Бату в тысяче с лишним миль к северу, но если он не попадет туда раньше Гуюка, толку не будет. В путь Хубилай пустился мрачный и сосредоточенный: больше дозорных пропускать нельзя. Чтобы спасти Бату, пригодится каждое лишнее мгновение.

Глава 7

За три дня скачки во весь опор Хубилай довел коня до полного изнеможения. Во время коротких привалов тот отдыхал, пощипывая травку, но восстановиться не успевал. На четвертый день Хубилаю стало больно сидеть в седле. Затвердевших мозолей, как у разведчиков, у него не было, поэтому на ягодицах и пояснице появились обширные ссадины. Каждое утро начиналось с мучительной боли, потом короста слетала, и резкая боль сменялась ноющей, которая не стихала целый день. Как далеко он заехал, Хубилай не ведал; знал лишь, что ханское войско позади него. Когда Бату странствовал, то брал с собой целый тумен воинов и их семьи. Такую уйму людей не спрячешь. Хубилай рассчитывал увидеть их следы, хотя эта проблема была не самой насущной.

Самой насущной проблемой было состояние коня, который отощал, сильно потел и пускал желтые слюни. Настала пора уподобиться ямскому гонцу – привести в действие план, в Каракоруме казавшийся простым. Из седельной сумы Хубилай достал кусок ткани с нашитыми на ней бубенчиками и накрыл ею седло. Поднявшись на холм, огляделся по сторонам. Вокруг не было ни души, но миль за двадцать до этого Хубилай видел ям, а потом держался тропы, протоптанной ямскими гонцами. Он критически оглядел себя и поморщился. Гонцы с поклажей не скачут. Вес – ключ ко всему. С недовольной гримасой Хубилай раскрыл переметные сумы и высыпал припасы на землю. Туда же полетел лук, а после небольшой паузы на горку тряпья и кожи упал и меч. Он оставил только маленькую заплечную сумку вроде той, что носят гонцы. Даже написал безобидное письмо фальшивому лицу, чтобы показать его, если остановят и допросят, хотя это казалось маловероятным. К ямским гонцам обычно никто не привязывается.

Подумав, Хубилай искромсал седельные сумки в клочья и обмотал ими меч в ножнах; получился сверток, который вполне можно припрятать. Он дорожил своим клинком, хотя и собирался расстаться с ним, по всей видимости, навсегда. Но не бросать же его в придорожной пыли на милость мародеров или, еще хуже, ханских дозорных, когда те будут проезжать здесь…

Хубилай завел коня в рощицу, чтобы дождаться там сумерек. Ехать осталось всего несколько миль, к яму он решил подобраться на закате или даже ночью. Сам Чингисхан установил расстояние между станциями в двадцать пять миль. Иные ямы действовали так долго, что между ними образовались широкие дороги, вдоль которых семьи гонцов выстроили дома из кирпича и глины.

Хубилай сел, прислонившись спиной к дереву, зажал в кулаке вожжи, и заснул. Когда он проснулся, на рощицу уже опустились сумерки. Сколько времени прошло, он понятия не имел. Хубилай встал и, ругаясь, потянулся за седлом. Конь заржал и отшатнулся и, пока седок не ударил его по морде, отказывался стоять смирно.

Через считаные мгновения всадник снова пустился в путь, прислушиваясь и высматривая признаки жизни. Луна только взошла, и Хубилай радовался покрову тьмы. Вскоре впереди он увидел свет и пустил коня галопом. Каждый его шаг сопровождался звоном колокольчиков, во тьме особенно громким.

Ям оказался маленьким. Он стоял среди степи – несколько построек из кремня и извести на мощеном дворе. Горели факелы; значит, его появления ждали. Хубилай уверенно въехал во двор и увидел двух мужчин. Один держал полный воды бурдюк, другой – блюдо с кусками мяса, сочащимися горячим бульоном. Из стойла вывели свежего коня и оседлали, пока Хубилай спешивался.

– Кто ты? – вдруг спросил мужчина с блюдом.

– Везу срочные послания из Каракорума, – резко ответил Хубилай. – А ты кто?

– Прости, – отозвался станционный смотритель.

Хубилай отметил, как его подозрительный взгляд остановился на лошади. Вообще-то, Хубилай не раз подумывал о краже ямского коня, хотя таких лошадей обычно не воруют – на этом легко попасться.

Мужчина нехотя кивнул, но спросил-таки Хубилая, который тем временем схватил с блюда большой кусок сочной баранины и отправил в рот:

– Если ты впрямь из Каракорума, то знаешь, кто там начальник станции.

– Териден, – с набитым ртом ответил Хубилай. – Здоровенный христианин с рыжей бородой. Я отлично его знаю.

Испытание было легким для молодого человека, выросшего в городе, хотя сердце у Хубилая бешено колотилось: а ну как разоблачат? Ноющую боль от язв тоже следовало скрыть. Он сел на свежего коня, поправил заплечную сумку, взял бурдюк и залпом выпил арака с водой. Смесь оказалась противной кислятиной, но Хубилай согрелся почти моментально. Отныне запасы провизии он сможет пополнять лишь на ямах.

– Передам ему, что вы тут славно справляетесь, – пообещал он, взял поводья и повел лошадь к калитке.

Ямские служители не ответили – они уже расседлывали и чистили его коня. В свете факелов было видно, как от его боков валит пар. Хубилай улыбнулся и поскакал по дороге на север. План сработал, сработает и еще. Быстрее, чем через ямы, послание не доставить. Пока Хубилай лично не поговорит с Бату, тот не узнает, какая опасность ему грозит.

Станционный смотритель не отрываясь глядел вслед Хубилаю. Таких желтых глаз, как у этого гонца, он в жизни не видывал. По слухам, такие же были у Чингисхана… Смотритель поскреб блошиный укус на шее, пожал плечами и снова взялся за работу.

Четверо мужчин следили за тропой уже три дня. Они охотились парами и к ужину всегда приносили кроликов на жаркое. Неподалеку был большой садок, поэтому оставалось лишь разместить у нор силки. Горная дорога просматривалась как на ладони, и они коротали время за разговорами, игрой в бабки и починкой старых инструментов. Еще пара дней, и их смена закончится. Пока несли дозор, ничего примечательного не случилось – проехала лишь одна семья торговцев, но дозорных не заинтересовал дешевый товар из телеги, которую вез старый конь с бельмом на глазу. Грубый хохот, хороший пинок – и торгаши укатили восвояси.

– Кто-то едет, – сказал Парих, младший из четверки.

Его товарищи дошли до границы маленького лагеря и, стараясь не обнаружить себя, внимательно осмотрели тропу. На луках, надежно защищенных от влаги, давно не подтягивали тетиву. Впрочем, каждый из четверых держал оружие наготове. Понадобится – через миг полетят стрелы. Дозорные вглядывались в даль, проклиная рассветную дымку, которая словно наползала от самих скал, а потом рассеивалась.

Дымка не помешала разглядеть одинокого путника, медленно ведущего по дороге хромого коня. Голова опущена – путник напоминал усталого воина, бредущего домой после долгих ночей охоты или поисков пропавшего животного. Как бы то ни было, дозор на этой дороге считался первой линией обороны, поэтому часовые настороженно встречали каждого. Тарриал, старший из дозорных, повидал предостаточно засад и схваток. Из четверки шрамы украшали только его, вот товарищи и ждали от него указаний. В горах звуки разносятся на много миль, и Тарриал безмолвным жестом отправил Париха на разведку. Паренек проползет по гребню, посмотрит, не подкрадывается ли кто, и в крайнем случае отвлечет внимание от лагеря.

На глазах товарищей Парих добрался до точки, с которой тропа просматривалась на добрых полмили, и поднял раскрытую ладонь. Все спокойно.

Тарриал расслабился.

– Только один человек. Ждите здесь и не вздумайте воровать у меня еду. Я пойду к нашему гостю.

Тарриал спускался по каменистому склону, даже не думая таиться. Напротив, он старался побольше шуметь, чтобы не застать странника врасплох. Много лет назад в Самарканде на глазах Тарриала убили командира его джагуна. Тот спрятался, наблюдая, как грабят лавку. Когда часть шайки разбежалась, он выбрался из укрытия и положил замешкавшемуся вору руку на плечо, надеясь испугать до полусмерти. Уловка удалась, но запаниковавший грабитель не раздумывая пырнул его кинжалом под ребро… Тарриал с теплотой вспомнил лицо командира.

Когда он спустился к тропе, путник приблизился настолько, что дозорный смог его рассмотреть. Неизвестный был очень высоким и казался таким изможденным, что едва шел. Конь припадал на правую переднюю ногу и, как и хозяин, буквально посерел от пыли.

Хубилай почувствовал взгляд Тарриала и вскинул голову. Свободная рука скользнула к поясу, только меча там не было, и, скривившись, Хубилай поднял ее, чтобы показать: он безоружен.

– Гонец? – спросил Тарриал.

– Да, – ответил Хубилай, злясь на себя за то, что так глупо заблудился среди холмов.

Он потерял счет не только времени, но и коням, которых сменил на промежуточных ямах. Сейчас стараниями шайки воров все его усилия могли пойти насмарку. Уже в который раз он пожалел, что бросил оружие.

– Для кого послание? – осведомился Тарриал. Предчувствие подсказывало: путник необычен, только чем именно? Пыль пылью, но желтые глаза так и блестели, а правая рука путника не раз тянулась к поясу, словно он привык носить меч. Странно, ведь простые гонцы оружие не носят…

– Ямских гонцов не останавливают, – резко ответил Хубилай. – Послание не для тебя, кем бы ты ни был.

Тарриал ухмыльнулся. На вид незнакомец чуть старше Париха, а судя по тону, привык командовать.

– Отвечаешь, как воин, – отметил он.

На миг Хубилай воздел глаза к небу.

– Воин на ямской лошади и с кожаной сумой за плечами… Да еще без ценных вещей…

– Мы не воры, парень. Мы воины. Разница есть. Не всегда, конечно, но, как правило, есть.

К удивлению Тарриала, Хубилай расправил плечи, взгляд его желтых глаз стал еще пристальнее.

– Кто командует твоим минганом? – только и спросил он.

– Он в сотне миль отсюда, но из-за тебя, парень, я дергать его не буду. Только не сегодня.

– Как его зовут? – рявкнул Хубилай. В каждом тумене по десять минганов, поэтому он знал почти всех монгольских командиров такого уровня.

Резкий тон заставил Тарриала ощетиниться и удивиться еще сильнее. Один, без оружия, в глуши, этот юнец держался так, что командир дозора заново обдумал его вопрос.

– На ямского гонца ты не похож, – опасливо проговорил он.

– Болтать мне некогда! – раздраженно отозвался Хубилай. – Назови его имя или уйди с дороги.

Не дав Тарриалу ответить, он натянул поводья и повел коня по тропе, прямо на дозорного.

Воин замялся. Ужасно захотелось ударить наглеца. Никто бы не упрекнул его за это, но инстинкт самосохранения велел сдержаться. Слишком странная эта встреча, с самого первого слова.

– Его зовут Хулдар, – ответил Тарриал.

Он решил: собьет странника с ног, если тот попробует протиснуться мимо него. Но незнакомец остановился, на мгновение закрыл глаза и кивнул.

– Послание для Бату из рода Борджигинов. Только для его глаз и ушей. Отведи меня к нему.

– Что же ты сразу не сказал, парень? – осведомился Тарриал, по-прежнему хмурясь.

– Сейчас же!

Глава 8

Почти не разговаривая, Тарриал и Парих вели Хубилая через горы. У дороги оставили только одного дозорного, а другого отправили к командиру с донесением. Хромой конь отдыхал вместе с другими конями; взамен гонцу дали самого маленького из своих, норовистого, только и ждущего, чтобы укусить седока за палец.

Парих поделился водой со странным гонцом. Ни Хубилай, ни Тарриал разговаривать не хотели, и после нескольких неудачных попыток завязать беседу Парих отчаялся. Командир вел их по широкой тропе, петлявшей по холмам. Вдали Хубилай видел горы, но сколько ни обращался к памяти, не мог точно определить, где находится. Воздух радовал свежестью и прохладой; когда Хубилай вел коня или ехал верхом, холмы просматривались на многие мили.

– Из-за хромого коня я и так потерял целый день, – проговорил он через какое-то время. – Нужно двигаться быстрее.

– Зачем это? – тут же спросил Тарриал.

Он недовольно смотрел на непонятного гонца, обращавшегося с ними как со слугами. Тарриал глазам своим не верил, но при каждом взгляде незнакомца Парих чуть ли не в струнку вытягивался. Ямские гонцы так себя не ведут. Тарриал уже решил, что это какой-то командир, прикидывающийся посланцем. Он не рассчитывал, что Хубилай ответит, но тот неохотно проговорил:

– По пятам за мною движется целое войско. Еще неделя, может быть, десять дней, и они будут здесь. Твоему господину пригодится каждый час, который мы выиграем.

Парих разинул рот, а Тарриал перестал хмуриться, неожиданно встревожившись.

– Большое войско? – спросил он.

Вместо ответа Хубилай ударил пятками коня, чтобы прибавил шагу.

– Узнаешь, когда я передам послание твоему господину, – бросил он через плечо.

Тарриал с Парихом переглянулись и пустили коней галопом, чтобы догнать и перегнать странного курьера.

По дороге Хубилай оценивал оборонный потенциал окрестностей. Видимо, лагерь Бату расположен в горной долине, если, конечно, дозорные не соврали насчет расстояний. Что он читал об этом в библиотеке Каракорума? Тумены Чингисхана разрушили крепость ассасинов, разобрали ее по камешку. Оплоту Бату дольше не продержаться. Хубилай везет плохие вести: людям Бату придется сниматься с места. С наступлением ханской армии Бату останется бежать без оглядки, шансы спастись ничтожны.

Дозорные, прибавив шаг, повели его по горным грядам и долинам, в основном лесистым. Троица ехала звериными тропами – те замедлят продвижение Гуюка, вынудят его воинов двигаться гуськом. Высматривая засады и ловушки, хан потеряет не один день… Хубилай покачал головой, пуская коня рысью в полумраке: ветви деревьев, словно полог, едва пропускали солнце. Он давно потерял счет дням и милям.

Однако уже на закате они добрались до внутреннего кольца лагерей дозорных. Тарриал остановился, чтобы наполнить бурдюки, справить нужду, сменить лошадей. Суставы у Хубилая отчаянно ныли – он спешился, чтобы последовать примеру своих спутников. Воины Бату кивали Тарриалу и Париху, а его встречали враждебными взглядами. В лесной сырости дозор несли человек десять, которые постоянно менялись. Хубилай сомневался, что Бату можно застать врасплох, только какой от этого прок…

Усталый гонец сел на свежего коня и вслед за Парихом и Тарриалом поехал прочь из лагеря. Быстро стемнело, и он совершенно перестал ориентироваться. Если бы не Тарриал, не сыскать ему дорогу. Лес казался бесконечным, и Хубилай подумал, не нарочно ли его проводник выбрал тропу поизвилистей, чтобы ямской гонец не вернулся назад и не привел войско.

Ехали всю ночь. Под конец Хубилай задремал в седле, поклевывая носом в такт шагам коня. Никогда в жизни он так не уставал. Вот уже и троп не стало. Тут Хубилай заподозрил, что Тарриал ориентируется не лучше его. Звезд не разглядишь, и казалось, что они скачут словно в полусне. Их кони преодолевают невидимые препятствия, послушные окрикам, пробираются через кусты. Чем дальше, тем сильнее хлестали ветви и царапали колючки.

Серый свет зари понемногу вернул лесу привычный облик. Хубилай, весь в кислом поту, едва мог поднять голову. Спина болела нестерпимо. Он то расправлял плечи, то сутулился, стараясь облегчить боль. Тарриал смотрел на него с плохо скрытым презрением. Но ведь сам он до этого целый месяц почти не садился в седло и не истощил организм так, что даже черты лица заострились. От изнеможения Хубилай люто ненавидел Бату без веских причин. Он понимал, что тот в жизни не оценит жертвы, на которые он пошел, чтобы принести известие о походе Гуюка, и кипел от гнева. Подчас одна ненависть и поддерживала Хубилая.

Солнце взошло, и ему почудилось, что деревья стали редеть. Та странная скачка уже вспоминалась обрывками. Когда потеплело, Хубилай подставил лицо солнцу, открыл воспаленные глаза и увидел, что они наконец выбрались из леса.

За лесом начиналась живописная долина. Приглядевшись, Хубилай рассмотрел вдали плотную стену деревьев. Долина была не чудом природы, а результатом многолетней работы тысяч людей, расчистивших участок, где Бату и его окружение могли мирно жить с семьями. Вокруг на многие мили во всех направлениях тянулся лес. «Как же Гуюк найдет такое место?» – принялся гадать Хубилай. Пахло дубом, буками, но не дымом.

Прибытие троицы не осталось без внимания. Едва всадники показались из-за деревьев, поселение огласили крики. Из юрт и домов, стоявших группами, высыпали воины и верхом поехали навстречу. Хубилай стряхнул усталость: предстоящий разговор требовал сосредоточенности. Он выжал на лицо каплю теплой воды из бурдюка и тщательно поскреб щетину на подбородке и вокруг рта. Он такой грязный… Образ бедного ямского гонца прилип к нему намертво.

Воины скакали галопом на отдохнувших лошадях и казались омерзительно бодрыми. Чтобы унять головную боль, Хубилай закрыл глаза и осторожно их потер. Он понимал, что должен поесть, не то скоро потеряет сознание.

Командир джагуна открыл рот, чтобы заговорить, но Хубилай поднял руку.

– Я Хубилай из рода Борджигинов, двоюродный брат Бату. – Тарриал и Парих покосились на него. Он ведь им до сих пор не назвался. – Немедленно отведите меня к вашему господину. У меня для него важные вести.

Командир джагуна захлопнул рот так, что зубы щелкнули: этот тип назвался тайджи, а выглядит и воняет как нищий. Желтые глаза дико блестели на грязном лице. Командир вспомнил, что, по легендам, именно такие глаза были у Чингисхана, и кивнул.

– Я отведу тебя, – проговорил он, разворачивая коня.

– Еще – еды, – наконец пробормотал Хубилай. – Мне нужна еда и немного арака или вина.

Воины не ответили, и он поехал следом за ними. Тарриал и Парих следили за ним вытаращенными от изумления глазами. Они считали себя ответственными за Хубилая и не желали возвращаться на свой одинокий пост на холмах.

– Может, стоит подождать и выяснить, что к чему, – немного помолчав, проговорил Тарриал и раздосадованно вздохнул. – До доклада командиру хоть горло промочим.

В самом лагере Хубилай увидел широкие грунтовые дороги, бегущие мимо домов – и привычных ему юрт, и бревенчатых, вероятно построенных из сваленного здесь же леса. Домов была тьма. За годы, прожитые в этой глухомани, десять тысяч воинов Бату успели вырастить детей. Вместо замшелого лагеря Хубилай попал в столицу молодого государства. Вокруг лес, бревен предостаточно, и дома ставили высокие, прочные. Хубилай с интересом смотрел на двухэтажные строения и гадал, как их жители спасутся от пожара. Каменных домов он почти не заметил, в лагере пахло дубом и сосной…

Хубилай понял, что от усталости отвлекся, а сотник уже остановился у большого дома в центре лагеря. Гонец почти не почувствовал облегчения, увидев Бату. Тот стоял у дубовой двери, скрестив руки на груди. Два крупных пса выглянули из дома, один зарычал на чужака, но Бату наклонился и потрепал его за ухом.

– Хубилай, я помню тебя мальчиком, – начал он, широко улыбаясь. – Добро пожаловать! Будь гостем в моем доме.

Хубилай спешился, но ноги подогнулись, и он чуть не упал. Чьи-то сильные руки вовремя подхватили его.

– Бедняга на ногах не стоит, ведите его в дом, – велел Бату.

Жилище его было просторнее, чем казалось снаружи, – наверное, благодаря малому числу перегородок. Оно состояло из одной комнаты с деревянной лестницей в спальню, похожую на сеновал. Мягкие ложа, стулья, столы разместили как попало. Хубилай вошел, зная, что за ним следуют два воина. Он замер на пороге, чтобы псы обнюхали ему руки. Те вроде бы смирились с его присутствием, но один не сводил с него глаз, как и охранники Бату. Хубилай позволил им обыскать себя, ведь при себе у него ничего не было. Пока шел обыск, гонец заметил в спальне детей, улыбнулся им, и они исчезли.

– У тебя изможденный вид, – отметил Бату, когда обыск закончили.

На поясе у него висел длинный нож, и от Хубилая не укрылось, что Бату готов схватиться за него при первых же признаках опасности. Дураком он не был никогда, а по монгольской легенде, Чингисхан однажды убил человека острым краем доспехов, когда все считали, что он разоружен. Только вряд ли старый дээл, провонявший потом и мочой, мог представлять для Бату опасность.

– Это не важно, – покачал головой Хубилай. – Я привез сообщение из Каракорума. От моей матери для тебя. – Наконец-то он сказал то, что так давно хранил в тайне, и сразу стало легче. – Можно мне присесть?

– Да, конечно. – Бату аж порозовел. – Садись сюда.

Он велел принести еду и чай, и один из охранников бросился выполнять приказ. Второй, невысокий, жилистый, отличался типично цзиньскими чертами лица и бельмом на одном глазу. «Цзинец» замер у двери и подмигнул детям невидящим глазом, прежде чем уставиться перед собой.

– Спасибо, – поблагодарил Хубилай. – Путь был долгий, а вести, увы, нехорошие. Мать велела передать, что к тебе идет Гуюк. Он вывел войско из города. Несколько дней я шел за ними и убедился, что они впрямь движутся на север. Я обогнал их, но в лучшем случае выгадал для тебя неделю. Мне очень жаль.

– Сколько у него туменов? – осведомился Бату.

– Десять, с двумя-тремя конями про запас на каждого седока.

– Метательные орудия есть? Или пушки?

– Нет, они приготовились словно к крупной облаве. Все добро везут на свободных лошадях – по крайней мере, из того, что я видел. Бату, мать очень рисковала, посылая меня. Если об этом узнают…

– От меня не узнают, клянусь, – отозвался Бату. Он смотрел вдаль, словно обдумывая услышанное, но под безмолвным взглядом гостя снова сосредоточился. – Спасибо, Хубилай, никогда этого не забуду. Жаль, что у меня лишь неделя, но постараюсь успеть.

– У Гуюка сто тысяч воинов, – напомнил Хубилай, хлопая глазами. – Попробуешь дать отпор?

– Вряд ли мне следует обсуждать это с тобой, брат, – улыбнулся Бату. – Отдохни здесь пару дней, приди в себя – и возвращайся в город. Если останусь жив, я этого не забуду. И пожалуйста, поблагодари свою мать от моего имени.

– С ханом мой брат Мунке, – продолжал Хубилай. – Он орлок войск Гуюка и, как сам знаешь, не дурак. Образумься, Бату! Я предупредил тебя, чтобы ты успел скрыться.

Бату взглянул на двоюродного брата: тот сидел за столом ссутулившись. Чувствовалось, что он очень устал.

– Пойми, если я начну обсуждать с тобой свои планы, то не смогу отпустить. Если тебя поймают дозорные Гуюка – и так выкачают более чем достаточно.

– Пытать меня они не посмеют.

Бату лишь головой покачал.

– А если Гуюк прикажет? Ты слишком высокого мнения о себе. Допускаю, что пощадят твою мать, потому что Мунке так рьяно поддерживает хана, – и только. Других поблажек не жди.

Хубилай быстро принял решение, отчасти потому, что в нынешнем состоянии физически не мог сесть в седло.

– Дождусь безопасного момента и уеду. Только скажи, что не собираешься нападать на ханское войско – на то самое, что покорило Яньцзин, крепость ассасинов и афганские племена! Кто на твоей стороне? Максимум двенадцать тысяч воинов, часть из которых – юнцы, еще не испытанные в бою. Получится не битва, а самая настоящая бойня.

Принесли еду с чаем, и Хубилай буквально накинулся на них: голод затмил все остальные заботы. Бату потягивал чай, пристально за ним наблюдая. Сын Толуя славился умом. Сам Чингисхан отметил это качество и велел остальным братьям слушаться его. Бату не мог проигнорировать совет Хубилая, даже если советчик совершенно ему не нравился.

– Если побегу, буду бежать вечно, – проговорил он. – Меня заносило в Венгрию, Хубилай, за пять тысяч миль от дома. Немногие из живых поймут лучше меня, что от хана не убежать. Гуюку ничего не стоит преследовать меня хоть до края света.

– Тогда вели своим людям разбежаться в ста направлениях. Под видом пастухов пусть скроются в русских степях. Вели им закопать мечи и доспехи. Скажи, что, по крайней мере, выжить они могут. Просто ждать нельзя, Бату.

– Лес велик… – вяло начал тот.

Соленый чай оживил Хубилая, он ударил кулаком по столу и перебил:

– Лес замедлит их продвижение, но не остановит. Чингисхан взбирался на горы вокруг Китайской стены точно с такими же людьми. Ты заявил, что разбираешься в войсках. Подумай, Бату. Пора бежать. Я подарил тебе несколько дней, их хватит, чтобы скрыться. Если же не хватит… Большего у тебя все равно нет.

– Я уже сказал, что благодарен тебе, Хубилай. Но если побегу, сколько жителей этой долины будут живы через год? Пара тысяч? Пара сотен? Они мне преданы. Эта земля принадлежит мне по воле Угэдэй-хана. Никто не вправе отнять ее у меня.

– Что же ты в Каракорум не явился? Если бы преклонил колено и принес клятву, войско сюда не двинулось бы.

Бату вздохнул, потер щеку и на миг показался почти таким же усталым, как Хубилай.

– Мне просто хотелось покоя и чтобы Гуюк не втягивал моих воинов в бесцельные войны. Я поддержал Байдара, сына Чагатая, но в последний момент он решил не бороться за ханство. Я его не виню. Думал, без меня хана не выберут, но получилось иначе. Считай это тщеславием или просто ошибкой.

– А потом? Ты мог приехать после того, как Гуюка избрали ханом…

Лицо Бату стало суровым.

– Ради спасения моих людей я бы приехал, поклонился и присягнул надушенному поганцу, поправ свою честь.

– Но ты не приехал, – сказал Хубилай, встревоженный силой сдерживаемого гнева Бату.

– Он не звал меня, Хубилай. Ты первый человек из Каракорума, которого я увидел с тех пор, как Гуюк стал ханом. Поначалу я даже подумал, что ты явился призвать меня дать клятву. Я был к этому готов. – Бату обвел рукой лагерь: все семьи, всех детей и собак. – Больше мне ничего не нужно. Старый хан не ошибся, даровав мне эти земли. Ты понимаешь?

Хубилай молча кивнул.

– Приехав сюда, я увидел несколько гнилых юрт и деревянных домишек в лесной чаще, – продолжал Бату. – Удивился: зачем этим людям такая глушь? Потом нашел старое седло с клеймом моего отца. Здесь поселился Джучи, сбежав от Чингиса. Хубилай, эту землю избрал первенец великого хана. Здесь дух моего отца. Гуюку не понять, но здесь мой дом. Если он просто оставит меня в покое, я никогда не стану ему угрожать.

– Но если он придет сюда, то спалит этот лагерь дотла, – тихо сказал Хубилай.

– Поэтому я должен дать ему отпор, – проговорил Бату, кивнув самому себе. – Он внук Чингисхана, вдруг примет вызов другого внука? Гордец он тот еще.

– Он велит изрешетить тебя стрелами, не дав и рта раскрыть, – проговорил Хубилай. – Неприятно говорить такое, Бату, но учти, что собственной жизнью он ни за что не рискнет. Забудь свои безумные планы. Понимаю, ты в отчаянии. Только выбора нет…

Хубилай осекся. Бату заметил, что его двоюродный брат смотрит словно в себя, и схватил его за руку.

– Что такое? Что ты придумал?

– Ничего путного, – отозвался тот, вырываясь.

– Позволь мне судить, – настаивал Бату.

Хубилай вскочил, и один из псов зарычал на него.

– Не тяни меня за язык, дай подумать.

Он принялся мерить комнату шагами. Мысль, посетившая его, казалась чудовищной. Хубилай понимал, что привык упражнять свой ум в безопасном Каракоруме и не нести за это ответственности. Если же здесь рассказать о своей задумке, может измениться мир. Хубилай прикусил язык, не желая говорить ни слова, пока хорошо не поразмыслит.

Бату наблюдал за двоюродным братом, почти не смея надеяться. Мальчиком Хубилай был любимым учеником главного ханского советника. Когда этот мальчик говорил, даже великие останавливались и слушали. Бату молча ждал, строго посмотрев на одного из сыновей, который заполз под стол и обнял его за ноги. Малыш доверчиво глядел на Бату, твердо зная: его отец самый сильный и бесстрашный на свете. Бату очень хотелось, чтобы так оно и было.

Ни словом не обмолвившись, Хубилай вышел на улицу. Охранник с бельмом последовал за ним и держался неподалеку, пристально следя за пришельцем. Пусть его следит! Хубилай застыл в центре лагеря среди людской суеты. Лагерь разбили на манер города, с дорогами, убегающими в разные стороны. Хубилай улыбнулся, отметив, что ни одну из тех дорог прямой не назовешь. Они петляли, путались, чтобы сбить с толку нападающего. Лагерь Бату буквально кипел энергией, которая чувствовалась и в шуме стройки, и в голосах торговцев. На глазах Хубилая двое тащили неведомо куда тяжелое бревно. По улицам носились дети, грязные оборвыши, еще не ведающие взрослых забот.

Если не предпринять ничего, Бату либо развернет атаку и погибнет, либо пустится в бега – и тоже погибнет. Неужели он, Хубилай, заехал в такую даль, чтобы увидеть гибель двоюродного брата и его людей? А как же клятва хану? Хубилай поклялся служить ему юртами, конями, солью и кровью…

Внезапно разозлившись, он пнул придорожный камень. Какой-то мальчишка взвизгнул от удивления и зыркнул на грубияна, растирая ушибленную ногу, в которую попал камень. Хубилай его даже не заметил. Клятву он уже нарушил, предупредив Бату, и особых угрызений совести не чувствовал. Но новая его задумка еще страшнее…

Когда наконец Хубилай обернулся, на пороге дома он увидел Бату и охранника с бельмом. У их ног сидели собаки.

– Ну что ж, Бату, давай потолкуем, – кивнув, проговорил Хубилай.

Глава 9

Гуюк любил долгие летние вечера, когда мир словно замирает, пронизанный серым светом, а воздух чист и прохладен. Он умиротворенно наблюдал, как солнце садится на западе, окрашивая небо в тысячи оттенков красного, оранжевого и пурпурного. Стоя у юрты, хан смотрел на лагерь, который разбили его тумены. Во время каждого привала среди степи вырастал целый город. Все нужное везли на свободных конях. Гуюк почувствовал запах жареного мяса с пряностями и глубоко вдохнул, ощутив прилив сил. До заката еще далеко, а он проголодался. Хотелось посмеяться над собственными предрассудками. Он же хан, законы Чингиса ему не указ.

Гуюк вскочил на коня, упиваясь своей силой и молодостью. Щеки разрумянились. Неподалеку стояли два командира минганов, стараясь смотреть куда угодно, только не на него. Гуюк жестом подозвал слугу, и Анар, с трудом удерживая охотничьего орла, приблизился. И слуга, и орел притихли. Хан поднял правую руку в длинной, до самого локтя, кожаной перчатке. Орел опустился ему на руку, и Гуюк завязал опутинки. В отличие от соколов, орел колпачки не жаловал. Он сидел с непокрытой головой, глаза его так и блестели. На миг птица отчаянно захлопала крыльями, показывая белый пух. Гуюк отвернулся от сильного ветра, и орел успокоился. Хан погладил его по голове, остерегаясь кривого клюва, которым птица легко может порвать горло волку.

Едва орел успокоился, Гуюк свистнул, и один из командиров мингана приблизился с низко опущенной головой. Казалось, он не хочет ничего видеть и ничего знать. Гуюк улыбнулся такой предусмотрительности, понимая, в чем дело. Жизнь этого человека зависела от неосторожного взгляда и небрежно брошенного слова.

– Сегодня вечером поеду охотиться на восток, – объявил Гуюк. – Дозорные отозваны?

Командир мингана молча кивнул в ответ.

Сердце Гуюка бешено колотилось, голос его казался придушенным. За месяц похода он выезжал уже на седьмую охоту – и всякий раз трепетал от страсти, которую не испытывал даже с молодой женой в Каракоруме.

– Если понадоблюсь, пошли гонца.

Командир мингана поклонился, по-прежнему не поднимая глаз. Такая деликатность Гуюку нравилась. Без лишних слов он кивнул Анару, и оба поскакали прочь из лагеря. Хан легонько придерживал орла, который рвался вперед.

Воины, попадавшиеся навстречу, опускали голову. Гуюк же ехал по высокой траве, гордо восседая на коне. Здесь паслись десятки тысяч расседланных лошадей. Огромный табун напоминал тучу; за ночь он съедал всю траву на огромной равнине. Здесь тоже встречались воины, ночующие вместе с лошадьми. Некоторые, завидев всадников, приближались, но, сообразив, что перед ними хан, замирали, становясь слепыми и глухими.

Пока Гуюк ехал мимо стад, вечерний свет понемногу мерк. С каждой милей невидимая ноша таяла, и хан расправлял плечи. Настроение улучшалось. Тени удлинялись, и Гуюку вдруг захотелось погоняться за ними, как в детстве. Здорово, что можно хоть на время отбросить серьезность. Она-то и угнетала его. А еще груз проблем, давивший на плечи… В лагере его дни заполнены обсуждением тактики, донесениями, взысканиями… Гуюк с облегчением вздохнул. Он жил ради золотых мгновений вроде этого, ради возможности отрешиться от всего и побыть самим собой.

Милях в пяти к востоку от лагеря они с Анаром нашли ручей, который так долго тек по равнинам, что едва не пересох. У ручья росли деревья, и Гуюк выбрал место, где сгущались тени, чтобы насладиться покоем и одиночеством. Для хана они на вес золота. С момента пробуждения до последних встреч при свете факелов, перед самым отходом ко сну, Гуюка постоянно окружали люди. Просто слушать журчание ручья было счастьем.

Гуюк развязал опутинки вокруг ног орла, дал птице приготовиться и подбросил ее в воздух. На сильных крыльях орел быстро набрал высоту и закружил в сотнях футов над ним. Для охоты было поздновато, и Гуюк подумал, что орел далеко не улетит. Он развязал приманку, размотал веревку и с гордостью взглянул на орла. Его темные перья отливали красным, а благородством он не уступал Гуюку – происходил от птицы, которую сам Чингисхан поймал еще ребенком.

Гуюк начал вращать приманку все быстрее и быстрее, пока веревка стала не видна. Орел покружился и, камнем упав вниз, на миг исчез за холмом. Хан улыбнулся: повадки птицы он знал хорошо. Тем не менее орел удивил его – появился сбоку, а не оттуда, куда он смотрел. Гуюк разглядел темный силуэт с расправленными крыльями – орел бросился на приманку и с криком опустился с ней на землю. Гуюк тоже крикнул, хваля орла, и рукой в перчатке протянул ему кусок сырого мяса. Орел жадно набросился на угощение, а хан завязал опутинки и поднял его повыше. Было бы посветлее, устроили бы охоту на лис или зайцев, но вечер быстро вступал в свои права. Успокоившегося орла Гуюк привязал к передней луке седла.

Пока он занимался орлом, Анар лежал на земле, постелив толстую попону. Молодой человек не первый день служил хану, но по-прежнему нервничал. Вот Гуюк снял перчатку и на миг застыл, наблюдая за слугой. Осклабился – вышла ленивая улыбка хищника.

Но тут же она померкла: Гуюк услышал вдали стук копыт и звон колокольчиков. Он поднял голову, негодуя, что к нему посмели приблизиться. Даже гонцу не следовало мешать ему в этот вечер. Гуюк сжал кулаки и, чувствуя себя неловко, застыл в ожидании. Этого гонца, по какому бы поручению тот ни спешил, он отошлет до утра в лагерь. На миг хан подумал, что какой-то идиот нарочно решил помешать ему. Такая зловредность свойственна простолюдинам, и Гуюк пообещал себе выбить у гонца имя злоумышленника. Он с удовольствием назначит шутнику наказание.

В сгущающихся сумерках Гуюк не сразу узнал Бату. Двоюродные братья не виделись со дня возвращения из Большого похода на запад, да и ехал Бату, низко опустив голову. Вот он поднял ее, и Гуюк от изумления вытаращил глаза. Никогда в жизни хан не чувствовал себя таким одиноким. Его драгоценное войско осталось далеко – не дозовешься.

Мрачно улыбаясь, Бату спешился. Анар задал какой-то вопрос, но Гуюк не услышал, потому что со всех ног бросился к коню отвязывать меч, прикрепленный к седлу. Орел забился, испуганный чужаком. Хан бездумно развязал опутинки и отошел от коня, чтобы обеспечить свободу для маневров.

– Не нужно суетиться, господин мой, – проговорил Бату. Спешился он, лишь убедившись, что Гуюк не попробует сбежать. – Эта встреча назревала так давно, что пара мгновений ничего не изменят.

Гуюк заметил меч на поясе Бату и впал в отчаяние. Пока он таращился, незваный гость вынул клинок из ножен и проверил его остроту.

Сам Гуюк держал в руках меч с волчьей головой – лезвие из синей стали, резная рукоять. Меч передавался в его семье от отца к сыну, от хана к хану. Одно прикосновение к нему придавало сил. Обнажив клинок, Гуюк бросил ножны на траву.

Бату приближался медленно, каждый его шаг источал уверенность. Быстро темнело, но Гуюк видел, как блестят глаза врага. Хан ощерился, борясь со страхом. Он ведь моложе Бату, и он обучался искусству владения мечом у лучших мастеров. Гуюк расправил плечи, ощущая на лбу легкую испарину; сердце бешено билось. Он не ягненок и без боя не сдастся.

Бату почувствовал его уверенность, остановился и глянул на Анара. Слуга Гуюка стоял шагах в десяти от него, разинув рот, как голодный птенец. Хан понял: если не остановить Бату, погибнет и Анар. Он стиснул зубы и поднял меч.

– Ты нападешь на своего хана? На своего двоюродного брата?

– Ты не мой хан, – заявил Бату, приближаясь на шаг. – Я не давал тебе клятву.

– Вот я и явился, чтобы привести тебя к присяге, – парировал Гуюк.

Бату снова остановился, и Гуюк с удовлетворением заметил, что тот озадачен. Это хорошо, даже небольшое преимущество имеет значение. Им обоим известно, что без доспехов поединок продлится несколько мгновений. Два мастера боя продержались бы какое-то время, но обычным воинам битва на мечах сулила скорую смерть. Один удар способен раздробить кость, отсечь руку или ногу…

Бату шагнул мимо коня Гуюка, и хан скомандовал:

– Удар!

Бату отпрянул от коня, ожидая, что тот его лягнет. Двоюродные братья видели боевых коней христианской кавалерии, которые в битве становились оружием. Конь Гуюка на приказ не отреагировал, зато орел у него на спине расправил свои огромные крылья. Гуюк тут же выпрыгнул вперед, крича во все горло.

Испуганный Бату бросился на птицу и полоснул ее мечом, пока та не вонзила в него когти. Крылья заслонили рану от Гуюка. Орел вскрикнул и упал к его ногам. Хан сделал выпад, целясь Бату в грудь, и на миг возликовал: двоюродный брат не успевал поднять меч и отразить удар.

Бату увернулся и стал вытаскивать меч из тела поверженной птицы. Орел упал на спину, но еще хватал когтями воздух и пытался клюнуть своего обидчика. На мгновение рука Бату вытянулась, и Гуюк, вложившись в удар, едва не потерял равновесие. Он задел мечом ребро Бату и отпрянул для нового удара. Легкий дээл распахнулся, обнажив глубокий, обильно кровоточащий порез. Бату выругался и еще дальше отступил от птицы и ее хозяина.

Гуюк улыбнулся, хотя внутри все бурлило: его орла смертельно ранили. Он не решался взглянуть на своего любимца, но жалобный клекот уже затихал.

– Думал, будет легко? – подначил он Бату. – Братишка, я хан нашего народа, носитель духа и меча Чингиса. Он не даст мне погибнуть от руки мерзкого предателя. Анар! – позвал он, не сводя глаз с Бату. – Садись на коня, езжай в лагерь и вызови сюда охрану. А я пока прикончу эту падаль.

Если таким образом Гуюк провоцировал Бату на атаку, то цели своей достиг. Едва Анар двинулся к своей белой кобыле, Бату бросился вперед, меч словно ожил у него в руках. Гуюк отразил удар – и закряхтел, ощутив силу Бату. Уверенности поубавилось, хан отступил на шаг и вернулся на прежнее место. В памяти всплыл давным-давно усвоенный урок: если начнешь отступать, остановиться сложно.

Меч Бату было не разглядеть – так быстро он двигался. Гуюка спасли навыки, привитые в детстве, и дважды он парировал удары чисто интуитивно. Он с тревогой сознавал, что начинает задыхаться, а Бату орудовал мечом без остановки и малейших признаков одышки. Гуюк блокировал еще один разящий удар, который вспорол бы его, как козла; его легкие уже горели огнем, а Бату не знал устали, молотя мечом все быстрее и быстрее. Вот ногу словно ужалило: это меч Бату настиг его и сильно рассек мышцы. Гуюк отступил еще на шаг и чуть не упал, потому что раненая нога дрогнула. Посмотреть, как дела у Анара, он не мог и не слышал ничего, кроме звона мечей и собственного дыхания. Оставалось надеяться, что тот спасся бегством. Гуюк подумал, что ему не одолеть Бату, молотящего мечом, как дровосек топором. Он отчаянно защищался и ждал удобного момента, чувствуя, как по ноге течет кровь.

В пылу схватки Бату, не заметив, что сбоку подобрался Анар, блокировал выпад Гуюка и, высоко подняв меч, раскрылся. Тут Анар и сбил его с ног, и они покатились по траве. Гуюк слышал, как колотится его сердце, словно весь мир затих.

Невооруженный Анар попытался сдержать Бату, который вскочил на ноги. Хану представился удобный момент. Бату дважды ударил Анара мечом в бок, лишая его воздуха – и жизни. Но и чуть живой, тот цеплялся за полу его халата, мешая Бату сохранять равновесие. В диком гневе Гуюк рванулся вперед. Первый его удар не достиг цели, потому что Бату закрылся Анаром, как щитом, а потом бросил. Хан хотел в выпаде пронзить сердце Бату, но не хватило прыти. Меч врага настиг его прежде, чем он успел нанести удар. Гуюк прочувствовал каждый дюйм металла, скользящего меж ребер. Он поворачивался вместе с мечом, но гнев еще давал силы сопротивляться. Гуюк охнул – клинок застрял в его груди, и Бату не мог его вытащить. Двоюродные братья едва не обнимались, они стояли слишком близко друг к другу, и Гуюк не мог использовать свой меч. Зато он ударил рукоятью Бату по лицу, сломал ему нос и разбил губы. Силы утекали, как вода, удары слабели, и вскоре хан едва поднимал руку.

Меч выпал из вялых пальцев, ноги подогнулись, и Гуюк осел на землю. Меч Бату, вонзенный глубоко в грудь, опустился вместе с ним. Анар лежал на спине, давился кровью и жадно хватал воздух ртом. Гуюк перехватил его взгляд, но отвел глаза: что ему до участи слуги?

Перед глазами потемнело. Бату потянул рукоять меча, но боли Гуюк почти не чувствовал. Едва клинок вышел из тела, опорожнились кишечник и мочевой пузырь. Но конец все не наступал, и хан бесцельно цеплялся за жизнь, пока в легких оставался воздух.

Бату стоял и налитыми кровью глазами смотрел на труп двоюродного брата. Слуга Гуюка протянул дольше, и Бату, не говоря ни слова, дождался момента, когда Анар перестанет хрипеть и взирать на него с мольбой. Когда оба испустили дух, он опустился на одно колено, положил меч на землю и осторожно ощупал лицо, чтобы определить, сильно ли ранен. Кровь текла из носа липкой струей, попадала в горло, и Бату сплюнул ее на траву. Взгляд его упал на меч Гуюка с оскаленной волчьей мордой на рукояти. Бату покачал головой, дивясь своей жадности, и огляделся в поисках ножен. Затем вытер меч, вложил в ножны и опустил Гуюку на грудь. Ханский дээл уже потяжелел, насквозь пропитавшись остывающей кровью. Меч был в распоряжении Бату, но забрать он его не мог.

– Мой враг мертв, – пробормотал Бату, глядя на неподвижное лицо Гуюка.

От Хубилая он знал, что хан уедет из лагеря без охраны. Ждал целых три дня – лежал и наблюдал, рискуя быть обнаруженным дозорными. Его постоянно одолевали сомнения куда сильнее жажды. А вдруг Хубилай ошибся? Вдруг он впустую теряет время, вместо того чтобы спасать своих людей? Бату был очень близок к отчаянию, когда наконец показался Гуюк…

Он все стоял и смотрел на трупы. Оказывается, уже наступила короткая летняя ночь, хотя схватка долгой не показалась. На убитого орла Бату глянул с сожалением: он знал, что предка этой птицы приручил сам Чингис. Воин расправил плечи, вдохнул свежий воздух и ощутил, как боль стихает. Раны он получил несерьезные и неплохо себя чувствовал. Кровь так и бурлила, Бату дышал полной грудью, наслаждаясь жизнью. Он ничуть не жалел о решении сразиться с ханом. Бату взял с собой лук и вполне мог убить и Гуюка, и его слугу из засады, но выбрал способ достойнее. Он рассмеялся. Что будет с народом без Гуюка, Бату не знал и знать не хотел. Главное, спасены его люди. Усмехнувшись, он вытер свой меч о рубаху слуги, вложил в ножны и зашагал к коню.

Когда подъехал Мунке, воины стояли у тела хана, молчаливые и подавленные. Вставало солнце, на деревьях каркали вороны. Казалось, нижние ветви сплошь облеплены черными птицами, а сколько их опускалось на землю, хлопало крыльями и поглядывало на мертвеца… Пока Мунке спешивался, воин раздраженно пнул одного из них; впрочем, тот успел улететь.

Гуюк лежал недвижим, с отцовским мечом на груди. Мунке склонился над телом хана, спрятав чувства под маской равнодушия, которая со временем появляется у каждого воина. Он долго так стоял, и никто не решался заговорить.

– Грабители забрали бы меч, – наконец изрек Мунке глубоким, полным гнева голосом.

Он поднял меч, вытащил из ножен и увидел, что клинок начисто вытерт. Взгляд орлока скользнул по трупам и остановился на кровавых пятнах, темневших на одежде ханского слуги.

– Ты никого не видел? – вдруг спросил Мунке, повернувшись к дозорному, стоявшему ближе всех к нему. Бедняга аж содрогнулся.

– Нет, господин, никого. – Он покачал головой. – Хан не вернулся, и я отправился его искать. Потом… сообщил тебе, господин.

Мунке буравил его взглядом, и дозорный в страхе отвел глаза.

– Ты должен был проверить территорию, – тихо напомнил орлок.

– Господин мой, хан приказал вернуть дозорных в лагерь, – отозвался воин, не решаясь поднять голову.

Он заметно потел, струйка пота слезой ползла по щеке. Вздрогнул, когда Мунке вытащил меч с рукоятью в виде волчьей головы, но не отступил, а так и стоял, потупившись.

Ни один мускул не дрогнул на лице Мунке, когда он замахнулся и отрубил дозорному голову. Безвольное тело упало наземь, но орлок повернулся к нему спиной. Вот бы Хубилай был сейчас здесь! Вопреки неприязни к цзиньским пристрастиям брата, Мунке чувствовал, что тот дал бы дельный совет. Сам он был в полной растерянности. Казнь дозорного не дала выхода и малой толики его гнева и разочарования. Хан убит. Кто виноват, если не Мунке, орлок его войска? Он долго молчал, потом глубоко вдохнул, набрав в легкие побольше воздуха. Толуй, его отец, отдал жизнь за спасение Угэдэй-хана. Мунке был с отцом до конца и лучше других знал почетные обязанности своего поста. Он не мог сделать меньше, чем отец.

– Я не защитил господина, которому принес клятву, – пробормотал он. – Жизнь прожита зря.

Подошел один из военачальников и склонился рядом с Мунке над телом хана. Старый Илугей вместе с Субудаем участвовал в Большом походе на запад. Он знал Мунке много лет и, услышав слова орлока, покачал головой и проговорил:

– Твоя смерть его не вернет.

Мунке повернулся к нему, покраснев от злости.

– Я виноват! – рявкнул он.

Илугей потупился, не желая смотреть командиру в глаза. И тут увидел, что меч у Мунке в руках шевельнулся. Он расправил плечи и приблизился, показывая, что не боится.

– Мне тоже голову отрубишь? Господин мой, ты должен сдержать свой гнев. Сейчас ты не можешь расстаться с жизнью. Ты должен вести войско. Мы далеко от дома, господин мой. Если ты погибнешь, кто нас поведет? Куда нам идти? Дальше? Биться с внуком Чингисхана? Или домой? Ты должен вести нас, орлок. Хан погиб, у народа нет вождя. Народ беззащитен, а вокруг столько шакалов… Что случится теперь? Хаос? Братоубийственная война?

Мунке с трудом отогнал мысли о трупах на поляне. Гуюк не успел оставить наследника. Да, в Каракоруме его ждала жена. Мунке смутно помнил молодую женщину, но как же ее зовут? Наверное, это уже не важно. Орлок подумал о Сорхатани, своей матери, и словно услышал ее голос. Ни за Бату, ни за Байдаром войско не пойдет. Должность орлока дает отличный шанс стать ханом. Сердце пустилось галопом, и Мунке зарделся, словно стук его могли услышать. О такой судьбе он не мечтал, но тела, неподвижно лежащие у его ног, служили подтверждением новой реальности. Орлок заглянул Гуюку в лицо, бледное и безвольное.

– Я был тебе верен, – шепнул он трупу.

Вспомнились разгульные пиры, которые Гуюк закатывал в городе. Как же они его раздражали! Рядом с Гуюком Мунке всегда было неловко, и виной тому пристрастия хана. Впрочем, это уже дело прошлое. Орлок силился представить себе будущее, но не мог – и снова пожалел, что Хубилай в Каракоруме, за тысячу миль отсюда. Брат сообразил бы, что сказать людям…

– Я подумаю над твоими словами, – пообещал Мунке Илугею. – Вели завернуть тело хана в ткань и приготовить к дороге. – Он взглянул на сведенное смертной судорогой тело слуги Гуюка, отметив засохшую струйку крови, вытекшую у него изо рта. А что, неплохая мысль… Мунке заговорил снова: – Хан сражался храбро, уничтожив своего убийцу. Люди должны об этом знать.

– Труп убийцы оставить здесь? – спросил Илугей, глаза которого заблестели. Монгольские воины – известные любители приврать. Может, все именно так и случилось… но неужели умирающий вытер меч и аккуратно положил его поверженному хану на грудь?

Мунке поразмыслил и покачал головой.

– Нет, пусть его четвертуют и бросят в выгребную яму. Остальное – дело солнца и мух.

Илугей понимающе кивнул. Это ведь тщеславие сверкало в глазах Мунке? Илугей не сомневался, что орлок не откажется от права на ханский престол, и не важно, каким образом это право у него появилось. Старый тысячник презирал Гуюка и с облегчением думал о том, что народом будет править Мунке. Орлок ненавидел цзиньскую культуру, незаметно пропитавшую повседневную жизнь. Он станет править как монгол, как Чингисхан. Илугей спрятал улыбку, хотя его старое сердце пело.

– Как прикажешь, господин, – невозмутимо отозвался он.

Глава 10

Обратный путь занял месяц – почти в два раза меньше, чем дорога из Каракорума. Свободный от приказов Гуюка, Мунке поднимал воинов на заре, гнал во всю прыть и дважды думал, прежде чем объявить привал.

Когда вдали замаячили светлые городские стены, настроение воинов было трудно определить. Они везли тело хана, и многие стыдились того, что не исполнили свой долг перед Гуюком. Однако Мунке держался уверенно, уже не сомневаясь в полноте своей власти. Гуюка как хана не любили, и многие воины по примеру орлока нос не вешали.

Печальную весть отправили вперед с ямскими гонцами. В итоге Сорхатани успела подготовить город к трауру. Утром, когда подошло войско, развели огонь под жаровнями, полными кедровых щепок и агарового дерева. Над Каракорумом вился серый дым, наполняя город ароматами, в кои веки заглушавшими вонь забитых сточных канав.

Вместе с дневными стражниками, облачившимися в свои лучшие доспехи, Сорхатани ждала у городских ворот войско старшего сына. Хубилай только вернулся в Каракорум: раньше Мунке он успел лишь благодаря тому, что скакал под видом ямского гонца. «Старость не радость», – думала Сорхатани, стоя на ветру и глядя на пыль, которую поднимали десятки тысяч всадников. Один из стражей прочистил горло и зашелся кашлем. Сорхатани глянула на него, молча призывая к тишине. Мунке был еще далеко, поэтому она приблизилась к стражнику и коснулась рукой его лба. Тот пылал. Женщина нахмурилась. Краснолицый охранник не мог ответить на ее вопросы. Когда Сорхатани заговорила, он бессильно поднял руку, и она, раздосадованная, жестом отправила его прочь от ворот.

В горле запершило, и Сорхатани сглотнула, чтобы не раскашляться. Лихорадка одолела двух ее слуг, но женщине сейчас было не до этого: Мунке возвращался.

Сорхатани подумала о муже, погибшем много лет назад. Толуй отдал жизнь за спасение Угэдэй-хана и даже не мечтал, что его сын однажды взойдет на ханский престол. Но раз Гуюк погиб, других кандидатов нет. Бату обязан ей всем, не только жизнью. Хубилай не сомневался, что Бату не станет мешать ее семье. Сорхатани беззвучно поблагодарила дух мужа за то, что Толуй пожертвовал собой и сделал случившееся возможным.

Войско остановилось и рассредоточилось вокруг города. Коней разгружали и пускали пастись на траве, выросшей за месяцы похода. Сорхатани подумала, что луга Каракорума скоро снова станут пустыней. Вон Мунке с темниками и тысячниками. Интересно, расскажет ли она ему когда-нибудь о роли, которую сыграла в гибели Гуюка? Все пошло не так, как планировали они с Хубилаем. Сорхатани собиралась только спасти Бату, но гибели хана не желала. Фавориты Гуюка тряслись от ужаса с тех пор, как услышали, что их покровитель мертв. Сорхатани натерпелась от них столько мелких пакостей, что теперь открыто наслаждалась их страданиями. Она распустила стражу, которую приставил к ней Гуюк. Откровенно говоря, Сорхатани не имела на это права, но стражники сами почувствовали, что ветер переменился, и исчезли из ее покоев с удивительной быстротой.

Мунке подъехал, спешился и сдержанно обнял мать. Сорхатани заметила у него на поясе меч с волчьей головой, символ власти, но виду не подала. Мунке еще не хан, его ждет немало трудных дней, пока Гуюка не похоронили или не сожгли.

– Мама, боюсь, я привез дурные вести. – Открыто о случившемся еще не сообщали. – Гуюк-хан пал от руки своего слуги во время охоты.

– Пробил скорбный час для нашего народа, – церемонно отозвалась Сорхатани, наклонив голову. Подступающий кашель стянул грудь, и женщина спешно проглотила слюну. – Необходимо провести новый курултай. Я разошлю гонцов и следующей весной созову всех в город. Народу нужен хан, сын мой.

Мунке пристально посмотрел на мать. Глаза ее блестели. Тонкий намек, скрытый в конце фразы, вероятно, расслышал один орлок. Он чуть заметно кивнул в ответ. Военачальники уже считали Мунке ханом, ему осталось лишь объявить об этом всенародно. Он сделал глубокий вдох, глянул на почетный караул, который собрала его мать, и со спокойной уверенностью проговорил:

– Нет, только не среди этих холодных камней. Я – будущий хан, внук Чингиса, решение за мной. Я соберу народ в Авраге, где Чингисхан провел первый курултай.

На глаза Сорхатани навернулись непрошеные слезы гордости, и она молча кивнула.

– Народ отдалился от принципов, заложенных моим дедом, – объявил Мунке уже громче, чтобы слышали и военачальники, и стража. – Я верну его на путь истинный.

Он взглянул на раскрытые городские ворота, за которыми десятки тысяч человек работали на благо империи: кто вносил скромную лепту, кто – большую, соразмерно своим доходам. На лице Мунке мелькнуло презрение. Впервые после известия о гибели Гуюка Сорхатани встревожилась. Думалось, сыну понадобится ее помощь, чтобы подчинить город своей власти, а Мунке, казалось, не видел Каракорум и не интересовался им.

Когда он заговорил, опасения Сорхатани подтвердились.

– Мама, тебе стоит удалиться в свои покои. По крайней мере, на несколько дней. Я привез в Каракорум горящую ветвь и, прежде чем стать ханом, очищу город от скверны.

Сорхатани отступила на шаг, а Мунке вскочил на коня и через городские ворота поскакал к дворцу. Его свита была при оружии. Сорхатани по-иному взглянула на хмурые лица воинов, последовавших в Каракорум за своим господином. Они подняли такую пыль, что она закашлялась, из глаз снова потекли слезы.

К полудню благовония на жаровнях догорели, начался положенный траур по Гуюк-хану. Его тело поместили в дворцовый подвал, чтобы обмыть и обрядить для погребального костра.

Через полированные медные двери Мунке вошел в зал для приемов. Завидев его, придворные поклонились, коснувшись лбами деревянного пола. Гуюку это нравилось, а вот Мунке…

– Встать! – рявкнул он. – Хотите – кланяйтесь, но цзиньского лизоблюдства я не потерплю.

С гримасой отвращения Мунке сел на богато украшенный трон Гуюка. Слуги неуверенно поднялись; орлок внимательно на них посмотрел и нахмурился. В зале не было ни одного чистокровного монгола – вот чего за несколько лет добились Гуюк и его отец, правивший до него. Какой смысл покорять народы, если они покоряют ханство изнутри? Главное – чистота крови. Но эту прописную истину такие, как Гуюк и Угэдэй, усвоить не в состоянии. Присутствующие в зале управляли империей, устанавливали налоги, обогащались, а их завоеватели прозябали в нищете. От злости Мунке оскалился, еще больше всех напугав. Вот он глянул на Яо Шу, ханского советника. Долго не сводил с него глаз, вспоминая уроки, которые давал ему цзиньский монах. Яо Шу научил его основам буддизма, арабскому и китайскому… Как Мунке ни презирал ту науку, он восхищался учителем и понимал: Яо Шу незаменим. Орлок поднялся и прошел мимо слуг, хлопая старших по плечу.

– Встаньте у трона, – велел он, и те тотчас же повиновались. В итоге он отобрал шестерых и остановился возле Яо Шу. Советник не сутулился, хотя, вероятно, в зале был самым старшим. В молодости он знал Чингисхана, и уже за это Мунке не мог его не уважать. – Этих людей ты, советник, оставишь. Остальных наберешь из чистокровных монголов. Не допущу, чтобы моим городом управляли чужеземцы.

Яо Шу мертвенно побледнел, но в ответ лишь отвесил поклон.

Мунке улыбнулся. Он был в доспехах, наглядно показывая, что шелк в Каракоруме больше не носят. Возмужавшие в битвах, монголы попали в руки цзиньских придворных. Это никуда не годится. Мунке приблизился к стражнику и шепнул ему на ухо приказ. Тот убежал прочь, а писцы и придворные встревоженно уставились на орлока, который, продолжая улыбаться, смотрел на город в открытое окно.

Стражник принес палку с тонким кожаным шнуром на конце. Плеть. Мунке взял ее и расправил плечи.

– Вы разжирели в городе, которому не нужны, – заявил он, махнув плетью в воздухе. – Отныне такому не бывать. Вон из моего дома!

Придворные застыли, потрясенные его словами, и Мунке тотчас воспользовался замешательством.

– Ах вы еще и обленились при Гуюке и Угэдэе?! Когда монгол – любой из монголов – отдает приказ, нужно пошевеливаться!

Мунке хлестнул ближайшего к нему писца, перевернув плеть рукоятью вперед. Тот с криками упал на спину, а Мунке принялся от души его дубасить. Зал огласился криками – придворные спасались бегством, а орлок ухмылялся. Он хлестал, хлестал и хлестал, порой до крови. Писцы бросились вон из зала, а Мунке продолжал бить замешкавшихся по ногам, по лицам – куда попало.

Он гнал их к внутреннему двору, где на солнце блистало серебряное дерево. Иные падали, а Мунке смеялся и пинками заставлял их подниматься, кряхтя от боли. Словно пастух среди овец, он орудовал плетью, чтобы отара не разбредалась. Наконец впереди замаячили ворота. На башнях по разные стороны от них стояли стражники и изумленно взирали на происходящее. Мунке не сбавил темп, даром что взмок от пота. Он хлестал, пинал, лупил, пока не вытолкнул за ворота последнего цзиньца. Лишь тогда остановился, тяжело дыша в тени ворот.

– Вы достаточно получили от монголов, – объявил он. – Отныне либо честно зарабатывайте себе на хлеб, либо голодайте. Сунетесь ко мне в город – поплатитесь головой.

Цзиньцы взвыли от злости, и Мунке подумал, что они еще припомнят ему эту обиду. У многих в Каракоруме остались жены и дети… Только орлоку было все равно. Ему даже хотелось, чтобы придворные взбунтовались – так и подмывало схватиться за меч. Ученых и писцов Мунке не боялся. Они же цзиньцы – ни ум, ни гнев им не помогут.

Когда яростные вопли сменились бессильным ропотом, орлок посмотрел вверх на стражников.

– Закройте ворота! – скомандовал он. – Запомните их лица. Сунется кто в город, разрешаю пустить стрелу.

Видя ужас в глазах толпы, Мунке рассмеялся. Оспорить его приказы не решался никто. Он подождал, пока ворота закроются, а вид на равнины сузится в щелку и исчезнет начисто. Цзиньцы за воротами выли и рыдали, а Мунке кивнул дневным стражникам, бросил наземь окровавленную плеть и двинулся во дворец. По дороге ему попались тысячи цзиньских лиц: люди выглядывали из домов посмотреть на человека, который весной станет ханом. Мунке поморщился: ему снова напомнили, как сильно город отклонился от своего истинного предназначения. Только он не Гуюк и препятствовать своим планам не позволит. Монголы теперь – его народ.

Аромат агарового дерева был уже не таким сильным, как утром, но в городе по-прежнему воняло, как в лазарете после битвы. Мунке мрачно подумал о ранах, которые видал в своей жизни, – воспаленные и блестящие от гноя. Нужна смелость и твердая рука, чтобы очистить такую рану; зато после болезненного надреза начнется заживление. Мунке улыбнулся на ходу. Твердой рукою станет он.

К наступлению темноты Каракорум загудел. По приказу Мунке воины отрядами по десять-двадцать человек проникли в город и прочесали каждую улицу, осмотрев имущество каждой семьи. При малейших признаках сопротивления хозяев вытаскивали на улицу, прилюдно избивали и оставляли на дороге до тех пор, пока осмелевшая родня не выползала и не забирала их обратно. Иные целую ночь валялись там, где их бросили.

Ложа больных и те обыскивали – а вдруг где спрятано золото или серебро. Больных вытряхивали из постелей и заставляли стоять на холоде, пока воины не закончат. Многие кашляли и дрожали, с бессильной апатией наблюдая за бесчинствами. Больше других пострадали цзиньские семьи, но и ювелиры-мусульмане за ночь потеряли все свое добро – от сырья до готовых украшений, выставленных на продажу. По идее, все, что изъяли, следовало описывать, а на деле ценности исчезали за пазухами дээлов, которые воины носили поверх доспехов.

Рассвет не принес передышки – лишь выявил масштаб погромов. На каждой улице валялось по трупу, город оглашал плач женщин и детей.

Центром погромов стал дворец – точнее, роскошные покои придворных и фаворитов Гуюка. Их жены либо достались воинам Мунке, либо угодили за городские ворота к своим мужьям. Атрибуты высоких должностей уничтожили: и гобелены, и буддийские скульптуры. Впрочем, во дворце зачистка проходила под личным надзором Мунке. Все ценное аккуратно собирали и складывали в подвалах, прочее сжигали на огромных уличных кострах.

На второй вечер после возвращения в город орлок вызвал в зал для приемов двух военачальников, которым доверял больше других. Илугея и Нояна он считал настоящими монголами, выросшими с луками в руках. Ни тот ни другой не поддавались цзиньским веяниям. Впрочем, уже и поддавшиеся спешно брили голову и избавлялись от чужеземных вещей. Мунке недвусмысленно выразил свою волю, когда плетью выгнал из города цзиньских писцов.

Сам факт встречи с военачальниками в отсутствие иноземных чиновников, которые фиксировали бы сказанное, был решительным отказом от наследия Гуюка. Яо Шу Мунке пощадил, но не желал допускать старика на собрание, пока обсуждается главное. Прежний хан наделал уйму долгов, а ведь их нужно выплачивать. Лишь Отцу Небу известно, как Гуюк умудрился столько занять, притом что казна пустовала. Встревоженные купцы уже осаждали Мунке просьбами расплатиться по распискам. Орлок поморщился. Отобранное у цзиньцев покроет большинство долгов Гуюка, но это значит остаться без средств на многие месяцы. Честь обязывала расплатиться, к тому же Мунке нуждался в благоволении купцов и в их товаре. Оказывается, дело хана не только громить врагов.

Мунке еще не понял, правильно ли поступил, согнав всех придворных с насиженных мест. Он подозревал, что Яо Шу закидает его мелкими проблемами – хотя бы потому, что не одобряет этот шаг. Ну и пусть, воспоминания о забавах с хлыстом грели Мунке душу. Он должен был показать, что не такой, как Гуюк, и что отныне Каракорум принадлежит монголам.

– К Дорегене людей отправили? – спросил орлок Нояна.

Военачальник гордо стоял перед ним в традиционном дээле, лицо его лоснилось от свежего бараньего жира. Он явился без доспехов, а меч Мунке разрешил оставить. В отличие от Гуюка и Угэдэя, своего окружения орлок не боялся.

– Да, господин, отправили. Как выполнят задание, они сразу мне сообщат.

– А как насчет Огуль-Каймиш, жены Гуюка? – спросил Мунке, переведя взгляд на Илугея.

Прежде чем ответить, тот поджал губы.

– Эта проблема… еще не решена, господин. Я посылал воинов к ней в покои. Их не впустили, а я подумал, что тебе не захочется поднимать шум. До завтра она непременно выйдет.

Мунке не отреагировал на эти слова, и Илугей вспотел под взглядом его желтых глаз. Наконец орлок кивнул.

– Как ты, Илугей, выполняешь мои приказы, меня не касается. Доложи, когда все будет готово.

– Да, господин, – отозвался тот и вздохнул с облегчением.

Мунке отвернулся, и Илугей заговорил снова:

– Огуль-Каймиш… в городе любят, господин мой. Везде только и говорят о ее беременности. Могут начаться волнения.

Орлок зыркнул на потного старика.

– Так вытащи ее из покоев ночью. Избавься от нее, Илугей, это мой приказ.

– Да, господин. – Военачальник пожевал губу. – Огуль-Каймиш не расстается с двумя служанками. Если верить сплетням, та, что постарше, разбирается в травах и древних обрядах. Боюсь, не околдовала ли она госпожу своими заклинаниями.

– Я ничего не слышал… – Мунке осекся. – Да, Илугей. Повод хороший. Раскопай правду. Колдовство – злодеяние серьезное. Если обвиним Огуль-Каймиш в колдовстве, никто за нее не вступится.

Он отпустил военачальников и вызвал Яо Шу. Нелегка жизнь будущего хана, но Мунке избрал себе высокую цель. Он вскроет гноящуюся рану, и та очистится. Всего через несколько месяцев он будет править монгольской империей без цзиньской скверны в самом ее сердце. Прекрасная мечта! Сверкающими от счастья глазами Мунке смотрел, как ему кланяется Яо Шу.

Глава 11

Дорегене сидела в летнем дворце своего мужа. Тишину в зале нарушало лишь негромкое шипение лампы. Опрятный белый дээл, новые туфли из белого полотна, седые волосы убраны назад так, что из парных заколок не выскальзывает ни пряди. Украшений не осталось: Дорегене все раздала. В такое время о прошлом думать не хотелось, а о настоящем не получалось. Она столько плакала по Гуюку, что болели глаза, но сейчас в душе воцарилось спокойствие. Слуг тоже не осталось. Когда ей сообщили, что по дороге из Каракорума идут воины, у Дорегене сердце екнуло. В летнем дворце жили двенадцать слуг, кое-кого она знала десятилетиями. Со слезами на глазах госпожа отдала им все золото и серебро, которое сумела найти, и отпустила. Она не сомневалась: воины Мунке перебьют их, когда явятся сюда. Дорегене слышала о расправах, проводимых орлоком в городе, и даже подробности отдельных казней. Мунке избавлялся от тех, кто поддерживал Гуюка, и она не удивилась, что он послал к ней воинов; чувствовала только усталость.

Когда слуги разошлись, Дорегене устроилась в самом спокойном месте дворца и устремила взгляд на закат. Пуститься в бега не позволял возраст, даже если бы она надеялась ускользнуть от преследователей. Как странно смотреть в глаза неминуемой смерти, хотя ни страха, ни злости не было. Дорегене совсем недавно потеряла любимого сына и слишком сильно по нему горевала, чтобы жалеть себя. Она чувствовала себя обессиленной, как человек, переживший свирепый шторм: он способен лишь судорожно дышать и отлеживаться на камнях, глядя прямо перед собой.

Из ночного сумрака донеслись голоса воинов Мунке: они подъехали и спешились. Дорегене слышала тихие звуки, от стука сапог по камням до звона упряжи и доспехов. Она подняла голову, вспоминая лучшие годы. Угэдэй, ее муж, был хорошим человеком и хорошим ханом, но мстительная судьба не дала ему прожить долгую жизнь. Не погибни он… Дорегене вздохнула. Не погибни Угэдэй, она не ждала бы смерти, брошенная всеми во дворце, который знал счастливые дни. Дорегене подумала о розовых кустах, подаренных ей Угэдэем. Без присмотра они одичают. Женщина размышляла то об одном, то о другом, прислушиваясь к приближающимся шагам.

Гордился бы Угэдэй Гуюком? Дорегене сомневалась. Великим человеком ее сын не был. Лишенная будущего, она четче видела прошлое: сколько ошибок совершила, сколько неверных решений приняла. Глупо оглядываться назад и думать: если бы да кабы… Но удержаться от этого Дорегене не могла.

Когда за дверями зала заскрипели сапоги, ее мысли скомкались. Она вдруг испугалась и сложила руки замком. И тут в зал один за другим стали входить воины. Они ступали чуть слышно и держали мечи наголо, опасаясь нападения. Дорегене едва не рассмеялась, глядя на них, и медленно поднялась, чувствуя, как протестуют колени и спина.

Старший из воинов приблизился и удивленно посмотрел на нее.

– Госпожа, ты одна? – спросил он.

Глаза Дорегене вспыхнули.

– Я не одна. Справа от меня – мой муж Угэдэй-хан, слева – мой сын Гуюк-хан. Неужели вы их не видите? Они наблюдают за вами!

Слегка побледнев, воин скользнул взглядом направо, потом налево, словно Дорегене впрямь защищали духи. Но тут же поморщился: спутники следят за каждым его шагом и каждое слово передадут Мунке.

– Госпожа, я выполняю приказы, – проговорил он, как будто извиняясь.

Дорегене еще выше подняла голову, вытянувшись в струну.

– Меня загрызают псы, – пробормотала она, презрением изгоняя страх, и громко добавила: – За все на свете нужно платить, воин. – Подняла глаза, словно видела сквозь каменную крышу над головой. – Мунке-хан падет. Нальются кровью его глаза, сон и покой он забудет. Жить ему в боли и немочи, а потом…

Одним взмахом меча воин перерезал Дорегене горло. Она со стоном упала, быстро ослабев; ее кровь хлынула на сапоги воина. Посланцы Мунке молча смотрели, как умирает старая женщина. Летний дворец они покинули быстро, испуганные тишиной, сели на коней, не глядя друг на друга, и поскакали прочь.

Военачальник Илугей стоял перед Мунке и, сам не понимая почему, волновался. Откуда эти странные переживания? Для нового правителя естественно истреблять сторонников своего предшественника. Кроме того, совершенно разумно устранить тех, кто связан с прошлым режимом кровными узами. Восстания не вспыхнут, если дети врагов не вырастут и не научатся ненавидеть. Потомки Чингисхана усвоили уроки его жизни.

С особым удовольствием Илугей заносил своих врагов в списки, которые готовил для Мунке. О такой власти он и не мечтал! Просто диктуешь писцу имя, а через день ханская охрана разыскивает и казнит названного. Протестовать никто не осмеливался.

Но увиденное тем утром выбило Илугея из колеи. Мертворожденные дети для него не в новинку, его собственные жены родили ему четверых таких. Но, наверное, поэтому холодное маленькое тельце подточило его решимость. Илугей полагал, что Мунке заподозрит его в слабости, поэтому старался говорить равнодушно.

– Господин мой, боюсь, жена Гуюка потеряла рассудок, – доложил он орлоку. – Лепечет, как дитя, льет слезы, баюкает мертвого младенца, точно живого…

Мунке закусил нижнюю губу, раздосадованный тем, что простое задание обернулось такими трудностями. Наследник был бы угрозой; сейчас же Мунке мог спокойно отослать Огуль-Каймиш к родителям. Он, конечно, фактически хан, но не провозглашенный перед всем народом, и у его власти есть предел… Мунке беззвучно проклял человека Илугея, сообщившего ненужные подробности преступлений Огуль-Каймиш. От обвинения в колдовстве не отмахнешься, это уже серьезно. Орлок сжал кулаки, вспомнив тысячи других дел, которыми следовало заняться. За несколько дней были казнены сорок три сторонника Гуюка. Их кровь залила учебное поле вокруг города. В ближайшее время кровь прольется снова, иначе гнойную рану не вскрыть.

– Приказ остается в силе, – наконец проговорил Мунке. – Добавь ее имя к списку, и покончим с этим.

Илугей поклонился, пряча разочарование.

– Твоя воля, господин.

Глава 12

Огуль-Каймиш стояла на берегу Орхона и смотрела на темную воду. Связанные за спиной руки онемели и опухли. Ее караулили двое мужчин, следивших, чтобы она не бросилась в реку раньше времени. Огуль дрожала на утреннем холоде, но старалась обуздать свой страх, чтобы не потерять достоинство.

Присутствовал и Мунке со своим окружением. Он слушал кого-то из военачальников и улыбался. Минули те дни, когда хан со свитой выглядели живописно и ярко. Сейчас все воины и старшие помощники Мунке носили простые дээлы, украшенные разве что стежкой, а большинство и традиционную прическу – длинный хохол на бритой макушке. Лица лоснились от свежего бараньего жира. Без оружия явились только Яо Шу и уцелевшие цзиньские писцы, у остальных мечи болтались чуть ли не у лодыжек – тяжелые кавалерийские мечи, которыми на всем скаку рубят врагов. В Каракоруме имелись собственные плавильни, где оружейники день-деньской трудились у горнил. Каждый понимал: Мунке готовится к войне и начнет ее сразу, как только добьет друзей и соратников Гуюка.

Друзей и соратников ее мужа… В тот день Огуль ничего не чувствовала, словно вокруг сердца вырос защитный панцирь. Она потеряла слишком много и слишком быстро – от случившегося до сих пор кружилась голова. На старую Баярму, свою любимую служанку, Огуль даже взглянуть не смела – связанная, бедняжка ждала казни вместе с десятком других.

Орлок никуда не спешил. Самый крупный в своей свите, он выделялся на фоне присутствующих, тем более что стоял в центре. Тяжелый, а двигается легко – вот что дают сила и молодость, позволяющая ею насладиться. Огуль мечтала, чтобы он упал замертво перед всеми, только разве такое случится? Мунке же не замечал страданий жалкой кучки приговоренных. На глазах у Огуль он взял у слуги чашу с араком и захохотал вместе с приятелями. Почему-то это особенно ранило: столько презрения даже в последний день жизни… Один из связанных не выдержал и обмочился – штаны потемнели, под ноги потекла тонкая теплая струйка. Несчастный не заметил этого: глаза у него уже помутнели. Огуль отвернулась, набираясь смелости. Всем этим людям грозит лишь удар меча. Ее же казнь будет медленной.

Мунке помнил, что жена хана сама становится царских кровей, и это не сулило ничего хорошего. Огуль посмотрела на темные воды канала, который прорыл Угэдэй, и снова содрогнулась. Захотелось опорожнить мочевой пузырь, хотя утром женщина старалась не пить. От напряжения руки и ноги похолодели, пульс участился. При этом Огуль сильно потела, под мышками появились темные пятна. Она прислушивалась к малейшим изменениям в себе и дрожала, отчаянно стараясь отвлечься.

Мунке допил арак, швырнул чашу слуге и кивнул военачальнику. Тот заорал, призывая к порядку. По струнке вытянулись все, даже кое-кто из приговоренных, насколько могло получиться в путах. Огуль лишь головой покачала: несчастные глупцы, неужели они надеются разжалобить мучителей? Ничего не выйдет.

Яо Шу тоже присутствовал, хотя Огуль почудилось, что ему очень не по себе. Поговаривали, что советник пропустил первые казни, сославшись на болезнь, но изощренный мучитель Мунке почувствовал неладное, и теперь без Яо Шу не обходилась ни одна расправа. Зачитали список приговоренных. Огуль слушала имена и грустно наблюдала, как каждый из приговоренных кивает, услышав свое.

После долгого ожидания страшная процедура неожиданно ускорилась. Несчастных пинками заставили опуститься на колени, а от свиты Мунке отделился молодой воин с длинным мечом. Огуль знала: служить орлоку для него большая честь. На его месте мечтали оказаться многие воины, еще не пролившие кровь в битве. Огуль вспомнила, как в одном далеком городе Чингисхан подверг казни десятки тысяч человек, только чтобы научить воинов убивать.

Огуль не слушала обвинений, которые дрожащим голосом зачитывал Яо Шу, держа текст перед собою. Палач уже подошел к первой коленопреклоненной фигуре, готовясь произвести хорошее впечатление на Мунке.

Началась расправа. Огуль не сводила глаз с реки, игнорируя крики одобрения и смех людей орлока. Баярма стояла четвертой, и Огуль заставила себя взглянуть на старуху. Служанку обвинили заодно с Огуль-Каймиш – мол, именно она научила жену хана колдовству.

Когда мечник резко заговорил с нею, Баярма не склонила голову и не вытянула шею. Не обращая на него внимания, она смотрела на Огуль. Женщины переглянулись, и служанка улыбнулась, прежде чем два удара мечом отняли у нее жизнь.

Огуль смотрела на темные воды, пока расправа не закончилась. Когда казнили последнего, она подняла голову и увидела, что молодой палач потрясенно разглядывает свой клинок. Наверняка на нем остались зазубрины от костей. Мунке подошел к юноше, похлопал по спине и вручил чашу с араком. Огуль наблюдала за ними с мрачной ненавистью. Когда орлок повернулся к ней, у женщины испуганно екнуло сердце, а связанные руки непроизвольно зашевелились.

Яо Шу назвал ее имя. На сей раз голос его дрогнул так явно, что Мунке нахмурился. Чингисхан запретил монголам проливать благородную кровь. Но мысль об иных способах казни вселяла в Огуль панику.

– Огуль-Каймиш опозорила имя хана колдовством и прочими непотребными делами, доведшими до убиения собственного дитяти.

Женщина сжала кулаки, погружаясь во внутреннюю пустоту, чтобы устоять на ногах.

Яо Шу дочитал обвинение и спросил, не выступит ли кто-нибудь в защиту Огуль-Каймиш. В воздухе витал запах крови. Никто не шевельнулся, и Мунке кивнул воинам, стоявшим рядом с Огуль.

Несчастная дрожала, когда ее уложили на толстую войлочную подстилку. Непроизвольно задвигались ноги – инстинкты заставляли бежать, а она не могла. Яо Шу вдруг начал читать молитву. Мунке свирепо глянул на него, но старик продолжал молиться, хоть у него срывался голос.

Воины завернули Огуль так плотно, что затхлый войлок облепил ей лицо и наполнил легкие пылью. Поддавшись панике, женщина вскрикнула, но крик тут же заглушила плотная ткань. Материал натянулся: сверток скрепили кожаными ремнями и застегнули застежки. При Мунке звать на помощь Огуль не собиралась, но не сдержала стон, вырвавшийся из горла, как из ловушки. Тишина казалась бесконечной, собственный пульс звучал в ушах Огуль барабанной дробью. Сверток пришел в движение – его медленно покатили к каналу.

Когда ледяная вода накрыла ее, Огуль дико забилась, глядя, как вокруг лопаются серебряные пузырьки. Войлочный сверток быстро пошел ко дну. Огуль задержала дыхание и терпела, сколько могла.

Ночь выдалась холодная, но Сорхатани лежала под одной простыней. Хубилай склонился над ней, а взяв за руку, чуть не отпрянул: такой горячей была мать. Прокатившаяся по Каракоруму лихорадка уже шла на убыль: день ото дня заболевало все меньше людей. Так случалось каждое лето: зараза терзала десятки или сотни горожан, зачастую еще не окрепших от прошлого недуга.

Со слезами на глазах Хубилай смотрел, как мать задыхается от кашля. Сорхатани изгибалась дугой, слабые мышцы напрягались. Приступ закончился, она судорожно вдохнула воздух. Женщина жалела, что сын видит ее такой изнуренной. Она улыбнулась, хотя глаза ее были тусклыми и безжизненными.

– Продолжай, – попросила она.

– Яо Шу заперся у себя в покоях. Никогда не видел его таким расстроенным. Бедная Огуль! Ужасная смерть…

– Смерть всегда ужасна, – прохрипела Сорхатани. – Иначе не бывает, Хубилай. Нам дано лишь не замечать ее, пока она не настигнет нас. – Говорить было невыносимо тяжело, и Хубилай попробовал остановить Сорхатани, но она лишь отмахнулась. – Люди на это великие мастера. Живут, понимая, что умрут, часто говорят об этом, а сами не верят. Каждый втайне надеется, что именно его смерть обойдет стороной, что именно он будет жить вечно и не состарится. – Она снова закашлялась; Хубилай морщился и терпеливо ждал, пока мать сможет дышать. – Вот и я даже сейчас надеюсь… выжить. Сынок, я старая дура.

– Не старая и не дура, – тихо возразил Хубилай. – Ты до сих пор мне нужна. Чем бы я занимался, если бы не разговаривал с тобой?

Сорхатани снова улыбнулась, ее лицо сморщилось, как старая тряпка.

– Я не хочу… отправляться к твоему отцу сегодня же. Хочу сказать Мунке, что я думаю о его казнях.

Хубилай скривился.

– Судя по слухам, он потряс воображение тайджи и военачальников. А кому по вкусу бойня? Они называют его новым Чингисом.

– Наверное, так оно и есть, – задыхаясь, проскрипела Сорхатани.

Хубилай поднес ей чашу с яблочным соком, который она выпила с закрытыми глазами, и заметил:

– Мунке мог прогнать Огуль-Каймиш и ее старую служанку.

Он изучал жизнеописание своего деда и подозревал, что мать права, однако это не избавляло от горечи. Менее ста казней – и его старший брат прослыл безжалостным. Разумеется, как правителю, это ему не мешало. Люди считали Мунке символом эпохи новых завоеваний. И вопреки опасениям и личной неприязни, Хубилай понимал, что они правы.

– Он станет ханом, сынок. Не оспаривай его решений. Запомни, твой брат не Гуюк. Мунке силен.

– И глуп, – шепнул Хубилай.

Сорхатани засмеялась, а потом закашлялась. Такого сильного приступа сын еще не видел. Она кашляла и кашляла, а когда промокнула рот простыней, он увидел на ткани кровавое пятно. Хубилай смотрел на него во все глаза.

Едва кашель стих, Сорхатани покачала головой и чуть слышно проговорила:

– Мунке не дурак, Хубилай. Он понимает куда больше, чем ты думаешь. Его воинам пастухами уже не стать. Он играет с огнем, сынок. Отступать поздно.

Хубилай нахмурился: ну почему его мать во всем поддерживает Мунке?! Ему хотелось разделить с ней свой гнев, а не выслушивать оправдания действий брата. Не успев заговорить, он вдруг понял: Сорхатани ему мать и лучшая подруга, но равного отношения к своим детям от нее не жди. Она просто не видит недостатков Мунке. Хубилай с досадой подумал, что в лучшем случае обидит ее. Он прикусил язык, запретив себе спорить.

– Я подумаю над этим. Мама, ты, главное, выздоравливай. Хочешь ведь увидеть, как Мунке станет ханом?

Сорхатани слабо кивнула. Прежде чем уйти, Хубилай вытер ей пот со лба.

Тело Гуюка сожгли на ритуальном костре за Каракорумом, и траур закончился. Тело разлагалось даже в холодном подвале, и от костра сильно пахло ароматическими маслами. Мунке наблюдал, как пламя уничтожает его предшественника. Каждый второй из присутствующих был пьян. Дух хана нужно проводить в мир иной – других предлогов не потребовалось. Пьяные тысячами брели к погребальному костру, брызгали араком с кончиков пальцев или попросту выплевывали в огонь. Кое-кто подбирался слишком близко и с криками отбегал: одежда занималась, и ее приходилось тушить. Во тьме мелькали тысячи мотыльков и кусачих насекомых, ярким светом привлеченных из города и поселений. Мошки гибли миллионами, летя на пламя и черным облаком нависая над костром. Мунке вспомнил девушек, слуг и воинов, похороненных вместе с Гуюком. «С ним горят одни мошки», – подумал он и улыбнулся.

Когда огромный костер превратился в сияющую гору выше человеческого роста, Мунке послал за братьями. По его приказу Хубилай, Хулагу и Ариг-Буга вместе с ним отправились в притихший город, оставив народ пировать. После такой ночи на свет появятся дети, в пьяных ссорах погибнут мужчины и женщины, но ведь жизнь и смерть соединены навеки. Все правильно, так и должно быть.

Братья шли по казавшемуся пустым городу. Мунке и Хубилай, не похожие ни внутренне, ни внешне, непроизвольно держались впереди. Хулагу, такой же коренастый и широколобый, как Мунке, старался не отставать от братьев. Ариг-Буга – самый низкорослый, с бегающим взглядом и старым уродливым рубцом через все лицо. Часть рубца была багровой, часть – желтой, как мозоль. Несчастный случай оставил его без переносицы, поэтому дышал Ариг шумно, через рот. Любой признал бы в четверке братьев, хотя непонимания между ними было больше, чем дружбы. Они молчали, ожидая, когда Мунке поделится с ними планами.

Хубилай нервничал больше других. Только он не отрекся от цзиньской культуры – ни в прическе, ни в тонкой шелковой одежде. Получился маленький бунт, но Мунке пока ничего не предпринимал.

Дворец охраняли ночные стражи: в свете ламп и тишине несли они свою службу. Кешиктены стояли по стойке смирно, а завидев орлока, вообще уподобились статуям. Мунке их словно не замечал, погрузившись в раздумья. Через внешний двор он буквально пронесся; Ариг-Буга едва поспевал за братьями, спешащими через внутренние дворы к залу для приемов.

Двери из полированной меди тоже караулили кешиктены. На сверкающих листах ни зеленого пятнышка, сильно пахло воском. Мунке еще не стал ханом, но в городе его приказы считались законами и выполнялись неукоснительно.

Со скрытым раздражением Хубилай наблюдал, как брат входит в зал, убирает салфетку с кувшина, наливает в чашу вино и выпивает его быстрыми глотками. Сидеть стало негде. Зал опустел – остался лишь длинный стол, заваленный картами и свитками, перевязанными разноцветными нитями. Сверкающий трон Гуюка и Угэдэя исчез – наверняка пылился где-нибудь в ожидании нового века.

– Хотите вина? Пейте! – предложил Мунке.

Хулагу и Ариг-Буга подошли к столу, а Хубилай все стоял у двери и ждал объяснений: зачем они здесь?

Объяснения последовали незамедлительно.

– Весной я стану ханом, – заявил Мунке. Он не торжествовал, просто констатировал факт. – Я – орлок войска и внук Чингисхана. Байдар возражать не будет, а Бату написал, что поддерживает меня.

Хубилай переступил с ноги на ногу, и Мунке остановился. Волею Угэдэя двум самым влиятельным тайджи достались далекие земли. Препятствий чинить они не станут. Простоватый Мунке вознесся над всеми ними. Он принимал это как должное; впрочем, если честно, никого другого тумены и не поддержали бы.

– Да, брат, быть тебе ханом, – проговорил Хубилай, соглашаясь с мнением Мунке. – Наш отец гордился бы сыном, который вознесся так высоко.

Орлок пристально на него взглянул: не смеется ли Хубилай? Насмешки не почувствовал – и хмыкнул, радуясь своему превосходству.

– Ничего, я и вас пристрою, – пообещал он братьям. Хубилай отметил, что обращается он к Хулагу и Ариг-Буге, но все равно кивнул. – Мы вознесемся вместе, как и хотелось бы отцу. Сегодня мы обсудим будущее нашей семьи.

Хубилаю не верилось, что будет именно обсуждение. Мунке уже вжился в роль властителя и теперь поучал их не как старший брат, а как отец детей. Он похлопал Хулагу по спине, и Хубилай подивился, как они похожи. Мунке был чуть шире в плечах, но глаза у Хулагу такие же холодные.

– Походы начнем, не дожидаясь весны, – объявил орлок. – Мир слишком долго ждал, пока падет слабый хан. Наши враги окрепли без руки у них на горле и ножа у сердца их близких. Пора напомнить, кто кому господин.

Хулагу осушил вторую чашу красного вина, причмокнул и одобрительно хмыкнул. Мунке довольно взглянул на него, отметив в брате те же черты, что и Хубилай.

– Хулагу, я назначаю тебя командующим войском Байдара на западе и выделяю еще три каракорумских тумена. Произвожу тебя в орлоки ста тысяч и даю в помощники трех лучших командиров: Байджу, Илугея и Китбуку.

Каково было удивление Хубилая, когда Хулагу опустился на колени и отвесил поклон.

– Спасибо, брат! – поблагодарил он, поднявшись. – Для меня это большая честь.

– Ты смерчем пронесешься по южным и западным землям, избрав отправным пунктом Самарканд. Байдар моим приказам не воспротивится. Заверши труды нашего деда, Хулагу. Зайди дальше, чем ходил он. Хочу, чтобы ты создал себе новое ханство, полное богатств.

Мунке вручил младшему брату свиток и проследил, как тот разворачивает карту тех земель, тщательно срисованную и размеченную кривыми и точками давно умершим персидским писцом. Хубилай восхищенно уставился на карту и невольно подошел ближе. Каракорумская библиотека полна сокровищ, которых он даже не видел…

– Великий город расположен вот здесь, на берегах реки Тигр. Так далеко не заходил сам Чингисхан. Этот город – центр религии, которую называют исламом. Языком ты, Хулагу, владеешь достаточно. Если покоришь его, превратишь в сердце своего нового ханства.

– Покорю, брат! – пообещал ошеломленный Хулагу.

Мунке понял, что брат вне себя от счастья, и снова налил ему вина.

– Потомки Толуя пришли к власти, – объявил он, глядя на Хубилая. – Мы не допустим, чтобы после нас положение изменилось. Дело деда продолжат наши потомки. Братья, это судьба. Наш отец отдал жизнь за спасение хана. Наша мать берегла этот город и родину, когда все попросту могло развалиться. – Глаза Мунке сияли: он явно рисовал себе будущее. – И все было ради этого момента: четверо братьев в главном зале дворца. Будущее ждет нас, как нежная отроковица.

Хубилай молча наблюдал, как улыбаются Хулагу и Ариг-Буга, очарованные красивыми словами Мунке. Стоять отдельно от братьев было неприятно, и он, наполнив чашу вином, выпил. Младшие братья расступились, чтобы он дотянулся до кувшина, а Мунке нахмурился. Хубилай потягивал вино, с досадой чувствуя, что Ариг-Буга трепещет от желания услышать, что уготовано ему; рубец на лице стал темно-розовым, чуть ли не красным.

В этот самый момент будущий хан сжал руку самого младшего из братьев.

– Ариг, я говорил с нашей матерью и заручился ее согласием.

Хубилай пристально взглянул на Мунке. Он искренне сомневался, что здоровье позволяет Сорхатани вести серьезные разговоры. Тем временем старший брат продолжал, не подозревая о его скептицизме:

– Мы вместе решили, что семейные земли унаследуешь ты – все, кроме Каракорума, который останется собственностью великого хана. Мне этот грязный дворец не нужен, но, говорят, для народа он символ империи. Остальным от моего имени будешь править ты.

Ариг-Буга чуть вино не пролил – тоже бухнулся на колени и склонил голову в знак преданности. Когда младший брат поднялся, Мунке обнял его за плечи и одарил любящим взглядом.

– Эти земли принадлежали нашему отцу, Ариг, а прежде – Чингису. Заботься о них, пусть на них зеленеют поля и пасутся тучные стада.

– Позабочусь, брат, обещаю, – отозвался Ариг-Буга. Несколько слов Мунке сделали его баснословным богачом. Теперь Арига ждали миллионные стада и табуны коней, не говоря о высоком положении. В мгновение ока старший брат наделил его властью.

– Подробности узнаете завтра, – продолжал Мунке. – Приходите на заре, и услышите обо всех планах.

Он повернулся к Хубилаю, и младшие притихли, ощущая извечное противостояние между старшими. Мунке словно сошел с картины, изображающей монгольского воина в расцвете лет. Высокий Хубилай в цзиньском платье казался полной его противоположностью.

– Хулагу, Ариг, оставьте нас, – тихо попросил Мунке. – Нам с Хубилаем нужно переговорить с глазу на глаз.

Младшие братья двинулись прочь, не взглянув на Хубилая. Их пружинящая походка говорила о резко возросших амбициях. Хубилай почти завидовал их уверенности и легкости, с которой она появилась.

Когда Хулагу с Ариг-Бугой ушли, Мунке наполнил чаши вином и вручил одну Хубилаю.

– А с тобой, брат, мне что делать?

– Похоже, ты все спланировал. Почему не скажешь?

– Хубилай, ты ведь из города почти не выезжал. Когда я участвовал в походе с Субудаем, ты сидел здесь, забавляясь с книжками и перышками. Когда я брал Киев, ты учился одеваться, как цзиньская девушка, и мыться дважды в день. – Мунке придвинулся к Хубилаю и скривился от тонкого запаха. – Человеку с твоими… вкусами подойдет должность в городской библиотеке.

Хубилай весь подобрался, понимая, что Мунке нарочно его дразнит, но все равно почувствовал, что краснеет от оскорбления.

– Ничего постыдного в образовании нет, – процедил он. – Если ты станешь ханом, то я – счастливейшим из горожан.

Мунке с глубокомысленным видом потягивал вино, хотя Хубилай подозревал, что решение брат принял задолго до этой встречи. Умом он не блистал, зато отличался терпением и методичностью. Зачастую эти качества не менее полезны.

– Я обещал отцу заботиться о семье. Вряд ли он хотел, чтобы я оставил тебя перебирать пыльные свитки заляпанными чернилами пальцами. – Хубилай не решался посмотреть на свои пальцы, хотя Мунке не ошибся. – Он мечтал видеть сыновей воинами, а не цзиньскими писцами.

Обида не позволила Хубилаю промолчать.

– Мы еще детьми были, а Чингисхан велел своему окружению со всеми проблемами обращаться ко мне. Он говорил, что за любыми преградами я вижу истину. Сказать тебе, что нужно делать?

Мунке медленно улыбнулся.

– Нет, Хубилай, это я скажу тебе, что делать. Хулагу уничтожит твердыни ислама. Ариг-Буга позаботится о родине. А у меня сотни других дел, даже вон в Корё есть. Каждый день встречаюсь с посланцами десятков мелких племен… По сути, я уже хан, отец народа. Тебе же уготован другой путь, работа, которую не закончили Чингисхан и Угэдэй.

Хубилай нервно сглотнул, догадавшись, что к чему.

– Империя Сун, – пробормотал он.

– Да, империя Сун. Десятки городов, миллионы крестьян. Вот тебе миссия – заверши начатое Чингисом.

– И как я должен воплотить в жизнь твою великую мечту? – тихо спросил Хубилай, топя злость в глотке вина.

– Завоевание империи Цзинь Чингисхан начал с государства Си Ся. Мои советники нашли другие ворота – в Сун. Хочу, чтобы ты, Хубилай, повел армию к юго-западной границе, к провинции Юньнань. Большой город там только один, но сунцы способны собрать армию, равную моей. Впрочем, особых сложностей не предвидится, даже для тебя, не познавшего вкус битвы. – Мунке улыбнулся, чтобы его снисходительное замечание получилось не таким едким. – Хочу, чтобы ты стал достойным внуком Чингисхана – монгольским завоевателем. И у меня есть возможность и желание изменить твою жизнь. Поклянись мне сегодня, и я сделаю тебя командующим туменами. Я сделаю тебя грозой империи Сун, чье имя они не решатся произносить вслух.

Хубилай допил вино и содрогнулся, руки его покрылись гусиной кожей. Опасения следовало высказать сейчас же, не то они покоя ему не дадут.

– Ждешь, что меня убьют, да, брат? Поэтому посылаешь против такого врага? Суть твоего плана в этом?

– Везде мерещатся игры и заговоры? – засмеялся Мунке. – Братец, по-моему, ты переучился у Яо Шу. Порой замыслы просты, какими они и должны быть. Вместе с тобой я потеряю ценные пушки и лучших военачальников. Зачем мне посылать на смерть Урянхатая? Успокойся, братец. Через несколько месяцев я стану ханом. Представляешь, что это для меня значит? Я вспоминаю Чингиса. Оказаться на его месте… я не могу объяснить, как это прекрасно. Зачем мне игры, интриги и заговоры? Жители Сун уже вторгались на цзиньскую территорию, и сразу в нескольких местах. Если в ближайшее время не дать им убедительный отпор, мы мало-помалу растеряем завоеванное Чингисом. Воспрепятствовать этому – мой единственный план, братец, моя единственная цель.

Хубилай прочел во взгляде Мунке искренность и кивнул. Он вдруг понял, что старший брат старательно вживается в роль, которую себе отвел. Хану необходимо мыслить широко, чтобы подняться над склоками в семье и в народе. Именно за это Мунке отчаянно боролся. Усилия его впечатляли, и Хубилай пусть не сразу, но отринул сомнения.

– Какой клятвы ты от меня ждешь? – наконец спросил он.

Мунке пристально на него смотрел, не показывая свои чувства.

– Поклянись забыть свои цзиньские привычки. Поклянись, что в походе станешь одеваться и вести себя, как должно монгольскому воину. Поклянись, что каждое утро станешь, не жалея сил, упражняться в стрельбе из лука. Поклянись, что в походе не станешь читать умные книжки, ни единой в руки не возьмешь. Поклянись – и получишь войско сегодня же. Я приставлю к тебе Урянхатая, но командующим назначу тебя. – Мунке презрительно усмехнулся. – Если же мои требования невыполнимы, возвращайся в библиотеку. Сиди там годами и размышляй, кем мог бы стать и чего мог бы добиться.

Мысли у Хубилая закружились, как в водовороте. Мунке пытался быть ханом и, похоже, надеялся изменить и брата. Грубый, неотесанный, он так искренне старался, что это было даже трогательно. Хубилай любил постигать в тишине науку, любил красоту и величие новых знаний, но при этом всегда хотел и вести воинов в бой. Дедова кровь говорила в нем не меньше, чем в Мунке.

– Если Хулагу покорит Багдад, ты обещал ему ханство, – после долгой паузы напомнил он.

Хохот Мунке сотряс зал. А он волновался, что брат-зануда ему откажет! Упиваясь собственной проницательностью, орлок склонился над грудой карт, свитков и ткнул пальцем в огромную территорию северных цзиньских земель.

– Здесь две области, брат, – Наньцзин и Чжэнчжоу. Обе мои, выбирай любую. У тебя будет своя доля в империи Цзинь. Если примешь мое предложение, сможешь ее забрать. Большего пока не сулю: докажи сперва, что способен побеждать в битвах. – Не переставая улыбаться, Мунке наблюдал, как скрупулезно, с упоением Хубилай изучает карты. – Так ты принимаешь предложение?

– Принимаю, если позволишь Яо Шу стать моим советником, – ответил Хубилай, не успев оценить свои шансы на успех. Порой решать нужно быстро.

– Бери, – без колебаний заявил Мунке. – Честное слово, если согласишься, можешь забрать хоть всех цзиньских писцов, оставшихся в Каракоруме. Я позабочусь, чтобы наша семья достигла высочайшего положения. Клянусь, мир узнает наши имена.

Хубилай внимательно рассматривал карты. Наньцзин расположен рядом с Желтой рекой. Память подсказывала, что та равнина то и дело затапливается. Местность густонаселенная; Мунке наверняка ждет, что он выберет Наньцзин. Чжэнчжоу же севернее, почти на границе с монгольской империей. Крупных городов там нет. Эх, Яо Шу бы сюда, чтобы посоветовал…

– С твоего позволения выбираю Чжэнчжоу, – наконец объявил Хубилай.

– Меньшую из областей? Ее недостаточно. Отдаю тебе… – Мунке провел пальцем по карте, – Хуэймэнь. Там поселения огромные, брат, размером чуть ли не с ханство. Будет получаться – будут и другие земли. Не говори, что я не щедр!

– Ты дал мне больше, чем я надеялся, – искренне проговорил Хубилай. – Хорошо, брат, вот тебе моя клятва. Я попробую стать таким, как хочешь ты.

Он протянул руку, и довольный Мунке ее стиснул. Братья удивили друг друга силой рукопожатия.

Весной народ собрался в Авраге, на родине предков. Старики еще помнили, как Чингисхан объединил там племена, заменив родовые знамена копьями с белыми конскими хвостами. Аврага – бескрайняя и почти идеально плоская степь, в любом направлении обзор открывается на многие мили. Ручей там лишь один, и Мунке напился воды в том месте, где много лет назад мог стоять его дед.

Бату явился из своих русских владений с почетным караулом, точь-в-точь как Джучи, его отец. Он сильно расстроился, увидев Сорхатани слабой и исхудавшей. Кашель, терзавший ее, с каждым днем усиливался. Болезни сменяли одна другую, и Хубилаю порой казалось, что жизнь в матери поддерживает лишь желание увидеть, как Мунке сделается ханом.

С запада явился Байдар, сын Чагатая. О его богатстве говорили и золотые украшения, и добрые кони, и многотысячная стража. Ариг-Буга, как ханский наместник, растянул прибытие гостей на два месяца. Тайджи и военачальники приезжали один за другим и разбивали лагерь. Вскоре вся долина стала черно-белой от людей и животных. Из Рима и Франции прибыли христианские клирики; даже правители Корё преодолели тысячи миль, чтобы увидеть своего будущего владыку. Приехавшие первыми торговали, обменивались конями и другим добром, заключали сделки, которые на целое поколение обогащали одних и оставляли нищими других. Вино и арак лились рекой; чтобы прокормить гостей, скот забивали десятками тысяч голов.

В назначенный срок Мунке выехал к собравшимся. Они поклонились ему и принесли клятвы. Ни один не воспротивился. Мунке – внук Чингисхана, он доказал свое право на ханский престол. Черные дни владычества Гуюка остались позади. Хубилай преклонил колени вместе с другими, думая о войске, которое собирался повести в империю Сун. Он гадал, понимает ли брат суть задачи, которую перед ним поставил. Большую часть жизни Хубилай провел в Каракоруме, постигая великую философию Лаоцзы, Конфуция и Будды, только все это было в прошлом…

Под крики одобрения Мунке стал ханом, а Хубилай содрогнулся, но сказал себе, что это от волнения, а не от страха.

Часть вторая

Золото испытывают огнем, сильных людей – несчастьем.

Сенека

Глава 13

Сулейман был стар, но горы и пустыни укрепили его тело настолько, что было видно, как под кожей движутся жилы и сухие мышцы. В свои шестьдесят он сохранил стальную волю, закаленную прожитыми годами.

– Хасан, разве я об этом спрашивал? – с упреком осведомился он. – Я спрашивал, не знаешь ли ты, кто украл еду с кухни, а не ты ли ее украл.

Заметно дрожа, Хасан пробормотал что-то нечленораздельное. Он на коленях стоял на каменном полу перед высоким стулом Сулеймана. В предрассветную прохладу его хозяин надел тяжелый халат, а Хасан – только грубую льняную рубаху. Из-за горы Худеган солнце в комнату заглядывало лишь пополудни, в остальное время в ней вполне можно было хранить мясо.

– Подойди ближе! – с ухмылкой велел Сулейман, дождался, когда юноша подползет к ножкам стула, и наотмашь его ударил.

Хасан упал, подтянул колени к груди и закрыл голову руками. Из носа закапала кровь; онемев от шока, юноша уставился на блестящие капли, потом размазал их по каменным плитам. Слезы навернулись на глаза. Хозяин захохотал.

– Ну, Хасан, стоили того несколько украденных пирогов?

Тот молчал, гадая, нет ли в вопросе ловушки, потом медленно кивнул, и Сулейман зацокал языком.

– Врали бы все так неумело, как ты, Хасан… Мир стал бы скучным, но сколько проблем разрешилось бы! Хоть отложилось в твоей голове, что воровать нельзя? Что я в любом случае узнаю и накажу тебя? А ты воруешь и воруешь… Принеси мне палку, Хасан.

В глазах юноши читалось самое настоящее горе. Он покачал головой, хотя уже давно понял: упираться еще хуже. Под насмешливым взглядом Сулеймана встал, чувствуя, как покрытое синяками тело не может двигаться на таком холоде. Били Хасана почти ежедневно, и он не понимал, почему хозяин к нему так жесток. Он не хотел красть медовые пироги, но их дивный запах доводил до безумия. Сулейман успел сломать ему немало зубов, а пироги были такими мягкими, что буквально таяли во рту…

Хасан протянул хозяину палку, и тот потрепал его по руке. Палка, точнее, трость с утяжеленным наконечником и кинжалом, спрятанным в рукояти, очень подходила тому, кто возглавлял орден ассасинов-исмаилитов в Аламуте. Сулейман увидел, что Хасан плачет, и, поднявшись, положил тонкую руку ему на плечи.

– Что, сынок, палки боишься? – вкрадчиво спросил он.

Тот горестно кивнул.

– Ясно, ты не хочешь, чтобы я тебя бил. Но если не побью, ты снова будешь воровать, да?

Хасан вопроса не понял и безучастно уставился в жестокие черные глаза на тощем лице старика. Он был много моложе Сулеймана и шире в плечах благодаря бесконечной работе в садах. Если бы выпрямил спину, Хасан казался бы еще выше. Тем не менее он вздрогнул, когда старик поцеловал его в щеку.

– Лучше прими наказание по-мужски. Ты ведь постараешься? Ты будешь храбрым?

Он кивнул, из глаз у него полились слезы.

– Ну вот, молодец. Собак, женщин и парней нужно бить, Хасан, не то они портятся.

Сулейман замахнулся тростью и ударил юношу по голове. Тот вскрикнул и повалился на спину, а старик приблизился и начал осыпать его ударами. В отчаянье Хасан закрыл лицо руками, а Сулейман тотчас ударил его костлявым кулаком в солнечное сплетение. Хасан застонал, сложился пополам и стал хватать воздух ртом.

Сулейман смотрел на юношу чуть ли не с нежностью, удивляясь, что у него самого сбилось дыхание. Старость не радость! Он и дальше поучал бы молодого идиота, не появись его сын. Рукн-ад-Дин поднялся в комнату, едва взглянув на Хасана.

– Отец, они прислали ответ.

Слова сына расстроили Сулеймана, и он застыл в задумчивости, потирая трость большим пальцем.

– И что они говорят, сынок? Выкладывай, не тяни.

– Гонца отпустили с миром, – сказал Рукн-ад-Дин, покраснев. – Но нам велено покинуть крепости.

Сулейман жестом велел Хасану подняться и убрать трость. Как ни странно, порой старику больше нравилось общаться с этим простачком, чем с сыном. Молодой слуга как любимый пес: ничего особенного от него не ждешь, и он не разочарует.

– И больше ничего? – уточнил Сулейман. – Ни условий, ни встречных предложений? За все мои старания ханский братец Хулагу не предлагает ничего?

– Ничего, отец, прости.

Сулейман никак не отреагировал, даже не выругался. Показывать свои чувства бесполезно, а порой и опасно. Даже разгоряченный избиением Хасана, он говорил спокойно, чуть ли не доброжелательно.

Тут Сулейман расслышал звон фарфоровых чашек. Звенящие сосуды несли вверх по винтовой лестнице. Сулейман улыбнулся в предвкушении удовольствия.

– Рукн-ад-Дин, время пить чай. Составишь мне компанию?

– Конечно, отец, – отозвался тот.

Он не услышал приближения женщины и, когда она вошла с тяжелым подносом, удивленно повернулся к ней. Порой отцовские способности казались Рукн-ад-Дину почти мистическими. Сулейман знал все о своем замке – от малейшего звука до физических и умственных возможностей каждого из слуг.

Хасан быстро обернулся, заслышав женскую поступь. В переводе с арабского Камиила означает «самая совершенная», и красота этой женщины полностью соответствовала ее имени: волосы черные, кожа оливковая, при ходьбе бедра колышутся так, что глаз не отвести.

Сулейман хмыкнул, видя телячий восторг Хасана. Два года назад он забавы ради сделал Камиилу женой слуги. А потом наслаждался смятением дурака, когда тот сообразил, как ему повезло. До Камиилы у Хасана женщин не было, вот потеха! Нащупывать чужие слабости Сулейман умел мастерски. Из Хасана можно было веревки вить, только бы Камиилу не наказывали. С чувствами молодого идиота Сулейман обращался виртуозно, как художник с полотном. Многое из происходящего между супругами он записывал в назидание будущим главам ордена. Подробных письменных источников такого рода существовало немного, и Сулейман с удовольствием обогащал мир знаниями.

Камиила подала чай, ни разу не взглянув на мужа. Сулейман восхищался ее самообладанием. Собаку можно обучить лишь простейшим командам, а вот люди поразительно многогранны и покладисты. В присутствии господина Камиила словно не видела Хасана. Сколько раз Сулейман до крови избивал молодого идиота, чтобы выжать из нее хоть слово. Он знал, что Хасан влюбится в знойную красавицу, а вот взаимность Камиилы была сродни чуду. Сулейман держал чашку сухими ладонями, вдыхал тонкий аромат чая и украдкой наблюдал за происходящим. Если бы он только мог помыкать монгольскими военачальниками так же ловко, как своими слугами!

Камиила поклонилась, и Сулейман медленно провел пальцем по ее скуле.

– Ты очень красивая, – похвалил он.

– Господин, ты так добр, – отозвалась женщина, не поднимая головы.

– Да, – отозвался Сулейман и, допивая чай, оскалил желтые зубы. – Цветочек, забери с собой Хасана. Мне нужно поговорить с сыном.

Получив дозволение уйти, Камиила поклонилась и выплыла из комнаты; Хасан, не справляясь с трясущимися руками, – следом. Сулейману вдруг захотелось позвать их обратно, но он не успел: заговорил Рукн-ад-Дин, в глазах его пылал гнев.

– В доказательство нашей решимости можно разрушить крепость в Ширате. Надежной ее и так не назовешь: сплошные ящерицы да растрескавшиеся камни. Если на виду у всех уничтожим ту крепость, получим еще год. Кто знает, вдруг за это время монголы уйдут?

Сулейман взглянул на сына, в очередной раз пожалев, что не оставит умного наследника. Сколько лет он надеялся на рождение сына, похожего на него самого, но те надежды давно умерли.

– Тигра не успокоишь, скармливая ему собственную плоть. – Хасан с Камиилой ушли, и теперь Сулейман злился на Рукн-ад-Дина, прервавшего его забавы. – Если мне уготована столь мерзкая участь, без боя крепость не отдам. Надо выяснить, чего добивается этот воитель, и молиться, чтобы он не оказался таким, как его дед Чингисхан. Думаю, нет. Таких, как Чингис, мало.

– Не понимаю, – отозвался Рукн-ад-Дин.

– Это потому, что ты человек слабый. Ты раб своих пристрастий, поэтому отрастил пузо и ходишь к моим докторам, чтобы те свели бородавки с твоего мужского достоинства. – Сулейман остановился: решится сын ответить на его оскорбления? Рукн-ад-Дин молчал. Старик насмешливо фыркнул и продолжил: – Когда Чингисхан явился к моему отцу, он желал только разрушать и покорять. Богатства не хотел, власти и титулов ему хватало. К счастью, сынок, на земле таких немного. Остальные чего-то домогаются. Ты предложил этому Хулагу мир, и он отказался. Предложи ему золото – увидишь, что он скажет.

– Сколько золота мне ему привезти? – спросил Рукн-ад-Дин.

– Ни одной монеты, – со вздохом ответил Сулейман. – Ни единой. Привезешь подводы с золотом – а Хулагу начнет гадать, сколько мы утаили, и еще сильнее захочет разрушить наши крепости. Даже Чингисхан собирал дань с городов, потому что его окружению нравился блеск рубинов и благородных металлов. Предложи… ровно половину того, что у нас в казне. Если откажется, мы предложим в два раза больше.

– Ты позволишь мне отдать Хулагу все? – изумленно спросил Рукн-ад-Дин.

Отец ударил его по лицу с такой злостью, что от боли и неожиданности молодой человек упал навзничь. Когда Сулейман заговорил, голос его звучал совершенно спокойно:

– Какой прок от золота, если падут Аламут и Шират? Нам на целом свете никто не страшен, кроме монголов. Они не должны прийти сюда, сынок. Вечно не простоит ни одна крепость, даже Аламут. Я бы и одежду свою Хулагу отдал, если бы он хоть ненадолго оставил нас в покое. Может, золото его убедит… Поживем – увидим.

– А потом? Что будет, если он откажется от золота? – спросил Рукн-ад-Дин, щека которого еще пылала от пощечины.

– Если Хулагу откажется от золота, мы разрушим Шират, некогда лучшую из наших крепостей. Сынок, тебе известно, что я там родился? Тем не менее я готов пожертвовать Ширатом, чтобы спасти остальное. – Сулейман устало покачал головой. – Если же монгольский правитель не удовольствуется и этим, мне придется подослать своих лучших людей, чтобы отравили ему еду и вино, перебили охрану и уничтожили Хулагу спящим. Я стараюсь избежать этого, сынок. Не хочу гневить разрушителя городов, убийцу женщин и детей.

Сулейман на миг сжал кулаки. Его отец подсылал своих людей к великому хану, но добился лишь нового кровопролития. Чингисхан разрушил города и проложил настоящую дорогу смерти – там, где он прошел, до сих пор пустыня.

– Если же не останется выбора, придется отнять у Хулагу жизнь. Тот, кто угрожает нашему существованию, не лучше моего козопаса. Погибнуть может каждый.

Хулагу смотрел, как на ветру колышутся трупы. Мунке будет им гордиться. В походах на запад и на юг от Самарканда полководец не знал жалости. Теперь разлетится молва о новом хане, которого нужно бояться. Хулагу понял свое задание и теперь с жаром завоевывал одобрение старшего брата. После штурма в городе остались лишь девять молодых людей: остальных жителей воины уничтожили. Река покраснела от крови, течение уносило тела. Хулагу любовался цветом воды: вот бы течение отнесло кровь на сотни миль, пугая каждого, кто ее увидит. Тогда его больше не встречали бы запертыми воротами.

По дороге на запад Хулагу сжег три маленьких города: убил немногих, зато разорил и обрек на голодную смерть местных жителей, забрав хлеб, соль и масло. Он не запомнил название городка с высокими стенами, где встретил отпор. Местные заперли ворота на железные засовы и укрылись в погребах, оставив солдат охранять стены.

Продержался город лишь день. Мунке дал Хулагу меньше пушек, чем Хубилаю, но их все равно хватило. Хулагу выстроил восемьдесят пушек в ряд, и те пробили ворота двумя залпами блестящих ядер. Паузы не последовало – пушки стреляли и стреляли, дробя камень и тела защитников города. Тумены равнодушно следили за штурмом, ожидая приказов Хулагу.

Остановился он лишь из желания сэкономить порох. До чего ему нравился грохот, который раздавался по взмаху его руки! Разве не упоительно крикнуть: «Огонь!» – и наблюдать, как рушится городская стена?

Тем же вечером Хулагу отправил в город своих людей, чтобы они поживились первыми. Девушек насиловали, затем связывали в плачущие группы – товар для будущих сделок и азартных игр. Стариков и детей убивали на месте – проку от них не больше, чем от калек. Из каждого дома выгребали золото с серебром и кучей сваливали на центральной площади для взвешивания и оценки. Хулагу возил с собой кузни. Он привык плавить благородные металлы, отделяя их от примесей, отслаивавшихся от плотного золота. Руководили переплавкой персы, отправлявшие древние украшения в огонь. Тысячная часть собранного полагалась воинам. Все уже изрядно разбогатели; Хулагу пришлось срубить сотни деревьев и ждать, пока из них сделают телеги, чтобы везти добро.

Многие защитники упали наземь вместе со стенами, кашляя и давясь пылью. Иные хотели сдаться, но Хулагу встретил их презрением и теперь с удовольствием наблюдал, как их трупы колышутся на ветру. Он не вешал несчастных за шею, чтобы быстрее умирали. Некоторых подвешивали за ноги, но в основном веревку продевали под мышками и через дырки в животе – пусть истекают кровью. Мучились несчастные долго, их крики разносились по холмам.

Когда город подожгли, Хулагу жестом велел Илугею перерезать путы, связывавшие пленников. Все они храбро сражались, но пушечным ударам противостоять не смогли. От десятитысячного населения осталась жалкая группа, но к ним у Хулагу была хоть тень уважения. В мрачной тишине он наблюдал, как пленные растирают запястья. Двое из девятерых всхлипывали, остальные смотрели с немым ужасом и бессильным гневом. Их настроение пьянило Хулагу, как доброе вино, и придавало сил.

Местным наречием он не владел, поэтому слова его переводил один из персов, мусульманин в тюрбане по имени Абу-Карим.

– Я дам вам коней, – пообещал Хулагу. – Вы поскачете перед моими воинами, подводами и пушками. Поскачете на запад и на юг и каждому встречному велите открыть мне двери, отдать жен, дочерей и богатство. Тогда я, может, сохраню им жизнь. Скажите каждому: если город, малое поселение или хотя бы дом запрется передо мной на засовы, их ждут разрушения и боль – такая, что земля застонет.

Хулагу развернулся и поскакал прочь, не дожидаясь, пока переведут его слова. К юго-западу отсюда лежал Багдад, халиф которого изощрялся в угрозах и лжи. На севере же Хулагу манили крепости ассасинов. Он заворчал, не зная, на что решиться.

Глава 14

Сколько народу суетилось вокруг Хубилая! Кто рыл выгребные ямы, кто занимался лошадьми, кто готовил еду для мужей и сыновей. Прежде Хубилай не знал кочевой жизни, но, как ни странно, она приносила умиротворение. Глядя вдаль, он вновь подивился тому, что привел на юг целый народ. Около полумиллиона человек было в колонне, которая двигалась вдоль границы империи Сун. Но сколько именно, Хубилай не ведал.

Негромко застонав, он расправил спину. Жена и сын готовили ему юрту, хотя, как заметил Хубилай, от маленького Чинкима толку было немного. На семью Хубилая приказы Мунке не распространялись, и десятилетний парнишка носил цзиньскую шелковую рубаху, узкие штаны и мягкие сапоги из овечьей кожи. Черный хохол болтался туда-сюда в такт каждому движению мальчишки. Хубилай чуть не расхохотался, когда Чинким стащил целую горсть горячего резаного мяса из горки, которую Чаби раскладывала по сумкам. Жена отвернулась буквально на миг, но паренек был проворен. Пока она не обернулась, Чинким затолкал мясо в рот. К несчастью – или, наоборот, к счастью, – именно в тот момент мать о чем-то его спросила. Чаби обожала и баловала своего первенца, но бдительность от этого не притупилась. Чинким попытался ответить с набитым ртом, а когда она ткнула его в живот, изо рта мальчика брызнул мясной фонтан, и он захихикал.

Хубилай улыбнулся. Его до сих пор удивляла сила чувств, накатывавших на него, когда он смотрел на свою семью. И восхищался не только сыном. Наконец он понял собственных родителей. Его отец отдал жизнь за спасение хана, и лишь сейчас Хубилай постиг истинное значение его жертвы. Толуй действовал ради народа, понимая, что больше не увидит жену и сыновей. Его поступок делал их должниками и оставлял ощущение, что, как бы достойно они ни жили, с отцом-героем им не сравниться. То же самое тяготило и Мунке, но, как ни старайся, одобрения мертвого не получишь.

По крайней мере, брат не ограничивал его ни в людях, ни в обеспечении. Орлоком Хубилая стал Урянхатай, его помощником – Баяр. В арсенале у войска имелись двести пушек и тысячи накрытых тяжелой парусиной подвод с порохом и нужными устройствами. Войско обслуживали девяносто четыре тысячи обозников. Погруженный в задумчивость, Хубилай рассеянно наблюдал за теми, кто ошивался поблизости. Как только он закончит трапезу, к нему сразу пристанут с вопросами, проблемами, жалобами. Хубилай вздохнул. Тяжело. Вечерами он валился с ног от усталости и мгновенно засыпал, а поднимался затемно, чтобы тренироваться с луком и мечом. Но когда доспехи перестали казаться тяжелыми, Хубилай мысленно поблагодарил Мунке за перемены, на которые тот его подвиг. В военном искусстве хан разбирался лучше младшего брата. К сожалению, больше он не разбирался ни в чем…

Зачесалась подмышка – Хубилай просунул палец меж металлических чешуек и поскреб болячки, кряхтя от удовольствия. Жизнь налаживалась. Он смотрел на цзиньские владения, и перед его мысленным взором из тучной земли пробивались ростки. Несколько крашеных колышков, которые он воткнул в землю, ознаменовали новый этап в его жизни. Яо Шу помог сдать в аренду тысячи участков с правом оплачивать ее с первых урожаев. Если цзиньские крестьяне разбогатеют, Хубилай получит две пятых от их дохода. Этого хватит, чтобы построить город на севере.

Вот она, настоящая мечта, нечто большее, чем огромное скопище коней и воинов, заслонявших Хубилаю горизонт. Пока городом условно считался огромный квадрат, размеченный на лугу, но люди Хубилая уже прозвали его Шанду, или центральной столицей, а не владеющие цзиньским – Ксанаду. Хубилай прошептал это слово вслух.

Чаби со вздохом вытерла лоб и велела Чинкиму отнести тарелку к печи. У Хубилая рот наполнился слюной. В последнее время есть ему хотелось постоянно. Чаби встала и потянулась. Хубилай перехватил ее взгляд, такой же усталый, как у него самого. Фантазии о дворцах рассеялись, в животе заурчало.

– Ты принесла мне вина? – спросил он.

– Конечно, – ответила Чаби. – Надеюсь только, бурдюк ты не опустошишь и завтра не будешь жаловаться, что голова раскалывается. От меня сочувствия не жди.

– Я никогда не жалуюсь! – возмутился уязвленный Хубилай. – Молчу как рыба.

– Так сегодня утром вокруг юрты бродил кто-то другой? Ругался и выяснял, кому понадобилось красть его шапку? Я думала, это ты, и очень на это надеялась, потому что ночью тот кто-то не давал мне покоя.

– Да тебе сон приснился!

Чаби усмехнулась, убрала длинную прядь от лица и быстро подколола ее. Хубилай беззастенчиво уставился на ее грудь, шевелившуюся под платьем, и Чаби фыркнула.

– У двери ведро чистой воды. Вымойся, старый козел! И не витай в облаках, не то еда остынет. Ты все равно будешь жаловаться, да только я слушать не стану.

Чаби вошла в юрту, и Хубилай хмыкнул, услышав, как она распекает Чинкима за кражу мяса.

Выступая из Каракорума, он не знал, как быстро доберется до границ империи Сун. Мунке стал ханом уже два года назад, и половину этого времени Хубилай со своим войском двигался на юг. Его тумены не расставались с семьями, поэтому недовольства в их рядах не было. Воины не останавливались. Поход был их жизнью, а не просто переброской из одного места в другое. Вечерами они играли с детьми, пели, любили, ухаживали за животными, занимались тысячей дел, которыми можно заниматься где угодно. Человеку, почти всю жизнь прожившему в Каракоруме, это казалось странным.

Хубилай сдержал клятву, данную старшему брату, и после отъезда из столицы не развернул ни единого свитка. Сперва было очень тяжело: он плохо спал и видел во сне старые тексты. На границе империи Сун попадалось немало памятников древней культуры. Войско прошло сотни малых городов и деревень, и свитки Хубилай не собирать не мог: разве их бросишь? Его трофеи путешествовали вместе с ним эдакой зудящей болячкой в подсознании.

Яо Шу вызвался читать ему вслух. И хотя Хубилаю не хотелось хитрить, но он не смог отказаться от такого предложения. Монотонный голос Яо Шу завораживал и Чинкима; мальчишка не ложился спать – просиживал допоздна, впитывая каждое слово. Для Хубилая же эти тексты были как дождь для пустыни; они оживляли его разум, наполняли силой.

Долгие месяцы странствий закалили его тело. Ссадины от седла превратились в неприятное воспоминание. Как у бывалых воинов, на пояснице у Хубилая появилась желтая мозоль с мужскую руку шириной. Хубилай почесал ее и нахмурился, почувствовав пот, который проступал вопреки частому мытью. Личную гигиену Мунке запретить не мог. Даже в доспехах Хубилай страдал от сыпи и парши куда меньше своих воинов. В летнем сыром воздухе вонь от немытых тел перекрывала запахи прелой шерсти и лошадей. Хубилай тосковал по легким цзиньским нарядам, которые успел полюбить.

Орлок жил в юрте неподалеку от Хубилаевой, с тремя женщинами и слугами, выполнявшими любую его прихоть. Прищурившись, Хубилай увидел, как Урянхатай возвышается над одним из них и поучает, как лучше чинить седло. Спину орлок держал идеально прямо – впрочем, как всегда. Хубилай негромко фыркнул. Он уже рассмотрел в Урянхатае человека Мунке, глаза и уши хана в этом походе. Опытный военачальник наверняка снискал уважение брата. Урянхатай даже щеки царапал специально, чтобы борода не росла. Рубцы свидетельствовали о том, что долг для него выше личных интересов, а вот Хубилай видел в них лишь извращенное тщеславие.

Урянхатай почувствовал взгляд Хубилая и резко обернулся. Тот поднял руку в знак приветствия, но орлок сделал вид, что не заметил, и повернулся к юрте, своему личному мирку на территории лагеря. Хубилай подозревал, что для орлока он ученый, которого брат незаслуженно наделил властью. При встречах, излагая свою тактику Урянхатаю, Хубилай видел его изумление. Друг друга они недолюбливали, но особого значения это не имело – главное, что орлок подчинялся.

Хубилай зевнул. Ветерок принес аромат съестного; захотелось выпить, чтобы немного успокоиться. Как еще усмирить разум, чтобы прекратил разбивать каждую мысль в пух и прах, а потом лепить из обломков новое? Хубилай оглянулся по сторонам и понял, что сумеет отдохнуть. Плечи и спина немного расслабились, когда он нырнул в юрту, где караулил сынишка, терпеливо его ожидавший.

Незаметно продвигаться на юг туменам не удавалось. Огромная, медленная волна людей не могла застать сунцев врасплох. На холмах неизменно караулили дозорные. Впереди войска летела молва. В последнее время деревни попадались брошенными, порой со странными кровавыми пятнами на дороге. Хубилай гадал, не перебили ли местных жителей, чтобы те не смогли помочь врагу. Это было вполне вероятно. Хубилай любил сунскую культуру, но не питал иллюзий ни относительно жестокости этого народа, ни относительно численности их войска. У сунцев в сто раз больше воинов, города-крепости, пушки, стреляющие ядрами и огнем, арбалеты, хорошая сталь, безупречная дисциплина. Хубилай ехал верхом, мысленно в тысячный раз перебирая их достоинства и недостатки. Главное достоинство – невероятная, грозная сила; единственные недостатки – малочисленная кавалерия и военачальники, которых выбирали из знати или после письменных экзаменов в городах. Хубилай надеялся, что по сравнению с Урянхатаем и Баяром сунские командиры – дети, неопытные ученики. А учеников он одолеть сможет.

Краем глаза Хубилай заметил дозорного, который подъехал к Урянхатаю с докладом. Хубилай продолжал скакать вперед, хотя пульс у него участился в предвкушении новостей. Четыре дня назад монгольская колонна пересекла границу империи Сун и двинулась на восток. Чем бы сунские войска ни занимались многие месяцы в ожидании врага, сейчас им следовало как-то ответить. Хубилай думал, что они будут вести переговоры. Он выбрал лучший походный порядок, разработал боевые планы, но при встрече с врагом все могло измениться. Хубилай улыбнулся, вспомнив одну книгу. Перечитывать ее не требовалось: перед глазами стояла каждая строчка. Великий труд Сунь-цзы он выучил наизусть много лет назад. Трактат о военной стратегии, написанный цзиньским военачальником, – вот так ирония! Сунцы наверняка тоже с ним знакомы.

К Хубилаю орлок подъехал нарочито медленно, хотя за ним следили тысячи любопытных глаз. Вот он поравнялся с Хубилаем и церемонно склонил голову.

– Господин, враги на позиции, – доложил он коротко и сухо, будто обсуждались нормы довольствия. – Они на другом берегу реки, милях в двадцати на юго-восток. Дозорные сообщают о стотысячной пехоте и десяти тысячах всадников.

Урянхатай говорил с деланым равнодушием, а вот у Хубилая подмышки взмокли и доспехи начали жечь. Численность врага устрашала. Вряд ли сам Чингисхан сталкивался с таким огромным войском. Только если у перевала Барсучья Пасть, далеко на севере…

– Господин, позволишь сказать? – прервал тишину Урянхатай.

Хубилай кивнул, подавив недовольство высокомерием орлока.

– Думаю, сунцы атакуют нас после того, как мы переправимся через реку. Пока река нас разделяет, предлагаю двигаться дальше. Нам по силам увести их от траншей и ловушек, которые они приготовили. Юньнаньский город Дали лишь в сотне миль к югу. Если идти к нему, сунцам придется последовать за нами.

Хубилай погрузился в раздумья, а Урянхатай терпеливо ждал. Он не возражал против его бесконечного вмешательства в походный порядок и распределение запасов, но битвы – удел орлока. Это четко определил сам Мунке, прежде чем они выступили.

«Приглядывай за моим братишкой, – велел хан. – Не позволь ему погибнуть, пока витает в облаках». Бывалые воины, они обменялись заговорщицкими улыбками, и Урянхатай покинул Каракорум. Теперь настала пора дать Хубилаю отведать вкус настоящей войны.

В ожидании ответа Урянхатай потер рубцы на щеках. Сколько лет скреб щеки, но несколько упрямых волосков осталось. Что лучше – бриться или вырывать щетину, когда отрастет? Пока Хубилай размышлял, Урянхатай обвил длинный волос вокруг пальца и выдернул.

– Нужно переправиться через реку Цзиньшацзян, – внезапно объявил Хубилай. Карту местности он помнил почти безошибочно. Урянхатай удивленно захлопал глазами, но брат хана уверенно кивнул. – Орлок, ты эту реку уже упоминал. Она отделяет нас от города, который мне приказано занять. Нам придется через нее переправиться. Сунцы знают местность, поэтому и собрались на том берегу. Где бы мы ни стали переправляться, они дадут бой. Если найдем брод, нас перебьют в воде, заставив выстроиться узкой колонной.

Урянхатай покачал головой, гадая, какими словами убедить ученого, который в жизни не покидал уютный, благополучный Каракорум.

– Господин мой, у врагов уже сейчас немало преимуществ. Они перебьют нас, если займут выгодную позицию. Позволь мне протащить их по берегу миль тридцать. Мои дозорные поищут места для переправы. Их наверняка найдется несколько. Стрелки прикроют нас, пока мы будем переходить реку.

Хубилай чувствовал молчаливое давление Урянхатая, уверенного, что настоит на своем. Такая прямолинейность раздражала.

– В самом деле, орлок, враги недаром заняли именно такую позицию. Они ждут, что мы, словно дикари, бросимся через реку и будем гибнуть тысячами. – Хубилай улыбнулся, неожиданно придумав, как быстро переправить людей. – Нет, орлок, мы удивим их, встретив прямо здесь.

На миг Урянхатай потерял дар речи.

– Господин, я должен тебя предостеречь. Такое решение…

– Пришли ко мне темника Баяра. И возвращайся к туменам.

Орлок склонил голову, мгновенно спрятав злость.

– Как прикажешь, господин.

Отъезжая, Урянхатай казался еще прямее и напряженнее обычного. Хубилай мрачно смотрел ему вслед.

Вскоре перед ним предстал встревоженный Баяр. Слегка за тридцать, для военачальника он был сравнительно молод. Гладко брился, но, в отличие от Урянхатая, оставлял на подбородке клок черных волос. От молодого военачальника смердело, но Хубилай давно привык к отвратительному запаху. Выслушал приветствия – и к делу; развеивать опасения Баяра он не собирался.

– У меня есть для тебя поручение. Приказываю выполнить его без жалоб и возражений, ясно?

– Да, господин, – отозвался командир.

– В детстве я читал, как Чингисхан переправился через реку на плоту из овечьих шкур. Слышал о таком?

Баяр покачал головой и чуть заметно зарделся.

– Я не умею читать, господин.

– Ничего страшного, суть я прекрасно помню. Понадобится забить шестьсот овец. Шею им перерезайте повыше, чтобы не повредить шкуру. Шерсть придется состричь. Работа тонкая, привлеки самых искусных женщин и мужчин.

Баяр смотрел с недоумением, и Хубилай вздохнул.

– Начатки истории знать не вредно. Нужно пользоваться опытом предыдущих поколений, совсем не обязательно учиться только на своем. Суть в том, чтобы зашить в шкурах все дыры, оставив лишь одну, на шее. Силачи надуют шкуры и запечатают брешь смолой или древесным соком. Понимаешь? Приготовьте чаны того и другого и поставьте кипятить. Не знаю, что подойдет лучше. Надутые воздухом шкуры поплывут. Соедините их легкой рамой – получите плот, на таком зараз можно перевезти много воинов. – Хубилай остановился, быстро подсчитывая в уме. – На трех плотах, скажем, из тысячи восьмисот овечьих шкур, зараз можно переправить… тысячу двести воинов. За полдня переправим двадцать тысяч. Еще полдня беру, чтобы переправить лошадей, направляя их с помощью плотов. Заставим их плыть против течения, накинув веревки на шеи. На все уйдет день, если не возникнет осложнений. Сколько времени тебе нужно, чтобы построить плоты?

У Баяра глаза чуть не вылезли из орбит: Хубилай смотрел прямо на него.

– Два дня, господин, – ответил он с наигранной уверенностью. На командира нужно было произвести впечатление, тем более что Урянхатай ударил лицом в грязь. Повторять его ошибку и гневить родного брата хана Баяру не хотелось.

Хубилай задумчиво кивнул.

– Отлично. Пока не закончите, ты освобождаешься от всех других заданий. Срок пусть будет твой – два дня. Теперь останови колонну. Вышли дозорных туда, где затаился враг. Про реку хочу знать малейшие подробности: про течение, про берега и их рельеф. Всё, до последней мелочи. Пусть доложат мне за вечерней трапезой.

– Да, господин.

Наконец Хубилай отпустил военачальника, и тот нервно сглотнул. Он никогда прежде не использовал овечьи шкуры таким образом. Баяр понимал: понадобится помощь, а Урянхатая о таком не расспросишь. Протрубили привал, всадники спешились, занялись конями, и Баяр увидел повозку, в которой странствовал Яо Шу, главный советник Хубилая. Кому-кому, а старому китайскому монаху известны диковины вроде надувных плотов – в этом Баяр не сомневался.

Следующее утро военачальник встретил в трудах. Задание оказалось не из легких. Первые шкуры приготовили накануне вечером, на конях перевезли к реке и торжественно спустили на воду. Посреди реки оба добровольца стали тонуть, пришлось вытаскивать их за веревки, привязанные к поясу. Затея казалась безнадежной, но Яо Шу не сомневался: надувные шкуры для переправы уже использовались, хотя и не в таком количестве. В остриженные шкуры попробовали втирать жир и быстро надувать, чтобы не пересохли. Вернувшись к реке, Баяр вознес беззвучную молитву Матери Земле. Он надеялся, что уловка с жиром сработает, и привлек к этой работе тысячу семей. В случае неудачи не поспеть ему к сроку, который он сам же и назвал.

В утренней дымке Баяр стоял напротив Яо Шу, черпая уверенность в его спокойствии. На их глазах два воина обвязались веревками, спустили на воду шкуры и оттолкнулись от берега. Ни один из них не умел плавать, и в темную воду они заходили очень неуверенно.

Посредине реки течение было особенно сильным, и держащих веревки поволокло вниз. Тем не менее добровольцы потихоньку переправлялись. Вот один из них добрался до мелководья у другого берега и поднял руку. Баяр издал ликующий возглас. Обратный путь получился куда быстрее: веревки тянули множество воинов.

Военачальник похлопал Яо Шу по спине, нащупав под яркими одеждами выпирающие кости.

– Так вполне сойдет, – объявил он, пряча облегчение.

Урянхатая поблизости не было. Орлок решил не замечать того, чем занимался весь лагерь. Пока семьи натирали жиром и сшивали шкуры, он занимался со своими лучниками и заставлял пушкарей работать над скорострельностью. Но Баяра это не смущало. Да и дело оказалось увлекательным. Вечером второго дня он подошел к юрте Хубилая и гордо, с трудом сдерживая улыбку, доложил:

– Господин, задание выполнено.

К его облегчению, командир улыбнулся, почувствовав удовлетворение темника.

– Я не сомневался, что ты справишься.

Глава 15

Хулагу ехал на север, изнывая от жары и жажды. Большинство воинов ускакали вперед, готовясь к осаде Багдада. Военачальник понимал: этот священный для мусульман город на реке Тигр без боя не сдастся. Решение далось с трудом, но он надеялся, что экспедиция к Аламуту много времени не займет – это же как раздавить змею перед началом серьезного дела. Увы, в таких недружелюбных краях ему еще не доводилось бывать. Солнце вызывало злобу, которая кипела в душе у Хулагу чуть ли не неделями. Он заслонил глаза ладонью и уставился на горы: на вершине, прозванной Троном Соломона, лежал снег. На тех гордых утесах и стояла самая неприступная крепость ассасинов-исмаилитов.

Города и деревни остались далеко позади. Воины Хулагу ехали по выжженной равнине среди крупных и мелких камней, о которые не один конь поломал ноги. Пастись лошадям в такой местности негде, и он потратил немало времени, чтобы пополнить запасы воды и зерна. Изначально на север к ассасинам ехали три тумена, но Хулагу, оценив негостеприимную местность, отправил один за водой, другой – к Багдаду. Смотреть, как от жажды гибнут лучшие кони, совсем не хотелось. Самого Хулагу трудности не сдерживали, а наоборот, окрыляли. «Серьезного успеха легко не добиться, – повторял он себе. – Ценно то, что выстрадано».

В свое время Чингисхан поклялся уничтожить орден ассасинов и, возможно, уверовал, что достиг цели, но ассасины выжили, словно сорняки меж камней. Хулагу глянул на оставшийся тумен и расправил плечи, демонстрируя воинам свою горделивую осанку. Он вырос на сказаниях о Чингисхане. Разве не здорово встретиться с дедовым врагом на поле боя? По приказу Хулагу крепости ассасинов сровняют с землей, от них останутся лишь почерневшие камни. «Змеи и ящерицы будут ползать там, где ходили ассасины», – поклялся себе Хулагу. Мунке точно не упрекнет его за потерянное время. Багдад падет чуть позднее. Дело тут семейное, и можно не спеша разобраться с мусульманами, живущими в Аламуте.

По равнинам тумен вели три проводника, которых, угрожая оружием, наняли в последнем городе. Шпионов и дозорных Хулагу разослал по всей округе, но ни один из них не мог указать точное месторасположение крепости. Даже письма, которыми орлок обменивался с ассасинами, передавались через богатых городских торговцев. Самые точные имеющиеся координаты – горная цепь. И это удалось выяснить с помощью серебра и целого дня пыток человека, которого бросили друзья. Не важно. Хулагу предчувствовал, что в конце концов окажется в этих краях и начнет охоту. Он постоянно расспрашивал разведчиков, но те лишь спорили друг с другом на чужом языке, пожимали плечами и показывали на горы. Новых же лиц орлок не видел давным-давно.

Неожиданно вернулись дозорные на взмыленных конях. Хулагу нахмурился, увидев, что они направляются к нему наперерез колонне. Издалека чувствовалось, что всадники спешат. Полководец заставил себя сделать обычное непроницаемое лицо.

– Господин, милях в двенадцати отсюда или чуть дальше – люди, – доложил первый дозорный, в знак уважения касаясь правой рукой поочередно лба, губ и сердца. – Я видел лишь восемь коней и шелковый шатер, поэтому приблизился. Мой спутник оставался в отдалении, в любое мгновение готовый вернуться к тебе.

– Ты говорил с ними? – спросил Хулагу. По спине под доспехами заструился пот; настроение поднялось при мысли, что цель близка, раз в предгорье его ждут.

Дозорный кивнул.

– Господин, их старший назвался Рукн-ад-Дином. Он якобы уполномочен говорить от имени исмаилитов. Велел передать, что тебя, господин, ожидают прохладный шатер и напитки.

Хулагу задумался, наморщив лоб. Гостить у убийц не хотелось, пить и есть вместе с ними – тем более. Но он не может показать воинам, что боится кучки исмаилитов!

– Передай, что я приеду, – велел Хулагу. Дозорный помчался за свежим конем, а орлок вызвал Илугея и, едва тот приблизился, произнес: – Ассасины избрали место встречи. Хочу окружить его: пусть знают, какие последствия повлечет предательство. Если я не выйду из шатра, уничтожь их. Если погибну, ты, Илугей, должен оставить в их истории пугающий след. Понял? Не ради меня, а ради тех, кто придет после.

Илугей кивнул:

– Воля твоя, господин, но ведь они не знают тебя в лицо. Позволь мне самому войти в тот шатер и выяснить их намерения. Если ассасины замыслили убийство, позволь мне их изобличить.

Хулагу на миг задумался, но покачал головой. Внутри шевельнулся червячок страха; от него пошла злость, как жара в летний полдень. Подавить страх в зародыше Хулагу не мог, зато мог его победить.

– В другой раз, Илугей. Ассасины считают страх своим оружием. Это часть их силы, возможно, даже основная часть. Несколько убийств в год – и все вокруг трепещут. Я им подыгрывать не стану.

Рукн-ад-Дин сидел, облаченный в легкие одежды, и пил напиток со льдом. Если монгольский военачальник не явится в самое ближайшее время, драгоценный лед с горных вершин растает. Рукн-ад-Дин глянул на оседающий белый кубик и приказал добавить льда себе в чашу. Надо же сделать ожидание приятным…

Монголы, целая стена всадников, кружили вокруг его маленького отряда. Полдня они развлекались насмешливыми окриками, на которые исмаилиты не обращали внимания. Переброска десяти тысяч воинов – дело небыстрое, и Рукн-ад-Дин гадал, покажется ли ханский брат до заката. Засады монголы не обнаружили: ее не было, хотя они наверняка потратили изрядно сил, прочесывая окрестные холмы. Рукн-ад-Дин в тысячный раз перебирал предложения, которые сделает от имени отца. Список небольшой – золото, а если вариантов не останется – крепость. Он нахмурился. Отца бы сюда: старик и седло для козы продаст. Хотя шанс погибнуть тоже очень велик. Монголы непредсказуемы, как обозленные мальчишки с мечами. Могут рассыпаться в любезностях, а могут перерезать горло и спокойно поехать дальше. Несмотря на свежий ветерок и холодные напитки, Рукн-ад-Дин почувствовал, что потеет. А если монголы отвергнут его предложения? В этих краях их не ждали: по сообщениям из достоверных источников, они направлялись к Багдаду, за тысячи миль отсюда. Естественная преграда в виде засушливой равнины едва замедлила их продвижение, и Рукн-ад-Дин почувствовал, что боится. Еще до заката он может стать трупом.

Появление Хулагу исмаилит заметил не сразу. Знакомый с роскошной жизнью халифов, он ожидал хотя бы свиты, а увидел грязного воина, который спешился вместе с другими. Воин остановился переговорить с подчиненными, и Рукн-ад-Дин невольно подивился ширине его плеч. Монголы увлекаются борьбой; помимо этого, мало что роднит их с цивилизованными людьми. Исмаилит гадал, заинтересуют ли ханского брата его предложения, когда увидел, что широкоплечий монгол шагает к шатру. Рукн-ад-Дин отодвинул чашу и поднялся.

– Салам алейкум. Добро пожаловать! Ты, должно быть, царевич Хулагу, брат Мунке-хана. Я Рукн-ад-Дин, сын Сулейман-ад-Дина.

Переводчик изложил арабскую фразу на грубом языке варвара. Хулагу посмотрел на исмаилита, и тот, воспользовавшись моментом, глубоко поклонился. Самому ему это претило, но так велел отец. Холодный взгляд воина метнулся к нему, потом скользнул по шатру, ощупывая каждую мелочь. Под навес Хулагу так и не ступил – стоял на пороге и смотрел внутрь, а десять тысяч его воинов продолжали греметь и грохотать. Пыль летала клубами, хорошо видимая в лучах заката. Рукн-ад-Дин старался сохранять спокойствие.

– Господина наверняка мучит жажда, – продолжал он, надеясь, что не перебарщивает с любезностями. – Отдохни здесь, в тени. Мои люди принесли лед, чтобы окружить нас прохладой.

Хулагу пробурчал что-то невнятное. Человеку с безвольным лицом, стоящему перед ним, он не доверял настолько, что не собирался демонстрировать свое владение арабским. Вспомнилось предложение Илугея пойти вместо него. Орлок стал гадать, тот ли это человек, за кого себя выдает. Но гостеприимный жест Рукн-ад-Дина сделал свое дело, и Хулагу соизволил войти. Стул повернули спинкой к слугам, и Хулагу, нахмурившись, отдал короткий приказ своим людям. Грозный монгольский воин вошел в шатер следом за Хулагу. Рукн-ад-Дин не шевельнулся, когда стул поволокли по ковру к шелковой стене шатра. Наконец Хулагу уселся, жестом отослав своего воина и слугу с высокими стаканами на подносе.

– Я приказывал разрушить ваши крепости, – проговорил монгол. Он положил руки на колени и сидел прямо, готовый вскочить в любое мгновение. – Приказ выполнен?

Пока переводчик говорил, Рукн-ад-Дин прочистил горло и пригубил напиток. Он не привык, что к делам переходят так быстро, и нервничал. Исмаилит думал, что переговоры растянутся на целую ночь, а то и часть следующего дня захватят, но под жестким взглядом Хулагу залпом выпалил часть обещаний. Отцовские наказы забылись быстрее, чем растаял лед.

– По моим сведениям, господин, работы над крепостью в Ширате начнутся весной. К концу года она исчезнет, и ты доложишь хану, что мы тебе повиновались.

Рукн-ад-Дин сделал паузу для перевода, но реакции Хулагу не дождался и заставил себя продолжать. Отец велел растолковать монголам, что крепость – это тысячи тонн камней, на разборку которых нужны месяцы. Если Хулагу согласится с этим, окончание работ можно будет откладывать снова и снова. Вопреки колоссальным усилиям, на разборку твердынь уйдут годы. Вдруг к тому времени хан в далекой стране сломает шею или несметное войско Хулагу изберет себе другую цель…

– Шират высоко в горах, господин. Не так просто уничтожить то, что незыблемо стояло тысячелетиями. Однако мы понимаем, что тебе угодно доложить об успехе своему брату хану. Мы приготовили ему дары, золото и драгоценные камни для украшения города.

Впервые с начала встречи в глазах у Хулагу вспыхнул интерес, и Рукн-ад-Дин приободрился.

– Покажи, – велел монгол.

Перевод тоже получился коротким.

– Господин мой, они не здесь. Мы с тобой оба служим влиятельным людям. Я посланник своего отца, а ты, господин, говоришь от имени хана. Мне велено предложить тебе тысячу золотых слитков размером с палец и два ларца динаров.

От таких посулов Рукн-ад-Дина прошиб пот. Этого хватит, чтобы основать небольшой город. Между тем монгольский военачальник слушал переводчика абсолютно безучастно.

– Вы принимаете дары от союзников? – настойчиво спросил Рукн-ад-Дин.

– Нет, мы принимаем дань от прислужников, – ответил Хулагу, терпеливо дождавшись перевода. – Ты высказался, Рукн-ад-Дин. Ты сказал то, что тебе поручили сказать. Теперь послушай меня. – Хулагу сделал паузу, чтобы его слова перевели. – Моя цель – Багдад, центр ислама, и я его возьму, ты меня понял?

Рукн-ад-Дин кивнул, чувствуя себя не в своей тарелке.

– По сравнению с этой целью ваша община – сущий пустяк. В память о деде я мог бы спалить ваши крепости, но ты предложил мне золото и дружбу. Это хорошо. Меня устроит, если привезете золота в два раза больше, уничтожите две крепости и поклянетесь в верности мне и моей семье. – Хулагу дождался перевода, чтобы увидеть реакцию Рукн-ад-Дина. – Но тебе я ничего обещать не стану. Ты сам упомянул, что мы оба служим влиятельным людям. Когда вернусь к брату, он спросит, говорил ли я с Сулейманом. Мир между нашими семьями возможен, но только после того, как я потолкую с твоим отцом. Отведи меня в Аламут, чтобы мы с ним встретились.

Рукн-ад-Дин с трудом скрыл радость. Он так боялся, что монгол отвергнет все его предложения, а то и убьет прямо в шатре. Впрочем, к радости примешивалось подозрение: вдруг Хулагу ухватится за шанс подвести войско к древней крепости? Еще неизвестно, найдут ли проводники монголов убежище ассасинов без подсказки. Рукн-ад-Дин подумал о неприступной твердыне, единственная тропа в которую ведет через голые скалы. Пусть подойдут и посмотрят. Метательные орудия и пушки на такую высоту не поднять. Пусть веками ревут и бушуют у подножия, до вершины им не добраться.

– Я исполню твою волю, господин. Отправлю гонцов, и тебя встретят как друга и союзника. – Тут во взгляде Рукн-ад-Дина мелькнула хитреца, и он горестно покачал головой. – Что касается золота, вряд ли столько сыщется в целом мире. Если примешь в дар первую часть, остальное будем выплачивать постепенно в качестве дани.

Только сейчас Хулагу улыбнулся. Вряд ли юноша понимал, что его жизнь в руках монгола.

Сулейман глубоко вдохнул горный воздух с легкой примесью запаха овечьего навоза. Чудо, каких мало, памятник мастерству и дальновидности предков, лужок для выпаса скота скрывался за Аламутом. Стадо паслось в тени невысоких деревьев, Сулейман часто приходил сюда, когда хотел спокойно подумать. Лужок занимал лишь несколько акров, его хватало для дюжины тучных овец и шести коз. Овечья шерсть блестела на солнце, беспрестанное блеянье исцеляло душу. Некоторые животные бесстрашно приближались к Сулейману в надежде на угощение. Тот улыбался и показывал пустые руки. Он считал себя пастырем, но пас не только животных, но и людей.

По мягкой земле Сулейман дошел до голой скалы, обрамлявшей луг с одной стороны, погладил ее рукой. Здесь стояла хижина с мешками корма для скота и серыми соляными блоками, которые животные так любили лизать. Сулейман аккуратно проверил корм: плесень отравит его драгоценный скот. На какое-то время он забылся за этим занятием – переносил мешки на свет и проверял их содержимое. Здесь и сейчас не верилось, что его ордену грозит полное истребление.

С теми, кто решил уничтожить его, договориться непросто. Сулейман надеялся на успех сына, хотя не слишком в него верил. Монгольский царевич пожелает увидеть Аламут, узнает дорогу через лабиринт горных долин и наконец осадит крепость. Ее жители начнут голодать. Сулейман обреченно глянул на лужок: овец и коз надолго не хватит. В Аламуте, как правило, жили человек шестьдесят-семьдесят и примерно столько же слуг. Поселение небольшое, и без золота, которое платят за их труды, ассасинам не продержаться. В противостоянии с монголами он преуспеет не больше, чем его отец. Сулейман поморщился, осознав, что выбора нет. Трое его людей на заданиях, им скоро заплатят. Он мысленно перебрал купцов, которых велено убить его людям. Пока те трое не выполнят поручение, не вернутся. В Аламуте еще восемнадцать мастеров, владеющих искусством беззвучного убийства. Очень хотелось разослать их всех по заданиям, но на деле они лишь помешают друг другу. К массовым убийствам ассасинов не готовят. Их учат бесшумно приблизиться и нанести смертельный удар, рукой или оружием. В молодости Сулейман убил богатого купца, вначале опоив его вином с дурманом; купец заснул, и Сулейман зажал ему рот и нос. Следов на теле не осталось, и то убийство до сих пор считалось почти идеальным…

Он вздохнул, вспомнив счастливые времена. Монголы не уважают традиций и, видимо, не боятся мести. Убийц придется подослать к самому царевичу, скорее всего, во время осады. Сулейман не сомневался, что великий хан прогневается, узнав о гибели брата, как бы ему ни подали эту новость. Старик рассчитал, сколько времени у Мунке займут странствия и как лучше подготовиться к встрече с Хулагу и с ханом. Он еще надеялся откупиться от монголов или обмануть их, но пастырь должен предусмотреть все варианты.

Задумавшись, старик не заметил, как из тени хижины выбрался Хасан. Сулейман смотрел на другой конец луга, заслонив глаза от лучей садящегося солнца. Неожиданно Хасан рванул вперед и плоским камнем ударил старика по виску. Раздался треск, и Сулейман вскрикнул от боли и удивления. Перед глазами потемнело. Он качнулся в сторону и чуть не упал. Сначала подумал, что камень откололся от скалы, и стал вяло ощупывать лицо: нет ли крови. Хасан ударил снова. Старик рухнул на землю.

Глотая кровь из разбитого рта, он поднял голову, силясь понять, в чем дело. Увидел Хасана и окровавленный камень, который юноша так и сжимал в руке.

– Зачем, сынок? Зачем ты так? Разве я не был тебе отцом? – прохрипел старик.

Он видел, что Хасан во власти сильнейших эмоций и дышит, как пес, перегревшийся на солнце. Содеянное глубоко потрясло юношу. Старик протянул ему руку, едва перед глазами перестало кружиться.

– Хасан, помоги мне встать, – тихо попросил он.

Тот приблизился, и Сулейману показалось, что он действительно поможет. В самый последний момент Хасан снова замахнулся и ударил старика в лоб, пробив ему череп. Больше Сулейман не услышал ничего, даже как молодой идиот с рыданиями бежит обратно в крепость.

Хулагу должен был признать, что Аламут потряс его. Камень, из которого сложили крепость, отличался от местных скал. Орлок не представлял, ценою какого труда естественную расселину расширили при помощи молотов и клиньев, а затем укладывали камень за камнем, пока крепость словно по волшебству не выросла из окрестных гор.

Хулагу поднял голову, запрокинул ее, потом еще сильнее. Даже если подтащить пушки, они в лучшем случае лишь поцарапают стены; смертоносные ядра камушками поскачут по ним. Из долины крепость не достать: нечем. По скалам тянется узкая тропка. Ворота штурмом не возьмешь: на тропке больше двух человек зараз не уместятся, третий полетит вниз с высоты нескольких тысяч футов.

Путь до крепости получился неблизкий. Хулагу понимал, что без Рукн-ад-Дина вряд ли нашел бы ее. Десять тысяч воинов обшарили бы каждую окрестную долину, каждый тупичок, но потратили бы на это месяцы. Проводники были ошеломлены не меньше, чем монголы. Хулагу подозревал, что вести его воинов они согласились только из страха.

С Рукн-ад-Дином размолвка возникла лишь однажды. Юноша настаивал, что на последнем этапе при Хулагу должен остаться только один охранник. Условия дозволено ставить тому, за кем сила, а она была явно не за исмаилитом. Стоило Хулагу перечислить варианты пыток, к которым он обычно прибегает, чтобы вызнать секреты, как Рукн-ад-Дин притих. Он больше не гарцевал, расправив плечи, и не болтал со своими людьми. Посланцы Аламута наконец поняли: вопреки красивым словам и торжественным обещаниям, они фактически в плену.

Тем не менее вид крепости поколебал решимость Хулагу. Часть его войска приближалась к Багдаду, и Хулагу совершенно не улыбалось устраивать здесь двухгодичную осаду. Он подошел к началу тропки и увидел, как по ней спускаются люди – видать, посланцы отца Рукн-ад-Дина. Орлок с досадой оглядел крутые ступеньки и, поддавшись порыву, велел одному из своих воинов подняться по ним. Он надеялся, что коренастые монгольские кони справятся. Они же проворные и знакомы с горами.

Хулагу с интересом следил, как одинокий всадник ведет коня к первому повороту в сотнях футов над головами у остальных. Члены его свиты шепотом делали ставки. Вот один выругался. Хулагу заслонил глаза от солнца, чтобы посмотреть вверх.

Мгновение спустя конь и всадник сорвались. Гулкое эхо разнесло грохот по окрестным холмам. Оба погибли. Хулагу выругался сквозь зубы, а Илугей радостно собрал серебряные монеты у заключивших пари.

Спускавшиеся по ступенькам глянули вниз и, прежде чем двинуться дальше, обменялись жестами. Когда наконец спустились на землю, оба оказались в поту и в пыли. Ассасины торопливо поклонились монголам, но смотрели только на Рукн-ад-Дина. Они кланялись ему, когда Хулагу спешился и подошел к ним.

– Господин, твой отец погиб, – проговорил один.

Рукн-ад-Дин вскрикнул от горя, а Хулагу усмехнулся.

– Видимо, по тропе меня поведет новый властитель Аламута, да, Рукн-ад-Дин? Мои люди пойдут первыми. Держись рядом. Не хочу, чтобы в час скорби ты покончил с собой.

Рукн-ад-Дин смотрел на него тусклыми от отчаяния глазами. Он выслушал Хулагу и, ссутулившись, как в бреду побрел за первым из монголов, поднимавшихся по тропе к горной крепости.

Глава 16

Под отливающими красным золотом лучами закатного солнца Хубилай привел свое несметное войско на берег реки. Он разведал местность и остановил людей, завидев переправу, отмеченную на карте. По ту сторону широкой полосы темной воды ждал командир сунцев. Он понимал, что рано или поздно варвары переправятся через реку, вероятно, сегодня же вечером. Сгущались сумерки, и Хубилай ухмыльнулся, заметив, что колонны сунцев чуть приблизились к броду, готовясь к предполагаемой атаке монголов. Два огромных войска смотрели друг на друга через струящуюся преграду. Хубилай представлял смятение сунских командиров, не понимающих, почему враг не атакует. Должно быть, они сон потеряли.

Пока не сгустилась тьма, пушкари монголов закончили подготовку: разметили позиции, расставили прикрепленные к шестам фонари. Луна еще не взошла, а десятки добровольцев уже с трудом вкатили пушки на места. В то же время основное войско расположили дальше от реки. У сунцев похожих маневров Хубилай пока не замечал и не хотел, чтобы кого-то из их командиров осенила подобная мысль. Эту ночь воины впервые проведут не в лагере, а в седле или возле своих коней. Их семьи отвели на милю, подальше от поля боя. «Что сейчас делает Чаби?» – думал Хубилай. Она понимала, сколь опасна сегодняшняя ночь, хотя не выказала ни тени страха, точно ее мужу никто не мог причинить вреда. Хубилай знал ее достаточно, чтобы почувствовать фальшь, но все равно ободрился. Желание не осрамиться перед женой и сыном действовало сильнее, чем страх вызвать неудовольствие Мунке.

Медленно взошла луна, а Хубилай стоял и смотрел на нее, пытаясь почесать влажными пальцами тело под доспехами. Сейчас бы легкое платье! Здесь, на юге, ночью непривычно тепло. Хубилай нервничал. Пушки он завалил ветками, чтобы скрыть их от врагов. Вряд ли сунцы разгадали его маневр. Само по себе это не важно, это лишь кратковременное замешательство. Настанет утро, враги отведут войска от брода и восстановят порядок. Молодой и горячий командир уже воспользовался бы ситуацией: перебил бы вражеский авангард и обратил сунцев в бегство. Хубилай усмехнулся. Он хотел большего. Главное – не упустить момент.

Хубилай всмотрелся во тьму, ожидая сигнала. Уже несколько дней он почти не разговаривал с Урянхатаем, обмениваясь лишь односложными приветствиями. Орлоку явно претило командование ханского брата, из номинального неожиданно превратившееся в реальное. Хубилай чувствовал, что тот затаился и ждет его промаха. От предстоящей битвы зависело очень многое, и Хубилай не на шутку тревожился. Следовало не только разбить сунцев, но и доказать своим военачальникам, что он способен командовать. Разболелись глаза, а затем и голова. Не сходить ли к шаману за порошком из ивовой коры или листьями мирта?.. Нет, позиции покидать нельзя, только не в такой момент.

Баяр увидел, как всходит луна, и пустил коня медленным шагом. По самым точным его подсчетам, он находился на одном берегу с сунским войском, менее чем в десяти милях к северу. Они с Хубилаем договорились потратить еще пару дней, чтобы перебросить побольше людей на плотах из овечьих шкур. Реку пересекли три тумена. Львиную долю времени заняла переправа коней и оружия. Слава Отцу Небу, плоты выдержали. Баяр чувствовал, что воины рвутся в бой. Если повезет, сунцы даже не поймут, что три тумена отделились от войска Хубилая. Баяр пришпорил коня, рассчитав скорость, чтобы и лишнего времени не потратить, и коней не загнать. Десять миль для монгольских коней – не испытание. Луна не достигнет зенита, как кони домчат своих всадников куда нужно – если понадобится, галопом.

Чем дальше от реки, тем тверже почва; препятствий немного. Хотя даже в самых благоприятных условиях ни один всадник ночные скачки не жаловал – падения и увечья не были редкостью. Но Баяр все равно радовался приказу Хубилая. Воины обожали внезапные атаки, и их командир предвкушал предстоящее удовольствие. Радовало и то, что Урянхатай остался на том берегу. Орлок всю дорогу издевался над плотами из шкур, и Баяр с удовольствием уплыл от его мрачного взгляда. Доверие, оказанное Хубилаем, стало приятным сюрпризом. Для ханского брата многое было внове, да и враг достался один из самых могущественных в истории… Баяр улыбнулся: нет, Хубилая он не подведет.

Небо вдали прочертила яркая искра. Отсюда она казалась ниточкой света, которая исчезла, едва вспыхнув. Хубилай, отчаянно боясь пропустить сигнал, упорно смотрел в одну точку, одновременно пытаясь хоть как-то расслабить затекшую шею. Но вот Баяр добрался до места и зажег китайскую ракету. Не успел Хубилай отдать приказ, вспыхнула вторая ракета, запущенная на случай, если командующий пропустит первую. С другого берега послышались приказы, отдаваемые испуганными голосами.

– Стрелять по моему сигналу! – закричал Хубилай.

Он спешился и шагнул к своему орудию – длинной трубе с порохом. Поднес к ней факел, зажег фитиль и отступил, глядя, как огонек с шипением ползет вверх и разгорается.

Пушкари терпеливо ждали сигнала, а когда увидели, над рекой загремели их мощные орудия. Оба берега озарили вспышки, ослепляя тех, кто смотрел во мрак. Куда упали первые ядра, было непонятно, но, заслышав вдали вопли, пушкари засмеялись, прочистили дула и перезарядили орудия – загрузили мешки пороха и приладили к запалам сухие камышинки. Пушки изрыгали пламя, но самих ядер, летящих над водой, видно не было. Хубилай все время размышлял, как повысить скорострельность. Паузы между выстрелами слишком долгие, зато вдоль берега выстроились почти сто пушек – все, что удалось подтянуть к реке. Огневая атака наверняка получится разрушительной. Хубилай представил, как сунцы смотрят на яркие вспышки, а потом через их лагерь несутся ядра. Многие из них раскалывались в момент выстрела, сокращая дальность полета, зато дальше по траектории выстрела летели осколки.

Любой другой ночью сунские солдаты быстро отступили бы. Хубилай жалел, что из-за грохота орудий не слышит тумены Баяра. Он ждал, сколько мог, потом послал в ночное небо вторую ракету. Грохот стих – пушкари увидели сигнал, хотя, судя по треску, несколько орудий еще стреляли. Потом воцарились абсолютный мрак и тишина. Хубилай прислушался, уловил вдали другой, нарастающий звук и засмеялся, узнав монгольских барабанщиков, отбивавших дробь во тьме противоположного берега.

К ночным битвам Баяр не привык. Сначала он увидел сигнальную ракету, а потом берег озарили золотистые вспышки – это волной накатывало разрушение. Однажды Баяр попал в сухую грозу – густой воздух то и дело прорезали зигзаги молний. Сейчас творилось нечто подобное, но каждая вспышка сопровождалась грохотом и высвечивала хаос в лагере сунцев. Баяр надеялся, что, когда его воины проникнут во вражеский лагерь, Хубилай прекратит огонь. Яркие вспышки позволяли стрелять из лука, и Баяр почти бездумно принялся опорожнять свой колчан. При таком свете как следует не прицелишься, но ведь стрелы летели стеной: вслед за ним тетивы натянули тысячи воинов. Баяр потерял счет выпущенным стрелам. Вот пальцы схватили пустоту – в колчане ничего не осталось. Военачальник выругался, прицепил лук к седлу и вытащил меч. Тысячи воинов сделали то же самое.

Сунцы слышали приближение монголов, но после ночного обстрела их стройные ряды сильно поредели и смешались. Успех Хубилая превзошел его собственные ожидания. Сунские воины облепили берега, чтобы воспрепятствовать ночной переправе, которую они ждали. Ядра монголов превратили плотные группы ожидающих атаки в кровавое месиво. Сунцы гибли тысячами. Авангард исчез: перепуганные воины удирали от жутких невидимых ядер, проносящихся по лагерю. Они со всех ног убегали из зоны обстрела. Иные бросали щиты, мечи и неслись прочь.

Из мрака во врагов полетели монгольские стрелы. Сунцы оказались между молотом и наковальней. В панике они, спасаясь от смерти, устроили столпотворение. Авангард монголов налетел на мечущихся сунцев и принялся кромсать их на полной скорости. Кони и люди смешались. Упал даже конь Баяра, врезавшись в группу воинов и развалив ее. Седок рухнул наземь и перелетел через кого-то, истошно орущего ему в ухо. В тот миг канонада стихла, и Баяр покатился по земле, борясь с невидимым врагом. Меч он потерял, но руки защищали тяжелые рукавицы, и военачальник колотил невидимого противника, пока тот не затих.

В войске сунцев воцарился полный хаос. Баяр выругался, когда кто-то в него врезался, но неизвестный вскочил и помчался прочь. Враги не представляли численности и силы противника, атаковавшего в ночи, а их командиры окончательно потеряли контроль над ситуацией. Тумены сомкнули ряды и теперь гнали коней вперед, уничтожая всех на своем пути.

В лунном свете Баяр увидел всадника и, пока не опустился занесенный над ним меч, закричал:

– Слезай с коня! Если ранишь меня, тебе отрежут уши!

Всадник тут же спешился и отдал поводья. Надвигалась новая шеренга монгольских воинов, и Баяру снова пришлось кричать, чтобы его узнали. Оставлять пешего было нельзя – зарубят свои, – и военачальник посадил его за собой. Конь фыркнул, возмущенный двойной ношей. Баяр успокоил его, почесав за ушами, и погнал вперед. Тумены рассеялись по сунскому лагерю; иные воины хватали фонари, поджигали телеги и палатки. В отблесках пламени Баяр снова почувствовал себя на поле боя, зрелище потрясло его и восхитило. Сунцы, конные и пешие, удирали по ковру из тысяч трупов. Тумены продолжали убивать, и поменять шеренги местами Баяр приказал скорее из желания испытать ехавших сзади, чем поберечь авангард.

В ответ на его приказ затрубили в сигнальные рога. Первые пять шеренг замерли, вперед выдвинулись следовавшие за ними, с одной из них и Баяр. Он проскакал мимо задыхавшихся воинов, перемазанных кровью врагов. Они сидели сгорбившись, держась за луку седла. Многие окликали выдвигающихся вперед, спрашивали, где те были в разгар битвы. Баяр ухмыльнулся, радуясь, что настроение у всех хорошее. Огненные отблески стали ярче – палаток полыхало все больше. Впереди метались сунцы, удирая от темной массы всадников. Баяр заметил коня без седока и придержал своего скакуна, чтобы незнакомый спутник сел в седло. Вон лежит погибший воин, а у него – удача! – колчан с шестью стрелами. Баяр на миг спешился, перевернул труп и, раз меча у него не нашлось, поднял с земли длинный нож. Его шеренга ускакала вперед без него. Резня началась снова, и Баяр пустил коня галопом, чтобы нагнать своих воинов.

Хубилай истомился в ожидании. Во мраке слышались звуки битвы: грохот, крики гибнущих воинов и коней. Он не представлял, как дела у Баяра, и отчаянно мечтал о свете. А если пустить сразу несколько ракет? Поле битвы они, конечно, озарят, но ненадолго. Мысль тем не менее показалась дельной, и Хубилай решил взять ее на заметку.

– Хватит ждать! – сказал он самому себе.

Из рулона промасленной ткани он вытащил еще одну ракету и поставил на подставку головкой к небу. Ввысь ракета взмыла, свистя, как стрела с особым желобком на наконечнике, которую порой используют монголы. Тумены, оставшиеся при Хубилае, ждали сигнала и, увидев ракету, начали переправляться. Если противоположный берег до сих пор находится под контролем сунцев, переправляться придется без должной страховки и осторожности. Лучники могли бы их прикрыть, да во тьме толком не прицелишься. Хубилай обнажил меч: его тяжесть успокаивала.

Конь командующего вошел в воду у переправы, с тысячами других пытаясь перейти реку легким галопом. Тут он угодил в яму, споткнулся, и всадник быстро спрятал меч в ножны. Лучше так, чем потерять. Хубилай покраснел от смущения: чтобы сохранить равновесие, понадобились обе руки, и теперь он отчаянно ими размахивал.

Конь фыркал и ржал. Наконец он выбрался на берег и вместе с остальными поскакал дальше. Хубилай не совладал бы с ним при всем желании, поэтому сломя голову мчался на звуки битвы. Планы, которые он составил, мигом рассыпались: он не понимал ни где какой тумен, ни куда скачет сам. Палатки горели, в отблесках пламени он видел великое множество людей. Опасался лишь одного – по ошибке напасть на тумены Баяра. Бесполезно надеяться уловить монгольскую речь или дробь барабанов. В шуме, который поднимали кони, тонули любые звуки, да еще при переправе Хубилаю в ухо попала вода, и он наполовину оглох.

Ярдов за двести от Хубилая первые ряды переправившихся встретились с сунскими воинами, удирающими от туменов Баяра. Перед переправой монголы не стали натягивать тетиву на луки и до столкновения с врагом едва успели обнажить мечи. Остановить или развернуть их в другую сторону Хубилай не мог. Зажатый меж несущимися лошадьми, он неотвратимо двигался вперед. Постучал себя по виску, чтобы прочистить ухо, и ощутил, как сильно воздух пахнет кровью. Понемногу Хубилай начал осознавать, что вопреки всем плюсам внезапной ночной атаки велика опасность хаоса. Впереди он услышал громкие голоса и вопли торжествующих монголов, которые не спутаешь ни с чем. По положению луны он попробовал определить, который час, и спросил себя, куда пропал Урянхатай. Своего орлока он не видел с начала канонады. Вопли усилились, и Хубилай поскакал на них, ведомый еще и заревом горящих палаток: огонь распространялся по речной долине.

Хубилай остановился, узрев три горящие повозки, поваленные рядом друг с другом. К своему огромному облегчению, он увидел там Баяра, который выкрикивал приказы и наводил подобие порядка. Баяр заметил Хубилая, ухмыльнулся и подъехал к нему.

– Добрая половина врагов сдались, – объявил он.

Пропахший кровью и дымом, военачальник ликовал. Хубилай старательно изобразил холодное равнодушие, вдруг вспомнив, что нужно держаться с достоинством, панибратство исключено. Баяр будто и не заметил этого.

– Мы разбили их лучшие полки, – продолжал он. – Уцелевшие сложили оружие. До восхода солнца подробности не выясню, только этой ночью контратака маловероятна. Победа за тобой, господин.

Хубилай вложил в ножны неокровавленный меч. Когда он окинул взглядом горы трупов, его охватило чувство нереальности происходящего. Все получилось, но в голове крутились десятки моментов, когда можно было поступить иначе.

– Попробуй использовать сигнальные ракеты для освещения поля боя, – сказал он.

Баяр недоуменно на него посмотрел. Перед ним был молодой человек с промокшими ногами, который развалился в седле. Хубилай ждал ответа, и Баяр кивнул:

– Разумеется, господин. Завтра же проведу испытания. Мне еще нужно до конца разобраться с пленными. Связываем сунцев их же одеждой, которую рвем на длинные полосы.

– Да, конечно, – ответил Хубилай. Он глянул на восток, но заря и не думала заниматься. Появилась неожиданная мысль, и, заговорив снова, Хубилай улыбнулся: – Пришли ко мне орлока Урянхатая. Хочу услышать, что он думает о нашей победе.

Баяр кивнул, спрятав усмешку:

– Слушаюсь, господин. Пришлю его, как только разыщу.

Взошло солнце, и перед Хубилаем предстало жуткое зрелище отгремевшей битвы. Это было сопоставимо с тем, что он читал о сражении у перевала Барсучья Пасть на севере империи Цзинь. Слетелись миллионы мух, а погибших было столько, что и захоронение, и даже сожжение исключались. Оставалось бросить трупы – пусть гниют и сохнут.

Поначалу заря принесла радостное возбуждение – тумены поймали остатки сунских полков, а семьи монгольских воинов медленно и осторожно переправились через реку. Солнце еще не взошло, а победители, наполнив колчаны стрелами, выехали и обыскали разбежавшихся врагов. Их тысячами возвращали к реке, обезоруживали и связывали с остальными. Монгольские женщины и дети собрались посмотреть, кого одолели их бесстрашные отцы, братья и мужья.

Во время битвы Яо Шу держался в основном лагере. Через реку он переправился с семьями, когда достаточно рассвело, чтобы ехать верхом без опаски. К полудню он сидел в юрте Хубилая, которую тот велел поставить на поле боя. Чаби уже была там и с тревогой смотрела на своего измученного мужа. Она суетилась вокруг него, выкладывала чистую одежду и предлагала еду каждому, кто заходил поговорить с Хубилаем. Кивнув, Яо Шу взял у нее чашу с похлебкой и принялся быстро есть, чтобы не обидеть. Чаби смотрела на него, пока миска не опустела. Яо Шу сидел на низкой постели, держа в руках свитки пергамента, которые нужно было прочесть командиру, и ждал, когда ему позволят это сделать. Правила этикета следовало соблюдать даже после битвы.

В юрту вбежал Чинким и заскользил, пытаясь резко затормозить. Глаза у него едва не вылезали из орбит. Яо Шу улыбнулся мальчишке.

– Там столько пленных, – начал Чинким. – Отец, как ты их одолел? Я всю ночь смотрел на вспышки и слушал гром. Глаз не сомкнул!

– Он спал, – тихо возразила Чаби. – Храпел, как его отец.

Мальчик обжег мать презрительным взглядом.

– Вот и неправда! Я волновался и не мог заснуть. Я видел человека без головы! Папа, как ты одолел столько врагов?

– Составил хороший план, – ответил Хубилай. – Да, Чинким, мне помогли хороший план и хорошие люди. Спроси Урянхатая, как мы победили. Он тебе объяснит.

Мальчишка с благоговением глянул на отца, но покачал головой:

– Он не любит разговаривать со мной. Сердится, что я задаю слишком много вопросов.

– Урянхатай прав, – отозвалась Чаби. – Вот тебе похлебка. Съешь ее в другом месте. Твоему отцу нужно поговорить со многими людьми.

– Я хочу послушать! – Чинким чуть не плакал. – Я не буду шуметь, обещаю!

Чаби дала сынишке подзатыльник и сунула ему миску с похлебкой. Мальчуган убежал, снова одарив мать свирепым взглядом, который она словно не заметила.

Хубилай уселся, взял у жены похлебку для себя и быстро съел. Когда закончил, Яо Шу зачитал ему донесение о погибших, раненых, а также о трофеях. Монотонный голос советника убаюкивал, и через какое-то время Хубилай жестом велел ему остановиться.

– Довольно, я уже ничего не воспринимаю, – посетовал он, чувствуя, как режет и жжет опухшие глаза. – Приходи вечером, когда я отдохну.

Яо Шу поднялся и отвесил поклон. Он учил Хубилая еще в те времена, когда тот был мальчиком, и теперь не знал, как показать, что гордится им. Под его командованием монголы одолели противника, численностью превосходящего их вдвое, да еще на чужой территории. Самые быстрые нарочные уже везли весть в Каракорум. На цзиньской земле они передадут весть ямским гонцам, та полетит еще быстрее и через несколько недель попадет в столицу.

У двери юрты Яо Шу остановился.

– Господин мой, орлок Урянхатай ждет твоего решения касательно пленных. У нас… – Яо Шу заглянул в свиток, испещренный цифрами, и развернул его на длину руки, чтобы найти цифры, – сорок две тысячи семьсот пленных, большинство из них ранены.

Хубилай поморщился – число было огромным – и потер глаза.

– Накормите пленных из их собственных припасов. Что дальше, решу потом…

Он осекся, потому что в юрту снова влетел Чинким. Мальчишка побледнел и дышал с трудом.

– В чем дело? – спросила Чаби. Сын ответил лишь безмолвным взглядом.

– В чем дело, сынок? – спросил Хубилай и потрепал Чинкима по макушке. Ласка вывела мальчика из транса, и он выпалил, шумно вдыхая воздух:

– Там пленных убивают! – Взгляд мальчишки зацепился за ведро у двери, словно оно могло понадобиться.

Хубилай опешил: такого приказа не было. Не сказав ни слова, он вытолкнул сынишку из юрты. Навстречу ему направлялся Баяр. Хубилаю он явно обрадовался. По сигналу слуги привели коней, двое военачальников оседлали их и поскакали по лагерю.

Яо Шу с опаской глянул на своего коня. Верхом он ездить не любил, но Хубилай с Баяром уже ускакали. Чинким выбежал из юрты и стремглав кинулся за ними. Яо Шу со вздохом подозвал молодого воина, чтобы тот помог ему сесть в седло.

Пленных Хубилай увидел куда раньше, чем Урянхатая. Сорок тысяч сунцев стояли на коленях длинной, тающей вдали шеренгой и ждали, низко опустив головы. Иные негромко переговаривались или поднимали головы, завидев его, но большинство казались безучастными – на их лицах запечатлелась горечь поражения.

Хубилай выругался сквозь зубы: на его глазах орлок жестом отдал приказ молодым воинам. Десятки обезглавленных трупов уже лежали аккуратными рядами, а пока Хубилай подъезжал, воины махнули мечами, и наземь упали новые тела. Стоявшие рядом с казненными застонали от ужаса. Стон наполнил Хубилая гневом, но, пока не перехватил взгляд Урянхатая, он заставил себя сдержаться. Перед воинами орлока унижать нельзя, как бы ему этого ни хотелось.

– Я не отдавал приказа казнить пленных, – проговорил Хубилай. Он намеренно остался в седле, чтобы смотреть сверху вниз.

– Господин, я не хотел беспокоить тебя по пустякам, – отозвался Урянхатай с тенью удивления. Он словно не понимал, зачем брат хана мешает ему выполнять свои обязанности.

Хубилай снова разозлился и снова взял себя в руки.

– Сорок тысяч человек пустяком не назовешь. Они сдались мне, их жизнь под моей защитой.

Урянхатай заложил руки за спину и стиснул зубы.

– Господин, пленных слишком много. Ты же не намерен их отпускать? Мы столкнемся с ними снова, если…

– Орлок, свое решение я тебе объявил. Пусть пленных накормят, а раненых осмотрят. Потом мы их отпустим, а ты придешь ко мне в юрту для разговора. На этом всё.

Урянхатай молча переваривал приказ. Молчал он чуть дольше, чем следовало, потом кивнул. Еще немного, и разгневанный Хубилай лишил бы его поста.

– Слушаюсь, господин, – наконец проговорил орлок. – Извини, если что не так.

Хубилай не удостоил его ответом. При разговоре присутствовали Яо Шу и Баяр. Прежде чем продолжить, Хубилай взглянул на Яо Шу и на беглом китайском, а затем и на ломаном кантонском диалекте обратился к пленным, которые могли его слышать:

– Дарую вам жизнь и возможность вернуться домой. Рассказывайте об этом. Разносите весть о битве и милостивом отношении к вам. Вы – подданные великого хана и находитесь под моей защитой.

Яо Шу удовлетворенно кивнул, а Хубилай развернул и пришпорил коня. Спиной он чувствовал злой взгляд Урянхатая, но не особенно тревожился. На сунские города Хубилай имел свои виды и строил планы, которые не осуществишь, убивая безоружных.

По пути к своей юрте он встретил сына: Чинким бежал, низко наклонив голову, и громко пыхтел. Хубилай натянул узду, подхватил мальчишку и усадил его в седло за собой. Какое-то время они ехали молча, потом Хубилай почувствовал, что сын беспокойно ерзает. Да, в тот день Чинким навидался ужасов. Отец потрепал мальчишку по ноге.

– Ты не позволил убивать людей? – спросил тот тонким голоском.

– Не позволил, – отозвался Хубилай и почувствовал, как Чинким расслабился и прильнул к нему всем телом.

В Аламуте царили тишина и покой. Хулагу не слишком жаловал города, но суровая крепость поразила его до глубины души. Себе на удивление, он искренне жалел о том, что ее придется уничтожить. Орлок стоял на самой высокой стене и смотрел на горы, тянущиеся на многие мили. А если оставить сотню семей, чтоб берегли крепость для хана? Нет, это пустая фантазия… За главными постройками Хулагу увидел лужок; стадо, которое там паслось, и несколько человек не прокормит. Крепость настолько изолирована, что не наладишь ни торговлю, ни другую связь с внешним миром. Перевалов Аламут не охранял и вообще не обладал стратегической ценностью. Ассасинам он подходил идеально, остальным – нет.

По пути Хулагу перешагнул через труп молодой женщины, стараясь не встать в липкую лужу крови вокруг ее головы. Он глянул на погибшую и нахмурился: она была красавицей. Наверное, лучник выпустил стрелу издалека… Досадно!

Чтобы подняться в крепость, двести человек потратили целый день. Тропка узкая, воины взбирались по одному в ряд. Рукн-ад-Дин не мог поделать ровным счетом ничего, а броситься вниз со скалы не хватило смелости. Вообще-то, ему не позволили бы, но попробовать стоило. Спокойно и последовательно монголы растекались по комнатам и коридорам крепости, а исмаилиты стояли и смотрели, тщетно ожидая указаний от Рукн-ад-Дина. Когда начались убийства, они разбежались, чтобы защитить свои семьи. Хулагу улыбнулся воспоминаниям. Его воины прочесали Аламут, комнату за комнатой, этаж за этажом, истребляя все живое. На время группа ассасинов забаррикадировалась в комнате, но дверь не выдержала ударов топора, и их уничтожили. Другие сопротивлялись. Через бойницы Хулагу смотрел на внутренний двор – там лежали трупы его воинов. Их погибло тридцать шесть, куда больше, чем мог предположить орлок. Многих погубили отравленные клинки: там, где простой меч нанес бы не опасную для жизни рану, отравленный быстро убивал. К утру в живых из врагов остался лишь Рукн-ад-Дин, который в полном отчаянье сидел во дворе.

«Пора тут заканчивать», – решил Хулагу. Людей он отрядит, но чтобы уничтожить крепость, а не чтобы жить в ней. Сам же задержаться не сможет – только не теперь, когда его войско осаждает Багдад. Разыскать ассасинов было рискованным делом, даже непозволительной роскошью, но Хулагу не жалел. Пусть недолго, но он следовал по стопам Чингисхана.

Целая вечность ушла на то, чтобы спуститься по внутренней каменной лестнице крепости. Наконец Хулагу выбрался на яркое солнце, жмурясь после полумрака. Рукн-ад-Дин сидел, подтянув колени к груди, его покрасневшие глаза выдавали сильное волнение. Завидев Хулагу, он нервно сглотнул, уверенный, что сейчас умрет.

– Вставай! – велел ему победитель.

Один из монгольских воинов сильно пнул Рукн-ад-Дина, и тот поднялся, шатаясь от изнеможения. Он все потерял.

– Я оставлю воинов, чтобы разрушили крепость, камень за камнем, – объявил Хулагу. – Мне нужно спешить, и так слишком много времени здесь потратил. На обратном пути надеюсь заглянуть в другие крепости, которыми правил твой отец. – Хулагу улыбнулся, наслаждаясь полным поражением могущественного врага. – Как знать… В Аламуте остались одни крысы. Крепость будет разрушена, и мы сожжем их дотла.

– Ты добился, чего хотел, – прохрипел Рукн-ад-Дин. – Мог бы меня отпустить.

– Благородную кровь мы не проливаем, – ответил Хулагу. – Это правило ввел мой дед, и я свято его чту…

В глазах исмаилита вспыхнул огонек надежды. Гибель отца потрясла его. Он не сказал ни слова, когда монголы убивали обитателей Аламута, надеясь, что его пощадят. Рукн-ад-Дин поднял голову.

– Так мне сохранят жизнь? – спросил он.

Хулагу расхохотался.

– Разве я не сказал, что чту наказы великого хана? Ни меч, ни стрела тебя сегодня не коснутся. – Он повернулся к воинам, караулившим Рукн-ад-Дина. – Держите его!

Молодой человек закричал, но монголов было слишком много, и сопротивляться он не мог. Исмаилита схватили за руки, за ноги и растянули, сделав совершенно беспомощным. Он поднял голову: в глазах его пылала злоба.

Хулагу со всей силы пнул Рукн-ад-Дина по ребрам и расслышал хруст, который не заглушили даже крики несчастного. Пнул его еще дважды, чувствуя, как ломаются ребра.

– Ты должен был перерезать себе горло, – проговорил он бьющемуся в агонии Рукн-ад-Дину. – Как мне уважать человека, который даже на это не способен ради своего народа?

Он кивнул воину, и тот стал топтать уже переломанную грудную клетку Рукн-ад-Дина. Хулагу понаблюдал немного и ушел довольный.

Глава 17

Пока Яо Шу трясся в телеге, везущей его в сунские земли, душу монаха переполняли странные чувства. Он познакомился с Чингисом еще до того, как тот стал первым ханом, объединившим монголов. Яо Шу круто изменил свой жизненный путь, чтобы увидеть, как этот удивительный человек сплачивает племена и покоряет империю Цзинь. Он надеялся повлиять на хана и сделать его окружение более цивилизованным.

Пролетели годы. Чаяния молодости почти стерлись из памяти. Удивительно, сколько всего человек забывает под бременем трудов. Каждый день требовалось решать новые задачи, выполнять новую работу. Годы просочились сквозь пальцы, а от повседневных мелочей Яо Шу отвлекался все реже и реже. Некогда он мог перечислить свои желания на одном свитке пергамента. А сейчас не то утратил четкость мысли, не то осознал свою наивность.

Тем не менее мечту Яо Шу еще лелеял. После смерти Чингисхана служил Угэдэй-хану, потом Дорегене. На правах советника он остался в Каракоруме в лихую, хоть и недолгую пору правления Гуюка. Угэдэй подавал большие надежды. Третий сын Чингисхана обладал поразительным даром предвидения. Увы, его сердце не выдержало, и к власти пришел слабый Гуюк… Яо Шу посмотрел на плотные ряды воинов вокруг телеги и тихонько вздохнул. На службе ханам он успел состариться.

Воцарение Мунке стало тяжелым ударом. Вот кто по-настоящему похож на Чингисхана! Тот не ведал жалости. Но ведь его окружали враги, желавшие его гибели. Чингис родился и прожил всю жизнь на войне. Яо Шу горестно улыбался, вспоминая старого негодяя. Взгляды Чингисхана глубоко потрясли бы буддийских наставников цзиньца – таких вдохновенных разрушителей они доселе не встречали. В Чингисхане воплотилось множество противоречивых качеств. Он истреблял врагов, чтобы защитить свою молодую империю, но получал от этого несказанное удовольствие. А как Чингис говорил о выкупе с советом цзиньских властителей!.. Он торжественно объявил им, что любой попавший в плен магометанин может обрести свободу за сорок золотых монет, а цена цзиньского владыки – один осел…

Яо Шу ухмыльнулся. Мунке дедово жизнелюбие не унаследовал. Неуемное, оно притягивало людей; подобного цзинец не встречал ни в ком, и уж точно не в Мунке. Внук Чингиса очень старался быть хорошим ханом, но талантами явно не блистал. Размышляя о Чингисе и его потомках, Яо Шу гадал, не прожил ли он жизнь впустую, как мотылек, привлеченный ярким светом. Не растратил ли напрасно лучшие годы?

Чингисхан умер, светоч погас. С тех пор Яо Шу не раз говорил себе, что прямо тогда и следовало вернуться домой. Именно это он посоветовал бы сейчас любому; но он остался, взваливая на себя все больше ответственности, пока Угэдэй не начал обращаться к нему по любому вопросу…

Яо Шу смотрел на плотные ряды всадников, которые тянулись во всех направлениях. Наконец-то он решил покинуть ханский двор… Нет, за него это решил Мунке, когда выгнал из Каракорума цзиньских ученых и показал, что цивилизованным людям там не место. Сборы в долгий путь домой стали почти облегчением. Пожитков у Яо Шу было немного, все ценное он раздал каракорумской бедноте. Потребности его были невелики, и он знал, что в буддийских монастырях его примут как давно пропавшего сына. Разве не здорово будет удивить монахов историями о своих приключениях? Он прочтет им «Сокровенное сказание монголов» и поможет заглянуть в совершенно другой мир. Яо Шу сомневался, что монахи поверят хотя бы половине его рассказов.

В Каракоруме Яо Шу печально разглядывал свои книги, когда явился посланник с вестью, что Хубилай отправляется в дорогу. Тогда он улыбнулся превратностям судьбы. Решилась проблема, как безопасно проехать тысячи миль на восток. Он последует за Хубилаем до империи Цзинь, а однажды ночью потихоньку уйдет из лагеря и от своего прошлого. Клятвы он никому из живущих не давал. Монголы увезли его с родины, монголы и привезут обратно. Разве в этом нет логики?

Но ничего этого не случилось. За месяцы странствий и бесед Хубилай покорил Яо Шу. Бывший воспитанник объезжал новые участки на цзиньских землях и говорил. Как он говорил! Яо Шу всегда знал, что Хубилай умен, но его мысли и полет фантазии вдохновили старого цзиньца. За считаные месяцы они осмотрели и разметили тысячи будущих поселков. Хубилай как землевладелец станет взимать небольшую плату, чтобы его арендаторы процветали. Яо Шу боялся поверить, что наконец встретил потомка Чингисхана, который любит цзиньскую культуру так же сильно, как и сам Яо Шу. Однажды весенним вечером советник оказался в каких-нибудь тридцати милях от старого монастыря. Он целую ночь просидел на телеге и не сделал ни шагу в его направлении. «В моем возрасте еще один год значения не имеет», – подумал он тогда.

Теперь Яо Шу ехал в сунский город Дали с новой надеждой в сердце. На его глазах Хубилай пощадил сорок тысяч пленных. Яо Шу сомневался, что его воспитанник понимает, какой исключительный поступок совершил. Мрачный, словно туча, орлок Урянхатай отсиживался в юрте, недоумевая, зачем его пристыдили на глазах у воинов. Яо Шу изумленно покачал головой: только бы снова не разочароваться! Чингисхан разрушал города, чтобы запугать способных оказать сопротивление. Цзинец почти отчаялся увидеть среди его потомков того, кто решит не уподобляться великому предку.

Теперь Яо Шу уйти не мог. Он хотел знать, как Хубилай поведет себя в Дали. Впервые за десятки лет цзинец видел перед собой цель – и волновался. Хубилай не такой, как его братья Мунке и Хулагу. Он не безнадежен.

Провинция Юньнань относится к самым малонаселенным в обширной империи Сун. В ней лишь один большой город, едва ли с десяток малых городов и несколько тысяч поселков. На памяти целого поколения, а то и веками в Юньнане ничего не менялось, и плюсы естественного развития здесь казались очевидными. Войско Хубилая прошло через миллионы акров плодородных земель, отданных под рисовые или богарные поля[1], а длиннорогие коровы редкой породы считались источником лучшей говядины на тысячу миль.

Дали окружали высокие стены с воротами; вокруг них, словно мох на камне, вырос торговый пригород. Эта часть империи Сун расположена далеко-далеко от покоренных Чингисханом земель. Здесь не видели ни монгольских, ни каких-либо других воинов, кроме солдат императора.

Хубилай смотрел на неподвижно-спокойный пейзаж. Его огромное войско здесь казалось совершенно не к месту. Над городом вился дымок из тысяч труб. Крестьяне побросали свой урожай и встали на защиту города. Насколько хватало глаз, тянулись селения и брошенные поля. Земля была сухая.

Войско подошло к Дали достаточно близко, чтобы оставшиеся в городе жители могли разглядывать его в немом ужасе. Хубилай отдал приказ Баяру и не двигался с места, пока его не услышали простые воины. Монголы спешились и разбили лагерь.

Военачальник наблюдал, как ему собирают юрту, начиная с деревянного каркаса. Работу выполняли сноровистые воины. Вот они установили центральную стойку и прикрепили к ней тонкие опоры крыши, связав их влажными жилами, которые достали из сумок. Наконец на каркас уложили слои толстого войлока, закрепили, приладили дверь и внесли печь для готовки. Так за короткое время появилось новое жилище, теплое, непромокаемое. На коне подъехали Чаби и Чинким. Мальчишка крепко держался за мать. Хубилай раскрыл объятия, Чаби подогнала коня ближе, и Чинким прыгнул отцу на руки.

Хубилай, охнув и пошатнувшись, отступил на шаг: сынишка стал тяжелым.

– Ты слишком большой для таких забав, – объявил Хубилай, немного подержал его и опустил на землю. В Чинкиме уже угадывался высокий рост отца, а золотисто-желтые глаза выдавали потомка Чингисхана. Мальчишка вытянулся в струнку, и Хубилай засмеялся.

– Тебе приготовили лук. Принеси его, потренируемся в стрельбе.

С радостным воплем Чинким исчез в юрте, а Хубилай все улыбался. К родительским обязанностям он относился серьезно. Со временем парень станет самостоятельным, но пока он ребенок – длинноногий, неуклюжий, два передних зуба еще растут. Хубилай радовался, что взял родных с собой. Жена и дети Урянхатая ждали орлока в безопасном Каракоруме, но Хубилаю не хотелось на долгие годы доверять сына Мунке. По возвращении он встретил бы чужого человека.

Военачальник кивнул воинам, которые поклонились и поспешили прочь, чтобы до ночи поставить юрты для себя. Чаби спешилась и поцеловала Хубилая в шею, а его личные слуги понесли в юрту кухонную утварь, в том числе и большой металлический чайник. Раздался голос Чинкима, выясняющего, где его колчан. Хубилай не слушал. Последние мгновения до захода солнца он хотел провести, глядя на город, который, возможно, покорит. На свой первый город.

Чаби обняла его за пояс.

– Я беременна, – объявила она.

Хубилай вытянул руки, не сводя с жены глаз. Сердце бешено забилось, и он прижал ее к себе. Старший брат Чинкима умер младенцем, второй ребенок родился мертвым. Во взгляде Чаби Хубилай, к своему величайшему огорчению, читал не только надежду, но и страх.

– Этот ребенок будет сильным, – предрек он. – Он же родится в походе… Снова мальчик? Я велю шаману раскинуть кости. Если это мальчик, у меня и имя есть.

– Еще рано! – взмолилась Чаби, борясь со слезами. – Пусть сперва родится, а назвать успеем. Не хочу хоронить еще одного малыша.

– Не бойся. Несчастья случались в Каракоруме, а отцом малыша был ученый. На сей раз отец – грозный военачальник, повелитель железа и огня. Не забуду, что узнал новость перед штурмом первого города. Ребенка можно назвать Дали. Правда, это имя больше для девочки…

Чаби прикрыла ему рот ладонью.

– Тш-ш! Не надо имен! Молись, чтобы ребенок выжил, а имен я придумаю сколько угодно.

Хубилай обнял жену и застыл рядом с ней. Чаби почувствовала, что супруг думает о городе, который хан велел ему покорить.

– Все получится, – прошептала она, положив голову мужу на плечо.

Хубилай молча кивнул. Он гадал, тревожился ли когда-либо Чингисхан так, как он. Стены Дали казались неприступными.

Супруги входили в юрту, когда показался Яо Шу. Старик приветственно поднял руку, и Хубилай сделал то же самое. Цзиньца он знал большую часть жизни и всегда радовался его присутствию.

– Господин желает, чтобы я читал ему перед сном? – осведомился монах.

– Только не сегодня, – проговорил Хубилай, потом, не удержавшись, добавил: – Если, конечно, ты не разыскал что-то достойное. – Яо Шу умел раскапывать интереснейшие тексты на любую тему, от животноводства до варки мыла.

Старик пожал плечами.

– Есть пара текстов об управлении слугами в благородном доме. Если ты устал, они вполне подождут до завтра. Я… надеялся поговорить с тобой на другую тему.

Хубилай весь день провел в седле. Новость Чаби зажгла ему кровь, но возбуждение уже спадало. Он валился с ног от усталости. Однако Яо Шу не из тех, кто любит болтать попусту…

– Тогда поужинай с нами. Будь моим гостем, советник.

Они пригнулись, чтобы пройти в узкую дверь, и Хубилай, скрипя доспехами, сел на постель у изогнутой стены. На большой сковороде жарилась баранина с пряностями, и у Хубилая потекли слюнки. Он молчал, пока Чаби подавала пиалы с соленым чаем. Чинким разыскал лук, колчан и, положив их на колени, ждал, когда взрослые закончат. Хубилай игнорировал его взгляд, чувствуя, как освежает горячий напиток.

Яо Шу тоже взял пиалу. Не хотелось говорить при посторонних, но получить ответ следовало. Возраст есть возраст, Хубилай его последний ученик, других не будет.

– Зачем ты пощадил тех сунцев? – спросил он наконец.

Военачальник опустил пиалу и странно на него посмотрел. Чаби отвлеклась от готовки, а Чинким оставил возню с луком и перестал ерзать.

– Для буддиста вопрос необычный. Думаешь, мне следовало их убить? Урянхатай наверняка так считает.

– Чингисхан назвал бы их казнь предостережением любому, кто осмелится тебе противостоять. Он понимал силу страха.

Хубилай невесело усмехнулся.

– Ты забыл, что мы с Мунке странствовали с ним, едва научившись сидеть в седле. Я видел, как перед городами ставят белый шатер. – Он глянул на Чинкима и поморщился. – Я видел красные и черные шатры и то, что случалось потом.

– Но ты пощадил воинов, которые снова могут взяться за оружие.

Хубилай пожал плечами, но старик взгляда от него не отводил, и под его безмолвным давлением Хубилай заговорил снова:

– Друг, я не мой дед и за каждый свой шаг сражаться не желаю. Цзиньцы оказались не особенно преданными своим командирам. Надеюсь встретить здесь то же самое. – Хубилай сделал паузу, не желая слишком откровенничать о своих чаяниях. Яо Шу молчал, и Хубилай, понизив голос, продолжил: – Увидев мои тумены, враги поймут, что капитуляция – еще не конец. Это и поможет мне победить. Если сложат оружие, я отпущу их. Со временем они научатся мне доверять.

– А большие города? – неожиданно спросил Яо Шу. – Живущие в них – заложники своих властителей. Они сдаться не смогут, даже если захотят.

– Значит, я их уничтожу, – спокойно ответил Хубилай – Лучших предложений у меня нет.

– Ты убьешь тысячи невинных из-за глупости правящей горстки, – печально проговорил старый советник.

Хубилай пристально на него взглянул.

– Разве у меня есть выбор? Они запирают передо мной ворота, а мой старший брат начеку.

Яо Шу подался вперед, его глаза сияли.

– Так докажи Мунке, что есть другой способ. Отправь в Дали посланников. Пообещай пощадить мирных жителей. Твои противники – сунское войско, а не купцы с крестьянами.

– Купцы с крестьянами никогда не поверят внуку Чингисхана, – усмехнулся Хубилай. – Тень деда витает надо мной. Яо Шу, ты открыл бы ворота монгольскому войску? Я – вряд ли.

– В Дали ворота, может, и не откроют, зато так сделают в следующем городе. Особенно если отпущенные воины разнесут весть о твоем милосердии по всей империи Сун. – Яо Шу сделал паузу, чтобы Хубилай обдумал его слова. – История знает военачальника Цао Биня, который взял город Цзянькан, не убив ни одного человека. В следующем городе перед ним открыли ворота: люди знали, что резни не будет. У тебя сильное войско, но самое разумное – не прибегать к его силе.

Хубилай задумчиво потягивал чай. Предложение Яо Шу ему нравилось. С другой стороны, хотелось впечатлить Мунке. Действительно ли он хочет устроить резню, чтобы оправдать ожидания брата? Нет, не хочет. Страшная перспектива угнетала, давила, словно доспехи, которые его заставили носить. Сама возможность поступить иначе напоминала свет во тьме. Хубилай допил чай и отставил пиалу.

– И что же стало с Цао Бинем?

Яо Шу пожал плечами.

– По-моему, его предал кто-то из его окружения, но заслуг военачальника это не умаляет. Хубилай, ты не твой дед. Чингиса цзиньская культура не трогала, а ты ее ценишь.

Хубилай вспомнил пыточные орудия, которые видел на брошенных военных постах, залитые кровью улицы, гниющие трупы преступников. Вспомнил массовое самоубийство в Яньцзине, где шестьдесят тысяч девушек разбились, бросившись с городских стен, чтобы не видеть победу Чингисхана. Впрочем, мир везде жесток. Цзиньцы ничуть не лучше дородных христианских монахов, не оставляющих трапезу, даже когда перед ними потрошат еретиков. Под пристальным взглядом Яо Шу он вспомнил печатные тексты, бесчисленные иероглифы, вырезанные на деревянных досках, и проникся уважением к колоссальному труду, благодаря которому распространялась философия цзиньских городов. Хубилай подумал о цзиньских блюдах, фейерверках, бумажных деньгах, о компасе, с которым не расставался: чудо, но тот неизменно показывал одно направление. Цзиньцы – люди изобретательные, он искренне их любил.

– Цао Бинь сумел взять город, не убив ни одного человека? – тихо спросил он.

Яо Шу улыбнулся и кивнул.

– Я тоже смогу… по крайней мере, попробую. Отправлю в Дали посланцев, и посмотрим, что получится.

Следующим утром войско Хубилая окружило город-крепость. Плотными колоннами тумены приблизились с четырех сторон и соединились на расстоянии пушечного выстрела от стен. Горожане увидят, что им не выбраться, и если еще не поняли, то поймут, что императорская армия не пожелает, точнее, не сумеет их спасти. Хубилай решил продемонстрировать свою силу и уж потом отправлять переговорщиков. Яо Шу хотел присоединиться к небольшой группе, которая войдет в город, но Хубилай запретил.

Правитель Дали работал в пустом зале, где не было никаких предметов роскоши. Стены покрывала белая штукатурка, зато пол был выложен сандаловыми досками. Красный сандал распилили и уложили по длине зала, так что к городскому префекту посетители шли по изысканному узору.

Под крышей было оконце; глядя в него, Мэнь Гуан дожидался врагов. Он видел дождь, похожий на серую дымку, – погода была под стать настроению горожан. Как правитель, Мэнь Гуан носил поверх шелковой туники тяжелую мантию, расшитую золотом. Вес одежд умиротворял: ему нравилось думать, что прежде богато украшенный головной убор и мантию носили правители, которые были лучше… по крайней мере, удачливее, чем он. Мэнь Гуан снова обвел зал взглядом, пытаясь проникнуться его спокойствием. Тишина окутывала, как вторая мантия, отгораживала от по-детски шумных и злобных монголов. Мэнь Гуан услышал их издалека: враги топали по коридорам городской управы без малейшего уважения к величию и древности здания. Мэнь Гуан скрипнул зубами. Он чувствовал, как стражники при виде захватчиков щетинятся, словно псы. «Я не имею права показывать свои эмоции», – твердил себе Мэнь Гуан. Войско императора предало Дали, оставив город на милость варваров. Правитель приготовился к смерти.

Однако монгольский военачальник выслал к городским стенам дюжину пеших воинов. Вместо канонады Мэнь Гуан получил вежливую просьбу об аудиенции. А вдруг это насмешка? Вдруг монгольский военачальник решил его унизить? Дали бессилен пред войском, окружившим его, словно черный рой. Правитель не любил тешить себя пустыми надеждами. Прожди монголы год – подоспели бы силы, способные защитить Юньнань, но расстояния огромны, а для Дали плавный ход времени резко остановился. Мэнь Гуан не мог даже излить распиравший его гнев. Тридцать семь лет он управлял Дали, тридцать семь лет город работал и спал спокойно. До нашествия монголов Мэнь Гуан был собой доволен. Его имя в историю не войдет, но в этом есть немало плюсов, которыми он любил хвастаться перед дочерями. Теперь же его наверняка запомнят, если новые правители не велят писцам переписать документы, вычеркнув его имя.

Монгольские посланники вошли в зал, и Мэнь Гуан едва не поморщился: их сапожищи портили изысканный сандаловый пол. Темно-красная древесина блестела в утреннем свете благодаря воску и многовековому уходу. К вящему изумлению Мэнь Гуана, зловоние, исходившее от монголов, перебивало запах воска. Правитель выпучил глаза: ему с трудом удалось сохранять лицо. Вонь немытых тел и влажного войлока наполнила зал. Интересно, а монголы ее чувствуют? Они понимают, сколь омерзительно само их присутствие здесь?

Из дюжины посланцев десять оказались типичными монголами – коренастыми, с красноватой кожей, а двое – с тонкими чертами лица, слегка огрубевшими вследствие кровосмешения. Мэнь Гуан решил, что те двое с севера империи Цзинь – слабаки, отдавшие свои земли Чингисхану. Цзиньцы поклонились; их монгольские спутники наблюдали за церемонией с вялым интересом. Мэнь Гуан прикрыл глаза, готовясь к оскорблениям. Расстаться с жизнью он не боялся. Можно отбросить жизнь, как мелкую монету, и на небесах этот жест оценят. Другое дело – расстаться с нею с достоинством.

– Господин префект, мое имя Ли Ун, я говорю от имени Хубилая из рода Борджигинов, внука Чингисхана, брата Мунке-хана. Мой господин послал нас обсудить капитуляцию Дали и его войска. Перед свидетелями он поклялся, что ни один горожанин, будь то мужчина, женщина или ребенок, не пострадает, если Дали примет его как владыку. Мне велено передать, что хан считает город и эти земли своими. В кровопролитии он не заинтересован. Он хочет мира и дает шанс спасти жизни тех, кто вам подчиняется.

От такой ядовитой дерзости Мэнь Гуан побледнел как полотно. Его стражники отреагировали точно так же: сжали рукояти мечей и подались вперед, не делая ни шагу. Монголов немного, они без оружия… Префекту страстно захотелось натравить на них стражу. Пусть порубят наглецов! На его глазах монголы переглянулись и зашептались на своем грубом языке. Маленький цзиньский предатель явно ждал его ответа, в глазах его Мэнь Гуану почудилась насмешка. Это было уже слишком.

– При чем тут город? – Правитель пожал плечами. – Мы же не глупые цзиньские крестьяне без чести и места в круге судьбы. Мы живем для удовольствия императора и умираем по его команде. Все, что вы видите, принадлежит ему. Я не могу отдать вам то, что мне не принадлежит.

Ли Ун стоял не шевелясь, а его спутник перевел слова префекта монголам. Те покачали головой и прорычали что-то нечленораздельное. Мэнь Гуан медленно поднялся, глянул на стражников, и те обнажили длинные мечи. Монголы совершенно равнодушно наблюдали за происходящим.

– Господин префект, я передам твои слова своему господину, – пообещал Ли Ун. – Он… опечалится, что ты отверг его милосердие.

Гнев накрыл Мэнь Гуана с головой, вернув румянец на бледные щеки. Цзиньский предатель говорил о невозможном, о понятиях, чуждых мирному Юньнаню. Целый миг Мэнь Гуан не мог даже подобрать слов, чтобы выразить свое презрение. Какая разница, что за городскими стенами его решения ожидает целый миллион человек? Они не существовали для него и не имели отношения к избранной им судьбе. Реши император спасти Дали, Мэнь Гуан был бы ему благодарен, но тот решил пожертвовать городом; значит, и себя защищать бессмысленно. Правитель подумал о своих женах и дочерях и понял, что они предпочтут смерть позору, который этот дурак попробовал ему навязать. Выбора не оставалось.

– Свяжите их, – приказал он наконец.

Цзиньцы не успели перевести его слова на монгольский. Оторопевший Ли Ун раскрыл рот, словно карп. Стражники Мэнь Гуана взялись за дело, не дав ему договорить.

Подвергшись нападению, монголы тотчас отбросили апатию и начали бешено отбиваться локтями, сапогами – чем придется. Вот еще одно доказательство бескультурья, и презрение Мэнь Гуана только возросло. Одного из стражников ударили в нос; Мэнь Гуан отвернулся, чтобы не смущать несчастного еще сильнее. Он уставился в окно на дождевую дымку. В зал влетели другие стражники. Мэнь Гуан подчеркнуто игнорировал кряхтение и вопли, пока посланники не затихли.

Когда Мэнь Гуан отвернулся от окна, три посланца были без сознания, а остальные старались вырваться из пут и скалились, проявляя свою звериную сущность. Префект не улыбнулся. При мысли о библиотеках и архивах Дали он снова почувствовал презрение к захватчикам. Дикарям не понять, что сознательный выбор цивилизованного человека исключает трусливую капитуляцию, вопреки возможным последствиям. Если вдуматься, человек сам выбирает, как ему умереть.

– Отведите их на площадь, – велел Мэнь Гуан. – После небольшой трапезы я понаблюдаю за их поркой и казнью.

Монголы отчаянно потели, и все вокруг наполнилось вонью. Мэнь Гуан с трудом сдерживал рвотные позывы, поэтому старался глубоко не дышать. Вот разгребет эту грязь, и нужно будет переодеться. Пусть слуги сожгут его нынешний наряд, пока он моется.

Глава 18

На центральной площади Дали пленных привязали за запястья к металлическим столбам, вбитым в землю давным-давно для осужденных преступников. Когда появился Мэнь Гуан, солнце стояло уже высоко, на площади собралась толпа. Стражники расчистили дорогу палками, чтобы правитель мог наблюдать за казнью, потом вынесли кресло. Другие воины соорудили навес, чтобы защитить его от солнца. Мэнь Гуан уселся, потягивая холодный напиток. Лицо его не выражало никаких эмоций.

Допив, Мэнь Гуан дал знак воинам, каждый из которых держал по тяжелой кожаной плети. Ее хвосты, толщиною с детский палец, били больнее, чем палка. Мэнь Гуан надеялся, что монголы закричат и осрамятся. Те негромко переговаривались, вероятно подбадривая друг друга. Цзиньские переводчики взывали к толпе. Низкорослый Ли Ун увещевал собравшихся и рвался из пут. Мэнь Гуан покачал головой. Предателю не понять сунских крестьян. Для них знать живет в другом мире, чужом им и совершенно непостижимом. Безропотные люди из толпы стояли с непроницаемыми лицами. Один даже поднял камень и швырнул в Ли Уна, заставив того поморщиться от боли. Мэнь Гуан позволил себе улыбку, спрятав ее за поднятой чашей.

Посыпались ритмичные удары. Как и ожидал правитель, цзиньцы рыдали, вырывались, изгибали спины, хватали столбы, словно в надежде выломать их из земли. Монголы же терпели пытку с безучастностью буйволов. Мэнь Гуан нахмурился. Через стражника он передал приказ, чтобы хлестали сильней, и откинулся на спинку кресла. Плети засвистели чаще и громче, а монголы все переговаривались. К изумлению правителя, один из них даже засмеялся. Мэнь Гуан покачал головой. Что же, он человек терпеливый, а у воинов есть другие плетки, с металлическими шипами на хвостах. Под их ударами монголы запоют.

Ли Ун служил Хубилаю меньше года. К брату хана он примкнул, когда тумены проходили по северным цзиньским землям, тысячами размечая будущие поселки. Ли Ун понимал, что любая служба опасна, но у Хубилая платили хорошо и регулярно, да и способность к языкам помогала. Разве ожидал он, что старый дурак, правитель Дали, свяжет его и будет пытать?

Боль была нестерпимой. Снова и снова Ли Уну казалось, что больше он не вынесет, но пытка продолжалась. Его привязали к столбу – от плети никуда не деться, удары не остановить. При каждом ударе Ли Ун рыдал и умолял мучителей, игнорируя монголов, которые отворачивались, стыдясь его. Кто-то из них велел ему подняться, да только ноги его ослабели, и Ли Ун безвольно прижался к столбу, удерживаемый лишь веревками на запястьях. Потерять бы сознание или рассудок – что угодно, только бы не чувствовать боль; но тело и разум противились. Какое там, чувства обострились, боль усилилась. Ничего страшнее Ли Ун в жизни не испытывал.

Правитель отдал приказ, и порку остановили. Цзинец поднялся, с трудом разогнув колени, огляделся по сторонам и сплюнул кровью: так сильно он прикусил язык. Площадь рыночная, недалеко от городских стен. Вон городские ворота, за ними войско Хубилая. Ли Ун застонал при мысли, что спасители так близко, но ничего не видят. Нельзя умирать! Он же молод, он еще не женился…

Окровавленные плети ополоснули в ведре и передали другому воину, чтобы смазал их жиром и обернул тканью. Еще сильнее Ли Ун испугался, когда принесли другие свертки и разложили на земле. Воины откинули ветошь, и он встал на носки, желая увидеть, что в свертках. Толпа зароптала от нетерпения, и Ли Ун хрипло закричал:

– Сотни пушек стоят за этими стенами, готовые разбить их вдребезги! Несметное войско окружило вас, но благородный военачальник пообещал пощадить всех жителей Дали! Он предлагает вам милосердие, выказывает уважение, а вы берете его посланников в плен и сечете плетьми? Мы не вернемся, но как поступит военачальник? Что он предпримет? За нашей кровью прольется ваша, всех жителей Дали: мужчин, женщин, детей. Помните, вы сами выбрали свою участь! Помните, военачальник предлагал вам открыть ворота – и жить!

Воин развернул длинную плеть, и Ли Ун осекся, увидев хвосты с металлическими шипами. Однажды при нем человека засекли до смерти такой же. Дело было в его родном городе, когда поймали насильника. От страшных воспоминаний пересохло в горле. Несколько ударов этой плетью, и мочевой пузырь опорожнится, а тело превратится в судорожно вздрагивающее месиво. Достойной смерти ждать нечего. В немом ужасе Ли Ун наблюдал, как воин крутит плетью, расправляя ее хвосты.

Вдруг издали донесся гул. Звук все усиливался. Половина людей, собравшихся на площади, встрепенулась, когда в ворота ударило что-то тяжелое. Эхо услужливо донесло грохот до каждого.

– Он идет! – верещал Ли Ун. – Разрушитель уже здесь! Свергните своих владык и живите, не то к рассвету улицы покраснеют от крови!

Снова раздался глухой удар, потом еще два, когда пушкари Хубилая определились с расстоянием. Одно ядро перелетело стену и угодило в крышу дома справа от площади. По толпе прокатилась дрожь, когда оно пронеслось над головами.

– Он идет! – снова заверещал Ли Ун, вне себя от радости.

Прозвучал приказ. Цзинец еще смотрел на дрожащие ворота, когда стражник одним махом перерезал ему горло. Кровь брызнула на сухую землю, монголы гневно закричали и начали раскачивать столбы, напирая на них всем телом. Мэнь Гуан отдал новый приказ, и еще одна группа воинов обнажила мечи. Но тут ворота с грохотом рухнули. В облаке пыли, заклубившейся от стен, горожане узрели колонну монгольских всадников, черных на фоне яркого солнечного света. Монголы въезжали в город стройными рядами, и горожане начали разбегаться.

Площадь пустела, и мертвенно-бледный Мэнь Гуан стал медленно подниматься. Когда наконец ему это удалось, он пошатнулся: его мир рушился. Префект убеждал себя, что никакого войска вокруг Дали нет и что врагу в любом случае никак не поколебать его решимость. Но вот враг явился. Глубочайшее потрясение стерло все мысли: правитель едва заметил, как стражники бросают окровавленные плети и высоко поднимают мечи, готовые его защитить. Мэнь Гуан вяло покачал головой, словно еще мог остановить вторжение в Дали.

Окруженный развевающимися шелковыми знаменами, подъехал враг, облаченный в доспехи, блестевшие на солнце. Мэнь Гуан изумленно наблюдал, как Хубилай, презрев опасность, приближается к вооруженным людям. Монгольский военачальник понимал, что сунские стражники в любой момент могут пустить в ход луки. Но люди Мэнь Гуана этого не сделали. Медленное приближение вызвало замешательство: Хубилай точно считал себя неуязвимым, точно был настолько выше их по положению, что причинить вред ему им было не по силам. Под его взглядом многие опускали глаза, словно ослепленные солнцем.

Перед Хубилаем неуверенно стоял высохший старик с пустыми глазами, одетый в чистые одежды. Толпа рассеялась, площадь погрузилась в тишину.

Нарушил ее один из связанных монголов, сумевший вырвать столб из камней. С торжествующим рычанием он поднял столб и с недвусмысленным намерением двинулся к Мэнь Гуану. Хубилай поднял руку, и освободившийся воин тотчас замер, лишь грудь его вздымалась от избытка чувств.

– Я обещал пощадить Дали, – напомнил Хубилай на безукоризненном китайском. – Почему ты не внял моим словам?

Мэнь Гуан уставился вдаль, разум его превратился в безответную глыбу льда. Он прожил долго и десятилетиями правил родным городом. Хорошая получилась жизнь! Голос врага шелестел, как тростник в темноте, но Мэнь Гуан не отвечал. Он приготовился к смерти: глубоко вдохнул и выдохнул, чтобы успокоить бешено бьющееся сердце.

Хубилай нахмурился: сколько можно молчать? В лицах стражников читался страх, в лицах монгольских воинов – гнев, а старик смотрел на город, словно никого не видел. Подул ветерок, и Хубилай покачал головой, чтобы избавиться от наваждения. Затем увидел труп Ли Уна, привязанного к столбу, и принял решение.

– Я благородных кровей, – объявил Хубилай. – Некогда наши северные земли простирались на сунскую территорию и управлялись одним императором. Быть тому снова. Объявляю этот город по праву своим. Предлагаю всем вам защиту. Сдайся, и я буду милосерден к вам, как отец к детям своим.

Мэнь Гуан промолчал, но наконец встретился взглядом с военачальником и едва заметно покачал головой.

– Очень хорошо, – отозвался тот. – Придется мне разочаровать своего друга. Казнить, а тело повесить на воротах. Остальных не трогайте.

Под пристальным взглядом Хубилая монгол с металлическим столбом растолкал стражу и поволок Мэнь Гуана к воротам. Старик не протестовал, и его люди не шевельнулись. Стражники не осмеливались смотреть друг на друга, понимая, что жизнь их в руках этого странного военачальника, который говорит как настоящий властитель.

– Мое слово – железо, – заявил им Хубилай, пока уже бывшего правителя вели к воротам. – Со временем вы это поймете.

Запыхавшийся Хулагу остановился и передал охотничьего орла помощнику. Птица кричала, била крыльями, но помощник хорошо ее знал и успокоил, погладив по шее.

У военачальника Китбуки на правой руке сидела белая пустельга, а на поясе висело лишь два голубя – хвастаться нечем. Хулагу ухмыльнулся, спешился и вручил слугам олененка с пробитой головой. Повара он держал местного, персидского, который якобы в свое время служил халифу. Его поймали, когда он возвращался с далекого базара, и Хулагу взял его к себе в услужение. Здорово, когда тебя потчуют, как халифа. Впрочем, каждое блюдо все равно предварительно пробовали. Смуглый повар кивнул, взяв бьющегося олененка, а сам не сводил глаз с орла. В этих краях любят охоту с птицами, ценят ястребов и пустельг; а вот орлы тут редкость. Темно-золотая птица, севшая слуге на кисть, стоила целое состояние.

Хулагу посмотрел на Багдад, лежащий в каких-то двух милях к северу. Его войска окружили древний город-крепость, даже перекрыли Тигр понтонами, сооруженными в его отсутствие. Куда ни глянь, всюду темная масса его туменов, терпеливо ожидающих сигнала. Халиф отказался снести городские стены в знак доброй воли. Среди поклажи Хулагу было где-то и его письмо. Слова простые, но монгольского военачальника они ставили в тупик. Халиф писал о последователях Мухаммеда, не сомневаясь, что те встанут на защиту своей веры. Где же эти последователи? Монгольское войско уже успело окружить город. Халиф мог оказаться прав, если бы речь шла о предыдущем поколении, но ведь Чингисхан вымостил путь через эти земли трупами, причем не однажды, а дважды. Хулагу с удовольствием представил, как выжившие подданные халифа выползали из-под обломков и снова видели Чингисхана, напоследок отправившегося в Си Ся. Союзников, как в минувшие века, у Багдада не было, но халиф, видимо, не понимал, что остался в одиночестве.

Хулагу взял апельсиновый сок, который целую ночь охлаждали в реке, осушил чашу и швырнул слуге, не удосужившись проверить, поймал ли он ее. В отличие от владыки, жители Багдада на бога не уповали и еженощно спускались со стен на веревках, рискуя переломать кости на камнях. Хулагу не представлял, сколько их там, но каждое утро его воины приводили новую группу. Для них это стало вроде игры: мужчин и мальчиков Хулагу разрешил использовать как живые мишени для стрелков, а с девочками и женщинами воины развлекались. Пока не сдастся халиф, пленные – бесправная добыча монголов.

Зашипело мясо: это повар положил разделанную оленину на сковороду с раскаленным жиром. Судя по аромату, мясо жарилось с чесноком, у Хулагу даже слюнки потекли. Повар – настоящее чудо. Из жалких голубей Китбуки ничего путного не приготовить – вот она, разница между орлами и пустельгой. Орел и с волком расправится. Хулагу самодовольно подумал, что они с орлом под стать друг другу – хищники, не ведающие жалости. Он завидовал безжалостной целеустремленности птицы, у которой нет ни сомнений, ни страха, лишь желание убивать.

Хулагу снова взглянул на Багдад, и его губы сжались в тонкую полоску. Пушки разве что камешки от стен откололи. Стены, защищающие город, наклонные, ядра отскакивают от них, не причиняя особого вреда. Когда кончится порох, останутся камнеметы и мощные требушеты. Со временем стены они пробьют, но страх не посеют и всесильность монголов не продемонстрируют. Вокруг Багдада на многие мили ни одного валуна, но воины собрали их заранее и привезли на телегах. Рано или поздно запас иссякнет, и придется отправлять тумены на поиски.

Хулагу поморщился: одна и та же мысль мучила его изо дня в день. Штурм можно начать в любое мгновение, но стены очень крепки. Каждый убитый защитник Багдада будет стоить Хулагу четырех-пяти воинов. Наверное, в этом суть городов-крепостей. На лезущих по стенам защитники будут швырять камни и лить смолу. Тогда кровопролитие неизбежно, а Хулагу не хотел терять тысячи воинов в одном городе, пусть даже баснословно богатом. Куда безопаснее разрушить стены или уморить горожан голодом. Может, так халиф образумится?

– Заставишь ждать слишком долго – сделаю больно, – предупредил Хулагу, глядя на Багдад.

Китбука услышал его, поднял голову, и Хулагу догадался, что тот надеется на приглашение к трапезе. Орлок улыбнулся, вспомнив атаку орла. Для одного оленины слишком много, но делиться Хулагу не собирался. «Пустельга орлу не чета, – напомнил он себе. – Это птицы разного полета».

Халифу Аль-Мустасиму забот хватало. Его предки основали вокруг Багдада небольшую империю, которая просуществовала пять веков. Багдад стал ее священным центром. Несколько десятилетий назад империя пережила вторжение войск Чингисхана. Аль-Мустасим убедил себя, что Аллах ослепил монгольского хана и тот проехал мимо Багдада. Возможно, именно так и получилось. Аль-Мустасим не только наследник великой династии Аббасидов, но и мусульманский лидер, а его город – светоч для всех правоверных. На помощь Багдаду действительно движутся войска? Халиф в очередной раз переплел пальцы и почувствовал, как они потеют. Будучи крупным мужчиной, за годы жизни в роскоши он позволил себе обрюзгнуть. Подмышки взмокли, и Аль-Мустасим щелкнул пальцами, чтобы девушки-рабыни приблизились и вытерли пот. Тревожные мысли не покидали халифа, пока девушки хлопотали вокруг него, вытирая гладкое смуглое тело, скрытое многослойным шелком. К нему допускались первые красавицы, но сегодня Аль-Мустасим их не замечал. Он едва обратил внимание, когда одна из них взяла из вазы липкую сладость и положила ему в рот, словно откармливая тучного тельца.

В зал с хохотом вбежали дети, и Аль-Мустасим окинул их нежным взглядом. Их смех – сама жизнь, он мигом прогоняет черное отчаяние.

– Камара! – попросил его маленький сын, умоляюще глядя на Аль-Мустасима. Другие дети застыли в надежде увидеть чудо, и лицо халифа смягчилось.

– Хорошо, немного поиграем, потом снова к занятиям, – проговорил халиф.

Он махнул рукой, и дети восторженно загалдели. Чудо-устройство сделали по указаниям Ибн аль-Хайсама, великого мусульманского ученого. Слово «камара» означает просто темную комнату, но оно закрепилось и за устройством. Лишь несколько слуг сопроводили его в комнату, где стоял ценный предмет. Дети бежали впереди; уже видавшие камару рассказывали тем, кто не видел, все, что про нее помнили.

Камара сама напоминала комнату – огромный куб из черной ткани, внутри которого было темно, как ночью. Аль-Мустасим смотрел на него с гордостью, слово сам его изобрел.

– Ну, кто будет первым?

Дети запрыгали, выкрикивая свои имена, и халиф выбрал одну из дочерей, малышку по имени Сури. Девочка трепетала от радости, когда отец поставил ее на нужное место. Занавес упал, погрузив их во мрак, и дети испуганно заверещали. Слуга принес факел, и вскоре маленькую Сури ярко осветили лампы. Девочка сияла, упиваясь всеобщим вниманием. Халиф довольно хмыкнул.

– Остальные вставайте за перегородку, закройте глаза и не открывайте, пока я не велю.

Дети послушались, ощупью пробираясь между слоями черной ткани.

– Все готовы? – спросил халиф.

Там, где стояла Сури, яркий свет ламп проходил сквозь дырочку в ткани. Аль-Мустасим не совсем понимал, как свет может нести перевернутое изображение девочки, но оно выплывало к ним в затемненную комнату. Чудо, настоящее чудо! Халиф улыбнулся и велел детям открыть глаза.

Те заохали от восторга и стали окликать друг друга.

Не успел Аль-Мустасим поставить на место Сури другого ребенка, раздался голос визиря Аримана, говорившего со слугами. Халиф нахмурился. Чудо померкло, радости как не бывало. Ариман никогда не оставит его в покое! Аль-Мустасим вздохнул, когда визирь откашлялся, явно рассчитывая на его внимание.

– Прости, что отвлекаю тебя, господин, но есть новости, которые ты должен услышать.

Аль-Мустасим оставил детей играть; те уже шумели под слоями темной ткани. Халиф заморгал, вернувшись в залитые солнцем комнаты, и, улучив мгновение, отправил пару слуг проследить, чтобы мальчишки ничего не сломали.

– Ну, что изменилось в сравнении с вчерашним днем или с позавчерашним? Мы по-прежнему окружены войсками неверных?

Левая рука визиря была обернута свитком, правой рукой он разворачивал его, чтобы прочесть. Аль-Мустасим отмахнулся, словно боясь оскверниться.

– Наверняка очередное требование сдаться. Сколько я таких видел? Монгольский военачальник угрожает и обещает; предлагает мир, потом сулит полное уничтожение. Ничего не меняется, Ариман.

– В этом послании, господин, он пишет, что примет дань. Игнорировать его больше нельзя. Этот Хулагу известен жадностью. В каждом осажденном городе его люди спрашивают: «Где драгоценности? Где золото?» Хулагу интересует не святость Багдада, а казна, полная золота.

– Хочешь, чтобы я отдал ему богатство своего рода?

– Если единственная альтернатива – сожженный город, то да. Хулагу почувствовал вкус крови, и люди его боятся. Везде сплетни, что арабы с ним уже договариваются, уже рассказывают монголам о секретных путях в Багдад.

– Секретных путей нет! – рявкнул Аль-Мустасим. Даже ему самому возглас показался визгливым и раздраженным. – Иначе я бы о них знал.

– Тем не менее на базарах говорят только об этом. Мы бездействуем, а люди каждую ночь ждут, что монголы прокрадутся в Багдад. Военачальнику нужно лишь золото, говорят они. Почему, мол, халиф не отдаст ему все золото мира, чтобы спасти нас?

– Ариман, я жду. Неужели у меня ни друзей, ни союзников? Куда все подевались?

Визирь покачал головой.

– Они помнят Чингисхана, господин. И спасать Багдад не придут.

– Я не могу сдаться, я светоч ислама! Взять хотя бы библиотеки… Моя жизнь одного текста из них не стоит. Монголы все уничтожат, если проберутся в мой Багдад.

Ариман нахмурился. Аль-Мустасим почувствовал, как вскипает гнев, и отступил подальше от камары, чтобы дети не услышали их беседу. Возмутительно! Ариману следует поддерживать халифа, разрабатывать тактику и истреблять его врагов. А вместо этого визирь предлагает бросать золото голодным шакалам…

Визирь же наблюдал за своим господином с досадой. Халифа он знал очень давно и понимал, чего тот страшится. Страхи Аль-Мустасима казались вполне оправданными. Только выбирать приходилось не между спасением или гибелью, а между возможностью сдаться, сохранив хотя бы крупицу достоинства, и гневом самого жестокого народа из всех известных Ариману. Да и в истории слишком много примеров, чтобы их игнорировать.

– Шах Хорезма противился монголам до конца, – тихо напомнил Ариман. – Храбрец, каких еще поискать… Где он сейчас? Города его стали черными камнями, а те, кто уцелел из его подданных, – рабами. Господин, ты всегда просил говорить тебе правду. Ты прислушаешься, если сейчас я попрошу тебя открыть ворота и спасти столько людей, сколько возможно? Чем дольше Хулагу ждет на жаре, тем безжалостнее становится.

– Кто-нибудь придет нам на помощь, и тогда мы им покажем, – жалобно пригрозил Аль-Мустасим. Впрочем, он сам себе не поверил. Ариман же презрительно усмехнулся.

Халиф поднялся со своего ложа и подошел к окну. С базаров донесся запах душистого мыла, его варили в западном квартале Багдада. Городу башен, чудес, науки угрожали порох и металл, а еще люди, которым интересна не суть вещей, а разрушительная сила. За стенами халиф видел монгольских воинов, суетящихся подобно черным муравьям. От горя глаза заволокло слезами, слова не шли наружу. Аль-Мустасим подумал о детях, не ведающих о витающей над ними угрозе. Его охватило черное отчаяние.

– Подождем еще месяц. Если никто не явится мне на помощь, я выйду к врагам. – Горло халифа судорожно сжалось. – Я выйду к врагам и договорюсь о капитуляции.

Глава 19

На глазах Хулагу огромные ворота открылись стараниями рабов, которых хлестали плетьми. Военачальник уже вспотел, а солнце припекало и припекало. Смуглый от природы, до этой бесконечной осады он не знал, что такое солнечный ожог. Сейчас же первые утренние лучи жгли не хуже раскаленного железа. От пота саднило кожу, а когда тот капал с бровей и ресниц, болели глаза, и Хулагу то и дело моргал. Он очень старался поддерживать здоровье и бодрость воинов, но беспросветная скука осады напоминала сыпь, медленно поражающую кожу внешне здоровых людей. Только подумал о сыпи – зачесались волдыри в промежности. Из-за опасности заражения вскрывать их шаман не решался, но, укрывшись в юрте, Хулагу безжалостно их давил, пока боль не становилась невыносимой. На пальцах оставалась белая маслянистая жидкость, едкий запах которой он чувствовал даже сейчас, в ожидании халифа.

По крайней мере, скоро осада закончится. Багдадцы уже дважды пытались выбраться из города, оба раза по реке. Первый раз за речными воротами построили лодочки. С берега в беспомощных пассажиров швыряли кувшины с нефтью, потом обстреляли горящими стрелами. Кто погиб в тот день, Хулагу не ведал. Обугленные тела не опознаешь, даже если бы ему очень этого хотелось.

Вторая попытка оказалась затейливее. Шестеро вымазали тела маслом и сажей. Им удалось добраться до построенных монгольскими воинами понтонов, которые крепились к сваям, воткнутым в мягкое дно. Дозорный высмотрел беглецов на воде, воины натянули луки, и начался отстрел. Смеясь, стрелки хвастались друг перед другом убитыми. Хулагу не знал, но, возможно, именно это стало роковым ударом по надеждам халифа, который днем позже предложил встретиться за пределами Багдада.

Хулагу хмуро смотрел, как бесконечно длинная свита выезжает из города. Он снова потребовал сдать Багдад, но халиф не ответил, решив дождаться личной встречи. Свита двигалась небольшой колонной, и Хулагу считал, сколько в ней всадников. Две сотни, три, а то и четыре. Наконец ворота закрылись – всадникам халифа осталось сопроводить господина к монгольскому военачальнику.

Всю предыдущую ночь Хулагу готовился к встрече. Шатра, который вместил бы свиту Аль-Мустасима, у него не было, поэтому он велел очистить большой участок от камней, положить подушки и поставить грубые деревянные скамьи. Простой стол да два стула, для военачальника и халифа. Командиры Хулагу постоят, готовые обнажить мечи при малейшем намеке на измену мусульман.

Хулагу знал, что дозорные халифа видели его приготовления со стен и наверняка о них доложили. Небольшая колонна двигалась точно к расчищенному участку, и Хулагу улыбнулся, наблюдая за ритмичным шагом багдадских коней. Никаких ограничений – он позволил Аль-Мустасиму взять столько людей, сколько тот пожелает. Десять туменов окружили Багдад, и Хулагу позаботился, чтобы халиф по пути от ворот увидел до зубов вооруженных всадников. Намеки должны быть предельно ясными.

Самого халифа везла колесница, запряженная парой крупных меринов. Хулагу удивленно уставился на правителя Багдада, называвшего себя светочем ислама. Разве это воин?! Руки, стиснувшие передний край колесницы, пухлы, как подушки; глаза, высматривающие ханского брата, заплыли. Хулагу молчал, пока Аль-Мустасим с помощью слуг сходил с колесницы. Китбука проводил гостя к столу, а Хулагу спросил себя, чего, собственно, он ждет от встречи. Наконец халиф и его свита расселись. Хулагу втянул щеки. По сути, встреча эта не более чем лицедейство: халиф якобы сохраняет крупицу достоинства, которого у него нет и в помине. Как бы то ни было, просьбу встретиться Хулагу не отклонил, даже не спорил об условиях ее проведения. Главное, Аль-Мустасим готов торговаться. Дозволено это лишь халифу, и военачальник в очередной раз подумал, какие сокровища скрывает город, известный как пуп земли. Каких только сказаний о Багдаде он не слышал – легенды о древних нефритовых доспехах и копьях из слоновой кости, о священных реликвиях и статуях из литого золота в три человеческих роста высотой… Хулагу жаждал увидеть эти сокровища. Из золота он делал слитки и грубые монеты, но мечтал о трофеях, которые потрясут обоих братьев: и Мунке, и Хубилая. Даже хотел присвоить местную библиотеку: пусть Хубилай знает, что она у него. Богатства много не бывает, так почему бы не стать богаче братьев?

Грузный халиф опустился на стул. Хулагу, сжимая и разжимая кулаки, занял свое место и холодно посмотрел в слезящиеся глаза Аль-Мустасима. Солнце припекало затылок, и Хулагу уже собрался приказать поставить навес, когда увидел, что яркие лучи падают прямо Аль-Мустасиму в лицо. Персидской крови вопреки, жару толстяк переносил с трудом. Хулагу кивнул гостю.

– Что ты намерен предложить мне, халиф? Свой город или свою жизнь?

Хубилай ехал на восток через густой лес, казавшийся бесконечным. Он знал, что нападения можно не опасаться. Разведчиков он разослал на тридцать миль во всех направлениях. Из-за сгущающегося мрака его конь пугался теней и вставал на дыбы. Говорили, что впереди есть поляна, но солнце уже садилось, а Хубилай так и не видел ни озера, ни большого валуна, о которых упоминали дозорные.

Баяр – искусный наездник, ему самый густой лес нипочем – ехал чуть впереди. Хубилай такой сноровкой не обладал, но сильно не отставал, его личная охрана – тоже. По крайней мере, в лесу было пусто. Воины Баяра наткнулись на брошенную деревеньку в чаще, за много миль от ближайшей дороги. Жители тех замшелых домишек, кем бы они ни были, давным-давно исчезли.

Уже полдня дорога шла в гору. Когда солнце коснулось горизонта, Хубилай поднялся на вершину холма, круто спускавшегося к долине и аккуратному черному пруду. Конь почуял воду и радостно заржал: от жажды и царапин он страдал не меньше, чем его хозяин. Баяр стал спускаться первым, Хубилай с удовольствием двинулся следом. Так они подъехали туда, где горели факелы, яркие, как стайка светлячков.

Казалось, Баяр устал куда меньше Хубилая. Моложе он был не намного, зато крепче ханского брата, долгие годы просидевшего в Каракоруме за книгами. Сколько ни упражняйся, выносливости воина ему не видать. Половина туменов спустилась раньше, воины наверняка уже спали в тесных юртах, а то и под открытым небом, если юрт не ставили.

Сон… Хубилай тяжело вздохнул. Он уже забыл, когда в последний раз спал ночь напролет. А так – начинал дремать, но вскоре просыпался: разум работал в безумном темпе, словно обладал собственной волей. Чаби успокаивала мужа, клала ему на лоб прохладную ладонь, но сама быстро засыпала, оставляя Хубилая наедине с мыслями. Теперь он постоянно держал при себе книжечку с чистыми страницами в кожаном переплете, чтобы записывать идеи, пока снова не забудется сном. Со временем он перепишет дневник на бумагу получше – и превратит его в мемуары о сунском походе. Если все закончится не хуже, чем начиналось, они займут достойное место в каракорумской библиотеке.

После взятия Дали Хубилай за месяц покорил еще три города. Он посылал разведчиков далеко вперед, и те рассказывали о его милосердии. Разведчиков он выбирал из цзиньцев, присоединившихся к его туменам в течение последних лет. Они отлично понимали, что от них требуется, и, разумеется, одобряли его действия. Хубилай не сомневался, что они хорошо отзываются о нем, монгольском военачальнике, а по сути, и полноправном цзиньском владыке.

В те первые месяцы военачальник мечтал вихрем пронестись по сунским землям, покорять армии и города без единого выстрела, до тех пор, пока не столкнется с императором. Мечты эти развеял Урянхатай. Хубилай нахмурился, вспомнив тот разговор: он не сомневался, что бывалому полководцу понравилась роль горевестника.

«Воинам не платят, – вещал Урянхатай. – Ты запретил собирать трофеи, и они злятся. Такого недовольства я еще не встречал. Господин, может, ты не понимаешь, но им не по нутру доброта и милосердие, которые ты проявляешь к врагам».

Хубилай вспомнил, как в глазах орлока вспыхнул подавленный гнев.

– Если продолжать в том же духе, командовать станет тяжело. Твоя тактика воинам неясна. Они знают одно – ты забрал их награды и трофеи.

Хубилай вел коня вниз по склону через густой подлесок и старался дышать размеренно. Удачные решения в гневе не принимают – эту истину Яо Шу разъяснил ему много лет назад. Урянхатай злорадствовал, объявляя прописные истины; проблема и впрямь существовала. Воины без колебаний отдавали жизнь и не щадили сил ради хана или того, кто командовал ими от его имени. Взамен они получали трофеи, а при случае и рабов. Хубилай представил, как рассчитывали воины на благополучные сунские города, которые не ведали о войне, а за века торговли разбогатели. Он запретил сжигать те города и казнил от силы дюжину высших чиновников, не пожелавших сдаться. Жители последнего города выволокли правителя за ворота и швырнули в пыль перед войском Хубилая. Они уже поняли условия ханского брата и решили, что жить и благоденствовать лучше, чем сопротивляться и погибнуть.

Хубилай остановился, кивнул Баяру, и тот увел лошадей. Ночь выдалась тихая. Где-то рядом кричала сова, явно встревоженная тем, что через места ее охоты движется столько людей. Хубилай зачерпнул холодной воды и, обмыв лицо и шею, застонал от удовольствия. Он знал, как решить проблему. Он платил большинству туменных обозников. Золотых и серебряных монет у него тысячи. Почему бы не платить и воинам – по крайней мере, временно? Морщась, Хубилай зачерпнул еще воды, смочил волосы и убрал их назад. Средства на военную кампанию, которые выделил Мунке, он потратит за считаные месяцы. Не останется ни денег на подкуп, ни источников дохода. Яо Шу уверял, что крестьяне с северных земель соберут урожай, но полагаться на это Хубилай не мог. Воинов нужно кормить и снабжать всем необходимым. В общем, не хватало серебра. Оставалось разыскать его в достаточном количестве.

Хубилай стоял у озера, смотрел на воду, потом воздел глаза к небу и расхохотался. В этих краях солдатам платят, как любым торговцам. Нужно найти серебряный рудник. Голодный и уставший, Хубилай впервые за целый день ощутил душевный подъем. Еще год назад проблема показалась бы ему неразрешимой, но с тех пор он много раз видел, как сунские города открывают ворота и сдаются цзиньскому владыке. Когда кончатся средства Мунке, потекут налоги с новых земель, даже если он не доберется до казны императора. Пусть города сами оплачивают свое покорение!

Шагов Яо Шу Хубилай не слышал. Старик, а двигается бесшумно. Когда он заговорил, Хубилай вздрогнул, но потом улыбнулся.

– Рад, что у тебя хорошее настроение, – начал Яо Шу. – Мое было бы лучше, если бы Баяр выбрал стоянку не в таком комарином месте.

Хубилай объяснил, какие мысли не дают ему покоя. На китайском он говорил бегло, не подозревая, как этим гордится его старый наставник. Яо Шу выслушал его и кивнул.

– По-моему, план хорош. На серебряных рудниках много рабочих. Мы легко найдем кого-нибудь, кто слышал об одном из них; может, даже бывшего работника. Еще лучше, если из-за этого сунские воины не получат жалованье. Во-первых, захватим уже отчеканенные монеты; во-вторых, если мы обогатимся, они обеднеют и утратят веру в тех, кто им платит.

– Завтра утром отправлю разведчиков на задание, – пообещал Хубилай, зевнув. – Прямо сейчас я могу заплатить воинам полновесной цзиньской монетой. Подсчитаешь, сколько нужно?

– Разумеется. Пусть основой станет цена дешевой шлюхи из маленького городка. Наверное, на такую роскошь воин должен откладывать пару дней. Заодно и станут более дисциплинированными. – Яо Шу улыбнулся. – План хорош, Хубилай.

Оба улыбнулись, ведь цзиньский советник позволял себе фамильярность, лишь когда никто не слышит.

– Ступай к своей жене. Поешь, отдохни, сделай ей ребенка. Ты должен быть здоровым. – Суровый голос напомнил Хубилаю давние уроки. – Где-то далеко отсюда сунский император слушает новости и кипит от гнева. Он уже потерял войско и четыре города. Он не станет дожидаться, пока ты к нему нагрянешь. Вероятно, надеялся, что поход по его землям истощит твое войско, – а ему сообщат, что ты здоров, полон сил, ешь с аппетитом.

Хубилай ухмыльнулся, представив себе императора.

– Сегодня я слишком устал, чтобы об этом думать, – объявил он и зевнул так, что челюсть заскрипела. – Наверное, в кои-то веки смогу заснуть.

Яо Шу скептически взглянул на Хубилая. Он редко спал более четырех часов подряд, а все, что сверх этого, считал вопиющей ленью.

– Держи свою книжечку поблизости. Мне нравится читать твои записи.

Хубилай даже рот открыл: так велико было его возмущение.

– Мой личный дневник! Это Чаби позволила тебе на него взглянуть? Меня так мало уважают?

– Господин мой, я служу тебе лучше, чем ты думаешь. Интереснее всего твои заметки об орлоке Урянхатае.

Хубилай фыркнул: лицо старого монаха было совершенно безмятежным.

– Яо Шу, ты видишь слишком много. Ступай и сам хорошенько отдохни. Ты задумывался о китайском слове «хранилище»? Оно означает – потоки серебра. Мы выясним, откуда оно берется.

Хулагу упивался своей властью над халифом Багдада. Утро еще не вступило в свои права, а напыщенность Аль-Мустасима развеялась в пух и прах. Хулагу терпеливо ждал, пока халиф поговорит с советниками и сверится с бесчисленными свитками пергамента, пока внесет предложения и контрпредложения, большинство которых орлок решил игнорировать, дожидаясь, когда дорогой гость не вернется с небес на землю. Ближе к полудню пушкари и камнеметчики начали упражняться неподалеку от места встречи, пугая писцов. Халиф с омерзением смотрел на ряды марширующих воинов, на юрты, тянущиеся во всех направлениях. Огромное войско сжало Багдад в кулаке, а прорвать плотное кольцо осады халиф не мог. Надежды не было. Спасать город никто не спешил – эта безотрадная мысль читалась и в лице Аль-Мустасима, и в жирных ссутуленных плечах.

Упоительно ввергнуть гордого владыку в отчаяние и смотреть, как он осознает, что все, чем он дорожит, находится в руках людей, которым не интересны ни его народ, ни его культура. Последнее предложение Хулагу отверг. Он знал, что местные обожают торговаться, но сейчас фактически наблюдал предсмертную агонию. Халиф мог предложить лишь сокровища Багдада, а этот город так и так откроет ворота монголам. Храмы и сокровищницы достанутся ему, грабь – не хочу. Однако Хулагу дожидался, когда Аль-Мустасим расстанется с последней надеждой.

В полдень объявили перерыв – люди халифа расстелили коврики, склонили головы и давай молиться. Хулагу воспользовался паузой и переговорил со старшими командирами, желая убедиться, что те начеку. Сюрпризы исключены – в этом орлок не сомневался. Возникни другая армия в радиусе шестидесяти миль, он узнает об этом раньше, чем у халифа появится надежда. Если же прилетит такая новость, властителя Багдада придется убить. Аль-Мустасим для своих не просто властитель, с его духовным статусом он символ веры, а то и мученик. Хулагу улыбнулся. Христиане и мусульмане так носятся со своими мучениками!

Хулагу изумленно покачал головой, слушая монотонное бормотание подданных халифа. Отец Небо всегда у него над головой, Мать Земля под ногами. Если они и наблюдают, то в жизнь человека не вмешиваются. Вообще-то, духи земли бывают злобными. Хулагу помнил об участи своего отца, которому пришлось отдать жизнь вместо Угэдэй-хана. Солнце ярко светило, но Хулагу содрогнулся при мысли о миллионе духов, следящих за ним в этот миг.

Он поднял голову, отгоняя страх. Чингисхана духи не тронули, а он всем разрушителям разрушитель. Если злобные духи не посмели наказать деда, то и внука его не запугают.

Ближе к вечеру наступил момент, когда даже Хулагу позволил слугам обмотать ему шею влажной тряпицей. Изысканный же наряд халифа потемнел от пота, лицо осунулось, хотя он целый день лишь сидел и потел.

– Я предложил тебе несметные богатства, – начал Аль-Мустасим. – Больше, чем видел любой из живущих. – Ты велел мне оценить свой народ и свой город. Я так и поступил. Ты снова отказываешься? Что еще тебе угодно? Зачем я вообще здесь, если ты отвергаешь любую дань?

В глазах халифа читалась слабость, и Хулагу снова сел на свое место, уложив меч на колени.

– Не желаю, чтобы меня выставляли дураком, халиф. Я не приму несколько подвод с безделушками, чтобы люди потом болтали – мол, Хулагу даже не выяснил, что скрыто в древнем городе. Не желаю, чтобы ты смеялся, когда я отведу войско от стен.

Халиф уставился на него в полном замешательстве.

– Ты же видел официальную опись сокровищницы!

– Опись эту твои писцы вполне могли заготовить за несколько недель до того, как она тебе понадобилась. Я сам выберу дань, без твоего позволения.

– Что… – Халиф осекся и покачал головой. Он снова глянул на войско вокруг него, которое тянулось к горизонту насколько хватало глаз, а дальше превращалось в расплывчатое пятно. Аль-Мустасим не сомневался: если дать им возможность, монголы разрушат Багдад. Сердце заболело, халиф остро почувствовал запах собственного пота. – Я пытаюсь договориться о мирном снятии осады. Скажи, что тебе угодно, и я подготовлю новые предложения.

Хулагу кивнул, словно услышал что-то дельное. Он поскреб подбородок и нащупал щетину.

– Вели своим подданным разоружиться. Пусть выбросят за ворота все мечи, ножи и топоры, чтобы мои воины собрали их. Потом мы вместе пройдемся по улицам в сопровождении твоей личной охраны, чтобы толпа не приближалась. После этого потолкуем снова.

Халиф тяжело поднялся. У него онемели ноги, он пошатнулся, но удержал равновесие.

– Ты требуешь оставить мой народ беззащитным.

– Да вы уже беззащитны, – бросил Хулагу, отмахнувшись, положил ноги на стол. – Оглянись по сторонам, халиф, и скажи, что я не прав. Я пытаюсь решить нашу проблему мирно. Мои люди обыщут дворцы, чтобы я убедился: с твоей стороны подвоха нет. Не беспокойся, немного золота я тебе оставлю, на новое платье хватит.

Свита Хулагу засмеялась, а халиф уставился на него в бессильной ярости.

– Ты обещаешь не прибегать к насилию?

Военачальник пожал плечами.

– Обещаю, если меня к этому не вынудят. Я назвал тебе свои условия, халиф.

– Тогда я вернусь в город, – проговорил Аль-Мустасим.

– Ты гость, – напомнил Хулагу после недолгого раздумья. – Пошли в Багдад гонца, а сам переночуй с нами, в юрте. Увидишь, как мы живем. У нас в лагере есть мусульмане; наверное, им пригодятся твои наставления.

Они посмотрели друг на друга, и халиф первым отвел взгляд. Выбора у Аль-Мустасима не осталось. Он чувствовал себя рыбой на крючке у Хулагу, который мог в любой момент натянуть лесу. Халиф лишь хватался за любой крохотный шанс спасти Багдад от кровопролития.

– Почту за честь, – негромко ответил Аль-Мустасим, кивнув.

Глава 20

Разоружить багдадцев оказалось нелегко. Началось все хорошо, благо горожане видели за воротами огромное монгольское полчище. Глашатаи халифа зачитали его указ на каждом углу, и вскоре люди выволокли на улицы первые мечи. Оружие в багдадских семьях не редкость: у кого в доме пика, у кого – копье… Многие не хотели расставаться с отцовским или дедовым оружием. А как вынудить мясника, плотника или строителя сдать свои драгоценные инструменты? К середине первого дня сборы оружия до того надоели горожанам, что кое-что они унесли обратно. Солнце еще не село, а охране халифа пришлось сдерживать разъяренную толпу, которая едва не взяла верх. Три тысячи стражников отбивались от гневных горожан, то и дело оказываясь в меньшинстве. Стражники двигались от улицы к улице, чтобы подавить мятеж в одном месте, а потом перебраться в другое. В результате сбор оружия сильно замедлился. День закончился плохо, а ночью проблем еще прибавилось.

Чтобы выполнить приказ халифа, стражники остались при мечах, но этим лишь раздражали и без того раздраженных горожан. Сдавшие оружие боялись вооруженных воинов. В них полетели куски черепицы и гнилые овощи – их швыряли мальчишки, выкрикивавшие ругательства.

Знойные дни тянулись чередой, и вот уже обозленная толпа стала преследовать охрану. Разгневанные стражники почти не разговаривали. Они старались выполнять свой долг, не обращая внимания на выбегающих из очередной подворотни с ножами и мечами.

К концу четвертого дня одного из стражников ударили по голове шматом тухлого мяса. Бедняга и без того едва сдерживался: его называли трусом, предателем, оплевывали, проклинали. Разъяренный, он обернулся, размахивая мечом, и увидел хохочущих подростков. Они бросились врассыпную, но стражник ударил одного мечом, перевернул тело и… охнул. Он убил самого младшего, тощего мальчишку, на шее которого теперь зияла красная уродливая рана, такая глубокая, что виднелась кость. Стражник поднял голову и глянул на тех, кому он заплатил, чтобы несли оружие. Один из них с грохотом бросил свою ношу и зашагал прочь. Горожане напирали, звали друзей взглянуть на случившееся. В голосах их слышалась злость, а стражник знал, как страшен самосуд разъяренной толпы. Перепугавшись, он попятился. Несчастный успел сделать лишь пару шагов, как ему подставили ногу и повалили наземь. Люди излили на него страх и гнев – кто бил, кто царапал, кто топтал.

В конце улицы показалась еще дюжина стражников. Словно по сигналу, все понеслись кто куда. Вместе с зарезанным мальчиком на месте побоища остался еще один труп, истерзанный до неузнаваемости.

Наутро Багдад захлестнули волнения. Задержанный в монгольском лагере, халиф пришел в ярость, когда ему сообщили эту новость. Да, мятежников больше, но ведь стражников три тысячи, в их распоряжении восемь каменных караулен. Халиф дал новый приказ: убивать всех смутьянов и недовольных. Приказ он велел зачитать на каждом углу. Стражники приободрились и наточили мечи. Товарища они потеряли, но больше такое не повторится. Теперь улицы зачищали группы по двести человек, а еще сотни носили конфискованное оружие к городской стене и сбрасывали вниз. Ропщущих оглушали дубинками и жестоко избивали для верности. Тех, кто осмелился поднять меч, убивали, тела бросали в людных местах. Отмщения больше не боялись. Наоборот, стражники вызывающе смотрели на горожан и шли дальше.

Под угрозой расправы толпа редела, возвращалась к привычной жизни. Люди шептали имя убитого мальчика, словно спасительный заговор, но оружие у них все равно забирали.

На двенадцатый день потерявшему терпение Хулагу сообщили, что жители обезоружены и он может осмотреть город. Потребовался целый тумен, чтобы увезти мечи и ножи от ворот Багдада. Большую часть закопали – пусть ржавеет, лишь считаные экземпляры обрели новых хозяев. Багдад ждал Хулагу, безоружный впервые в своей истории. Смакуя эту мысль, монгольский военачальник вскочил на коня, наблюдая, как вокруг него выстраивается минган. Впереди стояла колесница, в которую уселся халиф. Одежда грязная, лицо в блошиных укусах… Хулагу расхохотался, увидев своего гостя, и отдал приказ трогаться.

Он не сомневался: при въезде в город на него могут напасть. Пара стрел из-под крыш, и снова вспыхнет мятеж. Хулагу облачился в тяжелые доспехи, надел шлем, в них он чувствовал себя неуязвимым. Пришпорив коня, орлок наконец въехал в ворота. Тумены готовы к штурму, ворота остаются открытыми – Хулагу казалось, что он продумал каждую мелочь. Бодрый, в прекрасном настроении, он погнал коня от ворот по гулким, пустым улицам.

Вскоре городская стена осталась далеко позади. Большая часть строений в Багдаде из обожженного кирпича. Хулагу вспомнилась Самарра, небольшой город на севере. В его отсутствие тумены провели там решительное сражение, а потом разграбили. Когда Хулагу вернулся из ассасинской крепости, разрушенная, разоренная Самарра истекала кровью. Значит, и Багдаду не поздоровится: монголы – воины упорные.

Багдад куда больше Самарры. Золотисто-коричневые строения в нем перемежались живописнейшими мечетями невероятных форм. Ярко-голубые изразцы сверкали на солнце, казались сочными цветовыми пятнами на фоне серовато-коричневых дорог. Хулагу знал, что в мусульманском искусстве нельзя изображать людей, поэтому используются отраженные и преломленные формы. Говорят, из такого искусства родилась математика: поклоняясь богу, люди размышляли об углах и симметрии. Как ни странно, узоры нравились Хулагу больше картин с батальными сценами, которыми Угэдэй завесил Каракорум. Было что-то умиротворяющее в орнаментах и линиях, покрывающих огромные стены и внутренние дворы. Над городом тоже цветные пятна – минареты и башни. Орлок поднял голову и заметил фигурки людей: они с высоты наверняка видели его войско у городских стен.

У знаменитого Дома Мудрости Хулагу пригнулся в седле, чтобы через арку разглядеть темно-синий двор. Из каждого окна выглядывали испуганные ученые, и он вспомнил, что здесь самая богатая библиотека в этих краях. Окажись на его месте Хубилай, ему наверняка не терпелось бы попасть внутрь, а у Хулагу и без того забот хватало. Его минган ехал по городу за немногочисленной группой стражников. В одном месте они пересекли Тигр по мосту из белого мрамора. Хулагу не представлял, что Багдад такой большой: истинный размер города раскрылся только за его стенами.

Солнце стояло высоко, когда они приблизились к дворцу халифа и попали в сад, обнесенный оградой. Военачальник фыркнул: павлин, тряся хвостом, убегал от его всадников.

Большая часть мингана дворец не увидела: воинам приказали обыскать все городские хранилища. Заверениям халифа Хулагу не верил. Пока он спешивался у дворца, в Багдад медленно входил целый тумен. Десять тысяч дисциплинированных воинов поищут спрятанные сокровища, не рискуя спровоцировать новый бунт.

В отличном расположении духа орлок проследовал за людьми халифа через прохладные комнаты и вниз по лестнице туда, где ждал их господин. Засада не исключалась, но Хулагу полагался на страх, который внушали его люди. Со стороны халифа безумие напасть на него: в городе уже слишком много монголов и слишком мало оружия, чтобы с ними сражаться. Разумеется, в Багдаде могли остаться тайники с оружием: каждый нож, меч и лук не отыщешь; у горожан есть и подвалы, и кладовки. Разоружение было скорее символическим, оно усугубляло беспомощность багдадцев, надеющихся, что Хулагу сдержит слово и уйдет.

Халиф Аль-Мустасим стоял в конце каменной лестницы, к которой вели еще две – сокровищница находилась глубоко под землей и освещалась лишь лампами. Солнечный свет туда не проникал, но в подземелье было не сыро, а скорее прохладно и пыльно. Даже в грязной одежде халиф держался здесь куда увереннее, чем в монгольском лагере. Хулагу ждал подвоха, когда стражники халифа поднимали тяжелый засов, металлический, такой массивный, что двое едва сдвинули его с места. Аль-Мустасим прижал ладони к двери и, толкнув, беззвучно ее открыл. Хулагу не сдержался и шагнул к порогу, чтобы скорее увидеть, что там. За ним наблюдал халиф, заметивший, как глаза монгола вспыхнули от жадности.

Сокровищница в свое время была естественной подземной пещерой. Стены, местами необработанные, уходили вдаль. Люди халифа явно спустились сюда заблаговременно: пещеру освещали лампы, свисающие с потолка. Хулагу улыбнулся, догадавшись, что спектакль с открыванием двери устроили ради него.

Он не обманулся в своих ожиданиях. Повсюду блестели слитки золота, а ведь это только начало. Хулагу нервно сглотнул, оценив размер пещеры, каждый закоулок которой набили полками и статуями. Сколько же отсюда унесли? Халиф наверняка что-то припрятал, отыскать другие сокровищницы и сундуки будет непросто. В любом случае зрелище впечатляло. В одной пещере ценностей хранилось больше, чем во всех подвалах Мунке. Хулагу понимал, что вмиг стал одним из богатейших людей на свете, даже если отдаст брату половину этого добра. Он засмеялся, представив, сколько сокровищ у древних народов.

Халиф услышал этот смех и нервно улыбнулся.

– Можно свериться со списками, которые я представил, ничего не упущено. Речь идет о родном городе, и я не лукавлю.

Хулагу обернулся и положил руку халифу на плечо. Один из стражников встрепенулся, мгновением позже ему к горлу приставили меч. Орлок сделал вид, что ничего не заметил.

– Описанные сокровища ты мне показал. Они прекрасны. А теперь покажи истинные чудеса Багдада.

Халиф в ужасе уставился на улыбающегося Хулагу и молча покачал головой.

– Сожалею, но больше ничего нет.

Хулагу схватил халифа за пухлую щеку и легонько потрепал.

– Точно?

– Клянусь, – ответил халиф и отступил от захватчика, который заговорил со своим воином:

– Передай Китбуке, чтобы поджег город.

Аль-Мустасим посмотрел вслед воину, который поспешил вверх по ступенькам, чтобы выполнить приказ, и его лицо перекосилось от ужаса.

– Нет!.. Хорошо, часть золота спрятана в садовом пруду. Это всё, слово даю.

– Слишком поздно, – посетовал Хулагу. – Я велел составить точный перечень дани, а ты не справился… Ты сам выбрал свою судьбу.

Из складок одежды халиф вытащил кинжал, но Хулагу лишь отступил в сторону, а его свита вмешалась и выбила клинок из пухлых пальцев Аль-Мустасима. Хулагу поднял оружие и кивнул самому себе.

– Я велел тебе разоружиться, а ты не подчинился, – проговорил он. – Отведите его в маленькую комнату и держите там, пока мы не закончим. Я устал от его вздора и посулов.

Тащить грузного халифа вверх по лестнице нелегко, и Хулагу поручил это своей свите, а сам двинулся в пещеру осмотреть сокровища. Китбука знал, что делать. Они с Хулагу составили план много недель назад. Единственной проблемой было сберечь багдадские сокровища, пока не разрушат город.

Зима в здешних краях выдалась мягкая, и тумены Хубилая обосновались на новых землях, расставив юрты. Из воспоминаний Субудая о походе на Русь ханский брат знал, что зима – лучшее время для атаки. Но империя Сун много южнее; следовательно, преимущества, которые дает монголам битва в стужу, сводятся к нулю. Войска свободно перемещались и в мороз, так что передышки в военных действиях ждать не стоило. Противника беспокоило то же самое. Монголы проникли на их территорию. Кто знает, когда они нанесут очередной удар.

Хубилай ждал, что придется сражаться за каждый шаг по сунской земле, но, казалось, их просто игнорируют. Куньмин открыл ворота без боя, за ним Цюйцзин и Цяньсинань. Неужели император так парализован вражеским нашествием? Вообще-то, в эти края веками никто не вторгался, но разве уроки империи Цзинь могли пройти даром? На месте императора Хубилай вооружил бы каждого жителя, двинул бы миллионы против монгольской военной машины и постепенно стер бы ее в порошок. Именно таких действий он опасался. Утешало лишь то, что область Юньнань отделена от остальной части империи внушительной цепью гор и холмов. До ближайшего сунского города карты Хубилая показывали двести миль по пересеченной местности и никаких подробностей. Военачальник нервничал и каждую неделю посылал разведчиков на поиски серебряных рудников сунского императора. Поиски заняли больше времени, чем он рассчитывал. Разведчики в основном возвращались ни с чем или привозили ложные наводки, поглощавшие время и силы. Целых два месяца не принесли результата, и Хубилаю пришлось направиться на восток к гряде холмов, а в покоренных городах оставить небольшие отряды, чтобы поток провизии не иссякал.

Десять туменов медленно двинулись по сунским землям. Хубилай приказал Урянхатаю не забирать провизию, а покупать. В результате казна заметно истощилась. Орлок не упускал случая сказать, что платить крестьянам цзиньским серебром – величайшая глупость, но Хубилай отказался это обсуждать и отослал его к туменам ни с чем. Он понимал, что излишне осаживает своего орлока, но не собирался убеждать того, кто не желал его понимать. Горные поселения, большие и малые, оставались нетронутыми, солдатам стали выдавать ежемесячное жалованье, и даже рядовые воины теперь ехали верхом, при каждом шаге своих лошадей позвякивая серебром. Цзиньские монеты они вешали на кожаных ремнях на шею или на пояс, как украшение. Увлеченные новой модой, воины помалкивали и гадали, что смогут купить на них в сунских городах. Только Урянхатай отказался от платы, заявив, что, пока он воюет, торгашом Хубилай его не сделает. Хубилаю так и хотелось лишить его звания, но он сдержался, решив не поддаваться гневу. Урянхатай – опытный военачальник, такими не разбрасываются.

Тумены двигались медленно, хотя на холмах были тропы. Высокие горы пока маячили вдалеке, зеленые в пелене дождя. Ливни не стихали по нескольку дней, превращая глину в липкую кашу, в которой вязли повозки, и продвижение замедлялось еще сильнее. Войска ехали и брели вперед, женщины и дети хирели: скот забивали только для воинов. Единственным плюсом перехода оказались пастбища. Вечера Хубилай просиживал в подтекающей юрте с Чаби и Чинкимом, слушая, как Яо Шу читает стихи Омара Хайяма. В каждом городе Хубилай расспрашивал о солдатах и рудниках. Жители горного захолустья в крупные города почти не выбираются, и он вздохнул с облегчением, когда разведчики позвали его в дом Он Чиана, отставного солдата. В присутствии вооруженных монголов Он Чиан разговорился и поведал Хубилаю о городе Гуйян, от которого всего лишь сорок миль до императорских казарм и серебряных приисков. По словам Он Чиана, такое соседство было совершенно не удивительно. Тысячи солдат жили и работали в Гуйяне, существующем исключительно ради рудников. Некогда Он Чиан служил там; он с удовольствием рассказывал о суровой дисциплине и демонстрировал свою кисть, на которой осталось лишь три пальца. Родиться возле Гуйяна значило умереть на приисках. Бедный город производил большое богатство. Еще никогда Он Чиана не слушали так внимательно. Хубилай сидел в маленьком домике и жадно впитывал каждое слово хозяина.

– Ты видел, как грунт поднимают на поверхность, а потом нагревают?

– Да, в больших печах, – ответил Он Чиан, раскурил трубку и с наслаждением приник к ее длинному мундштуку. – В печах, которые гудят так, что рабочие глохнут уже через несколько лет. Я бы не приближался к ним, а меня поставили в охрану.

– Говоришь, выкапывают свинец…

– Свинцовую руду вперемешку с серебром. Не знаю почему, но встречаются они вместе. Серебро – металл чистый, свинец из руды можно выплавить. Я видел, как из серебра отливают слитки. Нас заставляли их сторожить, чтобы горняки и крохи не утащили.

Он Чиан пустился рассказывать о горняке, пытавшемся проглотить острые кусочки серебра, и Хубилай почувствовал дурноту. Вероятно, о технической стороне процесса ветеран был осведомлен лучше монгольского военачальника, и в его болтовне проскальзывало немало ценного. Гуйянская шахта явно была крупной, а город существовал исключительно для добычи серебра. Хубилай рассчитывал на нечто поменьше, но Он Чиан говорил о тысячах горняков, которые, день и ночь орудуя молотом и киркой, набивают императорскую казну. Отставной солдат хвастал, что в империи есть еще семь таких шахт, но Хубилай счел это фантазией. У монголов было два серебряных рудника. Но восемь огромных приисков, где добывают руду и переплавляют ее в монеты, – такого богатства Хубилай представить себе не мог.

Наконец запал кончился, и сунец замолчал, умиротворенный флягой арака, которую Хубилай вытащил из дээла. Военачальник поднялся и увидел беззубую улыбку Он Чиана.

– У тебя хватит серебра, чтобы заплатить проводнику?

Хубилай кивнул, старик поднялся следом, его трехпалая рука несколько раз дернулась.

– Тогда я отправлюсь с тобой. Без проводника ты прииск не найдешь.

– А как же хозяйство и семья? – спросил Хубилай.

– Земля здесь дерьмовая, это каждому известно. Сплошь мел да камень. Мужчина же должен зарабатывать деньги, а от тебя пахнет деньгами.

Он Чиан оглядел чистый дээл Хубилая, изуродованная рука его зашевелилась, точно старик хотел прикоснуться к тонкой ткани. Монгол неожиданно развеселился. Он заметил жену старика, глазевшую на него из-за двери. Старуха перехватила взгляд Хубилая и невольно потупилась; было заметно, что она боится вооруженных воинов, по-хозяйски расположившихся в ее доме.

– Как я узнаю, что тебе можно доверять? – спросил Хубилай.

– Сейчас я крестьянин Он Чиан, но прежде был воином Он Чианом и командовал восьмерыми, пока один идиот не отсек мне пальцы. Я сдал меч, доспехи, получил выплату и… всё. После двадцати лет службы меня отослали домой ни с чем. Для тебя я не опасен. Меч держать не могу, зато могу показать дорогу. Еще хочу увидеть их лица, когда появятся твои всадники…

Он Чиан хрипло засмеялся и снова приник к трубке, как к материнской груди, дающей успокоение. Хрип сменился бульканьем, старик покраснел, но понемногу пришел в себя.

– Своим воинам я плачу четыре серебряные монеты в месяц, – объявил Хубилай. – Когда найдешь прииск, выдам тебе премию.

Он Чиан просиял:

– Четыре серебряные монеты! За такие деньги я хоть на край света пойду.

Хубилай надеялся, что Яо Шу не слишком завысил месячную выплату. Такими подсчетами старый советник прежде не занимался. Ежемесячно советник тратил полмиллиона серебряных монет. Мунке не жалел средств на сунскую кампанию, но еще полгода, и воины вернутся к мародерству. Всех последствий этого своего решения Хубилай еще не понял, но представлял, как его воины, позвякивая серебром, хлынут в мирный город. Цены взлетят до небес. Начнется беспробудное пьянство, споры со шлюхами, драки.

Мрачная перспектива заставила поморщиться. Далеко на севере цзиньские рабочие строили Шанду и ждали, когда Хубилай вернется и расплатится с ними. Если он не найдет серебро, новая столица так и останется недостроенной.

– Отлично, с сегодняшнего дня ты проводник, Он Чиан. Стоит объяснять, что случится, если ты заведешь нас неведомо куда?

– Не стоит, – ответил старик, снова продемонстрировав беззубые десны.

Глава 21

Халиф оплакивал горящий Дом Мудрости. Многовековые плоды науки вспыхнули, словно трут, и адское пламя распространилось со свистом, быстро подбираясь к стоящим поблизости зданиям. Монгольские стражники бросили халифа, не упустив шанса пограбить древний город. Аль-Мустасим немного подождал, потом выбрался из дворца. Он перешагивал через трупы, во внутреннем дворике огибал пруды, на дне которых прятали золотые слитки. Пруды взбаламутили, рыба передохла – либо задохнулась в грязи, либо ее убили острогами, когда вытаскивали сокровища.

Аль-Мустасим брел дальше по улицам, покрытым кровавыми следами. Не раз и не два из подворотни выныривали монгольские воины с окровавленными мечами. Грузного халифа узнавали, но внимания на него не обращали. Хулагу запретил его трогать. Других жителей такой милости не удостоили. Халиф зарыдал, когда увидел убитых и уловил принесенный ветром запах гари. Дом Мудрости стал лишь одним из подожженных зданий, но халиф задержался именно там. Глаза его покраснели от едкого дыма.

К началу осады в Багдаде проживали около миллиона человек. Один район целиком населяли парфюмеры, другой – алхимики, третий – прочие ремесленники. Халиф добрался до места, где стояли красильные ванны, такие глубокие, что человек мог полностью погрузиться в яркую цветную жидкость. Там пламя уже погасло, и Аль-Мустасим долго разглядывал сотни каменных ванн. В иных плавали убитые мужчины и женщины: лица в краске, глаза открыты. Оцепеневший от ужаса халиф брел дальше. Он пытался принять волю Аллаха, он знал, что человек, наделенный свободной волей, способен на большое зло, но масштаб этого зла мутил рассудок, и халиф полоумным нищим шатался по улицам своего города. Смерть была всюду, запах крови мешался с дымом. Кое-где слышались крики – бойня не закончилась. Аль-Мустасим не представлял, как Хулагу может не моргнув глазом уничтожить целый город. Теперь халиф понимал: резня планировалась с самого начала, а переговоры были фарсом. Такое зло халиф просто не мог постичь. Он проходил милю за милей; потерял сандалии, взбираясь на гору трупов, и побрел дальше босой. К концу дня Аль-Мустасим перевидал столько мук, что уже не сомневался: он угодил в ад. Острые камни исцарапали ноги в кровь, но боли халиф не чувствовал. Вспомнились строки из Корана: «Для тех, которые не уверовали, выкроят одеяния из Огня, а на головы им будут лить кипяток. От него будут плавиться их внутренности и кожа. Для них уготованы железные палицы»[2]. Монголы не христиане, не индуисты, не иудеи, но когда-нибудь они будут страдать, как багдадцы. Только этим и утешался халиф.

На мосту из белого мрамора Аль-Мустасим глянул на реку, текущую через город. Опустившись на камень, он увидел сотни тел, переплетенных, с разинутыми, как у рыб, ртами, уносимых прочь красной водой. Их страдания закончились, а халифу становилось все больнее, до тех пор пока он не решил, что сердце сейчас вырвется из груди.

Безутешный Аль-Мустасим так и стоял на мосту, когда село солнце. Китбуке пришлось растолкать его, чтобы он пришел в себя. Халиф осоловело смотрел на монгольского военачальника. Слов он не понимал, зато жесты захватчика сомнений не вызывали: Китбука толкнул его вперед. Халифа вернули во дворец, где горели лампы. Аль-Мустасим мечтал только о смерти. О своем гареме и о детях он думать не отваживался. Запах крови усилился. Неожиданно халиф сложился пополам, и его вырвало. Аль-Мустасима погнали дальше, и он побрел, оставляя на мраморе грязные следы.

Хулагу сидел в главном зале и пил из золотого кубка. Прислуживали ему рабы халифа. Они побледнели, узнав своего господина.

– Я велел тебе сидеть во дворце, а ты ослушался. – Орлок покачал головой. – Сегодня я наведаюсь к тебе в гарем. Дверь в ту часть дворца, по слухам, называется Вратами удовольствия.

Аль-Мустасим ответил безучастным взглядом. Его жены и дети живы, и у него затеплилась надежда.

– Пожалуйста! – тихо взмолился он. – Пощади их.

– Сколько у тебя женщин? – заинтересованно спросил Хулагу.

Его воины уже начали опустошать подвалы, укладывая бесценные сокровища штабелями. Помимо этого, главный дворец не тронули.

– Семьсот. Большинство беременные или уже с детьми, – ответил Аль-Мустасим.

Хулагу задумался.

– Оставь себе сотню. Прочих отправим моим воинам. Они славно потрудились и заслуживают награды.

Свита Хулагу просияла, а сам он поднялся и с грохотом швырнул кубок на пол.

Орлок первым прошагал по залам, коридорам и наконец попал к запертой двери, за которой скрывались сады гарема. Он выжидающе глянул на Аль-Мустасима, но халиф давно не носил с собой ключ и не знал, где он. Хулагу жестом показал на дверь, и через мгновение его воины ее вышибли.

– Сто женщин, халиф. Это чересчур щедро, но сегодня я великодушен.

Аль-Мустасим стиснул зубы, сморгнув навернувшиеся слезы. Женщины закричали, увидев, кто проник к ним в тайный сад, но халиф их успокоил. Бедняжки выстроились в ряд и стояли, потупившись, пока довольный собой Хулагу осматривал их, как скотину. Он позволил Аль-Мустасиму выбрать сто рыдающих женщин, а остальных отправил своим воинам, которые встретили их восторженными криками. Дети жались к знакомым женщинам или ревели, когда матерей уводили прочь.

– Отличный выбор, – кивнул Хулагу Аль-Мустасиму. – Этих заберу себе, а вот дети мне не нужны.

На своем гортанном языке он отдал приказ стражникам, и те по одной поволокли женщин из сада, а детей, если мешались, сбивали с ног. Аль-Мустасим ужаснулся очередному обману, хотя и ожидал его. Своим женам и детям халиф цитировал Коран. Смотреть на них он не мог, но каждому обещал место на небесах рядом с пророком и вечную любовь Аллаха.

Хулагу дождался, пока он закончит.

– Здесь больше никого нет. Толстяка повесьте.

– А детей, господин? – спросил один из стражников.

Хулагу взглянул на халифа.

– Я велел тебе сдаться, а ты не послушался, – напомнил он. – Если бы послушался, я, возможно, проявил бы милосердие. Убейте детей, трупы повесьте. Я выжал из Багдада все соки. Ничего заслуживающего внимания не осталось.

Хубилай лежал на животе и беззвучно ругался. Он выслал дозорных искать серебро, заплатил куче осведомителей, а что сунский император наконец сподобится ответить, не подумал. Это ошибка, грубая ошибка, но как ни проклинай свою наивность, войско, расквартированное вокруг гуйянских приисков, не исчезнет. Тумены остались в двадцати с лишним милях к западу, а сам Хубилай прокрался сюда лишь с Он Чианом, новоиспеченным проводником, и двумя дозорными, чтобы подмечали подробности. Хубилай поморщился: прячась, он глядел за холмы на скопление людей и орудий. Это не охранный отряд, а целое войско с пушками, пиками, десятками тысяч вооруженных всадников и арбалетчиков. Такую силу врасплох не застанешь. Но в серебре, ради которого сюда пригнали войско, Хубилай нуждался отчаянно. Хотя даже в тот момент он думал, что императора волнует серебряная руда, а не монгольское вторжение. Хубилай отказался бы от атаки, если бы не боязнь предстать неудачником в глазах Мунке.

Прииск расположен в неглубокой долине, а это дополнительный плюс для атакующей стороны. Если подвезти орудия к краю долины, пушкари будут стрелять сверху вниз, а сунцам придется отвечать снизу вверх. В битве со столь многочисленным соперником важно любое преимущество. Местность Хубилай изучал с тщательностью топографа, запоминая каждую мелочь, которую мог использовать. Он понял, что главную роль здесь сыграют пушки. Военачальник еще не видел, как их используют в позиционном бою – по крайней мере, в светлое время суток. У сунских командиров наверняка больше опыта. Слухам вопреки, Хубилаю не верилось, что те получили высокое звание исключительно благодаря связям при дворе императора или по результатам экзаменов. Он вспомнил все, что читал о сунском боевом искусстве: еще больше цзиньцев они склонны вести бой в соответствии с четкими правилами – удар, контрудар. До полного истребления сражались редко; чаще одна из сторон прекращала битву, добившись своего. Вот еще одно преимущество. Тумены Хубилая сражались, чтобы уничтожить, разбить врага, сломить его волю и стереть в порошок.

Хубилай глянул на Он Чиана: проводник тоже прятался в высокой траве и так же внимательно смотрел на сунцев. Старик перехватил взгляд монгола и пожал плечами.

– Господин, помнится, мне обещали премию, когда я найду рудник, – проговорил он, нащупывая в кармане трубку. Хубилай схватил его за руку. Даже тоненькая струйка дыма выдаст их врагу.

– Мне нужно составить план битвы, внезапно разбогатевший Он. Поговорим после, и я дам тебе записку, по которой ты получишь свое.

Он Чиан снова глянул на огромный лагерь вокруг шахтерского города и пожевал губы, тоскуя по трубке.

– Премию лучше до битвы. Вдруг что-то пойдет не так. – Заметил, что Хубилай изменился в лице, и быстро добавил: – Нет, я уверен в победе, но если получу свое, то смогу двинуться в сторону дома.

Хубилай воздел глаза к небу.

Вместе с Он Чианом и разведчиками он полз на животе, пока не убедился, что сунцы за ними не следят. За время рейда вражеских дозорных он не заметил, но что тому причиной – удачная позиция для наблюдения или то, что сунцы прячутся еще лучше их? Никаких регалий Хубилай не носил, чтобы его не опознали. Привлекать к себе внимание ему точно не следовало.

Вернувшись к своим туменам, он хорошо заплатил Он Чиану – дал старику кошелек с серебром, такой толстый, что сунец просиял. Часть монет он тотчас потратил – выкупил кобылу, на которой ездил с монголами, и, не мешкая, пустился в обратный путь, ни разу не оглянувшись. Хубилай смотрел ему вслед и улыбался. Выгодное вложение: если он захватит прииск, эта трата окупится.

Погожим утром Хубилай собрал своих командиров. Перед битвой даже Урянхатай хмурился меньше обычного. Зато Баяр сиял и жадно ловил каждое слово Хубилая, который описывал увиденное во всех подробностях.

– Приходится кормить уйму солдат, – отметил военачальник. – Местным крестьянам так много продовольствия не поставить. Баяр, вели мингану прочесать местность. Разыщите линию снабжения или продовольственный склад – и уничтожьте. Желудки врагов опустеют, и боевого пыла у них поубавится.

Баяр кивнул, но с места не сдвинулся.

– Сунцев куда больше, чем нас, – продолжал Хубилай. – Но если им велено защищать прииск, они станут обороняться, а контратаку не развернут. Это нам на руку. Урянхатай, размести наши пушки плотным рядом, и начните обстрел. Первый залп сделайте пристрелочный, затем переместите орудия туда, откуда можно поразить вражеские ряды. Любую противодействующую силу уничтожайте. При таком раскладе остальных воинов я смогу использовать для атаки по флангам.

Урянхатай нехотя кивнул.

– Сколько у них всадников? – спросил он.

– Я видел не меньше десяти тысяч лошадей; сколько среди них запасных, не знаю. Нельзя позволить им взять нас в тиски, хотя лучников нам хватит, чтобы отогнать их. – Хубилай глубоко вздохнул, чувствуя, как от волнения сосет под ложечкой. – Помните: сунцы не воевали уже несколько поколений, а наши воины сражаются всю жизнь. Это непременно скажется. Сейчас ваша задача – как можно быстрее построить тумены в боевом порядке. То же самое с пушками, прыть нужна невероятная. Семьи и тяжелые телеги с продовольствием пусть останутся здесь. Главное сейчас – скорость: мы появимся молниеносно и застанем сунцев врасплох. Без крепкого центра атаку по флангам мне не развернуть. – Хубилай глянул на своих командиров, очень разных, но очень надежных. – Я посмотрю, как мы начнем, и дам вам новые приказы. Пока же молитесь, чтобы не полил дождь.

Все как по команде взглянули на весеннее небо, но увидели лишь несколько белых, легких, как перья, облачков.

Мунке швырнул свитки с докладами на стопку высотою с его трон и устало потер глаза. С тех пор как стал ханом, он набрал вес и чувствовал, что уже не так крепок, как прежде. Многие годы он принимал свою отличную физическую форму как нечто само собой разумеющееся, но время понемногу подтачивает силы, а человек замечает это, когда уже слишком поздно. Мунке втянул живот и в сотый раз сказал себе: нужно больше упражняться с мечом и с луком, пока он окончательно не расплылся.

В бытность военачальником Мунке не представлял себе проблем огромного ханства. Большой поход на запад с Субудаем теперь казался несложным испытанием. Разве те проблемы назовешь серьезными? Разве представлял Мунке, что придется улаживать разногласия между буддистами и даосами или что ему станут так важны серебряные монеты? Ямские гонцы непрерывно привозили новости, в которых Мунке едва не тонул, а ведь ему помогала целая команда монгольских писцов. Каждое утро хан улаживал тысячи мелких проблем, читал столько же отчетов, принимал решения, касающиеся совершенно не знакомых ему людей…

Он отшвырнул очередной свиток с прошением: Ариг-Буге понадобился миллион серебряных монет, которые только предстояло отлить из еще не добытого металла. Порой Мунке завидовал младшему брату, который жил себе в исконных монгольских землях… Но если честно, ханские заботы нравились Мунке. Разве не здорово решать за других, когда к тебе приходят с бедами и вопросами? На Каракорум с надеждой взирали люди со всего мира от Корё до Сирии – об этом в свое время и мечтал Угэдэй-хан. Благодаря миру, который берег Мунке, торговцы могли по распискам получать деньги в других землях. Ворам и бандитам было не скрыться от его людей; тысячи семей управляли территориями от имени хана, пользуясь его властью…

Мунке горестно погладил живот. Как у всего на свете, у мира есть цена.

Хан поднялся – колени хрустнули – и негромко застонал, когда Ури, его главный советник, принес новые свитки.

– Уже почти полдень. Сперва поем, потом просмотрю их, – сказал Мунке.

Целый час он уделит детям, когда они вернутся из городской школы. Китайским и персидским языками они будут владеть как родным. Сыновей, когда вырастут, Мунке сделает ханами. Точно так же старалась его мать: старшего сына она возвышала и продвигала больше, чем остальных.

Ури опустил свою ношу – свитки, перевязанные бечевкой. В руках у него остался лишь один, и Мунке вздохнул, прекрасно зная нрав своего советника.

– Ладно, говори, только быстро.

– Это доклад о цзиньских владениях твоего брата Хубилая, – начал Ури. – Стоимость нового города получается непомерной. Вот здесь у меня цифры. – Он вручил свиток Мунке, который, нахмурившись, снова сел и принялся читать. Закончив, изрек, пожав плечами:

– Когда он все потратит, кампанию придется свернуть.

Ури опасался обсуждать дела Хубилая. Чувства Мунке к Хулагу, Ариг-Буге и Хубилаю простыми не назовешь. Сколько бы хан ни жаловался, вмешиваться в его отношения с братьями никому не хотелось.

– Господин мой, из отчета видно, что брат твой уже растратил почти все средства, которые ты ему выделил. У меня есть донесения о том, что он разыскивает в сунских землях серебряные прииски. Мог он найти прииск и не сообщить тебе?

– Я бы узнал, – отозвался Мунке. – При моем брате есть человек, сообщающий о каждом его шаге. Последнее письмо ямской гонец доставил неделю назад: там говорится, что прииск еще не найден. Так что дело не в этом. А как начет новых поселков? Сдал же он участки в аренду? Два года назад сдал. Их уже дважды засеивали и собрали два урожая, а на заливных рисовых полях даже больше. На цзиньских рынках он выручит достаточно серебра для постройки своих дворцов…

Мунке обдумал свои слова и нахмурился еще сильнее, особенно когда вчитался в подробности отчета из Шанду. Хубилай заказал огромные партии мрамора – такого количества хватит на дворец, равный каракорумскому. В душе хана шевельнулся червячок недоверия.

– Ни в его кампанию, ни в кампанию Хулагу я не вмешивался.

– Господин мой, Хулагу прислал богатые трофеи. Из одного Багдада мы получили столько золота и серебра, что сможем содержать Каракорум целый век.

– А сколько прислал Хубилай? – поинтересовался Мунке.

Ури закусил губу.

– Пока нисколько, господин. Я решил, что ты позволил ему использовать средства на строительство нового города.

– Я не запрещал этого, – признал Мунке. – Но ведь империя Сун богата. Может, мой брат забыл, что служит хану?

– Уверен, это не так, господин, – ответил Ури, старательно обходя острые углы. Он не мог критиковать брата Мунке, но отчеты из сунских земель беспокоили его не первый месяц.

– Наверное, мне нужно самому увидеть этот Шанду. Пока я отращивал себе живот и не присматривал за братьями, у них росла уверенность в себе. У Хубилая она точно выросла. – Мунке задумался. – Нет, я несправедлив. Если вспомнить, с чего начинал Хубилай, то преуспел он весьма неплохо, куда лучше, чем я ожидал. Сейчас он, наверное, уже понял, что без меня ему сунцев не добить. Авось у него появится смирение… и чуток командирских навыков. Я был терпелив, Ури, но пора и хану в бой. – Мунке с горестной улыбкой погладил свой живот. – Когда принесут доклады, отправь своих помощников ко мне… Да, проехаться верхом не помешает.

Глава 22

Хубилай наблюдал, как вражеские воины выбегают из палаток и выстраиваются ровными шеренгами. До сих пор не верилось, как близко подобрались тумены, прежде чем сунцы затрубили тревогу. Осталось менее двух миль, когда раздался вой медных рогов, чуть приглушенный, потому что доносился из низины. Почему сунские командиры не высылали разведчиков осматривать окрестности? Почему регулярно не меняли их? Хубилай беззвучно молился, чтобы эта ошибка сунцев стала одной из многих.

Воодушевляла Хубилая длинная шеренга всадников, наступающая по обе стороны от него. Четыре дня назад минган Баяра перерезал линию снабжения и залег в засаде, карауля тех, кого посылали за продовольствием. Ни один из врагов в сунский лагерь не вернулся. Хубилай надеялся, что сунцы оголодали. Любое преимущество было на вес золота.

Прииск лежал на дне естественного углубления, на равнине шириной несколько миль. Хубилай попробовал поставить себя на место сунского военачальника. Для оборонительного боя местность неудобная. Ни один командир не выберет участок, с которого не контролируются ближайшие высоты. Тем не менее именно такую битву придется вести, если император, находясь на расстоянии тысяч миль отсюда, прикажет своему генералу удерживать позиции, несмотря на силу и характер противника. Сунцы не отступят – в этом Хубилай не сомневался.

Он поднял кулак, и шеренги монголов остановились, слегка искривившись, чтобы слиться с краями склона. День выдался теплый, солнце стояло высоко. Благодаря прекрасной видимости Хубилай обозревал ветхие постройки города, каждое утро снабжавшего прииск рабочими. Кое-где воздух мерцал – там располагались плавильни. Хубилай обрадовался: они еще работали. На складах, наверное, и серебро найдется. Он заметил, как поток рабочих утекает с прииска, и, пока дожидался подъема пушек, мерцание померкло. Работу прекратили, воздух стал неподвижен.

За спиной у военачальника пушкари подгоняли коней, которые волокли тяжелые орудия: последний рывок вверх по склону давался с трудом. Хубилай и Баяр поочередно перепробовали коней, быков и даже верблюдов. У кого наилучшее сочетание скорости и выносливости? Быки до ужаса медлительны, поэтому их оставили в лагере и решили использовать коней. Едва пушки поползли вверх, скорость авангарда увеличилась раза в три, хотя на конях это сказывалось отрицательно. Сотни их захромают или безнадежно собьют дыхание: кони волокли не только пушки, но и ящики с ядрами и порохом.

Хубилай обдумал будущие приказы. Сунцы быстро выстроились на равнине и выставили вперед свои орудия вместе с жаровнями для воспламенения пороха. Атаковать их – значит оказаться под градом выстрелов. От страха у него засосало под ложечкой. Он помрачнел: сунцы не двигались, вынуждая монголов спускаться к ним.

Впереди туменов Хубилай выслал одиночных верховых. Тысячи глаз с обеих сторон следили за тем, как те ведут коней вниз по пологому склону. Монголы гадали, не скрываются ли в траве пики или окопы, а сунцы – не началась ли самоубийственная атака. Жаровни у сунских пушек сильно дымили – пушкари подбрасывали уголь, не давая им остыть. С бешено бьющимся сердцем Хубилай ждал, что вот сейчас один из всадников упадет. Он смешался окончательно, когда они невредимыми спустились на дно чаши и вплотную подобрались к зоне, где их могли поразить лучники. Верховых Хубилай выбрал из молодежи и не удивился, когда они остановились посмеяться над врагом. Куда больше тревожило, что сунский командир не устроил ловушек. Ему вполне по силам уничтожить тумены, почему же он провоцирует их на мощную быструю атаку? Дело в оправданной уверенности или в полной глупости? Хубилай даже вспотел, не находя ответа.

Верховые вернулись под крики и смех приятелей. Напряжение зашкаливало, но вот Хубилай увидел, что четыре его пушки готовы к бою: жаровни вовсю дымят на безопасном расстоянии от мешков с порохом и ядер. Остальные пушки еще подтаскивали ближе к цели. Хубилай успокоил себя: мол, сунцы не ждали, что у монголов столько тяжелых орудий.

Он надеялся удивить противника. Персидские ученые в Каракоруме изготовили мелкий порох, содержащий больше селитры, чем в цзиньской смеси. Хубилай не особенно разбирался в тонкостях, но знал, что мелкие частицы горят быстрее и дальше выбрасывают ядра. Суть понимал каждый, кто хоть раз жарил большой кусок мяса или видел, как мясо мелко режут перед приготовлением. Хубилай с тревогой наблюдал, как пушки устанавливают, подпирая деревянными брусками. При выстрелах бруски нередко трескались, и пушкари вытаскивали запасные, напиленные из березы. Мешки с порохом засовывали в дула. У каждого орудия силач поднимал каменное ядро, широко расставив ноги. Мощный рывок – ядро вкатывали в дуло, а другой пушкарь следил, чтобы оно не выкатилось обратно. Хубилай едва не приказал запихивать по два мешка пороха, но побоялся, что пушка взорвется при выстреле. Нет, нельзя, каждая из них на вес золота.

Тремя четвертями мили ниже, на дне чаши, сунские воины в сверкающих доспехах ждали, выстроившись ровными шеренгами. Они видели, что творится на холме, но стояли как статуи, колыхались лишь знамена. Хубилай услышал, как пушкари выкрикивают приказы. Направление ветра они определяли по тем же знаменам. Сунцы начали скандировать, особо выделяя четвертую строфу. Воины и их стонущие помощники подняли все металлические орудия почти синхронно. Пока ветер не переменится, ядра полетят прямо.

Хубилай поднял руку – воины зажгли четыре свечи и заслонили их от ветра, а пушкари готовились поджечь камышинки, наполненные порохом. Камышинкой протыкали мешок с порохом, и от искры ядра уносились вдаль.

Хубилай опустил руку, трепеща от волнения. Раздался звук, не сравнимый ни с чем – даже гром гремит не так ужасно. Каждая металлическая пасть изрыгнула дым и пламя, едва различимые ядра взмыли вверх. Хубилай видел их очертания. Сердце забилось быстрее: он понял, что ядра наверняка долетят до сунцев. Когда это случилось, он разинул рот, но ядра упали слишком далеко, чтобы оценить урон, который они нанесли.

На миг воцарилась тишина, потом все, кто видел тот залп, закричали. Враги вполне досягаемы! Либо сунцы недооценили преимущества стрельбы сверху вниз, либо монгольский порох оказался куда лучше сунского.

Хубилай выкрикивал новые приказы. Ему не терпелось использовать внезапное преимущество. Медленно, до чего же медленно пушкари поднимают тяжелые молоты и выбивают деревянные подпоры, а другие заряжают орудия!

На дне чаши затрубили в рог, среди внезапной суматохи посыпались взаимоисключающие приказы. Одни сунские военачальники решили, что нужно лишь отступить к прииску. Другие, видевшие, как над головой пролетают ядра, зло кричали и показывали на вершину склона. На равнине безопасных мест нет, сунцам оставалось либо контратаковать, либо бросать прииск и уходить из зоны обстрела. Во втором случае Хубилай собирался быстро подтянуть свои тумены и захватить вражеские пушки. Он затаил дыхание: его воины приготовились к новому залпу.

Раскаты грома – и полированные каменные ядра поскакали по сунским рядам. Воинов и коней приминало, словно прижигало раскаленным металлом. Ядра угодили в две пушки, которые опрокинулись, давя людей. Хубилай ликовал, а его пушкари работали, обливаясь потом.

Ядра посыпались чаще, вспарывая сунские ряды. Пушкари будто старались перещеголять друг друга. Вот одна из монгольских пушек взорвалась. Хубилай обернулся и с ужасом увидел, что пушкарь погиб. Еще один погиб, потому что его товарищ не успел прочистить дуло банником. Мешок с порохом взорвался прямо в руках у несчастного. Пламя мигом пробежало по его телу и спалило дотла. Безумная канонада стихла: страшный урок усвоили.

Хубилай стоял слишком далеко и лица Баяра не видел, но хорошо представлял настроение своего военачальника. У них есть оружие, способное уничтожить город, и возможность использовать его против неподвижного врага. Мощь пушек потрясла воинов, Хубилай гадал, по силам ли им теперь молниеносный рейд во вражеский тыл.

Сунцы несли огромные потери, но вновь сомкнули ряды. Впрочем, Хубилай не верил, что они долго продержатся под смертоносным огнем. Сунскому командиру он точно не завидовал. Монгол думал, что сунцы отступят, но они не сходили с места, пока красные когти терзали их ряды. Хубилай глянул на ближайшую горку ядер и закусил губу: осталась лишь дюжина. Ядра тяжелые, вручную не принесешь, а несколько телег сломались по дороге. Хубилай завороженно смотрел, как гора тает. Вот ядер осталось на финальный залп. В последний раз прочистили дула. Пар зашипел, затрещал над пушкарями и потянулся к огромному облаку, скрывавшему почти весь склон. Хубилай злился: облако заслонило ему обзор и долго не рассеивалось. Был сделан последний выстрел, и большинство орудий затихло, а воины Хубилая гордо вытянулись по струнке. Громыхнуло еще несколько пушек – после дружной канонады их голоса вдруг показались неуместными.

Настроение у Хубилая резко изменилось: способность истреблять противника исчезла. В воздухе клубились серные пары. Пришлось дожидаться, когда ветерок развеет их и можно будет что-нибудь разглядеть.

Наконец дым рассеялся, и стало видно, что сунцы понесли колоссальные потери. Тысячи воинов собирали убитых, а их командиры объезжали ряды, подбадривали их и показывали на вершину склона, вне сомнений убеждая, что худшее позади. Хубилай нервно сглотнул. Это не победа. Вдали он разглядел сунских пушкарей, суетящихся вокруг своих орудий. Время замедлилось. Поднимая руку, Хубилай слышал каждый удар своего сердца. Туменам нужно пройти полмили, это сто двадцать – сто восемьдесят ударов, Хубилай прочувствует каждый из них. Он громко отдал приказ – и всадники, пришпорив коней, мигом взлетели на вершину склона. Тумены неслись мимо, а Хубилай не двигался, понимая, что должен сохранять спокойствие, следить за всеми, читать битву и делать выводы, благо сунцы такой возможности лишены.

Монголы устремились на врагов, и те, вынужденные неподвижно стоять в самый ужаснейший момент своей жизни, ответили злобными криками. Хубилай окликнул знаменосца, и тот подал флагами сигнал, при виде которого Урянхатай и Баяр развернут атаку по флангам.

Ударами сердца время не меряют. Хубилай прижал палец к шее; сперва вообще ничего не почувствовал, потом нащупал бешеный пульс. Нет, он для отсчета не годился. Всадники неслись вниз по холму, впереди них летели черные иглы стрел – новый ужас для сунцев, которые по-прежнему не двигались с места, ожидая еще большего сближения с противником.

При первом залпе сунских пушек Хубилай поморщился. Он смотрел сверху вниз и видел, как ядра прорезают ряды несущихся всадников. Тумены спустились на равнину с невероятной скоростью и, пока сунцы перезаряжали орудия, засыпали их стрелами. Вражеские пушкари падали быстрее, чем их заменяли. Тумены Баяра и Урянхатая спустились по флангам и остановились в двухстах шагах от врага. Вновь полетели стрелы, выпущенные из луков, слишком тугих для всех, кроме монголов. По флангам пушек не было, но большинство лучников Хубилая с пятидесяти шагов попадали в яйцо. С двухсот шагов они поражали человека, а лучшие из них – любую цель.

Тысячи воинов неслись по склону мимо Хубилая – целый тумен спешил на равнину, не желая оставаться в стороне от битвы. Отдыхающие пушкари желали им удачи, понимая, что свою роль уже сыграли. Вот вниз ускакал последний воин, и Хубилай почувствовал, что весь дрожит. При нем осталось лишь двадцать стражников и мальчишка-барабанщик на верблюде. Снизу его мог видеть любой сунский военачальник, а поле боя целиком просматривал лишь он, Хубилай. Ему хотелось отдать новые приказы, но в этот момент они лишь помешали бы.

Хубилай привстал в седле, чтобы ничего не упустить. Сколько же у него новых мыслей, сколько планов! Нужно поставить кузни и выковать железные ядра. Непросто отлить ровный шар без шероховатостей, которые могут зацепиться за дуло и взорвать пушку или изменить направление выстрела. Железо нужно нагреть, чтобы стало жидким, как вода, а для переносных горнов такие температуры недостижимы. А если использовать плавильню с прииска? Камень полировать куда проще, но работа занимает целые недели, и, как только что убедился Хубилай, почти весь годичный запас ядер можно расстрелять за одно утро.

Он потряс головой, чтобы остановить бешеный ход мыслей. Войско сунцев сжималось: их теснили со всех сторон. Больше половины погибли, почти все, кто носил знаки отличия, уже остыли, нашпигованные стрелами. Атакующие с флангов опустошили свои колчаны. Едущие в арьергарде рванули вперед, выставив копья, чтобы нагнать, кого получится. Следующий ряд обнажил мечи, и даже издали Хубилай услышал боевой клич.

Хулагу устал. С тех пор как сгорел Багдад, он уже несколько месяцев управлял обширной территорией. Проник в Сирию, занял Алеппо, разбив небольшую армию и несколько курдских племен, грабивших окрестные города. Правители Дамаска сами явились к Хулагу задолго до того, как тот напал на город. Горький урок Багдада не пропал даром, и Дамаск сдался, не успев пасть жертвой монгольской ярости. Орлок посадил нового правителя и, ограничившись несколькими знаковыми казнями, город фактически не тронул.

Хулагу удивился, выяснив, что Китбука – христианин. Мусульманские города он штурмовал с праведным гневом. Перед тем как сжечь захваченные мечети, военачальник совершил особое святотатство – отслужил в каждой мессу. Хулагу вспоминал эти мессы и улыбался. Вместе с Китбукой они захватили столько добра, сколько не видывали ни Субудай, ни Чингисхан, ни Угэдэй. Много сокровищ отсылалось Мунке в Каракорум, еще больше использовалось для восстановления городов, в которых Хулагу поставил своих наместников. Он покачал головой, удивляясь, что таким образом заслужил благодарность. У людей короткая память, впрочем, возможно, потому что всех, кто мог возразить, он убил. Багдад перестраивали на средства халифа, точнее, малой их части. В городе сидел новый монгольский правитель. Ежедневно приезжали купцы с семьями и селились в городе, где недвижимость резко подешевела. Деловая активность постепенно восстанавливалась, поступали первые налоги, хотя Багдад пока казался тенью собственной тени.

Заночевать Хулагу решил на постоялом дворе у дороги. Он медленно жевал мясо и мечтал лишь о том, чтобы мусульмане направили свои созидательные таланты на горячительные напитки. Их кофе он пробовал: горький, с араком или вином не сравнить, и для мужчины не годится. Запасы крепких напитков давно истощились, их еще не пополнили, и трезвые воины стали злыми и раздраженными. Хулагу понимал: чтобы изготовить огненный арак, которым наслаждался всю жизнь, на юг придется переселить несколько сот семей. В общем, с этой небольшой оговоркой, его удовлетворяли земли, которые он завоевал. У сыновей будет ханство, у самого Хулагу – уважение Мунке. Хулагу усмехнулся, не переставая жевать. Странно, что он до сих пор добивается похвалы старшего брата. В таком возрасте разница в несколько лет значения иметь не должна, но почему-то имела.

Он осушил чашу фруктового напитка, морщась от липкой сладости с металлическим послевкусием.

– Господин, подлить еще? – спросил слуга, поднимая кувшин.

Орлок отмахнулся, стараясь не думать, как здорово простой арак разбавил бы сладость и освежил ему горло. Заболел живот, и Хулагу помассировал его своими короткими толстыми пальцами. Он пробовал терпеть, но было душно, боль усилилась, и лоб покрылся испариной.

– Принеси мне воды, – велел он, скривившись.

– Вода уже не поможет, господин, – с улыбкой ответил слуга. – Вместо нее я принес тебе привет из Аламута и мир, который ты явно не заслужил.

Хулагу разинул рот от удивления и попробовал подняться. Ноги задрожали, он пошатнулся, но нашел силы прокричать:

– Стража, ко мне!

Хулагу прислонился к столу. Дверь распахнулась, влетели два воина с мечами наголо.

– Взять его! – прорычал орлок.

Нахлынула слабость, и он рухнул на колени, впившись пальцами себе в горло. На глазах у потрясенных стражников Хулагу вырвало. Съел он много, и рвота не прекращалась. Вонь наполнила комнату. Боль усилилась, но в голове немного прояснилось. Слуга не сопротивлялся, он стоял и озабоченно смотрел на монгольского военачальника.

Хулагу – мужчина крепкий, но пульс у него участился, а лицо покрылось потом, словно он целый день бегал. Пот капал с носа, когда Хулагу бессильно опустился на пол.

– Уголь! – прорычал он. – Растолките в воде… и побольше. Из печей достаньте. Приведите моего шамана… – Продолжить он смог, лишь когда дурнота немного отступила. – Если потеряю сознание, влейте угольную кашу мне в рот. Побольше влейте. – Стражники мешкали, но слугу не отпускали. Хулагу разозлился, но вместе с гневом усилилась боль. – Убейте его, и за дело! – рявкнул он и снова повалился на пол.

Послышался хрип – стражники перерезали горло слуге и умчались. Хулагу снова затошнило, но желудок уже опустел, и от каждого безрезультатного позыва перед глазами темнело. В висках стучала кровь, голова раскалывалась. Сердце билось слишком быстро, вызывая слабость и дурноту. Хулагу едва осознал, что в комнату прибежали люди, почувствовал, как к губам прижимают деревянную чашу с черной кашицей. Он сделал глоток и тут же окатил себя зернистой рвотой. Надо пить еще, и Хулагу пил, пока не понял, что сейчас лопнет. Зубы скрипели – между глотками он старался очистить рот и горло. Тем временем в комнату набилось человек двенадцать; каждый методично растирал обугленное дерево тем, что попадется под руку. Очень скоро, облитый собственной горько-кислой рвотой, Хулагу провалился во мрак.

Когда он очнулся, было уже темно. Глаза чем-то залепило, веки склеились. Хулагу потер один глаз и содрал себе ресницы. Усилия не остались незамеченными – кто-то крикнул, что он пришел в себя. Орлок застонал, но режущая боль в животе стихла. Рот саднило, между зубами остались крупинки угля, который его спас. В свое время уголь спас Чингисхана, и Хулагу беззвучно поблагодарил дух деда за важные знания. Ассасин поначалу не сомневался в успехе. Не впитай уголь яд, убийца добился бы своего. Промолчи он, Хулагу умер бы, так и не поняв от чего.

Как же он ослаб! Над ним возвышался Китбука, а он не мог подняться. Его подняли чужие руки, и Хулагу увидел, что лежит в другой комнате, а под головой и плечами у него толстые одеяла.

– Тебе повезло, господин, – проговорил Китбука.

Хулагу скрипнул зубами, не желая вспоминать страшные мгновения до потери сознания. Но они вспоминались: он ел вкусное мясо, а потом сражался за свою жизнь под самодовольным взглядом убийцы. Руки по-прежнему дрожали, и Хулагу стиснул огромные кулаки под одеялом так, чтобы соратник не видел.

– Уголь помог, – буркнул он наконец.

– Тебя так просто не убьешь, – проговорил Китбука. – Шаман сказал, что пару дней ты будешь ходить черным, но, по сути, ты отдал верное распоряжение.

– Ты молился за меня?

Издевку Китбука расслышал, но проигнорировал.

– Конечно, молился. И ты выжил, так ведь?

Хулагу снова попробовал сесть, в мыслях неожиданно воцарился порядок.

– Предупреди моих братьев, особенно Мунке. Отправь дюжину самых быстрых гонцов.

– Уже отправил, – ответил Китбука. – На тебя покушались вчера, господин мой, и ты целый день спал.

Хулагу опустился на одеяла. Попытка подняться и последовавшие за нею размышления отняли много сил. Он не погиб, хотя ждал смерти. Обрывки воспоминаний тревожили, не давали покоя. Глава ассасинов отправил убийц, прежде чем тумены подошли к его крепости? Вполне вероятно. Но куда вероятнее, что некоторые члены ордена были на заданиях, а вернувшись, увидели Аламут разрушенным. Хулагу представил, как они клянутся отомстить тем, кто уничтожил их клан и убил Горного Старца. Он закрыл глаза, чувствуя, что вот-вот заснет. Сколько убийц к нему подбирается? Возможно, был лишь один, ныне гниющий у дороги…

Китбука с радостью наблюдал, как розовеет лицо его друга и господина. Он надеялся, что этот случай – последняя судорога умирающего клана. Но даже если и так, еще долгие годы Хулагу не сделает ни шагу без огромной свиты. Опасность сохраняется, пока жив хоть один из ассасинов. Китбука жалел, что отравителя убили, не дав отвести его в лес и испытать каленым железом.

Глава 23

Хубилай строго-настрого запретил трогать рабочих. В кои веки Урянхатай ничего не возразил. Кто-то должен был продолжать добычу руды, а ни один из людей Хубилая не разобрался бы в процессе, даже разглядывая плавильни и мешки со странными порошками в строениях вокруг шахты. На территории прииска возвышались кучи чернового свинца и шлака, в воздухе постоянно пахло горькими химикалиями, от которых сохло в горле; воины, осматривавшие рудник, кашляли и отплевывались.

Когда отыскали серебряные слитки, Баяр лично принес ханскому брату эту новость. Уже по лицу военачальника Хубилай понял, что находка стоящая, но реальность потрясла его до глубины души. Сунцы набили очищенным металлом длинное каменное строение. Ключ так и не подобрали, и металлическую дверь пришлось ломать. Внутри обнаружили слитки. Потускневшие, они лежали на столах, готовые к погрузке и отправке в столицу империи.

Баяр слитки даже не считал, позволив Хубилаю порадоваться первым. Тот насчитал двести сорок слитков на одном столе; всего восемьдесят столов, что в итоге давало невообразимый результат. Каждый слиток можно расплавить и, если найдутся подходящие устройства, отчеканить из него не меньше пятисот монет. Вскоре Хубилай пришел в себя, улыбнулся, и Баяр захохотал. На складе хранилось почти десять миллионов монет; при нынешних порядках их хватит, чтобы платить воинам целых два года. Хубилай нахмурился: нужно отправить десятую часть Мунке в Каракорум. Не хочется, конечно, но все сроки и так прошли. Вспомнилась реакция Он Чиана на его предложение. Как снизить ежемесячные выплаты, не потеряв доверие воинов? После такой находки на трудности не сошлешься. Новость наверняка уже облетела лагерь.

– Разыщи того, кто тут главный, того, кто управляет прииском, – велел Хубилай Баяру. – Хочу выяснить, месячная это добыча или годичная. Мне придется оставить воинов, чтобы защищали прииск и следили за его работой.

– Император наверняка попробует вернуть это место. Тут столько добра… – отозвался Баяр, с благоговением оглядываясь по сторонам.

– Очень на это надеюсь. Пусть направляет сюда лучших своих воинов. При нынешних его темпах до столицы империи я доберусь стариком. Пусть враги сами идут сюда, а мы присоединим к ханству новые богатые земли.

На миг Хубилаю стало горько: все его достижения прославят Мунке, сидящего в Каракоруме. Черную мысль он подавил в зародыше. Брат щедро наделил его воинами, военачальниками, пушками и даже землями. Хубилай понял, что больше не скучает по каракорумской жизни ученого. Мунке хотел изменить его – и в какой-то мере своего добился. Прежним Хубилаем ему уже не быть. Он даже к доспехам привык и с нетерпением ждал новых битв, новых испытаний. Хубилай похлопал Баяра по плечу.

– В шахтерском городе наверняка найдется выпивка. Запасы лучше спрятать, пока наши воины до них не добрались.

– У постоялых дворов я сразу выставил охрану, – проговорил командир.

– Отлично, – улыбнулся ему Хубилай. – Тогда покажи мне.

Тут оба они обернулись, заслышав топот бегущего разведчика. У Хубилая во рту пересохло при виде пыльного и потного бедняги, едва не падающего в обморок. Дозорный склонился над столом, не обращая внимания на серебряное изобилие, и прохрипел то, ради чего так спешил:

– Господин, сюда идет сунское войско!

На миг он побледнел, словно с трудом справлялся с тошнотой. Хубилай схватил его за плечо.

– Далеко они? – настойчиво спросил он.

Дозорный судорожно ловил воздух ртом. Хубилай чувствовал, как он дрожит.

– Милях в пятидесяти отсюда или чуть ближе. Я проскакал это расстояние, не останавливаясь.

– Сколько их?

– Больше, чем нас. Точно не знаю. Я увидел их и помчался прочь. – Судя по взгляду, дозорный надеялся на одобрение и опасался, что поспешил уехать.

– Ты молодец, – заверил его Хубилай. – Поешь и найди место на подводе, чтобы выспаться. Здесь мы не задержимся. – Он повернулся к Баяру, напряженности в его голосе как не бывало. – Этим дело не кончится. Я надеялся получить чуть больше времени, но мы разворошили осиное гнездо, и теперь сунцы бросят против нас все силы.

– Мы их уничтожим, – отозвался Баяр.

Хубилай кивнул, но в глазах у него читалась тревога.

– Нам нужна победа в каждой битве, сунцам – лишь в одной.

– Я попадал в переделки и покруче, – отозвался командир, пожав плечами.

Хубилай изумленно взглянул на него и расхохотался, почувствовав, что напряжение немного спало.

– Мы проникли в сердце империи Сун, Баяр. В ситуацию сложнее нынешней ты не попадал.

– Монголы разбили цзиньского императора, – невозмутимо ответил тот. – Город за городом, войско за войском. Мы не подведем тебя, господин.

Хубилай не сразу нашелся с ответом. Поначалу командование туменами он считал интеллектуальным упражнением, наслаждаясь маневрами, тактикой, хитроумными способами запутать врага. Слова Баяра представили все в ином свете. Хубилай просит воинов умереть за него, за его семью. Безумие уже то, что они за ним пошли. Выражение лица Баяра и разведчика тронуло Хубилая. В объяснения он пускаться не стал, с опозданием напомнив себе: нужно держать дистанцию. Искусство командовать Хубилай освоил не до конца. Происходящее вокруг казалось странной алхимией. Дело ведь не только в чинах и дисциплине, не только в структуре войска, созданной его предками, не только в легендах о Чингисхане. На кого-то влияли эти факторы, кому-то нравилась жизнь в туменах. Лучшие из воинов сознательно были готовы рискнуть всем ради Хубилая. Они узнали его и добровольно доверили ему жизнь. В кои веки брат хана не стал разбираться в своих чувствах и ограничился резкими приказами.

– Собери серебро, Баяр. Я пошлю гонцов в лагерь – пусть сообщат, что нас не будет еще какое-то время. А твои люди пусть найдут удобное место для встречи с сунцами. Мы разобьем их!

Баяр ухмыльнулся, почувствовав, что в душе Хубилая снова разгорается пламя.

Когда командующий подъехал, Чаби сидела у юрты. Завидев его, она отложила козлиные шкуры, из которых что-то шила. Чинким, едва завидев отца, влез на табурет, заранее поставленный у юрты. Хубилай осадил коня, а его сын влез на войлочную крышу и залег прямо над дверью. Со всего лагеря стянулись женщины, чтобы послушать новости. Брата Мунке-хана они перебивать не станут, но, едва он уедет, хорошенько расспросят Чаби.

– Сюда идет еще одно войско, – объявил Хубилай. Он слегка задыхался и сделал большой глоток арака из бурдюка, который протянула ему жена. – Мне нужно переодеться, а еще пора сворачивать лагерь.

– Мы в опасности? – спросила Чаби, пытаясь сохранить спокойствие.

– Пока нет, но, если туменам понадобится передвигаться быстро, не хочу оставлять вас без защиты.

Когда Чаби подняла голову, соседняя юрта неожиданно сложилась, превратившись из жилища в груду жердей и рулонов войлока. В лагерь Хубилай приехал не один – всюду кричали, тишина сменилась лихорадочными сборами. Лагерь разбивали так, чтобы можно было быстро сняться с места. Чаби вызвала двух слуг – те явились с вожжами и упряжью для волов.

– Слезай, Чинким, – велел сыну Хубилай.

Мальчишка наверняка хотел на него прыгнуть, только время для игр было неподходящее. Чинким мрачно глянул на отца, но слез.

– У тебя встревоженный вид, – тихо заметила Чаби.

Хубилай пожал плечами и улыбнулся.

– Воины у нас лучше, но численность… Если сунские вожди объединятся, у них будет войско, в сравнении с которым обороняющие прииск покажутся небольшим карательным отрядом.

– У сунцев нет такого командира, как ты, – сказала Чаби.

Хубилай кивнул и снова улыбнулся:

– Это верно. Я человек необычный.

Чаби чувствовала, что мысли ее мужа где-то далеко. Хубилай оглядывал лагерь, подмечая каждую мелочь.

– За нас не беспокойся, – проговорила она.

Хубилай медленно повернулся к жене: хотелось и ее выслушать, и разобраться с проблемой. Ни то ни другое не получалось.

– Что?

– Мы не беззащитны, Хубилай. Сколько нас здесь, в лагере? Три тысячи? Это целый город, и каждый вооружен. – Чаби вытащила из-за пояса длинный нож. – Включая меня. Раненые – это еще несколько туменов. Большинство раненых вполне способны стрелять из лука.

Хубилай старательно прислушался к словам жены. Она явно старалась его успокоить. Рассказать бы ей, как он боится атаки на лагерь… Нет, нельзя ее пугать, зачем? От него зависят тысячи жизней, и никакими обещаниями это бремя не облегчить. В итоге он просто кивнул, и у Чаби отлегло от сердца.

– В горшке осталась баранина с зеленым луком. Мясо я тебе нарежу и дам с собой лепешки – будет чем перекусить.

– Еще чеснок, – попросил Хубилай.

– Принесу, пока ты разговариваешь с сыном. Он три дня ждал, чтобы на тебя прыгнуть. Завидит всадника – и скорее на крышу, место занять.

– Чинким, иди сюда! – со вздохом позвал Хубилай. Мальчишка встал перед отцом. Он все еще дулся. Хубилай показал на юрту: – Залезай, только времени у меня немного.

Чинким просиял, и Чаби захихикала. Мальчишка влез на крышу и снова завис над самой дверью.

– Вроде бы где-то я видел своего сына, – громко произнес Хубилай, не глядя в его сторону. – Наверное, он в юрте…

Он нагнулся, словно хотел войти. Чинким спрыгнул, едва не повалив отца навзничь, и Хубилай взревел якобы от удивления. Через мгновение он опустил сына на землю.

– Пока хватит. Помоги маме и слугам. Мы перемещаем лагерь.

– Можно мне с тобой? – спросил Чинким.

– Не сейчас. Когда вырастешь, обещаю взять.

– Я уже вырос.

– Да, вижу. Но нужно еще подрасти.

Сынишка начал жаловаться тонким голоском, а Чаби тем временем вынесла из юрты два свертка с едой. С тех пор как приехал ханский брат, по всему лагерю сотни юрт разобрали и погрузили на телеги.

– Ты одолеешь их всех, Хубилай, нисколько в этом не сомневаюсь. Ты покажешь Мунке, что он не напрасно отправил тебя против сунцев. – Она потянулась и чмокнула мужа в щеку.

В напряженной тишине Хубилай смотрел, как перед ним строятся тумены. Сунцы разыщут их, где бы они ни расположились. Хубилай выбрал зеленую равнину под невысоким холмом и смотрел, как полчища врагов в блестящих доспехах приближаются к его войску. Каждый воин знает, что с ними ханский брат: рука с мечом, простертая над полем сражения. Понимая, что он смотрит на них, сражаться они будут доблестно.

Ярко светило солнце, но Хубилай хмурился. Тактику врага он даже представить себе не мог. Дозорные заметили еще одно войско, которое двигалось к монгольскому лагерю, но с первым не сливалось. Войска перемещались отдельно, точно служили разным владыкам. За это Хубилай благодарил Отца Небо, хоть и проклинал несметные полчища, высланные против него.

Он кивнул пареньку, который, оседлав верблюда, расположился неподалеку. Тот поднес к губам длинный медный рог – прозвучал протяжный сигнал. Ему ответили Баяр и Урянхатай; каждый вел на врага по четыре тумена. В резерве оставили двадцать тысяч всадников, терпеливо и внимательно смотрящих вдаль. Хубилай достал из кармана камешек и большим пальцем обвел его изгибы. Яо Шу уверял, что это успокаивает.

Военачальники, с разных флангов двигавшиеся к сунскому войску, наконец застыли на идеальном расстоянии, чуть дальше полета стрелы. У Хубилая словно перед глазами потемнело: в воздухе между войсками повисли тучи стрел.

За стрелами последовали пушечные залпы, ядра вылетали каждые шесть-восемь мгновений. Сунские воины сомкнули ряды, сбавили шаг, но двинулись дальше, бросив погибших и раненых. Отвечать на залпы они не могли, и Хубилай, сжав кулаки, наблюдал, как сунцы прорываются сквозь шквал стрел. Урянхатай отступил под их натиском, но стрелы все летели, и сунская атака захлебнулась. Тумены орлока вернулись на линию огня.

Хубилай ждал, чувствуя, как бешено колотится сердце. В сунцев выпустили еще залп стрел. Едва упала последняя из них, всадники опустили копья и помчались галопом. Сунцы выставили пики и уперли их тупыми концами в землю. Баяр действовал синхронно с Урянхатаем, тумены сходились, как мощные челюсти. Хубилай покачал головой, представив, куда несутся кони, но ни один всадник не замедлился. Они были недалеко от Хубилая, и тот видел алые всполохи – пики пронзали коней и седоков.

– Отправьте резерв, – приказал военачальник.

Барабанщик, разинув рот, следил за битвой; прежде чем он поднял рог, Хубилаю пришлось повторить приказ. Навстречу врагу рванулись еще два тумена. Копья – хорошее оружие против пик, которыми щетинился сунский авангард, но Хубилай с трудом сдерживал нетерпение. В тот момент своим воинам он не завидовал.

С вершины невысокого холма военачальник видел, что сунские полки блокированы, что их продвижению мешает новая атака туменов. Вражеский арьергард с холма не просматривался, но Хубилай надеялся, что сунцы дрогнули.

Тут он услышал конский топот и изумленно обернулся. Из леса у подножия холма вылетела большая группа всадников. Кони неслись вверх по холму, покачивая головами в такт движению.

Стражники не дремали. Хубилай не успел отдать приказ, а его охрана в полном составе бросилась вниз наперерез врагу, на ходу готовя луки. Военачальник огляделся: не грозит ли опасность с другой стороны. Шагах в восьмистах от него кипела битва, а он неожиданно остался наедине с юным барабанщиком, побледневшим, как чистый войлок. Хубилай обнажил меч, злясь на себя за то, что не обследовал лесок. С какой уверенностью он выбирал утром место, откуда будет наблюдать за ходом сражения! Сунский военачальник разгадал его замысел и спрятал в лесу людей в ожидании удобного момента. Хубилай покраснел от досады за свой тактический промах.

Полетели стрелы, но почти все попали в сунские щиты. Однако три коня упали и теперь судорожно били копытами и ржали от боли.

Стражники снова выстрелили, выбив из седла еще несколько сунцев, и едва успели побросать луки и обнажить мечи, как началась рукопашная. Столкновение получилось стремительным, многие были убиты. От их криков Хубилая снова прошиб пот. Битва продолжалась, а военачальник не знал, каким сигналом призвать на помощь.

Шагах в ста от него исступленно сражались стражники, пытаясь остановить врага. Хубилай нервно сглотнул. Руки и ноги налились свинцовой тяжестью. Это страх. На такое задание сунский командир наверняка отправил лучших из лучших. Выжить те воины не надеются, зато полны решимости добраться до него.

Стражники с детства орудуют луком и мечом, легко их не одолеть. Пять-шесть сунцев обошли монголов и пришпорили коней. Мечи у них покраснели от крови. Враги радостно закричали, увидев, что при Хубилае лишь мальчишка на верблюде.

Один из стражников с нечеловеческой силой вонзил меч сунскому всаднику в спину. Тот закричал от боли, но поводья не выпустил и рухнул наземь, увлекая за собой коня. Стражника, оставшегося без оружия, зарубили на глазах у Хубилая. Он отдал жизнь за своего господина, но ее было недостаточно. Четверо сунцев буквально взлетели на вершину холма, готовясь снести голову монгольскому военачальнику. Хубилай наблюдал за ними, онемев от ужаса. Бежать нельзя. Подсознание твердило: самое разумное – умчаться от врагов, но кем он будет после этого? Трусость – страшнейший из грехов. Трус не может командовать монголами.

Несколько воинов еще сражались с врагом; двое из них, увидев, что Хубилай в опасности, бросились к нему, бесстрашно преследуя четверых сунцев. Сердце билось бешено, но мысли были четкими – Хубилай оценивал свои шансы. Затем покачал головой, узрев в сунских всадниках свою смерть. Поднял меч – и страх внезапно исчез, оставив головокружительную легкость. Он вдохнул полной грудью и лишь тогда понял, что задерживал дыхание. Счастье, что парализующий страх отступил! Вместе со способностью шевелиться и чувствовать вернулись и звуки битвы.

Четверо всадников надвигались на него. Барабанщик вдруг закричал и пришпорил верблюда, который с диким ревом рванул наперерез врагу. Первый всадник схватил верблюда за гриву и перелетел через барабанщика. Его конь сбил верблюда с ног. Падая, тот вытянул шею и снова заревел.

Слева от Хубилая всадник судорожно дернул поводья и выругался: шанс атаковать они упустили. Хубилаю достался лишь один противник. Действовал Хубилай машинально: рука подняла меч, перед глазами мелькнуло что-то серое, приближающееся к лицу. Зазвенел металл. Всадник промчался мимо, а у Хубилая плечо загудело от мощнейшего удара. Всадник, кем бы он ни был, удержал коня, быстро натянул поводья и развернулся для нового удара. Хубилай встретил его спокойно. Сил хватало, а сосредоточенность обеспечила молниеносную реакцию. Он механически отразил удар: после бессчетных часов упражнений тело работало самостоятельно. Мечи соприкоснулись, и Хубилай интуитивно выбросил свой вперед в прямом выпаде. Сунский всадник дернулся: монгольский меч пронзил ему шею и воткнулся в хрящ. Брызнула кровь. Хубилай захлопал глазами, превозмогая жгучую боль.

С жутким криком верблюд поднялся на ноги и начал лягаться. Конь Хубилая увернулся и метнулся в сторону. Первый всадник упал на землю, но за ним появились другие. Хубилай почувствовал себя куда увереннее, когда, вспомнив уроки Яо Шу, подцепил врага за рукав, так что тот потерял равновесие.

Потом конь Хубилая сделал неверное движение и отступил назад вопреки команде. Сунец поднял голову, но вместо удара в незащищенный подбородок Хубилай лишь выбил противника из седла. Он упустил всадника, но у того нога запуталась в стременах, вывернулась и хрустнула. Воин закричал и бессильно забился, висел он головой у самой земли, и каждое движение причиняло ему невыносимую боль.

Хубилай застонал от боли в задетой руке, повернулся и увидел, что сунец, схвативший верблюда, поднимает меч для нового удара. После падения лицо у него превратилось в кровавое месиво; замахиваясь, он шатался. Хубилай вытащил ногу из стремени и пнул его в челюсть. Кто-то толкнул его прямо в грудь, и Хубилай повернулся в седле, отчаянно размахивая мечом. Нападавшего уже повалили наземь. На глазах у Хубилая его стражник топтал сунца, пока не переломал ему ребра.

Дыхание сбилось, как после долгого бега, но Хубилай перехватил взгляд воина. Тот кивнул – не как воин своему командиру, а как один уцелевший в бою другому. Хубилай медленно выдохнул и огляделся. Сунцев перебили, но из его стражников на ногах стояли только четверо. Трое из них обходили тела поверженных и вонзали в них мечи короткими движениями, на какие еще были способны после своих ранений. Они никак не могли успокоиться. Хубилай остался на вершине, наедине с тем, кто его спас.

Верблюд снова заревел от боли, и Хубилай заметил, что нога у животного сломана и висит на одной коже. Туман в голове рассеивался, и он огляделся: где барабанщик, бросившийся на сунцев? Завидев распростертого на земле паренька, он закрыл глаза и спешился, хрипя от боли: синяки и ушибы начали давать о себе знать. Рану на руке придется зашивать. С пальцев что-то капало. Хубилай поднял руку посмотреть. Столько крови… Ему должно быть больнее.

Паренька оглушили, на лбу набухала большая шишка. Большим пальцем Хубилай поднял ему веко – глаз дернулся от света. Он хотел заговорить, но вспомнил про битву, которой должен командовать. Как ни протестовали ноги и спина, Хубилай встал. Сесть на коня он даже не попытался – лишь заслонил глаза от солнца и посмотрел вниз.

Сунцы потерпели поражение! Подавленные, безмолвные, они тысячами подняли руки вверх в знак того, что безоружны. Многие уже связанными стояли на коленях, в изнеможении опустив голову. Вдали Хубилай видел, как несколько вражеских солдат скачут прочь с залитого кровью поля боя, а вслед за каждым – по два-три монгола.

Барабанщик застонал, шевельнулся, и военачальник снова посмотрел на него.

– Как тебя зовут? – спросил он. Имя барабанщика ему наверняка известно, да вот голова работала плохо.

– Беран, господин, – слабым голосом ответил парнишка. Один глаз у него покраснел от натекшей крови, но опасности для жизни не было.

– Твоя храбрость спасла меня. Я этого не забуду. Вот станешь чуть старше, будешь командовать сотней.

Барабанщик захлопал глазами и улыбнулся, превозмогая боль, но потом повернул голову, и его вырвало на траву.

Хубилай помог Берану встать. Паренек проковылял к верблюду, и лицо у него вытянулось от отчаяния.

– Найду тебе другого, – пообещал Хубилай. – Этому конец.

Паренек скривился, но понял. Хубилай перехватил взгляд стражника, стоявшего неподалеку. Он тоже пострадал, и военачальник не мог подобрать слов, чтобы выразить благодарность. Хотелось наградить его, но, с другой стороны, воин лишь выполнил свой долг.

– Приходи сегодня вечером ко мне в юрту, – пригласил Хубилай. – У меня есть меч, который должен тебе понравиться. В память о битве на холме.

Стражник улыбнулся, продемонстрировав окровавленный рот, в котором не хватало нескольких зубов.

– Спасибо, господин. С твоего позволения отведу сынишку к матери. Она небось волнуется.

Хубилай машинально кивнул и удивленно приоткрыл рот – стражник потрепал хромающего барабанщика по плечу и повел вниз по холму. Интересно, сражался бы он так рьяно, если бы его сына не выбили из седла? Хотя какая разница…

Оставшись один, Хубилай обессиленно прижался к коню. Он выжил! Руки задрожали, он поднял их вверх и на каждом пальце окровавленной правой руки увидел мозоль от меча. Чернильные пятна с рук исчезли. Пожалуй, впервые Хубилай чувствовал себя уютно в доспехах, ведь они действительно спасли ему жизнь. Он захохотал, потянулся, чтобы потрепать коня по морде, и оставил кровавый след, который конь тотчас слизнул.

Глава 24

Сюань, Сын Неба, наследник империи Цзинь, смотрел на блестящую поверхность озера Ханчжоу и слушал голоса своих детей, которые хохотали и брызгались. Дети плескались на мелководье, но рябь наверняка ощущалась и на глубине, где лодочник ловил форель, то и дело поглядывая на семью императора Цзинь. Сюань вздохнул. Вряд ли простолюдин – шпион сунского двора, хотя кто его знает. За годы мирного пленения Сюань научился доверять лишь жене и детям. Кто-то постоянно следит за ним и докладывает о каждом его слове и действии. Сюань думал, что со временем привыкнет, а получилось наоборот. Стоило уловить на себе чужой взгляд, и он чувствовал, что вскрывается рана, и ему страшно хотелось устроить скандал. Однажды он так и поступил с разозлившим его писцом, которого без вопросов сняли с должности, но к концу дня прислали другого. Настоящее уединение исключалось. У сунцев Сюань прятался от монголов, и родичи не представляли, что с ним делать. Раз он двоюродный брат императора, к нему нужно относиться с уважением. С другой стороны, между ветвями семейства веками процветало соперничество. Но, самое главное, Сюань потерял земли, богатство и власть, а это верный признак того, что над его домом навис злой рок. Чингисхан занял Яньцзин, столицу империи. Сюаня предали собственные военачальники, вот и пришлось поклониться хану. Минули десятилетия, а душу все терзали воспоминания, скрытые от всех маской спокойствия. Яньцзин сожгли, но волки Чингисхана до сих пор гнались за Сюанем, дикие и неумолимые. Он потратил молодость, убегая от них из года в год, из города в город. Сыновья и братья Чингисхана растерзали империю Сюаня, относительно безопасным местом осталась империя Сун – наихудший вариант, но, увы, единственный.

Поначалу Сюань ждал, что его убьют. Его переводили из области в область, от одного властителя к другому, и ночами он вскакивал от каждого скрипа, уверенный, что сейчас наступит конец. Убийство обставят как грабеж и для проформы повесят несколько крестьян. За первое десятилетие ему к горлу ни разу не приставили нож. Старый сунский император умер, а его сын… Сюань не знал, помнит ли нынешний император о его существовании. Он глянул на свои сморщенные руки и сжал кулаки, чтобы кожа разгладилась. Неужели шестнадцать лет минуло с тех пор, как он пересек границу с остатками войска? Сюаню было сорок девять, он помнил себя гордым мальчишкой, преклонившим колени перед Чингисханом у ворот собственной столицы. Помнил он и слова хана: «У всех великих людей есть враги, император. Твои враги узнают, что я держал меч у твоего горла и никакие войска и города Цзиньской империи не могли помешать мне».

Воспоминания казались частью другой жизни. Лучшие годы Сюань провел в плену, в рабстве, в ожидании, что его вспомнят и тихо убьют. Пролетела молодость, унеслась с бесшумными ветрами.

Сюань снова взглянул на озеро, на юношей и девушек, которые в нем плескались. Его повзрослевшие сыновья и дочери. Их силуэты расплывались: зрение уже не то. Сюань вздохнул, поддаваясь меланхолии, которая пожирала его дни, да так стремительно, что он отдалился от реальности и едва ее ощущал. Больше всего его беспокоила судьба близких. В конце концов, сам он знал вкус свободы, пусть и недолго. Ляо Цзин, его старший сын, вырос мрачным, раздражительным, сущим наказанием для братьев и сестер. Сюань не упрекал Ляо Цзина за слабости. Он помнил, как самого его терзала горечь, пока наконец он не научился отрешаться от меняющихся времен года. Очень помогало чтение. В библиотеке он наткнулся на недавно переписанный свиток с «Размышлениями императора Марка Аврелия». Понял далеко не все, но основная мысль – смирение перед судьбой – идеально подходила его нынешнему положению.

Сюань до сих пор скучал по жене, которая умерла десять лет назад. Хворь съела ее изнутри. Сколько писем написал в ту пору Сюань, умоляя сунский двор прислать к ней лекаря… Никто не приехал, и, навещая больную, он каждый раз заставал ее чуть слабее. В который раз мысли Сюаня потекли прочь от запретной темы. Нельзя, нельзя распалять и злить себя.

Над головой пролетел выводок уток. Сюань посмотрел на них с завистью: счастливые, могут взлетать и садиться где угодно. Свободу не ценят те, у кого она есть. Сюань ежемесячно получал денежное содержание на одежду и личные расходы. Ему выделили слуг, комнаты обставили мебелью, хотя почти каждый год переселяли. После смерти жены Сюаню позволили жить с детьми – сомнительное удовольствие, как он вскоре понял. При этом он ничего не знал ни о внешнем мире, ни о политике сунского двора. Изоляция была почти полной.

Ляо Цзин вышел из воды, с его стройного тела стекали струйки. Мускулистую грудь сын обнажил, льняные штаны так и липли к его ногам. На ветерке он покрылся гусиной кожей, вздрогнул и тряхнул длинными черными волосами. Потом быстро вытерся, глянул на отца и, как обычно, нахмурился. Двадцатилетний Ляо Цзин был старшим. Его и еще двоих детей много лет назад родители перевезли через сунскую границу. Самой младшей исполнилось двенадцать. Другой жизни девочка просто не знала. Она помахала отцу прямо из воды, и он улыбнулся. Дочерей он обожал, а вот с сыновьями не ладил.

Ляо Цзин натянул через голову простую рубашку и убрал волосы назад. Никаких знаков отличия или богатства – ни дать ни взять молодой рыбак. Сюань гадал, в каком настроении находится его сын после купания. Краем глаза он наблюдал, как Ляо Цзин идет к нему по каменистому пляжу. Порой даже не верилось, что некогда сын был веселым мальчишкой. Сюань до сих пор не забыл, как и когда он понял деликатность их положения. Тогда-то и началась хандра и скандалы с истериками. Сюань никогда не знал, чего от него ждать.

Ляо Цзин сел на гальку и подтянул колени к груди, чтобы согреться.

– Ты обещал написать префекту. Написал? – неожиданно спросил он.

Сюань прикрыл глаза. Разговор утомил его, еще не начавшись.

– Я не обещал. И потом, префект давным-давно не отвечает мне.

Ляо Цзин скривился.

– Ну да, зачем ему? Какой от тебя толк?

Молодой человек схватил горсть гальки и швырнул в воду. Одна из сестер взвизгнула, хотя камень в нее не попал, увидела, кто кидается, предостерегающе покачала головой и перебралась туда, где поглубже.

Ляо Цзин заговорил снова, чуть ли не хныча:

– Нет закона, запрещающего мне пойти в сунскую армию. Как бы ни относились к тебе, я могу добиться успеха, со временем купить себе дом… Могу жениться…

– Надеюсь, так и получится, – осторожно проговорил Сюань.

– Надеешься? Ты не написал никому, кто в состоянии помочь. Ты, как всегда, не сделал ничего. Дни тянутся так медленно, что нет сил терпеть. Будь жива мама…

– Мама умерла, – перебил Сюань, вслед за сыном повысив голос. – Я бессилен, пока этот префект не перейдет на другую должность или не умрет. По-моему, письма мои он больше не читает. Он не отвечал мне восемь… нет, десять лет!

Настроение испортилось, безмятежный день померк под злым взглядом сына.

– Лучше быть в тюрьме, чем здесь с тобой, – прошипел Ляо Цзин. – Там, по крайней мере, можно мечтать об освобождении. Здесь же надежды нет. Я должен тут состариться? Должен буду ухаживать за тобой, когда у тебя помутится разум, а я стану никчемным и сморщенным стариком? Нет уж, я утоплюсь в озере, привязав себе на шею камень. Или тебя, отец, утоплю. Вдруг меня тогда из плена выпустят?

– У меня есть слуги, которые позаботятся обо мне, если я заболею, – тихо произнес Сюань.

Горько, что у сына столько обид, но Сюань понимал его. Долгое время он чувствовал то же самое, даже сейчас порой чувствовал. Ляо Цзин занозой застрял в илистых глубинах его души, но Сюань терпел. На сей раз он отстранился физически – лишь бы больше не слушать! – встал и окликнул других детей. Вдали виднелись башни Ханчжоу, а озеро тысячу лет назад вырыла какая-то древняя династия. К башням Сюаня подпускали редко и навещали редко…

Вдали он увидел всадников, скачущих от дороги к берегу. Сюань наблюдал за ними без особого интереса, но когда всадники повернули к ним, его апатия рассеялась.

– Вылезайте из воды, живо! – велел он детям. – Сюда направляются воины!

Девочки закричали, а Цзюн, младший брат Ляо Цзина, выбежал из воды, роняя капли на сухие камни. Всадники скакали по извилистому берегу, и с каждым мгновением Сюань все меньше сомневался, что спешат они к нему. К сердцу потянулись ледяные клешни страха. Даже Ляо Цзин притих и нахмурился. Не исключено, что солдатам приказали уничтожить семью – отец и старший сын прекрасно это понимали.

– Ты сам кому-нибудь писал? – осведомился Сюань, не сводя глаз с приближающихся всадников.

Ляо Цзин замялся. Значит, писал. Сюань беззвучно выругался.

– Надеюсь, недоброжелателей ты сюда не вызвал. Мы ведь не среди друзей.

Всадники остановились в каких-то двадцати шагах от дрожащих девочек, и те отступили к отцу и братьям. Сюань подавил страх при виде спешившегося воина, крепкого коротышки с седыми волосами и пышущим здоровьем лицом. Коротышка перекинул поводья через голову коня и двинулся к семье.

Сюань заметил гравировку – льва – на доспехах командира всадников. Всех знаков отличия сунской армии он не знал, но понимал, что командир преуспел во владении луком и мечом, а также сдал экзамен по военной тактике, который проводят в городских казармах.

– Воин Хун Сяовэнь к вашим услугам, – представился командир. – Мне приказано сопроводить его императорское величество Сюаня, Сына Неба, в Леопардовые казармы для облачения в доспехи.

– Что? Зачем? – удивленно спросил тот.

Сяовэнь смотрел на него не мигая.

– В казармах собрались люди его величества, – ответил он, не отступая от канцелярита, позволявшего не обращаться к Сюаню напрямую. – Его величество должен там быть.

Он поднял руку – подал знак всадникам, и Сюань увидел, что они привели оседланного коня.

– Его величество отправится туда со мной сейчас же.

Ледяные щупальца снова стиснули сердце – неужели сунский император таки устал от его существования? Вдруг его отвезут к месту казни и без лишнего шума уничтожат? Но Сюань понимал, что спорить нельзя. За шестнадцать лет плена он повидал немало сунских воинов и их командиров. Потребует объяснений – Сяовэнь повторит приказ с невозмутимым безразличием, как всегда сама вежливость. Сюань уже привык: хорошим манерам сунцы не изменят ни за что.

К его удивлению, заговорил Ляо Цзин.

– Отец, я хочу с тобой, – тихо сказал он.

Сюань поморщился. Если отдан приказ о казни, на рассвете появится лишний труп. Он покачал головой, надеясь, что сын не заупрямится, но Ляо Цзин повернулся к нему.

– Как давно твоим людям позволяли собираться? Отец, дело важное. Позволь мне пойти с тобой, чем бы все ни кончилось.

Сунский командир стоял как каменный, ничем не показывая, что слышал хоть слово. Сюань невольно глянул на него и спросил:

– Зачем я понадобился? Столько времени прошло…

Воин не ответил. Глаза у него напоминали черное стекло. Тем не менее агрессии в его позе не было. Сюань давным-давно не анализировал настроение солдат, но эти всадники опасными не казались. И он принял решение.

– Ляо Цзин, назначаю тебя младшим офицером. Обязанности разъясню в другой раз.

Молодой человек покраснел от удовольствия, преклонил колено и опустил голову. Сюань коснулся его затылка. Несколько лет назад он не стал бы демонстрировать чувства, а сейчас не переживал из-за того, что увидят недостойные сунские воины.

– Мы готовы, – объявил он Сяовэню.

Тот чуть заметно покачал головой.

– У меня лишь один свободный конь и приказ доставить в казарму лишь ваше величество. Относительно других лиц мне ничего не приказано.

Мрачный голос сунца разбудил в Сюане гнев, который он не ощущал уже много лет. В его положении честь и гордость не дозволены. Тем не менее он приблизился к всаднику, гневно сверкая глазами.

– Кто ты такой, чтобы разговаривать со мной подобным образом?! Ты, солдатишка безродный! Мои дела тебя не касаются. Пусть один из твоих воинов спешится, или сам мне отдай коня.

Хун Сяовэнь всю свою жизнь провел в условиях строгой иерархии. Напор Сюаня он воспринял так же, как отреагировал бы на выпад любого другого командира – опустил голову, взгляд его потух. Сюань почувствовал: это не отряд палачей. Мысли закружились как в водовороте, но тут Сяовэнь отдал приказ, и один из всадников спешился.

– Вели брату отвести сестер домой, – громко сказал Сюань Ляо Цзину. – Ты едешь в казарму вместе со мной. Посмотрим, чего ради понадобилось меня тревожить.

Переполняемый восторгом и страхом Ляо Цзин передал отцовский наказ брату и сестрам. Верхом он ездил, но на боевом коне – ни разу. Только бы отца не опозорить! Юноша подбежал к коню и прыгнул в седло. Конь фыркнул, почуяв незнакомого всадника, но тут Сюань вскинул голову: появилась мысль.

– Погодите!..

Он оглядел других коней: один стоял спокойно и, в отличие от первого коня, не напоминал сжатую пружину. Сяовэнь кипел от подавляемого гнева. Может, он ненамеренно выбрал самого норовистого коня, только Сюань искренне сомневался. Воинами он не командовал давным-давно, но интуиция осталась. Сюань подошел к другому всаднику и глянул на него в полной уверенности, что тот не ослушается.

– Слезай, – велел он.

Едва посмотрев на своего командира, тот перекинул ногу через седло и спрыгнул на гальку.

– Садись на этого, – велел сыну Сюань.

Ляо Цзин не понял, что затевает отец, но спешился, подошел к коню и схватил поводья.

Сюань кивнул, не дав никаких объяснений, и поднял руку, прощаясь с другими детьми. Те стояли, несчастные, глядя вслед отцу и брату, которые оседлали коней и поскакали по берегу к городу Ханчжоу.

Глава 25

В Ханчжоу стояло много казарм императорской армии. В лучших имелись плацы, где воины могли постигать свое искусство, укреплять физическое здоровье, есть и спать в больших спальнях; были там даже ванны.

Леопардовые казармы, судя по виду, забросили много лет назад. Крыши просели, на плацах сквозь песок и камни пробивались сорняки. Сюань проехал под замшелой аркой и вместе с всадниками Хун Сяовэня остановился во внутреннем дворе. От поездки верхом он раскраснелся, ноги и спина, отвыкшие от нагрузок, ныли. Но от одного намека на свободу и власть Сюань чувствовал себя лучше, чем все эти годы.

Сяовэнь спешился без единого слова или взгляда на мужчин, которых привез. Все еще злясь, он вошел в первое строение. Сюань посмотрел на сына и кивнул, веля слезть с чужого коня. Чего ждать, он не знал, но за последние годы было так мало перемен, что Сюань радовался любым.

Другие всадники молчали. Через некоторое время Сяовэнь вышел и взял поводья. К удивлению Сюаня, он сел в седло и поскакал обратно к воротам. Два всадника взяли под уздцы коней, на которых приехали цзиньцы, и повели их прочь.

– В чем дело? – громко спросил Сюань.

Сяовэнь заметно напрягся – значит, вопрос он услышал, – но ответить не соизволил.

Неподалеку раздался громкий крик, и Сюань обернулся. К нему бежали люди, знакомые из другой жизни. Ляо Цзин застыл, словно ожидая нападения, но отец стиснул ему руку. Когда он заговорил, в глазах у него блестели слезы.

– Ляо Цзин, я их знаю! Это мои люди. – Сюань улыбнулся, сообразив, что молодой человек не узнаёт никого из приближающихся. – Это и твои люди.

Старательно растягивая губы в улыбке, он вспоминал тех, кого не видел шестнадцать лет. Время немилосердно. Сюань чувствовал себя растерянным и оглушенным. Своих людей он помнил молодыми и сильными. Знакомые черты еще просматривались, но лица изъели морщины и усталость. Вероятно, на родине годы отпечатались бы не так заметно. Вряд ли тут его людей хорошо кормили и окружали заботой.

Люди Сюаня подходили все ближе, касались его одежды, словно убеждая себя, что их император настоящий. Тут голоса, которых Сюань давным-давно не слышал, отдали приказы, и все остановились. Двор постепенно заполнялся – наружу выбирались все больше людей, и командиры велели им выстроиться для смотра. Воины Сюаня повиновались с улыбкой, задавали ему вопросы, а ответить он не мог. От избытка чувств не мог даже говорить. С расправленными плечами сияющими глазами император смотрел, как его солдаты сотнями выстраиваются на заросшем травой плацу.

Вскоре Сюань понял, что ряды выходящих воинов редеют. Сердце его упало. Сунскую границу вместе с ним пересекли сорок тысяч человек. Разумеется, кто-то умер, а старейшим воинам сейчас было под семьдесят. Естественные причины сделали свое дело, но, пересчитав притихшие каре, Сюань получил лишь восемь тысяч.

– Куда же все подевались? – пробормотал он.

Один из тех, кто отдавал приказы, был одет в сущие лохмотья. Истощенный, грязь на лице въелась не хуже татуировки, а изображает достоинство – жалкое зрелище. Сюань не узнал его, но приблизился и заглянул в глаза. В пронизывающем взгляде оборванца теплилась надежда, а разве ей там место?

– Давно мы не виделись, – начал Сюань и собрался спросить имя воина, но вдруг оно само всплыло из недр памяти вместе со званием. – Шао сяо Бохай!

Тот улыбнулся, обнажив два желтых зуба, и у Сюаня сердце сжалось от боли. Бохай, один из лучших военачальников-кавалеристов, в свое время командовал тысячами, но сейчас Сюань едва узнавал его в истощенном старике, стоявшем перед ним.

– И это все воины? – спросил он.

Бохай опустил голову и упал ниц. Другие тут же последовали его примеру. Стоять остался один Сюань.

– Всем немедленно встать, – приказал он. Слезы высохли: показывать эмоции больше нельзя, его люди нуждаются не в этом. – Так в чем дело, Бохай? Ты так и не ответил на мой вопрос. Можешь отвечать без опаски.

Сперва старик только хрипел. Потом облизал губы, десны и, наконец, смог говорить:

– Кто-то сбежал. Многих поймали и казнили у нас на глазах. Часть просто не вернулась.

– Но такие потери… – Сюань покачал головой.

– Его величество не захочет слушать жалобы солдат, – отозвался Бохай, глядя в пустоту.

– Приказываю тебе говорить, – негромко велел Сюань.

Бохай снова облизал губы.

– Каждое лето людей косит лихорадка. Иных погубила плохая еда. Помню один год, когда у нас забрали шесть тысяч человек для работы на угольных шахтах. Они не вернулись. Каждый месяц по несколько наших воинов убивает стража или сунская знать, жаждущая развлечений. Судьбы тех, кого забирают, нам неизвестны. Многих я не видел уже шестнадцать лет. Ваше величество, о том, что нас так мало, я узнал лишь три дня назад. – В тусклых глазах Бохая загорелся огонек. – Терпели мы все это только в надежде перед смертью увидеть ваше императорское величество. Наша мечта исполнилась. Если на свободу надежды нет, и этого будет довольно.

Сюань заметил, что лицо его сына перекосилось от ужаса.

– Закрой рот, сын, – тихо велел он. – Это хорошие люди, твой народ. Не стыди их тем, за что они не в ответе. – Заговорил громче, чтобы слышали Бохай и стоящие рядом: – Они грязные, потому что им не давали воды, они истощенные, потому что их не кормили. Нужно видеть сквозь лохмотья. Это люди сильные, честные, испытанные. Это твои воины, в свое время они сражались за меня.

За разговором Сюань не услышал, что сзади подошел Сяовэнь.

– Как трогательно! Император обнимет их, не брезгуя дерьмом и вшами?

Сюань развернулся и подошел к сунцу вплотную, словно не видя меча у него на поясе.

– Снова ты? Неужели я не научил тебя смирению? – К изумлению Сяовэня, Сюань ткнул его пальцем в грудь. – Эти люди – союзники твоего императора, а как с ними обращались? Морили голодом, позволили увязнуть в грязи… Враги к ним и то лучше отнеслись бы.

На миг Сяовэнь застыл, огорошенный. Когда его рука наконец опустилась на меч, Сюань подошел еще ближе, так что они почти соприкоснулись носами, и сунцу в лицо полетела слюна.

– Ты, падаль!.. Я прожил долгую жизнь. Только вытащи клинок – и увидишь, что безоружные люди сделают с тобой голыми руками.

Сяовэнь вдруг заметил, что из-за спины Сюаня за разговором следят разгневанные оборванцы всех званий. Он отступил на шаг, и император с удовольствием увидел у него на лбу испарину.

– Лично я уморил бы вас голодом, – ответил Сяовэнь. – Но вас вместо этого выставляют против монгольских туменов. Император явно предпочитает, чтобы монгольские мечи тупились о ваши черепа, а не о сунские.

Он протянул ворох свитков с приказами Сюаню, который пытался скрыть изумление. Едва Сяовэнь отвернулся, Сюань сломал императорскую печать и ознакомился с приказами. Сунский командир успел сделать сорок шагов, когда Сюань снова поднял голову.

– Стой! – крикнул он, но сунец шел дальше, гордо расправив плечи и демонстрируя свое негодование. Сюань не закричал, а заревел: – Хун Сяовэнь, ты тоже упомянут в этих приказах!

Сунец нехотя остановился. На плац он вернулся багровый от гнева. Сюань читал дальше, не обращая внимания на подошедшего к нему Сяовэня.

– Видимо, мой двоюродный брат император не полный идиот, – проговорил он. В ответ на это оскорбление Сяовэнь зашипел, но с места не сдвинулся. – Он вспомнил, что в этих краях лишь немногие прежде сражались с монголами и сдерживали их. Сяовэнь, эти люди перед тобой. – К удовольствию Сюаня, стоящие в первом ряду расправили плечи, услышав, что он говорит. – Здесь написано, что нам выдадут доспехи и помогут подготовиться. Где те, кому это поручено?

– Спешат сюда, – процедил Сяовэнь. – А где упомянуто мое имя?

– Вот здесь. – Сюань ткнул в толстый пергамент, испещренный мелкими черными значками, удивленный, что сунский командир умеет читать.

– Не вижу, – отозвался Сяовэнь, всматриваясь в текст.

– Вот здесь написано, что я волен выбрать сунского воина, который поможет мне снарядить и подготовить моих людей. Я выбираю тебя, Сяовэнь. Ты мне так понравился, что никого другого не надо.

– Вы не смеете, – отозвался сунец. Он снова коснулся рукояти меча, но услышал недовольный ропот людей Сюаня и отдернул руку.

– Твой император пишет, что смею. Либо подчинишься мне, либо тебя повесят. Мне все равно. Император пишет, что мы снова отправляемся в поход. Может, мы потерпим поражение, может, победим – не ведаю. Знаю одно: ответить на этот вопрос будет проще, когда воины будут сыты и окрепнут физически. Ну, Хун Сяовэнь, ты принял решение?

– Я подчинюсь приказам императора, – отозвался тот, с ненавистью глядя на Сюаня.

– Покорность и смирение – доказательство мудрости, – похвалил Сюань. – Твой пример – наука всем нам. Здесь написано, что для нас выделены средства, так что отправляй людей за провизией. Мои люди голодны. Вызови лекарей, чтобы осмотрели больных и слабых. Найми людей, чтобы вычистили казармы и покрасили свежей краской. Еще кровельщиков, чтобы залатали крышу, плотников, чтобы восстановили конюшню, мясников и ледовозов, чтобы наполнили подвалы мясом. Работы будет много, но ты не отчаивайся. Твои труды пойдут на благо цзиньской армии, а это высочайшая из целей.

Взгляд Сяовэня метнулся к свиткам, которые держал в руках Сюань. Унизительно, несправедливо, но ослушаться он не смеет. Стоит любому старшему по званию пожаловаться, что он воспротивился приказу, – и всё, ему конец. Голову Сяовэнь склонил так, словно у него шея надломилась, развернулся на каблуках и зашагал прочь.

Когда Сюань посмотрел на своих воинов, они недоверчиво улыбались, а сын изумленно качал головой.

– Никто из нас не предполагал, что сегодняшний день закончится таким образом, – проговорил он. – Нам нужно вспомнить навыки владения мечом, пикой и луком. Легко не будет. Моложе никто из нас не стал. После этого навсегда покинем эти казармы. Отправят нас против монголов или в ад – не важно. Важно другое: мы отсюда выберемся.

В конце фразы голос Сюаня дрогнул, но его поддержали криками одобрения, которые звучали все громче, эхом разлетаясь по плацу и доносясь до казарм.

Хубилай сидел в юрте целителей и в мрачной тишине ждал, когда усталый шаман перевяжет ему руку. Пальцы у шамана ловкие, искусные, действовал он умело. Военачальник поморщился: шаман завязал тугой узел, поклонился – и скорее к следующему раненому. Через две койки от Хубилая Баяр старательно изображал холодное равнодушие, а другой шаман зашивал ему рваную рану на ноге, из которой капала алая кровь.

Яо Шу принес целую стопку листов, испещренных торопливо нацарапанными цифрами.

– Где сунские пушки? – неожиданно спросил Баяра Хубилай.

Очень не хотелось слушать от Яо Шу о погибших и раненых. Только не здесь и не сейчас! Хубилая до сих пор колотило после боя на холме, внутренняя дрожь длилась куда дольше небольшого сражения.

Баяр встал, чтобы ответить, согнул ногу и поморщился.

– Мы нашли их в боевой готовности, господин, примерно в миле отсюда. Мои люди их осматривают.

– Сколько пушек?

– Лишь сорок, зато пороха и ядер достаточно, чтобы сделать по дюжине выстрелов из каждой. Ядра у них меньше, чем у наших.

– Тогда свои пушки оставим тут. Вели смазать их маслом, обернуть промасленной ветошью и хранить до тех пор, пока у нас не появится передышка или пока не изготовим больше пороха и ядер.

Баяр устало посмотрел на Хубилая. Они получили весть, что к приискам спешат еще два войска – вероятно, для поддержки появившихся ранее. Единственный шанс монголов – подобраться к одному из них и разбить, пока не пришлось сражаться на двух фронтах одновременно.

– Стрелы собрали? – осведомился Хубилай.

Баяр шатался от полного изнеможения, говорил с трудом – такая сила воли вызывала уважение.

– Я отправил минган собрать среди мертвых то, что можно использовать повторно. Думаю, они принесут половину. Часть пошлю в лагерь. Мастера починят стрелы и привезут нам.

– Стрелы пусть везут те, кто не может сражаться, – сказал Хубилай. – Проверь лагерные запасы. Мастера должны работать круглосуточно. Без стрел нам оставаться нельзя. – Он сжал кулаки и глянул на терпеливо ожидавшего Яо Шу. – Ладно, говори, скольких мы потеряли.

Старику даже с записями сверяться не понадобилось.

– Свыше девяти тысяч. Из них шесть тысяч погибли, остальные тяжело ранены и сражаться не смогут. Шаманы говорят, что к утру мы потеряем еще тысячу, а на следующей неделе – больше.

Баяр негромко выругался, а Хубилай вздрогнул. Его рука пульсировала в такт биению сердца. Потеряна десятая часть войска. Сам он ранен и устал, а утром грядет новая битва со свежим противником. Оставалось лишь надеяться, что долгий переход утомит сунцев.

– Пусть наши воины хорошенько поедят и выспятся. К утру они должны быть во всеоружии. Пришли ко мне Урянхатая.

– Господин, ты ранен, тебе нужно отдохнуть.

– Отдохну, убедившись, что разведчики отправились на задание, а раненые устроены в лагере. Горячего ужина сегодня не будет.

Баяр закусил губу, но продолжил:

– Господин, завтра тебе понадобятся силы. Остальное – наша с Урянхатаем забота. Пожалуйста, отдохни.

Хубилай коротко глянул на Баяра. Мышцы ныли, ноги тряслись от усталости, но разве можно спать? Дел-то невпроворот.

– Отдохну, – пообещал он, – но сперва потолкую с орлоком.

– Да, господин, – отозвался Баяр.

В лагерь прискакал разведчик и принялся искать юрту шаманов. Хубилай увидел его первым и понял: вести плохие. Краем глаза он следил за всадником, которому показали, где искать ханского брата. Разведчик приблизился, и Хубилай мрачно посмотрел на него.

– В чем дело?

– Третье войско, господин мой. Оно идет с востока.

– Точно третье? Может, о нем мне уже докладывали? – переспросил военачальник. Дозорный почувствовал его гнев, побледнел, и Хубилай заставил себя сдержаться.

– Нет, господин мой, войска мы не путаем. Это новое, около шестидесяти тысяч человек.

– Вот осиное гнездо! – буркнул Баяр. Хубилай услышал и кивнул.

Хубилай хотел выехать немедленно, но, когда он, глядя в пустоту, хлебал остывшую похлебку из миски, пришел Урянхатай.

Орлок задумчиво смотрел на Хубилая. За неделю монголы выиграли две важные битвы, каждый раз уступая числом. Раз сто Урянхатай ждал, что младший брат хана провалится, но тот держался – спокойно командовал, если нужно, помогал и своевременно присылал подкрепление. Орлок чувствовал, что военачальник на пределе, но Хубилай так и не сломался, ни разу.

– Господин мой, третье войско не такое уж большое и ни сегодня, ни завтра на расстояние выстрела не подойдет. Если сейчас же двинуться ему навстречу, мы отдохнем перед битвой. Наши люди лучше восстановятся и, если завтра придется сразиться дважды, получат дополнительные шансы уцелеть.

Урянхатай с нетерпением ждал ответа. Он уже привык, что военачальник пренебрегает его рекомендациями, но из чувства долга продолжал их давать. Он был готов к отпору.

– Хорошо, – к его удивлению, ответил Хубилай. – Поедем на восток и оторвемся от многочисленного врага.

– Да, господин. – Урянхатай чуть не заикался. – Благодарю тебя, – добавил он на всякий случай.

Хубилай отодвинул пустую миску и протер глаза обеими руками. Он помнил, что недавно терял сознание, а когда в последний раз спал, припомнить не мог. Голова кружилась, сил не было.

– Орлок, я не всегда внимаю твоим советам, но помню, что ты опытнее меня. Основной лагерь мы тоже переместим подальше от наступающих врагов. Нужно найти безопасное место – лес или долину, где раненые смогут восстановиться. Мы двинемся быстро, им за нами не поспеть.

Урянхатай пробормотал что-то в ответ и поклонился. Ему хотелось подбодрить своего командира, который сидел перед ним, не в силах шевельнуться. Но в голову ничего не пришло, орлок снова поклонился и зашагал прочь.

Баяр слышал разговор, приблизился к Хубилаю и скривился, увидев, что Урянхатай уже командует.

– Он хорошо к тебе относится.

– Дураком считает, – уточнил Хубилай, не особо задумываясь, потом раздраженно закусил губу. От усталости стало трудно держать язык за зубами. Командиру нужно быть сильным, а не поощрять разговоры по душам.

– Нет, не считает, – возразил Баяр и кивнул сам себе, по-прежнему наблюдая за Урянхатаем. – Видел, как он действовал утром, когда сунцы захватили наш фланг? Никакой паники – орлок отступил, перестроил людей и отбил свою позицию. Очень грамотно.

Замолчал бы Баяр… Меньше всего Хубилаю хотелось, чтобы один командир обсуждал другого.

– А ведь Урянхатай не прирожденный командир, – заявил Баяр.

Хубилай вздохнул, зажмурился и на темном фоне увидел зеленые искры.

– Воины уважают его, – не унимался Баяр. – Они ценят его мастерство. Не боготворят, но понимают, что просто так умирать он их не отправит. Для воинов это очень важно.

– Хватит! Урянхатай – хороший человек, ты хороший человек… Мы все хорошие. А теперь садись на коня и уведи тумены на двадцать миль к востоку, чтобы перехватить сунского командира.

Услышав такое, Баяр засмеялся, но сел в седло и, прежде чем Хубилай снова открыл глаза, уже скакал во весь опор и отдавал приказы.

С тех пор как Мунке стал ханом, численность населения державы увеличилась так, что Чингису и не снилось. Мир на родных равнинах был на руку Ариг-Буге, его брату, и рождаемость подскочила. Каракорум стал настоящим городом, население которого росло за счет новых районов, построенных из камня и дерева, а старый город практически скрылся из виду. Земля радовала плодородием, и Мунке поощрял многодетность, понимая, что мальчики – это новые воины. Весной в поход он отправился с двадцатью восемью туменами, общей численностью в четверть миллиона. Ехали быстро, налегке, без пушек и с небольшим обозом. С такими войсками Чингисхан и Субудай Багатур пересекали целый континент. Мунке был готов к тому же.

Он старался не стоять на месте, старался продолжать дело Угэдэя, создававшего на огромной территории ханства устойчивую цивилизацию. Годами он боролся с соблазном отправиться в поход, ездить верхом, воевать. Мелочность городской жизни претила ему, но Мунке давил сомнения в зародыше. Пусть покоряют и завоевывают военачальники, тайджи, младшие братья, а его удел – править. Великое ханство удалось создать за три поколения, но Мунке терзался мыслью, что потерять его можно еще быстрее, если не принять соответствующие законы. Он поощрял торговые связи, развитие ямов – все, что объединяло народ. Беднейший пастух должен знать, что над ним есть хан, его господин. Мунке следил, чтобы из каждого района поступали отчеты. Тогда притесняемые смогут подать жалобу, а то и вызвать на подмогу воинов. Порой управление ханством казалось чересчур мудреным и сложным, но пока у Мунке получалось. Вопиющие факты коррупции устанавливались, виновных снимали с высоких постов. Городские чиновники знали: на них есть управа, и сидели тихо – не то от страха, не то из благоразумия. Налоги текли рекой, но Мунке не набивал хранилища, а строил новые города и дороги.

Став ханом, он понял, что мир утомляет сильнее войны. Мир высасывает силу, война же, наоборот, придает бодрости. Временами ему казалось, что, вернувшись в Каракорум, братья увидят его сморщенным стариком, раздавленным бременем ответственности, от которого ему не спрятаться ни на миг.

Сейчас Мунке ехал с туменами и чувствовал, что бремя прожитых лет становится все легче. Как тут не вспомнить поход с Субудаем, битву с христианскими рыцарями, капитуляцию врага… За войско, каким сейчас командовал хан, Субудай отдал бы правую руку. В ту пору Мунке был юнцом, и, сев в седло, он снова почувствовал себя молодым. Это ощущение радовало. Слишком долго он жил в замкнутом пространстве. А теперь увидит город, который Хубилай построил на плодороднейшей черной земле. Он увидит Шанду и определит, не превышал ли младший брат свои полномочия. Хулагу курсу хана точно не изменит, а вот Хубилаю нужно напоминать: за ним присматривают. Мунке не мог избавиться от мысли, что напрасно предоставил брату самостоятельность, да еще на такое долгое время.

Месяцы подготовки к походу омрачило лишь письмо Хулагу, присланное с особой печатью «Мунке-хану лично». Великий хан убеждал себя, что не боится ассасинов, которых всполошил его младший брат, только как их не бояться? Мунке знал, что не дрогнет в битве. Знал, что может вести в атаку и дать отпор. Свою смелость он доказывал не раз и не два. Но мысль об убийце в маске, который подкрадется к нему спящему и приставит нож к горлу, заставляла Мунке содрогнуться. Впрочем, если какой ассасин и решил его убить, пару лет ему придется подождать.

Ариг-Буга прибыл в Каракорум, чтобы в отсутствие хана взять бразды правления в свои руки. Мунке рассказал ему об опасности, но младший из братьев засмеялся, показывая на охрану и вездесущих слуг. Незамеченным во дворец не пробраться. При мысли, что брат в безопасности, Мунке стало легче. Отъезд из Каракорума тоже помог.

Минуло лишь четырнадцать дней, а тумены уже добрались до Шанду; оттуда менее двухсот миль до Яньцзина и северных цзиньских земель. Половине воинов едва исполнилось двадцать, большие расстояния им не страшны, а вот Мунке, подрастерявшему форму, приходилось тяжело. Лишь из гордости он терпел, когда мышцы превращались в жгуты боли. Но самые тяжелые дни быстро прошли, и на десятый-одиннадцатый вернулась былая сноровка.

На горизонте показался город, и Мунке с благоговением покачал головой. Его брат создал нечто грандиозное, воплотив фантазии в реальность. Хан почувствовал, что гордится Хубилаем, и гадал, какие перемены увидит в брате при встрече. Он и собой гордился. Это он отправил брата в поход, заставив оторваться от пыльных книг. Но Мунке понимал: благодарности от Хубилая ждать не стоит, так уж устроен мир.

В Шанду войска задержались – хан осмотрел город и прочел дюжины доставленных посланий. Он ворчал, разбирая свитки, – ямские гонцы разыщут везде. Да и жизнь в ханстве не останавливается только потому, что Мунке в походе. Сейчас он порой работал не меньше, чем в Каракоруме, но с бо`льшим удовольствием.

За недолгое пребывание в Шанду Мунке практически уничтожил городские запасы провизии и чая. Горожане затянут пояса, но интересы хана выше их собственных. Столько воинов не могут питаться подножным кормом, и Мунке впервые на своей памяти не обрывал за собой линию снабжения. Сотни подвод медленно ехали на юг за его туменами. Пока он отдыхал в Шанду, создавались новые запасы продовольствия, но стоит ему двинуться дальше, линия снова растянется; а платят за продовольствие за тысячу миль от Мунке, в Каракоруме и северных цзиньских городах. Хан ухмыльнулся: длинная у него тень! Тумены остановятся, и продовольствие их нагонит, а бандиты на подводы вряд ли покусятся: как-никак ханские дозорные неподалеку.

Мунке гнал войска на юг, наслаждаясь расстоянием, которое они покрывали, и скоростью: быстрее смогут лишь ямские гонцы, меняющие коней на каждой станции. Ради великого хана воины помчатся хоть на край света. Скудный паек помог Мунке сбросить лишний вес; выносливость выросла, он почувствовал себя лучше и увереннее.

Холодным осенним днем хан пересек сунскую границу. Ветер хлестал его воинов. В пятистах милях к югу лежал Ханчжоу, а от императорской столицы его отделяли не менее тридцати городов, в каждом внушительный гарнизон. Мунке пришпорил коня и улыбнулся, подставляя лицо ветру. Хубилаю он дал простое задание, но младшему брату самостоятельно не справиться. Двадцать восемь туменов, которые привел Мунке, молотом раздавят сунского императора. Столько воинов у Чингисхана не было никогда! Мунке скакал по пыльной дороге и чувствовал, что годы, проведенные в Каракоруме, превращаются в пыльное тряпье и он обретает силу и беззаботность. В кои веки даже ямские гонцы остались позади. Станции кончились, значит, гонцы ничем не превосходили всадников Мунке. Впервые за долгие годы он был по-настоящему свободен. Наконец хан понял глубинную суть слов Чингиса: «Нет ничего лучше жизни воина».

Глава 26

Хубилай и Баяр сидели, прислонившись спиной к светло-серому валуну. Урянхатай наблюдал за ними с непроницаемым лицом. Два одинаковых утеса неподалеку образовали навес, под которым местные овцы прятались от дождя. Земля покрылась таким слоем помета, что трава не росла, а люди в нем буквально вязли.

Овец, разумеется, не осталось. Воины Хубилая отловили около восьмидесяти, так что счастливчиков ждал горячий ужин; прочих же – кровь запасных лошадей, арак и сыр.

Вокруг паслись лошади – ржали и фыркали, щипля траву, которая росла кочками, что мешало подниматься на холмы. На неровной поверхности коней рысью не пустишь, приходилось вести их медленно. Они уставали и брели, низко опустив головы.

– Можно вернуться на оставленные позиции, – предложил Баяр. – Враги нас там не ждут, а нам нужны стрелы.

Урянхатай устало кивнул. Битва за битвой, без перерыва… В свое время он смеялся над сообщениями о сунских городах-муравейниках, но реальность оказалась именно такой. У туменов кончились порох, ядра и стрелы. Враги подавляли числом. Урянхатай с трудом верил, что им приходится отступать, он потерял счет армиям, которые были разбиты туменами, но сунские войска появлялись снова и снова, свежие и хорошо вооруженные. У монголов остались только мечи: копья и те притупились. Страшась стремительно приближающегося врага, Хубилай отступил на холмы.

– Сунцы еще там? – спросил он.

Баяр со стоном поднялся на гудящие ноги и глянул вниз. Сунские полки выстроились неровными квадратами и, казалось, заползли еще выше.

– Приближаются, – коротко ответил он и снова сел. Хубилай выругался, хотя другого не ждал. – Господин, ты понимаешь, что тут мы сражаться не можем?

– Понимаю, но мы можем убежать, – отозвался Хубилай. – Можем спуститься с холмов, а как стемнеет, скрыться. Враги не догонят нас – по крайней мере, сегодня.

– Нельзя надолго бросать главный лагерь, – заявил Урянхатай. – Если сунцы найдут его, в живых никого не оставят.

Хубилай стиснул зубы, злясь на орлока. Зачем напоминать? «Чинким и Чаби живы-здоровы», – в который раз внушил он себе. Дозорные нашли полосу леса длиной в добрую сотню миль. Семьи и тех, кто прибился к лагерю, придется завести подальше от дороги, в самую чащу. Хотя стоит сунскому разведчику увидеть дымок от костра или услышать блеянье овец… Разумеется, без боя лагерь не сдастся. От воспоминаний о спокойной отваге Чаби у Хубилая болезненно сжалось сердце, но по большому счету Урянхатай был прав. А еще в лагере стрелы. Без них тумены как волк без зубов.

– Придумайте, как избавиться от сунских ублюдков, и я сейчас же навещу лагерь, – огрызнулся Хубилай. – Пока остается бежать от того войска и надеяться, что не угодим в лапы другому.

– За стрелами я выслал бы небольшой, но быстрый отряд, – предложил Урянхатай. – Сейчас нам и несколько тысяч стрел помогут. Если двадцать всадников поскачут во весь опор, сунцам их не поймать.

Хубилай перемножил числа и медленно выдохнул. Он не сомневался, что к стрелам его всадники проберутся. А вот обратно, если в каждой руке будет по набитому колчану, один за спиной и два привязаны к седлу… Беззащитных всадников сунская кавалерия в два счета приметит! Да и нужны туменам не две тысячи стрел, а не меньше полумиллиона. Лучшие, березовые, остались на поле боя в пятидесяти милях отсюда – лежат и портятся от сырости. Вот досада! Хубилай гордился своими организаторскими способностями, но сунские армии наступали одна за другой, не давая его воинам отдохнуть.

– Город с императорскими казармами – вот что нам сейчас нужно. Где карты?

Баяр вытащил из-за пазухи карту на козлиной коже, пожелтевшую, сложенную столько раз, что на сгибах появились белые полосы. Давно умерший писец нанес на карту десятки городов. Баяр показал на тот, что лежал за холмами, на которых укрылись изможденные тумены.

– Шаоян, – объявил он, ткнув пальцем. Закапал пот, на карте появились темные пятна, и Баяр, выругавшись, вытер лицо обеими руками.

– Тогда задача ясна, – проговорил Хубилай. – Нужно добраться до города, перебить гарнизон и проникнуть на оружейные склады прежде, чем нагонит сунское войско или против нас ополчится местное население. – Он невесело рассмеялся и снова прижался спиной к камню.

– Возможно, гарнизона в Шаояне уже нет, – задумчиво изрек Урянхатай. – Возможно, мы уже их разбили, или они разыскивают нас, как все сунские солдаты округи.

Хубилай расправил плечи, стараясь думать усталости вопреки.

– Если гарнизон еще на месте, его можно выманить. Зашлем на базары людей – пусть распускают слухи, что монголы в пятидесяти милях от города. Воинов они точно из города выманят; главное, чтобы в нужном направлении. Нам ведь уже известно, что император приказал атаковать нас без промедления. Если грамотно действовать, гарнизон в городе не усидит.

– Да, если императорские солдаты еще там, – уточнил Урянхатай.

– Если на наживку они не клюнут, придется нам штурмовать очередной город, зная, что в спину дышит очередная армия, – предупредил Баяр. Вообще-то, призывать к осторожности было не в его духе, а вот Урянхатая мысль, похоже, захватила.

Хубилай поднялся, размял гудящие ноги и глянул вниз на сунские полки, бредущие за ними. Травянистые кочки да ухабы – по такой местности преследователи передвигались не быстрее преследуемых, и он радовался уже этому. Мысли потихоньку пришли в порядок. Хубилай негромко свистнул командирам минганов, стоящим поближе к нему, и кивнул в сторону Шаояна. Пора снова в путь!

– Я с удовольствием пороюсь на их складах, – проговорил он. – Только даже если гарнизона там нет, сомневаюсь, что правитель города позволит нам просто войти и взять, что нужно.

– Жителям Шаояна вряд ли известны подробности военных действий, – заметил Урянхатай. – Если дать им шанс, они могут открыть ворота.

Хубилай присмотрелся, не смеется ли орлок, но лицо Урянхатая казалось каменным, и он ухмыльнулся.

– Могут и сдать, – согласился Хубилай. – Я подумаю об этом по пути. Сейчас вперед, а то преследователи в спину дышат. Как насчет десяти миль через вершину, и побыстрей, чтобы немного оторваться?

Услышавшие призыв воины застонали, но вскочили на ноги. На такой местности их единственный козырь – скорость, иначе сунцы настигнут.

Мунке ненавидел осады. Без пушек и катапульт он столкнулся с теми же проблемами, что в свое время Чингисхан. Укрепления строились, чтобы противостоять захватчикам, таким как ханское войско, хотя в кои-то веки города не были его главной целью. Где-то на юге Хубилай бился с сунскими армиями. Мунке разрушил бы стены каждого города на своем пути, но важнее было добраться до брата. Если перед его войском запирали ворота, а гарнизон не показывался, Мунке потирал руки: тем ему проще. А вот линии снабжения стали настоящей проблемой, которая с каждой милей усложнялась. Городские гарнизоны, опасавшиеся четвертьмиллионной армии, без страха нападали на подводы, охраняемые несколькими тысячами воинов. Когда снабжение прерывалось, Мунке урезал пайки. Но едва тумены добрались до лугов, хан увидел столько скота, что потребность везти провизию издалека отпала. Пару дней воины лакомились жарким и потихоньку набирали потерянный вес. Порой сложности похода утомляли Мунке не меньше каракорумских, но справляться с проблемами, которые видишь своими глазами, куда приятнее.

По пути хан отмечал города, в которые хотел бы вернуться после рейда на юг к Хубилаю. Он с нетерпением ждал встречи с братом. Вот удивится Хубилай, увидев, кто пришел ему на помощь!

По сравнению с крупными городами мелкие казались легкой добычей. За одно утро воины Мунке валили деревья, наскоро мастерили лестницы и лезли на стены. Впрочем, даже такие города хан штурмовал далеко не все. Ничего, он еще вернется!

Мунке странствовал по сунским землям чуть больше месяца, когда разведчики сообщили о многочисленной вражеской армии, которая под развевающимися знаменами спешила на юг. Новость мгновенно облетела тумены, и не успел Мунке вскочить на коня, как воины были готовы преследовать врага. Пехотинцам от них не уйти, и монголы рвались в бой.

Двадцать восемь туменов во весь опор скакали за разведчиком и к вечеру третьего дня увидели врага. Мунке с удовольствием отметил, что у сунцев людей в два раза меньше, чем у него. В кои веки его военачальники могли не ломать голову над тем, как одолеть противника, на стороне которого находится численный перевес. Мунке всегда хотелось привести к сунцам войско, равного которому они не видывали. Местные императоры пережили Чингисхана, Угэдэя и Гуюка, но Мунке-хан их не пощадит.

К ночи воины согнали свободных коней в хвост туменов. Если враги нападут в темноте, лошади испугаются и помешают контратаке. Воины разжевывали сушеную говядину, запивали ее водой или араком – что нашлось в запасах, – накручивали поводья на сапоги и ложились спать на сырую траву. Каждый понимал: придется встать затемно, а на рассвете – сражаться.

Когда разбили лагерь, слуги поставили Мунке юрту, использовав войлок и шесты из полдюжины тюков. Пока они работали при свете луны, хан расстелил тонкое одеяло и встал на колени, запахнув плотнее дээл, который для тепла надел поверх доспехов. Он видел пар от своего дыхания и постарался отрешиться от забот. Звезды висели невероятно низко, и Мунке стал молиться Отцу Небу: пусть битва сложится удачно, пусть Хубилай будет здоров, пусть народ процветает. Даже в молитве он рассуждал как хан.

Мунке не хотел идти в юрту, которую для него приготовили. В сон не клонило, он чувствовал себя спокойно и уверенно. На траве замерзла роса, и хан слышал шум шагов своих стражников. Вокруг спали его воины: кто храпел, кто вскрикивал, кто бормотал. Мунке хмыкнул и вытянулся на одеяле, решив, как его всадники, провести ночь под открытым небом.

Проснулся он в тишине, голова лежала на изгибе локтя. Холод земли словно проник в его тело, конечности онемели. Шея хрустнула, когда он сел и принялся тереть глаза. Неподалеку мелькнула тень, правая рука Мунке скользнула к ножнам и наполовину вытащила меч, когда он понял, что ему протягивают чашу с чаем.

Хан горестно улыбнулся своей нервозности. Заря еще не думала заниматься, а вокруг уже оживал лагерь. Лошадей поили из бурдюков, хотя они могли обойтись и холодной росой. Куда ни глянь, везде движение. Мунке пил чай, чувствуя, как крепнет боевой дух. Сунцев, шедших впереди, нужно истребить поголовно. Как ни соблазнительно было оставить нескольких в живых, другим в острастку, сейчас во главе угла стояла скорость. Всадникам следовало расчистить путь на юг, следовало лететь быстрее молвы и ветра, пока впереди не покажется Ханчжоу. Тогда сунцы не успеют приготовиться к его появлению. У Хубилая есть пушки, две сотни мощных орудий, с их помощью Мунке и возьмет императорскую столицу.

Мунке встал, потянулся, дивясь, с чего вдруг решил спать на замерзшей траве. Волосы до сих пор не оттаяли, и он, допивая чай, растирал пряди свободной рукой. Соленый чай согрел пустой желудок, и Мунке вздохнул, мечтая позавтракать холодным мясом.

Коня ему приготовили – накормили, напоили, до блеска надраили бока. По давней привычке хан проверил конские копыта. Некоторые воины уже сидели в седле и ждали, переговариваясь с друзьями. Мунке принесли толстый ломоть черствого хлеба, холодную баранину и арак.

– Господин желает обсудить тактику или мы просто двинемся на сунцев? – с улыбкой спросил Серянх, его орлок.

Мунке хмыкнул с набитым ртом, глянул на светлеющее небо и вдохнул поглубже.

– Славное будет утро! Ну, Серянх, говори, что ты задумал.

Тот ответил без колебаний, как и подобает высокопоставленному военачальнику, привыкшему решать быстро:

– Объедем их фланги по самой границе зоны обстрела. Окружать их не хочу, еще окопаются. С твоего позволения, мы обогнем их подковой и поскачем с той же скоростью. Кавалерия попробует прорваться – мы встретим ее копьями. Пехоту атакуем с тыла, выдавим вперед.

– Неплохо, – кивнул Мунке. – Активней используй луки, молодых воинов сразу в рукопашную не бросай, особенно неугомонных удальцов. Людей у нас не так много. К полудню атаку нужно завершить.

Серянх улыбнулся. Еще недавно противник численностью в сотни тысяч означал битву до последней капли крови. Мунке же привел к сунцам невиданное полчище, и военачальники упивались силой, оказавшейся у них в распоряжении.

Зазвенели колокольчики, и хан негромко выругался. Очередной ямской гонец нагнал! Почтовых станций здесь нет, значит он скакал до изнеможения, чтобы привезти письма.

– Нигде в покое не оставят! – пробормотал Мунке.

Серянх его услышал.

– До конца битвы я отправил бы гонца в арьергард, – проговорил он.

– Нет, – покачал головой Мунке. – Хан никогда не спит. Так, кажется, говорят? Я-то точно сплю; значит, получается нестыковка… Строй тумены, орлок. Поручаю командовать тебе.

Серянх низко поклонился и зашагал прочь, на ходу раздавая приказы, которые дойдут до каждого тумена и каждого всадника.

Из-за толстого слоя грязи казалось, что гонец и конь – одно целое. Когда ямщик спешился, на корке появились свежие трещины. За плечами тонкая кожаная сумка, сам худющий… «Когда он ел в последний раз? – подумал Мунке. – Ямов-то в сунских землях нет». Пока он гнался за туменами, подкрепить силы было нечем – в этом Мунке не сомневался.

К ямщику приблизились два ханских охранника. Он удивился, но вытянул руки в стороны и растопырил пальцы, чтобы обыскали. Вскрыли даже кожаную сумку – отдали желтоватые листы гонцу и швырнули ее наземь. От такой подозрительности гонец закатил глаза. Стражники закончили и отвернулись, чтобы сесть на коней. Мунке терпеливо ждал и даже протянул руку за посланиями.

Таких старых гонцов хан еще не встречал – наверное, еще малость поездит, и пора на покой. Сквозь толстый слой въевшейся грязи было видно, что поездка и впрямь утомила его. Хан взял пожелтевшие листы и стал читать, недоуменно морща лоб.

– Это списки запасов из Шанду, – проговорил он. – Ты привез мне не тот пакет?

Гонец шагнул к нему, глянул на листы и потянулся к ним. Мунке не заметил тонкий нож, который старик прятал в руке. Нож был не шире пальца, так что лишь кончик мелькнул, когда ямщик рассек Мунке горло – поперек, потом в обратную сторону. Плоть лопнула, словно растянутая ткань, на шее у хана появился белогубый рот, плюющийся кровью.

Мунке захрипел и прижал правую руку к ране, а левой оттолкнул гонца, да так, что повалил его на землю. Вокруг закричали от гнева и ужаса. Монгольский воин соскочил с коня, бросился на поднимающегося старика и прижал его к земле.

Мунке чувствовал, как тепло покидает его, как тело холодеет, словно камень. Он стоял на негнущихся ногах, будто прирос к земле. Пальцы не могли закрыть рану, в глазах плескалось отчаяние. Вокруг суетились воины, кричали, носились туда-сюда, звали Серянха и ханского шамана. Мунке видел их разинутые рты, но слышал не голоса, а лишь собственный пульс, напоминающий шум воды. Сел и оскалился: боль усилилась. Он чувствовал, как шею обвязывают обрывком ткани, как зажимают рану рукой, не давая ему дышать. Хотелось оттолкнуть идиотов, да не хватало сил. Перед глазами темнело, а Мунке упорно не верил, что дело серьезное. Нет, боль сейчас пройдет. Ему помогут. От большой кровопотери побледнела кожа. Мунке повалился набок, взгляд его помутнел.

Над ханом склонился потрясенный Серянх. Буквально пару мгновений назад он разговаривал со своим повелителем, который сейчас превратился в корчащуюся фигуру, правой рукой вцепившуюся в жгут на горле. От ханской крови намокла и почернела трава.

Серянх медленно повернулся к ямскому гонцу. Пока Мунке умирал, ему разбили лицо кулаками. Зубы и нос сломали, один глаз проткнули большим пальцем, а ассасин смеялся и торжествующе клекотал на не известном орлоку языке. Серянх заметил, что под грязью щеки его бледны, словно тот недавно сбрил бороду, защищавшую кожу от солнца. Ассасин смеялся, даже когда по приказу орлока его связали для пыток. Про сунцев никто не вспоминал: Серянх велел готовить горн и металлические приспособления. Монголы знают, что такое страдание и кара. Они не дадут ассасину быстро умереть.

Глава 27

Хубилай ехал по дороге в Шаоян и смотрел по сторонам. Город лежал в самом сердце империи Сун и, вероятно, вражеским нападениям не подвергался много веков. Вместо крепкой стены его окружали мелкие города, за столетия слившиеся воедино. Шаоян затмевал даже Шанду, а размерами превышал Каракорум. Хубилай попробовал определить, сколько людей живет среди всех этих зданий, лавок, храмов, но спасовал перед невероятными цифрами.

Тумены изнемогали от усталости: последние семьдесят миль они двигались то рысью, то шагом, то снова рысью, стараясь максимально оторваться от преследователей. Хубилай выслал вперед разведчиков, но с учетом высокой скорости самих туменов разведчики вряд ли опережали их больше чем на день. Кони и люди обессилели и перед битвой нуждались в отдыхе и хорошей еде, но во вражеском Шаояне ни на то ни на другое рассчитывать не приходилось.

Тумены авангарда вели коней по улице, но местных жителей не видели. Такой город не защитишь… Хубилай силился представить общество, которому не нужны городские стены, но не мог вообразить такого порядка и покоя.

Гарнизон навстречу туменам не выехал. Монгольские дозорные уже допросили местных жителей, поочередно используя угрозы и взятки. Хубилаю повезло, хотя после месяцев тяжелых битв немного везения он заслужил. Гарнизон, десять тысяч опытнейших мечников и арбалетчиков императора, отправили сражаться. Хубилай пожелал им уйти подальше и подольше не возвращаться.

Урянхатай протрубил в рог, послав две группы по три тумена широкими улицами к центру города, чтобы не ехать всем по одной дороге. Хубилай был уверен, что у Шаояна есть центр, что пригороды не задушили старые районы. Под нависающими крышами ему ехать не нравилось. Лучникам тут раздолье – что сложного отстреливать людей, если у них почти нет пространства для маневров? В который раз он порадовался, что Мунке заставил его носить доспехи.

Шаоян казался брошенным, но среди безмолвия Хубилай чувствовал на себе взгляды, а ехавшие рядом вздрагивали от малейшего движения. Неподалеку послышался громкий голос, и воины чуть не выхватили мечи, но это за закрытыми дверями плакал ребенок.

Воины, сопровождавшие Хубилая, везли его знамена, которые от безветрия висели, словно тряпки. Любой наблюдающий определил бы в Хубилае военачальника, а сам он чувствовал лишь свой бешеный пульс и убеждал себя, что это ловушка. В каждом переулке вытягивал шею: что там, за каменными водостоками, запертыми лавками и домами в три-четыре этажа? Никто не вылетал из подворотен, никто не атаковал всадников.

Впереди зацокали копыта, и Хубилай решил, что это его разведчики, которых он разослал поодиночке. Но из лабиринта улиц показались не они, а небольшой отряд всадников. Они были без оружия, в узких штанах и рубахах, двое в рубахах без рукавов. Конями они правили легко. Хубилай подмечал подробности, в очередной раз высматривая засаду. На крышах ничего подозрительного, никакого движения. Сунские всадники молча смотрели на монголов. Вот по приказу одного все спешились и медленно повели коней вперед.

Вокруг Хубилая, вкрадчиво шелестя, поползли из ножен мечи, заскрипели луки. Под пристальным взглядом воинов незнакомцы неловко сбавили шаг, понимая: одно неверное движение, и они погибнут на месте.

– Пусть подойдут, – шепнул Хубилай тем, кто стоял рядом. – Оружия у них не видно.

Напряжение росло по мере того, как маленький отряд приближался к монголам. Один из сунцев высмотрел Хубилая, по знаменам определив, кто он. Когда военачальник заговорил, сунец повернулся сперва в одну сторону, потом в другую, показывая, что за спиной ничего не прячет.

– Спокойно! – приказал Хубилай своим воинам.

Руки устали натягивать тетиву, пальцы могли соскользнуть. Хубилай не хотел, чтобы этого человека убили: слишком много сил ушло на дорогу и поиски. Мечи и луки неохотно опустились, и сунцы вздохнули с облегчением.

– Всё, стойте, – проговорил Хубилай, когда между ними осталась лишь дюжина шагов.

Сунцы посмотрели на своего предводителя. Волосы седые, лицо морщинистое, зато на голых руках бугрятся мышцы.

– Меня зовут Лю Цзинсян, – представился седой. – Я префект Шаояна. Я говорил с вашими дозорными.

– Значит, ты сдашь мне Шаоян, – заключил Хубилай.

К его удивлению, Лю Цзинсян покачал головой, словно не столкнулся с многотысячным войском, тянущимся отсюда к пригородам. Хубилай вдруг представил, как в Шаоян вонзается нож, острием которого будет он сам. Нет. Сразу три ножа: он, Баяр и Урянхатай. За ними потянутся воины, которые еще не вошли в город и с нетерпением ждут новостей.

– Я без оружия специально, чтобы сказать: капитулировать не могу, – начал Лю Цзинсян. – Приказ императора касается каждого города. Если сдамся, Шаоян сожгут в назидание другим.

– Ты встречался с императором? – спросил Хубилай.

– В Шаоян он не приезжал, – ответил префект.

– Как же он заслужил твою верность?

Лю Цзинсян нахмурился, гадая, как объяснить, что такое присяга, предводителю тех, кто, по слухам, чуть разумнее диких зверей. Обнадеживало, что Хубилай говорил с ним на беглом мандаринском, диалекте цзиньской знати.

– Когда вступал в должность префекта, я принес клятву, – ответил он. – Я четко выполняю приказы и попросту не могу пойти тебе навстречу.

Сунец потел, и Хубилай отлично понимал его положение. Если капитулирует, город уничтожит разгневанный хозяин; окажет сопротивление – то же самое сделают враги. Интересно, Лю Цзинсян нашел выход – или попросту выехал навстречу врагам в надежде, что ему перережут горло?

– Стань я императором, ты поклялся бы мне в верности? – спросил Хубилай.

Лю Цзинсян застыл, крепко задумавшись.

– Не исключено. Но, господин мой… ты не император.

Голос префекта звенел от волнения: Лю Цзинсян понимал, что его жизнь висит на волоске. Хубилай с трудом спрятал улыбку. Префект держался бы иначе, если бы знал, что в этот самый момент к городу приближается сунская армия. Попасть в западню в Шаояне военачальнику не хотелось. Он глянул на солнце и подумал, что нужно поторапливаться.

– Лю Цзинсян, ты не оставляешь мне выбора, – объявил он. Префект чуть побледнел, решив, что ему вынесли смертный приговор. Не дав ему ответить, Хубилай продолжил: – Здесь я задерживаться не собирался. Меня ждут другие битвы. От тебя я хотел лишь провизии и снаряжения для моих воинов. Что ж, раз не желаешь капитулировать, отдам другой приказ.

Хубилай повернулся в седле и поднял руку. Монголы снова обнажили мечи и подняли луки.

– Погодите! – крикнул Лю Цзинсян звенящим от напряжения голосом. – Я могу… – Он замялся, что-то для себя решая. – Нет, не могу отвести вас к казармам, которые в миле отсюда по этой самой дороге.

Хубилай медленно повернулся к нему и поднял брови в безмолвном вопросе.

– Шаоян я не сдаю, – заявил Лю Цзинсян; пот катился с него градом. – Я прикажу своим людям забаррикадироваться в домах и стану молиться, чтобы кровь не пролилась, чтобы вы взяли, что нужно, и ушли.

– Мудрое решение, префект, – с улыбкой проговорил Хубилай. – Езжай со своими людьми домой мимо казарм; если нападут, будьте готовы отбиваться. Только, думаю, сегодня этого не случится.

Лю Цзинсян развернул и повел коня прочь. Руки у него заметно дрожали. Свита последовала его примеру на глазах у монголов, постоянно ожидая стрел в спину. Хубилай ухмыльнулся, но тотчас поехал за ними, увлекая тумены к городским казармам. На широкой площади монгольские воины немного успокоились. Обрамляли ее двухэтажные здания, в которых могли укрыться тысячи солдат.

Тут Лю Цзинсян остановился, и Хубилай понял, что префект до сих пор ждет казни.

– Наступит день, когда я снова предложу тебе сдать город, – пообещал Хубилай. – И ты мне не откажешь. Езжай домой, сегодня никто не погибнет.

Лю Цзинсян ускакал вместе со своими людьми, многие из которых то и дело оглядывались. Свита уменьшалась, уменьшалась – и наконец растаяла вдали. Больше никто не показывался, и Хубилай понял: горожане и впрямь заперлись в домах, вместо того чтобы дать отпор захватчикам.

Монголы распахнули двери казарм, за которыми скрывались огромные конюшни, арсеналы, спальни и кухни. Один из воинов сунул пальцы в рот и резко свистнул, чтобы привлечь внимание Хубилая. Тот повел коня через плац и с другой стороны увидел колонну Урянхатая. Хубилай повернулся к разведчикам, которые всегда держались неподалеку от него.

– Один из вас пусть скачет к орлоку и передаст, что я его жду. Другой пусть разыщет Баяра, куда бы тот ни подевался.

Разведчики ускакали. Их кони отбивали копытами звучный ритм, эхом разносившийся по казармам. Хубилай спешился, вошел в длинный коридор и… расплылся в улыбке. На стеллажах лежали тысячи пик, чуть дальше, на деревянных подставках лицом друг к другу, стояли щиты. Вон луки. Склады располагались анфиладами. Когда Урянхатай добрался до внешнего уровня, Хубилай стоял в зале, где изготавливались луки, пропахшем клеем, деревом и перьями. Мастера ежедневно трудились за десятками верстаков. Результатами их труда набили колчаны, которые сложили с разных сторон. Хубилай вытащил стрелу и осмотрел, большим пальцем теребя перья. На сунскую армию работали искусные оружейники.

Хубилай быстро снял свой лук и натянул тетиву. Он услышал, как в арсенал кто-то вошел, обернулся и увидел Урянхатая. В кои веки орлок казался довольным. Хубилай кивнул ему, снова натянул тетиву и выстрелил в дальнюю стену. Стрела пробила дерево и исчезла. На пол упали яркие перья. Впервые за несколько дней Хубилай почувствовал, как отступает усталость.

– Урянхатай, вели своим людям собрать стрелы, да побыстрее. Дозорные пусть разыщут место для привала и ночлега, причем за пределами города. Уже завтра придется уходить отсюда.

Он оглядел арсенал и улыбнулся. Кто-то подсчитает точнее, но ему кажется, что им достался миллион стрел в новых колчанах, а то и больше.

– Орлок, у нас снова есть зубы. Теперь грех не кусаться.

Сюань, Сын Неба, никогда не видел сунцев на войне. Численность их впечатляла, а вот скорость передвижения показалась недопустимо низкой. В столицу на сбор сунских вельмож его везли целый месяц. Вельмож собралось больше ста; рассадили их ярусами, в зависимости от статуса: самых влиятельных – у возвышения, где велись дебаты, менее важных – на балконы, чтобы слушали. Когда вошел Сюань в сопровождении сунских чиновников, воцарилась тишина.

Первым впечатлением было буйство красок, внимательные глаза, наряды зеленого, красного и оранжевого цветов. У каждого гостя свой стиль – кто-то явился в простом платье, расшитом жемчугом, кто-то потел в наряде с длинными рукавами и в головном уборе с павлиньими перьями, а то и с массивными драгоценностями. Мало кто из молодых был похож на воинов – всё больше на пестрых птиц, едва способных порхать от обилия шелка и украшений.

Появление Сюаня всполошило слуг, не получивших конкретных указаний. Знатностью он превосходил всех присутствующих, но был лишь номинальным правителем другого народа и командующим крохотной армии стареющих воинов. Решение приняли, как всегда, компромиссное – усадили Сюаня на нижнем ярусе, но в глубине зала.

Первый месяц подробнейших обсуждений Сюань лишь смотрел и слушал, пытаясь разобраться в сунской политике и ее игроках. Кого-то он знал с тех времен, когда приезжал в империю Сун с визитом; знал и то, что присутствующие здесь способны отправить на поле боя миллион человек, если сочтут нужным или по приказу императора. Двоюродного брата Сюань еще не видел – престарелый император редко покидал дворец, и военными делами занимались вельможи. Однако император настоял, чтобы Сюань посетил совет как один из немногих, кто встречался на поле боя с монгольскими ордами. Цзиньца терпели, но явно не привечали. Гордые сунские вельможи едва скрывали презрение. Они мирились с его присутствием, но в число докладчиков не внесли. Многие этому втайне радовались, решив, что столь высокое собрание смутит Сюаня.

Совет собирался дважды в месяц, но столько участников, сколько в первый раз, Сюань больше не видел. Благодаря регулярным – не в пример половине вельмож – посещениям совета он узнал, что огромная армия монголов снова вторглась на территорию империи, теперь под предводительством Мунке-хана. Угроза казалась такой серьезной, что даже затмила мелкие проблемы двора, и двое вельмож-соседей все утро разговаривали без обычной плохо скрытой злобы. Дальше, впрочем, дело не пошло, и после полудня один бросился вон из зала, сопровождаемый вереницей слуг, а второй остался кипеть от возмущения из-за оскорбления, которое тот нанес ему и его семье.

Вопреки хаотичной смене командующих, на фронте велись настоящие бои. Сюань услышал, что тумены Хубилая разбили одиннадцать армий, общей численностью в три четверти миллиона человек. Сунцам оставалось лишь направлять против монголов одно войско за другим. Хубилая решили вымотать: пусть постоянно движется и отбивается. При Сюане четверо придворных – участников совета попрощались и ушли воевать. Назад они не вернулись, зато прилетели недобрые вести, и их имена занесли в список героически погибших.

В начале третьего месяца Сюань вошел в зал куда увереннее. Половина мест пустовала, но совет еще собирался. Сюань пробрался к писцу, который протоколировал дебаты, и замер перед ним, вынудив поднять голову.

– Сегодня буду говорить я, – заявил он.

В глазах писца мелькнуло удивление, но он кивнул и, макнув кисть в чернила, добавил полное имя Сюаня к списку. Писал он долго, но благодаря опыту безошибочно.

Вельможи заметили инициативу цзиньца. Одни просто глазели на него, когда он возвращался на свое место, другие направили посыльных к своим союзникам. Пока Сюань дожидался начала, участников становилось все больше. Они съезжались из своих столичных домов, и вскоре свободных мест почти не осталось, как на первом собрании.

Интересно, знает ли хоть один из вельмож, что накануне вечером его вызывали в императорский дворец прямо из казарм, где он расположился со своими воинами? Встреча получилась короткой, но Сюань с удовольствием выяснил, что пожилой император, его двоюродный брат, осведомлен и о войне, и о неудачах сунских войск. Раздосадованный этим не меньше, чем Сюань, он отдал единственный приказ – вернуть самодовольных вельмож к действительности. Остаток вечера Сюань провел с сунскими писцами – в кои веки ему предоставили все нужные документы. Он даже спать не лег: хотел прочесть побольше. А сейчас сидел в зале заседаний, чувствуя, как в голове теснятся факты и военные хитрости.

Сюань дождался окончания торжественного открытия, которое растянулось на целую вечность. Перед ним выступали еще двое – он их вежливо слушал, – потом состоялись формальные голосования. Один из ораторов понимал, что вельмож интересует выступление Сюаня, и говорил кратко; зато этого не понимал другой и битый час вещал о запасах руды в восточных регионах.

Когда ораторы сели на свои места, а председатель императорского совета назвал его имя, Сюань поднялся. Вельможи вытянули шеи, чтобы его увидеть, и Сюань вышел в центр зала и встал лицом к полукруглым ярусам, поднимающимся к балконам. Никто не шептался, не шаркал ногами. Сюань полностью завладел вниманием собравшихся.

– По данным императора, в Ханчжоу более двух миллионов вооруженных солдат – точнее, было до недавних поражений. У досточтимых участников совета в общей сложности одиннадцать тысяч пушек. Тем не менее сотня тысяч монголов выставила нас малыми детьми.

По залу прокатился ропот негодования, но вельможи понимали, что факты упомянуты специально. Такими фактами мог владеть лишь император, и это закрыло рты тем, кто иначе заставил бы Сюаня замолчать. Тот продолжал, игнорируя ропот:

– Думаю, со временем численный перевес принес бы нам успех, вопреки отсутствию единого командования. Мы совершили массу ошибок – например, предположили, что в итоге Хубилаю придется увести войско восвояси для пополнения запасов. Господа, им это не нужно. Для монголов поход – это образ жизни. Тактика выжидания, которую много раз предлагали в этом зале, не подходит. Если монголов не уничтожить, они придут в Ханчжоу – через год, через два или через десять. Северную империю Цзинь они покоряли дольше, а она куда больше империи Сун. Но покорили.

Сюаня перебивали – ему даже потребовалась пауза, – но многие вельможи хотели его выслушать, и без поддержки оживленные споры стихли.

– Как бы то ни было, первую армию сунские полки сумели бы разгромить. Но монгольский хан привел сюда новое войско, куда больше прежнего. По донесениям, его численность свыше четверти миллиона человек, и это без лагерей. Пушек у них нет, так что стратегия их ясна.

Воцарилась полная тишина, все вельможи обратились в слух. Сюань намеренно понизил голос, чтобы его никто не перебивал:

– Монгольский хан обходит сунские города стороной, быстро покрывая огромные расстояния. Я не поверил бы, если бы не видел донесения разведчиков, но тумены ежедневно преодолевают невероятный путь. Они скачут на юг – очевидно, к Хубилаю – и истребляют на своем пути все армии. Стратегия отчаянно смелая, в ней полное презрение к сунским войскам. Мунке-хан истребит наших воинов, а потом спокойно возьмет города – либо осадой, либо с помощью захваченных пушек. Если его не остановить, менее чем через год он подберется к воротам Ханчжоу.

Вельможи чуть ли не хором разразились криками негодования. Их силу и отвагу поставили под сомнение, и кто? Побитый врагом император. Оскорбительно, просто оскорбительно! В то же время рассудительные и здравомыслящие вспомнили, что к Сюаню прислушивается император, его двоюродный брат. Возмущенных становилось все меньше; вскоре последние крикуны сели на свои места, и Сюань продолжил, словно его и не перебивали:

– Хватит несогласованных выступлений поодиночке. Они не остановили угрозу, которая за последнее время усилилась. Необходимо не что иное, как полная мобилизация сунских войск.

Двое вельмож молча поднялись и знаком показали председателю, что желают выступить.

– Настала пора нанести удар, – продолжал Сюань. – Монгольский хан привел войско. Если остановить его, появится шанс завоевать монгольские и цзиньские земли.

Поднялись еще четверо желающих выступить.

– Тогда, господа, начнется новая фаза войны, не оборонительная. Если собрать ваши войска под единым командованием, появится шанс снова объединить цзиньскую и сунскую империи.

Сюань остановился. Поднялись уже двенадцать сунцев, глядя то на него, то на председателя, обязанностью которого считалось следить за порядком дебатов. По правилам, пока Сюань не сядет, прерывать его запрещалось, хотя это правило частенько нарушали. Сейчас порядок соблюдался, ибо все понимали: дебаты предстоят важные. Сюань нахмурился, сознавая, что следующие ораторы вряд ли его поддержат.

– Поодиночке воевать больше нельзя. Назначьте главнокомандующего. Отправьте полмиллиона воинов против Хубилая и столько же против монгольского хана. Окружите их армии и раздавите. В таком случае вы не увидите Ханчжоу в огне. Я видел, как горит Яньцзин, господа. Зрелище незабываемое.

Под безмолвным давлением множества взглядов Сюань сел, гадая, достучался ли хоть до кого-нибудь из присутствующих.

Зазвучал голос председателя:

– Слово предоставляется господину Сун Вину.

Услышав имя, Сюань спрятал насмешку и стал ждать. О запрете перебивать оратора он не забыл.

– Господа, у меня два вопроса к досточтимому оратору, – начал Сун Вин. – Это вам император приказал объединить армии? Вы намереваетесь взять на себя командование сунской армией?

Насмешливые крики захлестнули зал, и Сюань нахмурился. Вспомнились короткая встреча с двоюродным братом и его слезящиеся глаза. Император – человек слабый, Сюань не забыл, как он схватил его за рукав. Цзиньский изгнанник просил у него письменного подтверждения своих полномочий, но император лишь отмахнулся. Лавировать между тем, что примут вельможи, а что нет, – в этом и заключалась власть. Приказ об объединении армий император отдать боялся. Это наверняка, иначе зачем призывать старого недруга? Если он отдаст приказ, а вельможи откажутся его выполнять, вскроется слабость императора как владыки, и империя распадется на вооруженные группировки. Гражданская война добьет сунское государство куда быстрее монголов.

Все эти мысли промелькнули в голове Сюаня, пока он неловко поднимался.

– Господин Сун Вин, император не сомневается, что вы прислушаетесь. Он уверен, что вы не позволите политическим играм уничтожить империю, что осознаете истинную угрозу. Против монголов вас поведу не я. Тот, кто это сделает, должен заручиться полным доверием данного собрания. Если такую ответственность возьмете на себя вы, господин, я вас поддержу.

Сун Вин поднялся, хлопая ресницами. Он явно гадал, не уничтожил ли Сюань его шансы стать главнокомандующим. Знатный цзинец был бельмом на глазу у вельмож. Его поддержка преимуществ не давала.

– Я надеялся увидеть личную печать императора, – заявил Сун Вин с откровенной неприязнью. – Вместо этого слышу туманные, лишенные смысла слова, истинность которых невозможно проверить.

Члены совета притихли, и Сун Вин понял, что зашел слишком далеко, фактически обвинив Сюаня во лжи. Потом он вспомнил, на каких правах тут Сюань, и успокоился. Цзиньский император свергнут, значит требовать наказания или возмещения никто не станет.

За заминку Сун Вина наказал председатель совета, лучше других осведомленный о том, что накануне вечером произошло между императором и его цзиньским родственником.

– Слово предоставляется господину Цзин Аню, – громко объявил он.

Сун Вин закрыл рот и грузно опустился на свое место, а молодой вельможа кивнул председателю.

– Кто из присутствующих станет отрицать, что на юге и западе нас теснят тумены монгольского хана и его младшего брата? – громко и уверенно осведомился он. – Эти люди заметят угрозу, лишь когда монголы постучат в ворота Ханчжоу. Давайте сразу перейдем к голосованию. Предлагаю назначить меня командующим одной из двух армий, которые нужно выставить против врага.

На миг Сюань перестал хмуриться и поднял голову, но возмущенные крики заглушили голос молодого вельможи. Спорили даже из-за числа армий. С болью в сердце он подумал, что участники совета никогда не взглянут в глаза реальности. Мгновение спустя обозленный Цзин Ань клялся, что в одиночку выступит против Хубилая, если больше никому не хватает здравомыслия понять, сколь это необходимо. Сюань устало потер глаза: начал сказываться недосып. Подобные всплески он видел уже четырежды: молодые вельможи отправлялись биться с монголами. Их воинский пыл еще не остыл. Зал оглашался угрозами и обвинениями: вельможи старались перекричать друг друга. Сюань понял: решение не примут ни сегодня, ни вообще до прихода врага. Он покачал головой: все это чистое безумие. Можно снова обратиться к императору, но просьба о встрече должна сперва просочиться через тысячи придворных, которые вряд ли ее передадут. За годы в плену Сюань насмотрелся на сунскую бюрократию и особых надежд не питал.

Во время полуденного перерыва он подошел к молодому вельможе, до сих пор спорившему с двумя другими. При нем спорщики замолчали, а Цзин Ань поклонился: Сюань как-никак император, хоть и бывший.

– Я надеялся на лучший исход, – признался Сюань.

Цзин Ань горестно кивнул.

– Сын Неба, у меня сорок тысяч воинов, да еще двоюродный брат обещал помочь. – Молодой вельможа вздохнул. – Из надежных источников мне известно, что Хубилая видели возле Шаояна. Зря я теряю здесь время и спорю с трусами. Мое место там, я должен выступить против более слабого из двух войск. Против ханской армии на севере сорок тысяч – ничто. – Цзин Ань досадливо скривился, потом рассек ладонью воздух, показывая на разбредающихся вельмож. – Может, этим идиотам нужно увидеть, как хан скачет по улицам Ханчжоу? Может, тогда они поймут, что действовать надо сообща?

Негодование молодого вельможи вызвало у Сюаня улыбку.

– Боюсь, даже тогда они ничего не поймут, – предположил он. – Жаль, что не могу отправить с вами войско… Впрочем, мои восемь тысяч воинов ваши, если вы, конечно, нас примете.

Цзин Ань лишь кивнул. На деле воины Сюаня в расчет не шли, и они оба это понимали. В расцвете сил они принесли бы пользу, но после шестнадцати лет ужасного полуголодного существования за последние несколько месяцев восстановились только частично. Тем не менее молодой вельможа проявил великодушие.

– Я выступаю в первый день нового месяца, – объявил он. – Почту за честь, если вы согласитесь меня сопровождать. Очень рассчитываю на ваши советы.

Сюань улыбнулся, искренне обрадовавшись. Давненько сунские вельможи не были с ним так любезны.

– Мой опыт и знания в вашем распоряжении, господин Цзин Ань. Может, к началу похода найдутся другие господа, которые разделяют ваши взгляды.

Цзин Ань глянул на опустевший зал.

– Да, может, – пробормотал он с сомнением.

Орлок Серянх расхаживал перед собравшимися командирами. Это были двадцать восемь темников, командующих туменами, а за их спинами выстроились двести восемьдесят командующих минганами.

– Я выслал нарочных на север, к ямским гонцам, – объявил Серянх, охрипший от тысячи приказов. А как еще спасти войско от хаоса, если спорщиков тоже тысяча? Убитого Мунке-хана обернули тканью и уложили в отдельную юрту. Воины собрались и приготовились выступить по первому приказу Серянха. – Хулагу узнает о гибели хана через месяц, самое большее – через два и вернется из похода. Ариг-Буга в Каракоруме получит весть быстрее. Снова соберут курултай и выберут нового хана. Я отправил дюжину всадников на юг, чтобы разыскали и известили Хубилая. Он тоже вернется. До избрания нового хана наше пребывание здесь бессмысленно.

Вперед выступил Салсанан, старший из темников, и орлок ему кивнул.

– Орлок Серянх, я могу повести наших воинов к Хубилаю, чтобы прикрыть его при отступлении. Он не обрадуется тому, что надо уходить. – После небольшой паузы Салсанан добавил: – Хубилай может стать следующим ханом.

– Придержи язык! – рявкнул Серянх. – Не следует догадки строить и сплетни распускать… – Затем задумался. У Мунке много сыновей, а после смерти Чингисхана наследование ханского престола ни разу еще не проходило гладко… Наконец орлок произнес: – Защищать войско при отступлении – другое дело. Мы потеряли хана, а Хубилай – старшего брата. Возьмите восемь туменов и выведите войско с сунской территории. Я отвезу тело хана домой.

Глава 28

Хубилай сидел под сенью старых дубов. Боль он терпел без жалоб: Чаби промывала ему араком порез на правой руке. Хубилай то и дело прикладывался к бурдюку, чтобы согреться. Не раз и не два на их памяти воины отделывались царапинами, а через несколько дней, а то и недель умирали в горячечном бреду. Бормоча себе под нос, Чаби понюхала рану и нахмурилась. Хубилай шумно выдохнул, когда она сжала лиловые края и выдавила ему на пальцы струйку гноя.

– У меня ведь шаманы есть, – мягко напомнил он.

– Они заняты и не станут с тобой возиться, пока у тебя рука не позеленеет, – фыркнула жена.

Она снова сдавила рану, да так сильно, что Хубилай вздрогнул. Потек гной с кровью, и Чаби довольно кивнула. Она провела ладонью по округлившемуся животу, в котором рос плод. Хубилай протянул руку и ласково погладил тугую выпуклость. Затем Чаби перевязала рану чистой тканью.

Пока войско билось с сунцами, оставшиеся в лагере углубились в лес и замели следы, чтобы не выдать себя врагам. В чащу Хубилаю пришлось послать сотни воинов.

Только чтобы добраться до лагеря, он был вынужден сразиться с двумя сунскими армиями и потратить недавно восполненный запас стрел и копий. Воинов Хубилай старался беречь, хотя без отдыха и помощи целителей раненые умирали ежедневно.

Он поднял голову. В лесном полумраке не слишком уютно, зато безопасно. Лес укрыл его лагерь, но Хубилаю казалось, что чаща прячет и подбирающихся врагов. Лес не равнина, и, несмотря на привычку к жизни в Каракоруме, чувствовал он себя здесь как в ловушке.

Он пригляделся к жене. Под глазами у Чаби темные круги, исхудала… Хубилай отчитал себя за недостаточную предусмотрительность. Он мог предвидеть, что, дожидаясь его, обитатели лагеря перебьют скот. Если стада большие, по весне поголовье восстанавливается. Только в лесах пастись негде. Земля покрыта прелыми листьями; травы и так было немного, и ее общипали буквально за месяц. Обитатели лагеря быстро переловили всех кроликов, оленей и даже волков в радиусе пятидесяти миль. Поголовье скота уменьшилось настолько, что в лагере теперь ели раз в день, а мясо – лишь изредка.

Когда Хубилай наконец вернулся, обитатели лагеря расстроили его своим видом. Они собрались, чтобы встретить тумены, и военачальник похвалил их за мужество, хотя и не был доволен тем, как без него справились. У волов торчали ребра, а сколько из них сможет тянуть повозки, когда настанет пора сниматься с места? Его беременную жену и сына недокармливали. Хубилай собрался отчитать соплеменников, но увидел, что сами они кожа да кости.

– Лагерь нужно перемещать, – тихо сказала жена. – Не хочу даже думать о том, что случилось бы, задержись вы дольше.

– Я не могу вывести вас из леса, – проговорил Хубилай. – Сунцы идут и идут. Конца и края им не видно.

Чаби поджала губы.

– Даже если и так, здесь оставаться нельзя. Вокруг на двадцать миль ни одного кролика, доедим волов и начнем голодать. Кое-кто порывался уехать, не дожидаясь твоего возвращения.

– Кто? – осведомился Хубилай.

Чаби покачала головой.

– В основном семейные. И их не упрекнешь. Хубилай, мы понимали, что положение ужасное.

– Я пригоню скот из окрестных деревень. И волов найду, чтобы тянули подводы.

Он негромко выругался, понимая, что это не выход. Даже если пригнать стадо, в лесу останутся следы, в которых разберется любой сунский разведчик. Раз тумены вернулись в лагерь, значит он и так под угрозой. Еще один поход, и лесные тропы превратятся в дороги. Хубилай надавил на уголки глаз, чтобы снять усталость. Лагерь обеспечивал воинов всем необходимым – и стрелами, и ночлегом, и горячей едой, – но ситуация сложилась тяжелейшая.

– Могу отправить воинов за съестным и за скотиной на убой. Или чтобы наши стада пополнить… – Хубилай снова выругался. – Нет, Чаби, так нельзя! Я забрался в сердце сунских земель, но нужно двигаться вперед, иначе все труды пойдут прахом.

– Неужели зимой нельзя передохнуть? Тогда ребенок при тебе родится! Отправь людей за провизией. Пусть в окрестных городах побольше соберут. Весной снова выступишь.

От таких слов Хубилай застонал. Отдохнуть хотелось страшно: еще никогда в жизни он так не выбивался из сил.

– Чаби, я расчистил путь до Шаояна и дальше. Если сейчас не остановлюсь, попаду в сунскую столицу весной или летом. Если остановлюсь, битвам не будет конца: вражеские армии пойдут одна за другой, свежие и сильные.

– Если уйдешь, потеряешь лагерь, – резко парировала Чаби. – Потеряешь оружейников, дубильщиков, шорников – трудолюбивых мужчин и женщин, которые помогают вам сражаться. Станут ли воины отважно биться, зная, что их семьи голодают?

– Голода я не допущу, – ответил Хубилай.

– Обещаниями сыт не будешь. Нам пришлось очень туго, пока твои разведчики нас не разыскали. Кое-кто хотел присвоить остатки провизии, пусть слабейшие умирают.

Хубилай замер, во взгляде его появилась безжалостность.

– Этих ты мне назовешь, Чаби. Я повешу их прямо в лесу.

– Они же от отчаяния! Имена сейчас не важны. Ты лучше выход найди! Знаю, сколько у тебя проблем… точнее, думаю, что знаю. Ты справишься!

Хубилай отошел на пару шагов, глядя на зеленый подлесок.

– Чаби, это богатая земля, – наконец проговорил он. – На поиски скота могу потратить месяц. Мы пригоним животных сюда, но потом половина лагеря вернется в Каракорум. – Он поднял руку, не давая жене и рот раскрыть. – Это не та война, которую вел Чингисхан. Сюда целый народ не приведешь, чтобы разворачивать атаки из центра. Сунцы, словно муравьи, наползают армия за армией. Я должен действовать как налетчик, двигаться налегке с минимальным количеством провизии. Выделю охрану и отправлю женщин с детьми домой. Вы с Чинкимом уедете в первую очередь. Вот, ты просила найти выход, и я нашел. Месяцем пожертвовать могу.

– Прекрасно, только с места я не снимусь. Не хочу терять еще одного ребенка в трудных странствиях. До родов я остаюсь в лагере.

В лице Чаби читалась такая решимость, что Хубилай горестно вздохнул.

– Сил нет с тобой спорить!

– Вот и славно, – отозвалась жена.

Хубилай считал потерянным каждый день, потраченный туменами на поиски скота. От лагеря отдалились на сто с лишним миль. Зимой поиски заняли больше времени, чем рассчитывал Хубилай. Миновало два полнолуния, прежде чем удалось вывести семьи из леса. Темные месяцы выдались холоднее, чем год назад. Ветки деревьев обледенели – красивое зрелище, веющее смертью. Хвороста для обогрева хватало – юрты всегда окружали кучи выше человеческого роста.

Еще до оттепелей начали сворачивать лагерь и выбираться из чащи. Следы остались обычные – от кругов из-под юрт до могил. В основном погибли раненые, которых не спасли шаманы, но были и маленькие могилы – в них лежали дети, не прожившие и года. Гор нет, птицам тела не скормить, дым от погребальных костров наверняка привлек бы врагов, поэтому мерзлую землю раскапывали ровно настолько, чтобы лишь прикрыть умерших.

Обитателей лагеря Хубилай собрал на равнине. Повозки тянули сотни быков, значительно поправившихся со дня возвращения военачальника. Из сунских городов привезли зерно, пригнали скот – холеный, с блестящими шкурами. Двести тысяч человек, в основном женщин и детей, Хубилай отправил домой. Сопровождали их десять тысяч воинов, раненых, покалеченных в битвах, но еще способных сражаться.

Новому приказу воины не обрадовались, но о сунских армиях знали все, поэтому с женами и детьми расставались с облегчением. Семьи быстро доберутся до цзиньской границы и к весне попадут на безопасную территорию. Хубилай уже отослал разведчиков в свои земли. Путь на север был открыт. Самых опытных ремесленников и скотников, кузнецов, канатных мастеров и кожевников Хубилай не отпустил. Большинство юрт увезут, воины будут спать под снегом и дождем.

Часть телег он оставил под кузницы и снаряжение. Серебро тоже поедет с ним на восток. Хубилай чувствовал: веселья поубавится. Это уже не кочевой народ, а войско на марше, где каждый закреплен за своим туменом.

Две большие группы медленно расходились. Раздавались последние крики прощания. Всадники смотрели, как их семьи тают вдали. Чаби и Чинким остались со свитой. Хубилай – брат хана, оспаривать его приказ никто не решался. Разведчики добрались до цзиньской границы, вражеских армий не встретили. Опасно было лишь на востоке; каждый воин понимал, что дело еще не закончено. В такой день трудно сохранить хорошее настроение.

При Хубилае осталось огромное полчище, но без лагеря по сунским землям оно двигалось куда быстрее. Войско словно избавилось от лишней тяжести. Вечерами у костров больше не пели, но воины были настроены решительно. В отсутствие женщин питались все вместе, каждый вечером получал по миске наваристой похлебки.

Когда дни стали длиннее, Хубилай вернулся к местам прежних сражений. В ужасе проезжал он мимо гниющих трупов. Лисы, волки и стервятники лакомились мясом, сходящим с костей. Друзья и враги разлагались под солнцем и дождем, сливались воедино. Хубилай смотрел на апатичные лица всадников и удивлялся их спокойствию. Он представлял, как сам погибнет и сгниет на чужбине. Занимают ли такие мысли Урянхатая? Скажет ли орлок правду, если спросить напрямик?

Разведчики сообщили, что в сорока милях от Шаояна видели всадников. Кому бы ни служили те воины, они отступили, едва увидев тумены, держались на расстоянии и скакали так, словно за ними гнались злые духи. Хубилай еще приказ не отдал, а его конники день ото дня мчались все быстрее. Телеги отстали на добрых двадцать миль – больше нельзя, а так, в случае атаки, они нагонят всадников. В холод воины сосали кровь у запасных кобылиц. Трем-четырем наносили раны, но небольшие, чтобы надолго не вывести из строя. Войско двигалось по собственным следам, до Шаояна провизией запастись было негде. Хубилай гадал, как встретит его префект. Он переживет две встречи с монголами – таким не каждый похвастает.

Хубилай наконец понял: у него слишком мало воинов, чтобы бросать их на сунские стены. Рано или поздно вражеские полчища сотрут тумены в порошок. Хубилай принял решение – больше он не узнавал в себе того самонадеянного юнца, который некогда вторгся на вражескую территорию. Тогда он не мог бы рискнуть всем. Теперь он совершит рывок в самое сердце великой империи. В Шаояне он задерживаться не станет. Он не станет задерживаться нигде.

Когда ехали по бесконечному Шаояну, на крышах домов всадники видели людей. Хубилай поднял руку, не то в знак приветствия, не то в знак прощания. Сунскому дракону он вырежет сердце одним ударом. Другим городам бояться нечего.

За Шаояном уже можно было найти провизию. Голодные воины разграбили первые же городишки, хотя разрушать их Хубилай запретил. Серебро воины видели еще в лесном лагере – слитки выгружали, передавали из рук в руки, укладывали на мокрые листья. Туменам не платили месяцами, но люди знали: серебро существует, поэтому слишком уж громко не роптали.

Так далеко на юге ямских гонцов Хубилай не ждал. Почтовые станции кончались в цзиньских землях. Неожиданно военачальник увидел не одного, а сразу двух гонцов. Только разве это гонцы? Где привычная сноровка, где выносливость? Дозорные привезли обоих в лагерь, и Хубилай замер посреди бескрайней равнины, услышав звон колокольчиков на потниках. Он кивнул Урянхатаю, и орлок во всеуслышание объявил привал.

– Они еле живые, – шепнул Баяр Хубилаю, глядя, как дозорные сопровождают гонцов, обступив их с обеих сторон.

Военачальник не преувеличивал, и Хубилай подумал, как же они находили пропитание: станций нет, добыть провизию и свежего коня негде. Выглядели оба скверно, а один явно мучился от боли и стонал при каждом шаге коня. Гонцы остановились, и Баяр велел им спешиться. Один выскользнул из седла и пошатнулся, ступив на землю. Пока обыскивали одного, Баяр смотрел на серое лицо другого.

– У меня стрела в спине, – простонал гонец. – Она сломалась, но с коня мне не слезть.

Правая рука его, обмотанная поводьями, безжизненно болталась. Баяр подозвал помощника, и они вместе помогли гонцу спешиться. Бедняга старался не кричать, но сдавленные стоны были ужаснее криков.

Баяр поставил гонца на колени и осмотрел обломок стрелы, торчащий у того из плеча. Каждый вдох наверняка причинял боль. Полководец даже присвистнул. Он подвигал обломок – гонец отпрянул, негромко выругавшись.

– От стрелы гниет плоть, – заявил Баяр. – Я отсюда чую. Велю шаману вырезать обломок и прижечь огнем. Ты молодец, справился.

– До вас еще кто-нибудь добрался? – спросил гонец. Он подался вперед, дыша, как пес в жару.

Баяр покачал головой, а гонец сплюнул и выругался.

– Нас было двенадцать. Я целую вечность вас разыскивал! – В его взгляде читалась такая злость, что Баяр ответил с вызовом:

– А мы тут развлеклись, красоты здешние осматривали… В конце концов ты нас разыскал. Теперь, может, передашь послание или тебе сперва стрелу вырезать?

Другого гонца тем временем обыскали. Он получил разрешение приблизиться к Хубилаю и вытащил из кожаной сумки лист, сложенный и скрепленный восковой печатью Мунке.

На глазах у Баяра и раненого Хубилай вскрыл письмо и прочел.

– Ну вот и все. Он уже знает.

Раненый гонец упал бы, не подхвати его Баяр, который словно не замечал запаха мочи и пота. Он почувствовал, что юноша горит. Жар – верный признак лихорадки. Даже в такой ситуации Баяр поразился его худобе. Гонец голодал, чтобы доставить письмо… Интересно, что за важная новость заставила отправить двенадцать гонцов с одним и тем же посланием? Опытный воин подозревал: о добрых вестях так радеть бы не стали. Он подозвал помощника.

– Разыщи шамана. Если гонца можно спасти, пусть вытащит ему из плеча наконечник стрелы и прочистит рану. Вот, забери его. – Он передал теряющего сознание юношу помощнику и вытер руки о штаны.

Хубилай побледнел. Письмо он прочел и теперь бездумно сжимал листок со сломанной печатью, уставясь вдаль тусклыми, как мутное стекло, глазами. Затем подошел к Баяру, и у того сердце упало.

– Все плохо? – чуть слышно спросил он.

– Да, все плохо, – отозвался Хубилай хриплым от горя голосом.

После вынужденного переезда на запад Сюань впервые чувствовал себя живым. Умения и сноровка не исчезли; они просто спали, как семена под осенними листьями. Его люди ощущали то же самое. В плену они состарились, лучшие годы прошли впустую, но чем дальше от Ханчжоу, тем меньше их тяготило прошлое. Его полностью затмила новость, которую они узнали, покидая город. Удалось перехватить монгольских гонцов, спешивших на юг. Все они везли одинаковые послания, написанные на их родном языке.

Сюань видел одно из тех писем, испачканное кровью гонца. Лишь очень мнительный человек мог заподозрить уловку в сообщении о смерти хана, двигавшегося на юг. Сюань стал именно таким за годы изоляции у сунцев, но даже он надеялся, что это правда. Он помнил о традициях, которым с рабской покорностью следуют монголы. Если они повернут домой, значит услышаны его молитвы – да что там, молитвы всех сунцев.

Сюань покачал головой на ветру – навел порядок в мыслях. Не важно, жив ли Мунке-хан или же затеял хитрую игру. Не важно, доживет ли он до дня, когда сунская армия разыщет тумены Хубилая. Главное, в Ханчжоу Сюань больше не вернется.

Он посмотрел на старшего сына, который держался по правую руку от него. У Ляо Цзина до сих пор голова кружилась от свободы – и не важно, куда они едут и с кем будут сражаться. Военной подготовке Ляо Цзин отдал весь свой юношеский пыл. Сюань улыбнулся самому себе. Люди тянутся к его сыну. Если бы империя сохранилась, из него получился бы отменный Сын Неба… Хотя какая разница? Они свободны! Свобода для его людей – как вода для истомившихся от жажды.

С сунскими полками выезжали восемь тысяч человек, и в общей суматохе Сюань без труда вызволил из плена других своих детей. Он просто послал за ними двух всадников, которые получили особые приказы. Авторитет Сюаня никто под сомнение не ставил, а если и ставил, гонцов его не трогали. На деньги двоюродного брата Сюань даже слуг детям нанял. В первую же безлунную ночь он отправит детей на север вместе с лучшими из уцелевших цзиньцев. На родине они не пропадут. Ляо Цзин еще не ведал, что и его отец решил отправить подальше от монгольских туменов.

По обе стороны от цзиньцев ехали сунские вельможи. Цзин Ань сдержал слово и выделил почти пятьдесят тысяч воинов, половину из которых составляли кавалеристы. Сюань не представлял, что молодой вельможа столь могуществен, но, видимо, Цзин Ань был потомственным военачальником. Он даже уговорил двоюродного брата, который примкнул к нему и привел еще сорок тысяч воинов. Сюаню полчище казалось несметным, а братья сетовали, что их не поддерживают ни совет, ни император.

Сотни пушек замедляли скорость продвижения раза в три, но черные цилиндры, громыхающие по сунским дорогам, придавали Сюаню мужества. Порой он даже представлял, как сокрушит монголов, бесчинствующих на сунской земле. Убедительная победа объединит совет вельмож настолько, что они выступят против опаснейшего врага на севере. В самом оптимистичном настроении Сюаню верилось, что ему вернут былые владения. Мечта красивая, но… Сюань улыбался собственной наивности. Монголы не знали поражения в течение жизни уже нескольких поколений.

По-настоящему хотелось, чтобы гордое шествие цзиньцев видел Хун Сяовэнь. Неприветливый сунский командир исчез, едва получив приказ явиться в казармы. «Трус, каких мало», – подумал Сюань. Впрочем, особого значения не имело и это.

Идти до Шаояна оставалось недолго, дозорных выслали высматривать тумены Хубилая. Несколько месяцев назад монголов видели здесь. Сюань не рассчитывал, что они так близко. Он все равно их выследит и разобьет. Сюань погладил коня по холке, снова насладившись пьянящей свободой, повернулся к Ляо Цзину и постарался перекричать шум, который поднимали кони и люди:

– Доставай знамена, Ляо Цзин! Покажем сунцам, кто мы!

Мелькнула белозубая улыбка – сын передал приказ знаменосцам, ехавшим по разные стороны от него. Изготовить знамена оказалось сложнее всего. Ткань нашли без труда, но Сюань задействовал лишь своих людей. Вдруг услышат вельможи или, чего пуще, император? Из желтого шелка выкроили длинные знамена и нанесли на них родовой герб Сюаня. Пока знаменосцы разворачивали желтые полотнища, Сюань даже вздохнуть не решался. На ветру знамена казались золотыми полосами.

Последние цзиньские воины подняли головы. У многих на глаза навернулись слезы: увидеть такое зрелище они уже не чаяли. Знамена цзиньского императора приветствовали криками, а Сюань едва дышал от гордости, счастья и боли.

Глава 29

День клонился к вечеру, а тумены стояли на том же месте – буквально в паре миль к востоку от Шаояна. Воины увидели, что Хубилаю ставят юрту, и не отпускавшее их напряжение стало спадать. Раз ставят юрту, приказа немедленно сниматься с места не будет. В общей сложности свободных коней было триста, скачущий табун напоминал осенние листья: бурые, рыжие, серые… Кровь и молоко кормили всадников; кроме того, на конях перевозили всевозможный груз – от пластин для доспехов, веревок и клея до сырных голов. Из всех народов лишь монголы могли отъезжать от главного лагеря на сотни миль – в этом и заключался секрет их успеха.

Словно в трансе, Хубилай стоял на лугу, окруженный воинами и лошадьми. Вдали виднелись телеги, которые медленно подтягивались к лагерю. Баяр снова подошел и что-то спросил, но Хубилай не ответил. Он молчал, полностью погруженный в себя.

Юрту соорудили по приказу Баяра. Тот не на шутку беспокоился. Письмо, о чем бы в нем ни говорилось, потрясло ханского брата до глубины души. За допрос ямского гонца без приказа могут выпороть; тем не менее, пока того поили чаем и кормили хлебом и мясом, Баяр смотрел в оба. Гонец жевал, но взгляд у него был отсутствующий, как у Хубилая, и военачальнику страстно хотелось отвести его в сторонку и выпытать правду.

Телеги встретили без особой радости: женщин и детей-то почти не осталось. Волов и верблюдов отпустили пастись. Поставили горны, насыпали уголь, и вскоре железо накалилось докрасна. Воины не спеша делали свои дела. Кто-то разминал ноги и спину, кто-то справлял нужду, зная, что не задержится на этом месте. Кто-то воспользовался паузой, чтобы наточить клинок, починить лук и стрелы. Кто-то ел, кто-то болтал, но странное безмолвие понемногу расползалось над туменами, и все больше воинов чувствовали: случилось недоброе.

Когда юрту приготовили, Баяр снова подошел к Хубилаю.

– Господин мой, тебе можно отдохнуть, – объявил он.

Военачальник глянул на него, мыслями явно витая в дальней дали.

– Вели принести тюки с моими вещами, – негромко попросил он. – Мне там кое-что нужно.

Баяр поклонился и отошел. События странного дня подсказывали: к Хубилаю следует вернуться поскорее. К телегам он отправил четырех дозорных: пусть принесут огромные тюки, перевязанные веревками.

– Несите их в юрту, – приказал Баяр дозорным. Хубилай даже не шевельнулся. – Господин мой, вести настолько ужасны? Скажешь мне, в чем дело?

– Мунке-хан мертв, – чуть слышно ответил Хубилай. – Мой брат мертв. Я больше его не увижу.

Баяр вздрогнул от ужаса и покачал головой, словно прогонял дурную весть. Хубилай исчез в полумраке юрты. Баяру казалось, ему перекрыли воздух сильным ударом в грудь. Он наклонился вперед, прижал руки к коленям и заставил себя думать.

Урянхатай оказался неподалеку и видел, как Баяр потрясен словами Хубилая. Он с опаской подошел к молодому военачальнику: новость услышать хотелось, но орлок заранее ее боялся.

Баяр понял, что его реакцию видели многие. Воины даже не притворялись, что не подслушивали. Наказание наказанием, только Баяр сомневался, что гонцов теперь оставят в покое. Шила в мешке не утаишь. Его даже пот прошиб. Весть разнесется по всему миру, войны прекратятся, города замрут. Владыки поймут, что их снова бросает в водоворот. Кто-то испугается, кто-то станет точить мечи…

– Мунке-хан мертв, – объявил Баяр своему командиру.

Урянхатай побледнел, но быстро взял себя в руки.

– Как это случилось? – спросил он.

Баяр беспомощно развел руками. Все завоевания Хубилая в сунских землях ставились под угрозу одним-единственным письмом. У командира путались мысли. Губы Урянхатая сжались в тонкую бескровную полоску.

– Возьми себя в руки! Мы и прежде теряли ханов. Народ справится. Пошли потолкуем с гонцами. Им наверняка известно больше нашего.

Баяр не ответил, но следом за Урянхатаем двинулся к непострадавшему гонцу, который уставился на орлока, как кролик на удава.

– Так, выкладывай все, что знаешь!

Тот встал, чуть не подавившись пищей.

– Это дело рук ассасина, командир.

– Орлок! – рявкнул Урянхатай.

Гонец содрогнулся, но повторил:

– Орлок. Меня послали вместе с дюжиной других гонцов. Еще больше отправили на север, к цзиньским почтовым станциям.

– Что? – Урянхатай шагнул к нему. – Вы были на сунской территории?

– Да, орлок, хан двигался на юг, – заикаясь, пролепетал гонец. Вообще-то, посланников трогать запрещалось, но рано или поздно ему придется выложить обстоятельства гибели хана. Репутация ямских гонцов уже подорвана, и прежнего доверия им не видать.

– Где ханское войско? Сколько в нем человек? – выспрашивал Урянхатай. – Мне что, каждую подробность клещами из тебя вытягивать?

– Нет… Я… Прости, орлок. Туменов двадцать восемь, только дальше они не пойдут. Орлок Серянх ведет их обратно в Каракорум. Ариг-Буга, младший брат хана, уже наверняка слышал весть, он ведь в столице. Хулагу либо уже узнал о ней, либо узнает со дня на день. – Под ледяным взглядом Урянхатая гонец лихорадочно подбирал слова. – Тело Мунке-хана обнаружили при мне, орлок. Сейчас все вернутся в Каракорум и будут ждать там избрания нового хана.

– Мальчишка… При мне Субудай Багатур услышал весть о смерти Угэдэй-хана. Не учи ученого.

– Не буду. Прости, орлок.

Урянхатай повернулся к Баяру, злясь на ямского гонца и его нервозность.

– У тебя есть вопросы?

– Только один, – ответил Баяр. – Как убийца добрался до хана, окруженного таким войском?

Казалось, хлеб с мясом стали изможденному гонцу поперек горла.

– Ассасин… оделся ямским гонцом. Его допустили к хану. Обыскать обыскали, но, говорят, он припрятал нож.

– Господи Иисусе… – пробормотал Урянхатай.

Баяр взглянул на него с удивлением, хотя молитвенные восклицания распространялись даже среди тех, кто не был знаком с христианской верой.

Хубилай зашел в юрту и долго стоял не шевелясь. Хотелось, чтобы пришла Чаби, да позвать ее не было сил. Вокруг шумели воины, но, к счастью, войлочные стены защищали от их взглядов. Слезы не шли, но Хубилаю сейчас хотелось побыть одному. Мысли текли медленно и лениво. Мальчишкой он как-то раз накупался в ледяной воде до того, что руки и ноги онемели. Вытащил его Мунке – а потом смеялся, когда скрючившегося на берегу Хубилая била дрожь.

В голове теснились сотни воспоминаний, тысячи бесед. Вспоминалось и как Мунке послал его бить сунцев, и как пятнадцатилетними они нашли в долине старую юрту. Пока родители спали, Хубилай и Мунке отправились крушить ее железными прутьями. Гнилое дерево и войлок обрушились под бешеными ударами юнцов, которые в запале едва не покалечили друг друга…

Такие истории на ханских похоронах не рассказывают – ничего важного, просто двое мальчишек среди ночи наделали глупостей. И ведь исключительно ради забавы. Потом, кстати, выяснилось, что юрта не брошенная. Вернувшийся хозяин кипел от гнева и клялся разыскать злодеев, да так и не разыскал. Сколько воды утекло с тех пор, а Хубилай невольно улыбнулся. Друзей он терял и прежде, но считал, что братья будут рядом вечно. Со смертью Мунке у него словно земля ушла из-под ног.

Хубилай едва почувствовал, как колени подогнулись. Очнулся он на толстых рулонах ковров. Вокруг поднималась пыль. Не хватало воздуха, и он бездумно потянулся к кожаным завязкам доспехов и ослабил их настолько, что раздвинулись лакированные пластины на груди. Последнюю завязку он дернул в приступе гнева и скинул пластины. Затем Хубилай снял шлем, поясные пластины и швырнул на матерчатый пол. Вскоре он разоблачился полностью, оставшись лишь в узких штанах и рубахе из жесткого шелка с длинными рукавами, которые приходилось заворачивать, как манжеты. Без доспехов стало легче. Хубилай сел, обхватил колени руками и стал думать о том, что делать дальше.

Скачущего галопом разведчика Баяр увидел раньше, чем Урянхатай, и похлопал орлока по плечу. Вместе они наблюдали, как дозорный направляет коня к единственной юрте, которую видел среди массы отдыхающих коней и людей.

Дозорный спешился у юрты, но Баяр перехватил его и за руку отвел туда, где разговор не услышит Хубилай.

– Докладывай! – велел он.

Дозорный покраснел, лицо его покрылось капельками пота. Он прискакал издалека и очень спешил. Вот он глянул на юрту и поклонился обоим военачальникам.

– Приближается сунское войско. Там десять пехотных полков, а то и больше, пять кавалерийских и много пушек. У них там дозорные, поэтому посчитал я на глазок – и скорее обратно.

– Далеко они? – спросил Урянхатай, глянув на одинокую юрту.

– Милях в тридцати к востоку. – Дозорный махнул рукой, показывая, как по небу движется солнце.

– Раз у них пушки, до завтрашнего дня они сюда не доберутся, – с облегчением проговорил Баяр.

– Либо увидят нас и рванут вперед без пушек, – мрачно уточнил Урянхатай. – Так или иначе, это не важно. Мы должны отступить.

Дозорный изумленно смотрел то на орлока, то на его помощника. Он уезжал далеко и понятия не имел о вести, которую принесли в его отсутствие. Ставить его в известность никто не спешил.

– Седлай свежего коня и скорее возвращайся в дозор, – велел Урянхатай. – Нужно, чтобы за сунцами присматривали. Нет, лучше возьми еще троих и расставь по секторам, чтобы быстрее докладывать мне об обстановке.

Дозорный поклонился и убежал выполнять приказ.

То, что собирался сказать Баяр, осталось несказанным, потому что из юрты вышел Хубилай. Доспехи он снял, и оба военачальника изумились перемене в его облике. Рубаху из золотого шелка Хубилай подпоясал широким темно-красным кушаком. На груди красовался вышитый изумрудный дракон – символ цзиньской знати. В руках Хубилай держал длинный меч; приближаясь к своим военачальникам, он стиснул ножны так, что костяшки пальцев побелели.

Баяр и Урянхатай опустились на колено и склонили головы.

– Господин мой, очень жаль слышать такую новость, – проговорил Урянхатай и увидел, что взгляд Хубилая устремлен на четверых дозорных, которые оседлали коней и галопом помчались на восток. Орлок решил дать объяснения прежде, чем его спросят: – Господин мой, на запад движется сунская армия. Воспрепятствовать нашему отступлению они не успеют.

– Нашему отступлению, – эхом повторил Хубилай, словно не понимая, о чем речь. Под пристальным взглядом его желтых глаз Урянхатай начал заикаться.

– Господин, можно держаться впереди сунцев. К весне попадем в цзиньские земли. Ямской гонец сказал, что ваши братья уже получили весть. Они вернутся домой.

– Орлок, ты не понимаешь меня, – негромко проговорил Хубилай. – Я уже дома. Это мое ханство, и я его не брошу.

Урянхатай сделал большие глаза, сообразив, что значит цзиньский наряд Хубилая.

– Господин мой, состоится курултай, соберутся тайджи. Ваши братья…

– Мои братья тут ни при чем, – строго произнес Хубилай. – Я решил, что завершу начатое. Это мое ханство. – В голосе Хубилая звучало изумление, словно он лишь сейчас осознал, что за смятение царит у него в душе. Желтые глаза сияли ярче золотых слитков. – Это моя империя, Урянхатай. Меня отсюда не прогонят. Готовь тумены к битве, орлок. Я дам врагу бой и сокрушу его.

Сюань мерил шагами ночной мрак. Столько мыслей, столько воспоминаний – разве тут отдохнешь? Странная это вещь – армия, порою чудеса творит с людьми. В одиночку человек убежал бы, а с друзьями и командиром стеной стоит. Только есть и спать нужно всем. Сюань и раньше устраивал привалы вплотную к врагу – странно, словами не передать. Войска стояли так близко, что на темнеющей равнине виднелись светящиеся точки монгольских костров. Сунские владыки всюду расставили стражников и дозорных, хотя никто не ждал, что монголы нападут ночью. Быстрота и маневренность – вот в чем сила монголов, а темнота лишает их этих преимуществ. Бок о бок спят те, кто при свете дня разорвет друг друга на части… Сюань улыбнулся: так нелепо умирают лишь люди. Волки пожирают оленей, но спать и видеть сны рядом с жертвой не станут.

Заколыхались тени. Сюань перепугался, поднял голову, но успокоился, заслышав голос сына.

– Я здесь, Ляо Цзин, – прошептал он.

К нему приблизился маленький отряд, и даже во тьме Сюань узнал каждого. Четверо детей – единственный след, который он оставил на земле. Цзин Ань это понимал. Молодой сунский вельможа был так великодушен! Сюань мог привезти сюда детей и без разрешения Цзин Аня, хотя тогда их наверняка обнаружили бы. Сюань рискнул, поговорив с ним начистоту, и не прогадал. Цзин Ань сразу его понял.

Сюань вручил сыну мешочек с монетами. Ляо Цзин взглянул на него с удивлением, в звездном свете тщась рассмотреть отцовские черты.

– Что это? – тихо спросил он.

– Дружеский дар, – ответил Сюань. – На первое время хватит. Останешься в живых, да еще среди родичей. Уверен, помощь ты найдешь везде, но в любом случае это твой шанс жить своей жизнью и обзавестись детьми. Ты ведь этого хотел, да, Ляо Цзин?.. Тебя услышали. Ну, езжай! Я нашел тебе коней и двух сопровождающих. Люди верные, хотят домой… Слишком большую свиту давать опасаюсь – еще ограбят. – Сюань вздохнул. – Стыдно, но я разучился доверять людям.

– Я никуда не поеду! – крикнул сын. Сестры зашикали на него, а Ляо Цзин протянул мешок с монетами им; сам же подошел к отцу и, склонив голову, зашептал Сюаню на ухо: – Остальные пусть едут, а я служу у тебя в полку. Позволь мне остаться с тобой! Позволь мне биться бок о бок с тобой.

– Лучше живи, – коротко ответил Сюань. – Завтра здесь многие погибнут, возможно, и я тоже. Если такое случится, хочу знать, что мои сыновья и дочери живы и свободны. Как твой командир, Ляо Цзин, приказываю отправиться с ними. Да хранит вас моя любовь!

Сын промолчал. Он стоял в сторонке и смотрел, как младший брат и сестры в последний раз обнимают отца. Затем, не сказав ни слова, повел их к скрытым мраком коням. Сюань почти ничего не видел, но слышал, как младшая дочка всхлипывает и зовет папу. Сердце защемило.

Маленький отряд шагал по лагерю, и Сюань в очередной раз порадовался, что заранее получил разрешение Цзин Аня. Хоть сунские часовые во тьме не кричат. Цзин Ань затею одобрил и даже подписал бумаги, которые помогут, если детей остановят на сунской земле. Шанс остаться в живых Сюань им дал, а дальше уж как получится.

Послышались шаги, и его осенила неприятная догадка. Он не удивился, когда темная фигура заговорила голосом Ляо Цзина.

– Младшие уехали. Если завтра ты погибнешь, я буду рядом, – заявил молодой человек.

– Сын мой, напрасно ты меня ослушался, – начал Сюань строго, а продолжил куда мягче: – Но раз уж ослушался, прогуляйся со мной. Я теперь не засну.

Ему на удивление, Ляо Цзин протянул руку и коснулся его плеча. В семье Сюаня напоказ чувства не выставляли, тем ценнее было это проявление. Сюань улыбнулся, и они зашагали по лагерю.

– Давай я расскажу тебе о враге, Ляо Цзин. Монголов я знаю всю жизнь.

Каракорум снова кишел воинами, на равнинах перед городом стояли тумены, в каждой комнате внутри городских стен разместилось по семье. Домой вернулись двести тысяч человек, истребив всю дичь на сотню миль вокруг столицы. В тесных лагерях частенько говорили о восточном Шанду: там, мол, места хоть отбавляй.

Ариг-Буга стоял в самом глубоком подвале города. Жизнь кипела высоко над головой. А тут было холодно. Он тер руки, покрывшиеся гусиной кожей. В подвале лежало тело старшего брата, и Ариг не мог отвести от него глаз. Будучи приверженцем традиций, Мунке оставил указания относительно собственных похорон: прах нужно отвезти в горы, где похоронен его дед. Закончатся приготовления, и Ариг-Буга сам отвезет его туда. Земля родины поглотит тело брата.

Мунке обернули тканью, жуткую рану на горле – глубокий разрез с белыми краями – зашили. Но все равно Ариг-Буга дрожал, оставшись в темном подвале наедине с жалкими останками любимого брата. На время своего отсутствия Мунке доверил ему Каракорум. Он даровал ему родовые земли. Хан понимал: над кровным родством и братскими узами не властна даже смерть.

– Брат, твои наказы выполнены, – сказал Ариг-Буга трупу. – Ты доверил мне столицу, и я не подвел. Хулагу уже в пути, чтобы отдать тебе последний долг.

Ариг-Буга не плакал. Слезы и опухшие глаза Мунке презрел бы. Ариг собирался напиться до беспамятства, пойти к воинам, погорланить песни, выпить еще. Может, тогда и порыдает без зазрения совести.

– Хубилай тоже скоро будет здесь, – сказал брату Ариг-Буга и тихонько вздохнул. Пора возвращаться на поминальный пир. Хотелось сказать погибшему брату кое-что еще, да слова не шли, точно Мунке был жив и слушал. – Прости, что меня не было рядом, когда наш отец спасал Угэдэй-хана. Прости, что меня не было рядом, чтобы спасти тебя. Я бы жизнь за тебя отдал, клянусь, Мунке! Ничего другого не пожелал бы.

Эхо разнесло его слова по подвалам. Ариг-Буга взял погибшего за руку. Какая тяжелая!

– Прощай, брат! Постараюсь стать таким, каким ты хотел меня видеть. Это будет лучшей памятью о тебе.

Глава 30

Солнце еще не встало, и серый свет не возвестил о приближении зари, а оба лагеря проснулись и стали готовиться к битве. Заваривали чай в тысячах чайников, готовили обильную еду. Воины отливали, а то и не по разу: от волнения мочевые пузыри ослабли. У сунцев пушкари осматривали свои драгоценные орудия, вытирали отполированные ядра, проверяли, не отсырел ли порох.

Когда забрезжил бледный свет, называемый волчьей зарей, армии увидели друг друга. Монголы уже оседлали коней и выстраивались в минганы, в бою независимые друг от друга. Воины выпрямляли затекшие спины, проверяли луки, натягивали на них тетивы, расправляли гудящие плечи.

Кое с чем до рассвета не справиться, но едва лишь стало можно отличить белую нитку от черной, Цзин Ань поставил пушкарей в переднюю шеренгу. Часть выстроил по флангам, чтобы в случае атаки показать монголам черные пасти пушек. Цзин Ань видел, как вражеские командиры разглядывают его полки, объясняют друг другу особенности построения. Сунец улыбнулся. При всей своей храбрости и быстроте к его войску монголы поскачут под градом ядер. Он постарался извлечь урок из поражений других военачальников. Представил себя на месте монголов: чем можно нейтрализовать такую силу. Вариантов Цзин Ань не видел. Монголы – вшивые дикари, а он – высокородный вельможа из древней империи.

Сунские полки выстроились за орудиями. Цзин Ань сидел в седле и наблюдал, как подчиненные расставляют стрелков. Ручницы тяжелые, перезаряжаются медленно, стреляют неточно. Впрочем, из них начнут палить вместе с пушками, так что вряд ли промажут. Когда ядра и порох кончатся, в бой вступит кавалерия. Еще дальше своего часа безропотно ждали мечники в блестящих доспехах из железа и дерева. Туда Цзин Ань и поставил цзиньцев – под надежную защиту пушек.

Изгнанный император ему нравился. Поначалу молодой вельможа думал, что Сюань из тех, кто кичится своим утраченным положением. На деле тот напомнил ему отца, умершего почти десять лет назад. Оба потеряли вкус к жизни, обладали тонким чувством юмора и повидали больше, чем хотелось помнить. Цзин Ань сомневался, что цзиньские солдаты сбегут, но полагаться на столь пожилых людей не мог. На заре они рвались в бой, но поможет ли рвение сражаться наравне с теми, кто в два раза моложе? Цзин Ань решил следить за цзиньцами во время боя, чтобы их слабость не заразила других.

Солнце явно не спешило подниматься над восточным горизонтом. Цзин Ань представлял, как в Ханчжоу на него смотрят те, кто до сих пор не почувствовал опасности для культуры и императорской власти. Дураки! Пока солнце не село, он надеялся разбить армию, осмелившуюся вторгнуться на сунскую землю. Громкая победа вознесет его на невиданные высоты. «Всего один день, – твердил себе Цзин Ань. – Один тяжелый день».

Хубилай сидел на коне, Урянхатай и Баяр – тоже верхом, по обе стороны от него. Другие командиры выстраивали тумены, но оставались в полном распоряжении троицы, наблюдающей за сунцами.

– Не понимаю, откуда там знамена цзиньского императора, – проговорил Хубилай, хмуро глядя вдаль. – Они что, издевки ради подняли знамена поверженного нами врага? Если так, они дураки. Мы разгромили цзиньцев. Такими флагами нас не запугать.

– Господин мой, куда важнее то, что пушки снижают их маневренность, – заявил Урянхатай. Он покраснел от гнева, ведь Хубилай не пожелал слушать об отступлении. От досады тон его стал высокопарным и менторским. – Сунцы слишком уповают на свои мощные орудия. Отступить еще не поздно. Осмелюсь напомнить, что я с самого начала был против битвы. Боевой порядок врага только укрепляет меня в этом мнении.

Как ни досадно, Урянхатай был прав. Пока не услышал о гибели брата, Хубилай собирался объехать сунские полки, заставить их пуститься в погоню и бросить пушки. Или медленно, но верно вымотать врага, потом выбрать удобный момент и напасть.

Благоразумнее всего не позволить врагу воспользоваться своим главным преимуществом. Пушки Хубилая – и захваченные, и каракорумские – ржавели в сотнях миль отсюда. В нужное время на нужном месте тяжелые орудия исключительно сильны, но с места их не сорвешь, быструю кавалерию они тормозят существенно. Похоже, сунский командир этого не понимал.

Внешне спокойный, Хубилай чувствовал, как наружу пробивается, процарапывается нечто дикое. Напасть на сильного врага! Выплеснуть на черные пушки всю боль, всю скорбь по погибшему брату! Показать Мунке, что он тоже храбрец, не важно, увидит это дух брата или нет.

– Сунь-цзы писал, что для победы нужно выполнить семь условий, – начал Хубилай. – Перечислить их тебе?

– Господин мой, Сунь-цзы пушек в жизни не видывал, – упрямо пробурчал Урянхатай.

– Вопрос первый. У кого моральный перевес? За кем правда, орлок? Для людей это важно. Сунцы защищают родину, но я внук Чингисхана, значит эта земля моя.

Урянхатай промолчал, хотя встревожился не на шутку. Таким целеустремленным Хубилая он еще не видел. Книжного червя из него вытравили, а как подействует горе? Орлоку было страшно.

– Вопрос второй. Кто из военачальников талантливее? Тут я выбираю вас с Баяром. Сунцы построили дом со стенами из пушек, с места такой не сдвинешь. Вопрос третий. На чьей стороне Земля и Небо? По-моему, условия равные: тут равнина, в небе ни облака.

– Господин мой… – попытался вставить Урянхатай.

– Вопрос четвертый. У кого строже дисциплина? У нас, орлок. Наши люди с рождения закалены и испытаны тяжелыми условиями. В сунских городах же характер не закалить. Вопрос пятый. Чья армия сильнее? Численное преимущество на стороне сунцев, зато мы уже громили их войска. Считаю, перевес тут тоже у нас. Шестой вопрос. У кого воины лучше подготовлены? У нас. Каждый наш воин сражался и побеждал много раз. Мы опытные бойцы, мы лучшие тумены ханства. Сунцы же слишком привыкли к миру. – Хубилай остановился. – Последний вопрос необычный. У кого разумнее система поощрений и наказаний? Если я понял правильно, Сунь-цзы ценил грамотных предводителей. Сунцев я не знаю, поэтому определить не могу, так что здесь тоже равенство. Баланс в нашу пользу, орлок.

– Господин мой, но пушки…

– Пушки нужно чистить после каждого залпа, – резко перебил Хубилай. – Из стволов нужно удалять уголь и горящие тряпки. Мешок с порохом нужно поставить на место и проткнуть камышинкой, набитой черным порохом. Ядро нужно поднять и аккуратно вкатить в дуло. На все это нужно время, орлок, а мы его не дадим. Сунцы сделают один залп, а потом мы перебьем пушкарей. Один залп мы выдержим.

Он смотрел на подготовившихся к бою сунцев, но вдруг опалил желтым взглядом Урянхатая.

– Я должен уважать врагов, не знающих, что такое война? Я должен бояться их пушек и пороха? Нет, орлок, не стану.

– Господин, одумайся, прошу тебя. Пусть день-другой посидят без воды. Пусть помучаются от голода, пока мы кормимся на их земле и крепнем. Позволь мне спалить окрестные города; пусть раскроются, нанесут ответный удар.

– К тому времени на помощь им подойдет очередная армия, – посетовал Хубилай. – Ты еще не понял, что сунцев больше, чем муравьев? Сегодня на их гонор я отвечу гонором. Заткну дула их пушкам.

– Господин мой, тебе на поле боя нельзя! – в ужасе воскликнул Урянхатай. – Если тебя убьют…

– Убьют так убьют. Орлок, я принял решение. Ты либо со мной, либо с другим командиром.

Урянхатай медленно кивнул, наконец поняв, что Хубилай решение не изменит. И на сунцев посмотрел иначе – теперь с этой армией уж точно предстоит биться.

– Тогда, господин, при атаке предлагаю максимально разомкнуть ряды, а на первый залп ответить мощной контратакой стрелков и конницы. Еще я оставил бы в резерве две группы по пятьсот вооруженных всадников, чтобы поддержали контратаку, едва в рядах врага появятся бреши.

Хубилай неожиданно улыбнулся.

– А ты забавный, Урянхатай. Надеюсь, ты переживешь сегодняшнее сражение.

Орлок поморщился.

– Я тоже, господин мой. С твоего позволения я передам приказы минганам – велю сначала целиться в пушкарей.

Хубилай кивнул, и орлок продолжил:

– Тылы сунцы пушками почти не прикрыли. Баяр достаточно опытен, он возьмет тумен и атакует врага с тыла.

Скупая похвала заставила Баяра улыбнуться.

– Прекрасно, – отозвался Хубилай.

На душе стало легче: решение он принял. Да, именно так – он ринется на пушки вместе с туменами, высоко подбросив кости своей судьбы.

Урянхатай передал новые приказы командирам минганов, те – командирам джагунов, и так далее вплоть до тех, кто командовал лишь десятью воинами. Солнце еще не поднялось, а каждый уже понял, что от него хочет Хубилай. Никаких речей – даже выступи он, его услышали бы лишь немногие. Военачальник наблюдал за своими воинами, но те приказам не удивлялись и спокойно готовились к битве – в последний раз проверяли коней и оружие. Хубилай вознес беззвучную молитву духу покойного брата. Сегодня погибнут те, кто остался бы в живых, прими он иное решение.

Хубилай замер в седле: завеса горя вдруг упала, и он снова увидел солнце. Казалось, он слышит голос Мунке: брат не то злился, не то смеялся над ним. Неужели это Мунке стоит у него за спиной? Хубилай пришпорил коня и поскакал к Урянхатаю и Баяру, которые обсуждали с воинами план битвы. Он даже не спешился.

– Орлок Урянхатай, у меня новый приказ. Мы двинемся прочь от этой армии к Ханчжоу. Если сунцы бросят пушки и устремятся в погоню, мы вернемся и разорвем их на части. Если погонятся за нами с пушками, устроим атаку, пока орудия еще на повозках.

– Слава богу! – выпалил Урянхатай.

Вокруг все заулыбались, и Хубилай почувствовал, какое напряжение они испытывали. И ведь ни один приказу не воспротивился. Сердце военачальника наполнилось гордостью.

– Мы тумены Мунке-хана, – напомнил он. – Мы приходим, наносим удар и уходим. По коням! Оторвемся от сунских идиотов!

Воины засмеялись. Новый приказ передавали из уст в уста, слова Хубилая повторяли сотни раз. Сунцы стояли менее чем в миле от них и изумленно смотрели, как тумены уносятся прочь, оставляя пыль, навоз и общипанную траву.

Темник Салсанан не предполагал, что берется за трудное задание, когда отправился на юг, отделившись от ханских туменов. Где Хубилай, он точно не знал, но рассчитывал разыскать его по шлейфу сожженных городов и деревень. Однако следов прошедшей армии на сунской земле почти не осталось. Да, скота было мало, да, крестьяне разбегались при виде солдат, ищущих съестное, только разве это след опустошения и разорения, который рассчитывал увидеть Салсанан?

Его воины, восемьдесят тысяч человек, даже припасов обычных не захватили. На каждого было по два запасных коня, и ежедневно несколько лошадей ломали ноги. Хромых и слабых тотчас забивали, обеспечивая двести человек мясом на ужин. Оставались только кости, хотя даже их часто разбивали ради питательного мозга.

После месяца поисков Салсанан начал просыпаться с мыслью: «Эх, ну почему погиб Мунке-хан?!» Вокруг столько городишек – грабь, не хочу. Лишь чувство долга останавливало Салсанана. Воины у него дисциплинированные. Но куда подевался Хубилай? Даже в бескрайних сунских землях стотысячное войско затеряться не может. Салсанан допрашивал правителей каждого города и деревни. Те трепетали перед ним, но лишь префект Шаояна дал серьезную зацепку. Темник напоминал себе: тот, кого ему велено привезти в Каракорум, возможно, следующий хан. С тайджи-ученым следовало быть обходительным.

По пути на восток Салсанан выслал вперед дозорных, и те, вернувшись, рассказывали странные вещи. У дороги лежали перевернутые пушки; волов, которые тянули их, перебили. Туши разделали, срезав почти все мясо. В большинстве случаев мухи роились над головой, копытами и залитой кровью землей. Рядом с волами валялись убитые невооруженные крестьяне, даже после смерти сжимавшие кнуты и поводья. Салсанан улыбнулся, узнав типично монгольский «почерк».

Буквально через несколько миль он увидел первые остатки разбитой армии – трупы в дорожной пыли. Салсанан медленно проехал мимо, потом пришпорил коня – вот оно, поле боя, мертвецы всюду, свалены в кучи, как дохлые жуки.

Сунцев, бродивших среди убитых, Салсанан увидел издалека. Те узрели его всадников и замерли от страха. В любой битве кто-то да уцелеет. В хаосе боя они теряют сознание – кто от удара, кто от раны; через несколько дней выжившие поднимаются и бредут домой. Армия уходит, война продолжается без них. Салсанан скакал по полю боя, а раненые сунцы поднимали руки вверх. На окружавших их монголов они смотрели с безысходностью.

Салсанан восторженно кивал, разбирая письмена отгремевшей битвы. Она получилась тяжелой. Погибло много монголов, трупы и сломанные копья которых рассказывали об атаках. Сунцы несколько раз отгоняли тумены Хубилая и почти обошли их с флангов. Сунский командир разгадал план военачальника и не запаниковал.

Темник поднял сломанную стрелу и почесал острием затылок. Раненых сунцев он допросит, но сперва обойдет поле боя, познакомится с «почерком» человека, который может однажды стать ханом.

Чуть в стороне от центра поля Салсанан разыскал место, где трава превратилась в грязную кашу. Тумен сначала бросили сюда, затем отвели обратно. Темник представил направление атаки. Он бродил по полю и хмурился, меняя мнение о младшем брате Мунке-хана. Мощь атаки свидетельствовала о прекрасной организованности. Сунцев подавили; сломанные окровавленные пики показывали, где они оказали сопротивление. Многолетний опыт велел искать следы второй атаки, которую сам он снарядил бы в удобный момент… Вон они! Салсанан подвел коня к скоплению трупов, ступая осторожно, чтобы не поскользнуться на мертвецах.

Вот здесь решился исход битвы. Землю усеяли арбалетные стрелы и искореженные ядра, порохом пахло до сих пор. Воины Хубилая скакали под сильным огнем по дуге, потом обратно. Салсанан словно почувствовал их решимость и удовлетворенно кивнул. Командир туменов сомнений не ведал.

Помощник подал темнику знак, призывая на другой участок.

– В чем дело? – спросил тот, подъехав.

Помощник показал на трупы, лежащие вокруг них. Мерзко пахло выпотрошенными кишками, мухи жужжали у самого лица. Салсанан отмахнулся от наглых насекомых и нагнулся над трупами.

– Они такие старые, – проговорил дозорный.

Салсанан огляделся, убеждаясь, что это действительно так. Погибшие казались сморщенными стариками, к тому же еще и истощенными.

– Зачем сунцам брать в бой таких стариков? – пробормотал темник.

Случайно наступив на желтое знамя, он наклонился и поднял обрывок. Ему попалась часть нарисованного знака, но Салсанан не разобрал, что это, и бросил мятую ткань.

– Кем бы ни были эти старики, против нас они воевали зря.

Взгляд Салсанана упал на труп человека с короткими седыми волосами. Остальные лежали вокруг него, словно погибли, пытаясь его спасти. Рядом, чуть ли не на трупе седого, лежало тело единственного юноши. Кого ранили мечом, кого стрелой. Остались лишь раны: сами стрелы из трупов вырвали.

Салсанан пожал плечами, не желая думать об этой маленькой тайне.

– Войско Хубилая наверняка рядом. Пусть воины прибавят шагу, а дозорные особо не таятся. Не хочу, чтобы нас атаковали свои.

Хубилая Салсанан нагнал на окраине города Чанся. Как волки на чужой территории, обе стороны поначалу осторожничали. Дозорные пересеклись и разъехались с сообщениями для своих командиров. Армии остановились подальше друг от друга, чтобы никто не чувствовал угрозы. Хубилай, как услышал новость, оборвал переговоры с префектом Чанся буквально на полуслове, захватил Баяра с Урянхатаем и выехал на встречу.

Состоялась она летним полднем, когда дул теплый ветерок, а голубизну неба нарушали редкие перистые облака. На двух военачальников лицом к лицу стояли шестнадцать туменов. Со стороны Хубилая – ветераны, закаленные в боях, бесстрашные, облепленные кровью и грязью. С другой стороны – свежие, полные сил воины в блестящих доспехах. Тумены изумленно взирали друг на друга и обменивались насмешками.

Хубилай зарделся от радости, увидев столь многочисленное монгольское войско. Салсанан спешился и отвесил поклон, и уж потом с коня сошел Хубилай.

– Вы даже не представляете, как мы вам рады! – проговорил он.

– Господин, выпало мне сообщить тебе печальнейшую из вестей… – начал Салсанан.

Улыбка Хубилая померкла.

– Мне уже известно, что мой брат погиб. Гонцы сообщили, сразу два.

Командир нахмурился.

– Господин, тогда я не понимаю. Коли гонцы разыскали тебя, почему ты не отправился домой? Весь народ собирается. Похороны хана…

– Мой брат Мунке дал мне поручение. Я намерен его выполнить.

Салсанан ответил не сразу. Что такое субординация, он знал давно и хорошо. Со смертью хана земля словно уходит из-под ног, исчезает привычная определенность. Он заговорил снова, заикаясь под взглядом желтых глаз ханского брата:

– Господин, мне велено сопроводить тебя в Каракорум. Такой приказ я получил. Ты говоришь, что не желаешь возвращаться?

– Я говорю, что не могу! – рявкнул Хубилай. – Не могу, пока не приструню сунцев. Тебя, Салсанан, послал мне Отец Небо. Твои тумены – нежданный дар.

Темник понял, к чему клонит Хубилай, и покачал головой; пока еще не прозвучал приказ, которого невозможно ослушаться.

– Господин мой, мы – не подкрепление. Мне приказано вернуть тебя в Каракорум. Скажи, где ваш лагерь, и я начну подготовку. Хан мертв. В Каракоруме проведут курултай…

Хубилай снова вспыхнул, на сей раз от гнева.

– Ты оглох? Сказал же, что не вернусь, пока не завершу начатое, то есть пока не добуду голову сунского императора. Даю тебе другой приказ. Твои тумены – подкрепление, нужное мне как воздух. С твоей помощью я исполню желание хана.

Салсанан стиснул зубы, пытаясь успокоиться. Гнев накрывал темника с головой, и ответ его прозвучал слишком резко:

– При всем уважении, господин, ты мной не командуешь, а я не командую туменами. Не желаешь возвращаться – я отправлюсь в Каракорум. Могу отвезти любые твои послания.

Хубилай отвернулся, накручивая на ладонь поводья. Безмолвные тумены Салсанана напоминали нескончаемый поток. Страстно хотелось присоединить их к себе, разом удвоив свои силы. За спиной у него воины-ветераны радовались, уверенные, что подоспела подмога. В такой светлый момент уход туменов Салсанана станет маленькой смертью. Хубилай покачал головой. Нельзя отпускать их. Чем дальше на восток, тем больше городов и людей, тем лучше дороги. До Ханчжоу каких-то пятьдесят миль, а сила и богатство окрестных городов уже ощущаются. Тумены Салсанана ему необходимы. Раз они пришли, значит его молитвы услышаны, значит высшие силы помогают ему в самый нужный момент.

– Ты не оставляешь мне выбора, – сказал Хубилай, зло сверкая глазами, и легко вскочил на коня. – Орлок Урянхатай и ты, Баяр, будьте свидетелями. – Военачальник повысил голос, чтобы слышали воины с обеих сторон: – Я, Хубилай из рода Борджигинов, внук Чингисхана, старший из братьев Мунке-хана…

– Не надо, господин мой! – пролепетал Салсанан, догадавшись, в чем дело.

Тот словно его не слышал.

– Во вражьем краю, перед всеми вами, объявляю себя ханом монголов, властителем улусов братьев моих, Хулагу и Ариг-Буге, Чагатайского улуса и прочих. Объявляю себя ханом цзиньских и сунских земель. Слышали вы нерушимое слово мое?

На миг воцарилась тишина, потом воины Хубилая заревели от радости, подняв оружие. Воины Салсанана ответили шумным одобрением.

Темник пытался что-то сказать, но голос его утонул в шуме и криках. Хубилай высоко поднял меч. Казалось, шум усилился вдвое, подчинив себе всех.

Новоявленный хан убрал меч и сверху вниз глянул на Салсанана.

– Еще раз скажи, что мне можно и что нельзя, – осведомился он. – Ну, скажи! Это мое право по рождению. Мне нужна либо твоя голова, либо клятва. – Он пожал плечами. – Выбирай, мне все равно.

Салсанан застыл, как в ступоре. Потом глянул на своих ликующих воинов, и остатки желания сопротивляться растаяли. Темник медленно опустился на колени, лицом к хану и к своему народу.

– Хан мой, господин мой, моя жизнь принадлежит тебе, мои юрты, лошади, соль и кровь, – проговорил он, глядя перед собой остекленевшими глазами.

Глава 31

Ранним утром Ариг-Буга стоял на равнине перед Каракорумом. Старшим сыновьям Мунке позволили стоять рядом с дядей. Асутаю исполнилось шестнадцать, Уренгташу – четырнадцать; широкие плечи обоих не оставляли сомнений, что юноши вырастут такими же сильными, как отец. У сыновей Мунке глаза покраснели от слез. Когда прилетела страшная весть, Ариг-Буга был к ним очень добр, и теперь молодые люди смотрели на него с обожанием.

Справа от брата стоял Хулагу, сильно загоревший в Персии и Сирии. На юге он оставил лишь небольшое войско под командованием Китбуки: кому-то следовало охранять города, новую империю, которую Хулагу себе завоевал. Гордость брата Ариг-Буга чувствовал почти физически. Багдад Хулагу усмирил, но в прилегающих районах миром и не пахло. В Каракоруме он не задержится.

Ариг-Буга потер шрам на изуродованном носу, потом опустил руку, решив в этот день не поддаваться дурной привычке. Взглянул на бесконечные тумены, на правителей, которые пересекли полмира, услышав о гибели хана. Посланцы далеких племен, объединенных Чингисом в молодую нацию, они прошли огромный путь вперед, о чем свидетельствовала их многочисленность и богатство.

Тело Мунке-хана покоилось на огромной крытой повозке, построенной специально для этого случая. В повозку запрягут сорок белых коней, тысячи мужчин и женщин пойдут за ней пешком. Их слезы просолят дорогу к последнему пристанищу деда Мунке. Гордые правители побредут за повозкой, как простолюдины, в знак скорби по отцу народа.

Ариг-Буга смотрел, как садится солнце. Скоро вдоль дороги, тянущейся из города, зажгут факелы и церемония начнется. Пока все ждут его. Ариг-Буга повернулся к Хулагу и увидел кивок брата. Улыбнулся, вспомнив напряженную встречу сразу после возвращения Хулагу. Впервые за много лет они выбрались из города, словно нищие пастухи, с бурдюками арака на плечах. Вокруг Каракорума горело много костров, у которых грелись мужчины и женщины. Братья присоединились к бдению – целую ночь проговорили о хане, о брате, которого потеряли. Они почтили память Мунке араком – выдували его в воздух – и оба напились до полного беспамятства.

Хулагу сильно загорел под безжалостным южным солнцем, он даже пах иначе – гвоздикой и незнакомыми пряностями. В первый же вечер брат с горящими глазами поведал ему о землях, которые повидал. Там залитые солнцем горы и древние тайны. Там персиянки с подкрашенными сурьмой веками танцуют до полного изнеможения, осыпая костры блестящими бусинами пота. Там огромные базары со змеями, фокусниками, медью и золотом. Еще до восхода Ариг-Буга понял, что империя Чингисхана Хулагу не нужна. Он влюбился в край пустынь, уже рвался обратно и жалел о каждом дне, проведенном на холодных равнинах родины.

Утром братья вставали на ноги со стонами – суставы чуть ли не скрипели, – зато отношения наладились.

Ариг-Буга медленно выдохнул, заставляя себя расслабиться. Время пришло, народ ждет его слова. Он сделал глубокий вдох, наполнив легкие дымом горящего ладана, который пропитал воздух.

– Мой брат Мунке доверил мне родину, равнины, где появился на свет Чингисхан. На время своего отсутствия он доверил мне Каракорум. Я продолжу его дело, учту его планы касательно малых ханств. Народ не должен остаться без присмотра – так мы условились.

У Арига бешено колотилось сердце, и он сделал еще один вдох.

– Я стану великим ханом, продолжателем рода Чингиса, рода Угэдэя, Гуюка и моего брата Мунке. Поклянитесь мне, исполните волю моего брата.

Хулагу первым преклонил колено, и Ариг-Буга положил руку ему на плечо. Сыновья Мунке поклялись следующими, на глазах у всего народа. Ариг-Буга посулил им богатства и земли. Что случится при ином раскладе, можно было не объяснять. После прилюдных клятв никто не вскружит мальчишкам головы россказнями об упущенном ханстве.

Насколько хватало глаз, везде воины последовали их примеру. Словно камни в воду посыпались – один за другим тайджи преклонили колени и пообещали Ариг-Буге свои юрты, своих коней, свою кровь и соль. Ариг-Буга содрогнулся и закрыл глаза. На курултае у Каракорума не хватало только Хубилая. Старший брат услышит новость от гонцов, готовых отправиться в путь, но к тому времени весь мир узнает, что у монголов новый хан. Хубилай – человек не слишком амбициозный, не то еще в молодости бросил бы вызов Мунке. Ариг-Буга отогнал сомнения. Хубилаю следовало вернуться домой сразу, как услышал о гибели брата, а он не вернулся. Хубилай – мечтатель, рожденный сидеть в библиотеках среди свитков, а не править. Осмелится бросить вызов – Ариг-Буга ответит силой целого народа.

Он улыбнулся, представив книжного червя на войне. Хубилай отправил домой женщин и детей, сопровождавших его воинов. Они уже принесли клятвы, опустившись на колени в пыли у Каракорума. Сыновья Мунке избрали свой путь, так и Хубилай смирится с новыми порядками. Ариг-Буга вздохнул: приятно видеть столько коленопреклоненных. Народ нуждался в хане, и младший из сыновей Толуя и Сорхатани протянул ему руку помощи. Солнце поднималось над горизонтом, наступал день Ариг-Буги.

Часть третья

1260 год

Глава 32

В императорском зале заседаний, что в самом сердце Ханчжоу, царила суета. Сунских вельмож не созывали, но они собрались, не желая оставаться в стороне от происходящего. Целое утро слуги и гонцы разносили вести по городским домам. Один за другим вельможи принимали решение и приказывали носильщикам готовить паланкин. Те, кто помоложе, приезжали верхом, вооруженные, под усиленной охраной. Ни мира, ни спокойствия в зале не чувствовалось; наоборот, шум и напряжение росли час от часу.

Вельможи приехали из своих поместий на похороны старого императора. Но обряд закончился, а вельможи остались в своих столичных домах, ожидая приглашения на совет. Монголы стояли на расстоянии выстрела, поэтому в столице ощущались напряжение и страх. Солдаты на стенах вглядывались в даль, словно монгольские верховые могли появиться внезапно – материализоваться из утренней дымки. За вести платили серебром, а сплетники наживались на малейшей из них.

Нынешний совет начался со сплетни, что новый император намерен созвать собрание. Неизвестно, кто пустил слух, но еще затемно он облетел дома вельмож. С рассветом официальные собрания не начались, и лишь человек десять заняли места в императорском зале заседаний. Распространилась молва: все уже собираются. К полудню число сидящих в зале удвоилось, потом снова удвоилось: старшие вельможи почувствовали, что остаются в стороне от важного события. Переломный момент наступил после обеда: последние восемь представителей сунской знати не пожелали ждать особого приглашения и явились в зал со слугами и оруженосцами, так что к вечеру свободных мест не осталось и на балконах.

Центром ажиотажа стал Сун Вин, высокий и стройный в белом траурном наряде. Многие другие оделись в темно-синее. Память умершего императора чтили, а вот приличествующего случаю спокойствия не было. Начало совета возвещает гонг, но сегодня он молчал. Вельможи поглядывали на гонг, ожидая, что по его сигналу воцарится тишина. В него ударят лишь по команде императора, хотя все собрались и ждали некоего сигнала – приказа или действия. Никто не знал, как начать.

Ближе к вечеру Сун Вин занял центральное место на открытой площадке: сам он не двигался, другие подходили к нему. Через слуг и вассалов он торговал новостями, наблюдал, как группы образуются, потом рассыпаются, словно коконы шелкопряда на ветру. За долгие часы сидения на одном месте силы у него не только не иссякли, а даже прибавились. Высокий, уверенный, Сун Вин подчинил себе зал. Людей вокруг него стало еще больше, шум буквально терзал слух. Еду с напитками приносили прямо в зал, там и устраивали трапезы.

Лица собравшихся вельмож выражали напряжение и страх. Собираться без приказа императора запрещено. Ослушаться для многих значило рискнуть титулом и землей. Будь император Ли-цзун жив, они не осмелились бы прийти сюда, но на троне Дракона ныне сидел одиннадцатилетний мальчик, которого вельможи никогда не видели. Именно это подвигло каждого из них присоединиться к толпе в зале заседаний. Небесный светоч погас, империя потеряла точку опоры. Перед лицом опасности у вельмож даже единодушие появилось. Врага игнорировать они больше не могли.

На Сун Вина хаос действовал как крепкий алкоголь. Каждый входящий в зал видел его, посланника одного из старейших домов империи. С вассалами он говорил мягко, став центром спокойствия и традиционного уклада среди набирающей силу бури. В зале пахло опиумом; Сун Вин с некоторой завистью наблюдал, как вельможи ставят изящные подносы и успокаивают нервы традиционным способом. У них был целый ритуал, который начинался раскатыванием мягких таблеток на бронзе и заканчивался потягиванием трубки и полузабытьем в клубах горького дыма. Сун Вина самого тянуло последовать их примеру, но он сдержался. Собрание обещало стать чем-то новым, требовалась полная сосредоточенность.

На закате многие высокопоставленные вельможи уселись на фарфоровые горшки, которые принесли слуги. Длинные наряды позволяли справлять нужду не таясь. Полные горшки тотчас убирали слуги, а их господа даже с места не сходили. Сун Вин ждал удобного момента. Совет могли открыть еще два семейства. Одному не хватало сторонников – о нем Сун Вин почти не беспокоился, – а вот другое возглавлял юноша, только почувствовавший вкус власти. Брат Цзин Фэня погиб в недавней схватке с монголами. Его семья могла отойти в тень на несколько лет, но молодой человек не сплоховал и проворно занял вакантное место.

Сун Вин нахмурился, вспомнив торговое соглашение, которое пытался навязать этому семейству. Вроде бы дружеская помощь, финансовая поддержка в трудное время – правда, с небольшими условиями. Один-единственный параграф, в случае невыполнения которого Сун Вин получал часть их земель. Отличное соглашение – и грамотное, и выгодное. Отказ семейства выглядел бы оскорблением, и Сун Вин ждал ответа. Когда послание доставили, обрадованный, он увидел толстый пергамент с гербом того семейства и принялся искать ключевой параграф, тайное оружие соглашения. Его не было.

Цзин Фэнь хлопал соратника по плечу, а Сун Вин наблюдал за ним и качал головой, вспоминая недавнюю обиду. Каков затейник – блестяще скопировал документ с печатями, даже почерк личного писца Сун Вина подделал. И ведь не пожалуешься. Сун Вин мог либо принять измененный документ, либо позволить ему «случайно» сгореть, а потом извиниться. Он выбрал первый вариант, приняв подделку и изощренный удар.

Сун Вин наблюдал за соседом из-под опущенных век, гадая, направить ли на него императорский гнев. Выступить первым означало и большой риск, и большое преимущество, от которого не хотелось отказываться. Сун Вин улыбнулся, упиваясь напряжением – вот от чего сердце бьется быстрее! Рисковать – значит жить.

Он медленно поднялся среди шума и гама. Его вассалы тотчас замолчали и повернулись к нему. При таком напряжении хватило и простого действия. Островок тишины заметили, примеру вассалов Сун Вина вскоре последовал весь зал. Вельможи прерывали свои разговоры и без особого изящества вытягивали шеи, чтобы посмотреть, кто осмелился выступить. Императорского приказа-то не было.

В последний раз за тот день Сун Вин взглянул на вход: не появился ли глашатай императора или его советник. Малолетний Гун-цзун наверняка уже слышал о собрании. Шпионы старого императора, скорее всего, рыскают где-то здесь, собирают сведения для нового господина – кто присутствовал, кто что сказал. Сун Вин сделал глубокий вдох. Как бы то ни было, его час настал, в зале воцарилась тишина. Не менее ста вельмож смотрели на него широко открытыми глазами, блестящими в свете ламп. Большинству на исход собрания не повлиять – веса не хватит; но есть среди них тридцать два человека, в руках которых сосредоточена власть. Цзин Фэнь из их числа. Возможно, разыгралось воображение, но Сун Вину казалось, что они даже внешне выделяются. Хотя все присутствующие были в белом или в темно-синем, ключевых игроков Сун Вин определил сразу.

– Господа! – начал он. Тишина стояла такая, что громче говорить не имело смысла. – Ваше присутствие доказывает, что вы понимаете ситуацию. Император Ли-цзун не пожелал бы, чтобы мы бездействовали, пока захватчики терзают и грабят наши земли. Положение тяжелое, господа, противник у нас страшный. Часть великих семейств он истребил, прямые линии наследования прервались.

Вельможи зашептались, и Сун Вин заговорил громче, заглушая шепот. За долгие часы ожидания он обдумал каждое слово.

– Есть и моя вина в том, что вокруг велись политические игры, пока империя страдала. У меня на глазах вельможи выходили из этого зала, а потом их имена высекали на камне – добавляли к списку героев, погибших во имя нашей свободы.

Сун Вин глянул на Цзин Фэня, и молодой человек неохотно кивнул.

– Наша слабость и недоверие друг к другу позволили врагу подойти к императорской столице так близко, как еще никто не подходил. Мы толком и не пытались его остановить, тратя вместо этого силы на интриги и личную месть. Заплатили мы за это дорого. Господа, мы утратили благосклонность неба. Император покинул этот мир. В пору смятения и слабости к нам подкрадывается враг, этот волк с окровавленными зубами… Впрочем, вы сами все знаете.

Сун Вин снова глубоко вдохнул. Цзин Фэнь мог воспользоваться паузой и заговорить. Председателя императорского совета не было, следить за дебатами некому. Но молодой вельможа молчал.

– Без приказа императора мы не имеем права мобилизовать всю империю, – продолжал Сун Вин. – Понимаю это и принимаю. Я уже пытался обратиться к императору Гун-цзуну, только ответа не получил. Не один я натыкался на противодействие невежественных придворных. Поэтому мы здесь, господа. Мы знаем, что к Ханчжоу подбирается волк, знаем, что необходимо делать. Нужно либо дать ему бой, либо откупиться, чтобы покинул наши земли. Третьего не дано. Если не сделаем ничего, то не выполним свой долг и запятнаем свою честь. Если не сделаем ничего, то заслужим уничтожение, которое неминуемо последует.

Сун Вин остановился, понимая, что после следующей реплики станет предателем. Если мальчишка-император накажет его в назидание другим, он поплатится жизнью, имуществом и честью. Но если разобьет монгольское войско, заслужит императорскую благодарность. Тогда наказания не страшны: он станет неприкосновенным. Сун Вин не мечтал посадить сыновей на императорский трон, но благодаря решительным действиям он окажется к императору ближе любого из своих предков. Либо погибнет.

– Я убежден, что нужно действовать, поэтому обращаюсь к совету. Призываю сунских вельмож защитить империю. Сегодня в этом зале представители тридцати трех благородных семейств. В общей сложности у нас и наших вассалов более миллиона солдат. Призываю совет проголосовать.

Слуга Сун Вина приблизился к деревянному сундуку, стоявшему у дальней стены. Инкрустированный слоновой костью сундук был очень старый и красивый. Слуга поднял железный прут и вопросительно взглянул на хозяина. Сун Вин кивнул, слуга вставил прут в прорезь и вытащил – сундук открылся.

По залу прокатился ропот. Вельможи завороженно смотрели, как человек Сун Вина вынимает стеклянную чашу размером больше человеческой головы. С этой чашей он застыл в центре зала. Другие слуги достали из сундука шарики из прозрачного и черного стекла, лежавшие там ровным слоем. Главам самых влиятельных семейств раздали по два шарика. Вельможи зароптали еще громче, но разобраться в их настроении Сун Вин, увы, не мог. Кое-кто убоится императорского гнева и голосовать не станет. Да, многие воздержатся из-за слабости и страха. Неизвестно, как поступит Цзин Фэнь. Монголы разгромили войско его брата, но эта семья одна из самых уважаемых, значит, решение молодого вельможи очень важно.

Сун Вин поднял руки, показав вельможам шарики, прозрачный и черный.

– Черный – за откупные, – начал он, подняв черный шарик, – а чистая вода – за войну. – Он бросил прозрачный шарик в чашу. Тот со звоном упал на дно, медленно описал несколько кругов и остановился. – Это мой голос – воля моя и моих вассалов. Это мое обязательство – предоставить девяносто две тысячи солдат, находящихся в моем подчинении, коней и военное снаряжение. Разобьем врага во имя Владыки мира и трона Дракона, императора Гун-цзуна!

До этого мгновения Сун Вин фактически управлял залом. Едва стеклянный шарик остановился, вельможи поняли, что им следует ответить. Сун Вин почувствовал, что на лбу появились бусинки пота, и замер. Если люди увидят, как по лицу у него струится пот, то поймут, в каком он напряжении.

Глава древнейшего семейства сидел у самой платформы для дебатов. Господин Хун, дородный мужчина, в парадном платье, казался еще шире. Он сидел, поджав ноги, левую руку положил на колени, а правой перекатывал шарики. Те мерно позвякивали. Сун Вин ждал его решения и испугался, краем глаза заметив, что Цзин Фэнь поднялся и подошел к слуге с чашей. Господин Хун опасливо смотрел на молодого вельможу; шарики в его правой руке двигались, словно по собственной воле.

– Сегодня поворотный день в нашей истории, – начал Цзин Фэнь. – Мой брат Цзин Ань отдал жизнь за спасение нашей земли и нашей чести. Сюань, Сын Неба, погиб вместе с ним. Цзиньская императорская династия оборвалась. Речь идет о защите империи, и разве могу я предложить нечто меньшее, чем собственная жизнь? – Он оглядел собравшихся и кивнул, словно услышал их ответ. – Наш долг – выжечь репьи, заразившие наши поля. Мы с вассалами голосуем за войну.

Цзин Фэнь бросил в чашу еще один прозрачный шарик. Тот загремел, приковав внимание всех присутствующих. Цзин Фэнь поклонился Сун Вину. Старшему вельможе он не доверял и симпатии к нему не испытывал. Когда их взгляды встретились, в душе молодого человека вспыхнули новые подозрения. Однако на сей раз Сун Вин занял верную позицию. Цзин Фэнь отдал черный шарик слуге и вернулся на свое место. Тем временем поднялись еще два вельможи, бросили в чашу прозрачные шарики и двинулись обратно. За ними – еще трое. Сун Вин вздохнул с облегчением.

Тут со своего места поднялся господин Хун. Двигался он легко, демонстрируя силу и грацию. В отличие от большинства присутствующих в зале, он ежедневно упражнялся с мечом и луком.

Господин Хун поднял над чашей оба шарика.

– Императорского советника я здесь не вижу, – объявил он звучным низким голосом. – Я не слышал гонг, созывающий нас на это собрание, на этот совет.

От таких слов Сун Вина снова прошиб пот. Господин Хун был дальним родственником старого императора, то есть членом императорской семьи. Захочет использовать свое влияние – легко изменит исход собрания.

Господин Хун обвел зал взглядом.

– Мне глубоко ненавистна перспектива откупаться от врага, но так мы выиграем время, пока император Гун-цзун готовит соответствующий приказ. Если совет изберет войну, я хотел бы командовать войском, но без императорского одобрения не могу подвергать риску свою семью. Следовательно, я выбираю откупные.

Он бросил в чашу черный шарик, и Сун Вин едва удержался, чтобы не оскалиться. Господин Хун расписался в собственной слабости – заявил, что боится императорского гнева, но, если выберут войну, желает командовать войском. Возмутительно, но весьма характерно для этого собрания. Господин Хун напомнил присутствующим о последствиях императорского неодобрения, и результат не заставил себя ждать. Сун Вин внешне не отреагировал, когда еще четверо вельмож бросили в чашу черные шарики, хотя внутри у него все кипело.

Лампы замерцали темно-желтым светом, но в отсутствие императорских слуг долить масла было некому. Сун Вин стоял, выпрямив спину, а вельможи один за другим подходили к чаше. Большинство молчали, хотя первый воздержавшийся объяснил свое решение словами, по мнению Сун Вина свидетельствующими лишь о трусости. Так или иначе, еще семеро воздержались от голосования, вернув шарики слугам.

Господин Хун добился своего – испугал слабых и предостерег сильных. Сун Вин чувствовал, как меняется настроение собравшихся: войне теперь предпочитали безопасные откупные. Он стиснул зубы; они скрипели всякий раз, когда в чашу падал черный шар. Когда еще одиннадцать человек проголосовали за откупные, а семь – за войну, Сун Вин подумал о новом выступлении; но этим он еще сильнее нарушил бы традицию. Удача улыбнулась ему, а потом изменила. Он позволил себе свирепые взгляды на воздержавшихся, но за время, пока чаша заполнялась, не произнес ни слова. Вот упали еще два черных шара, потом – два прозрачных. У Сун Вина появилась призрачная надежда. Потом один проголосовал за откупные, двое воздержались и побрели на свои места, пряча от Сун Вина глаза.

Когда представители тридцати трех семейств воспользовались своим правом голосования, чаша почти наполнилась. Сун Вин считал в уме, но за публичным подсчетом голосов наблюдал спокойно.

– Десятеро воздержались. Четырнадцать голосов подано за откупные, девять – за войну, – объявил он громко и четко, под стать императорскому глашатаю, и вздохнул с облегчением. – Совет выбрал войну.

Сун Вин улыбнулся: от напряжения кружилась голова. Четырнадцать – несчастливейшее из чисел, и на кантонском, и на мандаринском наречии созвучное фразе «хочу умереть». Девятка – знак силы, ассоциирующийся с самим императором. Результат был настолько очевиден, что большинство присутствующих в зале расслабились. Это же знак свыше. Начать кампанию с девяткой – благословение. С четырнадцатью никто и шевельнуться не посмеет, убоявшись катастрофы.

Зал огласил низкий звук, оборвав оживленные разговоры, вспыхнувшие после объявления результатов. Сун Вин обернулся и рот приоткрыл от изумления. У гонга стоял императорский советник, держа в левой руке прут, которым только что ударил. Лицо красное, как после долгой пробежки, штаны и рубаха из белого шелка, в правой руке – посох, символ его должности, кулак обмотан хвостом яка, выкрашенным в желтый. Советник гневно взирал на собравшихся в зале вельмож.

– Всем встать! Приветствуйте императора Гун-цзуна, Владыку мира, властителя Среднего царства. Кланяйтесь Сыну Неба!

Зал содрогнулся от потрясения. Вельможи вскочили, словно куклы, которых дернули за веревочки. Советы вельмож сам император прежде не посещал. Собирались они по его приказу, но его волю неизменно выражал представитель. Из ста присутствующих императора прежде видели лишь трое или четверо. Все буквально растворились в благоговейном трепете. Но тут снова ударили в гонг.

На колени вельможи падали совершенно беспорядочно. Сложная иерархия и тайная гордость своим положением исчезли: лица и умы заполонил страх. Ноги задрожали, Сун Вин рухнул на колени, больно ударившись об пол. Другие вельможи последовали его примеру. Некоторым едва хватило места: все заняли слуги. Сун Вин заметил мальчика в длинном белом платье с золотыми драконами, прежде чем трижды коснулся влажным лбом старого деревянного пола. Планы и уловки полетели в тартарары – Сун Вин поднялся и снова упал на колени, еще трижды стукнувшись головой об пол. Прежде чем он завершил третий круг челобитья, император Гун-цзун в сопровождении охраны уверенно прошагал к центру возвышения для дебатов.

Сун Вин встал, хотя, как и остальные, голову не поднял. Недоумение обескураживало: зачем новый император явился на собрание? Рядом с рослыми охранниками Гун-цзун казался маленьким и хрупким. Освобождать платформу не пришлось: в присутствии императора вельможи попятились, среди них и Сун Вин.

Воцарилась тишина, и он подавил безумное желание улыбнуться. Вспомнилось, как злился отец, выяснив, что юный Сун Вин крадет сушеные яблоки. При одиннадцатилетнем мальчике всех охватило схожее чувство, хотя это и было забавно, но Сун Вин видел, что многие зарделись от стыда, начисто забыв о гордости.

Император Гун-цзун держался смело и с достоинством, вероятно понимая, что по его приказу любой из вельмож может лишиться жизни. Сопротивляться никто не станет: покорность слишком глубоко в них укоренилась. Сун Вин ждал, когда мальчик заговорит, а в голове нескончаемой вереницей проносились мысли. Юный император напоминал фарфоровую статуэтку, бритая голова его так и блестела в свете ламп. Сун Вин понял, что слуги доливают в лампы масло: свет в зале стал ярче, окутал всех золотым сиянием. На платье Гун-цзуна извивались девять желтых драконов, что означало высокое происхождение и власть. Сун Вин сдержал вздох. Если император не согласится с голосованием, это будет стоить ему, Сун Вину, жизни. Он почувствовал, что дрожит: участь его семьи зависела от решения незнакомого мальчишки.

– Кто открыл это собрание? – звонким, уверенным голосом спросил Гун-цзун.

От страха у Сун Вина свело живот. Даже не смотря по сторонам, он знал, что все взгляды прикованы к нему. Головы он не поднимал, губы судорожно дергались. Молчание затягивалось, и Сун Вин кивнул, по крупицам собирая чувство собственного достоинства. Мальчишка нарушил традицию, раз вошел в зал. Этого Сун Вин предвидеть не мог. Он поднял голову, стиснув за спиной кулаки. В глаза императору смотреть нельзя – он знал это и заговорил, глядя в пол:

– Сын Неба, мы собрались, чтобы дать отпор врагу, который нам грозит.

– Кто ты? – спросил мальчик.

– Я ваш покорный слуга Сун Вин, о Сын Неба, владыка…

– Сун Вин, ты говоришь за других? Берешь на себя такую ответственность?

Вместо того чтобы погубить себя ответом, вельможа упал на колени и коснулся лбом теплой древесины.

– Встань, Сун Вин. Тебе задали вопрос.

Чувствуя на себе взгляды вельмож, он рискнул оглядеть зал. Голову никто не поднял – все до одного дрожали перед императором. Для всех Гун-цзун, хоть и ребенок, олицетворял небо; для всех он был божеством, явившимся простым смертным. Сун Вин негромко вздохнул. Хотелось увидеть жеребят, которые родятся у него в конюшнях. Он кропотливо отбирал производителей, не жалел времени и сил, как и на любое другое дело в жизни. А как больно думать о женах и сыновьях! Если император накажет его семью в назидание другим, приказы о казни поступят, перевязанные желтыми шелковыми лентами. Дочерей казнят, а семейное поместье сожгут.

– Да, Сын Неба, я говорю от их имени. Голосование предложил я. – Сун Вин закрыл рот, чтобы не рассыпаться в унизительных извинениях.

– Ты исполнил свой долг, Сун Вин. Мои подданные решили поднять знамена?

Он захлопал глазами и нервно сглотнул, стараясь осознать услышанное.

– Д-да, Сын Неба.

– Тогда гордись собой. Сегодня ты исполнил волю императора.

Потрясенный Сун Вин пролепетал что-то в ответ, а мальчик обратился к собравшимся.

– Перед смертью мой дядя назвал вас гадюками, – начал юный император. – Мол, вы скорее позволите спалить Ханчжоу, чем рискнете честью и достоинством. Вижу, что он ошибался.

К вящему удовольствию Сун Вина, проголосовавшие за откупные заерзали, и господин Хун в их числе.

– Не желаю начинать правление под давлением внешней угрозы, – продолжал император громко и уверенно. – Прямо отсюда вы, господа, отправитесь к своим полкам. Личную охрану присоединить к другим солдатам. Ваши дома я объявляю неприкосновенными и обещаю защищать в ваше отсутствие. Покусившиеся на благополучие ваших семей будут уничтожены.

Император снова повернулся к Сун Вину:

– Ты поступил правильно. В мирное время я, возможно, осудил бы тебя, да только сейчас мы живем не в мире. Когда мы вернемся, я издам особый указ и вознагражу твою семью.

– Когда мы вернемся, Сын Неба?.. – переспросил Сун Вин, вытаращив глаза от изумления.

– Конечно. Я же не старик. Я желаю увидеть войну.

Сун Вин заметил блеск в глазах у мальчика и содрогнулся, замаскировав дрожь низким поклоном.

– Господин Хун будет командовать армией, – распорядился император Гун-цзун. Дородный вельможа преклонил колени и коснулся лбом пола. – Сколько времени тебе нужно на подготовку? Когда мы сможем выступить из Ханчжоу?

Господин Хун, побледнел. Сун Вин злорадно улыбнулся. Миллионному войску нужны продовольствие, оружие, амуниция…

– Через месяц, Сын Неба. Если получу полномочия, подготовлю войско к новолунию.

– Наделяю тебя всеми необходимыми полномочиями, – отозвался Гун-цзун и строго добавил: – Имеющие уши да услышат, что отныне господин Хун говорит моими устами. Не теряйте времени, господа.

Император развернулся и вышел из зала. Вельможи не смотрели ему вслед, и, наверное, лишь Сун Вин заметил, как дрожит мальчик.

Глава 33

Ливень барабанил по крыше временного пристанища Хубилая. Хозяин пережидал в полях вместе с семьей и соседями. По пути в деревню он их видел: ни дать ни взять тонущие в реке щенки. По крайней мере, те люди выживут. Свайная деревня требовалась хану лишь на ночь.

В печи полыхал огонь, Хубилай стоял рядом и сушил одежду. Пар валил от него клубами. То и дело он принимался расхаживать перед печью и, оживленно жестикулируя, говорить о будущем.

– Ну как мне сейчас остановиться? – вопрошал он.

Чаби, его жена, сидела на старом залатанном тюфяке. Дочка, еще грудничок, спала у нее на руках, но очень чутко и в любой момент могла проснуться. Чаби устало смотрела на мужа, убеждаясь, что годы сунской кампании источили его до основания. Ученый исчез безвозвратно. Хубилай изменился не столько внешне, хотя мускулы сделали его движения грациознее, сколько внутренне. Да, самые разительные перемены касались побед в битвах и тактики, которую он использовал. Чаби безумно любила мужа и боялась за него. Мунке, каковы бы ни были его помыслы, сделал своего младшего брата другим человеком, закалил его характер. Чаби ненавидела Мунке за это, до сих пор ненавидела, хотя он и погиб. Она уже не помнила, когда Хубилай в последний раз открывал книгу. Его библиотека хранилась на телегах под промасленной тканью. Бросить ее рука не поднималась, вот она и плесневела под весенними дождями.

– Девочка заснула? – резким от досады голосом спросил Хубилай.

– Заснула наконец. Но я тебя слушаю. Ты сказал, что принял решение. Почему же до сих пор терзаешься?

– Потому что я почти у цели. Я могу добраться до Ханчжоу, ты понимаешь, Чаби? Я стремился к этому целых пять лет, а мой братец вдруг объявил себя ханом! Я что, должен бросить все и поползти домой на пузе? Разве могу я все бросить?

– А разве не можешь? Пожалуйста, говори тише, не то снова разбудишь дочь, – ответила Чаби. Она давно не высыпалась, соски болели от кормления, но одного Хубилая не оставишь: доведет себя до паники или напьется.

– После того как Субудай прервал западную кампанию, он уже не вернулся в те земли, – напомнил Хубилай, снова принимаясь расхаживать перед печью. – Как ты не понимаешь, это мой шанс, мое время. Если уйду, сунцев потом не одолеть. Это при условии, что я сюда вернусь. Они учтут свои ошибки и будут драться за каждый клочок земли. Если я вернусь, а не погибну в сражении с младшим братом… Как он мог так поступить? Надменный, никчемный…

– Не ругайся при ребенке, – перебила его Чаби.

– Женщина, грудной ребенок ничего не понимает.

– Не называй меня женщиной, муженек! Ты хотел, чтобы тебя слушали, и я слушаю. Сам же сказал, что решил вернуться домой. Почему же мы застряли в этой холодной дыре? Почему ничего не решается?

– Потому что проблемы непростые! – рявкнул Хубилай. Чаби начала подниматься. – Ты куда?

– Спать.

Настроение изменилось, и Хубилай опустился на колени возле ее тюфяка.

– Прости. Я просто не думал, что нужно опасаться собственного брата. Только не Ариг-Бугу. Мне казалось, он всегда будет меня поддерживать.

Чаби ласково погладила его по щеке.

– Ты хоть представляешь, как изменился с тех пор, как мы покинули Каракорум? Пять лет – срок немалый. Ариг-Буга наверняка считает тебя все тем же ученым, влюбленным в книги и чудные идеи, как никто другой в семье. Он не знает тебя нынешнего, а ты не знаешь его нынешнего.

– Я получил от него письмо, – устало признался Хубилай.

Чаби тут же села прямо и заглянула ему в глаза.

– Так вот почему ты злишься… Что там?

– Отчасти я надеялся, что это ошибка. Ариг-Буга провозгласил себя ханом примерно в то же время, что и я. Он не понимает, чем я здесь занят. Я надеялся, что он поймет: по старшинству у меня прав больше, чем у него, а Ариг написал мне так, будто его слово – закон. – Хубилай снова разозлился, вспомнив, что его брат надиктовал неведомому каракорумскому писцу. – Он приказал мне вернуться домой, Чаби. Мой никчемный братишка написал, будто мы ровня.

– Хубилай, вы больше не мальчишки, – мягко напомнила Чаби. – Кто из вас старше, теперь не важно. Ариг-Буга стал взрослым; он уже был ханом родовых земель, которые ему подарил Мунке, унаследовавший их от матери. Править народом Аригу не внове. Он наверняка предвидел твою возможную реакцию. Ты ведь опытнее на поле боя, в схватках с врагом.

– Этот опыт Ариг прочувствует, если схлестнется со мною в битве, – пригрозил Хубилай, сжав правую руку в кулак, затем глубоко вздохнул, сдерживая гнев. – Ты же не хочешь сказать, что он прав? – с вызовом спросил он жену.

Та покачала головой:

– Конечно, нет. Ему следовало посоветоваться с тайджи и старейшинами. Следовало предположить, что ты оспоришь его решение, прежде чем объявлять себя ханом. Только все это в прошлом. Бесполезно твердить, что он не прав. Ариг-Буга объявил себя ханом. Тебе нужно видеть его мужчиной, а не малышом, которому ты рассказывал сказки и помогал встать, когда упадет. У вас с ним была одна мать, Сорхатани, годами правившая народом. У вас с ним был один отец, отдавший жизнь за хана. У вас с ним был один дед, Чингисхан. Будешь считать Ариг-Бугу слабаком или идиотом – он тебя уничтожит.

– Я убью его первым, – пригрозил Хубилай. – Чаби, я же не рассчитывал стать ханом. У Мунке дюжина сыновей. Прожил бы на год дольше – выбрал бы наследника, и сложностей не возникло бы. Только Мунке наследника не выбрал, он погиб, и теперь, теперь… – Не в силах выразить гнев, который его переполнял, Хубилай отчаянно жестикулировал.

– Тебе нужно успокоиться, – посоветовала Чаби. – Нужно сдержать злость с обидой и думать как хан. – Она снова покачала головой. – Еще нужно определиться. Либо считай младшего брата врагом, либо отдай ему ханство и принеси клятву верности. Либо так, либо так. С ума сходить ни к чему. Так или иначе, в сунских землях оставаться нельзя.

Злость точно испарилась – Хубилай поник и, ссутулившись, застыл перед женой.

– Такая досада, – пробормотал он. – Я потерял хороших людей. Все мы настрадались, выполняя приказы, которые дал мне Мунке. Не знаю, ожидал ли он, что я уцелею. Может, и впрямь считал, что я не сдюжу и придется меня выручать. А я еще жив и могу взять штурмом сунскую столицу.

– Покоришь Ханчжоу – потеряешь целый мир, – устало пробормотала Чаби. – Все это ты уже говорил. Даже если одолеешь сунцев, даже если станешь здесь императором, столкновений с Ариг-Бугой не избежать. Ты подчинишь себе территорию больше нынешнего ханства, но останешься в подчинении у брата. Все равно придется ехать в Каракорум и клясться ему в верности.

Малышка запищала, заерзала, и Чаби осторожно поднесла ей ко рту мизинец. Не проснувшись, девочка стала жадно его сосать.

– Я так не могу, – проговорил Хубилай, глядя вдаль, словно отсюда просматривался даже Каракорум. – Чаби, я хан. Это мое право, я от него не откажусь. Почему Ариг-Буга объявил себя ханом? Понимаешь, как он со мной поступил? Неправильно. Совершенно неправильно. – Хубилай покачал головой и повернулся к огню. – В молодости я мечтал продолжить дело Угэдэя, но это были лишь пустые фантазии. Я знал, что наследником станет Гуюк. Это было ясно. После гибели Гуюка ханом стал Мунке. А как же иначе? Он был старшим из нас, уважаемым военачальником, ходил с Субудаем на запад… У Мунке было все, чего не было у меня. Я тогда в ханы не годился. Мунке смеялся над тем, как я одеваюсь, как разговариваю, какие книги читаю…

– Да, я помню, – тихо сказала Чаби.

– Чаби, Мунке не ошибался! То, что я видел… нет, что делал… – От воспоминаний Хубилай содрогнулся. – Наивный, я верил, что понимаю, как устроен мир, а на деле был самым настоящим ребенком.

Он взял кочергу и давай ворошить горящие поленья. Посыпались искры, и Чаби рукой закрыла от них малышку.

– Теперь я не ребенок, – хрипло произнес Хубилай, отложил кочергу и повернулся к Чаби. – Тогда мы были молоды, но, клянусь Отцом Небом, я уже не тот юнец, ни разу не видавший раздутый труп. Я хан. Решение принято, и я от него не отступлюсь. – Хубилай стиснул кулак, наслаждаясь собственной силой. – Никому не позволю занять свое место!

Хубилай и Чаби обернулись, заслышав, как у порога кто-то прочищает горло. Вошел стражник: от промасленной накидки у него парило, с сапог лилась вода.

– Господин, к тебе орлок Урянхатай! – объявил он и низко поклонился.

Два стражника досматривали каждого, кто хотел встретиться с Хубилаем, искали оружие. Даже гонцов раздевали догола, потом позволяли одеться и пускали к хану. После встречи ямщики не спешили обратно с ответом: их оставляли с туменами. Народ еще не оправился от гибели Мунке-хана. Из-за досмотра Урянхатай и злился. В дом он вошел промокший, красный от гнева.

– Господин мой, ты хотел меня видеть? – спросил орлок, сжав губы в тонкую полоску. Тут он заметил Чаби, выпрямил спину и, глядя на спящую малышку, улыбнулся. – Госпожа, я не увидел тебя сразу. Дочка здорова?

– Целый день спит, ночами мне покоя не дает – а так, да, здорова. Пора будить ее и кормить.

Урянхатай кивнул. Хубилай смотрел на него и не узнавал своего орлока. Тот не брал с собой жен и детей, вот хан и не предполагал, что суровый военачальник может быть и любящим отцом.

Хубилай откашлялся. Урянхатай снова поклонился Чаби и подошел к печи. «Осторожно!» – предостерег Хубилай, а орлок вытянул руки и уставился на пламя.

– Урянхатай, ты служил моему брату Мунке. Я знаю это и не злюсь. – Он глянул на орлока, но тот молчал. – В битвах с сунцами ты доказал мне свою преданность, но это дело прошлое. Сейчас мне нужно вернуть тумены домой. Не исключено, что грядут новые битвы на монгольской земле с монгольскими же воинами, с людьми, которых вы знаете и уважаете.

Урянхатай отвернулся от огня, спрятав лицо в тень, и коротко кивнул.

– Тебя интересует, можно ли мне доверять. Понимаю, господин. – Он задумался, стирая дождевые капли с лица. – Не представляю, как мне тебя убедить. Твой брат Мунке действительно поставил меня командовать этим войском, и я повиновался каждому твоему приказу. Я был тебе верен и принес клятву, когда ты объявил себя ханом. Если этого недостаточно, предложить мне больше нечего.

– У тебя семья в Каракоруме, – тихо проговорил Хубилай.

Урянхатай стиснул зубы и снова кивнул.

– Это правда. Как и у большинства воинов из старых и новых туменов. Если твой брат Ариг-Буга возьмет моих родных в заложники, мне их не спасти. А вот отомстить захочется.

В глазах орлока полыхнул такой гнев, что Хубилай прочел его мысли и устыдился. Его семья годами использовала Урянхатая. Хан первым отвел взгляд. Он отправил жен и детей своих воинов обратно в Каракорум и сейчас отдал бы правую руку, лишь бы изменить то невинное решение. Ариг-Буга получил преимущество, тайное оружие, которое сразит воинов Хубилая наповал. Прибегнет ли брат к угрозам? Чаби совершенно права: младший брат для него теперь темная лошадка.

– Я иду войной на родину, – проговорил Хубилай чуть ли не с изумлением. – Поможешь мне спланировать поход?

– Разумеется, господин мой. Ты – хан. Я дал тебе клятву. – Каждое слово Урянхатай произносил так спокойно и уверенно, что сомнений у Хубилая заметно поубавилось.

– С чего бы ты начал?

Орлок улыбнулся, понимая, что самое страшное позади.

– Я бы немедленно покинул сунские земли и обосновался на цзиньской территории неподалеку от Шанду. Провизии там достаточно, войско прокормится. Твоему брату придется возить мясо и зерно из Чагатайского улуса и русских земель. Я перекрыл бы те пути. В этой войне провизия сыграет важную роль. – Он принялся расхаживать перед печью, невольно повторяя недавние метания Хубилая. – Твой брат лично приведет к присяге каждого из тайджи. Уничтожь сильнейших в назидание другим. Лиши брата силы, поддержки соратников, затем вызови его на бой, и он падет.

– Ты уже все продумал, – с улыбкой молвил Хубилай.

– Сразу, как узнал новости, господин. Тебе нужно вернуться домой и, если понадобится, уничтожить Каракорум. Ты – хан. Не отдавай же свой титул другому.

– Тебя не тревожит, что придется биться с родичами? – спросил Хубилай.

Урянхатай пожал плечами.

– Господин мой, мы безостановочно бьемся вот уже пять лет. Мунке-хан дал тебе лучшие тумены, но сейчас они стали еще лучше, и это не лесть. Твоему брату некого нам противопоставить. В общем, я не тревожусь. Если Ариг-Буга проведет черту на земле, мы переступим ее и растерзаем его воинов. – Урянхатай остановился, обдумывая следующую фразу: – Не знаю, каковы твои планы касательно младшего брата. Но учти: если Ариг-Буга начнет угрожать семьям наших воинов, сохранить ему жизнь, скорее всего, не получится. На моих глазах ты щадил целые города, но тогда воины теряли только серебро и трофеи. Если доберемся до твоего брата и руки у него будут в крови…

Хубилай поморщился, и орлок осекся.

– Ясно, – отозвался хан. Урянхатай пристально за ним наблюдал. – Если такое случится, я положу этому конец. Убивать его не хочу, но есть вещи, которые прощать нельзя.

Орлок кивнул, удовлетворенный тем, что прочел в глазах Хубилая.

– Хорошо. Важно, что ты понимаешь, каков расклад. Это не игра и не семейная ссора, которую можно уладить разговором и выпивкой. Прольется кровь. Ты ведь не известил брата о своих намерениях? Гонцов ты задерживаешь…

Хубилай покачал головой.

– Это уже кое-что, – одобрил Урянхатай. – Мы застанем Ариг-Бугу врасплох, а это стоит полдюжины туменов. Предлагаю укрепиться в Шанду. Оттуда простреливаются позиции твоего брата, там можно оставить обоз. Налегке мы двинемся быстро, оборвем линии снабжения и захватим земли всех правителей, которые его поддерживают. О них нужно узнать подробнее, но, если повезет, война закончится раньше, чем твой брат сообразит, в чем дело.

Уверенность орлока передалась Хубилаю. Снова вспомнилось письмо Ариг-Буги. Младший брат хвастливо перечислил тех, кто принес ему клятву.

– Орлок, кажется, у меня есть имена его сторонников. Самых ярых брат любезно назвал мне сам.

Урянхатай прищурился и медленно растянул губы в улыбке.

– Господин мой, ты объявил себя ханом на земле, где ямских гонцов нет. Твой брат может не услышать об этом еще несколько месяцев. Мы опередим вести и насладимся гостеприимством правителей, еще не знающих о наших намерениях.

Хубилай поджал губы. Очень не хотелось подбираться к человеку как союзник, а потом уничтожать, но младший брат не оставил выбора.

– Ну, раз другого выхода нет… – начал он. – Клятву ему принесли Асутай и Уренгташ, старшие сыновья Мунке. Ты их знаешь?

– Нет, господин мой. В обмен на поддержку дядя наверняка даровал им земли. Кто еще?

– Самые влиятельные из его новых союзников – Алгу, внук Чагатая, и Бату, сын Джучи.

– С них мы и начнем. Сыновья Мунке меня не тревожат, господин мой. Они фигуры мелкие, репутацию себе еще не заработали. Провизия и амуниция потекут с севера под контролем Бату. Его нужно атаковать первым, потом Алгу.

Хубилай на миг задумался.

– У Бату долг передо мной. Серьезный долг. Может, его удастся перетянуть на нашу сторону. – Он перехватил вопросительный взгляд орлока и покачал головой, не желая вдаваться в подробности. – Так или иначе, все это значит путь домой, то есть тысячи миль.

– Субудай прошел в три раза больше, господин мой. Отправь два-три тумена – для набега хватит. Баяр обеими руками ухватится за шанс заменить тебя. Мы же с тобою нападем на Чагатайский улус с запада.

– Мой брат Хулагу основал ханство с центром в Дамаске. Надо к нему кого-то отправить. После Дамаска – Каракорум, – тихо добавил Хубилай. – На каждый поход месяца по три. Нужно закончить побыстрее, чтобы вернуться в столицу.

– Как пожелаешь, господин мой, – с поклоном отозвался Урянхатай.

Ариг-Буга распахнул двери, прислонился к створке и обвел взглядом просторный зал, в котором эхо разносит каждый звук. Впрочем, писцы, сидевшие за столами, звуков почти не издавали. Тишину нарушал лишь скрежет перьев и стук печатей. Низко опустив головы, писцы писали и читали написанное. Изредка один из них поднимался, со свитком в руке подходил к старшему и шепотом с ним советовался.

В зал заглянул Бату. Он был куда старше Ариг-Буги, хотя тоже внук Чингиса, наследник по линии Джучи, старшего сына великого хана. Черные волосы его посеребрила седина; лицо обветрилось, как у пастуха, живущего среди ветров и дождей. При виде писцов Бату вскинул брови, и Ариг-Буга хмыкнул.

– Ты хотел увидеть бьющееся сердце империи, Бату. Оно перед тобой, хотя, признаюсь, пока не стал ханом, я представлял его иначе.

– Я повредился бы умом, если бы пришлось работать в этом зале, – серьезно проговорил Бату и пожал плечами. – Но такая работа необходима. Могу лишь представить, сколько сведений проходит через Каракорум.

– Это новый мир, – ответил Ариг-Буга, аккуратно закрывая двери за собой и братом. – Чингисхан, наверное, его не понял бы.

Бату ухмыльнулся и словно помолодел.

– Дед возненавидел бы такой мир, это точно.

– Я не люблю копаться в прошлом, Бату, поэтому и пригласил тебя в Каракорум. Ты мой двоюродный брат, тебя уважают. Нам нужно держаться вместе.

– Твои слова – большая честь для меня, – не слишком серьезно ответил Бату. – Только мне и на своих землях неплохо. Налоги, конечно, высоковаты, хотя плачу я исправно.

Ариг-Буга понял очевидный намек и кивнул:

– Отправлю к тебе писца для пересчетов. Попробуем договориться иначе. Изменить можно все, Бату. Несколько месяцев я лишь присматривался, разбирался в своих новых полномочиях, но это только начало. Почему бы не наградить тех, кто мне верен?

– Ведущим быть лучше, чем ведомым, – проговорил Бату. – Утомительно, но удовлетворительно…

Ариг-Буга хитро улыбнулся.

– Я покажу тебе удовлетворение, – пообещал он и, улыбаясь, поманил Бату за собой. – Мой брат Хулагу рассказывал про багдадский сераль. Вот я и завел себе нечто подобное.

– Сераль? – переспросил Бату, тщательно выговаривая незнакомое слово.

– Красивые, преданные мне женщины. Доверенные люди на невольничьих рынках ищут мне самых молодых и прелестных. Пойдем, выберешь любую, какая приглянется. Или несколько, если пожелаешь.

Ариг-Буга повел двоюродного брата коридорами к двери, охраняемой двумя внушительными стражниками. В присутствии хана оба вытянулись по струнке. Ариг-Буга пронесся мимо них и распахнул дверь, за которой слышался смех и плеск воды. Заинтересованный Бату следовал за ним.

За дверью скрывался внутренний дворик с пышными растениями, вокруг которых вилась тропка. Бату насчитал шесть или семь девушек и заметил плотоядную улыбку Ариг-Буги. За двориком виднелись простые, без особых изысков жилища с кроватями.

– Держу их здесь, пока не забеременеют, а когда близятся роды, перевожу в другие комнаты.

– Это… твои жены? – спросил Бату.

Девушки увидели хана и тотчас встрепенулись. Иные преклонили колени на блестящие камни.

– Брат мой, у меня четыре жены, – смеясь, ответил Ариг-Буга. – Больше не нужно.

По знаку хана к нему робко приблизилась одна из девушек. Тот взял ее за подбородок и заставил повернуть голову направо, потом налево, чтобы Бату оценил ее красоту. Девушка замерла, когда Ариг опустил руку в вырез ее платья и обнажил грудь. Грубыми пальцами он стиснул нежное полушарие, и бедняжка напряглась еще сильнее.

– Самая сладкая тяжесть на свете, – просипел Ариг-Буга. – Нет, Бату, пусть эти красавицы угождают мне и рожают детей. Я оставлю тысячу наследников. А что? У хана должен быть сильный род! Выбирай любую. Она подарит тебе незабываемую ночь.

Бату заметил, что зрачки у девушки расширены, и понял, что сладкий запах во дворике – от опиума. Ариг-Буге он кивнул как ни в чем не бывало.

– Боюсь, у меня жены не такие покладистые, как у тебя, господин мой. Они отсекут мне мужское достоинство, если я приму твое предложение.

Ариг-Буга фыркнул и махнул девушке рукой.

– Что за ерунда, брат мой! В собственном доме каждый мужчина должен быть ханом.

Бату горестно улыбнулся, пытаясь выкрутиться, не обидев двоюродного брата. В женщинах Ариг-Буги он не нуждался.

– Каждому мужчине нужно спать, господин мой. Мне приятнее вставать целым и невредимым. – Бату усмехнулся, за ним усмехнулся Ариг-Буга, и напряжение спало. Хан продолжал бездумно ласкать грудь наложницы.

– Мой брат Хулагу расписывал покои, отведенные для плотских наслаждений, – проговорил Ариг-Буга. – Мол, там и наряды особые, и дивные стулья, и инструменты, и сотни красавиц – все для шаха.

Незаметно для двоюродного брата Бату поморщился. Ариг-Буга тискал девушку, которая безучастно смотрела перед собой. Губы искусанные, припухшие, но Бату она очень понравилась. Только, как однажды сказал ему Угэдэй, главное на свете – власть. Становиться должником Ариг-Буги ему не хотелось.

Новоиспеченный хан испускал волны возбуждения. Изуродованное лицо дышало похотью. Бату продолжал улыбаться, борясь с тошнотой.

– А что с Хубилаем, господин мой? Я давным-давно его не видел. Он вернется в Каракорум?

Имя старшего брата немного охладило Ариг-Бугу. Он с деланым безразличием пожал плечами.

– Он мчится сюда во весь опор. Я приказал ему вернуться.

– Очень хотелось бы с ним повидаться, господин мой, – невинно проговорил Бату. – Когда-то мы с ним водили дружбу.

Глава 34

– Тишина! Приветствуйте Сына Неба, императора земли нашей, Владыку мира! – объявил императорский советник.

Властитель выдвинулся в первый ряд и поднял руку, приветствуя господина Хуна и Сун Вина. Юный император раскраснелся: еще бы, выехал с таким окружением. Его посадили на жеребца с широкой, как стол, спиной. Безобидного конягу сочли подходящим для одиннадцатилетнего всадника, которого нельзя сбрасывать. Чтобы скакал галопом, мерина приходилось безжалостно хлестать, но Гун-цзуна это не смущало.

– Смотрите, враги бегут прочь! – крикнул он вельможам.

Из безопасного центра император выдвинулся вперед, чтобы проверить новость, которую принесли гонцы. Вдали виднелись монгольские тумены, скачущие на север, к цзиньской границе. Гун-цзун засмеялся от радости: вот так зрелище! Едва он взошел на трон, враги уже бегут. Значит, само небо благословило его правление.

Вельможам пришлось скакать во весь опор, чтобы увидеть вражеское войско, только разве это важно? Император уже понял, что монголы отступили еще до того, как показалась его армия.

– Враги возвращаются домой, – заявил он. Вельможи вокруг него не отреагировали: это ведь не вопрос.

Гун-цзун встал в стременах и застыл с небрежной легкостью юнца. Конь нес его вперед, не отставая от конных и пеших воинов, окружающих его с трех сторон. Император глянул через плечо и покачал головой, дивясь силе империи, которую он унаследовал. Насколько хватало глаз тянулись ровные шеренги солдат, развевались яркие знамена. Те, кто поближе, прятали глаза, а те, кто подальше, двигались себе вперед, не ведая о хрупком мальчике, взирающем на них сверху вниз. Самые дальние от Гун-цзуна ряды напоминали бурое море, волнующееся под бескрайним голубым небом. За войском следовали крестьяне, которые везли провизию и боеприпасы. На них Гун-цзун не обращал внимания. Большие и малые города кишат крестьянами. Для императора они вроде вьючных животных – попользовался и бросил.

Гун-цзун вдоволь насмотрелся на свое войско и плюхнулся в седло. К нему подъехал Сун Вин.

– Монголы не сразятся с нами? – разочарованно спросил император и вытянул шею, чтобы увидеть тумены.

Сун Вин покачал головой:

– Им, наверное, известно, что с нами сегодня Сын Неба, – ответил он. Почему бы не польстить ребенку, имеющему власть над его семьей и имуществом? – Враги уже несколько дней не останавливаются.

– Так жаль, что я не увижу битву, – посетовал Гун-цзун.

Сун Вин глянул на императора, опасаясь, что он велит пересечь цзиньскую границу, только чтобы утолить юношеское желание увидеть кровь. Старший вельможа понимал, какими потерями это чревато. Как и все навоевавшиеся в молодости, он считал: если враг отступает, это хорошо и мешать ему не надо. Чтобы мальчишка не обрек на гибель тысячи солдат, он заговорил:

– Правление императора началось удачно. Врагов вы прогнали, а теперь не помешает как следует освоиться на новом месте и закончить образование.

Наверное, такое одиннадцатилеткам не говорят. Юный император скривился, и Сун Вин помрачнел.

– Так мне вернуться к седым учителям? Их здесь нет! Я свободен, Сун Вин. Моя армия идет вперед. Мне что, остановиться? Я могу прогнать монголов и с цзиньских земель. Могу заставить их уйти восвояси.

– Сын Неба, конечно же, знает, что за нами беззащитные города, – проговорил Сун Вин, подбирая верные слова. – Да, в обычное время наши города охраняются сильными гарнизонами, но сейчас они либо здесь, с нами, либо истреблены врагом. Сын Неба, конечно же, слышал об армиях, которые слишком углублялись во вражеские земли. Отсеченные от родины, они в итоге терпели поражение.

Гун-цзун недовольно взглянул на него, однако промолчал, задумчиво кусая губы. Сун Вин беззвучно взмолился, чтобы император не начал правление с незапланированного похода.

– Сын Неба наверняка понимает, что в своих владениях враги будут обеспечены всем, а нам придется везти провизию и боеприпасы за тысячи миль, – опасливо проговорил он. – Такие кампании можно устраивать во второй или в третий год правления, но не в первый и не без подготовки. Сыну Неба это известно лучше, чем его покорным слугам.

Юный император даже всхлипнул.

– Хорошо, Сун Вин. Начинай готовить кампанию. Мы прогоним монголов до границы, но на следующий год ты поведешь нас в поход против них. Не путай меня с немощными стариками. Я отвоюю земли моих предков.

Сун Вин поклонился так низко, как было возможно сидя в седле.

– Сын Неба оказывает мне честь, делясь величайшей мудростью, – пролепетал он.

По носу текла капелька пота, и Сун Вин украдкой ее вытер. Примерно так деревенские мальчишки играют с коброй. Ядовитая змея бросается на них, а они хохочут. Малейшая оплошность чревата гибелью, но сорванцы, поймав кобру, неизменно встают возле нее в круг. Сун Вин чувствовал себя одним из тех мальчишек. Земля мелькала под копытами его коня, а он даже взгляд поднять не решался.

У Хубилая шея заболела, так часто он оборачивался. Лицо его дышало разочарованием. Он перехватил взгляд Урянхатая и немного смягчился.

– Не бойся, я не разверну тумены и не начну атаку. В жизни не видел такое войско в движении. Баяра выслали вперед, значит, сколько нас сейчас? В десять раз меньше, чем сунцев? В двадцать? Я усвоил достаточно и понимаю, когда нападать, а когда бежать, поджав хвост.

Хан шутил, но Урянхатай видел, как внимательно тот смотрит на сунцев, как подмечает их слабые стороны. Вражеская армия была слишком далеко, чтобы судить наверняка, но Хубилай уже много лет сражался с этими самыми воинами, поэтому их достоинства и недостатки знал как свои собственные.

– Видишь, как защищен центр? – спросил он. – Это новое построение. А какая численность! Небось там император или кто-то из его родственников. А я должен все бросить ради сражения с младшим братом… – Хубилай подался вперед и сплюнул, точно хотел избавиться от вкуса своих слов. – Как бы то ни было, мы возвращаемся восвояси. Как думаешь, сунцы остановятся на границе? – спросил он чуть ли не с надеждой.

– Почти наверняка, если только их командир не такой, как ваш дед, – быстро ответил Урянхатай. – Сунцы бросили все силы на короткий марш по родным землям. Сомневаюсь, что через несколько недель у них будет чем кормить солдат.

– Если пересекут границу, придется дать им бой, – проговорил Хубилай, заглянув орлоку в глаза, и засмеялся, когда тот поморщился. – Я правильно рассуждаю? Мы с боями отойдем к Шанду, поманим сунцев за собой и возьмем измором. После нас поживиться будет нечем, врагам останется преследовать нас голодными. Все получится, орлок. Чем для нас чревато десятикратное преимущество врага в живой силе?

– Поражением, мой хан, – ответил Урянхатай.

Он знал, что Хубилай подтрунивает над ним, но и амбиции его чувствовал. Покорению сунских земель хан отдал лучшие годы. Поход свой он прервал с большой неохотой. Шутки шутками, но Хубилай явно мечтал расправиться с самим императором.

Когда пересекали цзиньскую границу, обозначенную маленькими белыми храмами, воины один за другим оборачивались посмотреть, не преследуют ли их. Сунский авангард остановился; Хубилай не знал, радоваться ему или плакать. Он намеренно велел сбавить шаг, и два войска разделяло меньше мили. Хубилай видел, как замерли первые ряды сунцев. Они наблюдали за отступлением монголов и наверняка ликовали. На многие мили враги выстроились на границе, демонстрируя свою силу и уверенность. «Мы здесь, – словно говорили они. – Мы вас не боимся».

– Нужно оставить здесь тумены: враг слишком близко, – сказал Хубилай Урянхатаю.

– Не вижу смысла. Против такой армии несколько туменов бессильны, – ответил орлок. – У цзиньского улуса свои тумены. Теперь ты хан цзиньских земель, значит они твои. Однако, если сунцы вторгнутся сюда, пока мы сражаемся с Ариг-Бугой, твои города разграбят.

– Я слишком стар для новой кампании. Что ты предлагаешь?

– Назначь Салсанана орлоком цзиньских земель. Уполномочь его защищать территорию и использовать войско от твоего имени. Территорий у тебя в десять раз больше, чем у сунского императора. Ему будет нелегко, даже если хватит глупости вторгнуться на цзиньскую землю.

Хубилай кивнул, быстро принимая решение.

– Отлично. Оставлю здесь тумен патрулировать границу и делать вид, что мы готовимся к новой битве.

– Или сообщить нам, если начнется наступление, – проговорил Урянхатай своим мрачным тоном.

Хубилай вздохнул и поскакал прочь от границы. Сунская кампания закончилась, и он молил Отца Небо, чтобы еще хоть раз в жизни увидеть юг.

Хан знал: пересекая границу, он попадает на территорию, сообщающуюся с Каракорумом. Перемещение туменов не скрыть от ямских гонцов – один из них тотчас отправится в путь, точнее, на первый этап пути, который ведет к Ариг-Буге. Выход существовал только один; Хубилай обсудил его и с Баяром, и с Урянхатаем. Возражал только Салсанан, но хан к нему не прислушался. Темник еще слишком мало воевал с сунцами и уважения пока не заслужил. Хубилаю очень понравился вариант оставить Салсанана орлоком цзиньских земель.

Первую почтовую станцию они увидели на перепутье милях в десяти от границы. Ее разграбили, коней забрали, а гонцы стали воинами Баяра. Хубилай проехал мимо с дурным предчувствием. Ведь это только начало, Баяру поручено уничтожить все ямы на цзиньской территории. Этим приказом Хубилай объявил войну младшему брату. Сделанного не воротишь. Хан ступил на путь, который приведет его либо к смерти, либо в Каракорум. Поначалу он ехал стиснув зубы, но постепенно ему стало легче. На севере лежал Шанду, где он оставит сопровождающих войско, в том числе и Чаби с новорожденной дочерью. Чинким поедет с ним, он уже достаточно взрослый. Хубилай кивнул себе. В Шанду его воины получат свежих коней и провизию на месяц. Дальше они поедут почти как разбойники, быстрее воинов Чингисхана. Здорово вершить свою судьбу. Выбор сделан. Сомнения в прошлом.

Ариг-Буга натянул лук – оперение стрелы скользнуло по щеке – и выстрелил. Стрела взмыла в воздух и поразила цель – вонзилась рыжеватому оленю в шею; тот упал, дико лягая воздух копытами. Ловчие с восторженными воплями пришпорили коней, поскакали к животному и перерезали ему горло. Один из них поднял оленя за рога и показал Ариг-Буге. Самец попался красивый, с длинной шеей, но хан скакал дальше. Облава, которую устроил Алгу, была в самом разгаре. Кольцо диаметром в десятки миль постепенно сжималось вокруг попавших в него зверей. Охота началась затемно – полуденный зной в местности вокруг Самарканда и Бухары располагал к отдыху. Солнце стояло высоко, Ариг-Буга обливался потом. Неподалеку хрюкали кабаны, зайцы разбегались из-под конских копыт, но хан забыл о них, услышав хриплый рык леопарда. Он развернулся в седле и сдавленно выругался: Айгирн, дочь Алгу, уже приготовилась к атаке и подняла копье. Айгирн означает «прекрасная луна», но Ариг-Буге она больше напоминала крепкого хайнага с клочковатой шерстью и необузданным нравом. Не женщина, а какое-то бесполое существо – плечи широкие, спина крепкая, а грудь едва заметна.

В толчее животных мелькнул гибкий темно-желтый силуэт, и Ариг-Буга крикнул девице, чтобы убиралась с дороги. Так быстро способен двигаться лишь персидский леопард – у хана даже сердце екнуло. Он рванул вперед и едва не столкнулся с Айгирн; ее конь танцевал перед ним, не давая прицелиться. Вопли охотников смешались со звериным воем, и девушка либо не услышала хана, либо не отреагировала. Он крикнул снова, но Айгирн уже ударила копьем золотисто-черного зверя, который чуть не проскочил меж копытами ее коня. Леопард оскалился, завыл и словно обвил березовое копье, которое вонзилось ему в грудь. Радостный вопль Айгирн показался Ариг-Буге таким же безобразным, как она сама. Он снова выругался, а девица соскочила с коня и вытащила короткий меч, напоминавший мясницкий нож. Леопард опасен даже с копьем в груди, и Ариг-Буга снова крикнул Айгирн, чтобы посторонилась. В очередной раз она не то не услышала его, не то не захотела услышать, и хан опустил лук, осыпая девицу проклятьями. Так и подмывало наказать ее за строптивость – швырнуть в нее копье, но Ариг-Буга сдержался. С отвращением он посмотрел, как она перерезает леопарду горло, и развернул коня в другую сторону.

Солнце нещадно палило, облава почти закончилась, среди загнанных зверей никого ценного не осталось. Метким броском Ариг-Буга попал в бородавочника. Копье пробило ему легкие, и теперь при каждом вдохе бородавочник поливал землю кровавым дождем. Хан уложил еще двух оленей, но особей с ветвистыми рогами не попалось. Настроение испортилось, а тут еще к охотникам выбежали дети. Они закалывали пиками зайцев, добивали раненых зверей. Детский смех разозлил Ариг-Бугу пуще прежнего, он отдал лук слугам и повел коня прочь от кровавого кольца.

Лучших зверей Алгу не тронул. Его слуги уже разделывали оленей для вечернего пира, но самцов с красивыми рогами среди них снова не оказалось. Леопарда убила только Айгирн. От помощи слуг девица отказалась, устроилась на куче седел и теперь собственноручно разделывала свою добычу.

– Леопард был моим, – сказал Ариг-Буга; он шел мимо и остановился. – Я несколько раз тебе кричал.

– Что, господин мой? – спросила Айгирн. Руки она испачкала кровью до самых локтей. Ариг-Буга в очередной раз изумился ее размерам. Сложением девица напоминала ему покойного брата Мунке. – Я не слышала тебя, мой хан, – продолжала она. – Шкура леопарда досталась мне впервые.

– Знаешь…

Ариг-Буга осекся. По окровавленной траве к ним спешил отец Айгирн. Лицо его выражало тревогу.

– Тебе понравилась охота, господин мой? – спросил он, явно опасаясь, что дочь обидела высокого гостя.

Хан фыркнул.

– Понравилась, Алгу. Я просто говорил твоей дочери, что она не дала мне убить леопарда. Я как раз прицеливался.

Алгу побледнел, но от страха или от гнева, Ариг-Буга определить не мог.

– Возьми шкуру, господин. Моя дочь на охоте становится слепой и глухой. Уверен, оскорбить тебя она не хотела.

Ариг-Буга поднял голову, сообразив, что Алгу и впрямь боится наказания. Уже не впервые от новой власти закружилась голова. Айгирн в смятении посмотрела на отца, открыла рот, чтобы возмутиться, но свирепый взгляд Алгу заставил ее потупиться.

– Ты очень добр, господин мой Алгу. Шкура прекрасна. Пусть ее принесут мне, когда твоя дочь освежует леопарда.

– Конечно, мой хан, я лично за этим прослежу.

Довольный Ариг-Буга пошел дальше. В свое время он тоже был одним из многих тайджи, властителем маленького ханства. Пожалуй, из общей массы он выделялся – как-никак брат хана, – но о беспрекословном подчинении речи не шло. Беспрекословное подчинение – это так здорово! Ариг-Буга обернулся и наткнулся на гневный взгляд дочери Алгу. Айгирн поняла, что ее взгляд перехвачен, и немедленно потупилась, а хан спрятал улыбку. Шкуру он велит выделать и преподнесет девушке в качестве прощального подарка, который стократно окупится. Ариг-Буга нуждался в поддержке Алгу. Властитель Чагатайского улуса явно обожал свою буйволицу-дочь, а хан рассчитывал на его помощь с продовольствием.

Ариг-Буга потер руки, стряхивая с ладоней высохшую кровь. День сложился удачно. Наконец закончилась многомесячная поездка по мелким ханствам. Везде его чествовали, обоз ломился от золотых и серебряных даров. Даже Хулагу на время оставил покорение новых земель, хотя, пока он хоронил Мунке, военачальника Китбуку убили мусульмане. В собственном ханстве Хулагу справлялся не без труда, но ради младшего брата он устроил парад и в знак своей любви подарил ему нефритовый доспех.

В сопровождении придворных Алгу Ариг-Буга добрался до самаркандского дворца и прошел в тени широких ворот. Всюду стояли телеги, заваленные подстреленными накануне зверями. Из дворцовых кухонь навстречу им вышли женщины. Они шутили, смеялись, правя свои ножи.

Ариг-Буга кивал и улыбался в ответ, хотя мысли его витали далеко. Хубилай до сих пор ему не ответил. Отсутствие старшего брата, словно репей под платьем, кололо при каждом движении. Почтение Алгу – прекрасно, но, увы, недостаточно. Ариг-Буга знал, что затянувшееся отсутствие Хубилая широко обсуждают в малых ханствах. При старшем брате целая армия, и ни один из его воинов клятву Ариг-Буге не приносил. А раз так, не было и полной уверенности в своем положении. Ямские гонцы тоже не доставляли вестей. Хан хотел отправить брату новое письмо с приказами, но покачал головой, решив, что эта затея отдает слабостью. Умолять Хубилая вернуться? Нет, ханы не умоляют. Они приказывают, и их приказы выполняются. А вдруг Хубилай заблудился где-то в цзиньских развалинах и начисто забыл о нуждах ханства? Ариг-Буга не удивился бы.

Глава 35

Хубилай ехал под проливным дождем. Конь фыркал, шагая по густой грязи. На каждой остановке хан пересаживался на свежего коня. Выносливые лошади – залог силы его войска. Хубилай никогда не желал ни крупных арабских жеребцов, ни тем более гигантских русских лошадей, на которых и не сядешь – такие высокие. Монгольские лошади способны скакать от рассвета до заката, и так несколько дней кряду. А вот о себе Хубилай такого сказать не мог. Онемевшие руки дрожали от холода, кашель не унимался, лишь арак из бурдюка смягчал горло и живительным теплом растекался по груди. Когда едешь верхом, нет необходимости быть абсолютно трезвым. Хоть какое-то утешение.

Хубилай вел двенадцать туменов, с восемью из которых некогда пробивался к Ханчжоу. Такому воинству любая дорога узка, вот тумены и топтали поля. За ними тянулся след шириной в добрую милю. Далеко впереди ехали дозорные без доспехов. Они нападали на почтовые станции, а ямских гонцов держали в плену, пока не подоспеют тумены и не присоединят их к себе. Расстояние, покрытое за день, Хубилай мерил ямами, которые сам Чингисхан велел размещать через равные отрезки. Если проехали два яма, значит за спиной пятьдесят миль, а в погожий день да по равнине порой удавалось проехать три.

В тот день, правда, не удалось. Авангарду было легче, но уже второй или третий тумены двигались по раскисшей грязи, в которой вязли конские копыта. На уставших лошадях далеко не уедешь.

Хубилай поднял руку, подав сигнал своему личному глашатаю. Барабанщики на верблюдах не выдержали темп последних пятнадцати дней. Ни один верблюд не проскачет по бездорожью пятьдесят – семьдесят миль в день. При виде глашатая хан усмехнулся: тот весь почернел от грязи, а глаза его, обрамленные красными веками, напоминали блестящие черные дыры. По сигналу властителя он приложил к губам рог, и эхо тотчас разнесло низкий звук по колоннам всадников.

Двенадцать туменов быстро не остановишь: даже приказ не все сразу услышали. Хубилай дождался, когда впереди и сзади него воины перейдут на шаг, и спешился, морщась от тупой боли в затекших мышцах. Он с утра скакал во весь опор, и. даже если его воины устали в два раза меньше, чем он, настала пора отдохнуть и подкрепиться.

Трем тысячам коней нужно ежедневно пастись по нескольку часов – иначе быструю скачку они не выдержат. Хубилай старательно выбирал места для привалов на лугах и возле рек, но чем дальше на запад, тем труднее ему было. В тысяче с лишним миль к востоку остался Шанду, его наполовину построенный город, недвусмысленно показывающий, во что превратится через пару лет. Широкие улицы, вымощенные гладким камнем, ждали людей. Уже построили целые районы, и воины Хубилая наполнили тихие улицы жизнью. Хана радовали взволнованные лица бойцов, которые вместе вселялись в дома и восторгались новыми чудесами. Хубилай улыбнулся: он не просто вспоминал деревца и колышки, а видел их парками и широкими улицами. Даже если больше ничего не достигнет, город он уже построил.

После Шанду местность сильно изменилась. Вместо речных долин появились холмы, заросшие колючим кустарником. Войско проехало сотни городишек, жители которых попрятались. Очевидный плюс переброски двенадцати туменов – разбойников Хубилай не боялся. Воины ехали среди полного безлюдья: злоумышленники исчезали, едва завидев их.

В каждом отряде из десяти воинов двое или трое отвечали за тридцать коней: их следовало водить на пастбища и на водопой. Они везли с собой зерно, но в минимальном количестве, на самый крайний случай. Хубилай передал поводья слуге и со стоном выпрямил спину. В ливень хворост искать бесполезно, значит горячий ужин отменяется. Большинство воинов ограничится черствым хлебом и мясными обрезками. Шанду обеспечил войско соленой бараниной на целый месяц, но свой паек горожанам предстояло урезать вдвое, пока не восстановится поголовье скота. До сосания крови у коней еще не дошло, но эта пора неуклонно приближалась.

Хубилай вздохнул: ему нравилась суета вокруг, нравилось, что глаза отдыхают: наконец появилось то, на что можно посмотреть вблизи, не вглядываясь в даль. Он скучал по жене, а вот о дочери старался думать поменьше. Горький опыт подсказывал: лучше сдерживать свои чувства, пока не минет опасность. Чинким ехал вместе с глашатаем. К концу дня он побелел от усталости, но подводить отца не желал. Мальчик почти превратился в мужчину; худой, жилистый, сложением он пошел в отца. Взрослеть среди туменов не так уж плохо, а воины – не самые худшие спутники.

Хубилай потянулся и увидел, что к нему направляется Урянхатай, стряхивая с ног комья глины. Все перемазались в грязи, которая летела с копыт, и хан ухмыльнулся: почтенный орлок словно с мокрого холма скатился. Дождь неожиданно усилился, смывая грязь с Хубилая и Урянхатая. Загрохотал гром, совсем рядом небо вспорола молния, и хан захохотал.

– Я думал, мы поедем по пустыне, а тут утонуть можно.

– Мне казалось, лучше так, чем жара. Но карты твердят свое: сегодня мы проехали два яма. Господин мой, пусть люди и кони отдохнут до завтра. Дождь вряд ли затянется.

– Сколько еще до Самарканда? – спросил Хубилай.

Орлок воздел глаза к небу: этот вопрос он слышал много раз.

– Миль семьсот, господин мой, то есть примерно на пятьдесят миль меньше, чем сегодня утром.

Хубилай проигнорировал мрачный тон орлока и взялся за подсчеты. Нужно еще десять-двенадцать дней, если довести воинов до изнеможения и чаще менять коней. До сих пор он осторожничал, но, возможно, пришло время пуститься во всю прыть.

Жизнь в Чагатайском улусе налажена, значит и ямы работают. За собой действующих почтовых станций Хубилай не оставлял, но опасался, что какой-нибудь гонец да проскочил. Обогнать его тумены мог лишь очень хороший всадник, хотя невооруженному гонцу на свежем коне достаточно было опередить Хубилая на один ям и на каждом следующем менять лошадей. Задача казалась вполне посильной, и хан боялся, что кто-то ее решил.

Урянхатай, уже разобравшийся в характере своего хана, терпеливо ждал, пока тот соберется с мыслями.

– Что скажешь о местности, в которую мы направляемся? – спросил Хубилай.

Орлок пожал плечами и посмотрел на юг. Если бы не дождь, он увидел бы заснеженные горные пики, ворота в Индию. Войско обогнет горную цепь и двинется на юго-запад, к самому сердцу Чагатайского улуса и его богатейшим городам.

– На картах указан путь через последние горы. Не знаю, как высоко нужно подняться, чтобы перейти через них. За горами начинается равнина, где мы наверстаем потерянное время.

Хубилай прикрыл глаза. Холод для его людей лучше жары, в поклаже есть запасные дээлы. Проблема заключалась лишь в пропитании для стольких воинов и лошадей. Пайки они уже урезали, а отощавшими беженцами прибывать в Чагатайский улус не хотелось. Нет, нужно приехать свежими, чтобы воевать и побеждать.

– Тогда пятнадцать дней. На шестнадцатый желаю видеть стены Самарканда. Здесь мы задержимся на ночь, пусть кони наедятся. Вели людям искать растопку, а то у нас почти ничего не осталось.

Каждый вечер Хубилай старался собирать хворост: сейчас не хватало даже его. Интересно, а Субудай сталкивался с такими трудностями в походах на север и на запад меж границами державы Чингисхана?

Он потянулся, глядя, как воины сооружают большой навес из шестов, чтобы, пока разводят огонь, защитить дрова от дождя. Кто мог подумать, что обычные палки станут такой ценностью? При мысли о горячей еде Хубилай чуть не подавился слюной. Большинство воинов ограничится сырной похлебкой – размочат жесткие ломти в воде, и готово. Кусочки вяленого мяса придадут сил. Воины передохнут, и снова вперед. Пока с ними хан, невзгоды им не страшны.

Баяр любил холодный север. Еще мальчиком он представлял, как здорово ехать с Субудаем по бескрайней белой дали. До чего же его удивила весенняя зелень русских степей, особенно в низинах! Мать вырастила его на сказаниях о победах Субудая Багатура – как он покорил Москву и Киев, как сломил сопротивление христианских рыцарей в сверкающих доспехах… Баяр радовался, что идет по стопам своего кумира. Христиане и мусульмане совершают паломничества в святые места. Он знал об этом и – правда, не совсем всерьез – считал поход в земли Бату таким паломничеством. Кожные болезни, терзавшие воинов на влажном юге, исчезли, гной высох, язвы зарубцевались. На холоде угомонились даже вши и блохи. Воины окуривали одежду дымом, чтобы стало полегче.

Баяр понимал, что воинам нужна строгость. Он знал, что впереди тяжелые битвы и что три тумена ждут от него приказов. Но когда его конь пробирался по белому снегу среди белых же холмов, хотелось по-мальчишески кричать от радости.

В горах вечно царила зима, а далеко внизу расстилалась бесконечным зелено-бурым ковром степь. Вокруг была пустота – и никаких признаков цивилизации, которую Баяр успел возненавидеть в сунских землях. Никаких дорог – путь тумены прокладывали себе сами. От холода ныли кости и легкие, но Баяр чувствовал, как избавляется от теплой влаги, скопившейся в груди за годы сунской кампании. Каждое утро он вставал бодрее бодрого, садился в седло и тут же начинал командовать. Хубилай положился на него, и Баяр не собирался его подводить. Ни за что на свете!

Тумены Баяра на юг с Хубилаем не ходили. Их привел Мунке, чтобы скорее расправиться с сунцами. Эти люди не были поджарыми, закаленными многолетней войной ветеранами, но Баяр не роптал. Клятву хану они принесли, вот он и не беспокоился. Порой он ликовал, что в одиночку командует такой силой, внушающей ужас врагам Хубилая. Вот это народ – безжалостные воины, вооруженные мечами, луками и копьями…

Ханство Бату было частью истории. Вечерами у костров о нем говорили множество раз. Джучи, отец Бату, единственный восстал против Чингисхана. Он поплатился за это жизнью, но сохранил ханство, которое волей Угэдэй-хана досталось Бату. Баяр едва сдерживал улыбку при мысли о встрече с внуком Чингиса, старшим сыном его старшего сына. Бату сам мог стать ханом и прав на это имел больше, чем многие. Вместо этого ханский престол унаследовали Гуюк и, наконец, Мунке, потомки других сыновей Чингиса. Баяр надеялся при встрече увидеть в Бату черты великого хана. Только бы не пришлось сражаться! Он явился провозгласить Хубилая ханом и потребовать повиновения. Если Бату откажется, Баяр знает, что ему делать. Придется оставить в истории собственный след – запомниться как человек, обломавший ветвь родового древа основателя державы. Перспектива мрачная, размышлять о ней не хотелось. Хубилай – хан, его брат – никчемный притворщик. Других вариантов нет.

В стужу Бату дозорных неделями не высылал: запросто отморозят руки или ноги. Баяр не удивился одиноким каменным домам, когда вел тумены вниз по горному склону. Издали он увидел дымок над строениями с толстыми стенами и скошенными остроконечными крышами, чтобы снег не накапливался. Увидел он и всадников; они помчались прочь, едва заметив тумены, – наверняка чтобы предупредить Бату об опасности. От последнего яма, который Баяр разрушил, забрав с собой негодующих гонцов, тумены отделяло несколько миль. Раз они обнаружены, приказы Хубилая уже не действуют. Ариг-Буга скоро услышит о наступлении – Хубилай именно этого и хотел – и поймет, что северные земли потеряны. Баяр надеялся, что хан с орлоком добрались до Самарканда. Войско разделилось, значит Каракорум они изолируют с двух сторон, и ни зерно, ни стада в столицу больше поступать не будут.

Затрубили боевые рога. Баяр помчался во всю прыть, за ним – тридцать тысяч воинов и свободные кони. Замыкали шествие воины с длинными палками, чтобы подгонять табуны, если коням вздумается остановиться и пощипать травки. Привал тумены устроят, когда Баяр разберется с Бату.

Баяр оценил человека, с которым ему предстояло встретиться, по тому, как он отреагировал на вторжение. Что и говорить, скорость, с которой появились тумены Бату, впечатляла. Баяр не проехал и десяти миль по обледенелой траве, когда вдали раздались звуки рога и показались черные ряды быстрых всадников. Военачальник Хубилая зачарованно смотрел, как всадников становится все больше, как они проникают в долину с двух или трех сторон. Ханство Бату было молодо, и Баяр не представлял, сколько воинов способны дать отпор вторгшемуся врагу. Он ждал один тумен, от силы два. Когда люди Бату сомкнули ряды и заблокировали Баяру путь, то числом почти сравнялись с его воинами – около тридцати тысяч человек приготовились защищать землю и народ своего господина.

Баяр понял, что Хубилай слишком долго не был на родине. Когда начиналась сунская кампания, ханство Бату почти не влияло на политику Каракорума. Но годы шли, подданные сына Джучи плодились и пополнялись иноземцами. Впервые Баяр понял, что, возможно, не сумеет победить Бату на поле боя. Он наблюдал, как двигаются и перестаиваются тумены сына Джучи, различал в них джагуны и минганы. Перед ним была не дикая орда, а подготовленное войско, как и его бойцы вооруженное луками и мечами.

Баяр поднял кулак – его тумены остановились. Хубилай предоставил ему свободу действий, но впервые за многие годы Баяр почувствовал нехватку опыта. Воины Бату – его родичи, неужели ему относиться к ним как к врагам? Он немного подождал в первом ряду, потом вздохнул с облегчением: от туменов Бату отделилась группа и переместилась в центр. Те всадники подняли красные стяги Золотой Орды, но еще и белые знамена. Единого символа перемирия между ханствами не существовало, но белый флаг все чаще использовался в этом качестве. Баяр надеялся, что Бату об этом известно. Военачальник подал знак своим глашатаям.

– Поднимите белые знамена. Двум джагунам следовать за мной! – приказал он и пришпорил коня, не успели воины и шевельнуться.

Баяр скакал вперед и думал о людях Бату: неужели он уже считает их врагами? В центре первого ряда выделялся немолодой мужчина, окруженный воинами в доспехах, с луками в руках. Баяр направился к нему, зная: его люди последуют за ним без особых распоряжений.

Когда Баяра с окружением и группу местных разделяло лишь двести ярдов, воздух зазвенел от напряжения. Баяр почувствовал, что дрожит: с такого расстояния его вполне могли поразить стрелой. На нем были доспехи цзиньского образца, но он не хуже других знал: монгольские стрелы могут их пробить. Под мышками у Баяра струился пот, но лицо осталось невозмутимым. От него зависит судьба Хубилая!

На расстоянии ста ярдов Баяр хотел остановиться, но было еще далековато: с предводителем местных не поговоришь. Он заставил себя ехать дальше, словно не видел воинов, которые вполне могли пронзить ему горло. Расстояние сократилось до двадцати шагов. Люди Бату наблюдали за ним совершенно безучастно, хотя луки из рук не выпускали. Неожиданно воцарилась тишина. Баяр глубоко вдохнул, чтобы, совладать с нервами и говорить четко и ясно.

– Под белым флагом перемирия я ищу господина Бату из рода Борджигинов, – прокричал он.

– Ты его нашел, – ответил воин в центре отряда. – Зачем явился ко мне с туменами? Великий хан объявил войну моему народу?

Баяр сделал серьезное лицо. Его вот-вот убьют, а губы сами растягиваются в улыбке.

– Господин мой, планы недостойного притворщика мне неведомы. А Хубилай-хан предлагает тебе мир в обмен на верность.

Бату даже рот разинул.

– Что? Хубилай-хан? – произнес он, начисто забыв о достоинстве. – Кто ты такой, чтобы являться ко мне и говорить о Хубилае?

Баяр про себя усмехнулся его замешательству и наконец дал выход напряжению – ну, хоть отчасти:

– Господин мой, дай мне права гостя в своем лагере. Я приехал издалека, в горле пересохло.

Бату смотрел на него так долго, что Баяру расхотелось смеяться. Военачальник решил, что Бату под пятьдесят, раз у него седина и глубокие морщины вокруг глаз и рта. Он старательно запоминал его лицо и ждал ответа, гадая, похож ли он на Чингисхана.

– Хорошо, дарую тебе права гостя, но лишь на сегодняшний вечер. До тех пор пока не услышу то, что ты должен мне сообщить.

Баяр немного успокоился. Полная безопасность не гарантирована ему даже после этого заявления, хотя подобными словами обычно не разбрасываются. До следующего утра он гость Бату, который должен защищать его от любых нападений. Баяр спешился и кивком велел своим людям последовать его примеру. Бату тоже спешился и по мерзлой траве приблизился к Баяру. Лицо его выражало любопытство.

– Кто ты? – спросил он.

– Темник Баяр, господин мой. Служу Хубилай-хану.

Бату в замешательстве покачал головой.

– Отошли своих людей и вели встать лагерем в двух милях к востоку. Не хочу, чтобы они перепугали мои деревни. Никакого мародерства, никакого общения с моими людьми. Ясно, темник?

– Так и прикажу, господин мой, – отозвался Баяр.

Бату внимательно разглядывал его, судя по выражению лица до сих пор изумленный. На глазах Баяра расстелили войлочные коврики и заварили чай. Военачальник отдал приказ туменам и сам устроился на коврике. Очень хотелось найти нужные слова и убедить Бату, который сидел напротив.

Бату наблюдал, как Баяр подносит к губам пиалу, как делает глоток и смакует соленый напиток. Затем произнес:

– Теперь рассказывай. Я почти надеюсь, что ты потерял рассудок. Только бы не оказались правдой вести, которые ты, думается мне, привез.

Глава 36

Самарканд – город красивый, обрамленный белыми горами и стенами такой толщины, что по ним бок о бок проедут три всадника. Песочного цвета стены венчают голубые башни. Большие ворота оказались закрыты. Крестьяне бежали перед туменами Хубилая, словно стая гусей. В город крестьян не пускали, вот они и сидели у ворот, рыдали и махали руками горожанам. Воины Хубилая не обращали на них внимания.

Монгольские и персидские воины в оцепенении взирали на тумены со стен. Со времен Чингисхана ни одно войско не осаждало Самарканд, но ужасы тех времен помнили многие. Сотни, тысячи горожан взбирались на лестницы и наблюдали за пришедшими.

Хубилай смотрел на них снизу вверх, восседая на тощем коне, который водил носом по земле в поисках травы. Пальцы и лицо до сих пор ныли от холода, пробиравшего до костей на горных перевалах. Сейчас припекало солнце, но Хубилай знал, что кожа на щеках облезет. Они уже потемнели больше других частей лица и шелушились.

Чинким подъехал к отцу. Не сказав ни слова, он тоже уставился на стены. Хан улыбнулся, таким забавным было лицо сына.

– Мой дед брал этот город, – объявил он.

– Как? – с благоговением спросил паренек. Он едва помнил Каракорум, а Самарканд строили, чтобы противостоять крупным силам.

– Осадой и метательными машинами, – ответил Хубилай. – Пушек у Чингисхана не было.

– У нас пушек тоже нет, – напомнил Чинким.

– Верно, но, если понадобится, я велю собрать мощные орудия, которые пробивают стены. Быстро не получится, но город падет. Однако я здесь не для этого, Чинким. Без крайней нужды соплеменников убивать не хочу. Есть и более действенные способы, если горожане помнят свою историю.

По сигналу Хубилая Урянхатай отдал приказ двум воинам. Те спешились и начали разгружать запасных коней. На глазах у Чинкима они взваливали на плечи рулоны материи и брусья, кряхтя от натуги.

– Что это у них? – спросил юноша.

– Сейчас увидишь, – ответил Хубилай, пряча таинственную улыбку. Он давно распрощался с образом ученого-книгочея, хотя легенды об участии его семьи в истории города не переставали радовать. «История – это не только легенды, – напомнил он себе, пока воины переносили тяжести. – Это еще и уроки».

Под наблюдением хана воины не ленились – натягивали материал на раму, вбивали колышки с веревками в жесткую землю. Работали они в зоне обстрела защитников Самарканда. Напряженные спины красноречиво говорили о том, что воины опасаются шальной стрелы.

Когда воины закончили работу, тумены неожиданно испустили воинственный крик, на который городские стены ответили гулким эхом. Перед Самаркандом вырос белый шатер.

– Не пойму, что это, – признался Чинким, отчаянно стараясь перекричать воинов.

– Правители города поймут, – заверил Хубилай. – Белый шатер – требование капитулировать, знак того, что ханское войско объявило войну. Если на закате они не откроют ворота, появится красный шатер, который простоит сутки. Если ворота не откроют и тогда, поставлю черный шатер.

– Что означают красный и черный шатры? – спросил Чинким.

– Смерть, сынок. Только до этого не дойдет.

Не успел Хубилай договорить, как тяжелые ворота стали открываться. Испуганные крестьяне у стен радостно загалдели и потоком хлынули к воротам. Они мешали не только друг другу, но и всадникам, выезжающим из города.

– Чингисхана еще помнят, по крайней мере в Самарканде, – отметил Хубилай, заговорщицки улыбаясь сыну. – Смотри, Чинким, к нам едут.

Алгу обильно потел, хотя на рассвете омывался прохладной водой. Из покоев во дворце его вызвали придворные с побелевшими от страха лицами. Алгу смотрел на огромное войско, стоящее у ворот Самарканда, и глазам своим не верил. Впервые в жизни он понял, каково было горожанам проснуться и увидеть, что город осадили тумены из степей. Алгу искренне пожалел, что Байдара, его отца, нет в живых. Тот наверняка придумал бы, как вести себя перед лицом опасности.

Он спешно поднялся на городскую стену и, глядя вдаль, прислонился к каменной колонне. Неужели он обидел Ариг-Бугу? Алгу нервно сглотнул, в горле было суше, чем в пустыне. Если хан вздумал наказать его в назидание другим, Самарканд сожгут, а горожан перебьют. Алгу отлично представлял себе разрушительную силу монгольского войска. Тумены, что стоят за воротами, смертоносной чумой пронесутся по Чагатайскому улусу. В развевающихся знаменах он видел свою погибель.

Придворные поднялись на стену за своим господином и замерли в ожидании приказов. Алгу собрал волю в кулак, заставляя себя думать. Жизнь горожан в его руках. Дочь он не винил. Айгирн молода и строптива, но, как бы она ни обидела хана, осады Самарканда та обида не стоила. Нужно услать дочь из города, подальше от гнева Ариг-Буги… При мысли, что Айгирн накажут, Алгу содрогнулся.

– Господин мой, я не вижу ханских знамен, – неожиданно заявил кто-то из приближенных.

Алгу, который уже развернулся, чтобы спуститься по лестнице, замер.

– Как это? – удивился он, вернулся на наблюдательный пост и глянул вниз. День выдался погожий, и со стены было видно далеко. – Не понимаю, – пробормотал Алгу, убеждаясь, что его человек не ошибся. Знамен Ариг-Буги не было, зато развевались незнакомые – желтый шелк с вышитым изображением какого-то зверя. На таком расстоянии точно не определишь, но прежде Алгу таких знамен не видел. – Наверное, мне нужно спуститься и спросить, чего они хотят, – проговорил он с натянутой улыбкой.

Приближенные не ответили, но легче от этого не стало. У каждого из них была семья в Самарканде или в близлежащих городах. В Чагатайском улусе не воевали десятилетиями, но истории о резне и разрушениях, которые принес Чингис, знали все. В великом ханстве о них не слышали только глухие.

От туменов отделились несколько воинов, каждый с рулоном ткани, и приблизились к городским стенам. Алгу взирал на них в полном замешательстве. Один из его солдат начал натягивать лук, но повелитель тотчас велел ему опустить оружие.

Тысячи горожан с любопытством наблюдали, как сооружают белый шатер: воины у стен вбивали в землю колышки и натягивали веревки. Шатер получился не таким прочным, как юрта: ветерок заметно трепал белую ткань. Алгу сообразил, в чем дело, и отступил на шаг, потрясенно качая головой.

– Глазам своим не верю, – прошептал он. Те, кто понял его замешательство, онемели от ужаса. – Открывайте ворота! – неожиданно крикнул Алгу. – Я к ним выйду. – Когда он повернулся к приближенным, на его лице была написана тревога. – Тут какая-то ошибка. Не пойму, в чем дело, но хан не станет разрушать Самарканд.

Колени дрожали, и Алгу не сбежал, а скатился по лестнице. Коня его личная охрана держала на главной улице. Стражники не ведали, что видел их господин, и он им не сообщил. Белый шатер – требование полной капитуляции; если его не выполнить, появится красный шатер. Алгу сел на коня, напоминая себе, что у него в запасе день, только от страха путались мысли. Красный шатер – предупреждение об истреблении мужского населения города, способного сражаться. Черный шатер – предупреждение об истреблении всех, включая женщин и детей. Чингисхан поставил черный шатер перед городом Герат, но его правители не придали угрозе должного значения. После бойни в Герате остались только скорпионы и ящерицы.

– Откройте ворота! – прогремел Алгу.

На угрозу нужно реагировать без промедлений. Солдаты подняли огромный засов из железа и дуба и давай раздвигать створки. Едва показался просвет, Алгу обратился к самому верному человеку в свите:

– Ступай к моим сыновьям и дочери. Отвези их в безопасное место, например… – Алгу осекся. Если хан решил уничтожить его род, безопасного места нет. Ариг-Буга найдет всюду; страшась его мести, никто не укроет детей Алгу.

– Господин мой, в ста милях к северо-западу от Самарканда есть деревушка Хорезм, – проговорил слуга. – Она у границы с ханством Хулагу. Когда-то я там жил. Никто, кроме тебя, не узнает, где твои дети, а я буду защищать их до последнего вздоха.

– Отлично. – У Алгу отлегло от сердца. – Уезжай немедленно, через другие ворота. Если смогу, я пришлю за детьми.

Ворота отворились еще шире, и Алгу увидел целую толпу мужчин и женщин, в страхе протягивавших к нему руки. Стражники потеснили их обратно, чтобы не мешали господину. Крестьяне просачивались меж солдатами, но Алгу их не замечал. В городе стало так же опасно, как за воротами.

Правитель уставился на темные ряды неприятеля, ожидающие его. От страха засосало под ложечкой, но он пришпорил коня и поскакал вперед. Когда проехали под аркой, знаменосцы стали разворачивать его личные знамена.

– Белые знамена! – рявкнул Алгу, пытаясь скрыть панику. – Поедем под знаменами перемирия.

Знаменосцы явно почувствовали его страх. Белых знамен у них не было, зато один из крестьян оказался в белой рубахе. Беднягу повалили наземь, раздели, а его рубаху насадили на пику. Алгу поскакал навстречу туменам.

– Хочешь со мной? – спросил Хубилай сына.

Чинким улыбнулся, сверкнув белоснежными зубами, пришпорил коня и рванул вперед. Хубилай кивнул Урянхатаю, а тот свистнул находящемуся неподалеку джагуну. Сотня отделилась от туменов, а ее воины выстроились по разные стороны от своих начальников. К ним примкнули знаменосцы Хубилая. Они несли желтые знамена с вышитыми драконами, которые блестели на солнце.

– Молчи и слушай, – шепнул Хубилай Чинкиму, когда они приблизились к делегации из Самарканда.

– Мы их убьем? – спросил сын так невозмутимо, что Хубилай улыбнулся. Он уже видел белый флаг над приближающейся группой.

– Только в крайнем случае. Мне нужны союзники.

Воины Хубилая остановились синхронно, демонстрируя дисциплину. Люди Алгу остановились менее слаженно, хотя хан и не ждал особой организованности от городского гарнизона.

Алгу выехал вперед с главным из своих вельмож. Хубилай решил, что он, должно быть, ровесник Урянхатая. Под ярким солнцем две группы смотрели друг на друга, отбрасывая длинные тени на песчаную почву. Хубилай молчал, в кои веки не желая поступиться достоинством: пусть хозяева заговорят первыми.

Долго тишина не продлилась: Алгу прочистил горло.

– Кто ты и почему поставил белый шатер у моего города?

– Я Хубилай из рода Борджигинов, внук Чингисхана, великий хан монгольского народа. Назови свое имя, признай меня владыкой, и мы не поссоримся.

Алгу впился в него взглядом, ссутулившись в седле. Хубилая он видел и запомнил мальчишкой, но годы изменили его до неузнаваемости. В седле сидел мужчина в шелковом платье, расшитом драконами. Но на поясе у него висел меч, и казался он сильным и опасным. Алгу прищурился и на ярком свету увидел золотистые глаза, которые выдают потомков Чингисхана.

– Я Алгу из рода Борджигинов, – ответил он, нервно сглотнув, – властитель Чагатайского улуса. Если ты… – Алгу запнулся, едва не сказав, что сомневается в притязаниях Хубилая. Оскорбить того, кто привел двенадцать туменов, он не мог. – Я сын Байдара, внук Чагатая, правнук Чингисхана.

– Мы ведь встречались, когда я был совсем мальчишкой? До того, как Гуюка посадили на ханский престол в Каракоруме?

Алгу кивнул, сопоставляя худенького мальчика из своих воспоминаний с мужчиной, на которого смотрел.

– Я тебя помню. Ты вернулся из сунских земель?

– Ты очень догадлив, – усмехнулся Хубилай. – Сдавайся, Алгу, прямо сейчас, пока предлагаю по-хорошему.

Тот беззвучно открыл рот и покачал головой, не в силах осмыслить услышанное.

– Наш хан – Ариг-Буга, – наконец пролепетал он.

К его ужасу, лицо у Хубилая помрачнело, желтые глаза полыхнули гневом.

– Нет, господин мой Алгу, Ариг-Буга не хан. Я владыка ханства и всех его жителей. Мой брат либо падет предо мной на колени, либо лишится всего. Жду ответа, Алгу, не то возьму Самарканд штурмом и назначу нового правителя. – Хубилай повернулся к Урянхатаю и с усмешкой спросил: – Орлок, ты хотел бы править Самаркандом?

– Если тебе так угодно, мой хан, – ответил Урянхатай. – Но я лучше пошел бы с тобой на лжехана.

– Ладно, другого подберу. – Хубилай снова повернулся к Алгу, который так и стоял разинув рот. – Что скажешь?

– Я… я дал клятву Ариг-Буге. Твоему брату, господин мой. Я не могу взять свои слова обратно.

– Освобождаю тебя от клятвы, – тотчас нашелся Хубилай. – А теперь…

– Все не так просто! – рявкнул Алгу, гнев которого наконец вырвался на свободу.

– Неужели? Кто, как не хан, вправе освободить тебя от клятвы?

– Господин мой, но… Я хотел бы подумать. Почему бы тебе не войти в город с миром? Только на одну ночь… Будь моим гостем.

На миг Хубилай пожалел человека, которого ставил в невыносимое положение. Двенадцать туменов стояли у ворот его города, суля смерть. Алгу не мог нарушить слова, данного Ариг-Буге, но Хубилай не оставлял ему выбора. Миг – и жалости как не бывало.

– Нет, господин мой Алгу, решение ты примешь здесь и сейчас. Ты принес клятву лжехану, но я не виню тебя в его преступлениях. Я – полновластный хан монгольского народа. Я гурхан. Мое слово – железо, мое слово закон. Повторяю: ты свободен от своего обещания, от своей клятвы. Отныне у тебя нет господина. Понимаешь ли ты, что я тебе сказал?

Алгу кивнул. Лицо у него стало белее полотна.

– Следовательно, как свободный человек ты должен принять решение. Мое место не здесь. Забот у меня хватает и без Чагатайского улуса, но я не могу преследовать своего непутевого брата, если за спиной у меня враг. Я намерен осадить Каракорум, поэтому должен перекрыть линии снабжения. Понимаешь ли ты это?

Алгу снова кивнул, будто проглотив язык. Хубилай заговорил мягко, как с близким другом:

– Тогда выбирай. Пока ты можешь это сделать, хотя зачастую жизнь не оставляет нам выбора. Если этим утром ты примешь неверное решение, у меня не будет другого выхода, кроме как разрушить Самарканд. Но я тебе не угрожаю. Народ наш пошел не тем путем, и я должен вернуть его на путь истины.

Алгу подумал о детях, уже направляющихся в безопасную деревню. Слова Хубилая иллюзий не оставляли. У Ариг-Буги огромное войско, и старшему брату он не сдастся – только не сейчас, когда сел на ханский престол. Но монголы никогда не сражались друг с другом. Если до этого дойдет… Алгу не мог даже представить, какими будут разрушения.

Медленно, осторожно, под пристальным взглядом Хубилаева орлока он спешился и встал рядом со своим конем, глядя на человека, назвавшегося правителем мира. «Чагатайский улус – лишь малая часть того мира», – сказал себе Алгу. За нарушение клятвы Ариг-Буга непременно отомстит – бросит на клятвопреступника карательные тумены, и тогда не жди ни жалости, ни снисхождения. Алгу прикрыл глаза, не зная, на что решиться.

– Господин мой, – наконец заговорил он, – города мои недалеко от Каракорума. Клятва моя станет объявлением войны великому ханству…

Алгу захлопал глазами, потрясенный собственным заявлением, а Хубилай лишь расхохотался.

– Безопасность я обещать тебе не могу. В этом мире нет безопасности. Могу лишь сказать, что этим летом брат мой сосредоточит внимание на мне. После этого ханство возродится, и города твои насладятся моей милостью.

– Если ты потерпишь поражение, господин мой…

– Я потерплю поражение? Я не боюсь слабака-братишки, которому вздумалось занять мое место. Солнце высоко, господин мой Алгу. Я был с тобой терпелив, я понимаю, чего ты боишься, но на твоем месте не мешкал бы.

Алгу отошел от коня и опустился на колени, словно не замечая грязи.

– Я с тобой – юртами и конями, кровью и солью, – чуть слышно проговорил он. – Клянусь служить тебе.

– Верное решение, господин мой Алгу, – проговорил Хубилай, чувствуя, как отпускает напряжение. – Теперь же стань гостеприимным хозяином. Моим людям нужно отдохнуть и промочить горло после долгого пути.

– Да, мой хан, – отозвался Алгу, гадая, не погубил ли свою жизнь и свою честь. Он уже было собрался вернуть детей в город, но в конце концов решил, что им лучше провести лето в деревне, подальше от опасностей междоусобной войны.

Баяр мрачно наблюдал, как Бату расхаживает по своему деревянному дому. Новость он воспринял плохо, и военачальник до сих пор гадал, как его убедить. Хубилай посвятил его почти во все планы, часть которых состояла в том, чтобы тайджи не вмешивались в противостояние братьев. Задание получилось сложным, вынуждавшим правителей преступать свои клятвы, но хан выразился предельно четко.

«Междоусобной войны монголы никогда не знали, – сказал он. – Объясни Бату, что в нашей семье обычные правила больше не действуют. Бату дал клятву великому хану. Объясни, что, пока не решится проблема, пока не останется один хан, клятва недействительна. Объясни, что, если он будет тихо сидеть в своих владениях, мы не поссоримся».

Баяр в сотый раз обдумал слова Хубилая, а Бату сел за большой дубовый стол и кивнул слугам. Тотчас появились тарелки с горячим мясом и овощами в масле.

– Угощайся! – Бату выдвинул скамью. – Мясо бычка из моего личного стада.

Баяр глянул на аппетитные куски, и рот его наполнился слюной. Разве у него есть выбор? Он сел за стол, взял несколько кусков и стал жевать, да так, что по подбородку потек мясной сок.

– Объедение! – похвалил Баяр, причмокивая от удовольствия. Нежное мясо можно было вообще не жевать. Он взял еще несколько кусков, оставив на старой древесине розовую полоску сока.

– Ничего лучше тебе в жизни не попробовать, – отозвался Бату. – Через пару лет, когда поголовье увеличится, надеюсь продавать мясо в ханские города.

– Ты разбогатеешь, – пообещал Баяр, – но, конечно, не в войну. Господин мой, я до сих пор жду твоего ответа.

Бату ел медленно, смакуя каждый кусочек, но глаз со своего гостя не сводил. Наконец он запил еду большим глотком светлого вина и сел прямо.

– По-моему, у меня три варианта. Я могу отпустить тебя – и, исполнив желание Хубилая, не вмешиваться в противостояние, то есть сидеть здесь и заботиться о своем народе. Если Хубилай потерпит поражение, то хан… – Бату поднял руку, не дав Баяру возразить. – То сюда примчится разгневанный Ариг-Буга с вопросом, почему я прятался, когда на моего господина напали враги. При таком раскладе я могу потерять все.

Баяр не ответил. Ни он, ни Бату не знали наверняка, что случится, если Хубилай потерпит поражение. Ариг-Буга вполне мог отомстить. Здравомыслящий человек объявил бы амнистию малым ханствам, но родословная Ариг-Буги не давала надежд на его рассудительность.

– Я могу бросить свои тумены на поддержку законно избранного хана монголов. Подозреваю, что ты мне воспрепятствуешь, поэтому для начала нужно перебить твоих людей.

– Если ты думаешь… – начал Баяр.

Бату снова остановил его, подняв руку.

– Сейчас ты на моей земле. Мои люди кормят и поят твоих. Один мой приказ, и до заката гостей у нас не останется. Это второй вариант.

– Просто скажи, что решил, – раздраженно отозвался Баяр.

– Какой ты нетерпеливый, – усмехнулся Бату. – Третий вариант – не делать ничего, а тебя задержать здесь. Победит Хубилай – я ничем его не обидел. Возьмет верх Ариг-Буга – докажу, что задержал три вражеских тумена, которые могли ему противостоять. Жизнь и земли мне это сохранит.

От таких слов Баяр побледнел. В землях Бату он уже потратил слишком много времени. Хубилай велел ему направляться в Каракорум и заставил повторить этот приказ. Баяр догадывался, что хан связывает с ним определенные планы. Угодить в плен на несколько месяцев было бы катастрофой.

Бату пристально наблюдал за его реакцией.

– Вижу, третий вариант тебе не нравится. Он лучший для моих людей и худший для тебя.

Баяр уставился на него с мрачной злобой. Планы Хубилая сводились к битве у Каракорума. Тумены Баяра хан, что называется, держал за пазухой, чтобы бросить на противника в нужный момент. Военачальник сглотнул, чувствуя, как сочное мясо у него во рту превращается в камень. В трудную пору Хубилай станет его искать. Верного Баяра рядом не окажется, и хан падет.

Баяр медленно поднялся.

– Мне пора, – объявил он. – Делай свой выбор, но меня ты здесь не задержишь.

Он резко развернулся, услышав звон мечей, выхваченных из ножен. Два стражника Бату мрачно смотрели на него, загородив дверь.

– Сядь, мы с тобой еще не закончили, – проговорил Бату, отстранившись от стола. Взгляд Баяра упал на массивный нож для мяса. Бату усмехнулся, взял нож и подцепил толстый кусок. – Сядь, говорю тебе! – велел он.

Глава 37

Ариг-Буга опустил лук и снова попытался совладать с дыханием. Не получилось. Только немного успокоится – накатывает клокочущий гнев, пульс подскакивает, руки начинают дрожать.

Раздраженно крикнув, он увидел, что стрела угодила в верхушку соломенной мишени. Ариг-Буга швырнул лук наземь, игнорируя хмурый взгляд стрельничего, огорченного таким обращением с ценным оружием. Тельхан разменял седьмой десяток и до Ариг-Буги служил трем ханам, одному из них – на войне. Трое юношей, подметающих плац, разинули рты от изумления: их за подобную выходку высекли бы.

Тельхан поднял лук и застыл в ожидании приказа, хотя чуткие пальцы скользили по драгоценному оружию, выискивая трещины и повреждения. Убедившись, что все в порядке, он снова протянул лук Ариг-Буге, но тот отмахнулся.

– Пока хватит. Голова занята другим, – проговорил он.

Орлок, стоявший рядом, как раз вытаскивал лук, а теперь мучился сомнениями. Сердце у него билось спокойно, рука была тверда. Аландар мог поразить любую мишень, но под гневным взглядом хана решил не стрелять. Он медленно расслабил напряженное тело, чувствуя, как неприятно подрагивают грудные мышцы.

Аландар снял колчан с плеч и передал каракорумскому стрельничему. Он надеялся, что физическая нагрузка успокоит Ариг-Бугу, но с каждым неточным выстрелом хан раздражался еще пуще.

– Не желает ли хан поупражняться с мечом? – спросил орлок.

Ариг-Буга фыркнул. Ему хотелось заколоть кого-нибудь, а не повторять позы и выпады, пока мышцы не загудят. Он тряхнул головой.

– Давай.

– Тельхан, принеси ханские мечи для упражнений.

У Ариг-Буги появилась новая мысль, и он остановил Тельхана.

– Меч с волчьей головой тоже принеси! – велел он. – И доспехи для тренировки.

Тельхан с поклонами зашагал к постройке, которая окаймляла плац. Вернулся он с двумя мечами в ножнах и доспехами из жесткой кожи. Ариг-Буга потрогал рукоять каждого.

– Надень доспехи, Тельхан, мне хочется что-нибудь порубить.

Стрельничий, воин бывалый, сражался бок о бок с Субудаем и заслужил высокое положение при дворе. Он нахмурился, посуровел. Его ученикам это предвещало бы бурю гнева, но Ариг-Буга и бровью не повел.

– Господин мой хан, я призову на помощь ученика? – спросил Тельхан.

Ариг-Буга едва взглянул на него.

– Я велел тебе призывать ученика? – резко осведомился он.

– Нет, господин мой.

– Тогда делай, как велено.

Тельхан принялся застегивать на себе кожаные пряжки. Изначально доспехи для тренировки служили кузнецу фартуком. Длинные рукава и плотно сшитые слои кожи мешали наклоняться. К фартуку добавили шлем с оплечьями и тяжелые щитки, которые застегивались под рукавами и на голенях. Тельхан надел основную часть через голову, а Аландар взялся за застежки.

Ариг-Буга обнажил тренировочный меч и махнул им, рассекая воздух. Меч намеренно отлили тяжелее обычных клинков, чтобы воин разрабатывал себе руки и укреплял мышцы. При этом лезвие затупили и скруглили. Ариг-Буга нахмурился и вытащил собственный меч, который забрал у погибшего Мунке.

Аландар и Тельхан разом повернулись к хану, заслышав, как сверкающая сталь выскользнула из ножен. Клинок в ханском роду передавался из поколения в поколение. Рукоять в форме волчьей головы стала символом объединенного народа. Этот меч носил Чингисхан, а прежде – его отец. На заточенном, отполированном лезвии не было видно ни царапин, ни зазубрин. Меч не оставлял сомнений: его выковали, чтобы убивать. Ариг-Буга, кряхтя, полоснул им воздух.

Аландар перехватил взгляд Тельхана и криво улыбнулся гримасе стрельничего. Тельхан ему нравился, вечерами они частенько вместе выпивали. Стрельничий не из тех, кто падает в обморок при виде крови или под градом ударов. Тем не менее вид у него был хмурый. Аландар управился с застежками и отошел в сторону.

– Дать ему меч? – спросил он хана.

Ариг-Буга кивнул:

– Дай свой.

Каждый из троицы знал, что это почти ничего не изменит. Доспехи изготовили для долгих тренировок, чтобы молодой воин не нервничал, пока товарищи отрабатывают на нем удары. В них Тельхан лишался подвижности, а следовательно, шанса защититься.

Аландар передал меч стрельничему и, повернувшись спиной к хану, ухмыльнулся. Тельхан в ответ закатил глаза, но меч взял.

Едва Аландар посторонился, Ариг-Буга шагнул вперед и размашисто полоснул мечом по шее Тельхана. Аландар тотчас перестал улыбаться, а стрельничий отшатнулся. Доспех плотный, шлем находит на оплечья, но меч с волчьей головой чуть не перерезал слои плотной кожи.

С огромным трудом стрельничий блокировал следующий удар: руки в толстых рукавах едва сгибались. Ариг-Буга кряхтел, обливался потом, но теснил Тельхана – то сверху полоснет, то снизу, то в пах ударит, то в шею. Меч вспарывал доспехи, оставлял бреши, в которые Аландар видел одежду Тельхана. Орлок хотел что-то сказать, но не решился. В конце концов, Ариг-Буга – хан.

Тельхан понял, что бой нешуточный, и, когда Ариг-Буга слишком приблизился, сделал обманное движение, заставившее хана пошатнуться. Хан ответил очередным ударом по шее и сорвал кожаный щиток. После плотной кожи прохладный воздух – Тельхан сразу почувствовал, что обнажилось его жилистое горло. Он отступал, шагая то в сторону, то назад, но Ариг-Буга не отставал, размахивая мечом, как дубинкой. Плотная кожа доспехов выдерживала мощные удары, Ариг-Буга выворачивал пальцы и шипел от боли.

Казалось, он не остановится никогда. Кожаные доспехи превратились в лохмотья – половина болталась на Тельхане, половина валялась у него под ногами. Из ссадин на голенях текла кровь, а стрельничий, тяжело дыша, ждал внезапного выпада. К вящему ужасу Тельхана и Аландара, Ариг-Буга вонзил клинок в землю и оперся на него, словно на простой посох, а не на самый знаменитый меч в истории монголов. Хан обливался потом и жадно хватал воздух ртом.

– Пока хватит, – объявил он, с трудом выпрямился и швырнул меч Аландару. Тот без труда поймал его. – Тельхан, покажи ссадины моему шаману. Аландар, за мной!

Не добавив ни слова, Ариг-Буга двинулся прочь с плаца. Орлок поднял ножны, сконфуженно глянул на Тельхана и поспешил за ханом.

Стрельничий остался стоять в центре плаца. Он тяжело дышал и не двигался, пока не подошел один из юношей, подметавших плац.

– Учитель, ты как? – спросил он, оглядывая искромсанный шлем.

На губах у Тельхана запеклась кровь. Он попробовал сделать шаг и оскалился.

– Сынок, возьми меня под руку. Сам я идти не могу.

Такое признание терзало сильнее, чем раны, но гордость не позволяла упасть. Парень подозвал друга, и они вместе увели Тельхана с солнцепека.

Ариг-Буга быстро шагал по коридорам дворца. Напряжение немного отпустило, и хан на ходу размял плечи. Он молотил мечом Тельхана, а представлял Хубилая, и на время гнев отступил. Сейчас красное кольцо злобы снова сжималось и будило жажду крови.

Хан распахнул двери из полированной меди, не удостоив вниманием стражников. Аландар проследовал за ним в зал для приемов и заметил, что придворные разом вскочили. Ариг-Буга выбежал из зала несколько часов назад, и все это время придворные ждали: без высочайшего позволения расходиться запрещалось. Все кланялись. Ни малейших признаков раздражения Аландар не увидел. Вина в кувшине не осталось, но, кроме этого, ничто не указывало, что двенадцать человек прождали Ариг-Бугу целое утро.

Хан прошел к столу и выругался, обнаружив, что кувшин опустел. Он схватил его, рванул к дверям и всучил стражнику.

– Принеси еще вина, – велел он, не глядя на стражника, который кланялся с кувшином в руках.

Когда Ариг-Буга повернулся к придворным, в его глазах клокотала такая злоба, что никто не решился встретиться с ним взглядом.

– Итак, я дал вам время на размышление, – раздраженно проговорил он. – Вам известно, каковы ставки. – Он сделал небольшую паузу и продолжил: – Мои дозорные находят разрушенные ямские станции, продовольствие с севера больше не поступает. Если моих лазутчиков не настроили против меня, то, по их сведениям, мой брат Хубилай намерен отвоевать у меня ханство. Родной брат направил тумены против своего законного правителя… – Ариг-Буга остановился, заглядывая придворным в глаза. – Вы языки проглотили или ничем не в силах помочь своему хану? Ничем! – изрыгнул он, брызжа слюной.

Все придворные были опытными воинами, но они отпрянули от Ариг-Буги. Его гнусавый голос разносился по залу, шрам на изуродованной переносице побагровел.

– Объясните, как получилось, что армия вторглась в мое ханство, а мы своевременно об этом не узнали? Для чего мой дед создал ямскую систему? Месяцами я спрашивал советников, почему не приходят письма, почему опаздывают отчеты. Я спрашивал своих доверенных помощников, по какой причине Каракорум мог оказаться в изоляции. Нет, объясните, как без нашего ведома такое могло произойти в какой-то тысяче миль от города?

Стражник вернулся с двумя кувшинами, полными вина. Ариг-Буга дождался, пока ему наполнят чашу, и осушил ее парой больших глотков. После второй порции он немного успокоился, хотя шея его осталась красной, а вены так и бугрились.

– Это дело прошлое. Разберусь с ним и казню тех, кто твердил, что, мол, ямы – сама надежность, гарантия безопасности и раннего оповещения, о которой другие ханы и не мечтали. Алгу я тоже казню, а дочь его отдам своим слугам – пусть забавляются… – Ариг-Буга вздохнул, понимая, что одной бранью ничего не добьется. – Почтовые станции нужно восстановить. Орлок Аландар отберет в ямщики лучших дозорных. Я должен выяснить, где тумены моего брата, чтобы ответить с наибольшей эффективностью.

Хан повернулся к придворным, высматривая признаки неуважения.

– Аландар, сколько у нас людей? – осведомился он наконец.

– Без туменов из русских земель и из Чагатайского улуса… – начал тот.

– Орлок, говори о том, что у меня есть, а не чего нет.

– Двадцать туменов, мой хан. Это если охранять город останется лишь дневная стража.

– А у моего брата сколько?

Аландар замялся, понимая, что способен лишь гадать.

– До восемнадцати туменов, хотя он долго воевал с сунцами и мог потерять шестьдесят-семьдесят тысяч.

– А то и больше, орлок. Мой брат-заучка мог растерять половину войска, пока читал цзиньские книги или учился одеваться как цзиньская шлюха.

– Точно мы узнаем, лишь когда заработают ямы.

– Хубилай не одолел сунцев, орлок Аландар. Он пять лет сиднем просидел в империи, ожидая, когда Мунке-хан явится ему на помощь. Вот кто нам противостоит. Лжехан, мой брат, перекрывший нам снабжение, мотается по свету, полный бездумной самоуверенности, а законный хан народа Чингиса расхлебывает последствия… С меня хватит, Аландар! С меня хватит оборванных гонцов, боящихся сказать, что ханство разваливается. Мы встретимся с моим братом. Я заставлю его ползать у моих ног.

– Всенепременно, господин мой хан, – отозвался Аландар, наклонив голову.

– Получается, два месяца назад предатель стоял под Самаркандом. – Ариг-Буга махнул рукой одному из двадцати темников, которые с волнением ждали приказов. – Неси карты! Посмотрим, куда он мог уйти за это время.

Темники переглянулись. Они понимали, что за такой срок свежие монгольские тумены могут пройти тысячи миль. Аландар знал, что из всех военачальников он наименее уязвим перед ханским гневом.

– Господин мой хан, Хубилай может быть где угодно. Мы подозреваем, что он отправил тумены на север против Бату, следовательно, уже разделил свое войско. Уверены мы лишь в том, что он придет в Каракорум.

– Это только город, – парировал Ариг-Буга.

– Это город, где остались жены и дети его воинов, господин мой. Хубилай за ними явится. Разве у него есть выбор?

Ариг-Буга немного подумал и кивнул:

– Ну вот, хоть что-то. Хубилай точно сюда придет, а у нас есть то, что ему дорого. Этого хватит, но только для начала, орлок. Оборонительный бой я вести не желаю. Наша сила в скорости, в движении. Хубилай к стенке меня не прижмет, ясно? Я выберусь из Каракорума и разыщу его. Хочу устроить облаву и медленно сжимать кольцо, пока он не окажется у меня в руках.

– Ближайшие почтовые станции уже работают, господин мой, – отозвался Аландар. – Теперь мы знаем, в чем дело, и ежедневно восстанавливаем их десятками. Нас оповестят, как только покажутся тумены Хубилая.

– Мне это уже говорили, Аландар, таким словам я больше не верю. – Ариг-Буга сделал глубокий вдох. – Отправь тумены в Чагатайский улус и вышли дозорных, чтобы держали между ними связь. Пяти группировок по сорок тысяч воинов должно хватить. Дозорных вышли вперед, и чтобы бдительность не теряли. Как увидят заучку… – Ариг-Буга остановился, упиваясь метким прозвищем непутевого брата. – Как увидят его, в бой пусть сразу не вступают, а дождутся всех туменов. Мы сокрушим лжехана, и я увижу это собственными глазами.

– Разумеется, господин мой хан. Я оставлю тысячу воинов патрулировать лагеря и Каракорум. Еще нужны новые почтовые станции, чтобы между городом и чагатайскими землями курсировали ямские гонцы.

Вот что значит вольное толкование приказов. Ариг-Буга это почувствовал и тотчас рассвирепел.

– Повторяю, орлок, это только город. Я – хан всего народа, один город ничего для меня не значит.

Аландар замялся. Ариг-Буга явно не желал выслушивать возражения, но молчать было нельзя. Как орлоку Аландару следовало гасить гнев хана тактическими выкладками.

– Господин мой, если твой брат отправил тумены на север, они окажутся у нас за спиной, когда мы выступим против основной части его войска. Они могут разрушить Каракорум…

– Чтобы усмирить их, у меня есть заложники. Тронут хоть один каракорумский камень – приставлю ножи к горлу их женщин и детей. Этого тебе довольно? Не думаю, что хоть один Хубилаев сотник отдаст такой приказ. Они не пойдут на город из страха перед резней.

Аландар нервно сглотнул. Он сомневался, что Ариг-Буга выполнит угрозу, но не давить же на него! Еще ни один хан не истреблял свой народ, только ведь и междоусобных войн не было с тех пор, как Джучи предал Чингисхана. Проблем, с которыми столкнулся Ариг-Буга, прежде не знал никто, и орлок решил держать свои опасения при себе.

Хан кивнул, словно с ним согласились.

– В городе будет кому выполнять мои приказы, орлок, будет достаточно верных мне людей, для которых клятва – не пустые слова. Пока этого хватит. Нутром чувствую, что должен ответить на оскорбления. Пошли гонца к Хулагу, пусть передаст моему брату, что я напоминаю ему о клятве. Собери тумены на равнине. Я отправлюсь на поиски брата своего Хубилая, найду его, а потом уж решу, как с ним расправиться.

Аландар кивнул. Он считал, что хан недооценивает вражескую армию. По скорости они не уступают каракорумским воинам, да и вопреки бахвальству Ариг-Буги Аландару не верилось, что командует ими дуралей-заучка. Такой не перекрыл бы линии снабжения Каракорума задолго до штурма. Такой не лишил бы Ариг-Бугу самых влиятельных союзников еще до начала войны. Тем не менее Аландара с юных лет учили повиноваться.

– Разумеется, господин мой хан, – проговорил он.

Глава 38

Хулагу скакал вдоль линии фронта, проклиная своего орлока. Китбука погиб несколько лет назад, но его до сих пор помнили мусульмане, которые поклялись до конца жизни бороться с монголами. Христианские мессы в мечетях окончательно подорвали мир в этих краях, хотя многие мятежные племена мстили только за Багдад.

Хулагу не представлял, сколько проблем возникнет в его ханстве. После того как разрушили Багдад, он столкнулся с ожесточенным сопротивлением местных жителей, которые порой приезжали за тысячи миль, чтобы сразиться с монголами. Хулагу усмехнулся. Его дед говорил, что мужчина жив, пока воюет. В новом ханстве мир и покой не воцарялись буквально ни на миг: то и дело появлялись новые враги. Лучшей тренировки для воинов не придумаешь: они не теряли бдительность и постоянно ждали подвоха от смуглых безумцев, умиравших с именем своего бога или города на устах.

Рядом просвистела стрела, и Хулагу пригнулся. Вражеские конники растаяли вдали, едва он устремился к их флангу. На его внезапный маневр они среагировали мгновенно. Хулагу слышал их крики, в воздухе кружилась пыль, среди удушающей жары отвратительно пахло потом и чесноком.

Чуть заметный жест, и всадники Хулагу настигли врага, в последний момент подняв копья. Они шагов на сто врезались в массу коней и людей, словно нож, вонзившийся в тело. Хулагу махал мечом направо и налево: рубил, ослеплял персов, сбивал с ног, не давал подняться.

Щелкнул арбалет, и что-то ужалило в верхнюю часть груди – пронзило доспехи и ударило в ключицу. Хулагу застонал: неужели опять перелом? Нет, только не это! Сквозь вражеские заслоны он пробивался, чувствуя лишь онемение, но позже придет боль. Его воины в меньшинстве, но они свежи, сильны, а день едва начался. Атакой он отделил большую часть вражеской кавалерии и подал командирам минганов знак: убивайте! Пастушья работа – отделить молодых баранов от стада и зарезать. Основная часть вражеского войска, пехота и конница, двигалась навстречу монгольским лучникам, так что время еще оставалось.

Влажной рукой Хулагу вытер пот со лба и зажмурился: глаза саднило от соли. Хотелось пить, он оглянулся, но погонщиков верблюдов с кожаными флягами не увидел.

Внимание привлекло какое-то движение – Хулагу удивленно уставился на темную массу воинов, сбегающих по склону холма. Жаре вопреки, двигались они быстро и легко, Хулагу заметил у них мечи и луки. Он отъехал от поля боя шагов на двадцать-тридцать и стал думать, как лучше ответить. Он уже бросил на персов все тумены, резерва не осталось. А персы прибывали и прибывали, словно им не было счета; доспехи из железа и меди блестели на солнце. На глазах у Хулагу по флангам появились всадники, обгоняя пехоту.

На холмах пряталась целая армия, а он не заметил. Местный командир, который ее привел, выбрал момент тактически безупречно. Хулагу облизал пересохшие губы и огляделся, пытаясь сориентироваться. Навстречу неведомому войску придется отправить целый тумен, чтобы вражеские силы не объединились.

Пот застилал Хулагу глаза, а вокруг его воины сотнями рубили врагов, отсеченных от основной армии. Действовали монголы уверенно – эту работу они знали, а за годы кампании провели немало битв.

Вражеские воины все спускались с вершины холма по склону, словно масло растекалось. Хулагу стал выбирать тумен, который мог послать против вновь прибывающих, но абсолютно все были в гуще сражения. Афганцы и персы увидели подкрепление и воспрянули духом: теперь сил можно было не жалеть, ведь над монголами нависла новая опасность. Орущие враги потеснили один из туменов, в результате монголы оторвались от своих и получили свободное пространство для новой атаки.

Хулагу выругался. Возможность он упустить не мог, но осознавал и опасность, которая возникнет, если перебросить этот тумен. Враги, которых громили его воины, рванут за ними и с фланга подберутся к следующему тумену. Хулагу представил, чем это может закончиться.

– Черт подери! – пробормотал военачальник, перенявший у Китбуки привычку богохульствовать.

Сегодня Китбука ему точно пригодился бы. Какая досада, что орлоку пришлось сразиться с огромным вражеским полчищем, пока Хулагу в Каракоруме чествовал нового хана… По крайней мере, местные племена заплатили за жизнь орлока. Хулагу позаботился об этом в ходе карательных операций.

По сигналу полководца знаменосец поднял стяг тумена и описал им большой круг. В ответ тумен почти остановился и развернул контратаку. Воины стали поворачиваться в его сторону, а Хулагу ловил их взгляды и пытался подавить панику: персы и афганцы врезались вглубь его войска.

– Второй флаг! Покажи им новых врагов! – крикнул Хулагу знаменосцу.

Сигналов было слишком мало; как указать своим людям на врагов, спускающихся с холма? Впрочем, воины у него опытные, догадаются, что он остановил их не просто ради контратаки.

Воины развернули коней и поскакали вверх по холму. Хулагу застонал от облегчения, но прикусил язык, увидев, что враги все прибывают. Они появлялись тысячами, пока Хулагу проклинал лабиринты долин, где такое полчище смогло укрыться от его дозорных.

У подножия холма персы рванули вперед, вопя от радости: они потеснили монголов. Как и опасался Хулагу, в стремительном броске они пролетели мимо отрядов его личного тумена. Хулагу вдохнул поглубже, чтобы отдать приказ мингану, который прибыл вместе с ним.

– Назад! – прогремел он. – На помощь Медному тумену!

Хулагу пришпорил коня. Врагов было слишком много, но не сдаваться же! Неизвестно, как сложится битва, еще и победить можно. Он дождется поворотного момента, будет молиться, чтобы тот настал. Медный тумен теснили спереди и с фланга. Еще немного, и враги его разобьют. Впервые за это утро в душе Хулагу зашевелился червячок сомнения. Смуглым кочевникам он не уступал ни разу, хотя каждый год они нападали все чаще, все более многочисленными отрядами, крича то «Багдад!», то «Аллах акбар!». Хулагу оскалился и помчался на помощь своему тумену. Чумазые крестьяне не сломят его воинов. Победить их можно, а сломить – никогда.

Воины мингана пустились галопом. Многие потеряли копья и опустошили колчаны, но налетали на врага с мечами наголо и боевым кличем, стремясь прорваться сквозь хаос. Хулагу не отставал от своих воинов – если враги поднимали щиты, обрушивал свой меч на их шлемы. Сидя в седле, он видел, как на склоне его тумен сталкивается с новым противником. Воины опустили пики и выстроились длинной шеренгой, но бесчисленное множество врагов остановить не могли. Точно в рваной рыбацкой сети, в шеренге зияли бреши. Бешеный натиск не сдержать, вопящие персы теряли людей сотнями, но пробивались и просачивались на главное поле боя.

Хулагу выругался, изливая свой гнев в стремительном ударе, которым проломил череп бородача, разинувшего в вопле рот. Задача командира – «не выпадать» из битвы, не терять голову от гнева и боли. Враги на склоне все прибывали, и вопреки жаре по спине у Хулагу побежали мурашки. Мусульмане ловко его подловили – заставили бросить в битву все силы, потом выскочили из засады и показали свою мощь.

Хулагу освободил пространство для маневра и уже подтягивал к себе минган, когда увидел: по окровавленной траве к нему мчатся дозорные. Они показывали на тенистую долину справа, и Хулагу беззвучно застонал. Если там еще одно войско, ему конец.

Едва он об этом подумал, первая группа воинов спустилась с затененных холмов прямо по следам его дозорных. Хулагу вытер глаза от пота, изумленно глядя на то, что казалось столь же невероятным, сколь и замечательным. С затененных холмов спускались монгольские воины, ряд за рядом. Высоко поднятые копья напоминали колючий лес. По знаменам Хулагу понял, кто перед ним, изумленно покачал головой и глянул на врагов. Затем медленно растянул губы, только это была не улыбка.

По склонам тумены спускались плотной массой, со всех сторон зажатые долинами; на равнине рассредоточились, и Хулагу закричал от радости: эти маневры он знал как свои пять пальцев. Два тумена повернули в другую сторону – к вражескому полчищу, сползающему с вершины холма. Еще два на равнине прибавили скорость и двинулись к Хулагу, словно молот, бьющий по персам.

Свежие силы надвигались на мусульман. Запели тетивы; стрелы полетели десятками тысяч, буквально заполнив воздух. Персы такого напора не выдержали, их искореженные щиты толком не защищали. Хулагу привстал на стременах и увидел, как монголы опустили копья. Шеренга из пятисот воинов налетела на персов, смяла их и двинулась дальше, громя и круша. Хулагу закричал от восторга и отдал командирам новые приказы. Персы оказались с двух сторон от него – получилась ловушка, словно Хулагу нарочно так подстроил. Он еще раз глянул на вершину холма и увидел, как свежие тумены громят персидские резервы. Монголы налетели на кавалеристов и принялись осыпать их черными стрелами.

Битва закончилась, а резня только началась. Многие персы бросали оружие и пытались сбежать или просто воздевали руки к небу в последней молитве. Монголы пленных не брали – в упор прошивали врагов стрелами.

Воины Хулагу воспрянули духом. Даже усталость отступила: не терять же лицо пред родичами. Монголы были на грани поражения – а сейчас безжалостно добивали отступающих персов. Резня продолжалась до захода солнца, когда уцелевшие враги сбились в небольшие группы. Раненые жались к погибшим, а Хулагу орудовал сломанным копьем как дубинкой – проехал мимо одного и сломал ему шею мощным ударом.

Монголы двигались по полю боя, как злые муравьи, – настигали врагов всюду, заставляли бежать в надежде, что их укроет ночная мгла. Жара понемногу спадала, Хулагу снял шлем и вытер влажную голову. Как удачно сложился день! Теплый ветерок принес запах крови. Полководец с облегчением закрыл глаза и поблагодарил Отца Небо за чудесное спасение, а потом вдруг поблагодарил и христианского бога. Китбуку порадовал бы разгром персов; жаль, орлока нет сейчас рядом.

Когда Хулагу разлепил веки, монгольские рога трубили на равнине победу. Низкий звук мигом подхватили все, кто услышал, а у Хулагу руки покрылись гусиной кожей. Он свистнул, подзывая командиров, и велел поднять знамена, чтобы собрать свою свиту. Гул разнесся по всему полю, накрыл все долины. Чудесный звук!

Воины Хулагу стали грабить убитых. Не одна драка вспыхнула на поле за доспехи и оружие. Ханский брат засмеялся, увидев, как лупцуют друг друга те, кто еще недавно сражался бок о бок. Его люди просто волки, свирепые, неистовые волки.

Командиры собрались; от одного из туменов отделились несколько дюжин всадников и поскакали к Хулагу. Всадники ехали под развевающимися знаменами, аккуратно огибая убитых.

Урянхатай вступил в битву, тщательно проанализировав ее ход. Хулагу стал его должником, и, судя по взгляду, который перехватил орлок, понимали это они оба. Хулагу был властителем своего ханства, но в знак уважения к орлоку заговорил первым.

– Я уже подумал, что за один день с персами не расправлюсь, – начал он. – Добро пожаловать, орлок. Будь моим гостем, и надеюсь, что сегодня ты со мной отужинаешь.

– Рад, что оказался тебе полезен, господин. Не сомневаюсь, что в итоге ты добился бы победы, но если я сберег тебе хоть полдня, это замечательно.

Оба улыбнулись, а Хулагу снова вытер пот с лица.

– Где мой брат Хубилай? Он с тобой, орлок?

– Я служу твоему брату, но сегодня он не со мной, господин. Я с удовольствием объясню тебе все за ужином.

Когда тумены покинули поле боя, солнце уже село. Металлические доспехи, долго гревшиеся под солнцем, остывая, скрипят, тела дергаются – порой даже через несколько часов после гибели человека. Бывалые воины рассказывали байки о том, что видели, как мертвяки рыгают, резко садятся, потом навсегда падают. Для ночлега поле боя совершенно не годилось, и Хулагу понимал: мародерство не закончено, придется снова отсылать сюда воинов. Он повел своих людей и Урянхатая на луг в нескольких милях к западу, где холмы заканчивались. Там стоял его основной лагерь, и еще до восхода луны всех накормили горячей похлебкой с хлебом, таким черствым, что ломтями хлебали, как ложкой, пока те не размягчались.

Хулагу распирало от нетерпения, пока командиры Урянхатая разоблачались и занимались лошадьми. У Хулагу рубаха взмокла от пота; он сам с удовольствием снял доспехи, подставив руки и лицо ночному ветерку. Затем сел напротив орлока Хубилая, сгорая от любопытства, но твердо решил не начинать расспросы, пока гости не утолят голод и жажду. Ничто не утомляет воина так, как сражение, и после битв тумены обычно едят досыта – если, конечно, получается. В отличие от поверженных персов, монголы были профессиональными воинами.

Наконец Урянхатай доел, отдал миску слуге и вытер пальцы о штаны, прибавив к старым, почерневшим пятнам от жира свежие.

– Господин, я человек простой и, с твоего позволения, говорить буду просто, – начал он, и Хулагу кивнул. – Твой брат Хубилай просит тебя не участвовать в будущих битвах. Он провозгласил себя ханом и намерен сражаться с господином Ариг-Бугой. Тебя он просит лишь оставаться на своей территории и не вступать в сражения.

Хулагу вытаращил глаза и изумленно покачал головой.

– Наш хан – Ариг-Буга, – хрипло проговорил он, пытаясь осознать услышанное. – Я был в Каракоруме, орлок. Я принес клятву.

– Мне велено передать тебе эти слова, господин мой. Твой брат Хубилай просит не вмешиваться, пока он разбирается с вашим младшим братом. На тебя он не в обиде, но не желает, чтобы ты выбирал между родными братьями, только не на войне.

Урянхатай с тихой надеждой наблюдал за ханским братом. Нападать Хубилай не приказывал, но тумены орлока уже смешались с войском Хулагу. Стоит лишь крикнуть, и они перебьют тысячи воинов. Люди Хулагу заметно расслабились, и Урянхатай знал, что может победить.

Хулагу обвел взглядом лагерь, вероятно почувствовав опасность. Он снова покачал головой, лицо его сделалось серьезным.

– Орлок, сегодня ты меня выручил. За это я премного благодарен и дал тебе права гостя, но не право связывать меня клятвой. Когда взойдет солнце… – Хулагу остановился, захлебнувшись гневом, смешанным с растерянностью. – Как это вообще возможно? Хубилай в Каракорум не возвращался, иначе я услышал бы…

– Хан – тот, кому я нынче служу, господин мой. Брату вашему Ариг-Буге не следовало объявлять себя ханом. Через несколько месяцев недоразумение разрешится, и у монголов останется один хан, полноправный.

– Почему Хубилай сам ко мне не явился? Почему послал тебя, Урянхатай?

– Хубилай-хан ведет войну, господин мой. Полностью его планы я раскрыть тебе не могу. Но я говорю от его имени, и каждое мое слово – правда. Он не просит тебя нарушать клятву. Из любви к тебе Хубилай-хан просит лишь остаться на своих землях, пока не разрешится это недоразумение.

Хулагу опустил голову на руки и крепко задумался. Ариг-Буга и Хубилай – его братья. Отчаянно хотелось схватить обоих за шкирку и тряхнуть. В тысячный раз он пожалел, что Мунке нет в живых. Он, Хулагу, принес клятву, но вдруг Ариг-Буга не имел прав на ханство? Даже когда он всходил на престол, звучали вопросы, почему не дождались возвращения Хубилая. И вот чем все закончилось… Масштабов катастрофы Хулагу даже представить себе не мог – с каждым мгновением они все разрастались.

В лучшем случае он потеряет одного из братьев. Это как удар ножом в сердце – он ведь Мунке совсем недавно потерял. В худшем – противостояние разорвет ханство в клочья, сделав народ уязвимым перед вездесущим врагом. Одно-единственное поколение целиком и полностью уничтожит то, что создал Чингисхан. Кто прав, кто виноват, не определишь и в притязаниях не разберешься. Тем не менее Ариг-Буга – хан. Что бы ни твердил Хубилай, это высечено на камне, это неизменно. Хулагу ссутулился еще сильнее.

– Это мое ханство, – пробормотал он себе под нос.

– Твоим оно и останется, господин мой, – заверил Урянхатай, кивнув. – Эти земли покорил ты, никто их у тебя не отнимет. Хубилай-хан знал, что ты встревожишься. Он разделяет твою боль, для него она в тысячу раз острее. Единственное его желание – скорее со всем разобраться.

– Хубилай мог бы отступить, – чуть слышно заметил Хулагу.

– Он не может отступить. Он хан.

– А мне что до того, орлок? – спросил Хулагу, поднимая голову. – Правил в жизни нет. Что угодно пиши, сколько угодно слушай шаманов – ничто не связывает человека, кроме него самого. Ничто, кроме цепей, которые он сам себе выбирает. Можно попрать законы и традиции, если у тебя есть сила.

– У Хубилая есть сила, господин мой. Пока мы тут разговариваем, он продвигается к Каракоруму. К началу зимы противоречие разрешится тем или иным способом.

Решение принято. Рот Хулагу превратился в тонкую линию.

– Игру затеяли мои братья, орлок, и я в ней участвовать не желаю. На севере моего ханства остались недружественные мне города. За три месяца я намерен осадить их, потом двинусь на восток к Каракоруму и посмотрю, кто победил.

От таких слов Урянхатай вздохнул с облегчением.

– Мудрое решение, господин мой. Извини, что причинил тебе боль.

Хулагу раздраженно заворчал.

– Сядь к другому костру, орлок. Надоело смотреть на твое лицо. А на заре убирайся отсюда. Ответ ты получил, решение я не изменю.

Урянхатай встал, морщась от боли в коленях. Он был уже немолод и гадал, стоит ли доверять человеку, превыше всего ценящему возможность властвовать и разрушать. Честным ответом было: «Нет, не стоит».

А если дать знак своим туменам? Они готовы, они ждут. Одним махом можно вывести из игры влиятельного игрока…

Орлок тяжело вздохнул. Он примет заверения Хулагу – даже если, возможно, потом об этом пожалеет. Урянхатай поклонился и пошел к другому костру. Этой ночью ему явно не уснуть.

Глава 39

Высоко в серо-зеленых холмах Хубилай не знал покоя. Он смотрел вниз на бескрайние равнины, с такой высоты обманчиво мирные и безмятежные. Справа от него журчал ручеек – при желании он мог зачерпнуть студеной воды. День выдался жаркий, в небе ни облачка. Родная земля! После многолетней сунской кампании Хубилай всей душой радовался возвращению.

Кто-то из воинов выругался, карабкаясь по скользким скалам. Хан не обернулся – он просто взирал на знойную бескрайность, впитывая простор и тишину. Терзали и усталость от многодневного похода, и волнение, такое, что руки дрожали. Где-то там, вдали, Ариг-Буга. Хубилай уже все спланировал и подготовил своих людей. Оставалось только ждать. Если брат покинет Каракорум, они его встретят; если окопается в городе, раздавят, как блоху, угодившую в шов.

Хубилай скучал по соратникам. Баяр еще не вернулся с севера, а Урянхатай после встречи с Хулагу снова увел тумены к далеким холмам. Хубилаю не хватало обоих, но больше всех Яо Шу. Старый монах уже не мог участвовать в походах и наконец поселился в монастыре. «Время гасит самые яркие костры», – подумал хан и вознес беззвучную молитву о новой встрече с любимым наставником.

Впервые за много лет Хубилай остался наедине со своими воинами. Ариг-Буга бросит на них тумены Мунке, которые принесли ему клятву. Хубилай поморщился: младшего брата ему не пересилить. Во всяком случае, в одиночку.

Связываться с Хулагу было рискованно. Брат мог выслушать Урянхатая и немедленно встать на защиту Ариг-Буги. Урянхатай передал ответ Хулагу, только Хубилай не слишком поверил. Если брат поддержит Ариг-Бугу, война отнимет еще один год и еще одного брата. Иллюзий у Хубилая не осталось. Пока его воины ели и отдыхали, он молился, чтобы Хулагу проявил немного благоразумия и не вмешался.

Хубилай поднял голову, услышав звон колокольчиков, далеко разносившийся в горной тишине. На сей раз это были не ямские гонцы, а небольшое стадо, с которым он отправил своих лазутчиков. Хубилай надеялся, что пешком они без проблем подберутся к Каракоруму. Их возвращения он не ждал еще самое меньшее месяц и разбил лагерь на холмах, подальше от города, подконтрольного его брату. Хан попытался угадать, что значит такое быстрое возвращение, но в итоге сдался. Он глянул вниз и на поросших травой скалах увидел фигурки людей, которые гнали перед собой коз и овец. Еще не скоро услышит он их рассказ.

Хубилай посмотрел направо: его сын опасливо прислонился к камням, чтобы напиться из ручья.

– Осторожно, – предупредил он. – Здесь скользко.

Чинким в ответ презрительно скривился. Это он упадет? Никогда! Он хлебнул воды, только больше попало не в горло, а на рубаху. Хубилай улыбнулся и снова уставился вдаль, а сын попятился к камням и прижался к ним спиной – устроился поудобнее.

– Я слышал, как в туменах говорят о том, что ты задумал, – начал он.

– Ты ведь понимаешь, что такие сплетни не для моих ушей, – отозвался Хубилай.

Юноша немного изменил позу – сел нога на ногу, чтобы упереться локтями в поднятое колено.

– Так никто и не жалуется, – парировал он. – Воины просто говорят.

Хубилай велел себе набраться терпения. Пока не вернутся дозорные, делать ему все равно нечего.

– И что же они говорят? – полюбопытствовал он.

– Что когда все закончится, ты станешь императором, – ответил Чинким с ухмылкой.

– Если уцелею, то да, пожалуй, – отозвался Хубилай. – Я стану монгольским ханом и императором империи Цзинь.

– Значит, после тебя императором стану я? – спросил юноша.

У Хубилая губы дрогнули в улыбке.

– Так вот чего ты хочешь? Править миром?

– Да… Пожалуй, да, – произнес Чинким с задумчивым видом.

– Значит, я очень постараюсь, чтобы так и получилось. Ты – моя плоть и кровь. Я буду основателем династии, а ты ее продолжишь.

– За это мы будем сражаться? За то, чтобы стать императорами?

Хубилай усмехнулся.

– Это не самый худший повод сражаться. – Он глянул через плечо на свиту, отдыхающую среди камней. Большинство его воинов укрылись чуть дальше, в долинах и ущельях. – Думаю, что стану лучшим императором, чем Ариг-Буга. Вот тебе еще один повод. Отец старается ради своих сыновей и дочерей. Отдает свою молодость, чтобы вырастить их и дать все, что можно. Ты поймешь меня, когда сам заведешь детей.

Чинким с серьезным видом обдумал услышанное.

– Когда я стану императором, города разрушать не буду. Хочу, чтобы меня любили, а не боялись.

Хубилай кивнул:

– Если повезет, сынок, заслужишь и то и другое.

– Хочу изменить мир, как ты его изменил, – сказал Чинким.

Хан улыбнулся, но улыбка получилась невеселая.

– На такие темы я беседовал со своей матерью, Чинким. Редких талантов была женщина. – На миг глаза у Хубилая затуманились от воспоминаний. – Однажды я сказал ей что-то подобное, а она ответила: мол, изменить мир может каждый, а навсегда изменить не способен никто. Через сто лет в живых не останется никого из твоих знакомых. Воюем мы или спим сутки напролет – какая разница?

Чинким захлопал глазами, не понимая странное настроение отца.

– Если нет разницы, зачем нам сражаться с твоим братом?

– Возможно, я неточно выразился. Я хотел сказать, что не важно, изменим мы мир или нет. Люди рождаются и умирают, а мир живет дальше. Сам Чингисхан говорил, что нас забудут, – а уж он оставил глубокий след. Важно то, как мы живем, Чинким. За недолгое время, отведенное нам под солнцем, важно использовать то, что нам дано. – Хубилай улыбнулся, видя, как сын силится его понять. – Тогда в конце пути ты скажешь: «Я времени зря не терял». По-моему, это важно. По-моему, это единственное, что важно.

– Понимаю, – отозвался Чинким.

Хубилай потрепал его по макушке.

– Нет, не понимаешь, но через пару лет, думаю, поймешь. – Он глянул на скалы, по которым медленно карабкались его пастухи. – Наслаждайся миром, Чинким. Когда начнутся бои, покой останется приятным воспоминанием.

– Ты победишь? – спросил Чинким, заглядывая отцу в глаза.

Хубилай понял, что сыну страшно, и заставил себя успокоиться.

– Думаю, да, но обещать не могу.

– У них больше туменов, чем у нас, – не унимался Чинким.

– Мы всегда в меньшинстве. – Хубилай пожал плечами. – Такой малочисленной армии, как у меня, я нигде не видел. – Натужная веселость сыну не помогала, и хан посерьезнел. – Я не первым нащупываю слабости монгольских туменов. Но я первый монгол, который этим занимается. Нашу тактику я знаю как никто другой и надеюсь придумать пару новых маневров. За несколько мирных лет в столице воины Ариг-Буги подрастеряли сноровку. Мои же воины привыкли к ежедневным битвам и к победам. Мы заживо сожрем армию брата!

От такой бравады Чинким ухмыльнулся, а за ним и Хубилай.

– Поупражняйся с мечом, сынок. Ехать нам пока некуда.

Чинким застонал, но под пристальным взглядом отца нашел среди камней ровное место и продолжил отрабатывать позы и движения, которым научил его отец. Много лет назад Хубилаю эти комбинации показывал Яо Шу, у каждой имелись название и история.

Хан смотрел на сына критически, памятуя вечное недовольство старого цзиньца. Безупречно комбинацию не выполнить, но нужно стараться делать каждый удар и выпад, каждый поворот и блокировку близкими к совершенству.

– Сперва поворачивай голову, потом начинай движение, – посоветовал Хубилай.

– Что? – переспросил сбитый с толку Чинким.

– Представь, что враги подбираются к тебе не с одной стороны, а с нескольких. Помни, это не танец. Крушить кости при каждом ударе. Представь, что враги вокруг тебя, и отвечай.

Хубилай одобрительно крякнул, когда сын резко повернул голову и мощным круговым движением заблокировал воображаемый удар. У отца на глазах Чинким вонзил невидимый нож в невидимое горло.

– Стой, как стоишь, обрати внимание на опорную ногу, – посоветовал Хубилай. Чинким последовал совету и продолжил упражнения.

Хубилай с нежностью смотрел на сына. Придет время, и он спокойно оставит ему империю.

Ариг-Буга ехал верхом, вдыхая запах конского пота. Ханом он стал, а изнежиться себе не позволил. Коренастый, грацией он никогда не блистал, а вот силой – да. Он гордился, что в состязаниях заткнет за пояс любого юнца. В молодости Ариг-Буга усвоил важную истину – выносливость зависит от воли не меньше, чем от физической крепости. Он безостановочно бормотал и сопел изуродованным носом. Ему хватало и воли, и терпения, и самодисциплины. Праведный гнев, которым он воспылал, узнав о предательстве Хубилая, не угасал ни на миг. Что такое физические страдания, если войну ему объявил родной брат!

Воины заразились настроением Ариг-Буги и с мрачной решимостью прочесывали ханство в поисках предателя. Сам хан почти не знал участников похода, только разве это важно? Главное, что они принесли клятву. Военачальников Ариг-Буга расставил по линии наступления, каждый командовал боевым соединением из сорока тысяч воинов. Два любых командира дадут Хубилаю бой, а коли сойдутся все пять, огромная ладонь сожмется в кулак, который раздавит спесивого братца.

Отмщение Ариг-Буга планировал с удовольствием. Слишком многие в ханстве мнили, что способны править. Даже сыновья Чингисхана сражались друг с другом за власть. Гуюк-хан погиб на охоте, но не без помощи Мунке, как подозревал Ариг-Буга. Те события – уже достояние истории, а гибель Хубилая будет подобна горячему железу, прижигающему рану. Ее можно сделать легендой для устрашения тех, кто вздумает строить козни. История Хубилая станет показательным примером. Пусть говорят, что Ариг-Буга раздавил родного брата. Пусть боятся! Хан кивнул сам себе, предвкушая ужас врагов. У Хубилая жена и дети. Они последуют за ним, как только страсти утихнут.

Ариг-Буга расправил плечи, увидев, как с запада мчатся дозорные. Хан вел на юг центральную группу из пяти туменов, орлок Аландар командовал правым крылом. Ариг-Бугу бросило в жар, дыхание участилось. Аландар приказы знает и не отправил бы дозорных, если бы наконец не заметил врага.

Через первый ряд воинов дозорные проскакали туда, где развевались стяги Ариг-Буги. На глазах у тысяч воинов они неслись мимо них прямо к хану. Свита загородила хана. После убийства Мунке в народе стали бояться гонцов и дозорных.

Ариг-Буга двинулся к ним, не дождавшись окончания обыска. От ближайшего из дозорных его отделяло несколько коней, и он прокричал свой вопрос.

В ответ дозорный кивнул:

– Да, господин мой хан. Врагов заметили. Милях в сорока отсюда.

Большего ему и не требовалось. Дозорного он отпустил, и тот поспешил обратно к своему командиру. Ханские дозорные ждали сигнала и тотчас умчались. Они разнесут новость всем туменам, которые превратятся в мощнейший молот. Ариг-Буга пришпорил коня и, усмехнувшись, поскакал на запад. Сейчас войска выстроятся и разобьют надежды его брата.

Хан глянул на солнце, гадая, когда лучше нанести удар. Энтузиазма как не бывало. Дозорные проскакали сорок миль, значит у Хубилая в распоряжении целых полдня. Когда ханские тумены настигнут его, уже стемнеет.

Ариг-Буга снова вспотел. Что он упускает? Какой приказ прибавит атаке мощи? Как выиграть время?.. Хватит сомнений! План у него хороший. Если до завтрашнего утра он не вступит с братом в бой, ничего страшного не случится.

Хубилай сидел на далеких холмах и ждал подтверждения. Вот оно! Желтая вспышка появилась и исчезла, потом еще раз. Он медленно выдохнул. Наконец-то! Жребий брошен, осталось посмотреть, что выпадет ему.

– Ответь красным флагом, – велел он дозорному.

На расстоянии нескольких миль просигналивший ждал ответа. Хубилай смотрел вдаль, а его дозорный поддел пикой огромное красное полотнище, махнул им и уронил.

– Так… так… теперь желтый флаг, – приказал Хубилай. Напряжение немного схлынуло – его планы воплощались в жизнь.

Сигнальные флаги – отнюдь не новшество, ими издавна передают информацию; главное – найти высокие точки. Хубилай усовершенствовал эту практику – разработал систему из пяти цветов, которые в сочетании друг с другом передавали огромный объем информации. Далекий сигнальщик видел флаги и передавал сведения быстрее любого всадника.

– Отлично, – произнес он. Дозорный поднял голову, но Хубилай разговаривал сам с собой. – Посмотрим теперь, хватит ли войску моего брата отваги сражаться за слабого хана.

Глава 40

Аландар раздраженно буркнул, когда вернулись разведчики. Они явно ожидали, что, услышав новости, командир тотчас сорвется с места. Приказы хана орлоку приходилось соотносить на месте с верным тактическим решением. Занятие не из приятных. Вот и утро получилось нерадостное. От Каракорума его отделяли двести миль, а ночевать под открытым небом и просыпаться замерзшим Аландару давно разонравилось. Его тумены двигались на хорошей скорости – покрывали большие расстояния, держа связь с Ариг-Бугой, но Аландар не мог избавиться от скверного предчувствия. Все, что он знал о Хубилае, говорило, что ханский брат неглуп, а Ариг-Буга твердо верил, что легко прижмет старшего брата к стенке. Воины ждали, что Аландар отправит их в бой сразу, как вернутся дозорные, и вопросительно смотрели на орлока. Тот ехал, упорно глядя перед собой.

Четыре командира держались неподалеку, и Аландар, свистнув, подозвал самых опытных к себе. Седой Ферих служил уже двадцать лет четырем ханам подряд. Сейчас он с серьезным видом подъехал к Аландару.

– У тебя новый приказ, орлок?

– Пока нет, но, по-моему, это похоже на ловушку.

Ферих тотчас повернулся туда, где были замечены тумены Хубилая, скачущие по ущелью меж двумя долинами. Вражеское войско промелькнуло буквально на миг, но дозорные Аландара тотчас поспешили к орлоку с вестями. По очереди новость долетит до каждого из туменов, вытянувшихся в длинную шеренгу.

– Тебе, орлок, отвечать не обязательно, – заявил Ферих. Аландар поморщился, увидев в лице старика разочарование. – Пусть решает хан, когда подтянет средние тумены.

– Это случится уже затемно, – проговорил Аландар.

– Один день погоды не сделает, – пожал плечами Ферих.

– Думаешь, это ловушка? – спросил орлок.

– Возможно. Враги показались лишь на мгновение, группа была малочисленная, тысяч шесть-семь. Сейчас они провоцируют нас на погоню, потом устроят засаду – именно так поступил бы я.

Аландар встал на стременах и оглядел окрестные холмы.

Положению орлока не позавидуешь – Ферих понимал, как ему сложно. Воины ждали от командиров отваги и решительности. Они узнали новости и хотели услышать приказ скакать во весь опор, а Аландар молчал. Если он позволит себя обмануть – поставит под удар тумены, а на него самого обрушится гнев Ариг-Буги. Но если он нападет на след Хубилая и не использует шанс, то выставит себя дураком и трусом. Аландар оказался на перепутье, поэтому мешкал, надеясь, что время решит за него.

Слева вдали орлоку почудилось расплывчатое пятно. Он повернулся в ту сторону и медленно изменился в лице, сообразив, на что смотрит.

– Ферих, скажи, что за теми горами я вижу пыль.

Тот прищурился. С годами зрение его ослабело, но он, вспомнив старую уловку дозорных, сложил ладони трубой.

– Всадников много, раз подняли столько пыли, – заявил он. – Можно предположить, что они намерены атаковать нас по флангу.

Аландар вздохнул свободнее. В конце концов он доложит хану о победе.

– По-моему, сегодня битва все-таки состоится. Отправь пять тысяч в ущелье, где врагов заметили в первый раз. Пусть думают, что провели нас. Основная часть туменов протиснется… здесь. – Он показал на брешь между холмами, где можно было развернуться и напасть на войско, поднявшее пыль. – Не торопись, командир. Если там главные силы Хубилая, приближаться и ввязываться в бой не станем. Так мы удержим их, пока не подтянутся ханские тумены.

Аландар обернулся и посмотрел на восток, откуда спешил на помощь Ариг-Буга.

– Вот-вот подоспеют еще четыре тумена, потом ханские… Последние подойдут завтра к вечеру, тогда я дам новые приказы.

Ферих почувствовал, что орлоку полегчало: он наконец принял решение. Командир коротко поклонился, уже предвкушая, как одурачит тех, кто вздумал одурачить ханское войско.

Пять минганов рванули к первой долине, потом Аландар приказал основному войску развернуться и скакать к холмам. Воины повиновались с радостным волнением. Облачко пыли видели все и заранее представляли замешательство лжехана, когда они появятся с другой стороны и, как волки, вопьются ему в бок.

Аландар въехал в ущелье первым, его тумены – следом. Орлок надеялся, что просчитал все возможные маневры Хубилая, хотя понимал, что людей у лжехана больше. Как бы то ни было, он не мог не радоваться, что поставил капкан на того, кто хотел его обмануть. Не ошибки с неудачами сделали Аландара командиром ханского войска. Он вдруг вспомнил Серянха, орлока Мунке. Тот не уберег хана, был разжалован и сейчас сражался простым воином в одном из туменов. «Ладно, хоть жив остался», – подумал Аландар.

Он въехал на затененный участок, с обеих сторон окаймленный крутыми склонами. Где-то справа от него Хубилаевы воины еще надеялись застать его тумены врасплох. Аландар наклонился к шее коня, руку опустил на длинный меч. Холмы понемногу расступались, яркое солнце высветило зеленую долину. Послышались звуки битвы – минганы Аландара схлестнулись с теми, кто надеялся вовлечь в бой основные его силы. Вокруг натягивали тетивы – воины готовились засыпать врага стрелами. Поводья они временно отпустят – чтобы управлять конями, хватит коленей. Ритмичный стук подсказывал Аландару, когда четыре копыта разом отрывались от земли. Луком сегодня он не воспользуется, хоть и привязал его к седлу. Орлок чувствовал радостное волнение своих воинов, их судорожное дыхание – они жадно глотали воздух, который резко похолодал, когда холмы расступились и авангард выехал на открытое место. Воины не боялись ничего, а вел их он, Аландар. В отличном настроении орлок вытянул шею, высматривая врага.

Изумление и досаду почувствовали воины Аландара, когда обогнули холм и глянули на долину, тянущуюся к востоку. Они кричали, показывая вниз; из тысячи глоток вырывался протяжный вой, который постепенно затихал.

Кони в долине и впрямь были, целые тысячи. Кони без всадников – это мог заметить даже самый неопытный воин. Аландар, разинув рот, смотрел на юных арабов, криками и ударами подгонявших беспокойный табун. Каждому коню привязали к хвосту по большой ветке, которая волочилась по сухой земле и пылила.

От страха у Аландара засосало под ложечкой. Если это ловушка, где тогда Хубилаевы тумены? Орлок бездумно перешел сперва на легкий галоп, потом на шаг. Воины последовали его примеру. Они нервничали, понимая, что угодили в западню, но источника опасности еще не видели.

Аландар резко развернулся в седле: сзади послышались крики, предостерегающе затрубили рога. Тумены до сих пор тянулись по расселине меж холмами. Позади, в полумиле от них, что-то творилось. Орлок громко выругался и, дернув поводья, резко остановил коня. У начала ущелья натягивали тетивы, от гулкого эха их звон напоминал жужжание пчел.

На миг у Аландара мысли перепутались. Долина слишком узкая, тумены не развернешь. Враг атаковал, а его воины не могут сражаться… Аландар поднял руку, веля скакать вперед. Если попасть на открытое место, снова появится возможность маневрировать. Воины рванули, не обращая внимания на крики и свист юных арабов. Колонна растянулась. Слева от себя Аландар заметил движение и чуть не закричал от досады, сообразив, в какое положение попал. С дюжиной личных охранников он выбрался из колонны. Его тумены неслись вперед, на открытое место, и у Аландара упало сердце.

За холмами во весь опор скакали монгольские воины, прямо к его флангам. Аландар мог лишь предостерегающе крикнуть, но его воинов уже атаковали с тыла и с фланга. Орлок оскалился и обнажил меч. Враги затянули его, куда хотели, но на этом игры закончились, настало время битвы. Темники Аландара отдали приказы, и навстречу напирающим с фланга врагам понеслись первые стрелы. Вот оно, единственное преимущество над стремительной колонной, – Аландар мог задействовать больше лучников для нападения на вражеский авангард.

Первые стрелы долетели до врагов, когда их передние ряды растянулись в шеренги по пятьдесят человек. Аландар в ужасе смотрел, как противники поднимают громоздкие щиты, которыми ловили стрелы в воздухе. Ничего подобного у монгольских воинов орлок прежде не видел, поскольку им приходилось держать тяжелые луки двумя руками. Военачальники Аландара уже разворачивали людей навстречу врагу. Приказы долетали до командиров минганов и джагунов. Колонна перестраивалась в шеренгу. Маневр этот не из легких – останавливались целые тысячи, – но он был отработан.

Едва в душе Аландара затеплилась надежда, враги бросили щиты и подняли луки. В тающем пространстве между армиями загудели быстрые стрелы. Аландар понял, что его туменам вовремя не перестроиться, и поморщился: вражеские лучники начали обстреливать мечущихся воинов. Перед глазами мелькнула черная полоска – что-то ужалило в плечо так, что Аландар покачнулся в седле, и улетело прочь. Другая стрела попала в коня – вошла ему в горло по самые перья. Бедняга начал кашлять и захлебываться кровью.

Конь упал – перепуганный Аландар едва успел соскочить с него. Туменам следовало отступить, другими словами, мчаться прочь от нападающих. Также необходимо было укрепить фланги на случай атаки с той стороны. В голове мелькали взаимоисключающие приказы, вариантов спастись не находилось. Ярко светило солнце, стрелы пролетали мимо, а Аландар не реагировал. Стражники вопросительно смотрели на него, но орлок бездумно вскочил на свежего коня и точно отрешился от всего. Тумены на время остались без командующего.

Командиры почувствовали замешательство военачальника и сообща восполнили нехватку приказов. Воины даже заволноваться не успели – поступили новые распоряжения, и их опять куда-то повели. Джагуны собрались в плотную группу, подготовившись отразить фланговую атаку, пока тумены орлока не выберутся из долины.

Возможно, битву и удалось бы спасти, да только противостояли Аландару ветераны сунской кампании. В разгар сражения их шеренги находили друг на друга, поэтому основной удар всегда наносился на слабейших участках строя противника. Когда обе стороны схватились за мечи и пики, они встали насмерть.

У туменов, оставшихся в долине, наконец появилось больше места для маневра, и Аландар потрясенно покачал головой, увидев, какая сила напирает с тыла. Он думал, там не более нескольких тысяч воинов, как ему померещилось утром. Но холмы изрыгали воинов под знаменами Хубилая в таком количестве, что Аландар понял: надо было двигаться меж холмами, там враги нанесли бы меньший урон. Противников оказалось почти в два раза больше, и арабские пастухи, разинув рты, наблюдали, как воинов Аландара берут в кольцо, бьют и крошат.

Орлок видел только хаос, всадники так и мельтешили перед глазами. Он с самого начала плясал под дудку Хубилая – осознать это было мучительно больно. Всюду летали стрелы, всюду падали убитые и раненые. В жуткой толчее он не мог отличить своих от чужих, а вот враги, похоже, не терялись. Стражники защитили орлока от истошно орущего воина – мечами отвели его копье от Аландара. Нападение вывело того из транса, хотя от досады сосало под ложечкой. Следовало отступить – других вариантов не осталось.

Свой рог Аландар потерял, когда пал его конь, поэтому крикнул одному из командиров. Тот поник, сообразив, в чем дело, но несколько минорных нот выдул, потом еще раз, потом еще. Зов словно утонул в хаосе битвы, хотя внимание к Аландару и его трубачу привлек. Стрелы будто нехотя взмыли в воздух и жужжащим дождем упали там, где стоял орлок. Одна впилась трубачу в грудь и пронзила пластинчатые доспехи. Воин скорчился, а Аландар разозлился, подъехал к раненому и вырвал рог у него из рук.

Дыхание сбилось, но орлок поднял рог и повторил сигнал. Не сразу, но ему ответили несколько человек, которые так просто покинуть поле боя не могли: враги не позволяли. Воины Аландара отступали по трупам друзей. Мечи высоко подняты, копья зажаты горизонтально – врагов надо отгонять.

В воздухе снова зажужжали стрелы. Еще сотни воинов попадали, ужаленные в грудь или в горло. Несколько отрядов добрались до Аландара и выстроились вокруг него, задыхающиеся, с остекленевшими взглядами. Орлок выждал, пока не соберется тысяча воинов, и поскакал обратно. Постепенно их нагоняли всадники-одиночки, и вот по полю мертвых скакали тысячи три живых.

Из темников Аландар видел рядом одного Фериха и еще около двадцати командиров минганов. Каждый из них участвовал в битве, каждый получил раны, колотые или резаные. Враги заметили отступающих – Аландар видел, что они показывали в их сторону. Орлок почувствовал, как стынет кровь, – тысячи безжалостных глаз следили за его побегом с поля боя.

Оставшиеся в живых воины нагоняли Аландара, а враги уже успели построиться для новой атаки. Орлок глянул на место сражения. Потери ужаснули его – тысячи убитых, сломанные луки, бьющиеся в агонии лошади, стонущие раненые, поливающие землю кровью. Кто-то из врагов пристроился к первому ряду и обратился к оказавшимся неподалеку. Те закричали так, что Аландар вздрогнул.

Аландар вел от силы пять тысяч человек. Он рассчитывал присоединиться к остаткам своих войск, но битва закончилась посреди долины. В восьмистах шагах от врагов его воины остановились. Усталые и испуганные, они ждали его приказов. Напротив них выстроились тумены врага, застыв чуть ли не в полной тишине. Когда его воины встали, не получив соответствующего приказа, Аландар нервно сглотнул. Люди тяжело дышали и недоуменно ворчали. Враги оказались сильнее и физически, и тактически. Солнце было еще высоко – Аландар поверить не мог, как быстро все произошло.

– Хан ведет сюда тумены, они без труда разобьют врагов. – Орлок старался говорить громко, чтобы услышало побольше людей. – Мы потерпели поражение лишь в одной схватке. Утешайтесь тем, что сражались вы отважно.

Не успел он договорить, как командир врагов отдал приказ, посылая вперед своих воинов.

– Скачите во весь опор! – крикнул Аландар. – Если я погибну, разыщите хана!

Он развернул и пришпорил коня. Арабские пастушки бросились врассыпную, крича и улюлюкая.

Как только Аландар ускакал из долины, Хубилай остановил свои войска. Тут же подъехал Урянхатай, и они обменялись кивками.

– Ариг-Буга обнаружил нас. Теперь таким строем двигаться не станет, – проговорил хан. Он не поздравил пожилого орлока: тот счел бы это оскорблением.

– Сколько раз мне хотелось указать Аландару на его ошибки, – начал Урянхатай. – Под давлением он тут же теряет голову. Вот ему хороший урок. Теперь пойдем на Каракорум?

Хубилай замялся. Его люди еще не устали. Окрыленные победой, они спешивались, осматривали коней и оружие. Прежде он говорил орлоку, что устроит стремительную атаку на авангард Ариг-Буги, когда воины начнут перестраиваться из шеренги в колонну. Потом он собирался совершить бросок к Каракоруму и вызволить семьи своих людей.

Урянхатай почувствовал нерешительность Хубилая и подъехал ближе, чтобы их не подслушали.

– Ты хочешь продолжить атаку. – Орлок не спрашивал, а констатировал факт.

Хан осторожно кивнул. Его жена и дочь укрылись в Шанду, в тысячах миль отсюда. Непросто будет убедить воинов сражаться, бросив семьи на произвол судьбы.

– Моему брату потребуется время, чтобы снова собрать тумены в армию. Можно раздавить их прямо сейчас, орлок. Если бы не женщины и дети в Каракоруме, что бы ты посоветовал? Немедленно устроить новую атаку? Если поверну сейчас на север, упущу шанс победить. Возможно, единственный шанс.

Непроницаемое лицо Урянхатая ничем не выдавало его чувств.

– Ты хан, – тихо напомнил он. – Мы сделаем так, как ты прикажешь.

– Сейчас мне нужно большее, Урянхатай. Прежде мы не сражались с врагом, который держит в заложниках наших женщин и детей. Пойдут ли за мною люди?

Орлок молчал целую вечность, потом наконец наклонил голову.

– Конечно, пойдут. Они тоже понимают, что планы меняются. Сейчас лучше не отступать, а атаковать снова, пока у нас есть преимущество.

– Но ты-то все равно хочешь уйти на север.

Орлоку было явно не по себе. Он поклялся повиноваться хану, но мысль о том, что Ариг-Буга сотворит с его женой и детьми, терзала и мучила.

– Я исполню приказ, мой хан, – наконец церемонно проговорил он.

Хубилай первым отвел взгляд. Не раз и не два он задним числом понимал, перед каким выбором оказывался, какая открывалась возможность изменить жизнь. Такие моменты всегда ощущаются по-особому. Хан закрыл глаза, подставив лицо ветру. С севера веяло смертью, но в воздухе пахло кровью, и он не знал, знак это или самообман. Он повернулся на восток, где вдали стояли тумены его брата, и содрогнулся, словно от холода. Внезапно стало ясно, что смерть всюду. Хубилай покачал головой, словно стряхивая паутину. Чингисхан не стал бы мешкать. Его воины не понаслышке знали, что такое смерть, и сталкивались с ней ежедневно. Они убивали зверей голыми руками. И понимали: если ребенок кашляет, то может скоро умереть. Смерть – постоянная спутница, и страшиться ее нельзя, равно как и попадать под ее влияние. Он ведь хан и, помня об этом, сделал выбор.

– Приказываю продолжить атаку. Соберите стрелы – и гоните Аландара к наступающим туменам. Нам хватит сил уничтожить еще одно войско.

Не сказав ни слова, Урянхатай развернул коня и громко объявил о приказе ждущим туменам. Воины смутились, но тотчас вскочили на коней и выстроились, забыв о раненых и умирающих. Солнце садилось, но впереди было несколько часов серого летнего света. До ночи еще оставалось время для битвы.

Глава 41

Глядя, как навстречу ему мчатся четыре тумена, Хубилай мысленно поблагодарил младшего брата за недальновидность. Великий полководец Субудай однажды использовал ту же тактику – пять пальцев, которые прочесывали местность в поисках врага. Такое построение очень действенно против медленных пехотинцев, но против туменов Хубилая оно бессильно. Для поисков Ариг-Буга выстроил войско колонной чуть ли не в сотню миль длиной. Хубилай с Урянхатаем атаковали конец колонны. Пока она разворачивалась лицом к нему, хан мог прокладывать себе путь, обрушивая двенадцать туменов на каждое из боевых соединений. Единственное спасение для Ариг-Буги – остановиться и собрать тумены в одно войско, но, пока этого не произошло, его воины уязвимы перед численным преимуществом и превосходящей силой.

В целом Хубилай и Урянхатай уступали противнику в числе даже после разгрома войска Аландара. Баланс выровняется, если отсекать от змеи по куску. Хубилай в тысячный раз обдумывал свой план, выискивая новые возможности лишить противника численного превосходства. Урянхатая он мог не контролировать: опытом орлок превосходил любого из командиров Ариг-Буги, что наглядно проявлялось в плавном, слаженном продвижении его туменов.

Вторая часть братова войска была слишком далеко. Рогов Хубилай не слышал, но за огромным лугом видел, что враги реагируют на его присутствие: перестраиваются и группируются для боя. Поднялся ветер – Хубилай нахмурился и посмотрел, где солнце. В это время года мягкие серые сумерки длятся часами, но их могло не хватить. Хану претило сворачивать неоконченную битву, но лучше так, чем, как крыса, угодить в крысоловку. Каждое действие он нацеливал на сокращение подвижности армии брата и увеличение собственной маневренности. Ни в коем случае нельзя застрять во мраке, тем более что к врагу подтягивается подкрепление.

Против невозмутимых сунцев решающий приказ Хубилай отдал бы в последний момент, чтобы противник не успел сориентироваться. Монгольские тумены способны менять тактику с поразительной скоростью. Тем не менее хан знал, что делать. Урянхатай поддерживал порядок, а сам он выстроил своих людей колонной и выслал вперед. На расстоянии мили Хубилаю захотелось отдать решающий приказ: сердце едва не выскакивало из груди. Тумены Ариг-Буги двигались рывками. Хан не знал, кто их ведет и вернулся ли Аландар в якобы безопасный стан своих войск. Хотелось надеяться, что вернулся, тогда есть возможность одолеть его дважды за день.

Вот между войсками осталось всего полмили, их разделяло шестьдесят ударов сердца. Хубилай отдал приказ и тотчас увидел, как вражеские тумены растягиваются, чтобы проглотить начало его колонны. Он ухмыльнулся: Урянхатай и его командиры копировали построение врага. Обе головки молота растягивались, но у Хубилая было больше людей. Он представлял, как его тумены выглядят со стороны – расправляются, словно крылья за спиной, все больше и больше, демонстрируя свою силу.

Буквально через мгновение с обеих сторон полетели стрелы. В длинных шеренгах оказалось немало хороших лучников, учившихся стрельбе с детства, и стрелы сыпались десятками тысяч, по одной каждые шесть ударов сердца. Такого шквала стрел Хубилай прежде не видел: воздух звенел, не морщиться было невозможно. Залпы напоминали барабанный бой – стрелы так и неслись навстречу друг другу. Хубилай слышал, как они попадают то в плоть, то в металл, слышал крики и ропот воинов справа, слева и спереди. Его место в четвертом ряду не было защищено – стрелы падали под ноги, проносились над головой. Однако Хубилаевы шеренги были шире, чем у противника, с его стороны стрел летело больше на целые тысячи. Лучники просто стреляли в сторону врагов, никто не целился.

Первые залпы пробили бреши в несущемся вперед авангарде, второй и третий достигли коней и всадников, поэтому ехавшие следом валились на них. Тяжелые щиты, которые Хубилай привез из Самарканда, остались на поле прошлой битвы – будут гнить там, где потерпел поражение орлок Аландар. Стоило испробовать новую тактику, но основная мощь туменов заключалась в стрелках, в сокрушительной силе луков из рога и дерева, в ловком движении большого пальца, когда все четыре конских копыта отрываются от земли. Четвертый залп получился таким мощным, что стало нечем дышать: воздух кишел стрелами. Тысячи всадников с обеих сторон получали ранения. Кони валились буквально на скаку, всадники падали наземь – и гибли, если с ними падали и кони.

Тумены Хубилая поддерживали боевой порядок куда лучше противника. Они провели много лет в битвах с сунцами, вражеских пик и арбалетов перевидали несусветное множество. Там, где падало особенно много стрел, ряды разомкнулись, но основная часть войска двигалась, почти не теряя скорость. За миг до столкновения воины продемонстрировали боевую выучку: повесили луки на седла и, обнажив мечи, притормозили, чтобы подтянулись ехавшие следом.

В первые ряды Хубилаева войска выдвинулись конники, каждый из которых на ходу опускал длинное березовое копье. Удержать его в вытянутой руке – огромная нагрузка на плечо и предплечье. Раз – рука с копьем опускается, всадник целится, подается вперед, ждет ответного удара. Конь и всадник в доспехах весят полтонны, а копья пробивают нагрудные пластины. Воины Хубилая не носили ремней, удерживающих длинные копья в руках. Ударят – и сразу отпустят, вместо того чтобы держать древко и, возможно, сломать себе руку или ключицу. В воздухе закружились обломки дерева – тысячи копий нанесли удары, многие тут же сломались. Враги падали, харкали кровью или замирали – белые как полотно от обильного кровотечения.

Тысячи воинов сталкивались на полном скаку – бешеный стук копыт звучал аккомпанементом громким крикам. Два войска схлестнулись, воины истово рубили друг друга мечами. Урянхатай спокойно отдавал приказы, и шеренга Хубилая растягивалась по флангам. Стоящие по флангам воины луки не бросили и с каждой стороны раз двенадцать выстрелили по людям Ариг-Буги.

Отвечали им столь же мощными залпами: воины с флангов выпускали стрелу за стрелой. Войска сблизились и обстреливали друг друга с мрачным стоицизмом, не обращая внимания на погибших. Тумены Хубилая так и напирали по центру – крушили, громили голову змеи. Фланги складывались, как крылья, не давая лучникам Ариг-Буги прицелиться, ведь стоящим по центру пришлось отступать. Снова и снова Урянхатай объезжал своих воинов – пробирался буквально в паре сотен ярдов от передних рядов. Головка молота сжималась, и воины Хубилая бились что есть сил. Со стороны Ариг-Буги стрел заметно поубавилось, но воины его брата не знали усталости. Они опустошили свои колчаны, выпустив больше миллиона стрел.

Противник не отступал и не сдавался, но Хубилай пересиливал. Его ветераны пользовались малейшей оплошностью врага, вынуждали сделать шаг назад, потом еще шаг, потом целую дюжину, уничтожив два ряда. По флангам воины Ариг-Буги отступать не могли: там караулил безжалостный Урянхатай. Бойцы под его командованием обнажили мечи с таким свистом, что враги содрогнулись. Места хватало, Хубилаевы воины пустили коней галопом, по команде Урянхатая перекрыли фланги и принялись яростно орудовать мечами.

Голова колонны была разбита, это почувствовали даже по флангам и запаниковали. Воины Ариг-Буги пытались развернуть коней, яростно дергая за поводья, но их со всех сторон теснили пехотинцы и неоседланные кони. Флангам развернуться не дали – тумены Урянхатая бросились на них, а воины из самого центра показали врагу спину и отчаянно хлестали коней. Однако им и отступить не позволили. Толчея мешала двигаться, задние ряды удерживали отступающих на месте, воины кричали от боли и страха. Бойня продолжалась, давка делала ее ужаснее. Хубилаевы бойцы пленных не брали. Никакого милосердия, чудовищную резню быстро не остановишь. Поднявших руки убивали на месте. Лошади истошно ржали: всадники проносились мимо, полосуя и их.

Сам Хубилай после первой атаки в сражении не участвовал. С небольшой свитой он ждал чуть поодаль, внимательно следил, отдавал приказы, чтобы поддержать напирающее войско. Оно напоминало волны, бьющиеся о скалы. У хана на глазах скалы рушились и падали. Хубилай заметил орлока своего брата: Аландар стоял в центре, выкрикивал приказы, но уже не мог организовать отступление. «Аландар запомнит этот день, – злорадно подумал Хубилай. – Если, конечно, переживет его».

Он поднял голову, услышав рог Урянхатая. В сгущающихся сумерках увидел, что приближаются свежие вражеские тумены. Наверняка они укрепят центр, и наверняка среди тех воинов скакал Ариг-Буга. Пока шла битва, солнце успело сесть. В полдень Хубилай решил бы продолжить бой. Его воины разбили второе соединение; отдельные вражеские всадники уже скакали прочь под защиту своего хана, спешившего к полю боя.

Урянхатай снова затрубил в рог, и Хубилай заворчал. Он не слеп и не глух! Хан неподвижно сидел в седле, погрузившись в думы, а перед мысленным взором проносились планы и тактические уловки. «Люди выбились из сил, – напомнил он себе. – Они расстреляли стрелы и переломали копья. Отправлять их в ночной бой – безумие». С другой стороны, битву можно было закончить за день, и эта мысль не давала ему покоя. Хубилай стиснул вожжи так, что перчатки скрипнули. Урянхатай заиграл в рог в третий раз, вырвав предводителя из плена иллюзий.

– Да слышал я тебя! – зло крикнул он и дал знак слугам. – Трубите конец боя. На сегодня хватит.

Хубилай смотрел вдаль, когда над туменами прозвучал сигнал. Воины ждали его – как-никак приближалась ночь, – быстро закончили бой и построились. Они прижимались к деревянным лукам седел, смеялись, болтали. На поле боя мертвые лежали вместе с умирающими. В одной из таких шевелящихся куч истошно кричал воин. Наверное, ему переломали ноги, раз хватало сил так вопить. Хубилай не видел, как один из всадников спешился, подошел к раненому и крик резко оборвался. Хан подумал о Чинкиме и забеспокоился. Непросто быть отцом и правителем одновременно. Воины понимали, что Хубилай беспокоится о четырнадцатилетнем сыне, но показывать страх было нельзя, равно как и слишком оберегать Чинкима. Урянхатай не получал особых указаний, но всегда ставил парня в задние ряды. Хубилай оглядел поле боя, но сына не увидел. Стиснув зубы, он вознес беззвучную молитву Отцу Небу: только бы Чинким не пострадал! Урянхатай наверняка знал, где мальчуган. Он ничего не упускал.

Тысячи воинов Ариг-Буги избежали удара Хубилаева молота. Они так и двигались вперед, хотя войско Хубилая построилось и повернуло на север. Хан оглянулся на мертвых всадников и коней. Где-то там, в клубах пыли, скакал его младший брат. Далекие тумены Ариг-Буги уже таяли во мраке. Хубилай насмешливо склонил голову. Орлок Аландар едва унес ноги, и Хубилай жалел, что не услышит, как и чем он объяснит Ариг-Буге такие страшные потери.

Ариг-Буга подался вперед, крикнул «Но!» и яростно ударил коня, чтобы скакал быстрее. Пот стекал в глаза и сильно жег, хан моргал и вглядывался в даль. Ночь почти вступила в свои права, и скачущие впереди трепетали и расплывались, как неверные тени. Ариг-Буга слышал лишь мерный стук копыт. Битва, на которую он спешил, напоминала сон – ни звона мечей, ни крика воинов.

Командир одного из туменов повернул коня и помчался во весь опор, пытаясь нагнать хана. Ариг-Буга едва замечал темника и смотрел лишь вперед. Он далеко оторвался от едущих за ним и знал, что хвост его длинной колонны атаковали. Хан прекрасно понимал, что ему, возможно, не хватит людей, чтобы обратить старшего брата в бегство, что нужно сделать паузу и перестроиться. Поблизости у него лишь четыре тумена, еще восемь отстали. Двенадцати туменов будет достаточно, что бы ни устроил Хубилай. Имя брата мелькнуло в мыслях, и Ариг-Буга сплюнул. Слюна тягучая, лицо пылает – так быстро и долго хан не скакал уже много лет. Атаку спланировал явно Урянхатай. Следовало предположить, что брат доверит командование более опытному военачальнику. Ариг-Буга грязно и громко выругался, и воины, ехавшие рядом, отвернулись, только бы не видеть его в гневе. Сколько ошибок он допустил! Хубилай – слабак-заучка, и Ариг-Буга думал, что он испортит хорошее войско. Однако его бойцы атаковали в нужное время и в нужном месте. Ариг-Буге до сих пор не верилось в поражение орлока Аландара. Правое крыло казалось самым сильным, а воины Хубилая прорвались сквозь него. Сейчас темнело, и они уходили от возмездия.

Равнина длинная и плоская; с наступлением темноты поле боя превратилось в бурлящее пятно. Пока мрак не сгустился окончательно, Ариг-Буга отчетливо увидел тумены, тянущиеся на север. Он стиснул зубы, чувствуя, как внутри все пылает от ярости. Вся армия здесь, у Каракорума защитников немного. Хана мутило при мысли, что старший брат лихо захватит столицу. В свое время он не прислушался к малодушным опасениям Аландара – тогда ведь не верилось, что брат подберется к городу. Эти опасения казались ерундой, а сейчас хотелось выть от досады. Власть у того, кто сидит в Каракоруме. Для тайджи и правителей малых ханств это принципиально.

Тем временем темник поравнялся с ним и поехал рядом, выкрикивая вопросы. Поначалу Ариг-Буга не обращал на него внимания, но потом стемнело окончательно, и с галопа пришлось перейти на шаг. Кони фыркали, тяжело дышали, кипучая энергия покинула хана, оставив холод, какого он прежде не чувствовал. До сих пор Ариг-Буга не думал всерьез, что Хубилай способен одолеть его в битве. Он представил свой меч у груди заучки… Здорово, но от реальности далеко. Ариг-Буга покачал головой, прогоняя глупое наваждение, и поскакал дальше в ночной мрак.

Немало воинов ехало навстречу ему, стыдливо пряча лица. На глазах хана один развернул коня, пристраиваясь к ряду всадников. Лишь когда вернувшийся подъехал вплотную и окликнул его, Ариг-Буга понял, что это Аландар. Правитель стиснул поводья так, что пальцы побелели: от орлока пахло свежим потом и кровью.

– Господин мой, хан… – проговорил Аландар.

Перекрикивать стук копыт больше не требовалось: кони ступали медленно, черная трава стала невидимой и струилась у них под копытами. Ариг-Буга хотел распорядиться, чтобы принесли факелы, но с поля битвы возвращалось слишком много воинов. А если не все они сражались на его стороне? Свет ни к чему, незачем привлекать к себе внимание.

– Орлок, я тебя разжалую. Моим войском ты больше командовать не будешь. – Ариг-Буга пытался говорить спокойно, но гнев рвался наружу. Он хотел увидеть лицо Аландара, но его скрывал кромешный мрак.

– Твоя воля, хан. – В голосе орлока звучала неизбывная усталость.

– Почему не докладываешь о случившемся? Мне каждое слово клещами из тебя вытаскивать? – Ариг-Буга распалялся и под конец почти кричал. Он почувствовал, как Аландар отпрянул от него.

– Прости, господин мой. Враги намеренно выманили моих воинов на позицию, заставили поверить, что я раскрыл их планы. – Аландар уже разобрался в ситуации, но от усталости едва ворочал языком. Открыто хвалить врага он не мог, но в его голосе слышалось невольное уважение. – Они втянули моих воинов в долину, где загодя устроили засаду. Я насчитал двенадцать туменов под командованием Хубилая и Урянхатая.

– Разве я приказывал атаковать, не дожидаясь, когда подойдет войско? – спросил Ариг-Буга. – Разве я не имел в виду именно то, что случилось сегодня?

– Я виноват. Я решил, что разгадал планы врага, увидел шанс разбить Хубилая и ухватился за него. Я был не прав, мой хан.

– Ага, не прав, – эхом отозвался Ариг-Буга. Он не желал выслушивать жалкие оправдания и повернулся к военачальнику, ехавшему по другую руку от него. – Ойрах, обезоружь этого человека и свяжи. Разберусь с ним потом, когда рассветет.

На Аландара бросились воины, тот дал отпор, а Ариг-Буга отрешился от звуков потасовки. Орлок надеется выжить? Вот дурак!

Месяц выплыл из мрака, серебря поле боя, которое покинул старший из братьев и собирался занять младший. Иные из раненых еще не умерли и жалобно взывали к подъехавшим, моля о помощи. Ариг-Буга двигался осторожно, пустив коня медленным шагом. Погибшие лежали толстым ковром, отовсюду слышались стоны раненых. От гнева в груди и животе завязался тугой узел – хан даже спину выпрямить не мог, а все из-за Хубилаева орлока.

В центре ковра из мертвых Ариг-Буга спешился и велел принести лампы. Пахло отвратительно; несмотря на мрак, мухи не давали покоя, жужжали у самых лиц, и воинам то и дело приходилось отмахиваться. Хан сделал глубокий вдох, закрыв глаза, когда зажгли лампы и подняли на шестах. В их золотом свете со всех сторон проявились погасшие глаза и окоченевшая плоть. Хан с содроганием огляделся, впитывая жуткое зрелище. Губы вытянулись в тонкую полоску: гнев слепил Ариг-Бугу. Это все Хубилай, он во всем виноват…

– Ведите сюда Аландара! – прокричал Ариг-Буга в темноту.

Приказ выполнили с обычной быстротой. Аландара притащили и бросили хану под ноги.

– Враги двинулись на север? – осведомился Ариг-Буга.

Бывший орлок с трудом встал на колени и кивнул, не поднимая головы.

– Думаю, да, господин мой.

– Значит, в Каракорум, – пробормотал Ариг-Буга. – Его еще можно остановить.

Он понимал, зачем Хубилаю столица. Десятки тысяч женщин и детей создали собственное поселение на равнине у Каракорума, дожидаясь возвращения мужчин. Ариг-Буга вытащил длинный нож из ножен, висящих на поясе. Вокруг изуродованные трупы его людей, за них кто-то должен заплатить, вернее, поплатиться. Он принял решение.

Аландар услышал, как обнажают нож, и испуганно поднял голову.

– Мой хан, я…

Он осекся: Ариг-Буга схватил его за волосы и сильными движениями перерезал ему горло.

– Поговорил, и хватит, – шепнул он на ухо поверженному. – А теперь помолчи.

Аландар бился и дергался. Резко запахло мочой, и Ариг-Буга с омерзением его отшвырнул.

– Дозорные, ко мне! – крикнул он, повернувшись вправо.

Два всадника, оказавшиеся ближе других к хану, проворно соскочили с коней, мельком глянули на остывающее тело Аландара и тут же отвернулись.

– Сегодня вы скакали во весь опор, – проговорил Ариг-Буга. – Но отдохнуть, увы, не получится.

Обоим дозорным еще и восемнадцати не исполнилось. Совсем юные, они благоговели перед ханом и сейчас лишь молча кивнули.

– Возьмите свежих коней и скачите в Каракорум. На ямских станциях коней можно менять. – Ариг-Буга снял кольцо с пальца и швырнул одному из юношей. – Самое главное – перегнать моего брата, поэтому скачите во весь опор. Во дворце разыщите командира стражи и от моего имени скажете, что время пришло. Все ясно? Сказать нужно именно эти слова. Повторите приказ!

Юноши повторили, и Ариг-Буга довольно кивнул. За все нужно платить. Вот и Хубилай, добравшись до столицы, поймет, что мятеж не пройдет ему даром. Хан злорадно улыбнулся. Может, Хубилаевы воины взбунтуются, увидев, чем поплатились. Не исключено, что, вернувшись в Каракорум, Ариг-Буга услышит, что старшего брата убили его же люди.

Глава 42

Холодной тихой ночью Хубилай ехал к Каракоруму. Он и его воины на ходу подкрепились вяленым мясом, смочили пересохшее горло кислым молоком или араком, передавая бурдюки из рук в руки. Остановиться и отпраздновать победу не получилось: тумены Ариг-Буги дышали в спину. Сына Хубилай видел лишь мельком, когда Чинким проскакал мимо него по поручению командира мингана. Мелочь, а приятно – он знал, что тысячник подстроил так специально. Воины гордились, что Чинким с ними, что хан доверил его им. Хубилай жалел тех, кто попробует напасть на тот минган. Воины разорвут любого, кто приблизится к его наследнику.

Мысли текли вяло, но Хубилай даже на ходу прорабатывал тактику. В путь он отправился до рассвета, но его люди целый день провели кто в сражении, кто в седле и от усталости не могли сидеть прямо. Без отдыха Хубилай лишит свое войско силы именно в тот момент, когда нужна полная отдача. Он уже велел воинам ехать парами, чтобы один дремал, а другой правил, только это не отменило необходимости спешиться и поспать хоть несколько часов.

Урянхатай, пожалуй, был самым старшим в войске, но в неверном свете луны казался привычно свежим и непреклонным. Хубилай устало ему улыбнулся, стараясь не опускать голову. Стоит поклевать носом – и мигом засыпаешь. Седла с высокой лукой удерживают спящего лучше других, но упасть можно запросто. Хубилай зевал без остановки.

– Потери наши уже известны? – спросил он, скорее чтобы не заснуть, чем из желания узнать.

– Точно скажу, когда рассветет, – ответил Урянхатай. – Думаю, тумена два или чуть больше.

– За один день? – потрясенно выпалил хан.

Орлок не отвел глаз.

– Врагов мы убили больше. У них такие же луки, как у нас, и опыта не меньше. Тяжелых потерь было не избежать.

Хубилай поднял глаза к звездам. Потери, сопоставимые с потерями за всю сунскую кампанию, устрашали. А сколько раненых осталось на поле боя! Замерзшие, они лежат среди убитых и ждут, когда их разыщут и прикончат воины Ариг-Буги. Хубилай вздрогнул, представив себе страшное ожидание. После многолетней кампании в сунских землях он тяжело переживал гибель каждого воина. Ариг-Буга понятия не имеет о верности, за годы появившейся у его людей. Черную мысль Хубилай отогнал: она вела лишь к новой вспышке ярости. Сила накатывавшего гнева до сих пор удивляла Хубилая, но отпускать его на волю казалось непозволительной роскошью.

– До Каракорума четыре дня, – проговорил он вслух. – Тумены моего брата будут постоянно дышать нам в спину.

Урянхатай не ответил, и Хубилай понял, что не задал вопроса. Сколько вместе пережили, а орлок до сих пор такой молчун!

– Я должен нанести последний удар. Как только доберемся до Каракорума, сможем защитить наших людей и столицу. Я сделаю Ариг-Бугу врагом в глазах народа. А Баяр его разобьет.

Ответа не последовало, и Хубилай со вздохом спросил:

– Что ты об этом думаешь?

– Думаю, что у тебя десять туменов, а то и меньше, а у твоего брата двенадцать, а то и больше, – наконец вымолвил Урянхатай. – Еще думаю, что у нас кончаются стрелы и копья. Единственный наш шанс – задействовать резерв, которому придется проехать еще не меньше двух тысяч миль.

– Ты же от Хулагу вернулся. И Баяр тоже сюда прибудет, – сказал Хубилай.

– Я буду очень рад его увидеть, но рассчитывать нужно на худшее. Оружие нам необходимо.

Хубилай заворчал. От орлока поддержки не дождешься! Чагатайский улус снабдил его всем необходимым. Правитель Алгу отправил арабских пареньков, которые подняли пыль, сыгравшую ключевую роль в первой битве. Провизия поступала и из других городов. Тем не менее Урянхатай был прав: стрелы и копья нужны как воздух, а запасов хватит лишь на одну атаку.

– Если твоими стараниями копья и стрелы появятся здесь в следующие несколько дней, я поблагодарю тебя, преклонив колено. Просто так говорить об этом бессмысленно.

Урянхатай долго молчал, погрузившись в раздумья.

– В Каракоруме хватит стрел, чтобы наполнить все наши колчаны, – проговорил он наконец.

Хубилай сдержал усмешку. Пожилому орлоку ситуация известна не хуже, чем ему.

– По-твоему, мы можем до них добраться? – спросил он.

– Мы – нет, а Ариг-Буга может.

Хан поморщился, но кивнул.

– В столице о здешних битвах не знают. Пока не знают. Можно отправить в Каракорум людей с приказом, якобы от имени Ариг-Буги, и погрузить стрелы и копья на телеги. Думаю, план хорош. Должен сработать. С твоего позволения, я отправлю в столицу несколько дозорных. Тех, кому я доверю устроить представление.

– Отправляй, – ответил Хубилай и беззвучно поблагодарил Отца Небо за то, что тот послал ему Урянхатая. Почему-то во мраке говорить было проще. Они с орлоком друг друга не видели, и хан подумал, не открыть ли секрет, который много лет назад он узнал в каракорумских архивах. От усталости язык не ворочался, но Хубилай решился.

– Однажды мне попались сведения о твоем отце, – начал он. Тишина накрыла их, словно колпаком, и Хубилай засомневался, слышал ли его Урянхатай. – Эй, ты не спишь?

– Не сплю. Я знаю, кем был мой отец. Просто не привык… – Урянхатай осекся.

Хубилай попробовал привести мысли в порядок, подобрать верные слова. Он много лет знал, что Урянхатай – сын Субудая, а поговорить об этом никак не получалось. А орлок в курсе… Почему-то Хубилай почувствовал разочарование.

– Он был замечательным человеком. Я очень его уважал.

– А я… слышал о нем немало историй. Он меня не знал, господин мой.

– Последние годы жизни он провел как простой пастух, об этом ты слышал?

– Слышал. – Урянхатай погрузился в раздумья, а Хубилай молчал. – Ты вырос рядом с твоим дедом, Чингисом. Думаю, ты знаешь про людей с длинной тенью.

– Они кажутся великанами, – пробормотал хан. – Да, это ощущение мне хорошо знакомо.

Он увидел орлока в новом, неожиданном свете. Урянхатай сделался военачальником без помощи великого отца. Хубилай впервые понял, почему орлок стал таким, какой есть.

– Отец гордился бы тобой, – сказал он.

– А твой дед – тобой, господин мой. А теперь давай оставим длинные тени ночи. Нужно найти реку и напоить лошадей. Если я не отдохну в самое ближайшее время, то упаду с коня.

Хубилай засмеялся. При упоминании об отдыхе у него началась зевота.

– Твоя воля, орлок. Мы с тобой сделаем так, чтобы наши отцы и деды нами гордились.

– Или отправимся к ним, – добавил Урянхатай.

– Да, или отправимся к ним, одно из двух. – Хан сделал паузу, чтобы протереть глаза. – Ариг-Буга не остановится. Только не сейчас, когда мы идем на столицу. Он отправит своих людей в погоню, велит скакать из последних сил.

– Ты хотел довести брата до отчаяния, ведь Каракорум – его главное богатство. Если Баяр не подоспеет…

– Подоспеет, орлок.

Следующие три дня были самыми странными в жизни Хубилая. Он не ошибся: Ариг-Буга и впрямь гнал свои тумены во весь опор. Во второй день они проскакали четыре яма, значит от заката до рассвета покрыли сто миль. Между войсками сновали дозорные. Порой доходило до рукопашной или до перестрелок: дозорные падали с коней на траву под смех и улюлюканье едущих рядом. К началу третьего дня войска разделяло от силы миль десять, и ни одна из сторон не могла ни оторваться, ни приблизиться. Хубилай уже не помнил, сколько раз менял лошадей. Они с Урянхатаем старались не загонять скакунов, но на нормальный выпас времени не было, поэтому сотни лошадей, хромых и ослабевших, они просто бросили. Ариг-Буга буквально дышал Хубилаю в затылок, и тот отчаянно всматривался в даль: ну когда покажется Каракорум?

Тяжелее всего было на закате. Хан останавливался, лишь твердо уверившись, что младший брат до утра с места не сдвинется. Войска были так близко, что Хубилай не мог отдыхать, зная, что Ариг-Буга способен на внезапную атаку. Личные дозорные Хубилая по цепочке докладывали о перемещении врага – и наконец приносили радостную весть, что преследователи остановились. Но даже тогда Хубилай гнал своих дальше, потом и кровью вымучивая драгоценные мили. Его воины спали беспокойно, порой вскрикивали, измотанные постоянным страхом перед погоней. Прирожденному охотнику тяжело смириться с ролью жертвы, а преследователи, эдакая волчья стая, наоборот, день ото дня становились увереннее, понимая, что добыча не уйдет.

Добрую весть Хубилай получил много раньше, чем его тумены, но людям не передал: пусть удивятся и обрадуются телегам, груженным оружием из Каракорума. На закате третьего дня телеги въехали в лагерь Хубилая под радостные вопли его людей. Они влезли на телеги и сбрасывали товарищам пики и полные колчаны стрел, громко радуясь, что город по ошибке сделал им столь щедрый подарок. Благоразумные возницы не протестовали, и их не тронули – сперва отогнали от телег, потом отослали обратно в город. До Каракорума оставалось лишь сорок миль, и Хубилай знал, что к следующему полудню до него доберется. Он жалел, что вместе с копьями и стрелами не попросил арака, но радовался счастливым лицам воинов, довольных хитростью своих командиров.

Той ночью Хубилай засыпал куда спокойнее, едва примяв кочку, которая впилась в бок. При виде Каракорума его люди воспрянут духом. Хан не сомневался: они забудут усталость, набросятся на врага и отлично себя проявят. Тем не менее он очень за них тревожился.

Десять воинов против двенадцати – соотношение невыгодное. Два дополнительных тумена у Ариг-Буги меняли картину принципиальным образом. Двадцать тысяч человек засыплют его бойцов стрелами или устроят в разгар битвы неожиданную атаку. Если бы сражались с сунцами, Хубилай рассмеялся бы, а грядущее сражение с родичами вселяло отчаяние. Он сделал все, что мог, и снова подумал о последнем ударе, который должен нанести у стен Каракорума. Где-то за холмами к городу приближается Баяр. У него три тумена, их наверняка хватит, чтобы изменить ход битвы.

Хубилай еще размышлял, когда сон унес его, словно черная волна. А буквально в следующий миг Чинким тряс его за плечо и совал в руку холодное мясо и черствый хлеб. Еще не рассвело, а дозорные уже трубили сигнал, означающий, что тумены Ариг-Буги снимаются с места.

Хубилай сел, подавив зевок, и понял, что настал последний день. Что бы ни случилось, все закончится прежде, чем солнце сядет за горы. После долгого пути странно чувствовать, что цель близка.

Сонливость исчезла. Хубилай встал, откусил кусок и скривился, задев шатающийся зуб. «В Каракоруме есть зубодеры», – вспомнил он и поморщился. Мочевой пузырь был полон – хан, сунув хлеб в рот, подвернул дээл, помочился на землю и крякнул от удовольствия.

– Береги себя сегодня, – велел он Чинкиму.

Тот лишь ухмыльнулся. За дни боев и скачек сын похудел и загорел: таким смуглым Хубилай его не помнил. Он жевал толстый ломоть черствого хлеба, твердого, как камень, и, пожалуй, столь же неаппетитного. Густой бараний жир во рту превратился в зернистую массу, Хубилай чуть не подавился и с удовольствием глотнул воды из бурдюка, который протянул ему Чинким.

– Я серьезно. Если мы потерпим поражение, обо мне не думай. Садись на коня и уезжай. Лучше, если ты сбежишь и выживешь, чем если останешься и погибнешь. Это ясно?

Чинким скорчил выразительную гримасу, но кивнул.

Дозорные снова подали сигнал, и обитатели лагеря засуетились: вскочили на коней, в последний раз проверили оружие. Тумены Ариг-Буги уже снялись с места.

– Возвращайся в свой джагун, живо! – грубовато велел Хубилай и удивился, когда Чинким обнял его, судорожно стиснув, и помчался к коню.

Войско скакало все утро напролет, преодолевая милю за милей то легким галопом, то быстрым шагом. Дозорные следили за армией Ариг-Буги и постоянно докладывали Хубилаю. Свежим коням и всадникам сорок миль нипочем, но после долгих странствий воины хана смертельно устали. Хубилай представлял, как они, миля за милей, загоняют обессилевших коней, а хромых и немощных бросают. Коренастых коней разводили из-за их выносливости, и сейчас они упорно брели вперед, как и седоки, не обращая внимания на боль в спине и ногах.

Потом – вот чудо! – Хубилай начал узнавать холмы вокруг Каракорума. Серо-зеленые склоны навевали воспоминания. Он же вырос в столице, как ему не помнить ее предместья? Сильные чувства накрывали с головой: он дома! Сколько планировал, сколько высчитывал, а этот фактор не учел… Он вернулся домой. До города, построенного его дядей, несколько миль, а Хубилаю придется сразиться с братом, еще раз испытать людей, вымуштрованных в далеких сунских землях… Хан тихонько засмеялся, чувствуя, как слезы жгут глаза.

Вокруг Каракорума изначально строили стену высотой примерно в человеческий рост. При первой же угрозе штурма ее укрепили, добавив смотровые башни и надежные ворота. Хубилай уже не знал ни сколько людей живет за стеной, ни сколько ютится вокруг нее в жалких юртах. Молодым он не раз бродил здесь; воспоминания о тех прогулках были и яркими, и горькими. Жилось в юртах непросто. Люди тянулись в столицу за хорошей работой, за богатством, но возле трущоб не было сточных канав, а обитателей набивалось столько, что на рассвете от запаха мочи и экскрементов стошнило бы и здорового. В улусах стойбища чистые и зеленые, но когда кочевники беднеют, появляются трущобы, в которые после заката отважится заглянуть редкий мужчина.

Лишь когда вдали показались белые стены, Хубилай наконец приказал остановиться. Пока ему противостоял Ариг-Буга, он старался не думать о будущем. Раз жизнь висит на волоске, планы строить чересчур самонадеянно. Тем не менее, глядя на дымку за последними рядами воинов, хан думал о бескрайних цзиньских просторах вокруг Шанду. Там хватит места каждому, там его подданные будут жить как люди, а не как скотина в тесном загоне. Засидевшись на месте, монголы болеют, причем дело не только в эпидемиях, лютующих в Каракоруме каждое лето. Солнце нещадно палило, и Хубилай содрогнулся при мысли о заразе, которая плодится, пока город увязает в грязи. Хан не сомневался: если уцелеет, то даст народу лучшую жизнь.

Урянхатай словно превратился в неугомонную пчелу: носился всюду, отдавал команды, поддерживал тумены в образцовом порядке. Знамена Хубилая подняли вдали от места, где находился он в окружении стражи. Криво улыбаясь, он смотрел на желтое шелковое полотнище: дракон извивался на нем, как живой. Нести знамена Хубилай поручал только добровольцам, ведь на них сыпалось больше всего стрел. Лишь знаменосцы держали тяжелые щиты, которые сберег Хубилай, лишь на их коней надели нагрудные доспехи. Сам хан поедет вдали от знаменосцев, в четвертом ряду, и приказы станет отдавать незаметно для врага.

С учетом всех потерь против Ариг-Буги он выставлял девять туменов и шесть минганов. Большинство воинов сражались вместе уже много лет, нередко в меньшинстве. Каждый командир прекрасно знал своих воинов и бесчисленное множество раз напивался с ними до беспамятства. Все знали друг друга, и все были готовы к бою. Столица лежала перед ними, осталось только захватить ее для хана, с которым они делили все тяготы войны. Сегодня наступит развязка.

Войска разделяло миль десять, когда Хубилай велел остановиться. Пришла пора помочиться, глотнуть воды из бурдюков, которые опорожненными швыряли на землю. Воины проверили сотню тысяч луков – нет ли в них трещин; растянутые или изношенные тетивы заменили на новые. Клинки натерли жиром, так они легче выскальзывали из ножен. Многие спешились, чтобы проверить седла и подпруги. Почти никто не смеялся, не болтал, не окликал друзей. Изнуренные тяжелой дорогой к столице, воины молчали.

Хубилай сидел, распрямив спину, когда показались верховые Ариг-Буги. Издали они напоминали черных мух, вьющихся в мареве. За дозорными потянулись темные группы всадников, скачущих в клубах оранжевой пыли, напоминающей скрюченные пальцы, тянущиеся к небу.

Хубилай еще раз проверил рукоять меча – засунул его в ножны и вытащил так, что зазвенел металл. Узел внизу живота завязался давным-давно, и Хубилай пытался уничтожить его злобой. Это тело боится, но он не позволит слабой плоти управлять собой.

При виде войска Ариг-Буги сердце Хубилая забилось быстрее, кровь забурлила от ярости. Ярость сильнее страха, он сам разжег ее в себе. Лоб покрылся испариной – хан сидел как статуя и смотрел на приближающиеся тумены младшего брата. Вокруг пахло конями и телами, не мытыми несколько месяцев. Это его люди, связанные с ним клятвой и общим опытом. Многие сегодня погибнут, но их жизни будут на совести Ариг-Буги. Хубилай старательно рылся в памяти, пытаясь уяснить, каким был младший брат и какие черты характера сохранил за годы разлуки. Воспоминания и вынудили Хубилая поставить знаменосцев подальше от себя.

Ариг-Буге нужна не только победа. Поражение орлока Аландара унизило его. Если Хубилай правильно помнил норов младшего брата, Ариг-Буга, будучи во власти гнева и уязвленной гордости, велит лучникам ориентироваться на знамена. Знаменосцы станут живыми мишенями. Хубилаю было их жаль, ведь они так молоды, но отказаться от уловки он не мог. Он мысленно попросил прощения у родителей юношей.

Хан оглядел ряды притихших воинов. Никаких регалий он не надел, и свита взирала на него с гордостью. Воины готовы. Хубилай вознес предкам еще одну молитву: пусть Баяр придет.

Урянхатай поднял руку, Хубилай сделал то же самое. Самое время. Он глянул на приближающиеся полчища, а орлок отдал приказ. Затрубили в рог – от монотонного гула у Хубилая задрожали руки, не успел он сжать поводья. Сто тысяч воинов пришпорили коней и поскакали навстречу его младшему брату.

Глава 43

Ариг-Буга подался вперед, сквозь клубы пыли высматривая войско брата. Дозорные давно сообщили, где стоит Хубилай, но хозяин Каракорума ждал, желая увидеть его своими глазами. Стены города белые, но за темной массой Хубилаевых туменов Ариг-Буга разглядел лишь бледный отблеск – так от металла отражается солнце. Он стиснул рукоять меча и кивнул.

Двенадцать военачальников ехали по разные стороны от него и уже оглядывались на свои тумены, ожидая разрешения к ним присоединиться. Ариг-Буга молчал. Орлок подвел его, и он еще не назначил нового: зачем, все равно же не справится. Он хан, ему и командовать битвой. Командиры явно нервничали, словно опасались, что он оставит их при себе до тех пор, когда полетят первые стрелы.

Тумены Ариг-Буги проезжали по пятьдесят миль в день без остановки. Воины устали, но начнется сражение, и усталость как рукой снимет. Сам хан усталости не чувствовал. Он уже видел воинов Хубилая, словно приросших к месту в ожидании. Ариг-Буга чуть не задохнулся от гнева при мысли, что они стоят на пути, не пускают его, полноправного хана, в столицу. И поклялся себе, что старший брат ответит за свою дерзость.

Пусть не без труда, но воины не отставали от своего хана. Свободных коней тысячами подгоняли из конца колонны, чтобы всадники пересаживались, не теряя времени. Проскакавшие все утро кони быстро отставали: их больше не хлестали и не пинали под ребра. Ариг-Буга приблизился достаточно и видел ярко-желтые знамена старшего брата. На высоких шестах они напоминали хребет ощетинившегося зверя. Издалека вышитый символ не разглядишь, зато Ариг-Буга увидел, где расположился лжехан. Вдруг Хубилай смотрит на него? Ариг-Буга содрогнулся, словно их взгляды пересеклись на пустой равнине.

– Вон ваша цель, – объявил он командирам. – Подарю улус тому, кто привезет мне его голову. Ну, кто из вас сегодня станет властителем улуса?

Он с удовлетворением посмотрел на вспыхнувшие глаза военачальников. За такую награду они погонят своих людей с утроенным рвением и накроют Хубилая, как лавина. Здорово он придумал!

Разницу Ариг-Буга почувствовал, едва отправив командиров к своим войскам: они буквально кинулись раздавать приказы. Скорость мигом выросла, тумены помчались галопом; каждый из темников пытался маневрировать, чтобы оказаться в самой выгодной позиции для захвата знаменосцев.

Ариг-Буга ухмыльнулся. Войска разделяло менее мили, а он растравил голодных волков парным мясом. У него больше воинов, они сражаются за великого хана… Разве не счастье поучаствовать в такой битве?

Изможденный дозорный чуть не лежал в седле, когда конь принес его к последнему яму в сердце Каракорума. Объехать Хубилаевы тумены оказалось нелегко. Пришлось сделать большой крюк, уйти далеко за обычные маршруты гонцов, а потом скакать во тьме по невидимой тропке. Дозорный не спал уже трое суток: не позволяли Хубилаевы лазутчики, сторожившие каждую дорогу. Прошлой ночью он царапал себе плечо кинжалом, чтобы не заснуть, пока, спрятавшись в чаще, караулил вражеский отряд. Сейчас он теребил повязку и гнал усталого коня по городской дороге к яму. Разум издевался над ним – наполнял уши шепотом, а стоило разомкнуть веки, показывал цвета, которым нет названия. Юноша не знал, что случилось с его товарищем, – возможно, бедняге не повезло, и он нарвался на стрелу.

В восемнадцать лет гонец считал свои силы неиссякаемыми, но нынешняя поездка раскрыла ему горькую правду. Болела каждая клеточка тела; мозг словно сгустился, работал плохо, реагировал медленно. Наверное, поэтому юноша и не радовался, когда выскользнул из седла на руки ямским служителям. Они не смеялись ни над его видом, ни над запахом, ни над мокрым седлом: мочился он не спешиваясь. Прямо у города выстраивалось войско, и служители заметно волновались. Один взял из ведра мокрую тряпку и неловко вытер дозорному лицо – разбудил его и очистил от пыли и грязи.

– Сумки нет, – отметил один из них, скривившись. Раз не записали, значит ничего хорошего. Ямской служитель легонько похлопал гонца по щекам. – Эй, парень, очнись! Ты доехал, ты на месте. К кому тебе велено обратиться?

Юноша поднял руки, раздосадованный столь грубым обращением, оттолкнул служителей и встал самостоятельно.

– От имени хана я должен обратиться к начальнику стражи, – прохрипел он.

Кто-то протянул ему бурдюк с чистой водой. Он с удовольствием глотнул и сплюнул себе под ноги, прополоскав рот, полный липкой слюны.

От такого заявления ямские служители мигом всполошились.

– Ведите его во дворец, – велел начальник станции. – О коне я позабочусь.

Загнанный, изможденный, конь явно чувствовал себя не лучше, чем наездник. Начальник с хмурым видом повел коня во двор. Ему совсем не хотелось пачкать пол кровью.

– Жду на ужин пару знатных кусков! – крикнул товарищ ему вслед.

Начальник станции крик проигнорировал. Гонец тем временем ковылял прочь, а ямской служитель поддерживал его за плечо.

Он вел юношу к ханскому дворцу, понимая, что расспрашивать его не стоит. Башня дворца, увенчанная золотым куполом, виднелась издалека. Гонец смотрел на нее с благоговением и ковылял по улицам, превозмогая острую боль.

Дворец охраняли дневные стражники в блестящих доспехах. Они кивнули ямскому служителю и с подозрением уставились на его грязного спутника.

– Срочный приказ хана для начальника стражи, – объявил ямской служитель, упиваясь редким шансом погонять стражников.

Один из них свистнул, другой бросился бежать. Его сапоги так стучали по каменным коридорам, что служитель и дозорный еще долго слышали, как он торопится.

– Есть вести о том войске? – спросил стражник.

– Они выстраивались напротив ханского войска. Это последнее, что я видел, – ответил гонец, пожав плечами. Его голос звучал по-прежнему сипло. – Сегодня все решится.

Стражник явно хотел спросить что-то еще, но тут послышались шаги: обратно бежали сразу двое. Начальник стражи не старался выглядеть солидно: как-никак доставили сообщение от хана, а у городских ворот выстроилось вражеское полчище. Он бежал во всю прыть, а у ворот едва успел притормозить и схватиться за столб, чтобы сохранить равновесие.

– Нам нужно поговорить наедине? – спросил он, задыхаясь.

– Этого мне не сказали. Хан велел передать, что время пришло.

К удивлению гонца, начальник стражи побледнел и сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться.

– Только это?

– Да, господин. Только что время пришло.

Начальник стражи кивнул и, не сказав ни слова, ушел. Четверым осталось лишь смотреть ему вслед.

– Кому-то худо придется, – наконец пробормотал служитель.

Хубилай смотрел то на свои тумены, скачущие вперед, то на вражеские. Оба войска двигались стремительно, смыкали и размыкали ряды, нащупывали слабости и провоцировали друг друга. Со стороны могло показаться, что воины несутся очертя голову, а на деле шла непрекращающаяся борьба. Стоило командирам Ариг-Буги укрепить фланг, Хубилай или Урянхатай отвечали, подтягивая тумен к другому флангу. В результате вражеское воинство снова выстраивалось в шеренгу, чтобы избежать массированной атаки на ослабленное крыло. При этом всадники скакали галопом – сначала легким, потом быстрым, – а каждый командир, попадая в зону обстрела, искал лазейки.

На расстоянии трехсот шагов с обеих сторон полетели первые стрелы. Предельная дальность вкупе с темпом сближения означали, что стрелы настигнут последние ряды. Хубилай заметил, как интенсивно обстреливают знаменосцев, и отдал новый приказ командиру, оказавшемуся поблизости. На выполнение приказа остались считаные мгновения, но воины рванули влево – укрепили ряд Хубилая, ослабив тот, где ехали знаменосцы.

Ариг-Буга не успел сориентироваться. Хубилай с Урянхатаем следили за построением его войска и заметили усиление левого фланга. Маневр тщательно скрывали, тысячи воинов служили прикрытием, Ариг-Буга проглотил наживку. Он собирался ударить по рядам знаменосцев, где, по его мнению, находился брат.

Хубилай едва замечал, как мимо него пролетают смертоносные стрелы. Он следил только за вражескими маневрами. Ариг-Буга направлял силы туда, где якобы был он, Хубилай, и смещал силы в одну сторону, чтобы нанести массированный удар и смять его фланг.

Мгновение, и стрелы десятками тысяч полетели между армиями, сталкиваясь в воздухе. Кони и люди падали как подкошенные. Хубилай дернул коня в сторону, чтобы тот не наступил на упавшего всадника, потом заставил перескочить еще через одного. Во втором ряду он оказался, когда с обеих сторон опустили копья, и обнажил меч.

Справа от него воины Ариг-Буги взялись за копья слишком рано и под шквалом стрел устремились на знаменосцев. В построении вражеского войска Хубилай чувствовал гнев брата. Он дико закричал, но его крик утонул среди воплей и грохота.

На Хубилая нацелилось вражеское копье. Сперва казалось, оно двигается медленно, но потом разум справился с потрясением. Копье устремилось к нему, как хищная птица, всадники галопом неслись навстречу друг другу. Хубилай увернулся от удара, враг проскакал мимо по правую руку от него. Хан успел полоснуть всадника по лицу. На щеку ему упала капля крови.

Конница Хубилая воспользовалась ослаблением по флангу, ведь Ариг-Буга сосредоточил силы на другом. В последний момент его тумены построением напоминали копье. Хубилай оскалился. Знаменосцев ему не спасти, зато он может атаковать фланг, который благодаря им стал уязвимым.

За считаные мгновения полчища скользнули мимо друг друга, словно танцовщики. Такие маневры по силам лишь самым умелым всадникам, но Ариг-Буга допустил ошибку. Его воины углублялись во вражеские ряды, бросали сломанные копья, а фланги оставляли незащищенными. Хубилай и Урянхатай одновременно отдали новый приказ, и на врагов посыпались стрелы, вырывая из седла сотни воинов.

Десятки тысяч бойцов быстро не развернешь. Каждое движение получалось мучительно трудным: вражеский фланг мешал все больше. Хубилай резко осадил коня и повернул. Конь споткнулся о тело, испуганно зафыркал, но устоял. Хан показал мечом на вражеские тумены, и его люди рванули вперед, подгоняя коней громогласным «урагша!».

Для рывка хватило легкого галопа: тумены Ариг-Буги упорно двигались вперед, и мечники рубили их с силищей привыкших стрелять из тяжелого лука.

Хубилай не отставал: со своими людьми пробился через первый ряд, потом дальше, по мере того как сминались боевые порядки Ариг-Буги. Его минганы атаковали длинной шеренгой, чтобы, вырвавшись вперед, никто не попадал под фланговую атаку. Среди погибших и умирающих командиры спокойно отдавали приказы. Хан доверил командование им, невозмутимым серьезным ветеранам.

Тумены Хубилая разорвали фланг Ариг-Буги на части и раздавили его. Воины пробили в рядах огромную брешь и, вопреки усилиям командиров минганов, могли увязнуть в кровавой бойне. Не успел Хубилай распорядиться, как Урянхатай задействовал еще два тумена, расширил линию атаки, отправил на вражеский фланг лучников, потом копьеносцев. Времени набрать скорость хватало – они налетали на врагов, опустив копья, опрокидывая и всадников, и коней.

Краем глаза Хубилай увидел, как упали его желтые знамена. От такого зрелища тумены Ариг-Буги ликующе взревели и начали отбиваться с новыми силами. Задачу, ради которой нарушили свои стройные ряды, они выполнили. Воины Ариг-Буги тотчас изменили тактику – отступили и начали перестраиваться. Хубилай выругался. Стрелы еще вовсю летали, и он знал: если отдаст приказ, сам станет мишенью.

Два тумена Ариг-Буги отделились от других, чтобы занять выгодную позицию. На глазах у Хубилая они отступили, яростно отстреливаясь, повесили луки на седла и обнажили мечи. Хан поморщился, кивнул себе и повернулся к свите.

– Поднимите знамена! – крикнул он. – Покажите, что мы их одурачили!

Слуги широко улыбнулись и развернули желтые знамена, ловко сняв с них металлические кольца. Затем обменялись кивками и одновременно подняли шесты, так что знамена затрепетали на ветру.

При виде знамен воины Хубилая подняли мечи, луки и закричали во все горло. Их вопли словно осадили тумены Ариг-Буги, хотя на деле это войска Хубилая рванули вперед. Ничто так не радует монгольских воинов, как удачная уловка на поле боя. Во-первых, Хубилай не пострадал, во-вторых, Ариг-Буга пожертвовал тысячами воинов ради броска к ложной цели. Пусть недолго, но люди Хубилая радовались, натягивая тетивы луков; потом ликование прошло, и они снова превратились в бесстрастных воинов.

В полумиле от себя, за тысячами голов, Хубилай разглядел знамена младшего брата. Прежде он не смотрел туда, не желая видеть Ариг-Бугу мертвым. Он хотел, чтобы тот выжил, хотя, если бы Отец Небо забрал его, послав стрелу или удар копья, Хубилай не огорчился бы. Лучники Ариг-Буги, находящиеся в зоне досягаемости, начали стрелять – вверх, по немыслимой траектории, но вдруг попадут? – и свита вплотную приблизилась к Хубилаю. Засвистели стрелы, и хан стиснул зубы. Пожалел, что не взял щит, но так он мгновенно выдал бы себя. Одного из знаменосцев сбили с ног, но другой мигом подхватил падающее знамя. Хубилай заскрипел зубами, поняв, что придется отступить. Фланговая атака увела его воинов вглубь боевых порядков противника, а его группа осталась незащищенной теперь, когда неминуемо последует контратака, ведь Хубилай раскрылся перед братом.

На миг он вгляделся в горизонт, надеясь увидеть тумены Баяра. Его воины сражались на славу, его командиры проявили себя с лучшей стороны. Хубилай уничтожил четыре тумена Ариг-Буги, потеряв в два раза меньше. Но битва еще не закончилась, и над ним нависла большая опасность.

Едва Хубилай подумал об отступлении, Урянхатай двинул свои тысячи наперерез ему: отогнал врагов и дал хану время отойти.

Хубилай крикнул слугам, чтобы нашли ему место подальше от линии соприкосновения, и они направились вглубь войска. Его встречали радостными криками: удачный маневр, унизивший Ариг-Бугу, привел в восторг каждого. Те, кто был знаком с Хубилаем по многолетней сунской кампании, поднимали мечи, приветствуя его, и спешили за своими туменами.

Поле боя сдвинулось почти на милю: войска атаковали, отступали, атаковали снова. Под бешеным натиском Ариг-Буги Урянхатай оттянул два тумена назад. Неожиданно образовалось свободное место, куда хлынули враги, растерявшиеся – ведь им пришлось отбиваться от всадников, которые осыпали их оскорблениями.

Урянхатай погнал врагов навстречу лучникам из резерва, которые теперь лихо опорожняли свои колчаны. Враги падали замертво. Лучники Ариг-Буги не могли отвечать слаженно, и их быстро выбивали из седла. Урянхатай поднимал и опускал руку, давая сигнал стрелять, потом поменял ряды местами, чтобы вперед выступили те, у кого еще остались стрелы. Удачный маневр ослабил и центр войска Ариг-Буги. Уцелевшие после безрассудного броска вернулись к своему хану и стали ждать новых приказов.

Хубилай отступил на триста шагов, к вящему разочарованию лучников, которые в него целились. Со своего места он увидел, как Урянхатай остановил наступление врагов и как лучники снова синхронно выстрелили. Повернув голову, Хубилай заметил, как от порядков брата отделилась большая группа свежих воинов и направилась в обход взбудораженного центра. Он нервно сглотнул, сообразив, что эти воины могут атаковать Урянхатая сначала с фланга, потом с тыла. Кого бы послать на помощь? Хубилай немедля отправил гонцов к своим командирам.

Он снова вгляделся в горизонт: ну где же Баяр? С тех самых пор как он вернулся из империи Сун, хана терзал страх, что решающая битва затянется и прольется слишком много крови – ведь друг друга уничтожали родичи, монголы. Он уже потерял счет жертвам, а если сражение продолжится, империю Чингисхана будет некому защищать. Вокруг дикое зверье! Он нуждался в тех, кого убивали его люди. Он нуждался в каждом. Хубилай еще раз глянул на горизонт и словно окаменел, стиснув меч. Вдали появились тумены, темные линии несущихся галопом всадников.

Радостное возбуждение прошло, когда хан увидел, сколько приближалось всадников. Он тяжело вздохнул, чувствуя, как страх снова вонзает в него ледяные зубы. Слишком много! Он посылал с Баяром в русские земли лишь три тумена, а к нему скакало куда больше…

Хубилай закрыл глаза, опустил голову и попытался сдержать бешеное биение сердца, от которого его бросило в жар, а лицо сильно покраснело. Он мог сдаться или принять наихудшее из возможных решений и сражаться до последнего воина. Хубилай раздраженно вытер кровь со щеки. Но вот воины Ариг-Буги опять двинулись вперед с громкими криками, словно навстречу новой опасности. Хубилай вскинул голову, не отваживаясь вдохнуть полной грудью.

Значит, это не подкрепление! Ариг-Буга уже разворачивал своих знаменосцев и под защитой туменов отводил их. У Хубилая закружилась голова, бешеный пульс стих. Вкус поражения он уже знал и научился с ним мириться. Он так и не решил, что нужно делать. Его воины радостно вопили, и он вопил вместе с ними, приветствуя взмахами меча стремительно приближающиеся тумены и крича врагам:

– Бросайте оружие!

Крик подхватили его темники, потом командиры минганов, потом командиры джагунов. Мгновения спустя кричали тысячи воинов. Шесть туменов тем временем приближались – свежие, беспощадные, с полными колчанами стрел и целыми копьями. Хубилай повторил приказ, за ним его нестройным хором повторили тумены. Урянхатай отвел их еще дальше – меж войсками образовалась брешь. Заполнять ее никто не спешил; тумены Ариг-Буги осадили коней и испуганно смотрели, как к ним во весь опор мчатся шестьдесят тысяч всадников.

Хубилай не видел, как первый из воинов брата бросил на землю меч и пустой колчан. То был не просто воин, а командир мингана. Многие из его бойцов спешились и, тяжело дыша, стояли рядом со своими конями. Когда Хубилай разглядел стяги Баяра и Бату, лишь тумен, с которым ехал Ариг-Буга, остался в боевой готовности. Другие воины окружили его и призывали сдаться.

Ариг-Буга в мрачном молчании наблюдал, как Урянхатай собирает свои войска, как воины Баяра и Бату с луками наготове подходят на расстояние выстрела.

На помощь врагу подоспела свежая армия – перед лицом такой угрозы воины последнего тумена побросали мечи и отошли от знаменосцев, окружавших Ариг-Бугу. Тот гневно велел им вернуться, но они не слушали.

Хубилай понимал, что именно сейчас ему грозит самая большая опасность. Не имело смысла приказывать своим командирам, чтобы собрались вокруг него. Одна стрела могла лишить его жизни и подарить брату новый шанс. Хубилай не сомневался: тот будет сражаться до последнего и оставит ханство обескровленным. Никаких взглядов по сторонам: Хубилай погнал коня через поле боя. Его слуги расталкивали воинов, которых мгновение назад убили бы.

Казалось, целая вечность минула прежде, чем Хубилай увидел Ариг-Бугу. Брат выглядел куда старше, чем помнилось Хубилаю; от волнения его изуродованный нос густо покраснел. Ариг-Буга до сих пор сжимал меч. Хубилай негромко отдал приказ едущим следом за ним. Они звучно натянули тетивы и прицелились в человека, свирепо смотревшего на своего противника.

– Сдавайся, брат! – крикнул Хубилай. – Все кончено.

Глаза Ариг-Буги заблестели, он зло глянул на свою свиту. Изуродованное лицо выражало крайнее презрение. Ариг-Буга смачно сплюнул. На миг Хубилаю подумалось, что младший брат сейчас рванет к нему и погибнет, но Ариг-Буга словно прочитал его мысли и покачал головой. Он медленно разжал правую руку, и меч с волчьей головой на рукояти упал на траву.

Глава 44

Хубилай один стоял в тронном зале каракорумского дворца и смотрел в окно на городские крыши. За пределами дворца ни грязным, ни вонючим он себя не чувствовал. Но разве ему место среди чистых залов с блестящими каменными полами? Не больше, чем обезьяне в городском саду! Хубилай улыбнулся, представив, как нелепо выглядит. Доспехи мало напоминали одежды ученого, которые он носил в юности. Пальцы теперь были покрыты не чернильными пятнами, а мозолями. Хубилай поднял правую руку и посмотрел на шрамы. В каждую складку, в каждую пору въелась грязь – запекшаяся кровь, земля, масло.

Хубилай много лет не был в городе своей юности и, едва попав за ворота, изумился и старому, и новому. Короткая поездка до дворца по городским улицам потрясла его до глубины души. За годы отсутствия Хубилай видел много сунских городов, все и не упомнишь. В свое время Каракорум казался ему большим, просторным, с широкими улицами и крепкими домами; а сейчас – тесным и захолустным. Местные жители не видали ни изысканных садов и каналов сунских городов, ни огромных парков Шанду. Даже библиотека, где Хубилай просиживал часами, точно съежилась в его отсутствие, ее сокровища разочаровывали. Хан в одиночку бродил по коридорам дворца, заглядывал в свои любимые закоулки. В комнате, где ночевал юношей, он разыскал свое имя, которое вырезал на дубовой панели. Хубилай замер над ним и, ненадолго забыв обо всем, водил рукой по грубым знакам.

Другим стал даже дворцовый сад: деревья заметно выросли. Они изменили и внешний вид, и атмосферу, отбрасывая тень, в которой все выглядело иначе. Хубилай немного посидел в беседке, построенной после смерти Угэдэя. Вишни в бледно-розовом цвету казались воплощением мира. Война закончилась – по-настоящему Хубилай понял это в тишине сада. Ему осталось только править.

Миру нужно радоваться, а Хубилай не мог избавиться от разочарования: казалось, годы войны оставили только эхо воспоминаний. Он старательно боролся с ностальгией, но реальность висела в густом теплом воздухе, сладковатом от аромата трав, которые жгли, чтобы отогнать хвори.

Не без усилия Хубилай отвернулся от окна, выходящего на городские улицы. Каракорум небезупречен, но это первый город монголов, черта, которой Угэдэй-хан отделил кочевников от оседлой нации. Великая мечта осуществилась, но с Шанду будет еще лучше. Хубилай добьется большего как император Китая с его бескрайними территориями. В Каракоруме следовало посадить наместника, способного вернуть городу величие. Может, Урянхатая? Хубилай подумал и кивнул самому себе.

Город, который он считал родным, сделался чужим. Его домом стал Шанду, мост между монгольскими и цзиньскими землями. Оттуда он пошлет тумены, чтобы добить сунцев. Хубилай молча поднялся и сжал кулаки. Южане почти покорились монгольскому военачальнику. Великому хану они точно покорятся.

Хубилай услышал шаги, приближающиеся к дверям из полированной меди, отделявшим зал от других комнат и коридоров. В очередной раз хан собрал волю в кулак и отринул усталость, налившую свинцом руки и ноги. Он ехал верхом и сражался целый день. Он пропах кровью и лошадьми. Солнце наконец садилось, а Хубилай должен был сделать еще одно дело, прежде чем вымоется, поест и ляжет спать.

В дверь заколотили кулаком, а слуг, чтобы открыть, не было. Небось разбежались, устрашились резни и разрушений, когда хан-завоеватель вошел в город. Можно подумать, Хубилай тронул бы земляков и родичей! Он быстро пересек зал и распахнул дверь. Его правая рука тотчас легла на меч: это движение вошло в привычку.

За дверью стояли Урянхатай и Баяр, между ними – его младший брат. Хубилай глянул на их мрачные лица и жестом велел войти. Ариг-Буга шаркал: ноги ему связали, вот и приходилось двигаться маленькими шажочками. Он чуть не упал, но Баяр и Урянхатай схватили его за плечи и удержали на ногах.

– Подождите в коридоре, – попросил Хубилай своих военачальников.

Те поклонились и безропотно двинулись к порогу, на ходу вкладывая мечи в ножны. Орлок толкнул дверь, и, пока она не закрылась, Хубилай чувствовал на себе его ледяной взгляд.

Впервые за много лет он остался наедине с младшим братом. Заложив руки за спину, Ариг-Буга выпрямил спину и уверенно оглядел тронный зал. В тишине слышалось его сопение: старый шрам на переносице не давал нормально дышать. Хубилай искал в брате мальчика, которого некогда знал, но лицо Ариг-Буги стало взрослым и грубым, глаза сверкали.

Разумеется, вспомнилась последняя встреча в этом самом зале: Мунке был жив, братья строили планы… У Хубилая сердце заболело при мысли о том, как все изменилось.

– Ну, брат, скажи мне, кто прав, ты или я? – спросил Хубилай.

Ариг-Буга медленно повернул голову. От разгорающейся злости на лице у него выступили красные пятна.

– Я был прав, – хрипло ответил он. – А теперь прав ты.

Хубилай покачал головой. Кто сильнее, тот и прав – вот как считает его младший брат. Слова Ариг-Буги с их подтекстом разозлили, и Хубилай снова попытался успокоиться. В глазах его противника вспыхнул огонек торжества.

– Брат, ты же отдал приказ, – напомнил Хубилай. – Велел перебить жен и детей моих воинов в лагерях вокруг города.

– За все нужно платить, – заявил Ариг-Буга, пожав плечами. – Не мог же я оставить безнаказанным то, что ты уничтожил мои тумены… Хубилай, я великий хан. Если займешь мое место, узнаешь, каково принимать нелегкие решения.

– Не считаю это нелегким решением, – тихо заметил Хубилай. – Думаешь, твой приказ выполнили? Думаешь, командир стражи перебил беззащитных женщин, к ногам которых жались дети?

Судя по презрительной гримасе, Ариг-Буга все понял. Он ссутулился, его злость улетучилась, оставив бесконечную усталость.

– Видимо, я доверился не тем людям.

– Нет, брат, это ты не тот человек. Мне горько видеть тебя таким. Жаль, что все вышло так, а не иначе.

– Ты не хан! – рявкнул Ариг-Буга. – Называй себя как хочешь, но мы с тобой знаем правду. Ты победил, Хубилай. Просто скажи, что намерен делать, не трать время. Не тебе, заучка, меня учить! Вспомни, что наша мать правила этим городом, а наш отец отдал жизнь ради народа. Они сейчас смотрят на твои фальшивые сожаления. Никто не знает тебя так, как я, и не смей читать мне нотации! На моем месте ты поступил бы так же.

– Ты не прав, брат, но сейчас это не важно, – проговорил Хубилай, подошел к медным дверям и постучал в них кулаком. – Мне досталась империя, ослабевшая за время твоего правления. Силы и решимости мне хватит. Утешайся этим, Ариг-Буга, если тебя волнует благополучие ханства. Я буду хорошим правителем.

– И станешь раз в месяц вытаскивать меня сюда и бравировать своей победой? Или сошлешь в захолустье, чтобы показать крестьянам свое прославленное милосердие? Брат, я же тебя знаю. Было время, уважал тебя, но это в прошлом. Ты слабак; вопреки учености и умению красиво говорить, ты портишь все, за что берешься.

Младший брат буквально источал злобу. На миг Хубилай закрыл глаза и принял волевое решение, словно коросту с раны содрал. Странная вещь – семья, и, даже уязвленный ненавистью Ариг-Буги, Хубилай вспоминал мальчишку, который плавал в водопаде и смотрел на него с обожанием. Сколько раз они шутили и напивались вместе! У них общие драгоценные воспоминания о родителях. Горло Хубилая сжалось от боли.

Урянхатай и Баяр снова вошли в тронный зал.

– Уведи его, – велел Хубилай последнему. – А ты, орлок, задержись.

Баяр выволок его младшего брата в коридор, шаги Ариг-Буги звучали почти жалобно.

Хубилай глянул на Урянхатая и, прежде чем заговорить, медленно выдохнул:

– Я пощадил бы брата, не прикажи он расправиться с женщинами и детьми.

Урянхатай кивнул, глаза у него были темными, как омуты. Его жена и дети все это время оставались в Каракоруме.

– Воины считают, что я казню брата, орлок. Они ждут моего приказа.

– Но решать тебе, господин мой, тебе выбирать.

Хубилай отвернулся. Ни утешения, ни легких путей орлок никогда ему не предлагал и не предложит. Обидно, тяжело, зато внушает уважение. Хубилай кивнул:

– Быть по сему. Только не прилюдно, Урянхатай. Если уважаешь меня, укроти свой гнев, пусть он умрет быстро. Чтобы он не мучился. – Последние слова прозвучали хрипло и глухо.

– А как быть с трупом, господин мой?

– Ариг-Буга был ханом, орлок. Сожгите тело на костре, на таком, чтобы горел до самых небес. Кто пожелает, пусть скорбит по нему. Это уже не важно. Он мой брат, Урянхатай. Главное… пусть все совершится быстро.

Солнце грело затылок, Хубилай сидел в саду у дворца, его сын Чинким рядом. Вдали к небу тянулся черный столб дыма, но Хубилаю не хотелось вставать и смотреть, как горит тело брата. Он просто сидел с закрытыми глазами и наслаждался компанией сына.

– Через пару дней я отправляюсь в Шанду, – объявил Хубилай. – Ты повидаешься с матерью.

– Хорошо, что я попал в Каракорум, – отозвался Чинким. – Город дышит историей.

Хубилай улыбнулся.

– Для меня это не история. Каракорум – моя семья, мои родные, по которым я скучаю. В походах Чингиса я участвовал, когда был младше тебя и едва держался в седле.

– Каким был Чингис? – полюбопытствовал Чинким.

Хубилай разомкнул веки и поймал взгляд сына.

– Чингис любил своих детей и свой народ. Он избавил монголов от цзиньского гнета и заставил нас покончить с междоусобицей. Он изменил мир.

Чинким потупился. Он теребил вишневую веточку, сгибая ее и так, и эдак.

– Мне бы хотелось изменить мир, – проговорил он.

Хубилай улыбнулся, но в глазах у него таилась грусть.

– Изменишь, сынок, непременно изменишь, однако навсегда изменить мир не дано никому.

Историческая справка

О правлении Гуюка известно немногое. Он действительно повел войско на север, чтобы уничтожить Бату, после того как тот не принес ему клятву на курултае. Известно, что Сорхатани предупредила Бату, а Гуюк впоследствии умер при невыясненных обстоятельствах, когда войска находились в зоне видимости друг друга. Разумеется, порою люди умирают естественной смертью, но, учитывая то, как погиб Джучи, сын Чингиса, мне трудно верить официальным источникам. Хочу добавить, что доказательств гомосексуальности Гуюка нет. Мне пришлось объяснить, как Гуюк поссорился с Бату, возвращаясь из русских земель. Сведений об этом не сохранилось. Поскольку Гуюк правил лишь два года и рано погиб, он напомнил мне английского короля Эдуарда II. Такое развитие событий вполне вероятно. Ничего примечательного Гуюк не совершил.

Гибель Гуюка возвела на ханский престол Мунке и положила начало расколу монгольской нации. Сторонники обновления, в частности цзиньского влияния, вступили в конфликт с приверженцами монгольской культуры и традиций. Мунке пользовался поддержкой Бату, который был обязан Сорхатани жизнью.

Мунке взошел на престол в тридцать шесть лет. Сильный, здоровый, он мог править долгие годы. Его правление началось с курултая в Авраге и уничтожения оппозиции. Он казнил родных и близких Гуюка, в том числе и Огуль-Каймиш, его жену, обвинив ее в колдовстве.

Царствование Мунке ознаменовалось захватническими походами и масштабным наращиванием военной мощи. Он правил с 1251 по 1259 год. Восемь лет территориальной экспансии и резни. Хулагу, своего младшего брата, Мунке отправил на запад, покорять исламский мир, Хубилая – на юго-восток, в сунские земли. Сорхатани, их мать, умерла в 1252 году, разменяв восьмой десяток. При жизни она правила монголами как регент и застала воцарение старшего из своих сыновей. Сорхатани, исповедовавшая несторианство, воспитала сыновей буддистами, а в исламских землях строила мечети и медресе. Широта мировоззрения выделяет Сорхатани среди ее современников. Как автор исторических романов, я с удовольствием посвящаю книги прогрессивным личностям – например, Гаю Марию, дяде Юлия Цезаря. Увы, Сорхатани я не уделил должного внимания.

Поход Хубилая в сунские земли мог бы показаться нелепой выдумкой автора романа, если бы не был историческим фактом. Хубилай не имел боевого опыта, а молодость посвятил науке. В то время в любом из больших сунских городов жило больше людей, чем во всем монгольском ханстве. Задача перед Хубилаем, мягко говоря, стояла сложная, даже для внука Чингисхана. Добавлю, что Хубилай действительно приказал соорудить плоты из овечьих шкур, а в Китае такие плоты используются до сих пор.

Мунке приставил к Хубилаю опытных командиров. Сюжет предыдущих книг вынудил меня сделать Субудая бездетным. На самом деле Урянхатай был сыном Субудая и стал прославленным военачальником. Для первой военной кампании Мунке дал брату лучшее войско и поставил выполнимую цель. Опять-таки он следовал по стопам деда. Чингисхан напал на государство Си Ся, чтобы получить плацдарм для захвата империи Цзинь. Мунке видел в провинции Юньнань с единственным городом Дали плацдарм для захвата сунских земель. Никого не пугало, что численное превосходство на стороне сунцев. Монголы всегда сражались в меньшинстве, вопреки распространенному убеждению, что монгольские орды подавляли врагов числом.

Для первой кампании Мунке предложил Хубилаю два направления. Если верить историческим источникам, Хубилай попросил отсрочку, чтобы посоветоваться с Яо Шу, и старый наставник порекомендовал ему северную область Чжэнчжоу, славившуюся плодородными землями. Со временем Хубилай основал там тысячи хозяйств, которые принесли огромный доход, ставший причиной трений с Мунке. На севере Хубилай заложил свою Верхнюю столицу, известную как Шанду. «Дворца любви и наслаждений»[3], воспетого Сэмюэлем Кольриджем, там, возможно, не было, зато имелись обширные охотничьи угодья, где Хубилай охотился на оленей.

Около 1256 года Хулагу напал на Аламут, крепость ассасинов. Главу мусульманской секты, правившего крепостью, на самом деле звали Ала ад-Дин. Я изменил имя, чтобы избежать созвучия с Аладдином, а еще потому, что так звали героя моей предыдущей книги. Я переименовал его в Сулеймана. Шиитская секта исмаилитов-ассасинов в то время была очень влиятельной и владела как минимум четырьмя крепостями. Аламут был самой мощной из них, неприступной твердыней в горах к югу от Каспийского моря. Примечательно, что история Хасана и главы секты восходит к монгольским преданиям, записанным Ата-Меликом Джувейни, персидским писателем и историком, который сопровождал Хулагу в походах на Аламут и Багдад, а впоследствии стал наместником Багдада. Доказательств того, что Хасан убил своего господина, нет, но он кажется самым вероятным кандидатом. Хозяин-садист годами истязал Хасана, даже насиловал их с женой на брачном ложе. Это убийство является одним из примечательных совпадений в истории, ибо было совершено в самый неподходящий момент, и задача Хулагу намного упростилась. Ассасинам пришлось сдаться, а Рукн-ад-Дина, их нового главу, забили до смерти по приказу Хулагу. Монголы сочли такую гибель достойной: кровь Рукн-ад-Дина они не пролили, значит отдали ему дань как главе ордена.

Взятие Багдада – одно из ужаснейших побоищ в истории Чингизидов. По настоянию Хулагу горожан разоружили, потом из миллионного населения уничтожили восемьсот тысяч человек. По преданию, кровь ученых окрасила воды Тигра в красный цвет. Халифу позволили выбрать сто наложниц из восьмисот имевшихся. Самого его казнили, а женщины достались монгольским воинам.

Я пытался противопоставить Хулагу Хубилаю: братья вели себя очень по-разному. Хулагу подражал Мунке и Чингисхану, а Хубилай стал настоящим цзиньским вельможей и превзошел своих братьев. Багдад разрушили и разграбили, что говорит об алчности Хулагу, которую Чингисхан не одобрил бы. Хубилай же не трогал сдававшиеся города. Он запретил массовые убийства сунцев и цзиньцев и казнил ослушников. Чуждый свойственной монголам жестокости, он предстает совершенно незаурядной личностью. Характер Хубилая явно сформировался под влиянием Яо Шу, которого до сих пор чтут в Китае как гуманиста и приверженца буддийской философии.

Мунке решил, что ему нужно атаковать сунцев с другого направления. По одним данным, он привел в сунские земли шестьдесят туменов, настоящую орду из шестисот тысяч человек, хотя, вероятно, воинов было куда меньше. Враги постоянно завышали численность ханских полчищ из-за огромных табунов запасных коней, которых держали монголы. Доподлинно неизвестно, возникли ли трудности у Хубилая, или они с Мунке изначально договаривались об атаке с двух сторон, чтобы наконец объединить империи Цзинь и Сун.

Обстоятельства гибели Мунке по дороге в сунские земли окутаны мраком. То ли он погиб от воспалившейся раны, то ли заразился дизентерией или холерой. Вариантов много, вот я и предположил, что это ассасины решили отомстить за Аламут. Узнав о гибели Мунке, Хубилай понял, что нужно возвращаться. Этого требовали традиции; даже Субудай прервал европейский поход, узнав о смерти Угэдэя. Сунские военачальники услышали новость одновременно с Хубилаем. Можно только представить, как они обрадовались. Однако Хубилай домой не вернулся. Постепенно он начал отказываться от традиционных для монголов политических принципов. Своим ханством, своей империей он уже тогда считал Китай.

Войско Мунке в Китае ничто не удерживало, и его военачальники тотчас прекратили поход. Хулагу, верный монгольским традициям, возвратился в Каракорум. На Ближнем Востоке он оставил лишь двадцать тысяч человек под командованием орлока Китбуки, который действительно служил мессы в захваченных мечетях. Мусульмане подняли мятеж и разбили оставшихся в меньшинстве захватчиков, активно используя прием ложного отступления, столь любимый монголами. Впрочем, Хулагу все же сумел завоевать себе ханство, на территории которого находится современный Иран. Традицией пренебрег только Хубилай.

Тем временем в Каракоруме Ариг-Буга принял решение, коренным образом повлиявшее на судьбу всех его потомков. Он уже давно был ханом родовых земель, а в отсутствие Мунке правил столицей. По возвращении войска Мунке он убедил себя, что является лучшим кандидатом на ханский престол. Так младший сын Сорхатани и Толуя стал править нацией.

В 1260-м, то есть в том же году, Хубилай объявил себя ханом, находясь на чужбине. Он и подумать не мог, что разжигает междоусобную войну, которая поставит империю Чингисхана на колени.

Я изменил порядок правления сунских императоров, чтобы использовать сцены с юным императором Гун-цзуном, который взошел на трон немного позднее описываемого периода. Император Ли-цзун правил сорок лет и в 1264 году умер бездетным. Его наследником стал племянник, император Ду-цзун, человек, известный своей невоздержанностью. Он правил десять лет, до 1274 года. Гун-цзун занимал престол лишь четыре года, пока империю не захватил Хубилай.

Несколько слов о нумерологии: число «четырнадцать» у китайцев – несчастливейшее из чисел, на кантонском и на мандаринском наречии оно созвучно словам «хочу умереть». Девятка – знак силы, ассоциирующийся с самим императором.

В эпоху, которая описывается в книге, влиятельных Чингизидов было слишком много, каждого не упомянуть. Алгу, сын Байдара, внук Чагатая, правнук Чингисхана, правил Чагатайским улусом и сначала встал на сторону Ариг-Буги, потом поддержал Хубилая. Он действительно принял ислам первым из Чингизидов, что представляется весьма дальновидным – ведь правил он улусом, сосредоточенным вокруг Самарканда и Бухары, то есть на территории современного Узбекистана. Через сто лет после описываемых событий завоеватель Тамерлан превратит Самарканд в свою столицу.

Ответ Ариг-Буги старшему брату: «Я был прав, а теперь прав ты» – зафиксирован в исторических документах и многое говорит о его характере. Подобно смерти Гуюка, смерть Ариг-Буги кажется подозрительно своевременной. Сильный, здоровый, во цвете лет, после поражения от Хубилая он вдруг умирает. Ну как тут не заподозрить неладное?

Задумывая серию романов, я хотел рассказать о жизни Хубилай-хана от начала до конца. Самые важные события его жизни – встреча с Марко Поло, попытки нападения на Японию – значимы для мировой истории. Но горькая правда исторических романов заключается в том, что все герои давно мертвы, их жизнь закончилась, и порою трагично. Мало кому посчастливилось умереть овеянным славой. Смерть Юлия Цезаря и Чингисхана я уже описывал. На сей раз я решил проститься со своим героем, пока он жив и полон надежд. Мне известно, что Хубилай пережил жену и сына, что, потеряв их, стал невоздержанным в еде и пристрастился к пьянству. Но я спешу закончить повествование, пока ничего этого еще не случилось.

Такое решение оставляет многое недосказанным. Хубилай одолел сунцев, объединил империи Цзинь и Сун, основал династию Юань, в честь которой названа современная китайская валюта. Его потомки правили еще без малого сто лет. Затем их перемололи жернова истории, хотя другие потомки Чингисхана правили намного дольше.

История Чингизидов начинается с простой семьи, которая жила впроголодь и охотилась на равнинах Монголии. В конце ее Хубилай-хан правит империей большей, чем у Александра Македонского и Юлия Цезаря. За три года этот род в буквальном смысле выбился из грязи в князи, совершив, пожалуй, самый стремительный прорыв в истории человечества.

Конн Иггульден

Лондон, 2011

Благодарности

Без самоотверженных усилий целого ряда преданных своему делу профессионалов эти книги, вероятно, никогда не увидели бы свет. В частности, я должен поблагодарить Кэти Эспинер, которая была редактором этого монстра, а помимо нее – Киру Годфри, Тима Уоллера и Викторию Хоббс. Да, без ваших бесчисленных поправок мне было бы намного проще, но куда важнее, что получилось бы далеко не так хорошо.

Примечания

1

То есть земли, на которых сельскохозяйственные культуры возделывают без искусственного орошения.

2

Коран 22: 19–21.

3

С. Т. Кольридж. Кубла-Хан, или Видение во сне. Пер. К. Бальмонта.

Content

Конн Иггульден
Завоеватель

Основные действующие лица

Династия Чингисхана

Часть первая 1244 год

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Часть вторая

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Часть третья 1260 год

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Историческая справка

Благодарности

Примечания