Катлин Мёрри

Божок на бис

Для моих родителей Нэнси и Олли

Kathleen Murray

The Deadwood Encore

Copyright © 2022 by Kathleen Murray

© Шаши Мартынова, перевод, 2023

© Андрей Бондаренко, 2023

© “Фантом Пресс”, издание, 2024

Начнем же бегин

И нам вдруг становится ясно,

До каких вознеслись мы вершин…[1]

Так говорил Перри Комо, боевой товарищ в вечном хоре седьмых сыновей, и так говорим мы все. Поезд преодолевает границу графства и бежит к моему старому родному городку, а перестук железных колес выпевает “начнем же бегин давай бегин давай бегин”. Наводит меня на мысль – так же, как с незримой черты начинается любое селенье. Такова же в некотором смысле всякая повесть. Начинать с чего повесть о силе и величии любви и всей прочей дребедени?[2] Более того, как распознать концовку? Вот вопрос на миллион долларов. Потому что стоит начать, как – вернее некуда – устремляешься к концовке. Но никак не узнать всю концовку целиком, покуда она себя не явит. И дальнейшее уж не в наших руках. Лучше меня об этом никто не скажет – с учетом прискорбной моей кончины: не стало меня, насколько сам я могу судить, 2 сентября, четыре года назад, и пережили меня жена моя Джози, широко известная как Матерь, и семь здоровых отпрысков. Последние мгновенья в человечьем теле я провел, слетая с горбатого мостика с сыном моим Мосси за рулем рядом, и матерился он, как сапожник.

Теперь меня, так сказать, вернули. Но не себе самому. Я обитаю в маленькой деревянной фигурке. Чудна́я у меня теперь точка обзора. Оказавшись на моем месте, кое-что начинаешь видеть, примечаешь кое-какие подробности, но нет у тебя никакой воли, чтоб ее изъявить. Никакой воли, да и, что важней, никакого желания. Повинуешься причудам чего угодно, что б тебя ни захватило. Сейчас вот меня захватили звуки этого поезда, а сам я лежу себе среди пожитков племянницы моей Лены. Ну-ка за мною в Карлоу, вяжите ленту желтую, еду я домой[3].

Скажу я вам истину, на которой мы выросли. Вы, может, слыхали такое: Карлоу знаменито тем, что именно здесь прибили последнего волка в Ирландии. А знать вы про то можете, потому что есть такая Волчья ночь – ночь музыки и плясок, когда все лопают зеленый лук[4] и учиняют всякое балаганство.

Балаганство – это мое такое слово. Не ведаю, то ли из ниоткуда я слова таскаю, то ли надувает мне их откуда-то, бо слова не шибко мне знакомые вьются над головой у меня пыльной тучей. Складываются ли они там сами, чтобы вышла повесть, или пролетают насквозь по пути к совсем другой цели? Так или иначе, куда или зачем, разницы толком никакой.

Такой вот урок в любом разе усвоил я хорошенько, пока был молодой. Когда мне досталась от отца моего целительская сила, ни разу я не задумался ни про зачем, ни про как – просто принял как есть. На ум мне приходит Фрэнк, мой младший, седьмой сын. Вечно обо всем тревожится, каждое новое беспокойство – что камешек в озеро, сплошь круги по воде бегут и бегут во все стороны, пока Фрэнк сам себя не изведет напрочь.

Унесло меня из этого мига в поезде обратно к тому последнему волку, будто мой дух и его друг другу братские. Я видел его яснее некуда: поджарый зверь, бродил он по лесам в обход площадки учителя танцев в парке “Ошинь”, где смердело человечьим духом. И прочь, вверх по склону горы Лейнстер, наискось до каменистого выступа, откуда видать Бунклоди[5]. Никаких у этого малого границ в голове, одни только тропы, каким следовать, да запахи, по каким идти. Последняя трапеза у него, последняя вечеря. Самая вкуснятина из всего, что едал он, – скажем, взрослый кролик.

Испускает он одинокий вой. Ждет, не прилетит ли ответ, – может, еще один самец бродит по землям Лиишь или Уэксфорда, а может и того лучше – томительный клич самки, откликом его острой жажде. Ждет, замер, голова вскинута, уши плашмя назад, готов повернуть и унестись в любую сторону. Низко слетает сипуха, врывается в его поле зрения, шорох в вересках неподалеку: мелкое зверье старается сделаться мельче, недвижней. Тишь. Волк бродит в остатках тьмы до утра, до последнего своего рассвета. Возвращается к себе в логово.

Тут как раз просыпается Джон Уотсон, сколупывает иней с козлиной шкуры, какой затянуто у него окошко, смотрит, что за день нынче задастся. День в Баллидартоне 1786 года ясный, и Уотсон готов попытать удачу да взять верх над заклятым врагом, что донимает его скотину. Два его волкодава еще спят, дрыгают во сне лапами, прочерчивая узоры в золе у очага.

Тому волку невдомек, что закончится на нем династия, восходящая к тем временам, когда густо было на острове от дубов и вязов. Как и всю предыдущую историю, эту ее часть мы тоже причешем, последние часы волка просты: проснуться, размять затекшие члены, полакать талой водицы. С удовольствием помочиться на древесный ствол, пустить лужу на промерзшую почву. А следом лай псов в воздухе – замереть, прижавшись к земле, качаются над головой ветви ели.

Чудно́ мне оказаться в давешней той истории, в самой гуще ее. С тех пор, как ушли мои часы, я потерян во времени – и все же вот он я, обживаю волчью шкуру на золотой миг-другой. Поди знай, я б мог тут застрять навеки.

Теперешняя моя планида, уж насколько могу я судить, – оказываться вброшенным в некие места. Я целиком в них, однако ж над ними и вне их одновременно. Я всё и сразу: я уши того волка, внимаю рыку охотничьего пса; я цепкость инея на древесном листе; я легкость золы, что сыплется сквозь решетку очага. Сердце мое – небо, усыпанное звездами. Вот так чтоб уловили вы: ни у чего нет для меня ни начала, ни конца. Чудна́я это катавасия, вечность в чистилище.

И вот уж бросает меня совершенно в другую сторону, но я остаюсь при этом на том же месте. Есть самая малость таких душ, которые, упомяни при них Карлоу, выловят совсем другую картинку, извлекут ее из глубин серого вещества. Первое электрическое освещение улиц – не с города ли Карлоу началось оно?

Это факт, а мы говаривали, что факты – твой лучший друг. Хоть я и в наилучшем положении, чтоб это оспаривать, ушедши далеко за пределы факта жизни и смерти, как их обычно понимают.

1891-й – год, когда запело в проводах электричество. Провода тянулись между деревянными столбами, деревья для них валил в лесах близ Страдбалли[6], доставлял на возах и вкапывал их не кто иной, как Патрик Уилан, прапрадед вашего покорного. Широко известный как Патта. Ну и вот он, отважный Патта – лес валил будь здоров как, сам себе гильотину городил, профессионально говоря, насколько я могу судить. Потому что прежде той поры служил он городским фонарщиком. Мало что о нем известно, о третьем-то сыне. Или, может, четвертом. Все неприметные в нашей семье, покуда не доберется она до волшебного седьмого номера.

* * *

Началом конца ему то электричество было. Перемены он принял к сведению – уехал на Ньюфаундленд. Надо двигаться, а если замрешь – застрянешь.

Заезжал ради какой-то встречи в город сам Парнелл[7] и в итоге стал почетным гостем при зажиганье огней. Символ новой свободной Ирландии, объявил Парнелл. Начало для Карлоу поры залитых светом улиц и конец источника пропитанья для Патты. С такими вот незадачами в жизни и сталкиваешься. Протаптываешь дорожку в одну сторону, а ветер дует целиком и полностью навстречу. Двигаешь на север, а оказываешься лицом к югу. Мысли у меня тянет то туда, то сюда, как аккордеон, но надо вести рассказ, а потому уловлю-ка я себя за штаны и двину к дому.

Заявлю еще кое-что такое, чтоб уж точно держать флаг Карлоу гордо и наособицу от непримечательных прочих графств. Есть и еще одна причина, почему Карлоу на полморды впереди и распихивает локтями Лонгфорд и Роскоммон, отметает мелюзгу Лут и Лейтрим. На поле близ города Карлоу расположен самый увесистый дольмен континента Европа.

Да-да, по дороге к Кернанстауну, на склоне холма, на самом виду, по-простому и незатейливо, три здоровенных валуна; эти три держат на себе убойный четвертый, уравновешенный в дюйме от крушенья. Дольмен Браунсхилл[8].

Что правда, то правда, тут не как в Слайго, где, говорят, и дорогу-то не перейдешь, не споткнувшись о какой-нибудь мегалитический склеп. Или вот взять Мит, например. Стоишь в очереди, чтоб уловить волшебный луч, тянущий золотые свои пальцы вдоль коридора в Ньюгрейндже, а сам при этом совсем рядом – камень добросить можно – от древнего холма Тары[9].

То ли дело в Карлоу. Один громадный дольмен. Будь здоров какая усыпальница. Крышка – сотня тонн с мелочью, говорят. Точно определить трудно, потому как на весы его не бросишь, но люди, сведущие в этих делах, подтверждают молву. Чтоб собрать такой дольмен, пришлось поднатужиться. Мы ничего не делаем тяп-ляп. Но и не переусердствуем. Построили один, оставили его в покое, поехали дальше.

Начало – и окончания. Как потроха любой повести. Мне всегда казалось, что дело это довольно незатейливо: рассказываешь, попросту излагая начало, середину и конец. Или, если есть у тебя талант, может, записываешь пером на бумаге. Но теперь-то я увидал, что дорог в повесть и из нее ой как много. В странном я тут положении: и перо я, и бумага, и чернила, что из пера на бумагу бегут, и око, что смотрит на это, и ум, оживляющий черно-белую плоскость до зрелища. “Оживлять” – вот еще слово, с которым я в предыдущей жизни знаком толком не был. Но так оно и есть. Стоит только взяться рассказывать что-то, как получается, будто открывается дверь и тем самым оживает прошлое и создается будущее. А про настоящее и думать забудь – оно исчезает. Никак не меньше. Трудно описать даже себе самому, но из всех этих турусов должна возникнуть некая повесть. Думал я, что добрался до конца, как это бывает, когда умираешь, думал, все, что случилось потом или не случилось, ко мне уж никакого касательства не имеет. А теперь вот мне интересно, конец ли это моей повести или начало чьей-то еще? Или все мы переплетены где-то в середке, что длится себе и длится?

И нам вдруг становится ясно,

До каких вознеслись мы вершин,

Когда начинают бегин…

Мне нужны вы

Вторник, разгар дня, у нашего заднего крыльца возникает смазливая молодая ван[10] с худосочным щенявым пацаненком.

– Миссис Уилан дома? – спрашивает.

– Не, – говорю. Глазеет на меня так, думаю я, будто на бороде у меня куриным карри намазано или еще что не так. Ну, на всякий случай тру подбородок и нос, а малявка давай повторять за мной.

– Вернется скоро? – говорит.

– С Матерью никогда не знаешь. Сама себе ветер вольный.

– Я насчет лечения. – Стоит, поправляет сумку. Ремень от сумки немножко оттягивает ей ворот, и видно ключичную косточку. Уж очень она ровная, косточка эта.

– Вообще-то вам нужен я, – говорю и следом чувствую, как от мысли, что, может, предстоит руку к этой девушке приложить, краснота прет мне вверх по шее. Ну, не прямо к девушке, а в паре дюймов над тем местом, где у нее там болезнь. – Мать все больше по духам-проводникам, гаданью на заварке и всякому такому.

– Я неправильно поняла, значит. Чего б не попробовать все равно, раз уж мы здесь. Лишай можем?

Лишай и в лучшие-то времена – дело хитрое, а я все еще жду, когда они настанут, те лучшие времена. Говорят, у отца дар целиком проявился уже к пяти годам, а его отец умел вывести из человека заразу, мазнув большим пальцем левой руки, к десяти годам. Мой прадед никаких признаков не выказывал вплоть до шестнадцатилетия, а после мог Лазаря из могилы поднять. В смысле, если смерть Лазаря хоть как-то связана была с неполадками кровоснабжения. Я не бросал надеяться до своих восемнадцати, но тот день рождения случился два года назад, а я по-прежнему вожусь с бородавками и случайными сыпями. Вот бы жив был Батя, чтоб меня направить.

– Шик. Заходите, – говорю. – Он в основном где? На животе часто случается.

– Это не у меня, – говорит, а сама зыркает сурово. – У него. На ноге.

– Я еще бородавки могу, пока вы тут, – говорю, чтоб себе как-то почву подготовить. – Если у ребенка есть. На руках?

Мальчонка поглядывает на мать с сомнением.

– Конор, покажи дяде руки.

Пацан дерет пальцами в воздухе, как тигр.

– А ну хватит.

Он выпрямляет пальцы, протягивает мне сперва средний, следом остальные. Грязные ногти, на большом пальце имеем заусенчатость, но бородавок не наблюдается.

– Все вроде чисто. Хотя они иногда бывают скрытые.

– Скрытые бородавки? – переспрашивает вроде как с любопытством.

– Ага, – говорю, стараясь не очень-то выделываться. – Это вроде как моя тема. В данное время. Специализируешься на чем-то, а потом расширяешь охват.

– А.

– Если, допустим, я был бы по суставам, чинил бы колени и плечи. Бедра. – “Бедра” выходят слишком напористо, будто я про них думаю. – Или вот был бы ухо-горло-носом.

Они оба глазеют на меня, и ум велит мне уже, блин, заткнуться, а рот все равно:

– Ну, смотришь, что проявится, что возникнет – постепенно. У каждого поколения по-своему, нипочем не угадаешь. Вы, видать, слыхали про моего Батю, Билли Уилана, он знаменитый был по части всякого пищеварительного, по кожным болезням, в целом боль облегчал. Вообще-то всего понемногу. Теперь много чего ожидается от иммунной системы, это новая область. В некотором смысле. Хотя, ну, сенная лихорадка, она всегда была. И всякое такое.

– Бородавки? – она мне.

– Ага.

– Любые бородавки? – говорит.

– Ага.

– Генитальные?

– Что за херня?

Она меня пришивает взглядом.

– Что за выражения. – Кивает на мальца, тот сковыривает корочку с локтя.

– Это не по моей части, в общем-то, – говорю.

– Ну, – говорит, – ни по чьей это части, если прикинуть. Так что там с лишаем?

Я отвожу ее в гостиную – кухня у нас бывает в каком угодно состоянии.

Она показывает место у пацана под коленкой. Выставляю руку, держу на весу, закрываю глаза. Обычно думаю о футбольных счетах или вычисляю вероятность какого-нибудь события, но сегодня вспоминается мне тот случай, когда я спросил Батю, нет ли у него в голове, когда он лечит, каких-нибудь особых слов. Он рассмеялся, но какова настоящая молитва, не сказал, просто запел – что-то про тронуть листок или про небо, про младенческий плач.

– Ну-ка допой, Фрэнк, – сказал он.

Я эту песню от него слышал миллион раз, а потому запрокинул голову и выдал мощно:

– “Верю я”[11].

– То-то и оно, сынок.

В другой раз, после того как он при мне человек пять или шесть принял, со всяким-разным – язва на ноге, сыпь, тик, – я спросил:

– Что ты приговариваешь, Бать? Каждый раз разное?

Он глянул на меня так, будто я репей у него на штанах.

– Я приговариваю “прочь с дороги, я иду”.

– Ты это кому говоришь? Ноге? Богу?

– Я не то чтобы с ним постоянно разговариваю. Но если б разговаривал, я б сказал: “Помечтай же со мной, я на пути к звезде…”[12]

И тут он разразился в полный голос. Из всех певцов Перри Комо он предпочитал из-за похожей их истории: оба седьмые сыновья, наделенные даром. Может показаться, что я в таком случае должен быть его любимым сыном, я ж тоже седьмой и все такое. Но нет, любимцем был Берни, мой брат-близнец. Они вечно хороводились вместе, плясали по дому да пели.

Я открываю глаза, оба они таращатся на меня, и женщина, и малец ее. Я, кажись, счет времени потерял.

– Силен он, – говорю. – Погодите-ка.

Приношу с кухни тряпицу – Матерь старый халат порезала на квадратики. Прежде чем вернуться, выжимаю на ткань чуток лимонного сока. Лимонный сок у Матери в большом фаворе. Ко всему она его применяет – к волосам, к чистке рукомойников, к локтям, ко всему на свете. Никаких внятных причин считать, что оно и с лишаем поможет, но не повредит уж точно.

– Попросите его треники спустить?

Вид у мальчишки делается негодующий.

– Расслабься, – говорю пацану. – Я не педо. В личной жизни у меня строго одни женщины, от восемнадцати до двадцати шести.

К моему верхнему пределу я вообще-то никогда близко не подбирался, но, сдается мне, женщине у нас тут должно быть где-то лет двадцать пять, если судить по этому пацану.

– Это к коэффициенту интеллекта или к возрасту требование? – она мне, а сама такой взгляд мне устраивает, что от него бородавки отмерзнут быстрее, чем от жидкого азота.

Тру тряпицей лишайное место.

– Что это? – спрашивает пацан.

– Реликвия вроде как. Семейная, с давних пор.

– Пахнет освежителем воздуха, – она мне, а сама нос морщит.

– Пахнет лимонными леденцами, – добавляет пацан, преувеличенно принюхиваясь.

– Ага, мы ее держим в особом ящике лимонного дерева. Жуть какое лютое. Три дня подряд нужно приходить. Буду дома около шести и завтра, и в среду.

Она поджимает губы, словно прикидывает другие варианты. Чего тут думать? Скорее всего, прежде чем явиться к нам, она любые прочие способы уже опробовала – у большинства так.

– Ладно, – говорит.

От мысли по новой огрести ее ехидства у меня внутри чудна́я дрожь. Хер с ним, если лишай не сведем, – этот мост я перейду, когда до него добе-русь.

– До завтра, стало быть, – говорит.

Мы выходим из гостиной, я слышу, как скрипит задняя дверь. Это Матерь, пришла переулками небось. Я поспешно выпроваживаю мамашу с ребенком из парадной.

Пока она шагает по дорожке, я ее окликаю:

– Не уловил вашего имени.

Не поворачиваясь, она мне:

– Джун.

Выходит за калитку, наперстянки и турецкие гвоздики – “милые уильямы”[13] – клонятся над дорожкой, едва не касаясь ее бедер. Джун. Июнь. А сейчас май. Июнь в мае. Как реклама.

Матерь просовывает голову в прихожую.

– Думала, ты на работе.

– На этой неделе я рано, – говорю. – Скверный случай лишая.

Матерь одаряет меня взглядом, который сообщает мне, что́ она думает о месте лишая на шкале страданья человеческого.

– На лесопилке затишье, – говорю. – Похоже, скоро опять на полставки перейду.

Замечаю, что Джун оставила на тумбочке пятерку. Матерь, когда гадает или с духами беседует, всегда выкатывает целую тронную речь о том, что никак не может она брать деньги, но если человек хочет оставить пожертвование, она не против. Разводить все эти тары-бары мне лень, обычно я прямиком говорю, исходя из того, сколько – на глаз – человек готов дать. Но на Джун, если б у нее не оказалось никаких наличных при себе, я б давить не стал. Или, хуже того, если б я ничего не добился. Сую купюру в карман. Матерь оборачивается быстрей некуда, взглядом обшаривает тумбочку. Поздно, Матерь. Достаю из кармана мелочь, подхожу к банке с пожертвованиями. Бросаю в нее два евро. Матерь глаз с меня не сводит. Копаюсь в карманах, извлекаю еще одну монету в два евро, бросаю и ее. В итоге мне за труды достается один евро и еще две встречи с Джун. И с пацаном, и с его лишаем. Лучше б бородавки – мне было б куда спокойнее.

Прохожу мимо своего отражения в зеркале в коридоре, провожу рукой по черепу. Волосы лежат немножко как попало. Отчего-то на ум мне приходит Берни. Сегодня утром, на бегу к “каванаховскому” автобусу[14] до Дублина, как он тряс шевелюрой. С тем же успехом мог бы неоновую вывеску носить на голове: “Г-Е-Й”.

– Выпьем чаю, – говорит Матерь.

Усаживается за кухонный стол. Я сажусь напротив, кладу руки ладонями вниз, как когда-то Батя.

– Чайник не поставишь? – она мне.

Снова встаю, наполняю чайник. Вожусь с кружками и молоком, садиться не сажусь.

– От брата ничего не слышно? – она мне.

– Нет.

– Не вернулся еще. Должен был сесть на автобус в 4:30, но трубку не берет.

– Может, опоздал. Всяко ж может на “Бус Эрэн”[15] сесть.

– Ты ничего последнее время не замечаешь?

– А что?

– Берни сам не свой, Фрэнк. Очень его мотает.

А заметил я, что для парня, которому нравится развлекаться, он как-то притих. С тех пор, как бросил колледж, тусоваться стал меньше. Иногда, бывает, в Килкенни сгоняет, каких-то новых дружбанов там себе завел, но и все на том. Ну и, может, немножко скрытный стал.

– Чуток потише он, это да.

– С чего он такой, как думаешь? – И смотрит на меня, вся из себя проницательная.

– Может, химическое неравновесие какое-то в мозге.

– Ай, Фрэнк.

– Ну, это ж на нем написано. Либо летает, либо ходит снулый. – И, не добавляю я вслух, он день ото дня все больше гей, если это вообще в силах человеческих. – Может, ему доучиться?

– Не тем у него голова занята, чтоб учиться в колледже. Говорили, он всегда сможет вернуться, когда будет готов. Ему даже на второй год оставаться не придется, всего-то один-два предмета повторить.

Не понимаю я, чего он ушел. Когда Батя умер, Берни слегка съехал с катушек, но в школе остаться все-таки смог, выпускной свид отсидел[16]. Я не понимал, зачем это все. Бывали утра, когда я из постели вылезти не мог от усталости, какое уж там школьную форму натянуть. В итоге сколько-то проболтался в мастерской у дяди Мурта, чинил мебель кое-какую, помогал ему ключи вытачивать и обувь чинить. Погодя устроился на лесопилку, а Берни поступил в колледж Карлоу на айтишника.

Матерь ловит прядь волос и вся из себя такая изящная подтыкает ее себе под головной убор. Эта женщина просто рождена для сцены. Понравилось ей с недавних пор носить что-то вроде тюрбана. А поскольку спереди она прицепила на него здоровенный кристалл, все это сооружение то и дело наползает ей на лицо.

– Мне звонил Мурт, – она мне. – У него Лена возвращается.

– Я думал, он ее насовсем выпер. Ежовые рукавицы и все такое.

– Нет, она в итоге оказалась, не знаю, в какой-то общине в Майо. Но возвращается домой. По уши в искусстве теперь. Забрала себе в голову дикую затею взять Муртову мастерскую да переделать под галерею.

Карлоу – город некрупный, держаться подальше тут не очень-то выйдет, особенно от родни. Час от часу не легче: то Берни с его метаньями, а теперь еще и Лена с ее выкрутасами нарисовывается.

– И что Мурт думает?

– Она дочь ему, и это ее дом. Как ни крути, семья есть семья.

Дядя Мурт – мужик что ни есть приличный. Когда брак у него распался, Джанин, жена его, замутила с каким-то объездчиком лошадей в Нейсе[17] и забрала Лену с собой. Лена выросла среди больших игроков, мелких жокеев и продувных букмекеров. Когда ее вышвырнули из третьей школы – отправили обратно Мурту. Зачем было совать ее ко мне в класс, сплошное позорище: она курила сигариллы вместо обычных сиг и не снимала кепку даже на физре.

– Постараюсь заглянуть к нему на неделе.

– Было б здорово, Фрэнк. – Матерь испускает долгий вздох и кивает на чайник. – Это еще не всё.

– А еще что? – говорю, а сам кипячу воду еще раз, мочу чайные пакетики. Копаюсь в буфете, нет ли где печенья.

– Надо нам воздавать друг другу по справедливости, – она мне. – В семье.

А вот это уже розовые пони другого оттенка. Я усаживаюсь. Чтоб как-то приготовиться к тому, о чем она толкует, вцепляюсь в ложку и сосредоточиваю на ней всю свою энергию – как Ури Геллер[18].

– В семье?

Я пытаюсь сообразить, к чему она клонит. После несчастного случая с Батей в доме осталось всего трое: она, я и Берни. Остальные четверо пацанов в Австралии, а Мосси подался в духовное странствие, в каком ему не полагается пользоваться техническими средствами. За вычетом редких открыток он вообще не на связи.

– Что-то происходит, сын, чует мое сердце. Когда вашего отца не стало, я думала, может, кто-то из ребят вернется, но они уехали с концами. Может, рано или поздно объявится Мосси. И вот эта тема с Берни и с тобой… – Тут она умолкает и смотрит на меня в упор. – Что есть, то есть. Надо двигаться вперед.

О чем она, блин? У Берни депрессия, пора ему взять свою задницу в кулак. Найти работу или вернуться в колледж. Делов-то. Как только дар проявит себя во всей красе, я готов облачиться в мантию седьмого сына седьмого сына. Чуток веры в меня у моей же семьи был бы очень кстати. И тут пищит ее телефон.

– Слава Богу. – Матерь глубоко выдыхает. – Это Берни. Его подбросит сюда какая-то девушка, он с ней в Дублине познакомился. Домой, наверное, приедет поздно.

Тру держало у ложки, а она все равно прямая, как дышло, не гнется нисколечко. Вижу в хлебале свою голову, размытую и перевернутую. Двигаю ложку, и глаза у меня в ней делаются то крупнее, то мельче.

– Ты витаешь где-то, – говорит Матерь.

– Ничего я не витаю. Если ты про деньги, то сколько-то смен на лесопилке я все же беру. Как только целиком проявится дар, источник заработка это будет хороший. Я знаю, Батя не любил брать за это деньги, но у людей сейчас больше достатка, и…

– Я не об этом, Фрэнк. Я просто вот о чем…

Звонит ее телефон. Она принимает звонок – это Сисси Эгар, ее лучшая подружка. Живет прямо через выпас, они друг дружке при желании могут докричаться, но при этом вечно висят на телефоне. Сисси – портниха и вшивает молнии, она знает мерки буквально каждого человека в городе. Матерь кивком дает мне понять, что разговор у нас пока окончен.

Я задумываюсь: Джун со своим пацаном завтра опять придет. Надо устроить все так, чтоб вернуться с работы в приличное время и успеть сгонять в душ. Надеюсь, лишай не сделается хуже, иначе смотреться я буду как лох какой-то.

Целительство должно, по идее, передаваться от отца к седьмому сыну само собой; может, сроки сдвинулись из-за того, что Бати не стало так внезапно. Запорол передачу, так сказать. Я всегда представлял себе, как пойду по его стопам – как люди раньше заявлялись к нам на порог и доверяли свое здоровье и надежды в Батины руки. Куда ни пойди, хоть в паб, хоть на матч какой-нибудь или еще куда, люди ничего впрямую не говорили, но почтение к тому, что он делал и какое давал облегчение, – оно было у них на лицах. Я, бывало, представлял, как сам принимаю их благодарность, типа такой смиренный, точно как Батя. И вот сейчас у меня обычный случай лишая. Проще простого же должно быть – и будет. Но вот бы чувствовать внутри больше уверенности, что я могу это вылечить.

Подношу ложку к лицу, пока она не накрывает мне глаз. Чайная ложка как раз подходящего размера. Такая простая хрень, чтоб сахар ею брать, а все равно ею можно по неосторожности глаз себе выцарапать. Матерь протягивает руку и выхватывает у меня ложку, да как стукнет аккурат по костяшкам. Пора.

Держать равновесие

Утро среды на лесопилке, жду не дождусь перерыва, чтоб залить в себя кружечку чаю. Берни вчера завалился домой глухой ночью и, как водится, устроил на кухне тарарам. Хорошо хоть я сам по себе на вилочном погрузчике, перевожу струганую елку в цех, вполне справляюсь.

Пол-одиннадцатого, ребята в столовке дуются в вист. Пытаются втянуть и меня, но чаю я хочу попить спокойно. Сажусь рядом со Скоком Макгратом, смотрю, как он свою руку разыгрывает. В картах круче моего дружбана Скока нет никого, особенно если ему ничего ценного не выпадает. Нипочем не угадаешь, плечи у него без балды расслабленные. Он это повторяет все время: расслабь плечи, а потом жарь по полной. Доигрывают они партию и дальше просто баклуши бьют.

– Что расскажешь, Уилан?[19] – Скок затейливо тасует карты, аккордеонит колоду так и сяк.

– Да ничего.

– А Берни чего? Мутит интересненькое?

Если б кто другой спросил, я б решил, что человек кости хочет перемыть. Любит народ чужие дела полоскать. А вот Скоку не жалко и ответить. Он чуть ли не как брат – и мне, и Берни. Мы росли вместе, все трое в один класс ходили. Пока мы со Скоком не свалили нахер.

– Да я понятия не имею через раз, чего он там вообще мутит, – говорю. – Сидит целыми днями у себя в комнате, занавески задернуты, как сыч. А потом спускается в кухню, рюкзак набит невесть чем, и валит в Дублин или еще куда. На днях видал у него под кроватью парик.

– Парик? У него с волосами что-то не то?

– Нет. Он сказал, что это какого-то его друга, который где-то на сцене играет.

Дверь в столовку открывается, и босс Деннис топает к кофемашине. Вид у него затурканный. Скок заглатывает остатки чая, собирается на выход.

– Тебе девчонка Джун не попадалась? – говорю ненапряжно. – Длинные такие волосы каштановые, лет двадцать с чем-то, малявке ее лет пять-шесть?

– Это которая у букмекеров работает, на Туллоу-стрит?

– Не знаю.

В букмекерскую контору “Туз” я, бывает, заглядываю. Но если Джун там работает, как вышло, что я ее раньше не замечал? Чтоб я ее увидал и не почуял то, что почуял вчера, – быть того не может. Потому что если может, значит, вчерашнее ничего не значит. Начинают закрадываться сомненья.

– Ты чего? – Скок мне. – У тебя вся физия аж обвисла, как, блин, мешок с котами, в колодец опущенный.

– Ничего.

От цехов доносится гудок, натягиваем рукавицы.

– Ребята выпить потом собираются, – говорю. – Пойдешь?

– Нет, думал сгонять сегодня в Ати[20]. Лось слыхал, там какая-то команда металлическая играет у Фицпатрика. Он от двоюродного из Уотерфорда получает годную дурь.

– А до Ати как добираться будешь?

– Я ж говорил, Рут попросила меня присмотреть за домом, пока они на Канарах. У Кита новый “лексус” во дворе.

– Они тебе дают на “лексусе” гонять?

Очень маловероятно. Сестрица его Рут – до таких высот заносчивая задница, что зубы может чистить не через рот. Выделывается так, будто не в одном районе с нами росла, со Скоком обращается как с паршивым душком. Но, видать, они теперь хоть разговаривают друг с другом.

– Да не то чтоб, но я знаю, где ключи брать. Дэвид, их младший, разводит рыжих хомячков этих русских, я ему обещал за ними приглядывать. Сказал, может, придется везти беременную хомячиху по “скорой” в ветеринарку.

– По “скорой”?

– Они на своих детенышей иногда нападают, убивают их. Ну он и сказал, где ключи.

– Рискованно немножко, ни прав, ни страховки, ничего, – говорю.

– Я ж в город не поеду.

– Не-а, все равно не особо интересно.

* * *

Весь остаток того дня я думаю о Джун. Наличие ребенка еще не обязательно значит, что у нее есть мужик. Скорее, просто может быть. Надо получше все разведать сегодня, когда удастся с ней еще поговорить. Но вдруг получится неловко, а ей на третью встречу придется явиться все равно? Нет, до тех пор ничего не скажу.

В тот вечер ближе к шести я уже стою в коридоре и слушаю, как Матерь разогревает ужин и чирикает себе, заливается. Она и со стеной болтать будет. Буквально. У нее по всему дому навалом разной хрени, с которой она турусы разводит. Захожу, а она с чайником болтает, то и дело умолкая при этом, будто слушает, что ей тот отвечает. Сколько-то назад я ее спрашивал:

– Не свезло пока с Батей законтачить, с того света?

– Ни черташечки. Может, он еще не приземлился.

Это что-то новенькое: я по умолчанию считаю, что она не имеет в виду ни чистилище, ни ад, по части религии у нее полное меню. Батю за его уменья церковь не особо уважала – он местному священству конкуренцию делал. Пожалел, что спросил, по лицу ее понял, что она расстроена. Да и как не быть, при том что кто попало – от покойной тетки Мари миссис такой-то до непонятного рядового с ГПО[21] – превратили ее голову в доску личных объявлений, а от того единственного, от кого сама она ждет весточки, – глухо.

Звонок в парадную дверь, бывает, барахлит, поэтому я высматриваю Джун в окно. Берни наверху, гарцует по комнате. Я попросил его не спускаться. У него состоянье какое угодно может быть. Лучше б в Австралию свалил к братьям, хоть они и чокнутые паразиты и все такое.

Я от этого ожидания становлюсь чуток дерганый и поэтому начинаю перебирать числа – возрасты братьев, прикидываю, сколько им всем исполнится, когда мне будет двадцать один и дальше; когда мне шестьдесят три, столько же, сколько Бате было, когда его не стало, сколько стукнет Лару или Сенану?

Не второй ли голос, помимо Материного, я слышу? Быстро гляжу в зеркало в прихожей, приглаживаю патлы, стряхиваю пару крошек с футболки. Захожу в кухню, а там малец с какой-то другой женщиной.

– Я как раз шла к вам, – говорит та женщина. Чуть постарше Джун и вроде как хипповатая на вид, но опрятная.

– Ладно, – я ей.

Пацан корчит мне рожу; имени его я не помню. Женщина прощается с Матерью и идет за мной, таща пацана следом.

Подхожу к “икс-боксу”, делаю вид, будто выключаю там что-то.

– А где Джун? – спрашиваю, а сам все стою спиной, поскольку чувствую, как краснею.

– Отъехала, – отвечает женщина.

– Как отъехала?

– Как отъехала? – Пацан передразнивает меня и заходится весь со смеху. – С катушек – как и ты.

– Конор, угомонись, – говорит женщина, и в голосе у ней жесткость, какую при всех этих ее длинных волосах и блузке в цветочек и не заподозришь.

Я веду себя как ни в чем не бывало и достаю тряпицу.

– Та же процедура, что и вчера, – говорю пацану.

Тот строит лицо, но на нем сегодня шорты и он просто подставляет ногу. По-моему, лишай менее розовый. Хотя я так крепко желал, чтоб так оно и было, что, может, мне чудится.

Пока я держу ладонь над ногой и тру тряпицей, пытаюсь придумать, что сказать. Но эта вся так занята своим телефоном, что за мной и не следит. И тут я замечаю. Как же я вчера-то не увидел – у пацана сзади вдоль ноги шрамы. Шрамы старые, хоть сам-то он и не дохрена какой взрослый, боже ты мой, да он их огреб, когда еще молокососом был небось. Прямые белые полосы – ремень или помочи.

“Неброски шрамы”[22] всплывает у меня в голове. Чудна́я строчка. Нет в шрамах ничего броского. У меня самого все шрамы без всякого подвоха: один под левой коленкой – еще от трехколесного велика, второй – длинный, на запястье, от сетки с голубятни у Макдермотта. Шрам после аппендицита. В этом доме всяких несчастных случаев напроисходило сколько-то. Я еще совсем малявкой был, когда Лар, самый старший, съехал на велике с крыши сарая “на слабо”. Сенан – сам себе того и гляди несчастный случай, вечно налетал на что-нибудь, кухонный стол завалил, когда ногами в нем запутался. Но никого из нас дома не били, это уж точно.

Пацан пялится на меня, понимает, что я заметил. Теперь-то гонору в нем поменьше.

– Ну что, всё? – Это хиппушка голос подает.

Чей бы этот малой ни был из этих двух, ни та, ни другая не того сорта, какие детей порют. Может, поэтому об отце речь и не заходит.

– Извините, ага. Всё.

– Отлично, спасибо. – Она собирается, пятерку оставляет на каминной полке. У двери я спрашиваю, приведет ли она пацана завтра. Говорит, он явится.

После того, как хиппушка с пацаном уходят, Матерь призывает меня в кухню. Суетится.

– Фрэнк, сделай одолжение. Мне надо сбегать к Сисси на пару часов, помочь ей с клиентами. Ты дома?

– Не знаю. А что?

– Берни чуток приуныл. Та встреча, какая у него в Дублине была. Надо было мне с ним ехать.

– Что за встреча?

– Фрэнк, если тебе есть дело до его благополучия, чего сам не спросишь? Он мне ничего не рассказывает, – говорит она и натягивает жакет. – Хочу, чтоб он был не один. У Сисси примерка с детским хором к Волчьей ночи. Я ей подсобляю с кройкой. Очень мудрено. Эти тройняшки у Кирнанов здоровенные как я не знаю что, а сами еще только в среднюю садовскую группу ходят. Дополнительную полосу сбоку вшивать приходится.

– Что на ужин?

– В холодильнике пиццы. На глубокий противень. Если ветчину счистишь, должно быть съедобно. Мне пора, я уже вся на ушах.

В том, что касается первоклассных ужинов, Матерь наша – звезда. Она ничего не стряпает уже много лет – с тех пор как вышла работать в супермаркет к Моррисси. Уж как ей там это удается, неведомо, но всегда найдется пицца-другая, завалившиеся за холодильную камеру, или же замороженный пастуший пирог, который случайно разморозился.

Как только Матерь удаляется, я иду узнать, не хочет ли Берни, чтоб я метнул в духовку и на его долю. Дверь в спальню у него заперта, и он мне даже не отвечает. Я слышу, как он там сопит. Когда он в приличной форме, никому его не переплюнуть. С ним от смеху заболеть можно. Но когда он вот такой, хоть иди напивайся. Пиццу я ему все равно сделаю.

Когда я доедаю первую пиццу, он все еще не спустился. Едва я берусь за вторую, как Скок присылает сообщение насчет потусоваться – в нашей округе. Я помню, что Матерь просила меня посидеть с Берни, но если он весь вечер собирается торчать у себя в комнате, какая разница, есть я дома или нет? Пишу Скоку, и он тут как тут. Мы уже готовы выдвигаться – и вот спускается Берни в халате и трениках.

– Порядок, Берни, – Скок ему.

– Порядок, Скок, – Берни ему, а сам ко мне спиной поворачивается и лезет в буфет за кетчупом. Кажется, у него глаза накрашены.

– Мы пинту выпить. Хочешь с нами?

Скока я готов прибить. Берни нас всех своим настроеньем утопит.

– Да с ним порядок, – я такой.

– Я не против, – говорит Берни. – Куда идете?

– Как обычно, в “Хмурого Дойла”.

– Порядок, – Берни такой, а сам остальные куски пиццы заглатывает. Топает наверх переодеться. Ё-моё. Возвращается, лицо умытое, волосы в геле, готов на выход.

– Клевая рубашка, – Скок ему.

Берни доволен, как слон. Рубашка новая, небось в Дублине взял. С рисунком, но очень по фигуре. На ком-то смотрелась бы по-мудацки. Но Берни умеет такое носить. По крайней мере, не та, в какой он тут на днях спустился, – девчачья блузка дальше ехать некуда.

Скок болтает всю дорогу в город, ни на какую волну между мной и Берни внимания не обращает. Жалею, что вообще согласился на эту пинту. Ждем на переходе через Кеннеди-авеню, мимо проезжают эти долбодятлы на “тойоте”, “Слипнот” у них на всю катушку или какая-то еще лабуда в том же духе. Один опускает стекло.

– Блядский пидор, – орет и из окна херачит чем-то в Берни. Попадает ему по руке, окатывает рубашку сбоку. Пакет молока. Кто катается на тачке и пьет при этом молоко, бля?

– Паршивые блядские дикомрази! – орет им вслед Скок и мечет свою колу в заднее стекло. Кола обливает машину, но та катит дальше.

– Ты их знаешь? – говорю Берни.

– Нет.

Как, нахер, они его в толпе углядели, он же просто стоял?

– Кажется, выпивку я все же пропущу, – говорит Берни, пытаясь промакнуть мокрое пятно другим рукавом.

– Забей, – говорит Скок. – Пойдем, по одной.

– Ага, – поддакиваю, хотя немножко не уверен.

– Никто и не заметит, – Скок ему, хотя видно, факт, что весь бок у рубашки насквозь.

– Может, в другой раз.

– Этот город кому хочешь мозги вынесет, – говорит Скок.

– Ага, – Берни ему и разворачивается. – Пока.

На его месте я пошел бы домой, хорошенько посмотрел на себя в зеркало и изменил себя до последней блядской крошки, до полного исчезновения. Я б из себя что-то такое сделал, чтоб не выделяться на публике никак. Но Берни не таков. Хвост пистолетом – и пошел, весь из себя клевый.

– Тут как в Средневековье, – Скок мне. – Надо этим летом убраться отсюда.

И дальше выезжает на свою любимую тему: если б сколотить чуток деньжат на перелет – до Бразилии или Аляски, скажем, – работу нашли б запросто. Вечно у Скока большие планы, вот только денег не хватает.

Сворачиваем на Мардайк-стрит к “Хмурому”, и тут Скок объявляет, что ему сперва надо проверить сигнализацию в доме у Рут.

Там он сразу отправляется к хомячкам в прачечный чулан. Никаких новорожденных. Озирается – все проверяет. И тут до меня доходит: он же ключи от машины ищет.

Ну и, само собой, запирает он дом, мы уже собираемся двигать – и тут он достает из кармана эти ключи.

Но когда Скок наставляет брелок на машину, та не отзывается. Я тоже пытаюсь – ничего. Наконец до нас доходит: это не от “лексуса” ключи. Ну конечно, никто не собирался оставлять Скоку такой подарок. Это от Рутиной “хонды-джаз”, припаркованной сбоку. Скоку хоть бы хны.

– Можем быстренько сгонять в Ати, глянем на ту группу, – он мне, пока сам откатывает назад водительское кресло в лошняцкой вырвиглазно-зеленой тачке и поправляет зеркало.

Чего б и нет? Берни небось остаток вечера просидит дома, закисая у себя в комнате. Мне его жалко, но он последнее время какой-то сложный. В прошлом году перестал тусить с нами, ни на какие вечеринки в колледже меня даже не зовет. Видать, решил, что я его позорить буду перед новыми чуваками. С тех пор, как выпал из обоймы, со мной почти не разговаривает. Просто какой-то клубок скорбей по дому катается. Если не считать его вылазок с ночевкой в Килкенни или Дублин – оттуда он возвращается весь распушенный. Не хочу сказать, что я по нему не скучал поначалу, но сейчас уж как есть.

Наверняка уже вылез в Сеть и всем рассказал, до чего хреновая у него жизнь, и город этот – помойка, а братец его… ну, что уж он там про меня говорит, наплевать. А если Скок поведет бодренько, вернемся задолго до того, как проявится Матерь.

– Ну давай, чего.

До Ати мы добираемся за двадцать минут. Мне ссыкотно, что нас полиция прижмет, но Скок не парится, как ветер, и даже лопает шоколадные эклеры, которые я нашел у Рут в бардачке.

Бросаем машину за церковью и топаем в “Фицпатрик”. Там почти пусто, никакой движней не пахнет. Все равно быстренько решаем по одной и, по совету бармена, пробуем заглянуть в “Эсквайр”. Не прикольно. Двигаем дальше и в итоге оказываемся в “Наследии вдовы”. Там в одном углу дуются в карты, а в другом вроде как женский кружок вязанья и трепа. Из этих подходит одна, заказывает водку с колой. У нее за ухом вязальная спица, сама смазливая, но ей точно за тридцатник. Скок предпочитает женщин постарше. Уж не знаю, насколько постарше, но знаю точно, что с той, которая рулит “Ювелирами Дуэйна” в торговом центре “Брукфилд”, он домой ходил. Эта смотрится классно, но она того же года выпуска, что и Сенан, а значит, ей даже за сорок, железно.

Скок принимается обсуждать с этой всякие тонкости вязанья. Потом идет глянуть, что они там за свитеры и пинетки вяжут. Он-то не пьет, а я всасываю пинту за пинтой. Все думаю о тех козлах с молоком. Надо было, может, за ними проследить. Встает заказать еще одна из вязального кружка, улыбается мне. Сережки у ней – здоровенные такие кольца. Помню, у Джун были сережки, и еще одна сверху на правом ухе. Помню ее – золотой шип, – а вот остальные какие были, хоть убей, вспомнить не могу. Все думаю о ее ушах.

* * *

По пути домой я, кажись, уснул. Дальше помню только, что сижу на крыльце у себя дома. Встаю, вынужден сесть обратно. Опять ключи потерял. Скок кидает камешки в окно Берниной спальни.

– Ё-моё, тише ты, Скок. Матерь меня уроет, если ее разбудим.

Надо думать, мы устроили нехилый шум, потому что через выпас топает Эйтне Эгар, дочка Сисси.

– Эйтнеприветдобрыйвечер.

На меня она внимания не обращает, шепчется со Скоком. Улавливаю несколько слов: “скорая”, “драка” или что-то в этом роде.

Оказывается, Берни увезли в Святого Луку на “скорой”, в полуобмороке. После того, как мы с ним расстались, он пошел выпить. В “Старую Вик”, самую большую распивочную в городе, ввязался в ссору с какими-то пацанами. Может, ввалили ему на улице, а может, сам упал, когда домой шел. Крови было сколько-то, и с запястьем что-то.

– Мать ваша по потолку бегает, – говорит она мне.

– А чего мне не написала?

– Пыталась.

Смотрю в телефон. Сел в ноль. Блядство.

Скок разворачивает машину, сует меня на заднее сиденье, мы катим в больницу в Килкенни. Останавливается на заправке, добывает крепкий чай и какую-то черствую булку, чтоб я сколько-то протрезвел.

– Порядок, Фрэнк?

– Ага. Не то чтоб Берни в первый раз что-то откалывал.

Первый раз Берни оказался по “скорой” в “травме” почти два года назад. Мы были в Ньюбридже – мы с Матерью. После того, как Бати не стало, она вдарилась больше в общение с духами, нежели в гадание на чае: каталась по всему графству и даже в Уиклоу и Килдэр, везде. Репутацию себе заработала будь здоров, пока фортели Берни не начали на ней сказываться.

В ту ночь он мотался по городу и искал себе на задницу неприятностей, каких можно было б избежать. Те ребята насовали ему в живот так, что порвали селезенку. Я когда в больнице его во всех этих трубках увидел, чуть не скончался. Думал, у меня сердце встанет, так перепугался за него. Но диву даешься, к чему только ни привыкаешь.

Без обману

– Ты чего тут? Где Матерь? – Первое, что Берни говорит мне, лежа на каталке в “травме”.

– Ее Скок домой повез. Пока ты спал.

Я не рассказываю ему, на каких херах Матерь таскала меня в коридоре за то, что я ушел пить свои пинты, а Берни оставил дома одного.

– От тебя несет, как от пивной бочки, – он мне.

– На себя посмотри. Медсестра сказала, тебя отпустят после утреннего обхода. Чего ты домой не пошел? Нарваться хотел, раз пошел в “Старую Вик”. Даешь веселуху, хоть в чем-то будешь первым.

– В чем? – Берни мне, а сам отвертывается от меня на койке так, что едва не скатывается на ручки какой-то бабке – та вся трусится, будто одержимая.

– Первым из братьев, кто шесть футов вниз осилит. – Я просто пытаюсь как-то разрядить все, но получается криво.

– Я всегда буду первым, – он мне. – Из нас двоих.

– На четыре минуты, – говорю. – Что, если учесть разницу между шестым и седьмым, – небо и земля. – Такое обычно ему фитилек прикручивает. Рождение паровозиком за ним следом означает, что дар наследую я. – Берни, возьми уже себя в руки.

Он молчит намертво.

– Тебе ж не обязательно оставаться в Карлоу. Да и в Ирландии, – говорю. – Чего б тебе не податься к нашим в Австралию? Тебе там самое оно будет. Сенан тебе работу легко найдет.

– На стройке?

– Устроишься в ресторан, или парикмахером, или как-то.

– Это жуть какой стереотип. В любом случае я нужен Матери тут.

– Если вот так будешь ей лет добавлять своими выкрутасами, то нет. Тебя ж мотает во все стороны.

Судя по тому, как он заскреб пятками по простыне, я его достал.

– Доктор Эванс, он специалист, он сказал… списки…

– Погоди-ка, – говорю. – Какой специалист? В каком это ты списке? – Ни шиша не понимал я, про что он толкует.

– Мне надо тебе сказать.

– Ты, блин, о чем вообще? Сказали, у тебя вывих запястья и ушиб головы. И все.

– Нет, доктор Эванс в Дублине. Он… и оценка… – И тут он отключается.

Чудно́ это – смотреть, как он спит. Стараюсь не обращать внимания на всякое, что происходит в “травме”, особенно на телесные звуки из соседнего отсека. Видать, я сам задремал, потому что открываю глаза – а он на меня смотрит. По виду, он в несколько более своем уме, и я его спрашиваю, что случилось. Оказывается, он увидал ту машину возле “Старой Вик”, узнал ее и решил зайти. Садится такой к стойке в своей рубашке, от которой молоком несет. И прям рядом мразота эта, дикари, которые в него пакетом бросили. Заказал себе водку с “Ред Буллом”, выпил и вышел. По его прикидкам, они за ним проследили и напрыгнули.

Не врубаюсь. Ну чего он вечно высовывается. Чего не позвонил нам со Скоком, мы б ему подсобили. Или вынули бы оттуда.

– Тут больше, чем кажется, – говорит Берни. – Я не… потому что я уже… – Язык у него заплетается. Берни закрывает глаза, и мне кажется, что он вроде как опять засыпает.

– Я женщина, – говорит он, глаза все еще закрыты. – Внутри.

Я не уверен, что расслышал.

– Что? Да из тебя, блин, такая же женщина, как из Ковбоя Мальборо.

Он тыщу лет не говорит ничего. Потом шепчет:

– Ковбой Мальборо был геем.

– Заткнись, – говорю и толкаю его в руку. Он обдолбан вдребезги – уж какие они ему там обезболивающие вкатили. Говорю, чтоб попытался уснуть, а сам иду курить.

Он знал, что я это погуглю, и действительно – как только выхожу из палаты, сразу смотрю, что там про Ковбоя Мальборо. Их прорва была, в основном поумирали от рака. Один, может, двое были геями.

Из автомата в приемном покое беру бутылку колы. Ужасно скрутило на стуле какую-то деваху, она держится за живот и с содроганиями стонет. Пара стариков ждет очень тихо, не разговаривает, оба смотрят прямо перед собой. У него лицо серое, руки вцепились в колени. У нее безостановочно движутся губы. До меня доходит: она молится. Дичь херовая тут происходит у людей, а этот идиот, братец мой, просто лезет в неприятности, как в горячую ванну.

Возвращаюсь к нему, стою рядом, пока он не просыпается.

– Слушай. – Я перехожу на шепот, чтоб отвадить бабку с соседней каталки. С трясучкой своей она совладала и теперь чуть ли не валится с койки, уши развесив. Тут оно куда интересней, чем сидеть дома с кошкой и смотреть “Улицу Коронации”[23]. – У тебя выдалась дурная ночь. Тебе надо остыть, собраться с мыслями.

– Я знаю, где взять гормоны, – шепчет он. – В интернете.

– Что за херня, – говорю. – Они тебе любое говно сраное могут продать. Не знаю, чего тебя носило в Дублин. Тебя это выводит из равновесия.

– Равновесие надо держать тебе, а не мне, – говорит и отворачивается. – Знаешь, земля под тобой вертится постоянно. – Меньше минуты проходит, и его вырубает.

* * *

Выписывают его часов в восемь утра. Пара швов и паршивый вывих запястья. Всю ночь мы оба задремывали и просыпались, что, конечно, облегчение, потому что я не знаю, что ему говорить. Я, правда, сказал, что это он сам нарвался, полез к этим пацанам. И намекнул, что у Матери сердце поэтому в узел, может, он помалкивает из-за этого. Ни я, ни он о том остальном, что он там мне грузил, не заикаемся.

Скок позвонил спросить, не надо ли нас забрать, но я договорился, чтоб после своей ночной смены в столовке нас подбросила Ма Бирн. Ей до смерти хочется послушать из первых уст, что произошло, но Берни у нее на заднем сиденье делает вид, что спит, а я не рассказываю ничего. Дома он сразу топает к себе. Матерь на меня ноль внимания, уходит наверх вслед за Берни.

Покемарить удается пару часов, а когда просыпаюсь, голова у меня та еще. На работу опять опоздаю дико. Две кружки чаю, крепкого, как мазут, кусок тоста, но я все еще не в себе. Матерь спускается и забирает кусок, который я только что намазал. Со мной ледяная, будто это я Берни отделал.

– Собираюсь взять отгул по болезни, – говорю.

– Да ладно? И это при том, что в доме есть по-настоящему нездоровые. – Кивает на чайник.

Встаю, завариваю ей свежего.

– Ни к чему тебе здесь, – говорит. – Я сегодня свободна по-любому, так и побуду с ним.

Можно подумать, я дома из-за этого собирался остаться. Я, блин, вымотан. Но нет моих сил сидеть и слушать весь день, как она о нем кудахчет, а меня шпыняет почем зря.

– До скорого, сын. – Больше ничего не говорит, а когда я двигаю на выход – даже не смотрит на меня.

* * *

Выволочку я получаю еще и на работе – от босса за опоздание. Выкладывать, почему я опоздал, не хочу. Но Скок, похоже, что-то сказал, потому что погодя Деннис подходит ко мне в столовке, пробует заговорить о каком-то там футбольном матче сегодня по ящику. Ну нахер.

Вой циркулярок выпиливает мне мозг по кускам. Как ни подумаю, что́ там Берни задвигал ночью, оно у меня не стыкуется. Вот буквально не складывается одно с другим. Мы все подозревали, что Берни гей, еще до того, как он нам сообщил, так что сюрприз был невеликий. Он вечно залипал на другие темы, не как я или остальные наши братья: случился у него полный загон по эмо, ногти красил и вся прочая хрень. Дофига таких парней. На втором году[24] он даже изображал Бейонсе на школьном концерте. И довольно неплохо вышло; не РуПол, но чем бы дитя ни тешилось.

Но вот эта тема с женщиной – совсем не вид сбоку. Не знаю, что и думать. Говорил мне, что ездил несколько раз к консультанту из колледжа, но что там за врач в Дублине?

Понятное дело, это его жизнь и все такое, но чего ему теперь-то неймется? Адриан Келли из обрубочного – гей, но он же никого в это носом не тыкает. Даже играет полузащитником за “Эйре Ог”[25].

Разворачиваю погрузчик и чуть не сношу угол бытовки, где у нас контора. Младший Хеннесси дрыхнет за распилочной, меняюсь с ним. Он в восторге – как вышел на работу в прошлом месяце, так до смерти хотел покататься на погрузчике. Немного прибираюсь, после чего сачкую за цехом. До зарезу покемарить надо, и я где-то в полчетвертого потихоньку сваливаю.

* * *

Матерь в кухне, принарядилась, собирает сумочку.

– Где Берни? – я ей.

– Попробовал немножко поесть в обед. Ушел в постель, очень взбаламученный.

Заглядываю в холодильник, вытаскиваю кусок сыра и помидор.

– Может, тоже прилягу ненадолго.

– Ты дома будешь? – она мне.

– Ага. Я никакущий.

– Пригляди за ним. Мне надо по делам.

– Сквозь дверь его спальни я видеть не могу.

– Не умничай, Фрэнк, – говорит она, – тебе не к лицу. Не бросай его в этот раз.

Она все еще на меня дуется. Сама-то никакой ответственности за то, что просидела у Сисси допоздна, пока волчьи уши эти дебильные пришивала да лясы точила, не берет.

– Что на ужин?

Ужин нам с Берни она уже сунула в духовку – на потом.

– Не таскай картошку у него из тарелки. Он только что смерти в лицо глянул.

– По собственному желанию. – Как вместе с ду́хами учить уму-разуму горюющих вдов или уповающих девиц, так она молоток, а когда дело касается Берни, так из Матери веревки вить можно. Пора ей уже разуть глаза на его выкрутасы.

– Он не виноват, – она мне. – Мне кажется, он в какой-то предыдущей жизни был Кеннетом Уильямзом[26].

– Господи ты боже мой, эк он быстро обернулся-то, – говорю, прикидывая в уме арифметику.

– Аура у того человека была сопрелая, – гнет свое Матерь, – его поэтому в рождественские серии “Так держать”[27] не брали.

– Мама, отстань ты нахер со своими аурами.

Это просто ревность из нее прет. Помимо того, что она чуть ли не полностью не различает цвета, по аурам у нас в основном сестры из Грегнаманаха[28], они этим уже много лет занимаются. В прошлом году, когда Берни приуныл, ей пришлось отменить сеанс, который она должна была провести в Тинриленде[29], и его в итоге провели сестры “Красота ауры в глазах смотрящего”. С тех пор ее больше не приглашали.

– Тебе не видно, Фрэнк, но Берни очень уязвим. Его сбил с панталыку этот врач из Дублина.

– И что там за врач?

– Я толком не смогла разобрать. Думаю, это его консультант из колледжа отправил. Чтоб привел себя в порядок, а потом вернулся учиться. Что б там ни происходило, он сам не свой.

Она и половины не знает. Копаюсь в жестянке с лекарствами, ищу обезболивающие.

– Нурофен-плюс нужен? – она мне. – За жидкостью для мытья, под мойкой. Мне страшно, куда голова Берни может его увлечь. Лучше перебдеть.

Вообще не врубается.

Смотрит на часы.

– Может, чаю быстренько успею хлебнуть.

В знак примирения мне позволяется заварить для нее чай. Матери до зарезу охота рассказать мне, куда она собралась. Выясняется, что Лена вернулась домой вчера, но оставила кой-какой багаж на станции. Матерь едет с Муртом забрать его – лишь бы нос свой сунуть.

– Чего он ее не выпрет на все четыре стороны?

– Все не так-то просто, Фрэнк. Кровь – не водица. Она по Уилановской родне очень творческая натура. Полдела в этом.

Наливаю себе здоровенную кружку чаю.

– У меня голова чугунная. Пойду наверх.

Прохожу мимо ее стула, она меня берет за руку.

– Люблю тебя, сын.

– Я в курсе.

Стучу в дверь к Берни. На голове у него наушники, завернулся в одеяло на кровати, будто сейчас разгар зимы, а не солнечный денек.

– Порядок?

– Шикарно, – говорит. – Пока ты не начал, я тебе сразу скажу: я не жалею. Буду пить в любом пабе, где захочу. Не стану я прогибаться перед вахлаками из этих едреней под Тимахо[30]. Это мой город.

Я все пялюсь на повязку у него на лбу, зная, что под ней у него пять швов. Он говорит, один из тех парней пытался сунуть одежные плечики ему в ухо. Что-то сомневаюсь, что на дороге у паба нашлись бы плечики. Хотя всякое, наверно, может быть. Пакет молока ж нашелся у них в машине, так что поди знай.

Понимаю, что мне полагается гнать на тех пацанов, что так обошлись с Берни, и я гоню. Но вот гляжу я на него – лежит в постели, перелистывает сообщения в телефоне, и смотрится все это так, будто у него обычная похмелюга. Злюсь я на него – что он нам все это устроил. В последние несколько лет одно и то же: то на драку нарвется, то желудок ему промывают. Тусуется с шизиками, которые из дурки почти не вылезают.

– Если ты просто выпить хотел, поехал бы с нами, – говорю.

– Мне надо куда больше, чем просто выпить. Не помнишь, что я тебе ночью говорил?

Отвечаю ему, что в больнице был совсем набекрень, а уж Берни и вообще не в себе. Надеюсь, на этом он разговор и бросит. Я весь замордованный. Но какое там. Он, типа, считает, что у нас в больнице состоялся какой-то великий разговор, так что я теперь целиком прогружен и все зашибись. Начинает мне объяснять, как он ничего не знал, но в то же время всегда знал, и что он ходил в эту группу в колледже, гей-группу, и знал, что такое возможно – то, что ему нужно проделать. Ему неймется вывалить, каково ему было в детстве, будто меня тогда рядом не существовало. Говорит, какое это облегчение – все рассказать. Задвигает про эту группу, куда он ездит в Килкенни, и про женщину, она трансгендер, он у нее иногда ночует в Дублине, у нее что-то типа хостела, или ночлежки, или что-то такое.

– Я тебя знаю, Берни, – говорю, – и ты гей, и я не против. И никто не против. Может, просто… ты сам не свой.

– Именно, – говорит и палец на меня наставляет. – Не свой.

Вечно он мои слова мне же в споре и возвращает.

– Это ж муть какая-то. Может, с психическим здоровьем что-то, – говорю. – Чего б тебе не оставить все это в покое на сколько-то?

– Не могу.

– Почему?

– Время. Вот почему. Хочу начать свою настоящую жизнь сейчас же. Я знаю, кто я. Не хочу обернуться однажды и выяснить, что провел лучшие годы в этой скорлупе себя. – Слова прут из него, плывут мимо моей головы. Все, о чем он толкует, – это как из телевизора кто-то, а не мой брат-близнец Берни. Не стыкуется оно с нашей жизнью.

А потом он садится на постели и говорит, что ему надо кое о чем меня впрямую попросить.

– Фрэнк, – говорит и глядит на меня в упор. – Мне надо знать, что ты за меня.

Я всегда был за него – как и он за меня. Но я не догоняю, во что влезаю со всем этим. Он даже не ждет, пока я отвечу, и начинает вываливать про других людей, до чего они охренеть какие потрясные, и все его, избитого, поддерживают. Это совсем не то же самое, что номера для концерта ставить или изгаляться в Материном халатике, распевая под Бейонсе. Все думаю о программе, которую в прошлом году видел, кажется, даже вместе с ним, – про мужиков, которые были женщинами, там были и геи, и натуралы. У некоторых дети. Он, что ли, сидел рядом со мной и думал, что он такой же, как они? У некоторых даже операция была. Про это он не говорит, но зайдет ли так далеко, чтоб перестать вообще быть самим собой?

Он замолкает, а потом говорит, что я ему так и не ответил.

– Конечно, – говорю, лишь бы заткнулся. – Я за тебя.

– Как бы ни сложилось?

– Как бы ни сложилось.

Это, похоже, его удовлетворило.

– За вычетом того, когда ты лезешь в драки с тупыми амбалами, – говорю, собираясь на выход. – В таких раскладах ты сам по себе.

Задергиваю шторы у себя в комнате, падаю на кровать. Мысли копошатся у меня в голове, как черные пауки. Но я хотя б один тут, покемарю в своей комнате, а Берни по-прежнему сопит у себя. Как так получается, что у него вечно все по полочкам? А если и я железно убежден в том, во что сам верю? Берни, ты мой брат, и точка. Как тогда?

Бати не стало так быстро – вышел с Мосси через двор, сел в машину и не вернулся. Чистый несчастный случай, все так говорили. Лопнула покрышка, машину развернуло, и парапет у моста не выдержал. Был – да сплыл. Я всегда представлял, как мы будем с ним бок о бок исцелять людей, как он мне все объясняет, может, я б его возил, когда состарится. А дальше взял бы дело в свои руки. Целого такого будущего тоже не стало.

Через четыре месяца после того Мосси исчезает бесследно – как раз когда нам бы чуток его безумия не повредил. Сказал Матери, что не может жить в доме с муками совести. Когда кто-то уходит вот так, на ровном месте, догоняешь, что такое может случиться еще раз – в любой миг. Если Берни действительно полезет в эту херню, у меня поверх всего еще и брата-близнеца не станет. Это для кого угодно ни в какие ворота.

Излечение пацана

Жужжит телефон. Скок: Все путем? Отвечаю: ага потом поговорим. Видать, уснул, потому что дальше прихожу в себя, когда прилетает сообщение от Матери: ужин в духовке глянь берни лишай 6.

Который час-то? 5:45. Ё-моё. Джун и пацан, к шести. Надо привести себя в порядок. Сдираю с себя футболку, натягиваю чистую. Снимаю обратно и надеваю рубашку с коротким рукавом. Блин. Придется и треники снять, раз я в рубашке. Стук в дверь доносится, аккурат когда я без штанов. В тубзик хочу сил нет. Замечаю стопку чистого белья – вот спасибо, Матерь, – хватаю свежую футболку, натягиваю обратно треники.

Ополаскиваю руки и тут слышу еще один стук. Уму непостижимо, я забыл, что Джун уже пришла. Или не Джун. Может, хиппушка.

Открываю, стоит пацан. Рядом Джун.

– Вид у вас удивленный, – говорит.

– Занят был кой-чем, – говорю.

Она одуреть какая чумовая. Пацан тащит на себя цветок из Материной шпалеры, которая возле двери.

– Хочешь ей цветочек подарить? – И ухмыляется такой.

– Конор, не трогай, – говорит она.

Проходят в дом, а я пытаюсь сосредоточиться, но я никакущий, ни отнять, ни прибавить.

– Босой, – говорит пацан.

– Ага, переобувался. Недавно с работы.

– Приятно, – говорит Джун.

– Что?

– Сбросить обувь после долгого дня.

Пацан сгибается пополам, я на него зыркаю.

– Было дело, я бегал, – говорю. – Босяком… в смысле, босым. – Разворачиваюсь, потому что чувствую, как у меня краснеет шея. – Пойду возьму тряпицу. Заходите в гостиную.

Ухожу в кухню, вынимаю из коробки тряпицу. Возвращаюсь и вижу, что с полки над телевизором пацан берет медаль.

– Это что? – спрашивает.

Джун встает, откладывает телефон.

– Конор, трогать чужие вещи нехорошо. Тебе же не нравится, когда Пи-Джей лезет в твои карточки.

– Не беда, – говорю.

Она отбирает у пацана медаль, кладет на место.

– Тут их много. Вы, наверное, будь здоров какой бегун.

– Они в основном брата моего Берни. Но некоторые мои. Если считать эстафетные, может, и немало наберется.

Пацан выставляет ногу, не успеваю я спросить, как дела.

– Смотрите, мистер, почти прошло.

На коже теперь лишь бледная красноватая тень-кружок. Красота.

– Завязали тому бесу хвост узлом, – говорю, а сам пацану подмигиваю.

Берусь возиться с его ногой, а у самого тем временем башка изнутри плавится от того, как разговор о ногах развернулся. Ну то есть я правда бегал, но бо́льшую часть тех медалей получил не я. Может, два процента и мои, то есть вранье, значит, на девяносто восемь процентов, выходит? Хоть я и помогал Берни тренироваться, ездил рядом с ним на велике вдоль Барроу[31]. Может, сколько-то процентов от тех медалей оно и составляет. Я был в запасе эстафетной команды и участвовал в паре забегов. Если так, получается, что соврал я процентов на шестьдесят-семьдесят. Скажи я сейчас правду, она бы какая вышла?

Джун сидит на диване, волосы у нее сегодня уложены по-другому, стянуты назад, но все равно не туго.

– У вас, похоже, и впрямь есть дар. Буду иметь вас в виду, – говорит. – Вечно то сыпь, то чесотка. И со вшами все время воюем. Если б вы и их умели убирать, озолотились бы.

Господи. Не стыдливая она, это уж точно. Большинство людей ни в жисть не признается, что у их детей чесотка. Или вши. А ей хоть бы что.

– У вас сколько?

– Что, простите? – говорит, опять отвлекшись на телефон. – Сейчас пять.

Сейчас? Чувствую, как у меня на лбу собирается пот. Жуть как жарко уже; когда последний раз дождь был вообще – вот чтоб лил?

– Вы в порядке? – спрашивает.

– Ага, шикарно. Лето, похоже, вполне приличное вырисовывается, а?

Ей так неловко за меня, что я с ней о погоде, что она уходит в другой угол комнаты осмотреть Материну коллекцию. Мы ее едва замечаем, но там есть на что поглядеть – целую стену занимает. Матерь коллекционирует всевозможное барахло, у нее сотни разных хреней навалены на полки. Собирает она повсюду, много чего поступает от Мурта. И тут Джун кладет руку на эту фиготень. Матерь клянется, это столетней давности выпрямитель для волос, но Берни утверждает, что у этой приблуды назначение куда менее гигиеничное. Надеюсь, Джун меня про нее не спросит. Берет старую стеклянную бутылку из-под молока, возвращает в точности на место.

– Поразительно, – говорит Джун.

– Она ее начала много лет назад. Теперь не остановить.

– Покупает в интернете?

– Нет, она не покупает ничего.

У Материного коллекционирования целая куча правил, понятных только ей одной. Например, на эти полки она ничего не покупает. Вещь должна так или иначе прийти к ней сама. Но даже если купить ей что-то в подарок, она еще подумает, ставить это на полочку или нет. И пусть это даже очень дорогая вещь, дело не в цене. Пригодились все открытки, полученные от Мосси после того, как он уехал. Последнее ее любимое – обкатанные осколки стекла с какого-то пляжа в Австралии, присланные Ларом.

– А где она такие полки взяла?

– Я ей сделал. Я работаю на лесопилке. На заказ работаем кое-что. Ну, я обычно нет, но… умею.

Как мебель это не на всякий вкус, но зато я это обустроил точно так, как Матери надо было. Кое-какие мелкие детали, чтоб понарядней. То-то она удивилась, когда в тот день спустилась в гостиную.

– Это ей на день рождения в прошлом году.

– Какой-то значимый?

– Угу. И она чуток грустила. Берни, брат мой, он всех наших попросил участвовать.

Матерь глазам своим не поверила – ожидала, что я ей обычный букет цветов притащу из гаража. Полки эти ее прям в восторг привели, хотя это вообще-то просто деревяшки да дюбеля, но я все же хорошо постарался, пока делал. Разжился классными длинномерами, оставшимися от церковных скамеек у Мурта в сарае. Мы со Скоком вынесли старые полки, пока Матерь спала, и поставили эти. Я даже сфоткал, как оно все было, чтоб расставить все в точности по местам.

Пацаны прислали из Австралии бутылку шампанского и кенгуровые какашки. Какашки оказались шоколадом, но Матерь похохотала нормально так с этого дела. Прилетела очередная открытка от Мосси – фото его самого на рыболовном траулере и чумовой стишок собственного сочинения. С марками из Марокко. Бородища у него как у чувака из Аль-Каиды. Матерь все ждет увидеть его в новостях из Сирии или Ирака, но этот идиёт может запросто тусоваться с отцами Святого Духа в Килтегане[32].

– Вы в порядке? – спрашивает Джун. – У вас вид уставший.

Говорю, у меня голова забита всяким, бормочу, дескать, ночью был несчастный случай.

– В больницу мотались? – спрашивает, вид у нее озабоченный.

– Не. – Ни за что не буду я вдаваться в эту херню про Берни. – С другом. Оказалось, ничего страшного.

Вместо того чтобы гнуть эту линию дальше, я ляпаю:

– А подруга ваша не здесь?

– Что? – спрашивает она.

– Та, другая женщина. Ваша… – приходится еще раз это произнести, – ваша подруга.

– Как-как? – говорит она и смотрит на пацана, будто это все его проделки. Тот театрально пожимает плечами.

– Вчерашняя.

– Марисса?

– Я не уловил ее имени.

– Мы вместе работаем. В детском проекте на Баррак-стрит.

– Не понял.

– “Живые дети”. Я работаю с подростками.

Чесотка, вши, куча малышни. Теперь мне все ясно – это новое место для малолеток с херовым детством. Хеннесси вот только что про это говорил на работе – что у Каролин Райлли пацан посещает какое-то место на Баррак-стрит, чтоб голову на место поставить ему после того, как папаша его сдернул с мамашиной сестрицей. Малец с катушек слетел напрочь – уехал на газонокосилке на парковку перед “Лидлом”. Чуть ноги какой-то старушке не оторвал, завалил ей тележку у столбиков. Хеннесси гонками с перегрузом увлекается, рядом с парком Гоуран, так он наткнулся там на эту команду с целым выводком детворы. Какой от этого прок, спрашиваю. Нам давали по башке и выгоняли дрова рубить на неделю. А Скок говорит, мать жрет снотворное и в отключке с утра до ночи. Сказал, что ребенок, считай, сам себя растит с восьми лет. Пусть спустит пар на гонках, говорит, – все лучше, чем петарды в почтовые ящики запихивать.

Короче, Джун, может, пришлось в колледже учиться для такой работы, и я поэтому до нее не дотягиваю, автоматом. Не могу придумать, что б такого сказать. А потому говорю:

– Вы на гонки с перегрузом ходите? С ними?

– Что? – Они с малявкой таращатся на меня так, будто у меня шарики за ролики заехали прямо при них.

Малец корчит рожу и повторяет слово “гоооонки” врастяг, будто оно иностранное.

– Я закончил, – говорю. – Теперь у него все в ажуре должно быть.

Оба быстренько двигают на выход. У двери она лезет в сумочку.

– Ну спасибо, – говорит и сует мне десятку.

– Ага. Увидимся как-нибудь.

– У меня пятерка была заготовлена – на тот случай, если б не сработало.

– Милости прошу, тащите его обратно, если что-то не устроит.

Пацан уже за калиткой, орет на компашку, которая гоняет в футбол на выпасе.

– Шучу, Фрэнк. Увидимся.

Отворачивается, собирается уходить, я расслабляюсь. На нее проще смотреть, когда она не лицом ко мне. За калиткой оборачивается и видит, что я на нее пялюсь.

Ушли. Остаюсь у дверей еще на минуту. Сад смотрится отлично. У Матери тут прорва цветов, она их насадила несколько лет назад, и они теперь прут как бешеные. В солнечный день прям сверкают, белые и золотые. Чуть ли не гипноз наводят.

Есть что-то в таких вот летних днях – все такое яркое, пахнет травой, дети носятся на скутерах и великах, все из себя хозяева жизни, будто лето вообще для них придумали. Меня от всего этого прет, но тут опять у меня в голове начинает заколачивать по-жуткому мешок молотков. Слишком много вверх-вниз за сутки, да еще и похмелюга.

Закинувшись тарелкой жратвы, возвращаюсь в гостиную с двухлитровкой колы, задергиваю шторки от солнца и усаживаюсь тупить в вечерний телик с канала на канал.

Возвращение Бати

В день после сеанса, когда я весь в лоскуты, лучше всего плюхнуться в Батино старое кресло и пялиться в ящик. Переключаюсь между какой-то документалкой про рэп в Майами и пятьюдесятью самыми смешными случаями в футболе, которые я уже сто раз видел. Но как-то радует смотреть, как какой-нибудь футболист-мультимиллионер путается в собственных ногах или как у него резинка на трусах лопается.

Я, кажись, отрубился, потому что очухиваюсь и вижу, что Берни забрал у меня пульт и сидит теперь на диване с коробкой “Героев”[33] и пакетом тортилий. С забинтованным запястьем ему чуток неудобно.

– Порядок, бро? – он мне.

– Тебе кто шоколадки дал?

– Сам себе. Любовь к себе, чувак, – вот как это называется.

– “Мудозвон” это еще называется.

– Спецпредложение это было на самом деле. Матерь притащила в дом три коробки, по одной на каждого. Держи, – кидает мне пакет тортилий, – судя по твоему виду, тебе надо.

Я наворачиваю чипсы эти, а Берни перескакивает с канала на канал. По крайней мере половина передач, которые он заценивает, мне нафиг не уперлись. Но никаких сил спорить с этим задротом у меня нет.

– Кино посмотрим? – он мне. Вроде пришел в себя, держится так, будто у нас все нормально.

– Только не всякое тупое фуфло, – говорю. – И никакой иностранщины.

Он выбирает старую комедию, которую мы смотрели сто раз, “Тропик грома”[34]. Красота.

Бывает такое, когда похмелье потихоньку отпускает, но я и близко не в себе, мне это ощущение нравится. Я совершенно чумной, не могу сосредоточиться толком ни на чем дольше минуты, и в этом облегчение. Сегодня я с Джун ничего толкового не смог, но сил циклиться на этом у меня никаких.

Первая коробка шоколадок улетает у нас только в путь, мы спорим, кому идти в кухню за второй, и тут Берни заявляет с бухты-барахты:

– С чем тот пацан-то приходил?

Я знал, что он там наверху у себя подслушивает.

– Лишай. Убрали.

– Лишай. И, конечно, бородавки. Какие-нибудь признаки развития по части дара?

– В смысле?

– Ну, – заводит он, – Батя уже давно бородавки позади оставил, когда ему было – сколько? Десять? Одиннадцать? Перешел на язвы, опухоли и всякое прочее.

– Я вообще-то подумываю и за подошвенные бородавки взяться, – говорю ему. – У разных людей по-разному.

– При чем тут люди, бро. Я про сыновей, седьмых сыновей.

– Ты о чем вообще? Я и есть седьмой сын.

– Ты, без вопросов, полноправный сын. Вопрос насчет седьмого.

– Лоренс, Пат, Мик, Сенан, Мосси, – перечисляю. – Пять. Ты – шестой, а через четыре минуты я. Седьмой.

Поехавшие кукухи у него давно любимые птицы, что да, то да, но Берни обычно рассуждает вменяемо. А тут вдруг делается весь такой загадочный, подбирает ноги под себя и давай петь высоко так:

– “Твоя я сестричка, а ты мой…”[35]

– Только ты мне не сестричка, – говорю.

– Штука в том, что, независимо от того, кто об этом знает, я тебе она. А ты при этом возвращаешься на позицию шестого сына.

Я гляжу на него, он глядит на меня. Люди в свое время отличить нас друг от друга не могли, когда мы были маленькие, вечно путали – стрижки одинаковые и все такое. И мне трудно смотреть, как версия меня самого смотрит на меня самого, и понимать, что он не считает даже, что он – это он. Очень, нахер, глючно.

– Но вы заблуждаетесь, инспектор Морс[36], – говорю. – Как же, если я не седьмой сын, мне удается показывать дар? Вы разве не видели лав[37] Джеймза Макхью две недели назад? Бугристая жаба. Через три дня – рука невинной девы.

Берни что-то мастерит из шоколадной обертки – складывает фиготень типа птички.

– Эффект плацебо, – говорит он. – Это самое обычное дело при бородавках. Может, этот эффект вообще в большинстве болезней срабатывает. Сила убеждения.

Я что-то не врубаюсь, но в голове суечусь. Что да, то да, бородавки – всего лишь бородавки. Но тут я напоминаю Берни про Сисси Эгар прошлой зимой и про опоясывающий лишай. Кольцо огня по всей талии, она тогда сказала. За ночь такое не проходит, и она уже начала антибиотики пить, но уверенно заявила, что я все ускорил.

– Я б сказал, тут сила семи, а не убеждения, – говорю.

Он пожимает плечами.

– При Бате и впрямь происходило что-то особенное, не поспоришь.

Он это не произносит, но я понимаю, что́ он подразумевает. В Бате было что-то особенное, а в тебе нету. Не может же он всерьез считать, что, раз он решил не быть мне братом, дара у меня нет. Кто-кто, а он умеет усложнить мне жизнь; в усложненьях он всегда на шаг впереди.

– Слушай, – говорю. – Не знаю я, что у тебя там происходит насчет самоопределения и прочего, но дар – это у нас в семье самая суть. На много поколений назад.

– Фрэнк, на дар этот насрать всем, кроме тебя.

– И тех, кто приходит ко мне лечиться.

– И то верно, очереди у дверей круглосуточно.

– Бате было не насрать. Хотя б из уважения к нему не надо смешивать твои дела с моими.

– Как ни печально для тебя, не могу, – он мне такой. – Тебе надо, чтоб я был тебе братом, тогда ты седьмой сын. А я нет. И никогда не был, Фрэнк. В некотором смысле ты мне еще спасибо сказать должен.

– Чего это?

Он говорит, может, я тогда меньше напрягаться буду: не придется сравнивать себя с Батей. В голове у меня с дикой скоростью несется прорва мыслей. Если просто верить во что-то, оно же не меняет ничего, ничего не делает всамделишным, так? Ну типа, раз Батя и Матерь решили, что он мальчик, это же что-то значит. Он их сын. Ничего постоянного он в себе не изменил. Ладно, на здоровье, самовыражайся через длинные волосы и всякий там внешний вид, наряжайся, как новогодняя елка, если тебе так нравится, но так кто угодно может, а потом взял и переоделся. Но я ничего не говорю, потому что Берни умеет сколупывать твои доводы вплоть до того, что остаешься с тем, что́ сам он думает. У него насчет чего угодно все так ясно всегда, даже когда мы были маленькие. Он сразу знал: “Я туда не хочу, я это делать не буду”. Он сейчас так про все это говорит, что я вижу: он уверен, что мне он не брат. Берни – он из таких, кто способен весь мир убедить, что черное – это белое. А если так, мне-то что делать? С пятью старшими братьями, а не с шестью?

Беру пульт от телика и делаю погромче. Сказать мне больше нечего, да и Берни затыкается. У меня такое чувство, что если мы продолжим этот разговор, занести нас может куда угодно. Слова заводят в такие места, откуда уже не вернешься.

Он начинает вот это вот головой – мотать волосами из стороны в сторону. Они у него почти до плеч, но сейчас типа так покачиваются.

– Чего это у тебя с волосами такое?

– Укладку сделал, – говорит.

– Где?

– А тебе зачем? Хочешь рекомендаций?

– Ты ж не к Кайле ходил? Она треплется хуже подметки оторванной.

Матерь у Кайлы Куц – из постоянных клиенток, ходит к ней поровну и стричься, и сплетничать. Кайла эту новость по городу растащит, как масло по гренке: “Берни Уилан – он не только гей, но и женщина”. Не то чтоб мне было не насрать, но есть в городе такие, кто только и ждет, чтоб кто-нибудь высунулся, – они тогда раз, и его окоротят. И речь не только о Берни: мне самому тоже прилетало. Я ж его брат-близнец, ё-моё. Мы с ним плавали в потемках еще до того, как первый раз вдохнули. Это одиночное заключение на двоих – на девять месяцев. Даже после того, как родились, мы были неразлучны вплоть до последних нескольких лет. Видимо, с Батиной гибелью все изменилось. А может, все бы изменилось в любом случае, потому что мы уже не дети.

– Да я дурака валяю, – говорит. – Сам уложил сегодня.

– Что?

– Прическу. – Он взмахивает волосами, смотрит на меня весь из себя серьезный. – Батя вообще ничего тебе не говорил, что ли?

– Про тебя?

– Нет, про тебя.

Задумываюсь, что бы ему такого сказать в ответ, но тут открывается дверь. Матерь.

– Выбрось из головы, – он мне. – Пока есть люди, будут и бородавки, так ведь?

Матерь проходит прямо в середину комнаты, бросает сумки и плюхается перед самым экраном.

– Ребятки, – говорит, – свет свету рознь.

Берни пытается направлять пульт в обход Матери, чтоб сделать погромче. Но она выхватывает у него пульт и – пыщ – вырубает телик на беззвучку.

– Мы тут смотрим, вообще-то, – он ей.

– Можно записать на потом. Кто ждет, тот дождется. – Она ждет, смотрит на нас. Мы ждем.

– Так мы ждем, – говорит Берни.

В Матери что-то странно. У ней новая шляпка – островерхая такая фиготень из золотистого материала, но дело не в этом. У нее лицо другое, вроде как помягче или что-то. Может, имидж сменила.

– Свет, ребятки. Вся комната озарилась, все предметы на столе плавали в свете.

– Это где такое? – спрашивает Берни.

– У Мурта в кухне.

– Он, что ли, свет провел в шкафы? – спрашивает Берни не особо внимательно.

Матерь не слушает, прет дальше.

– Он так лился, что одни только силуэты видно, всяких форм и размеров. Как родиться заново в этот свет.

Не в первый раз Матерь возвращается от Мурта такая вот, голова кругом. У Мурта в гараже сбоку дома всегда была эта его мастерская починки обуви и изготовления ключей, но с тех пор, как Джанин ушла, он и комнаты набивает всякой херней. У него теперь вся гостиная и прихожая – типа комиссионки. Даже вывеску себе сделал снаружи: “Лавка Мурта”. Или же “Барахлавка” для всего остального мира. И в сарае на задах у него битком того же самого. Он свихнулся на распродажах и аукционах. Никогда не знаешь, что у него найдется в кухне: набор серебряных подносов, которые он надраивает, или какая-нибудь звериная шкура в чистке и растяжке. Временами отыскивает в своих вылазках такое, что, как он считает, подойдет Матери в коллекцию. В прошлом году эту дурацкую стеклянную фигурку петуха ей дал. Она его назвала Габриэлом Пустельгой и применяет для общения с потусторонним. Это ее личный дух-проводник.

– Он тебе дал что-то на полочку? – спрашиваю.

– Фрэнк, не беги поперед паровоза, – она мне.

В конце концов нам выкладывают все целиком. Началось с того, что Мурт с Матерью двинули на станцию. Приезжают они, а Лена уже там с Локи Дунном, начальником станции. Тот ей помогает перетаскивать гору коробок. Это сразу говорит о том, какая Лена манипуляторша, потому что я видел, как Локи прячется за своей стойкой, а рядом колясочникам приходится чуть ли не самим подъемник строить, чтобы влезть в поезд. Славится он тем, что даже для собственного согрева работать не станет.

Мурт не то чтоб ожидал столько Лениного добрища, а Лена не ожидала увидеть Матерь, тут они тары-бары немного разводят, и в итоге Матерь сидит на заднем сиденье, а на больном колене у нее деревянный ящик.

Когда добираются к Мурту, из коробок появляются статуэтки, несколько картин-абстракций и в целом груда рухляди. Выясняется, что Лена последние полгода жила в некой терапевтической общине, занималась там искусством и растила лаванду, а теперь вернулась, чтобы влезть в Муртово предприятие.

– А что такое “терапевтическая община”? – спрашиваю.

Сразу видно, что Матерь не очень в курсе.

– Ну, что бы там ни было, никакой выпивки или наркотиков и ранние подъемы вместе с солнышком. Кроме зимы. Зимой они в спячке. Без интернета. Не знаю, пользуются ли они там мобильными телефонами вообще. Она поэтому и не выходила так долго на связь.

– Черт-те что и сбоку бантик, – говорю.

– Охренеть, блин, – добавляет Берни.

Лена утверждает, что все ее барахло – настоящие духовные предметы. Среди них Пражское Дитя в ползунках и дредах – судя по всему, в точности того же размера, что и настоящее Пражское Дитя[38].

– Мелковато что-то, – Берни такой.

– Его тело усушили на реликвии, – отбривает Матерь, после чего берется описывать остальное.

– Зачем усушивать детское тело? – спрашиваю, когда Матерь умолкает, чтобы перевести дух. – А еще интереснее, как?

– Так же, как что угодно. Нагревом, паром.

У ней талант выдумывать всякую херь на ходу. Я и впрямь начинаю ржать и вижу, что Берни очень старается наоборот. Матери хоть бы хны.

– Они там придают вещам навороченности.

– Замороченности? – Берни, отвлекшись: он там чуток вкрутил звук, но негромко.

– Наворачивают всякое. Разрисовывают, украшают, – Матерь ему. – Типа нашивают блестки на Приснодеву Марию, боа из перьев накручивают. Вот такое.

Такой шизовой херни от Лены и ждешь. И, конечно, своим дружкам она пообещала, что они чуток деньжат сколотят, если спихнут этот хлам через “Барахлавку”. Она хочет, чтоб на Волчью ночь Мурт убрал свое из витрины и поставил туда их херню.

В общем, Матерь распознала пару знакомых лиц: кругленькое брюшко Будды под костюмом Бэтмена, а еще высокого темного Мартина Де Порреса[39] в балетной пачке и жемчугах.

– Но как только он появился из коробки, у меня взгляд сразу же к нему так и притянуло, – говорит она. – Едва устоял на краю стола, Падре Пио[40] его локтем пихал.

Не смогла удержаться, говорит, потянулась прикоснуться к лицу его.

– К лицу Мурта?

– Блин, статуи, идиёт. – Уходит в прихожую, а сама напевает “Когда увидела твое лицо”[41]. Возвращается с магазинным пакетом и вытаскивает оттуда эту деревяху.

Я подаюсь вперед, чтоб разглядеть поближе. На случай, если вы вдруг воображаете себе бюст типа как у киношной звезды или настоящую иисусоподобную статуэтку, оно тут совсем не то. Если есть в мире статуэток дерево уродства, эта хрень не просто обломала все ветки на пути вниз – она из пня вылезла. Это буквально полено, на котором очень грубо вырезано лицо и малюсенькое туловище. Если присмотреться, я б сказал, голова и туловище – не один кусок. Затылок, похоже, отпилили от большего куска, и кто-то приделал воротничок с приклеенными к нему вороньими перьями. Мазанули это дело плакатной краской – синий у глаз и по одной красной полоске на щеках: так раскрашиваются, когда в ковбоев и индейцев играют.

– Что за святой? – спрашиваю.

– Это задолго до того, как святых изобрели, – говорит Матерь, а сама вся распушилась от гордости. – Будьте уверены, этих бы отец ваш обошел стороной.

– При чем тут вообще Батя? – Берни ей.

– Никогда б не подумала, что смогу вновь влюбиться. В того же самого мужчину. Молния, стало быть, может ударить дважды, мальчики.

– Похоже, в этот конкретный сучок она била не раз, – Берни ей.

Матерь воздвигается перед Берни, лицо грозовое.

– Не смей так с отцом разговаривать.

– Что за фигня?

Мы все смотрим на эту убогую хрень на ковре. Чтоб мне нахер провалиться, если не цепляет меня вдруг, что эта штука на меня смотрит. Но быстро проходит.

Матерь убеждена, короче, что в этой фигурке сидит Батин дух. И, что характерно, Лена, как только вдуплила, что Матерь эту штуку хочет, решила не отдавать. В конце концов, когда Мурт с Леной взялись мощно препираться, Матерь фигурку под мышку – и ходу. Хошь как хошь, а она с ней ушла.

– Вот, мальчики, встречайте отца, – она нам. И на этом забирает фигурку и валит в кухню.

Шестой сын седьмого сына

Матерь к нам не возвращается, уходит к себе наверх. Наша реакция ее уела небось, а может, собирается уютно заночевать со своим возлюбленным поленцем. Я толком не знаю, что и думать. Берни говорит, через несколько дней у нее пройдет.

– А ты что-то заметил – ну, в фигурке той? – спрашиваю.

– Нет, конечно. Да и вообще, что за беда, если ей в радость. – И такой включает телик. – Милости просим на постой, Батёк – деревянный Божок.

– Что?

– Ну помнишь, “дилижанс несется домой в Сухостой”[42], – напевает он.

Уж он-то слова точно помнит: это одна из любимых Батиных песен. Батёк-Божок. Класс.

– Она скучает по нему, правда? – я ему.

– Ну да. Любовь это, наверно.

Замечаю, что один из кубков Берни лежит на полу за диваном. Может, пацан его стырить собирался.

– Та женщина, что вчера приходила с лишайным пацаном, – говорю, – на нее твои медали и все прочее сильное впечатление произвели.

– Да ну?

– Звать Джун. Работает с детьми. С неуравновешенными или у кого неприятности. Это не ее сын.

Берни пожимает плечами, принимается переключать каналы, ни на чем не задерживаясь.

– Я б сказал, интересная работа, – жму дальше.

Хотя я почти ничего не сказал, Берни выпрямляется в кресле и смотрит на меня в упор.

– Кстати сказать, я ее видел – смотрел в окно, когда она уходила. Заметил мелирование. И стрижка тоже милая.

Не знаю точно, что такое “мелирование”, лезу в телефон, чтоб глянуть. Но Берни уже закусил удила.

– Ты, значит, находишь ее интересной. Это интересно. Может, она тебя тоже находит интересным, Фрэнк. Знаешь, куда может обоюдный интерес завести? Если ты почешешься.

Не обращаю на него внимания, перелистываю уйму фоток с прическами, и все они по сравнению с Джун смотрятся очень липовыми.

– А что там Лена? – говорю, чтоб сменить тему. – Судя по всему, она прям-таки явилась не запылилась.

– Удивительно. Болтают, что она побила кого-то в том ее терапевтическом месте. На ферме под Туллоу[43]. Поэтому ей и пришлось ноги уносить куда подальше.

– Что? Это где ты слыхал?

– Фиг знает. Болтают.

Несколько минут мы смотрим какое-то реалити-шоу про парня и десятерых женщин на необитаемом острове. Барахло, но тут вдруг одна девушка тырит еду, влезает на дерево и следит за остальными, а сама обжирается. Во дает. Хоть и не очень поздно, мы уже зеваем – после прошлой ночи никакие. Берни уходит, я вскоре иду следом.

Лежу в постели – моя комната посередке между Берни и Материной – и слышу обоих: она слушает радиопередачи со звонками в эфир, он гоняет музыку и подпевает. Небось в наушниках – если честно, петь он умеет и получше. И тут я узнаю песню: “Переживем”[44]; Берни орет на всю катушку. Вот так подумаешь о том, как мы себя раскачивали этой песней на беговой дорожке, когда были помладше, – и куда все теперь девалось.

Бросаю в стену ботинок.

– Заткнись.

– Пошел ты.

Бросаю баллон с дезодорантом в другую стену.

– Мам, выпей таблетку.

Но и когда они успокаиваются, я все равно заснуть не могу. Берни забил мне баки. Вечно он голову морочит. Не дает мне покоя: а что, если мой дар застыл из-за этой темы с Берни?

Только сомненья-то мне в голове и не хватало. Когда кто-нибудь заваливает в дом со своими экземами или больными коленками или чем там еще, мне первому, прежде них самих, надо верить в исцеление. Поэтому Матерь таких успехов добивается. Она уверена на сто процентов, без балды, в то, что умеет общаться с тем, что по ту сторону. Я это вижу, когда она болтает со своей коллекцией на полочках. Вечно шутки шутит с теми стеклянными зверушками, заигрывает с малиновкой в цилиндре, у осьминога с брильянтовыми глазами спрашивает мнения насчет одежды. А когда с маленькими счётами беседует, голос у нее делается застенчивый. Говорит, они очень умные, в них мозг китайского философа. Временами она такая убедительная, что мне чуть ли не кажется, будто я слышу, как они ей отвечают. Ничего-то в этом доме нету простого. Мысли у меня уже мечутся как угорелые. Вот от чего Батя меня всегда предостерегал: от чрезмерного думанья.

– Ты слишком много думаешь, Фрэнк, и это не самая сильная твоя черта, – говорил он мне. – Оно все в делании. Не думай – давай-ка, берись.

С тех пор, как его не стало, я всюду вижу эту “найковскую” соплю и “Просто делай”. Одно – так рассуждать, когда ты Роналдо, и совсем другое – когда я.

Хочу уснуть, но пить охота жуть как, рот – как сухая тряпка. Решаю сходить вниз, заварить чаю, может, еще тост себе сделаю. Прохожу мимо Материной комнаты, дверь открыта, и я примечаю фигурку на полу, лицом ко мне. Я б и сам разглядел ее хорошенько. Захожу, беру, Матерь даже не шелохнется.

Жду, пока вскипит чайник, ставлю фигурку на сушилку. Уж как там, может, свет падает на резное дерево, но глаза эти смотрят прямо на меня.

Матерь велела смотреть в глаза – и она права. Берни говорил, что все дело в расстоянии между глазами и носом, что-то научное насчет того, что нас тянет смотреть на глаза и рот, и если глаза друг от друга подальше, как у этой фигурки вырезано, у человека голова может чуток пойти кругом. Особенно если нос ниже, чем должен быть. У некоторых людей бывают такие лица. Что да, то да – Берни, похоже, знает, о чем толкует. Вот как Эван, который за баром стоит в “Эсквайре Магуайре”, – у него странный вид, но от него тоже взгляд не оторвать. Анджела Макканн на кассе в “Теско” – она уродина, каких, блин, не сыщешь, но когда говорит: “Клубная карта есть?” – даже если хоть на миг встретился с ней взглядом, отвести глаза уже никак. И еще полбеды, если смотришь на половину ее лица, но как только она поворачивается взять у тебя наличные, обоими глазами к тебе – всё. Сперва тебе кажется, что никак их оба сразу не удержать в поле зрения, уж очень они далеко друг от друга, а нос подался куда-то вниз, но все разом тащит тебя с собой, как хорек – кролика, и ты ей в итоге чуть ли не двадцатку вместо десятки даешь.

С кружкой чая в одной руке я беру божка другой и несу его к столу. Знаю, это дурь, но тут надо мной некому ржать.

– Как дела, Батя-Божок?

Начинаю выкладывать ему, как у нас тут всё: Мосси уехал, Матерь первый год замкнулась, даже не пыталась выбираться куда-то, пока Мурт не устроил ее работать к Моррисси.

Он глазеет на меня с таким видом, будто это все давно известно. За чаем и болтовней расслабляешься. Матерь права: что-то в этой штуке и впрямь наводит на мысли о Бате. Затыкаюсь на время, чтоб слазить в буфет – поискать шоколадку. Усаживаюсь обратно, а он все смотрит на меня, и у меня такое чувство, будто сказать мне что-то хочет.

– Ты про дар, Бать? Хочешь что-то сказать мне насчет седьмого сына?

В ответ ничего.

Не знаю, с чего вдруг, но берусь рассказывать ему про Берни. Про то, что произошло в больнице и потом.

– Дело такое, Бать: допустим, у Берни там что-то женское внутри есть, – может, оно отбрасывает тень и на меня, даже если я про то не знал. Немудрено тогда, что я застрял на бородавках и лишае.

Как только сказал это все вслух – чувствую, что вроде как закладываю Берни. Сказал бы я это Бате, если б он вправду был здесь, сидел напротив меня за столом? Наверное, нет.

– Я, бывало, раздумывал, бывали ль у тебя сомнения насчет меня, пока ты был здесь, – ну, раньше. И тут я застрял: так и не выпал случай, чтоб ты напрямую сказал мне, что веришь в меня.

Зачем ему это все теперь? Он погиб, не зная ни о чем, считал, что у него семь сыновей. Считал, что я его седьмой и что дар перешел ко мне, как и полагается. Вот что на самом деле значимо. Во что он верил, в то верю и я. А не что там Берни про это говорит.

Ну я и давай рассказывать ему про сегодня, про Джун, и про пацана, и про бородавки. В итоге описываю Джун: как она держится немножко надменно, но, может, старается не смеяться. Надеюсь, не надо мной. А посмеяться она любит, я б решил. Понимаю, Батя лицом пошевелить не может, но есть сейчас в Божке – в том, как он смотрит на меня, – что-то более внимательное.

– Штука в том, Бать, что я б хотел позвать ее куда-нибудь. На этом фронте у меня пока не очень. Я очень даже “за” насчет связаться по-серьезному, как любой парень, но оно мне покоя не дает, что у меня обязательства продолжать семейную традицию и всякое такое, семерых сыновей родить надо. И каждый раз, как начну с какой-нибудь девахой встречаться, лезет в голову мысль эта и весь кайф насмарку. Как, нахер, Человек дождя[45] я, начинаю считать в уме, сколько лет нам надо, чтоб родить семерых детей – в идеале, подряд семерых мальчиков. А если у меня девчонки, а не парни пойдут, – ну, если не двойняшки или тройняшки… По самые брови буду в подгузниках и срани – и во сколько все это встанет вдобавок? А если тряпочные использовать, как в старые времена? Не в смысле чтоб как хиппи или что-то, а чисто чтоб сэкономить, она на такое пойдет? И прикидываю цифры в уме, чтоб у меня крепкие доводы были… И тут уж, хоть я ничего вслух и не сказал, девахи вроде как улавливают что-то – сцепление-то у тебя не до конца вроде как срабатывает. Я знаю, я слишком много думаю, но вот, бывает, зайдешь глотнуть чего-нибудь и думаешь: “Ей придется рожать семерых”, – господи, вот где присмотришься-то к девушке хорошенько. Иногда только соберешься закемарить ночью, как перед глазами цифры встают. Я их вижу, малышню эту лысую в подгузниках, верхом на лохматых овцах, скачут в ворота с одного поля на другое. У тебя небось таких заморочек не было?

Батя в свое время вечно надо мной смеялся, одними глазами, и чтоб мне пусто было, блин, если это расфуфыренное полено не смеется точно так же вот сейчас.

В доме любовь

Тебе будут рады, вернись сюда вновь!

Сразу понятно, есть ли в доме любовь![46]

Оно очень даже приятно тут, в кухне на столе, когда все разошлись спать. Как поется в песне, стол и стул по-своему умеют улыбнуться и пригласить присесть, погостить. Толком не замечал раньше, как льется над мойкой свет, когда выходит луна. Каждый предмет, когда вот так окутывает его белым покровом, обретает свое особое измерение. Сахарница, кувшин и чайная ложка на рабочей столешнице, когда свет стягивает их воедино, кажутся ансамблем. Сушильная доска – серебристый ледяной каток с выброшенными на него перевернутыми кружками, они ждут, когда за завтраком их поднимут и вновь польется в них горячий чай. Всякие чудны́е хрени валяются рядом – моток бечевки и пинцет. Вот они-то смотрятся зловеще уж точно, не место им тут, все кромки заострены лунным светом.

Может и потемнеть – внезапней некуда, набегут облака, затенят все вокруг. Устранят своеобычность окружающего. Вот еще одно слово, которое я никогда раньше не употреблял, – своеобычность. Но теперь я больше ничего не боюсь. Меня все знали как бесстрашного человека, и физически, и умственно: и на дорогах, и на игровом поле, и в любой компании. Но, как и многие, я свои границы таскал в себе. Такое вот слово – своеобычность – эдак запросто вбросить в разговор никогда не умел. А теперь, похоже, расширяюсь во все стороны. Своеобычность… чешуйка со шкуры родной речи. Мне теперь хоть бы хны, позволю себе хотя б раз.

Когда ты всего лишь предмет, в моем случае – деревяшка, стихии играют с тобой так, как не могли, пока ты был жив, и надувались легкие, и набрякали вены. Взять вот восход дня: первый свет поднимается и поднимается, пока не затопит окно. Пока я был жив, если встал рано поутру, приговаривал: “Красота какая. Подъем, ребятки, труба зовет. Что надо день для стирки и сушки, Матерь”. Но едва потрачу хоть минуту, чтобы дать свету пройтись по мне, омыть меня, вот как сейчас. Я, замкнутый в деревянном своем укрытии, омыт светом и тьмой – днем и ночью. То же и с шумами: скрип половиц, гул и вздохи холодильника позади меня, время от времени шорохи снаружи за дверью во двор – то идет мимо кот, ночной охотник, а может, и лиса. На милости у всего этого, до чего же милостивая это штука – жизнь после смерти.

Попытка не пытка, опишу свое нынешнее положение, хотя все оно целиком мне невдомек. С тех пор, как не стало меня, в природу мира духов я никакого особого прозрения не обрел, ничего такого сверх того, что можно сообразить в любой день, когда вдыхаешь и в то же самое время осознаёшь это. Но в самом чудесном смысле слова это для меня нисколечко не важно. Если б было мне что посоветовать из великого запределья, сказал бы так: что б там жизнь ни совала в руки – если не питать надежд понять это, принять будет куда проще.

Сам-то я обустроился в деревяшке, обряженной будто замысловатая статуэтка. Но прежде эта самая статуэтка подпирала диван в каслбарской комнатенке[47]. Я более чем доволен таким улучшением положения. Учитывая, сколько вокруг подобной всячины, я мог бы угодить в чайный сервиз или в шезлонг. А потому обзавестись худо-бедно лицом, в какое люди могут смотреть, – будь здоров удача. И потому они все со мной разговаривают и обращаются исключительно бережно.

Та песня, ну, про желтую ленту на старом дубе, никогда ничего особенного мне не давала – просто так подпевать только. Но теперь у меня с ней иначе, потому что теперь это и моя правда: “Вернусь домой, свой срок отбыл”. И прикидывать, помнят ли тебя, есть ли до тебя хоть какое-то дело? Хотя сдается мне, я свой срок только начинаю.

“Теперь-то я узнаю, что мое, а что не мое”. Семья по-прежнему приходит мне на выручку: Матерь выбрала меня из целого строя похожих ребят у Мурта на столе. А теперь вот Фрэнк встал посреди ночи, спустился излить мне душу. Весь, как обычно, в узлы вяжется. Слышу, как он, хоть и лег уже, а все ворочается и ворочается, что твой пес блохастый.

Возвращаясь к моему положению: не первый я жилец в этом полене. Кое-какие штукенции, как я теперь выяснил, направляют духов домой. Такой вот вагон, отцепленный от паровоза, стоит на запасных путях перед последним рывком до конечной станции. Речь не о перчатках Падре Пио и не о щепке от клятого венца. Самые что ни есть простые хрени. В рукотворных материалах, как я понимаю, – например, в пластиковых игрушках или батарейках – недостаточно сродства с человеческим духом, чтоб он в них обжился, даже ненадолго. А потому, если боитесь измерений за пределами того, что вам видно, лучше построить себе дом на вершине свалки, туда мало кто поселяется, хоть зримый, хоть нет. Впрочем, пока я это все говорю, может, уже есть какой-нибудь извод червяка или таракана, какие способны переваривать клятый пластик и срать чем-нибудь получше. Когда такое случится, вас после кончины может перебросить в какую угодно емкость. Нужно лишь, чтобы выдерживало смену времен года, начала и окончания.

Короче, хватит уже о деревянной скорлупе, в которой я обитаю. Чую, время вокруг меня сгущается, долго я здесь не пробуду. Не более чем та повесть, что близится к своему завершению. В концовках есть удовлетворительная определенность, особенно после того, как от пули уклонишься, от стрелы отскочишь, смерть превзойдешь. Рано или поздно этому сдаешься. Был у меня двоюродный под Мишаллом[48], лицо ему перекосило парезом. Но как только выдохнул он в последний раз, его костлявые, как у меланхоличной гончей, черты объяла безмятежность.

Старый домашний очаг бередят, значит, всякие дела. Всего лишь угли, но от легкого дыхания вопросов, какие задает мой сын Фрэнк, они разгорятся. С того места, где я сижу, все видно отчетливее. Взять, допустим, Берни. Мальчик девочка мужчина женщина, как изысканнейшее виски – пей хоть из банки из-под варенья, на вкус не повлияет. Порядочная душа, и, как бы жизнь ни повернула, Берни любовь найдет. Потому что она из этого ребенка изливалась всегда.

То ли дело Фрэнк. Ставит клятую деревянную черепушку мою на кухонный стол, смотрит на меня в упор так, будто я тут все еще живой, а он серьезный кроха-гасун[49], пытается сообразить, как у меня шестеренки в черепе крутятся. Пытается разобраться в волшебстве, которое превыше целительства – в волшебстве самого бытия. Просто быть, просто быть. Оставить как есть – вот с чем бедолага Фрэнк не справляется. Что я сам добавил к его неприкаянности, сказать не могу: хотел лишь, чтобы он был волен быть таким, какой есть. Каким он оказался и что бы это ни подразумевало – дары, таланты или слабости, – мне все едино. Я решил, что дар, который ему передам, – это любовь к нему, какой он есть, а не к тому, что он умеет делать.

Вусмерть вы правы, мистер К.:

Тебе будут рады, вернись сюда вновь!

Сразу понятно, есть ли в доме любовь!

В чем ключ?

Первым делом поутру на дух не выношу, когда собираешься на работу и не можешь свое барахло найти – ключи и прочее. Батя-Божок стоит на столе, смотрит за мной. От этого только хуже, когда тебя прессуют. Закидываюсь кружечкой, бросаю плошку из-под кукурузных хлопьев в мойку.

– Не знаешь, где мои ключи, Бать? – Без толку. Новый набор придется заказывать. Иду к Берни, стучу в дверь. – Одолжи ключи, Берни. – Нет ответа.

Хватаю из буфета шоколадный батончик, и тут спускается Матерь. Вид у нее умученный.

– На работу, сын?

– Ага. Хотя смерть как медленно все. Вчера заставил нас прибираться в цехе. Ну хоть пятница.

Матерь наливает себе чаю, придвигает Божка к себе.

– У тебя со скольких? – спрашиваю.

– Не раньше одиннадцати. Хочу убедиться, что Берни встал. Ему надо рецепт у доктора Кларка взять.

– Я опять ключи потерял. Скажи ему, что я взял его велик. Мой сдулся.

В груде курток, наваленных на кресло, ищу свой кошелек и поэтому не очень ловлю, что она там говорит, а она все толкует про людей и что она даже, может, нажалуется стражам[50].

– Насчет чего?

– Насчет тех парней, которые швырялись в Берни, – это его довело. Пусть он и не помнит толком, что было дальше.

Надо оставить как есть. В смысле, мы все устали после больницы, а Матерь с этой деревяшкой теперь носится. Но нет.

– Он иногда сам себе враг хуже некуда, – говорю.

Она глядит в чашку с чаем. Ноль эмоций.

– Может, ему, не знаю, сменить обстановку или как-то.

– Берни в первую очередь и больше всего нужна поддержка семьи.

– В чем?

– У него какой-то кризис – ушел из колледжа, не в своей тарелке. Врач его на какие-то антидепрессанты посадил, Фрэнк. На том же самом у них Оливия Бирн, она даже с пультом от телевизора не справлялась. Рассказывала, что застряла на целый день на каком-то канале, где хеви-метал крутят. Едва с дивана встала, чтоб выключить.

– Все это и на других людей влияет. У меня, может, лучше получится развивать дар, если все будет, типа, чуток поустойчивей. – От Матери – ни слова. – Я за тебя беспокоюсь больше всего, – гну свое. – Тебе без всей этой херни было бы проще.

Знала б она хоть половину того, что с Берни происходит.

Она встает, глядится в дверцу микроволновки, вдевает эти здоровенные серьги.

– Тебе разве плохо на лесопилке? – Прибирается на столе, кладет тарелки в мойку. – У тебя руки умелые.

Нет у меня намерения провести там остаток жизни, кормить голодную пасть щеподробилки, чтобы все руки в занозах, да кататься на погрузчике туда и обратно по лесопилке. Выходя через заднюю дверь, пробую напоследок:

– Не годится это место для Берни. В большом городе он будет счастливей. Был бы тут Батя, он бы, думаю, сказал то же самое.

Матерь – сама невозмутимость. Умеет она так вот вдохнуть, будто воздух просачивается ей через нос и только потом попадает в легкие. Пару раз она вот так сопит.

– Ты за меня вообще не волнуйся. Если б ему было что сказать, – она мне, кивая на Божка, – он бы сказал, что поправить в этом месте надо только одно: твой настрой.

Вроде чушь, но есть в этой клятой деревяхе что-то такое, что притягивает взгляд, будто она участвует в разговоре. Мы с Матерью одновременно поворачиваем к истуканчику головы. Божок на Батю не похож нисколько – у Бати была копна кудрей, черных как я не знаю что, а в них седая прядь. Нос у него был типа широкий такой, а у этой деревяшки его по-уродски нету. И все же в этом деревянном лице что-то Батю напоминает.

– Может, тут-то и конец преемственности, – говорит Матерь – скорее Божку, чем мне.

– Ты о чем?

– Не знаю, бывало ли вообще у прошлых поколений, чтоб оно проявлялось так поздно. Я про дар, Фрэнк.

Это удар под дых. Она все еще дуется на меня за то, что Берни угодил в больницу. Батя всегда говорил, что уверенность – половина исцеления, как ни крути. Может, если б окружающие выказывали больше уверенности во мне, оно и пошло б на пользу.

– Было б мило, если б нашелся кто-то такой, кто на самом деле знает об этом даре хоть что-то. Я тут пытаюсь вытянуть все это дело в одиночку.

– Ну, если ты считаешь, что от меня проку нет – пускай я прожила с твоим отцом сорок с лишним лет, – поговори с дядей Муртом, – супится она. – Он Уилан до мозга костей.

После чего удаляется в прихожую за своей сумочкой.

* * *

Уходить с работы до пяти вечера нам не положено, но в обед босс Деннис говорит мне, Скоку и Хеннесси, чтоб шабашили раньше. Оно и понятно, дел сейчас немного.

Когда я возвращаюсь домой, Матерь все еще на работе, а Берни, видимо, слинял куда-то; в дом я попасть не могу. Проверяю, нет ли запасных ключей под Материным вазоном в виде колодца желаний, но те я, кажется, тоже потерял. Пишу Матери насчет, может, еще одного запасного комплекта. Она велит зайти в “Моррисси” и взять у нее.

Ричи Моррисси – перед супермаркетом, сторожит пустую парковку.

– Как сам, Фрэнк.

– Порядок, Ричи.

С тех пор, как городской совет установил паркоматы, люди повадились использовать “Моррисси” как лучшую бесплатную парковку в городе. Ричи одержим: записывает номера приехавших машин, строчит письма политикам, пытается заставить городской совет установить какое-нибудь заграждение. Теперь выясняется, что юридическое право претендовать на часть этой парковки имеет “Чистка Кео” по соседству. Они уже начали оставлять здесь свои фургоны со стиркой; это грозит полномасштабной войной.

– Ты слыхал про… – начинает Ричи, но вдруг его и след простыл: с дальнего конца на парковку вкатывается чей-то белый фургон.

Внутри Матерь выкладывает товар в отделе выпечки. Ее попросили не носить на работе шляпы, проредить амулеты и кристаллы, но она держит позиции: на ней красные серьги – здоровенные обручи.

– Ты подсел на эти пирожные с кленовым сиропом и пеканом, – говорит. – Третий раз на этой неделе. Фруктов чего не хочешь? Вот голубика в распродаже.

– Не за этим. Я тебе писал, что мне ключи нужны.

– Бери, но чур сразу метнешься к Мурту, чтоб он тебе сделал дубликат.

– Шик.

Я все равно собирался расспросить его про фигурку. Может, выведаю что-нибудь насчет семейной истории и всей этой темы с Берни. Матерь выуживает кольцо с ключами из кармана. К ключам приделана соломенная фигурка. Очередная новая мулька.

– Не потеряй. Это мне Мурт подарил. Откопали вместе с болотным человеком с холма Кроган. Этот манин[51] нашелся в одной руке, а в другой был клок человечьих волос. И фунт масла сливочного.

– Тысячи лет назад люди взвешивали масло в фунтах и унциях?

Пусть держится фактов. С чайной гущей она справляется прилично, однако попадет впросак, если вот так будет увлекаться всяким спиритическим. То у нее все четко и ясно, а то отсебятина прет. Я сходу вижу, когда она перескакивает с того, с кем там общается, в собственное воображение, – как канаву перепрыгнуть. Зря она так.

– Ну, прилавка витринного и весов у них не было, – она мне, – но масла кусок был немалый.

Она возвращается к стойке с выпечкой. Кладу ключи и соломенную фиготень в карман и быстренько оглядываю полки.

Ничто не сравнится с запахом свежей выпечки. Закрываю глаза и вдыхаю поглубже. Может, возьму пару тех пирожных с кленовым сиропом, отвезу одно Мурту. Он жуть какой сладкоежка, вечно ириску сосет или карамельку лимонную.

– Фрэнк, ты когда-нибудь научишься щипцами пользоваться, как цивилизованный человек?

– Потом. – Удаляюсь с пирожными и ключами.

На парковке Ричи стоит у выезда и орет на стремительно отъезжающий прачечный фургон. Лицо у Ричи багровое, он потрясает кулаком. Скрытые глубины страсти. Матерь годами твердила, что у него в недрах графства спрятана какая-то краля. В это трудно поверить – уж такой он с виду сушеный мужик, вечно полки проверяет да коробки пересчитывает, мало что интересно ему вне предприятия. Говорят, не стоит судить о книге по обложке. Кстати о книгах: Матерь показала мне его женщину на сеансе “Голоса по ту сторону Великого Водораздела” в Хакетстоуне.

– Это она, библиотекарша, – прошептала она перед началом сеанса. – Говорят, только на ней передвижная библиотека и держится.

Глядя на копну забранных кверху светлых волос и красную блузку с глубоким вырезом, с которой пуговицы чуть не отстреливаются, силясь удержать то, что им полагается удерживать, я вполне себе представил, как пацаны с гор исходят слюнями, глядючи, как библиотечный фургон взбирается на макушку далекого холма.

– Ну, говорят же, что чтение расширяет горизонты, – сказал я ей, когда стали гасить свет.

Катясь на велике к Мурту, я типа отплываю в мысли о великом водоразделе между мной и Джун. Как мне придется прыгать сильно выше собственной головы, чтоб начать встречаться с такой девушкой, как она. Хотя вот Ричина подруга смотрелась куда как вне пределов его досягаемости. Так вот и задумаешься: поди пойми вообще, чего людям надо. Особенно когда речь о чувствах. Типа, а что если б выяснилось, что у Джун есть парень и это их пацан? И, допустим – просто разговора для, – я ей оказался интересен. Пошел бы я на такое? Это ж просто невезуха со временем в каком-то смысле – если встречаешь правильного человека не вовремя. Или и того хуже, если б у меня кто-то был, у нас бы уже пара детей завелась, и тут я встречаю Джун и понимаю, что мы друг другу подходим идеально? Хотелось бы думать, что не выставишь себя, блин, полным идиётом. Как Ричи Моррисси. Или похлеще чего – дуру из своей жены сделаешь. Но одно дело рассуждать, что человеку правильно делать, а другое – самому выяснить, тот ты человек или нет.

“Барахлавка”

Добираюсь к Мурту, он сидит на улице, послеобеденное солнышко впитывает. На дорожке к дому у него новый стол, а к нему стулья с вычурными металлическими ножками.

– Как дела, Мурт?

– Фрэнк, я тебя сто лет не видел. Все хорошо. Как сам?

– Неплохо. – Вручаю ему ключи и пакет с пирожным. – Мне б опять выточить комплект.

– Ждал тебя на прошлой неделе. Ты сообщение мое получил насчет умывальников?

– Забыл.

– Если их ошкурить и лаком вскрыть, их с руками оторвут.

Из всех братьев Мурт был с Батей ближе остальных. Кракь[52] с ним что надо, хоть ему и семьдесят пять, никак не меньше. Не знаю почему, но для меня у него всегда есть время. До того, как вышел на лесопилку, я помогал ему: катался по распродажам и аукционам, да и по гаражным ярмаркам.

– Кофейку, Фрэнк?

– Лена дома?

Надеюсь, нет. Она так вот голову отворачивает, когда со мной разговаривает, будто я дворняга какая. Тоже мне кокер-нахер-пудель.

– Не. С друзьями встречается. С этой группой, куда она вписалась, – “Ятопия”. Отделений у них больше, чем у ГАА[53], похоже. Вроде арендовали землю за Ардаттином[54], чтоб там лаванду растить.

– Ну давай, выпью кружечку. Но лучше чаю.

Все с ума посходили на кофе, даже кое-кто из пацанов на работе топит за настоящую кофемашину. А я вот больше по чаю.

Он поднимает со стола высокий серебряный чайник, показывает на ручку в виде змеи, крошечный носик – в виде губ.

– Из царицына приданого. Может, сам Распутин из этого чайника мочу свою пил.

– Приданого?

– А толку-то ему в итоге. У меня кофе в зернах, не хочешь попробовать? Венесуэльский.

– Не, все шик, мне чайный пакетик. “Лайонз”[55], если есть.

Усаживаюсь, гляжу на высокие деревья через улицу – дуб и бук. Хоть они всю тропинку расхерачили корнями своими, все ж от них идет приятный зеленый свет – и орава птиц поет. Там, где Мурт живет, боковая улочка петляет к реке. Все постройки здесь старые, в основном жилые, а между ними самая малость магазинных витрин. Сам Мурт сидит за стойкой справа от двери, вытачивает ключи и починяет всякое кожаное. Тут некоторый беспорядок: полки с непарными туфлями и обрезками кожи, подвешены за пряжки ремни, напиханы сумки. Станки для обточки ключей занимают всю длину стены. Недавно он снес стенку гостиной и расширил мастерскую. Покамест смотрится немножко тяп-ляп, но тут он теперь хранит всякую старину и подержанное.

– Глянь вот на это. – Мурт появляется с кружкой чая, показывает на множество всякой всячины на столе. Потемневшие металлические булавки и типа плоскогубцы какие-то, все ржавое. Беру что-то вроде рога, серовато-белое, примерно с мою ладонь, на толстом конце плоское и все целиком гладко отполированное.

– Больше тысячи лет. Выкопали в одном из первых поселений викингов в Ирландии.

– Как оно попало оттуда в “Барахлавку”?

Он качает головой из стороны в сторону, будто не может выбрать между “да” и “нет”, хотя вопрос у меня открытый.

– Много всякого прошло через мои руки, – говорит. – Это, может, себе оставлю. Мне нравится воображать какого-нибудь парня-викинга – как он в летний день отпиливает этот рог и размышляет о том, о чем им там приходилось размышлять. Может, о том же, что и мы: ужин, семья, сугрев, что там за дальним холмом.

– Это среди Лениного добра нашлось? – спрашиваю и кладу рог на стол.

– Не, сам добыл. Лена с друзьями больше по части самовыражения. Украшают, а не восстанавливают. Старательные, и то ладно.

– Как она?

– Сейчас жуть какая накрученная насчет кое-каких моих дел. Лучше б о своем здоровье и настроении пеклась.

Из тенечка под Муртовым штендером выбредает Кри́стал, кладет лапы Мурту на коленку.

– Мисс мадам готова перекусить. – Перед тем как уйти в дом, отщипывает здоровенный кусок от своего пирожного и отдает кошке.

Та пожирает предложенное, то и дело бросая на меня подозрительные взгляды. Останавливается в дверях, трется о Везунчика – ростовую фигуру черного лабрадора. Когда-то стояла у старого почтового отделения с табличкой на шее: “Общество глухонемых мальчиков имени Святого Франциска”. Краска у пса на голове стерлась – дети клали монетки в щель у него на черепушке.

Мурт распевает – что-то о венесуэльском кофе и женщинах. Пока он там хлопочет, я задумываюсь о Венесуэле. Я, в общем, и на карте-то ее показать не смогу. Где-то рядом с Мексикой? А может, вообще в самом низу Южной Америки. Не важно. Тамошним тоже наверняка насрать, если б весь Карлоу снесло ураганом или какой-нибудь псих тут всех повырезал бы. Мне кажется, что имеет для человека значение, а что нет, зависит только от того, где у него ноги стоят.

– Если найдешь свободное время, – кричит Мурт изнутри, – сейчас ремонтируют школу в Киллериге[56]. Бригада Курранов делает. Несколько хороших столов пойдет на выброс, если мы не заберем. Лаком вскрыть – прилично продадутся.

Понятно, что ему охота подтянуть меня работать с ним. А я его все отодвигаю да отодвигаю. Лесопилка в самый раз. Я ждал, когда мне стукнет восемнадцать, чтоб посмотреть, укрепится ли во мне дар. Или, может, найдется какая-то конкретная болезнь по моей части – глазная или еще какая. И это даст мне опору. А может, ничего и до моих двадцати одного не случится. Или при всех выкрутасах в нашей семейке вообще не судьба мне. Чтоб стряхнуть сомнения, пытаюсь представить себя в Венесуэле. Куда жарче там, чем тут, а кроме этого… нет, не могу вообразить, как оно было б. Или жить на Северном полюсе – это проще. Там было б иглу, Берни прихорашивался бы где-нибудь в уголке, Матерь в иглу к Сисси Эгар за свежими сплетнями ходила бы в снегоступах. Скок газовал бы у порога, пытался б вытащить меня на снегокатные гонки или еще какое баловство. А если б и Джун там оказалась? Может, маловато было б там всяких бедолажек, а потому она, может, работала б разъездным врачом, если там такие есть. А я? Про себя ничего представить не могу. Хотя белизна вот эта общая мне нравится. Было б неплохо.

Из-за спины у меня доносится шепот.

– Не оборачивайся. Чего это он там?

Что за хрень. Я не заметил, а за деревом напротив какой-то мужик, кепка надвинута на лицо. Когда замечает, что я на него смотрю, чуток сдвигается.

– Это ж Старик Куолтер?

– Он самый, точно.

Все знают Ронана Куолтера, потому что он в церкви укладывается на пол и ползет по срединному проходу до самого алтаря. Семь дней в неделю он там перед работой, на пузе лицом в пол. Пришлось запретить ему появляться на причастиях и конфирмациях.

– Он сюда идет?

– А то, – говорю.

– Нахер его. Уноси в дом кофейник и брошки.

Как только дружок этот замечает мою суету, сразу прибавляет шагу. Я собираю все со стола и уношу в мастерскую.

Куолтер заходит.

Мурт выпрямляется, приглаживает волосы, заново стягивает хвост на затылке.

– Ботинки себе желаешь растянуть, Ронан? Я слыхал, у Шо славные сандалии есть на лето. В детском отделе.

Кажется, Мурт попадает в точку: Куолтер тут же краснеет. Гляжу на его ступни – те и впрямь крохотные. Чудо еще, что он равновесие удерживает, – это даже не ступни, а чуть ли не лапки.

– Та вот рекламная доска снаружи. Указатель. Тебе разрешение на него нужно, – говорит Куолтер и подбородок на Мурта наставляет. – Это жилой квартал. Тут люди на инвалидных креслах, коляски.

– Ну, – говорит Мурт, – Айлин Маккейб из шестнадцатого номера прокатилась тут в своем кресле с моторчиком, на пробу. Весь тротуар проехала без труда.

– Еще одна жалоба в совет, и у тебя будут неприятности. – По полной программе он себя накручивает. – Это использование не по назначению, никуда не денешься.

Мурт ни гу-гу.

Прежде чем уйти, дружочек бросает на стойку конверт.

– Копия моего письма мистеру Лоури, инженеру графства.

– Что?

Куолтер встает в дверях, постукивает кулаком Везунчику по голове.

– У тебя разрешение есть?

– На что? – спрашивает Мурт.

– Чтоб собирать на благотворительность, нужна лицензия.

– Хрен тебе, а не лицензия, – говорит Мурт.

Ржу с них двоих, и Куолтер выметается.

Мурт отпивает кофе.

– Этот паршивец не успокоится, пока из Рождества всю радость не высосет. Зайди-ка на минутку.

– Что вообще происходит?

Он мне рассказывает, в чем беда: Куолтер переселился по соседству – унаследовал дом от своей тетки Силви Кирван. Нравилось ей пропустить после обеда стаканчик-другой – или третий – хереса, да и Мурт не возражал. Так вот, дружок этот убежден, что Мурт обобрал тетку Силви на какие-то старые семейные реликвии. Да и вообще Муртов общий фасон ему не нравится – Куолтер считает, что из-за Мурта весь квартал хуже смотрится.

– Он все старается подговорить местных против моей лавки. Меня из-за него распнут, он со своими жалобами из городского совета не вылезает.

Конечно, Мурт довольно-таки много себе позволил в смысле того, что превратил весь первый этаж своего дома в торговое предприятие. Он считает, что на дальнейшее лучше всего отремонтировать сарай на задах переулка и перебросить инструменты туда.

– Я б тогда мог плотнее сосредоточиться на антиквариате. Ключи и обувь, Фрэнк, – удобное прибыльное дельце.

Мы приходим в кухню, и я едва не забываю, что́ произошло только что. Тут форменный зоопарк – столько всего навалено на столе и стульях. Матерь и близко не обрисовала положение. Первая фиговина, что оказывается у меня в руках, – голова от распятого Иисуса, которую они приделали к Барби. А вот статуэтка Марии, на руках у ней младенец, весь покрытый искусственным мехом. Со всего – от святого Патрика до Падре Пия – сыплются перья и блестки. По сравнению с этим добром Батёк-Божок смотрится вполне ничего.

– Блядский ужас. Колыбельку Иисуса ее в этом году украсить точно никто не попросит.

Вид у бедняги Мурта потерянный.

– И ты все это барахло собираешься в Волчью ночь продавать? – спрашиваю.

– Тупик у нас тут. Не хочу ей крылья подрезать. Но она ужасно нервная. Совсем как мать ее.

Мурт считает, что если выставить такое в витрину, положение он себе только ухудшит – вода на мельницу Куолтеру. Ключи и обувь еще ладно, однако полномасштабную антикварную лавку ему держать не разрешено – что уж говорить о фриковой художественной галерее.

– Есть же еще и те, кто верит в преступное богохульство, – Мурт такой.

Говорит, что мог бы обратиться за разрешением на перепланировку, обустроить лавку и мастерскую по всей форме. Денег у него на это хватит, но уйдет время.

– Я ж уже не молод. Надо либо все узаконивать, либо завязывать с этим. Конечно, толку никакого, если не найду, с кем это делать вместе, чтоб человек рано или поздно меня сменил.

– Может, Лена могла б этим заниматься?

– Да она не потянет. А вот у тебя глаз на это дело есть.

– Я в деловых вопросах не смыслю вообще.

– Быстро насобачишься.

Выбирает болванку для ключа со стенда, закрепляет в тисках. Готовые ключи вручает мне вместе со старым комплектом.

– Я вроде как слыхал, Берни влип в какие-то неприятности?

Выкладываю ему о поездке Берни на “скорой”.

– Надо ему найти свою колею, – Мурт мне, катая в ладони древний рог, сжимая его, как кинжал. – Иногда ребенок осваивается в жизни совсем не сразу.

– Ты и половины не знаешь о том, что еще там Берни осваивает, – говорю. – Его мотает во все стороны.

У Мурта на комоде – поднос со старыми украшениями, он приносит его на кухонный стол. Принимается копаться в этой куче, вытаскивает одну штуку, откладывает в сторону.

– Похоже, он тебя достал.

– Ну, кому-то вечно приходится расхлебывать.

Мурт говорит, что в больнице оказался Берни, а не я. Ответственным за благополучие Берни меня никто не назначал. Предлагает мне вместо этого о себе и своем раскладе подумать.

Почему всё на меня сваливают, будто дело во мне? Я ничего никому говорить не собирался, но из меня оно прет. Выдаю Мурту кое-что из того, что Берни мне сказал в больнице.

Мурт слушает, попивая кофе. Но то, что он от меня слышит, его вроде как не потрясает.

– Хорошо, что Берни смог тебе довериться, – говорит Мурт, а сам пьет себе дальше.

Я не уверен, что он ухватывает всю картину: Берни толкует о том, чтобы изменить себя физически, жить другим человеком. Или тем же человеком, но в совершенно другой версии – в смысле, не быть больше парнем.

– Как Матери со всем этим потом быть? – говорю. – Он же может где угодно в городе появиться. В магазинах, в пабах. Вообще где угодно. В “Теско”, у Моррисси, в собесе. Не просто наряженным. Он собирается все изменить. Внешний вид, волосы. Вот прямо все.

– Ну, я б насчет нее так не переживал. Твой отец справлялся, – говорит Мурт, а сам подносит к свету здоровенный зеленый кулон. – Значит, и она справится.

Мне требуется минута, чтобы до меня дошли его слова.

– Батя?

Мурт молчит.

– Думаешь, он знал?

– Я знаю, что знал. Твой отец видал каких угодно людей так или иначе. Берни – не первая женщина, какая телом ошиблась. Такое бывает.

– А Матерь что же? Она знает?

Мурт не спешит с ответом, кладет ожерелье в отдельную коробочку.

– Вряд ли. Билли хотел, чтобы Берни сам ей сказал, когда сочтет нужным. Я не считал, что после того, как вашего отца не стало, я имею право заводить с ней этот разговор. Это Берни решать, когда таким делиться.

– А сам ты что про это думаешь?

– Сдается мне, тяжелая у него впереди дорога, как бы он к ней ни подступился. Усугублять не хочу.

Уму непостижимо. Батя, стало быть, знал. Уж он-то догадался бы. Мурт даже намекает, что Батя принял Берни. Если вдуматься, оно, конечно, так и есть – принял. Берни ж непогрешимый.

Лицо у меня, должно быть, сделалось то еще, потому что Мурт протягивает руку, хлопает меня по плечу.

– Твой отец видел в тебе большой талант ладить с людьми, – говорит. – Он знал, что у тебя хорошие руки. Хорошее сердце. Это главное.

Такое огрести – та еще гадость. Потому что это значит, что он мог подумать, будто я не всамделишный седьмой сын. Не в том прямом смысле, в каком Батя был, а за ним их отец и так далее в прошлое до бесконечности. Немудрено, что он вечно старался избегать моих вопросов, всякие отговорки находил, чтоб меня отвадить, когда людей лечил.

– Главное? Правда? Оно ж ни хрена не стоит. – Хватит с меня. Кладу ключи в карман и двигаю на выход.

Вместо того чтоб сразу ехать домой, иду на задний двор его дома. С самого детства я любил там копаться. У калитки стоят обеденный стол и набор стульев, я раньше их не видел. Хорошее дерево – может, даже орех. Двери какие-то, оконные рамы, еще одна газонокосилка. Я бы глянул на ее движок. В сарае из гофры – целая куча рукомойников.

Узнаю два здоровенных зеркала, которые нам отдали в одном пабе в прошлом году. Мне раньше казалось, что если привести в порядок все это добро, можно заработать приличные деньги. Сейчас оно кажется немножко убогим. Поломанным. Бестолковым. Когда-то все это было кому-то ценным, а оказалось в итоге здесь – сваленным в кучу.

Кручу педали по Баррак-стрит, задерживаюсь на красном, дорогу переходит отряд девах с колясками – топают в парк. Гляжу через улицу и вижу, как из старого библиотечного здания появляется подруга наша хиппушка, а с ней какой-то мужик в мощных дредах. Трудись этот парень на лесопилке, ему б сетка для волос на бороду понадобилась, не то засосало бы, порубило и выплюнуло в два счета. Вот, значит, где Джун работает, видимо, – в молодежном клубе. Смотрю, как эти двое опускают на витринное окно ставню и топают дальше. Джун выходит из боковой двери, наклоняется, вешает на ставню замок. Жду, не глянет ли через плечо. А потом думаю о себе, обыкновенном Фрэнке Уилане без всякого таланта или дара, помахиваю тряпочкой над ногой у пацаненка да беру с нее за это наличные. Стыдобища. Укатываюсь за припаркованный фургон.

Она догоняет остальных, но немножко скачет на одной ноге. Прислоняется к стенке, снимает сандалию, вытряхивает из нее что-то.

Всю дорогу домой я думаю о камешке, попавшем ей в сандалию под пятку. Даже малюсенький камешек может достать страшно – так он врезается, когда на него наступаешь. Напоминает о себе при каждом шаге. Думаешь, что можно идти дальше, ан нет. Не даст не обращать на себя внимания.

То, что я сейчас услышал от Мурта, напоминает мне кое о чем. Оно мелкое, но зудит и зудит. Было дело, Батя с Муртом устроили большой вывоз из дома какого-то старика, и Батя притащил домой целую спортивную сумку журналов. Поначалу я думал, там будут “Матч”, или “Удар”, или даже “Бино”[57]. Нет. Сплошь женские журналы. Батя сказал, это для Матери, но сумку дал Берни. Я полистал сколько-то, искал рубрику “Вопросы – ответы” или советы насчет секса. Но там была почти сплошь мода, макияж и прочее фуфло. После Батиной смерти Берни на этих журналах свихнулся. Часы напролет валялся на кровати, фотки разглядывал. “Вог” там был в основном, кажется, не то чтоб меня к ним вообще подпускали. У меня в голове оно горит прямо-таки, как Батя появляется со двора, а мы с Матерью и Берни сидим за столом, нам интересно, что он принес, а Батя предлагает нам угадать. Дебильные эти блядские журналы.

Качу домой изо всех сил, аж глаза жжет.

И бородавка телу прибавка

Захожу со двора и вижу Берни – он опять занял весь кухонный стол, барахло свое раскидал. Смотрится на себя в зеркало, глаза снизу подрисовывает черным карандашом. Вот уж кого не хочу сейчас видеть, так это его.

– Пропустил чуток, – говорю.

– Где? – он мне, складывает губки бантиком, моргает.

– С бритьем. Под левым ухом.

– Иди ты. В холодильнике курьи крылышки. Зверски острые, впрочем.

Стоит ему заикнуться о еде, как я осознаю, что проголодался. Кладу сколько-то крылышек в микроволновку, зафигачиваю чайник. Тянусь к сушке за вилкой, задеваю ложку, воткнутую в пакет с сахаром, и катапультирую дорожку сахарного песку по всей кухонной стойке.

– Да блин. Что с тобой вообще? – он мне. – Носишься тут. Сядь уже, а. Ты меня нервируешь.

Микроволновка пищит, вынимаю оттуда крылья. Кусаю – и сразу же обжигаю себе небо. А следом у меня распухают губы и все немеет от перца в соусе. Я чуть ли не рыдаю от боли. Берни ржет надо мной, но хоть стакан молока придвигает мне через стол. Когда рот у меня и куриные крылья остывают чуток, принимаюсь за них опять.

– Мурт спрашивал, как у тебя дела.

– Я не знал, что ты был у Мурта. – Он опять занялся своим лицом, крутит головой то так, то эдак. – Чего ты на меня уставился?

– После больницы и всего прочего он надеется, что у тебя все в порядке.

– Ты ему сказал, что у меня все шик? Красота моя при мне, и это главное.

– Он про Батю говорил.

– А что про Батю? – Берни собирает свои манатки. На телефон ему всю дорогу сыплются сообщения, и он теперь листает их и набирает что-то как угорелый.

– Батя говорил с Муртом о тебе.

– А что обо мне? Когда? – Он все еще смотрит в экран телефона. Но мне видно, что он насторожился: замер, а сам просто гоняет пальцем по экрану туда-сюда.

– Чего ты не сказал мне, что Батя знал? Той ночью, когда мы с тобой про это говорили.

Он жмет плечами, закрывает зеркальце.

– Он небось убит был, когда узнал, – говорю. – Он тебя застукал за переодеванием или что?

– Да какого хера, Фрэнк. Нет, я ему сам сказал.

– Что? – Ушам своим не верю. Мы ж совсем детьми были, когда Батя погиб. Мог ли Берни такое думать в те времена?

– Я ему сказал. Он понял. Сказал, его устраивает.

– Так и сказал? Устраивает? Что ты ему дочь, а не сын?

– Ну, не в таких выражениях. Но в целом да.

У меня еда не глотается. Пытаюсь пропихнуть ее в глотку, но она застряла. Иду к мусорке и сплевываю все изо рта. Пробую отдышаться.

– Все путем, Фрэнк?

– Косточка куриная. Что он сказал?

– Я поплакал немножко и, думаю, он тоже, может, с минуту плакал. Обнял меня. – Берни смотрит себе на руки. – Сказал, что желает мне счастья в жизни, чего б оно ни стоило. Потому что им от меня счастье.

– А Матерь что?

Теперь Берни молчит. Я дожимаю, и он признаётся: она все еще не в курсе. Берни говорит, все сложно. Начинает объяснять, но я ему такой: ладно, брось. Неинтересно. Скидываю оставшиеся крылья в мусорку, ополаскиваю тарелку. Прежде чем выйти из кухни, пристально смотрю на него. Он увлеченно стрижет ногти в блюдце. Странно, да, но у меня мелькает вот это – что я вижу его не как своего брата-близнеца, а как совершенно отдельного человека. Конечно, у всех свои секреты и прочая херня, но я вижу, что у него есть такая вот черта занимать в мире место так, будто он им владеет. Ни у кого ничего не спрашивает, просто идет своим путем. Может, у него это оттого, что Батя был в курсе. Понятное дело, я никогда не считал, что, раз он гей, значит, он несчастнее или хуже меня. Но, видать, я думал, что люди считают его странным, а меня нормальным. Нормальным, ну да – вот только мне полагалось наследовать эту штуку, дар, которая добавляла мне особенности, силы. А оказывается, ему-то вполне шикарно быть таким, какой он есть, а я остался ни с чем. И Батя всегда это знал. Вот что хуже всего.

* * *

Выходные получаются, в общем-то, тихие, особенно раз Матерь все еще порядком взбаламучена из-за того, что стряслось с Берни в городе. Она почему-то продолжает винить в этом меня – что я не пошел с Берни домой. Ну хоть сидит у Сисси почти все время, шьет костюмы и мне по мозгам не ездит.

Скок объявляется в субботу, пытается меня вытащить, но ленивые выходные мне явно не помешают. Надо подкопить деньжат хоть чуток, а то я после того загула напрочь банкрот.

А еще вот что: хочу побыть рядом с Божком. Матерь вроде не так крепко к нему липнет, как в первые несколько дней, а потому он возникает то и дело по всему дому – то на кухонном столе, то на полу в гостиной. Штука в том, что я вроде как ловлю от него странные такие волны, как мимо ни пройду. Раз-другой показалось, что слышу его голос, а когда оборачиваюсь, ловлю на себе его взгляд в упор.

Хоть и толком не понимаю, что я к нему сейчас чувствую. К тому, что он ничего не сказал насчет Берни и как он обращался со мной в смысле целительства. От того, что я теперь знаю, что он все знал, я вообще все ощущаю по-другому: и себя, и нашу семью, и всякое, что, как мне казалось, – накрепко прибитые гвоздями факты.

Во вторник вечером звонит эта женщина, оставляет голосовое сообщение, просит полечить ее отца в Тинахели, которому устраняли катаракту. Он опять чуть ли не ослеп, а к врачу возвращаться не хочет. Слышу, как Матерь перезванивает ей, говорит, что Бати больше нет. Обо мне даже не заикается, рекомендует Марти Даффи из Багналзтауна[58].

– Чего ты не сказала им, чтоб ехали ко мне? – спрашиваю Матерь, когда садимся за чай.

– Кому? – она мне.

– Сама знаешь кому. Той тетке по телефону.

– Глаза – вещь коварная. Даже твой отец подтвердил бы.

– Ага-ага. – Берни кивает на Божка.

То, как Матерь все решила в обход меня, даже не спросив, – она такое и раньше проделывала. Не верит в меня. Батя небось ей сказал, что мне не дано. Пусть даже не объяснил почему. Все знали это еще до меня. Мозг у меня все вертится и вертится, как шуруп, туже и туже с каждым оборотом. Вкручивает все крепче этот вот факт: со мной всё – с этой всей историей про седьмого сына.

– Кстати, о глазах, – Матерь мне. – Та еще кутерьма сегодня.

Новый пес-поводырь Пядара Ласи обрушил у Моррисси целый стенд печенья с шоколадной крошкой. Материна доля в сорок пачек – в коробке на парадном крыльце. Не просрочка вообще. Так что можем лопать битое печенье на завтрак, обед и ужин, если охота.

Матерь за Пядара довольно-таки расстроилась.

– Сказала ему, когда прибиралась, дескать, что ж это за собака такая? А он мне: “Лабрадор это”. Из него такой же лабрадор, как из меня. Собственный нос до своего же зада не доведет.

– Жестоко это – так слепого разыграть, – говорит Берни и закидывает горсть печенных крошек с шоколадом себе в гоб[59].

* * *

После чая в среду приходит Эйтне Эгар со своими бородавками. Пока Батя был жив, Эгары всей семьей к нему ходили без передыху со всякими хворями, болями и чем только не. Ко мне теперь ходит одна Эйтне.

Обычно она ждет, пока вся рука не покроется, а тут вдруг всего три или четыре на пальце левой и две на правой ладони. Да и мелкие вдобавок.

– Их же почти не видно тут, Эйтне, – я ей.

– Я знаю, – говорит. – Шикарно было, пока работала у Конлона – заказы принимала по телефону. Но с прошлой недели я на кассе в мясном у Тайнана. Колли Тайнан говорит, надо это все убрать, чтобы покупателей не распугивать.

– Не поспоришь.

Тайнан ей велел их свести заморозкой, но она предпочитает естественный подход. Чувствую себя немножко шарлатаном. С тем же успехом она могла б, наверно, и свиную котлету приложить. Но она пришла сюда и платит не сама, так что в любом случае не обеднеет.

– По-любому попробуем.

Она болтает о работе и про всякое городское. Ответить ей мне есть мало что. Чем быстрее с этим покончим, тем лучше.

– Как там Берни? – спрашивает, когда уже собирается уходить.

– Порядок.

Я и забыл, что Эйтне ходила с Берни на выпускной. Для гея, да еще и для гея, который собирается быть женщиной, девчонок у Берни сколько-то набралось. Он вообще подумал хоть минутку, каково им будет, если он решит перемениться?

– Ты ему передай, что я о нем спрашивала, – говорит.

– Передам.

– Когда они в Лондон собираются?

– Кто?

– Кажется, я слыхала, как твоя мама говорила моей что-то про поездку, – она такая, а сама вся малиновая делается. – Ну короче, до скорого.

– Пока.

Лондон, чтоб меня. Ему денег на автобус до Туллоу еле хватает. Небось сидит наверху и подслушивает.

Кричу ему:

– Берни, подружка твоя приветы тебе передает.

Нет ответа. Беру из холодильника колу. Божок на подоконнике, на прямом солнечном свету из окна. Приятный вечер на улице, Батя в такие вечера возился в огороде, копал грядки или чинил что-нибудь – даже после целого дня разъездов. Почему б и нет? Беру Божка под мышку и выношу в беседку. Мы со Скоком построили ее для Матери в прошлом году, и ей там нравится сидеть по вечерам. Таков был отчасти наш план – ну, план Скока на самом деле, – забирать с лесопилки обрезки и городить из них садовую мебель. Немножко подзарабатывать. Почему мы бросили эту затею, даже не помню.

Сидим впитываем тепло – я и Божок. Рассказываю ему про Эйтне. Он ее жуть как обожал, радовался, когда Сисси ее приводила с собой. Может, потому что у него не было своей дочки.

– Хоть оно и не такое черно-белое, как кажется, правда, Бать? Берни считает, что нет. И Мурт. Когда ты узнал про Берни? Он говорит, что ты сам догадался еще до того, как Берни тебе рассказал. То есть, если ты знал, у тебя с самого начала были насчет меня сомненья. Помнишь, я маленьким думал, что смогу убрать синяк, если к нему прикоснусь, все равно как лужа высыхает. Или если помашу рукой над поцарапанной коленкой у Берни, порез затянется. Ты на меня тогда так глянул. Дичь это, потому что сегодня я с Эйтне все делал как обычно. Разницы никакой. Может, я вообще никогда ничего не чувствовал. Просто повторял за тобой. Но я не знал, что у тебя в голове при этом происходит.

Солнце светит мне в прищуренные глаза, я на минуту жмурюсь.

– Почему ты мне ничего не говорил? Ты для этого вернулся? Чтоб лично сказать мне, что песенка спета?

Я, видать, задремываю и просыпаюсь от воя из кухни. Бегу туда. Матерь.

– Какого хера?

– Он пропал, – она мне. Падает в кресло. – Эта чувырла Лена. Я ей устрою.

– Да блин, я думал, на тебя напал кто. Он со мной.

Она подскакивает, глазищи полыхают.

– Ты чего там делаешь с ним? На кусочки пилишь?

Нисколько мне не доверяет вообще. Пошла она. Так паршиво она об остальных наших идиётах сраных не думает. Я у ней отродье. Парни в Австралии, фотки в Фейсбуке что ни день, считай, отпуска на Бали, прыжки на тарзанке в Новой Зеландии, Сенановы мотоциклы, а домой они на Рождество приехать не могут, когда Матери больше ничего не надо, а только повидать их. А теперь Берни приспичило влезть на хренов крест. Все шишки мне, значит.

Приношу Батю-Божка. Тресь им об кухонный стол. Ничего не говорю, ухожу в сад остыть. Матерь идет следом с белым “Магнумом” для меня и “Корнето” себе.

– Не хотела тебя обидеть, сын, но я сама не своя. Как первый раз эту фигурку увидала, так, не сойти мне с места, подумала – отец твой вернулся. А теперь, кажется, опять не чувствую. Не знаю, может, я чуток с приветом сейчас.

– Ладно, давай уже сюда свой “Магнум”, пока не потек.

Садится в беседке рядом со мной. Поскольку опоры у беседки вышли немножко неодинаковые, мы вроде как притиснуты друг к другу в углу. И тут она мне заявляет: оказывается, Эйтне была права, они и правда собираются в Лондон – Матерь и Берни, на несколько дней.

– Что? Он едет в Лондон? – я ей. – Ему даже пива всем заказать не по карману.

– Вредный ты.

– И когда это все?

– Не раньше воскресенья. Всего на несколько ночей.

– Ушам, блин, своим не верю. Вы мутили за моей спиной.

– Ты разве сам не говорил, что Берни б не помешало сменить обстановку? – она такая. – Для его душевного здоровья.

– Он тебе ни пенса не отдает. А как же я?

– Слушай, я твою тетку Айлин не видела сто лет. Антони у нее из инвалидного кресла почти не вылезает, домой они теперь приедут невесть когда. Да и вообще, мне кажется, вам с Берни не повредит отдохнуть друг от друга. Вы, пока росли, были лучшими друзьями. А теперь…

Я встаю, не успевает она договорить то, что собиралась там сказать. С сестрой своей Айлин она несколько лет назад едва разговаривала. Доедаю мороженое и оставляю Матерь одну.

Прохожу кухню и не могу не глянуть на Божка. Жуть как трудно описать, что в нем такого, но он любой взгляд держит запросто.

– С тех пор, как тебя не стало, все пошло совсем вразнос, Бать. Помню, как в этом доме битком было пацанов и люди то и дело стучали в дверь, приходили лечиться. А теперь Матерь с Берни дружат не разлей вода, а я им отрезанный ломоть. Уйди я на все четыре стороны, им насрать, значит?

Разговор с ним меня утихомиривает. С Батей так всегда было. Он сам говорил, что в этом главная часть лечения – помогать людям взять себя в руки, при всех хворях, даже если болеть не перестанет. Взять в руки себя и держаться внутри. Я знаю, о чем говорю, потому что он и со мной так.

– Не выходит, Бать, – я ему.

И чуть ли не слышу, как мне говорит его голос:

– Перемелется, сынок. Оставь как есть.

Жизнь трудовая

Я рад, что в четверг рано утром я один на ногах. Вчера вечером сидел у себя, чтоб не слушать, как Берни с Матерью строят свои дорожные планы у меня за спиной.

Забираю с собой тост с повидлом и топаю на работу. Начать с того, что тут страшная суета. Я в итоге вожу вилочный погрузчик, перетаскиваю палеты с обрешеткой на старый склад. Где-то в полдесятого отгоняю погрузчик за цеха, чтоб покурить. Там Барроу всего через тропу. Приятно сидеть там на верхотуре, отличный вид на реку, где она разливается и расходится на два рукава.

Появляется пара лысух, качаются на волнах, одна ныряет, чуть подальше с плеском выскакивает. Может, даже не догадывается, что она лысуха. Понятия не имеет, что с виду она невзрачнейшая на свете птица. Классная работа у ней – плывешь себе, подбираешь жратву на ходу. Ни тебе получку ждать, ни думать о будущем. Птицам и трудиться-то не надо. И вообще животным. Не считая, наверное, сторожевых псов. Ну и лошадей. Размышляю о том, какие бывают у зверей работы – я видел по телику, как слоны в Индии таскают бревна хоботом. Тягловых животных много, не говоря уже о насекомых – рабочих пчелах и муравьях. Может, и другие насекомые тоже в трудовые бригады сбиваются. Из цехов доносится гудок, отвлекает мою голову от сортировки звериных трудов.

Качу через двор, а сам думаю о Бате – как он всю жизнь работал на городской совет, клал дороги, подстригал изгороди, рытвины латал. Знал всякое шоссе и объездную дорожку. Обожал это все – ну или говорил так. Хотя теперь я лучше себе представляю, до чего тяжкая бывает работа, и не очень-то уверен, что оно было ему вот так просто, как он показывал.

Всегда имелась у него халтурка-другая по ходу дела – и для себя, и для пацанов. То в дом какой заскочить, раз обещал, и вся ватага с ним. Динки Дрисколл, лучший дружбан его, повернутый был на рыбалке. Если оказывались у реки, ссаживали его вместе с его удочками. Батя частенько заявлялся домой и бросал в мойку пакет окуней. Едва успевал руки вымыть, а его уже в прихожей ждал кто-нибудь со своими болячками. Иногда с ходу понятно было, что с человеком не так, – желтая бледность или там сыпь, – а бывали с виду такие же, как ты да я.

Никогда я не думал, что у меня будет такая вот работа. Когда у тебя дар – это как талант к музыке, крутой голос. Некоторые им только себя и развлекают, поют в пабах или на семейных сборищах, а вот другие на это живут – в программах по телику светятся во всяких конкурсах талантов. Бате его работа на городской совет вроде нравилась, а талант свой целительский он просто на службу людям поставил. После того, как Бати не стало, во мне крепла мысль, что, как только дар себя проявит, я ему посвящу всю свою жизнь и буду им зарабатывать. Странное дело, это меня с Батей сближало. Не в смысле, что я мог его вернуть или как-то. Просто ждал, чтобы случилось что-то, все перестало быть херовым и наладилось обратно.

Когда Батя погиб, Матерь это потрясло будь здоров как. Но она взяла себя в руки, вышла на работу. Говорит, человеку нужно трудиться – не только ради денег. Матерь в ее розовом передничке, весь день под флуоресцентными лампами. Мелкие ее жесты неповиновения – здоровенные бренчащие серьги-обручи, припасенный для меня круассан или пакет куриных крылышек. Говорит, ей нравится работать у Моррисси. Видать, так она себе и Берни поездку в Лондон покрывает. Как ни подумаю про это, оно меня грызет и грызет.

Сижу я такой, а тут из-за угла появляется Хеннесси.

– Давай-ка шевели жопой. Начальство интересуется, где тебя, нахер, носит.

– Ладно.

Иду в контору, Деннис высовывает голову.

– Собственной персоной. Я сейчас занят. Заходи в час, а?

– Ладно.

Голова скрывается, я спрашиваю у Джанис за секретарским столом, что случилось, та жмет плечами.

Без четверти одиннадцать ухожу на перерыв, подсаживаюсь в столовке к Скоку. Играем с пацанами пару конов в вист, и я тут говорю про встречу с Деннисом.

– Он и меня повидать хочет, – Скок мне. – Джанис пришла мне сказать, а у самой лицо шарфом замотано, как у террористки. Параноит насчет пыли.

– И что думаешь?

Скок пожимает плечами.

– Может, херня какая-нибудь насчет охраны здоровья и безопасности. Короче, прихватывай по-любому пару спичек – в глаза вставлять. Знаешь сам, как он нудит, дохлую пчелу уморит. – И следом такой шепотом добавляет, что у него важная инфа про мою пассию.

– Ты о чем? – Насчет Джун я ему почти ничего не рассказывал.

– Согласись, любовь уж как накатит, так накатит, – он мне. – Ты сказал, она в том молодежном клубе работает, так? Саймона Коннолли знаешь?

– Это который?

– Который из “Кэбов Коннолли”. На два года старше нас в школе был, свои белые волосы у него. Чуть ли не альбинос.

– А, ну да. И что?

Выясняется, что мужик этот Коннолли водит микроавтобус в том клубе, где Джун работает. Она сама родом из Уотерфорда, училась там в колледже. Снимает домик на Авондейл-Грин с двумя учительницами. Иногда пьет винишко с девчонками в “Бистро Сами”, а на выходные обычно катается домой, потому что – приколись – он мне:

– Она вратарь в местной команде камоги.

– Наверное, встречается с каким-нибудь капитаном из уотерфордской ГАА.

– Нет, – он мне такой, а сам пинту поднимает. – Судя по всему, без пары.

То, что она вратарь, меня не удивляет. Могу представить себе, как она так вот зверски сосредоточивается, как орет на защитников, чтоб смотрели в оба. Опасное это дело – хёрлинг[60]. Воображаю себе деваху, как она лупит клюшкой по слётару[61], как звучит удар по пробке, обтянутой кожей, а следом как ускоряется – может, до сотни миль в час – и попадает ей прямо в лицо. Я знаю, что у них защита на голове и все такое, но быстро ли глаз замечает и…

– Земля – Фрэнку, прием. – Скок толкает меня костяшками пальцев в висок. – У тебя там “Цельнометаллическая оболочка”[62] включилась. Я это по твоей отвисшей челюсти вижу.

Спортом я особо никогда не увлекался. Бегать мне когда-то нравилось, если вспомнить, хотя я был тяжелее Берни, медленнее. Оно как-то немножко обескураживает, когда между тобой и финишной чертой вечно твой брат. Но как не уважать женщину, которая ради своего графства и спортклуба встает перед мячиком, летящим на бешеной скорости.

– Ну так и что же?

– Саймон говорит, у них есть задачка в ближайшую субботу в “Хмуром”, и подруга Джун туда собирается. У тебя, значит, есть пара дней, чтоб привести себя в порядок, и ты сможешь пригласить ее куда-нибудь, когда там вдруг как бы случайно на нее напорешься.

Я, по идее, должен радоваться, но такое ощущение, что меня это еще крепче грузит – поверх того, что я и так приунывший.

День продолжается, и у каждого возникает свое мнение насчет того, зачем нас вызывают в контору. Парни в цеху прикидывают, что, может, мы картежными играми чересчур увлекаемся. Вроде как Мик Дуган продул в сорок пять[63] заработок всей прошлой недели. Жена его позвонила в контору, пригрозила приехать с детьми. Но мы со Скоком в этом не участвовали – на последних этапах уж точно. Чарлз Иган, которому вечно нечего сказать хорошего вообще ни о чем, считает, что всю лесопилку закроют. Будь Эдди Фаррелл на месте, мы бы знали, в чем дело, он профсоюзник и все такое. Но он умотал на две недели на Корфу.

Бреду к лавочкам, где девчонки из конторы курят. Спрашиваю их о вызове на ковер, они загадочно умолкают и давай болтать о том, куда кто собирается на выходных. Клиона, и в лучшие-то времена язва язвой, поворачивается ко мне такая:

– Ты в цех вернуться не хочешь и хоть вид сделать, что немножко работаешь?

Да блин.

Час дня. Как в школе. Мы со Скоком стоим у конторы. Джанис и Клиона из секретарской вроде как заняты по уши, голов не поднимают.

Деннис впускает нас к себе и сразу, без обиняков:

– Мне звонили из “Макграта” на неделе. Они там на тормозах спускают ту застройку позади пожарной части. Я б сказал, их на внешнее управление поставят до конца лета. И это еще цветочки.

“Макграт Девелопментс” – один из наших крупнейших заказчиков. Деннис смотрит на нас и качает головой, будто мы все о чем-то договорились. Я сосредоточиваюсь на картинке у него на стене: фотография, на которой он с детьми в кабинке “американских горок”. Видно, что у них там веселье сплошное, Деннис ржет, как маньяк, а вот младшенький смотрится так, будто его сейчас наизнанку вывернет. Зачем такой снимок увеличивать и на стену вешать? И как вообще такие снимки делаются? Видать, автоматический затвор на рельсах срабатывает. И следом я слышу:

– Ничего не поделаешь тут, ребята.

Что я, блин, пропустил? Не знаю, что сказать, а поэтому варежку держу на замке.

Скок берет быка за рога.

– А нас-то почему? Сертификат безопасности[64] у нас есть, мы оба умеем вилочным погрузчиком управлять, со станками нормально, да что угодно. От нас толку больше, чем от всей остальной бригады.

– Последним нанят, первым уволен.

– Младший Хеннесси начал позже нас, – говорю, хотя от него они не избавятся никогда, потому что его отец в местной полиции.

– Слушайте, это временно. Если все раскачается, вам позвоним первым. Но Полин вчера вечером прикинула цифры, и я даже не уверен, что меня самого ждет впереди.

Мы немножко препираемся. Предложить мне толком нечего. Увольняют меня впервые в жизни. Оно не так ужасно, как может показаться.

– Нам надо что-то на руки получить, – Скок говорит. – Тут недели пройдут, пока нам пособие оформят.

Деннис тянет на себя ящик стола, достает два конверта.

– Вот, ребята. П-45-е ваши и все прочее[65].

Он уже все бумажки нам заготовил, а. Ну ни хрена ж себе.

– Если хотите пошабашить сегодня раньше, добро свое соберите сперва. – Тут он достает из кармана пачку денег, отслюнивает пару пятидесяток, вручает их Скоку. – Поделите между собой сами и никому не говорите.

– Хорошенькое настроение перед выходными, – говорит Скок, пока мы топаем к своим шкафчикам в раздевалке.

Поблизости болтается несколько пацанов – курят, ждут вестей. Скок рассказывает, а я пока иду отлить. Как только узнаю́т – сразу отваливают по-быстрому, будто наша неудача может оказаться заразной.

У Скока в кармане косяк, и мы решаем уйти на тропу к Барроу, дунуть. Насладимся первыми часами свободы.

Что-то с этим конвертом такое, что мне сил нет как хочется его вскрыть, хоть там всего-то зарплатная ведомость. Надрываю его сбоку. Заглядываю в выписку и говорю Скоку, что тут какая-то ошибка. Там куда больше, чем мы обычно получаем.

Он толкает меня в плечо.

– Надбавка – это отпускные и всякая прочая херня, – он мне. – Чтоб нечистую совесть успокоить. Так вот выглядит стыд.

– За что?

– Ты для работы за зарплату подходишь лучше моего. Во мне предпринимательского духа больше.

Не уверен я, как к этому относиться.

– Ты видал ту фотку с Деннисовыми детьми? – Скок мне.

– Ага.

– Я задумался, – говорит Скок дальше, – насчет собственного трупа.

– Ты вообще о чем?

Вечно со Скоком так: говорит прямиком вслух любой дикий бред, какой ему на ум взбредет.

– Помнишь тот стишок в школе, – говорит. – Про братика в гробике.

Я знаю, что́ он имеет в виду, – такое не забудешь: “ящик в четыре фута, по футу на каждый год”. Ма Коул, наша училка английского, с ума сходила по поэзии. Заставила даже нас выучить сколько-то строк, хоть это по программе и не требуется.

– Стоял я у него в кабинете, слушал, что он там гонит, и начал мерить свое тело. Мысленно, от пальцев ног и вверх, и представлял, что я в гробу. Прям почувствовал. Того и гляди будто задохнусь, вот до чего по-настоящему.

Может, все оттого, что кругом весь день дерево, но я тоже представляю дубовую крышку и как ее на меня надвигают.

Скок сгребает меня в охапку, смотрит в глаза:

– Надо нам сгонять куда-нибудь. В Кортаун. Или в Трамор[66]. Нырнуть, блин, в море. Представь, как мы орем от холода, шкура у нас вся съеживается от само-бля-сохранения. Носимся по пляжу туда-сюда, чтоб обсохнуть. Дернем пару банок, замутим с какими-нибудь девахами из Дублина, у которых духи́, каких тут даже не продают.

Есть в Скоке что-то такое, что рвется жить с размахом, лезть из кожи вон. Еще когда мы только в школу пошли, он листы тетрадные драл – с такой скоростью по ним карандашами возюкал, все игрушки перекусал, чтоб попробовать их на вкус. А сейчас может целый день отработать, а все равно пороху ему хватит, чтоб через полстраны скататься на концерт или ради какой-нибудь новой девчонки.

Глядим мы друг на друга – и дёру. Будто опять школу прогуливаем. Бежим по тропе, ржем, как кони, и спихиваем друг друга в камыши.

* * *

Я-то думал, Матерь жуть как разочаруется во мне, когда узнает. Но захожу со двора в дом, а там к Божку записка от нее прислонена. Берни уехал в Килкенни, а Матерь сама вместе с Сисси Эгар двинула в Ахад[67] забрать у какого-то человека кроличьи шкурки для костюмов.

Разогреваю остатки пастушьего пирога и смотрю телик, а тут в заднюю дверь звонок. Опять Эйтне. Ей кажется, что бородавки у ней заметно уменьшились.

Изображаю привычные пассы, но без огонька. Говорю, в третий раз можно не приходить, все уже в порядке.

Когда я ей сообщаю о своем увольнении, она нисколечко не удивлена. Судя по всему, прорву ребят повыгоняли за последние месяцы: Эйтне говорит, полгорода выживает на дешевом фарше. Хорошо, если хоть один стейк продастся за целую неделю. Остаться на мели посреди лета, может, не так уж и плохо, а вот зимой я б по стенам бегал.

В мясном ей вполне. Начинает рассказывать о Старом Тайнане, дедуле. Чуток в маразме, но иногда забредает. Его старинный фартук на двери у них висит. Настоящий разделочный нож ему не доверяют, дают старое игрушечное мачете, покрашенное серебрянкой, чтоб порубил в подсобке баранью печень или там филе куриное. Когда услыхал, что я ей бородавки лечу, выдал ей какую-то рамешь[68] насчет того, что мой отец был в молодости подмастерьем у мясника.

– Это вряд ли, – говорю я Эйтне.

– Не в Карлоу, – она мне. – Где-то в другом месте. Старый очень уверен был. Что-то случилось там, и твой отец бросил это дело, домой вернулся?

– Не-а.

– Старый чуток ку-ку, – говорит. – Рубит на полном серьезе.

Эйтне уходит, а я присматриваю за тем, как последние крохи моего пастушьего пирога крутятся по второму разу в микроволновке, и размышляю насчет того, действительно ли Батя был мясником. Кто знает, может, и был; может, мне прорва всякого о его жизни не известна. Божок сидит себе на сушилке. Наставляю на него вилку:

– Мясник, ты глянь. Тайная жизнь поленьев. Глаз с тебя не спущу.

Он глазеет на меня в ответ так, что, хоть клянись, это он с меня глаз не спустит.

Большие уши, братья и “Хмурый”

Утро пятницы, рано вставать я не собираюсь, раз уж ни на какую работу, потому что нет ее, идти не надо. Но Матерь орет мне из кухни – чтоб я не проспал. Новости ей неведомы, они с Сисси вернулись глухой ночью. Спускаюсь выпить кружечку и просветить ее насчет того, что меня уволили.

– Ох, не одно, блин, так другое.

Говорит, что потолкует с Ричи насчет устроить мне сколько-то смен в “Моррисси”, но это пусть выкинет из головы сразу. Ни за что не буду я в сраном передничке набивать полки.

– Может, окна мыть будешь? – спрашивает. – Или вот будь здоров как хорошо платят за обрезку деревьев. Малой у Маргарет Райан – он целую кучу поленьев сушит у себя на дворе, продаст, как только погода повернет. Может, компьютерные курсы какие возьмешь?

– Ты сейчас просто всякую случайную хрень говоришь. Не бери в голову.

Она уходит, я наливаю себе кружку чаю и возвращаюсь на кровать. Но уснуть не могу, а браться за что-то еще рано. В конце концов вылезаю из постели, ошиваюсь по дому. Беру с полки в ванной крем для лица, который Берни использует, мажу себе на щеки и нос – понять, в чем прикол вообще. Может, подстригусь. Ничего выкрутасного. Ага, хорошая мысль.

По пути домой из цирюльни петляю по улицам, но в городе почти никого. Все, кто на улице, вроде идут куда-то по своим делам.

Когда я добираюсь домой, там гробовая тишина, и мне интересно, вернулся ли Берни вчера домой. Пристально разглядываю свою новую стрижку в зеркале в прихожей. И свое лицо. Внешность у меня довольно средняя. Пробую улыбнуться и покивать. Только собрался отвести взгляд, как замечаю свои уши. Они кажутся громадными, будто маскарадные, которые цепляешь поверх своих настоящих. Выпрямляюсь и смотрю напрямую – вроде все не так ужасно. Но как только поворачиваю голову вбок, так сразу видится что-то определенно странное. Небось все оттого, как Джерри меня подстриг. Я к нему хожу всю жизнь, но он запросто отвлекается на лошадей. Я видел, как он поглядывает в “Рейсинг пост”[69], и бритва у него будь здоров как проехалась мне по черепу. Слишком высоко забрался у меня за ушами, вот в чем все дело. Будто пытался там что-то эдакое заделать. Смотрится как подстриженный газон с украшением в виде блядского уха посередке.

Только этого мне сегодня не хватало. Завтра вечером голову придется держать прямо, когда с кем-нибудь буду разговаривать – особенно с Джун.

Насыпаю полную плошку хлопьев, иду в гостиную. Переключаюсь с борьбы на бейсбол в Нью-Йорке. Когда пробивают хоум-ран и камера дает панораму трибун, все ревут, как единый зверь, себя не помня. Нравится мне наблюдать за толпами на спортивных событиях и думать, как было б, будь я там, а не тут, в один голос с ними на том стадионе, с тысячами людей, другой я в другой жизни.

Потом показывают австралийский футбол. Может, акцент у комментаторов наводит меня на мысль позвонить пацанам. Звоню я им редко, Матерь с ними по Скайпу общается, может, стоит как-нибудь сунуть нос да поздороваться. Видать, поскольку между первыми четырьмя братьями, а потом Мосси и нами с Берни большой зазор был, мы не очень-то близки. Но семья все равно семья, и кто-то должен им рассказать, что тут происходит, – как меня уволили и что вытворяет Берни.

Я знаю, что Пат съехался с Ларом после того, как у него распался брак. Кажется, Матерь говорила, что Сенан, уехав с Тасмании, обустроился в Мельбурне. Вернулся ко второй жене. Или к первой. Матерь не очень-то в курсе, а мне кажется, жена там третья. Пробую звонить Пату, обычно он отвечает с ходу.

– Привет, это я.

– Как дела, братишка? – Пат мне. – Все путем?

– Ага, все хорошо. Тут… – Но не успеваю я ничего сказать, кто-то кидает подушку между Патом и экраном.

– А ну хватит, дурила. – Обращается ко мне: – Ты чем там занят? Уши отращиваешь?

– Что?

– Наверное, просто угол зрения такой – уши у тебя здоровенные. Иди сюда, Лар, – орет он. – Ты глянь, какие у Фрэнка уши.

Кто-то выдергивает из-под него стул, и экран целиком занимает собой Лар и его башка в обесцвеченных патлах.

– Здоров, братан, – он такой. – Как тебе мои груагь?[70]

– Лет двадцать назад проканало бы. Или тридцать. Слушай, Матерь с тобой последнее время разговаривала?

– Чуток. А что?

– Ну, Берни опять на “скорой” катался.

– Ага, слыхал я, он там нашалил что-то.

– Чуток поболе.

– Ты Муртовы уши, по-моему, унаследовал. Немудрено, что он волосы длинные отпустил.

– Ты в курсе, что Берни все еще не в колледже и все такое?

– Ага, в курсе, – Лар мне. – С ним Пат болтал.

Звук немножко отстает, и картинка чуть-чуть подтормаживает. По выражению лица Лара мне не очень ясно, слышит ли он что-то.

– Меня уволили.

– Не подумываешь сюда перебраться, Фрэнк? Запросто тебе тут чуток работы найдем. – Ждет ответа, но кто-то в комнате у них орет.

– Слушай, – я ему, – Берни сам себя превзошел. Таблетки пьет и прочую хрень. Он может быть… транс…

– Что?

– Девушкой.

Ларс оборачивается; кто-то включил музыку.

– Парни, у Берни девушка завелась, – вопит он.

– Нет, балда ты.

– У этого пацана семь пятниц на неделе.

Я пытаюсь объяснить, но у них там вдруг раздается громкий звонок.

– Это что за шум?

– Опять пожарная сигнализация сработала. Пат гриль оставил гореть. Повиси. Надо затушить, пока брызгалки не включились.

Лар уходит, я жду несколько минут. Видать, забыли, что я у них на проводе, потому что кто-то подбирает телефон и куда-то его перекладывает. Передо мной на экране ящик пустых пивных бутылок и корзина, набитая бельем в стирку. И стена – где-то в Мельбурне, Австралия. Спасибо за поддержку, парни.

Спать я ухожу рано, желая, чтоб эта пятница кончилась и проспать бы еще полсубботы. Какое там. В восемь утра Матерь будит меня своей возней по дому. У нее утренняя смена. Жду, пока она уйдет, и только потом спускаюсь завтракать. Кладу себе несколько тостов, и тут возникает Берни, вытаскивает белье из стиралки и сует прямиком в сушилку.

– Матерь тебя уроет, если увидит, как ты гоняешь сушилку в такую погоду, – говорю.

– Мне для Лондона вещи нужны.

Он целый месяц ни гу-гу про это, а теперь рот не закрывает насчет поездки. Они эту вылазку в Лондон мутили задолго до того, как он “нашалил”.

День все тянется; куда в доме ни подайся, там Берни чемодан свой то пакует, то распаковывает. И дичь в том, что, хоть его объявление обо всей этой транс-хрени сидит у меня в голове, когда он передо мной, я все время об этом забываю. А потом возвращается. Точно так же было, когда Бати не стало: я просыпался по утрам и на миг забывал. Или приходил домой из школы через двор и думал, что увижу Батю. А потом опять вспоминалось.

Стараюсь не очень циклиться на сегодняшней встрече с Джун. Наверняка что-нибудь скажет насчет целительства, спрашивать начнет. А что я сказать-то вообще могу? Что это все ошибка? У нас путаница с количеством мальчиков в семье? Объяснить ей эффект плацебо и предложить вернуть деньги? Вот красота-то будет.

В конце концов залипаю на “икс-боксе” на несколько часов. Матерь возвращается с работы, приносит пару микроволновочных обедов на вечер – из новой вегетарианской линейки. Берни не хочет, поэтому мы с Матерью едим пополам баранье жаркое. Потом я пробую пирог с говядиной и почками. Годится; что там изображает баранину или говядину, мы вычислить не можем. Берни считает, это какие-то грибы. Пирога я б еще съел, а вот баранину все же нет.

Уезжать им утром, у Айлин они окажутся к обеду. Берни в сплошном восторге, Матерь купила им билеты на какое-то шикарное представление. Она распинается насчет того, когда последний раз ездила в Лондон – лет пятнадцать назад, кораблем. Пытается втянуть меня в разговор. Один-единственный вопрос я не задаю, потому что не хочу знать ответ.

Она загружает морозилку и забивает буфет всякими перекусами. Первый раз в жизни дом остается в моем распоряжении. Матерь чуток суетится, выспрашивает, чем я буду заниматься и какие у меня планы.

– Думаю, хорошо побыть немножко в покое, сам по себе, несколько дней, – говорю. – Поразмышляю.

– Ой нет, – говорит она. – Не рассиживайся ты в своих мыслях, Фрэнк. Хуже некуда затея. Ходи гулять, развейся.

– Так совпало, что я сегодня вечером тусуюсь.

– Я думала, ты останешься, – она мне. – Последний наш вечер перед отъездом все же.

– У меня планы. С пацанами.

Вижу, ее это немножко покоробило – что я в ее последний вечер ухожу, но не могу же я ей рассказывать про Джун, она мне весь мозг выест своими вопросами.

После чая быстренько принимаю душ и бреюсь, немножко мажу гелем волосы. Чистая футболка и джинсы – и я готов на выход.

Скок стучит примерно в полвосьмого.

– Кракь хорош ли, миссис Уилан? – говорит.

– Я б поныла, да кто ж послушает, – она ему.

Пока я отыскиваю кошелек и куртку, они обмениваются последними сплетнями. Он как бабка старая – задвигает ей, что видел, как Ричи Моррисси высаживал на станции в Ньюбридже некую женщину. Она выкладывает ему про Лондон и как они собираются глянуть, где теперь работает Айлин. Айлин – уборщица в какой-то пафосной больнице, но послушать Матерь – так это прям туристская достопримечательность.

По пути в город говорю Скоку, что он идиёт – слушает Матерь и всякую фигню, которую она несет.

– Она попросила приглядеть за тобой на выходных. Не хочет, чтоб ты куксился.

Теперь и он меня достает. Будто я бедная малютка, о ком все должны заботиться. Я немножко на взводе – прикидываю, как оно все пойдет с Джун. Всяко лучше сменить тему, и я его спрашиваю насчет Бати-Божка. Про фигурку эту я ему уже рассказывал, но сегодня он ее своими глазами увидел.

– Не знаю, – говорит. – Если честно, я не разглядел толком.

– Но что-то в нем есть, а?

Прямиком не отвечает. А Скок не из тех, кто свое мнение держит при себе. Не знаю, верит ли он во всякое мое семейное – в мой дар седьмого сына и Материны ясновидческие штуки, – но никогда не стебется. Надо сказать ему, что нет у меня, видать, никакого дара, но сейчас я в это вдаваться не хочу.

– Есть в нем что-то живенькое. Не могу сказать, что вот как есть твоего Батю увидал. Может, потому что ты мне это вложил в голову, ну, знаешь, как такое часто бывает – мы ж такие существа, мы ведемся.

– Какое “такое”? Кто ведется? – Не спускаю на тормозах.

– Да блин. Наверное, из-за этой твоей девахи у тебя нервы на пределе. Лицо сделай попроще, Фрэнк.

– Иди в жопу. Дело не в этом, если хочешь знать. – Я и без него сыт по горло теми, кто меня прессует. – Обнаружил я кое-что, – говорю, – оно много чего для меня меняет.

– Что за кое-что?

– В другой раз. Но не уверен, что Джун я покажусь таким уж интересным.

– Покажешься. Хорош уже морочиться.

Пока идем по Туллоу-стрит, он опять заговаривает о Бате-Божке – беседу старается поддержать. Мне сказать нечего.

– Я тут прикидывал, откуда эта фигурка родом, – говорит. – Эскимосская она.

– Да ладно?

– Типа тотем.

– Лена ее в Майо нашла. Не слыхал я, чтоб эскимосы в Баллине[71] кочевье устраивали.

– Я мыслю шире. Эскимосы-индейцы, – он такой. – Ребята эти, американские индейцы – у них же не было никакого понятия о границах. Да и откуда? Они следовали за бизонами, кочевали по всей округе. Многие мотались туда-сюда в Канаду и из нее. И некоторые сталкивались с эскимосами, те на юг забредали, когда охотились на волков и прочую херь. Смешение видов – и вот получился канадский тип индейцев.

– Ты, я смотрю, шаришь в географии.

– Ага, – он мне. – У меня одно время карта мира была в спальне на потолке. Я планировал новые вылазки: на Аляску, в Перу, в Индию. Наверное, у меня это от матери.

Предоставляю ему трепаться насчет того, как можно по дешевке путешествовать из страны в страну, если знать правильных людей, пока мы не добираемся до “Хмурого”. Банда наша уже вся там – Лось, Дермот и Карл, застолбили лучшие места в конце стойки, напротив двери в курилку. Куча народу, то есть, мимо нас шастает, входит и выходит.

У парней куча предложений, как нам со Скоком поступить с наличкой, полученной на лесопилке.

– Твоя Матерь не знала, что ли, что тебя уволят? – говорит Лось. – Я думал, она вроде как ясновидящая.

Скок пихает его, говорит, следующий круг с Лося будет. Я все стараюсь придумать, что бы сказать Джун, если она меня спросит про семью или работу, но ни одной простой фразы в голове не склеивается.

Ну хоть на Крисси за стойкой смотреть – и то развлечение. Она куда проворней, чем пацаны, и равновесие держит сдуреть как. Три пинты у ней в руке, и она разворачивается на 360 градусов и подныривает, чтоб не впилиться в Макера, он дико несуразный делается, когда народу много. Что-то она ему там говорит, он делается малиновый, а следом она мне подмигивает, и это его срубает совсем. Я ржу с них двоих – лучше всякого телика, – и тут кто-то втискивается рядом со мной.

– Я возьму то же, что у тебя, – Джун мне. – Хотя говорят, что когда сам себе смеешься – это первый признак сумасшествия.

Я чуть не поперхиваюсь своей пинтой.

– Ой, как дела? – говорю. – Я не знал, что ты здесь пьешь.

Она молчит.

– Обычно, – продолжаю я. – Или ты здесь и пьешь обычно?

– Вечер после работы. Я по выходным тут редко. Если не работаю. Чаще дома.

– И я. В смысле, тут мой дом. Не прям здесь, понятно. В городе.

– Человек с руками, – говорит. – Они у тебя застрахованы?

– Что?

– Как груди Мадонны. На миллионы застрахованы.

Не знаю, от выпивки это или нет, но ум у меня медленный-медленный – прямо противоположно тому, какой он обычно. Слова ее слышно так ясно, будто нет никакого дикого шума вокруг. Глаза подкрашены черным, они от этого круто удлиненные такие и кверху эдак подведены, как у кошки. Сами глаза у нее как картина в черной раме. Зеленые.

– Застрахованы?

– Ну, инструмент твоего ремесла и все такое.

Понятия не имею, о чем она вообще.

– Ты на это живешь? – спрашивает. – У тебя другая работа есть?

Блин. Спрашивает в тот самый день, когда у меня другой работы больше нет.

– Хочешь выпить? – говорю. Слова у меня изо рта будто и не лезут.

– Ну, я уже проставляюсь, но спасибо. В другой раз отлично будет.

Я почему-то замечаю ее ухо. Волосы у ней вокруг прелестного ушка лежат безупречно. Я это вслух сказал? Господи боже, ой нет. Трогаю себя за ухо, оно с тех пор, как я ушел из дома, кажется, еще подросло.

– Абсолютно, – я ей. – Точно, в другой раз.

Она заказывает напитков шесть, что ли. Крисси все это быстренько организует. На стойке появляются порции водки, всякая разбавка и пинты, я спрашиваю, не помочь ли ей.

– Все путем, чувак, – раздается голос у меня за спиной. Австралийский акцент. Громадный волосатый парняга. Забирает стакана четыре. Ручищи мощные. Она улыбается мне, кладет две банки разбавки себе в сумочку, забирает остальное.

– Спасибо. Пока! – И она уходит за тем парнем, а тот прокладывает себе дорогу в толпе, башка здоровенная, морда косматая.

* * *

Остаток вечера довольно-таки смазан. Я треплюсь с парнями, но стараюсь поглядывать на компанию Джун. Где-то к пол-одиннадцатого публики становится чуток поменьше: куча народу стремится попасть в ночной клуб “Ти-Ди” до одиннадцати, закидывает последние стопки “две по цене одной”. Мы со Скоком зависаем дальше.

– Как у тебя дела? – Скок мне.

– Порядок. Годится. Может, встретимся выпить.

– Ай молодец. Когда?

– Не договаривались.

– Телефончик попросил?

– Нет.

– Да блин, Фрэнк.

Та компания заказывает по последней, Скок пытается уломать меня сходить в “Ти-Ди”. Макер начинает собирать стаканы, вытирать опустевшие столы.

Замечаю, как Джун надевает куртку, топает к дальней двери вместе с остальными. Глядя на нее, ловлю себя на унылом чувстве, что опять что-то пошло не так.

– Погоди, – Скок говорит и топает в тубзик. По пути, вижу, заводит разговор с тем волосатым мужиком и Джун. Над чем-то смеются. Возвращается, допивает остатки своей пинты и вручает мне клочок бумаги.

– Классный они народ – австралийцы эти. Вот, братан.

– Что это?

– Волшебный номер. Джун. Пригласи ее куда-нибудь. Ты ей интересен, завтра она свободна. Ни разу в жизни ни одного дольмена не видела.

– При чем тут дольмен?

– Не спрашивай.

Номер ее телефона, выписан на обороте чека. Скок разжился им как нефиг делать. Как он подвел разговор к дольмену, ума не приложу. Я сам там не был с детства. Странно это – тащить ее смотреть на груду камней посреди поля, но если ей охота, может получиться обалденно.

Скок решает пойти в клуб, но я там вечер заканчивать не хочу, склонен остаться сам с собой. Расходимся на углу, он говорит, что завтра с утра заскочит проследить, чтоб я этим номером телефона воспользовался.

Идти домой по городу – чистая дичь. У меня такое чувство, будто я, натурально, кислородом дышу с тех пор, как она у меня под боком возникла и поздоровалась. Сейчас я вдыхаю и ощущаю, как наполняются у меня легкие в груди – как воздушные шарики. Может, дело в выпивке, но все кажутся более отчетливыми: я вижу, как их прет, поддатых и в улете, им хорошо, они хороши, готовы всю ночь танцевать и тискаться.

Вся толчея позади, я сворачиваю на Сайн-элли, и кажется, будто город принадлежит мне одному. У входа в оптику Маккейба ссорится какая-то парочка. За ними спокойно наблюдает из витрины пара очков. Мимо проезжает машина, басы отскакивают от стен так сильно, что чуть ли не видишь, как расходятся по воздуху волны.

Когда я огибаю здание суда, почти вся движуха отдаляется, но то мое чувство по-прежнему со мной. Я смотрю наверх. Хоть звезд толком не видно, я ощущаю, до чего громадно небо надо мной – над любым человеком.

Что там Джун говорила насчет моих рук? Вытягиваю пальцы, разжимаю кулаки. Может, из-за всей этой херни с седьмым сыном у меня какая-то особая чувствительность, волшебное касание. Человек с руками.

Что она обо мне станет думать, когда выяснится, что никакого особого дара у меня нет? Обычные руки вряд ли возвышают меня над девяносто девятью процентами населения. Что я там себе намудрил вообще? Нет во мне ничего особенного. И в руках моих нет. Вел себя как блядский идиёт с тем пацаненком. Тряпочкой с лимонным соком любой дурак может себе ногу потереть. Три раза. И деньги за это взять. Нехилое такое мошенничество.

К тому времени, как я выстаиваю очередь в “Дэн Навынос”, сомнений у меня уже никаких. Не будет она со мной встречаться, особенно когда вылезет шило из мешка. Беру пакет чипсов, набрасываю капюшон, двигаю домой. С тем же успехом можно ее телефон в первую попавшуюся урну выкинуть. Но нет. Сжимаю бумажку в кулаке, а кулак сую поглубже в карман.

Матерь под беседкой

Прихожу домой, а там свет в кухне, но никого нет. Лезу в буфет за кетчупом и тут замечаю что-то краем глаза. В дальнем конце сада кто-то ползает. Вряд ли Берни – он у себя в спальне, я его слышал, когда вошел в дом, все еще пакуется, кажись. Беру Батину клюшку для гольфа из-под лестницы – шпана какая-то там, не к добру. Загоню его задницу в лунку вместе со всем остальным.

Выхожу за дверь, у соседей срабатывает датчик движения, включается свет, и я вижу Матерь носом в землю, возится под беседкой. Навес под таким углом, что Матерь вполне и застрять может. Она запихивает под беседку что-то завернутое в газету.

– Что за фигня?

Она сдает на полной скорости задом вперед.

– Господи, Фрэнк, я с тобой чуть инфаркт не схлопотала.

– Ты чего там делаешь?

Она пулей чешет через сад в дом. Я за ней. Садится за стол, пытается отдышаться. Ставлю чайник, а она тем временем таскает мои чипсы.

– Передай уксус, будь другом.

– Ты чего там затеяла? – спрашиваю, а сам пододвигаю ей кетчуп. – Я думал, ты легла уже.

Она тянет с ответом, пока я завариваю чай – и пока исчезает половина моих чипсов.

– Мурт заскакивал, привез всякую мелочевку для Айлин, – начинает Матерь. – Серьги и брошку. Антикварные.

Он, судя по всему, жутко расстроен, потому что Лену колбасит люто, она грозится устроить ему веселую жизнь, если он ее художества и какие-то лавандовые причиндалы в витрину “Барахлавки” не выложит в Волчью ночь. Я даже не спрашиваю, при чем тут лаванда. И вдобавок Лена бесится на Матерь за то, что она Божка забрала.

– Не обращай внимания, – говорю. – Это просто обида у ней за то, что Мурт о нас печется.

– На кого не обращай внимания? – Берни с порога. Заходит в кухню, макает щепоть моих чипсов в кетчуп, а следом вторую, пока первая все еще у него в гобе.

Матерь дает ему краткую сводку событий, приведшую к ее решению похоронить Божка под беседкой до своего возвращения из Лондона. Ни в жисть не позволит она Лене забрать фигурку.

– А чего с собой не возьмешь? – спрашиваю.

– Конечно, я бы взяла, – она мне. – Но нам надо оставить в чемодане немножко места для покупок.

Странно. В тот первый вечер, когда вернулась от Мурта с Божком, она от него не отлипала, а теперь, когда грядет эта большая поездка, Божка отставляют в сторонку, так вот раз – и все. Если задуматься, я вообще не слышу, чтоб она о нем и разговаривала-то.

– Составит тебе компанию, Фрэнк, пока нас не будет, – она такая.

Может, уловила нашу с Божком связь.

– Дело твое. – Я отвлекаюсь, стараюсь думать о происходившем до того, как я вошел в дом, – о том, что́ я чувствовал, пока говорил с Джун.

– Погоди-ка, сын, – говорит Матерь, болтая заваркой на дне своей чашки. Три неспешных круга, 999[72] в мире чайных чашек.

– Матерь, ты что делаешь?

Она шикает на меня и сливает остаток черного чая в пустой пакет из-под молока. Зверски сосредоточенно глазеет в чашку. Довольно-таки долго.

– Дай сюда, я гляну, – говорит Берни.

– С каких это пор ты гадаешь на гуще? – я ему.

– С давних.

Он смотрит в чашку чуть ли не тыщу лет. Может, дурака валяет, я по глазам его сказать не могу, потому что волосы заслоняют ему лицо.

– Тут цепь. Кажется, крест – и ветер, – говорит и следом заливает остатки чипсов уксусом.

– Ага, в зад он тебе дует, – говорю.

– Вот так сочетание, – говорит Матерь. – Чудны́е времена впереди.

Заглядывает в чашку сама.

– Часто бывает огонь или вода, это к поездке, но в этом ветре что-то есть. Это ветры перемен.

Она глядит на меня, будто сейчас что-то скажет, – но лишь качает головой, да и только.

– Пора мне лечь, пожалуй. Завтра у нас ранний подъем.

Проходя мимо, коротко обнимает меня.

– Спокойной ночи, сын. До следующей недели. Постарайся все же развеяться немножко.

– Увидимся утром.

– Может, и нет. За нами заедут ни свет ни заря, – Берни говорит, а сам острым ножом снимает с апельсина шкурку одной ленточкой. – Полшестого, что ли.

– Я думал, вы аэропортовым автобусом, который к одиннадцати.

– Ричи Моррисси договорился с ребятами, чтоб нас подбросили, – говорит Берни. – Прямо в аэропорт отвезут. Харри на грузовике из пивоварни нас забирает.

Харри Моррисси, сын Ричи, святой и безгрешный. Удивительно будет, если он не повезет заодно целый прицеп хворых щеночков к ветеринару. На три класса старше меня, технарь-задрот, свихнутый на “Дорз”. Еще до того, как отсидел выпускной свид свой, они с одним из Болджерзов с Элм-драйва, тоже повернутым, торговали домашним пивом. Неплохое было, кстати. А следом сняли старый склад вниз по реке. Устроили там местную пивоварню. Назвали “Скалатер 88”. Название это теперь повсюду: и футбольную команду они спонсируют, и музыкальный фестиваль в Туллоу, а в этом году еще и джин свой начали производить.

Берни пробило на хавчик по-черному: шарит по полкам в буфете, останавливается в итоге на “Коко Попс”[73] и пиве.

– Как ты умудрился деньги собрать на эту поездку? – спрашиваю, собираясь уходить.

На меня он не смотрит.

– Ребята дали чуток.

– Какие ребята?

– Брательники.

– Пат? Лар?

– Ага, и Сенан. И на Матерь.

Я раздавлен. Мог бы и посетовать по телефону насчет того, что меня выперли и все такое. А то впечатление, что вся эта шатия замышляет против меня.

– Они не знают, на что оно тебе.

– Вообще-то знают, я Сенану рассказал. У них там в этом ничего особенного. Он работает со слесаршей-трансом из Корка. У нее переход был прямо не отходя от работы.

– У нее было что?

– Ну, весь процесс. Переход из мужского пола в женский. Короче, пустячок.

– На стройке? Сомневаюсь. Даже в Австралии.

Тут я как раз вспоминаю, что не спросил у него до сих пор, как так он всю дорогу не сообщал Матери, что он внутри женщина. Она обычно же первая гавань, куда всех заносит при таких штормах.

Но едва я этот вопрос поднимаю, он сразу делается жуть какой занятой весь, как давай искать шоколадные печеньки в буфете. В итоге что-то там мямлит, мол, расскажет, когда у нее будет перерыв с работой, чтоб у Матери было время все это осознать.

– То есть аккурат во время ее большого выезда в Лондон собираешься ей все это вывалить? – говорю.

– Я б так не выразился, но ага, думаю, подходящее время будет.

Удачи им обоим.

Ухожу в сад покурить. Только делаю пару шагов по дорожке, опять включается свет у Макдермоттов. На несколько секунд все освещено. Нигде покою нету. Усаживаюсь в беседке, прикуриваю. Чудно́ про это думать: Божок всего в нескольких футах подо мной, закопан аккурат у меня под задницей.

– Зачем ты вернулся, Бать? Довести начатое до конца? Матерь всегда говорит, что ее чтениями по заварке и разговорами с ангелами двигает одно: незавершенные дела. Это и притягивает духов обратно в мир, а к Матери – клиентуру. Понятно, ты ушел внезапно, и все же, чтоб рассказать мне, что происходит, времени у тебя, по-моему, было достаточно, если б хотел. А ты рот на замок. Непохоже на тебя. Если вернулся, чтоб чуток поддержать меня морально в самом большом обломе моей жизни, не бери в голову. Я сам разберусь.

Наверху включается свет, комната Берни. Видит ли он меня? Нет, просто курит в окно. Странно это – смотреть, как он выдувает здоровенную струю дыма в ночь, глядя в небо.

– Курение убивает, – произношу я басом.

Берни высовывает голову из окна.

– Кто там?

Я выхожу из беседки, вновь срабатывает датчик.

– Пошел ты, Фрэнк. Всю улицу перебудишь.

– Ща, еще раз дерну.

Берни затягивается, бросает бычок из окна. Тот падает на ящик с углем. Я затягиваюсь еще несколько раз, стоя у задней двери, думая о Джун. Воображая, как она, может, все же окажется здесь, как мы покурим с ней у нас в саду. Хотя вряд ли она курит – с учетом ее спорта и прочего. На несколько минут я замираю напрочь. А когда делаю шаг, чтоб затушить свой бычок в цветочном горшке, свет у Макдермотта включается опять.

– Ложись уже, Фрэнк. – Берни высовывает голову надо мной. – А то, блин, как на дискотеке.

Меня не запирай

Прогони навек, но прошу, меня

Не запирай…[74]

И все же вот, пожалуйста, заперт забором между нашим участком и Макдермоттовым, закопан под этой дурацкой гондолой на ножках. Завернут, как порция жареной картошки, во вчерашнюю газету, присыпан землей.

Есть в этом что-то очень… не забавное, а как там это слово? Курьезное, вот так скажем. Есть что-то очень курьезное в повторном погребении. Даже Иисус в шести футах под землей не оказался второй раз. Я бы предпочел, чтоб Матерь спрятала меня на чердаке или под кроватью. Но как бы то ни было.

Найдутся такие, кому интересны определенные стороны великого запределья, которых я в своем рассказе не касаюсь. Излагаю я мало по той причине, что, когда теряешься во времени и пространстве, это непросто. Сила тяготения уже никак не влияет, и потому о физических составляющих посмертия сказать я могу немногое. То, с чем я сонастроен, не зависит от моего местоположения. Может, дело в том, что, если моя судьба переплетена с чьими-то еще, меня тянет в эти стечения обстоятельств, будь то в прошлом или настоящем. Похоже, это у нас с Фрэнком есть незавершенное дело, с которым предстоит разобраться, а не у нас с Матерью, как я понимаю. Моя жизнь – если считать это жизнью – не привязана к “здесь” и “сейчас”. Я скольжу вне времени, а затем меня втягивает в тот или иной миг, один импульс жизни есть одиночный удар моего сердца. Сейчас я вижу разные события в своем прошлом как параллельные. Не так, как это бывает, пока жив, как ты это помнишь. Воспоминания – истории, что катятся человеку за спину, а воображение направляет его в будущее. Вспоминание и выдумка неразрывны, как единая капля воды.

Я себе так это понимаю: вечности нет, потому что нет времени. Знаете, как говорится: “У меня есть все время на свете”? У меня теперь есть все время на свете – и никакого времени нет. Смекайте, как хотите.

Вы когда-нибудь боялись пустоты в сердцевине всего – этого мира, жизни, вас самих? В каком-то смысле вы правы: ничего нет. Ничего из того, что вы знали, и ничто не значимо. Но шикарно. Совершенно шикарно оно и тянется во все стороны, по всем измерениям.

Знаю, это кончится. Пока я тут бисирую, за кулисами кто-то держит в руках тросы, готовится опустить занавес окончательно. Понемногу распускаются узлы. С каждым поворотом дух мой высвобождается. Единственный узел, что все еще держит меня, – не месть и не воздаяние. Любовь. Фрэнк спрашивает меня, зачем я здесь. То же самое я спрашиваю у себя самого, потому что уймы всего не знаю. Но чем глубже застревает он в вопросе “Зачем я здесь?” к себе самому, тем больше открывается неведомому и непостижимому; все начнет двигаться. Для нас с ним. Жаль, не могу сказать ему, что я тут не для того, чтобы умножать его тревоги насчет дара. Все сложно, и вот сейчас я чувствую, до чего все оно шатко. Влиять на Фрэнка я не могу, но ему пора браться за дело. Не рассиживать да раздумывать, нет.

Зато я тут становлюсь свидетелем первой любви. Фрэнк и Джун. Навели меня на мысли о моей первой любви – нашей с Летти. Сдается мне, тут и зарыты семена моего теперешнего положения.

Я родился и вырос в Карлоу, учился здесь некоторое время, провел почти всю жизнь в пределах этого графства. Но в ранние годы хотел отъехать подальше, посмотреть со стороны, так сказать. В основном хотелось удалиться от отцовой воли. Он решительно хотел вылепить из меня нечто похожее на искаженного себя. Моя мать, вечный мой союзник, устроила меня подмастерьем к мяснику. Не очень далеко. И вот там я познакомился с Летти, впервые влюбился.

Недалеко удалось мне уйти – отец дернул меня обратно. Родной город я больше никогда не покидал. Хоть и краткая была вылазка, горя она принесла немало. С Летти мы больше не виделись. Отец сказал, она уехала в Глазго. В услужение к какой-то состоятельной семье – мыть и прибирать у них, заботиться об их малышах. Но даже при всех сторонах и углах, с каких я теперь могу смотреть на любое положение дел, мне того не видно.

И вот я, сев на мель в этой фигурке, надеюсь, что вбросит меня в ее жизнь по мере ее раскрытия и одарит зрелищем того, как она танцует где-то, кружась, может, замужем и при выводке детворы под ногами, а может, смотрит из окна, грезит летним днем. Почему не получается у меня увидеть развертку ее жизни?

Такая вот малость незавершенного дела, с чем нужно разобраться, и есть у меня чувство, что мне понадобится для этого помощь Фрэнка. Такова природа семей – вечно передавать свои заботы следующему поколению. Плодить печали и радости и всякой разверстой раной тоже неизбежно делиться.

Думаете, сердце у вас постоянно в середке всех дел, колотится в груди, но все совсем не так. Сердце уходит, бросает вас миллион раз, покуда не выдаст свою последнюю барабанную дробь. Свой путь ему полагалось торить, чертить свои карты. Выскальзывало оно по ночам, странствовало по континентам, металось по спальне, рвалось в бурю, бросало вызов логике и времени. Когда явится мне Летти, то не будет то сердце, что билось так, как в ту пору. Красные следы его повсюду вокруг меня, вычерчивают карту другого толка, перекрестья троп, проложенных нуждами и страхами, – странствий не свершенных, воображенных, на какие уповали; они тусклы, но все равно вот они. Чудно это – как открывается мне новый способ видеть, когда я утратил способность зрения: я превратился в существо другого сорта, и здесь меня больше нет.

Прогони навек, но прошу, меня

Не запирай…

Лена режет Кати

Просыпаюсь где-то в десять. Иду в тубзик; двери в спальни Матери и Берни открыты, постели пусты. Уехали. Внизу в кухне свалка, кружки и плошки сгружены в мойку, на столе рассыпаны-разлиты хлопья и молоко. Торопились, похоже, рвались в путь. Ставлю чайник, организую себе чашку чаю. Молока осталось всего ничего, мне на приличную порцию хлопьев не хватит. Лезу в куртку за покуркой. Обычно мне в такую рань не хочется, но в доме ощущается пустота. Конечно, в углу сада Божок, можно его выкопать. По крайней мере пару дней мы с ним будем вдвоем – глядишь, удастся что-то из него вытрясти.

Вытаскиваю сиги, из кармана вываливается бумажка. Телефон Джун. Подбираю ее, кладу перед собой. Если наберу именно эти цифры в таком вот точно порядке, она отзовется. Или включится автоответчик. Она, возможно, скажет: “Алло, кто это?” – потому что моего номера у нее нет. И тогда что? Назваться, сказать что-то про вчерашний вечер? В том-то все дело: я не могу придумать, что бы еще такого сказать.

Можно было б позвонить ей с другого номера: думаю, на почте все еще есть таксофон. Если позвонить оттуда, можно просто послушать ее голос. Странная это мысль, но я вроде бы даже врубаюсь, с чего человеку хочется услышать, как кто-то говорит, и при этом чтоб не надо было ничего произносить в ответ. Брось, Фрэнк, у тебя пока не все так запущено. Проще отправить текстовое, но Скок велел звонить.

– Привет, – говорю, глядя на клочок бумажки передо мной. – Скажи-ка, а ты не хочешь сходить выпить вместе?

Откуда ей знать, кто я такой? Представься сперва.

– Привет. Это Фрэнк. Ну, который лишай.

Не туда. Не надо об этом заикаться. Если я вообще хочу ее увидеть еще хоть раз, надо придумать, как избежать всей этой темы с целительством. Скажу ей напрямик. В семье произошла путаница. Я на самом деле не седьмой сын. Как-то жалко звучит. Придумаю что получше.

– Это Фрэнк. Вчерашний. Я вот думаю, не хочешь ли со мной на свидание?

Нет, не “со мной на свидание”.

– Сходим выпить? – пробую я, так вот походя. Уже лучше. Надо бы, может, записать это дело, прежде чем ей звонить. – Прогуляемся выпить? – говорю я теперь чуть громче, настойчивее.

– Размечтался, – голос у меня за спиной.

Что за херня? Я разворачиваюсь. Дверной проем заполняет собой Лена. Деваха она рослая, но подходит ко мне вся такая манерная, в остроносых меховых сапогах, у которых из-под меха мыски торчат. Ноги у нее от этого похожи на козлиные копыта.

– Тебя откуда, блин, принесло?

Она усаживается напротив, морщит нос, глядя на беспорядок: пакет сахара и пакет из-под молока, обрывок фольги, из которого я вылепил пепельницу. В один и тот же миг взгляды у нас падают на нож – Берни оставил его вчера на столе. Вряд ли она меня замочит в моем же доме. Смотрит на меня, бровки тоненькие, тянется, берет нож. Ё-моё. Зрачки – булавочные головки. С того, на чем ей положено быть, она явно слезла и сейчас на чем-то другом.

– Где твоя мать?

– Рановато припираться в гости, – я ей. Видок у нее такой, будто она всю ночь где-то болталась. – Шла бы ты домой. Весь дом перебудишь.

– Кого? Ты тут один. Я сидела на выгоне, видела, как грузовик с пивоварни подъезжал.

Говоря все это, она ножом отрезает задник коробки из-под хлопьев.

– Матерь ту статуэтку забрала с собой, – я ей. – Так что ее тут нет.

– Зачем? От меня спрятать? – Говоря, она вырезает из картона, жуть как ловко крутя ножом.

– Нет. Потому что она ей важна, – отвечаю. Больше ничего в голову не идет. Она меня будь здоров как напугала.

Тянется, сдергивает с держателя кухонное полотенце, протирает стол перед собой. Ставит картонную фигурку. Это реклама с оборота коробки с хлопьями: фотография Кати Тейлор, боксерши. Клево у Лены вышло. Теперь стесывает ножом мелкую картонную стружку, чтобы получилось еще точнее.

– Ты домой вернулась за чем-то конкретным? – говорю, пытаясь свести все к нормальности. – Из-за Волчьей ночи или как?

Не обращает на меня внимания. Там, где у нее на блузке должна быть пуговица посередине, ткань скомкана. Вижу, она стянула ее изнутри, чтоб отсутствие пуговицы было не заметно. Это меня чуток успокаивает – что она заморочилась на это. Вот бы Берни сюда. Хоть бы даже в бальном платье спустился, он бы с ней справился лучше моего.

Она кладет нож на стул рядом и принимается играться вырезанной Кати, делать вид, будто та наносит удары.

– Бум, бум.

– Хорош, Лена. Иди домой проспись.

Два движения ножом – и Лена ставит Кати обратно: рук – ну, боксерских перчаток – как не бывало. Диковато это, как у ней вытянутые руки кончаются запястьями.

– Штука вот в чем, – говорит она. – Я не знаю, полный ли ты шарлатан. Или придурок. Вранье на вранье.

– Чего она тебе далась, статуэтка эта? – говорю. – У тебя полно всякого другого.

– Не Мурту его раздавать. Это настоящее искусство, а не фуфло с гаражных распродаж.

Опять у нее рука дрожит. Паршивый знак, всегда. Как рука начинает, так пиши пропало. Впереди может ждать полномасштабный срыв.

Но Лена берет нож в уверенную руку и прижимает кончик к запястью.

– От лавки моего отца лапы свои держи подальше. Я знаю, ты пытаешься к нему подлезть.

– Это неправда. Я ему время от времени помогаю просто.

– Я обещала остальным, что мы сможем устроиться в “Барахлавке”.

Тряска немного замедляется – Лена излагает свой план: продавать всевозможное говно, от разряженных статуэток до гербариев в непарных ботинках. Все это перемешивается у ней с параноидальными мыслями о том, кто на самом деле рулит городом, кто дергает за ниточки. Я забываю следить, что она там творит с ножом, пока на запястье у нее не появляется капля крови.

– Что за херня?

Она снимает эту каплю лезвием, тянется к плошке с хлопьями и сует лезвие туда. То, что не доел Берни. Перемешивает. Под столом левая нога у меня дергается как чумовая. Держу ее изо всех блядских сил. Если не удержу ногу, дерганье вразнос пойдет.

– Лена, тебе домой надо, покемарить. Поговори с отцом.

Она опять берется резать картон. Ставит фигурку обратно, у Кати теперь прорезь посередине. Лена вставляет туда лезвие, оно теперь смотрит из Катиного живота на меня. Держись, Кати. Олимпийская золотая медаль все-таки. Я сосредоточиваюсь у Кати на лице, пытаюсь понять, что тут вообще происходит.

Конечно, я мог бы прямо сейчас сходить в дальний угол сада, выкопать Божка. Выдать его. Но надо крепиться, не подвести ни его, ни Матерь.

– Дело в том, Лена, что мать моя действительно верит, что в той фигурке засел дух Бати.

Вид у Лены растерянный; может, она и забыла уже о Божке.

– Люди так распинаются о твоем отце, – говорит она. – Будто его говно не воняет.

– Он приличный чувак был. Многим помогал в беде.

Лена смеется.

– А теперь, значит, ты у нас избранный. Живешь с закрытыми глазами, головы не подымая. А жизнь, она скорее… скорее… скорее…

– Скорее – что? – говорю.

Она опять ставит Кати на стол. Теперь у той вместо глаз две дырки, до жути четко прорезанные. Лицо у нее при этом смотрится куда менее решительно.

– Скорее как геология, – говорит. – Камни и осадочные породы.

Ах ты, поехали опять.

– Слой под слоем. А еще всякое сверху насыпано.

Встань и вали из кухни, говорю я себе, но не двигаю ни единой мышцей. Лена подчеркивает свою мысль ножом.

– Твой отец был таким же, как любой мужик, – говорит. – Слой на слое, подпорки патриархату.

Замечаю корову на пакете из-под молока. Никогда в глаза не бросалась. Рядом с коровой стоит фермер в кепке. Может, ненастоящий, может, актер. Надо купить молока. Сразу же, как только Лена уберется, выйду за молоком. Понятия не имею, о чем она толкует.

– Что, блин, ты пытаешься сказать?

Она пускается в байки о своих разъездах по стране, о женщинах Ирландии. Грядут перемены и все такое. Она потирает порез на запястье, ее это немного успокаивает. А следом начинает рассказывать про Уэксфорд и про какую-то баню или что-то такое.

– Мыло и вода. Чистое сердце, чистый ум.

– Да ну тебя.

– Ты мне еще спасибо скажешь. Потому что я тебе услугу оказываю. Не хочешь говорить с Розой – дело твое.

Я что-то посередке всей этой туфты пропустил?

– Что за фикус вообще эта Роза?

– Я только что сказала. Двоюродная твоего отца – и сам ты фикус, умник тоже мне. Я ей про тебя и твоих братьев все выложила.

– Что именно ты ей выложила?

Лена говорит, чтоб я сам Розу расспросил, выяснил всю правду о себе и своей семье. Спрашиваю еще раз, что такого Роза знает, но Лена впрямую никакого ответа не дает.

– Сам разузнай, если хочешь. Я тебе не на побегушках. – Застегивает куртку, двигает к двери медленно, как я не знаю что. Проходя мимо, втыкает нож в бумажку с номером Джун.

– Семерка – число волшебное, – напевает она, будто в “Улице Сезам”. Кружится, вырезывает цифры ножом в воздухе. – Не восемь, нет. Семерка – число волшебное.

– Чего тебя вдруг так заморочило на то, что я седьмой сын? Из-за равенства, типа?

Она смотрит так, будто обдумывает ответ.

– Ты прав, есть сыновья и есть дочери. Девчонка – вроде как полупропеченная хрень. Никогда не задумывалась насчет семи с половиной. Считаешь, твой отец знал?

– Знал что?

– Сколько вообще у него было?

– Сколько вообще чего?

Опять я не догоняю, о чем она. Если только речь не о Берни – но откуда ей про него известно? Нож исчезает, делся либо в карман ей, либо в рукав. Хочется сказать: “Это не твое”, – но не выходит ни звука.

Она бросает бумажку с номером Джун прямо в заваленную мойку и выметается.

Я не могу встать. Надо раздобыть молока к завтраку. Берни вылил все молоко в свои хлопья, а сам даже не поел. Вот они стоят, испорченные. Все еще вполне молочные на вид, так-то и не скажешь, что к ним кровь примешана.

Беру молочный пакет, читаю на нем. Марк Хики – настоящий фермер, три поколения молочного животноводства за плечами, а в стаде у него двести пятнадцать коров.

Не знаю, как долго глазею на Марка и его корову, прежде чем вспомнить о телефоне. Где он? Возможно, в куртке. Достаю, рука дрожит. Два раза неверно ввожу пин-код. Ошибусь в третий раз, и телефон заблокируется. Не доверяю я себе и телефон поэтому выключаю.

И тут вспоминаю о Бате в углу сада. Хочется выкопать его и забрать с собой в дом. А если она за мной следит, ждет моего хода?

В конце концов мне удается включить телефон и позвонить Матери. В трубке слышны какие-то разговоры, Матерь кричит в трубку.

– Фрэнки, у тебя все хорошо, сын?

– Нет, у меня тут Лена. Приходила статуэтку искать.

– Не слышу тя.

– Лена бузит.

– Хотела тебе сказать, Берни сломал его вчера ночью. Говорит, надо спичку воткнуть в кран с горячей водой и открыть второй при этом.

Я кричу в ответ:

– Она мне угрожала. У нас в кухне.

Слышу какое-то официальное объявление.

– Тут очень шумно, Фрэнк. Это Фрэнки, – доносится до меня, как она кому-то сообщает. – Совсем его не слышно. Три сахара. – Далее щелчок и пустой звук, какой бывает, когда на другом конце не остается абонента. Это почему-то, блин, добивает меня напрочь.

– Ты меня слышишь? Алло? Ну пожалуйста, – я ей, но там только вот эта гулкая тишина. Отнимать телефон от уха и сбрасывать звонок не хочется. Блин. Пытаюсь собрать себя в кучу. Звонят. Берни.

– Что там у тебя, бро? Матерь сказала, что ты вроде расстроен.

Вкратце излагаю ему события. Он говорит, чтоб я рассказал Мурту, и тот с Леной разберется.

– Она без башни и целит в меня, – говорю.

– Мне пора, нас на посадку вызывают.

– Ты это не воспринимаешь всерьез.

– Да все в порядке будет. Она же родня, не забывай? – говорит.

– Родня, ага, – я ему. – Спасибо за, блин, поддержку.

– Не сходи там с ума один дома. Позови Скока, что ли. – И отключается.

Можно подумать, мне нянька нужна. Мысль о Скоке напоминает о вчерашнем вечере, он будто сто лет назад случился. И о Джун. Ё-моё, Лена бросила бумажку с номером в мойку.

Я вылавливаю ту бумажку, но она вся промокла. Чернила потекли. Номер смыло. Ну почему я не забил его к себе в телефон еще вчера? Потому что боялся набрать по ошибке. Подношу мокрый клочок к свету – посмотреть, не удастся ли вспомнить номер. Там точно было “087”, потому что у меня такой же код в начале, а еще были “3” и “4”. Сколько вообще может быть комбинаций из семи цифр, если знать, что эти две цифры там стопроцентно есть? Угадать нужно всего пять.

Размышления о цифрах моей голове на пользу. Но ум опять пустеет; не могу сосредоточиться. Сперва Берни с Муртом, теперь вот Лена. Такое впечатление, что куда ни ткни, везде одни тайны.

Сижу я чуток обалделый, и тут какой-то шум у задней двери. Срываюсь с места и несусь в прихожую. Уже схватился за щеколду на входной двери, как слышу крик:

– Есть кто в берлоге-то?

Скок.

Просовывает голову в прихожую.

– Какого хера, Фрэнк? – Обнимает за плечи. – Ты трясешься, как лист осиновый. Что случилось?

Ставит чайник, достает из буфета пачку ванильного печенья и усаживается на тот же самый стул, какой Ленина задница грела только что, и пяти минут не прошло.

– Верняк я знаю, что с тобой не так, – он мне. – Женский тарарам[75].

Дошло

Просыпаться по воскресеньям в такую рань на Скока не похоже. Но он всего-навсего топает домой после ночевки у Лося. Думал зайти перехватить завтрак, глянуть, как я готовлюсь к свиданке с Джун. Выкладываю ему все новости насчет херни с Леной.

– Она, похоже, совсем с катушек съехала, – говорит Скок. – Я думал, она где-то в заведении, где ей голову поправляют.

– Там у нее закончилось все, и она стусовалась с какой-то хипней в Майо. Баллиго-блин-топия. Приволокла домой кучу рухляди. Искусство, нах.

– Если честно, она довольно талантливая по части рисования. Помню, как она рисовала рыб всяких с человечьими лицами.

Я и забыл, что Скок ходил с Леной, когда она у нас в классе только появилась. Но даже для него она была чересчур с приветом. Когда брови сбрила, тут-то все у них и кончилось.

– Ты проверял фигурку-то? – он мне. – Она ж за ней приходила. Уверен, что она ее не нашла?

Иду к кухонному окну, гляжу в сад. Вижу, что из-под беседки торчит угол газеты. Ничего там не трогали.

– Батя в порядке.

Тут Скок замечает вырезанную из картона фигурку на столе. Присвистывает.

– Жуть, блин. Такое с Кати сделать. Во Лена ловкая с ножом-то, а.

Пока Скок жарит себе хлеб, я быстренько принимаю душ. Берни прав – нужна спичка, чтоб заклинить кран с горячей водой. В итоге вода получается наполовину кипяток, наполовину ледяная, в самый раз, чтоб мне очухаться. Что там Берни велел сделать? Сходить к Мурту.

Возвращаюсь вниз, пару раз пробую набрать Мурта, но фигушки – сразу на голосовую отправляет. Скок предлагает скататься в “Барахлавку”, глянуть, что к чему. Ему все равно надо сестрин дом проверить, выключить кое-какое освещение, поглядеть, как там хомяки. Я не то чтоб сдуреть как рвусь еще раз повидать Лену, но Скок дело говорит: при нас всех там она вряд ли как-то серьезно распояшется.

Запираю за нами заднюю дверь, и мне почему-то жалко оставлять Божка одного. Но мне легче быть не дома, а под открытым небом.

Гулять по городу воскресным утром и в лучшие-то времена уныло – все ставни закрыты, обходишь кляксы блевотины, ветер гоняет пакеты из-под чипсов у тебя под ногами. Проходим мимо пары туфель на шпильках – стоят такие у бровки опрятненько, будто под кроватью.

Скок застывает намертво.

– Ты глянь. Услада глазу.

– Какого?..

– А ты что думаешь, Фрэнк? Первое, что приходит в голову.

– Выпивка?

– Женские ноги. По-моему, это Рошинь Махер туфли.

– Да брось, Скок.

– Серьезно. Я их заметил в очереди к “Ти-Ди” вчера вечером, она передо мной стояла чуток под мухой.

– Как и пол-очереди, я б сказал.

Двигаем дальше. Пытаюсь сообразить, о чем толковала Лена.

– Как думаешь, что она мне хотела сказать про Батю? – я ему.

– Без понятия.

– Она так, знаешь, намекала, будто он был шарлатан или типа того.

– Никогда таких разговоров о нем не слышал.

Добираемся до “Барахлавки”, и я первым делом замечаю на дорожке обломки Везунчика. Основная часть головы укатилась на улицу, в канаве лежит. По крайней мере, единым куском от носа до ушей. Остальное вдребезги. Забираю башку с собой, Скок звонит в дверь и сразу же громко стучит.

– Может, дружочек Куолтер вернулся мстить, – говорю.

– Кто?

Пока собираю осколки Везунчика, рассказываю Скоку о стычке в “Барахлавке” на прошлой неделе. Подкатывает машина. Мурт. Один, вот счастье-то.

– Как дела, Фрэнк? Сто лет тебя, Скок, не видел.

Показываю ему голову Везунчика.

Мурт вроде как пожимает плечами, достает ключ от входной двери и с виду не то чтоб удивлен.

– Заходите, заходите, хотя дом чуток вверх дном.

Не то слово. Прохожу вглубь мимо обувной стойки и вижу, что в доме и впрямь кавардак.

– Что расскажешь, Мурт? К тебе влезли?

– Да не то чтобы. – Уходит в кухню, мы за ним. Там так же, если не хуже. На полу возле мойки битое стекло. Кругом разлито – то ли вода, то ли что.

– Где Лена? – спрашиваю.

– Пришла домой не очень в себе и опять ушла, – говорит Мурт, наполняя чайник.

Скок принимается собирать с пола осколки и складывать их в мусорку. Чокнутые статуэтки, которые Лена привезла в дом, выстроены на столе в углу. Они, похоже, избежали удара.

И тут до меня доходит, что произошло.

– Это она тут все громила?

– По пути на выход кой-чего, видимо, сшибла.

Типично для Мурта – выгораживать ее. Вижу метлу в углу, иду во двор прибрать останки Везунчика. Не хочу, чтоб соседи жаловались.

Скок говорит, что сгоняет глянуть, как там у Рут, вернется минут через двадцать.

Пока я торчу у Мурта в кухне, помогая ему прибраться, он мне выкладывает, что случилось. Лена закатила истерику, потому что Мурт отказывается торговать ее фигурками. И потому что не заставляет Матерь вернуть Божка.

– Не очень-то великие претензии, чтоб так срываться, – говорю. – Может, ее еще что-то достает?

– Она залипает на том, чего не может заполучить, – Мурт мне. – Вот как, например, забрать себе лавку. И каждый раз на колу мочало.

Собирает он, значит, с пола всякое, а сам рассказывает, что Лена – не первая в родне, у кого психические неполадки. Судя по всему, был какой-то двоюродный дед, доживавший свои дни в дублинском дурдоме. Какая-то тетушка тоже чудила так крепко, что не доверяла электричеству. Слышала голоса в проводке и всю ее порезала, выдернула все кабели.

– Кстати, о родне – что там за байка про некую двоюродную Розу?

– Я ее не видал невесть сколько. – Он все поправляет и поправляет картину на стене.

– Где она? – спрашиваю.

– В Балликалле, дома у себя. Она работала медсестрой где-то за рубежом, вернулась много лет назад, чтоб за матерью своей ходить. У того семейства жуткий артрит. В свое время она замечательно танцевала.

– Может она много чего знать о моем отце?

– Штука в том, Фрэнк, – говорит Мурт, а сам весь хлопочет, полотенца чайные развешивает, – как я погляжу, даже те обрывки, какие досюда долетают, редко можно считать правдой наверняка. Один сын скажет, что вот эта трубка была у отца любимая, а дочка поклянется, что та трубка ему все до единой затяжки испоганила.

Я его слушаю вполуха, он еще сколько-то говорит. У него есть старый комод, который он приспособил под шкаф для бумаг, – у него там счета, газетные вырезки и прочие бумаги, никакой посуды. Лена почти все вытряхнула на пол. По чести сказать, Мурт тот еще барахольщик. Сгребаю охапки бумаг, запихиваю их в отсеки для тарелок.

– Отец твой был тот еще гуляка. Даже мальцом, – Мурт мне.

– Интересно, когда именно он узнал, что у него это есть. Дар. Когда точно стал уверен.

– Тогда все по-другому было.

– В смысле?

– Медицина с тех пор ушла далеко. Тогда очень мало что можно было достать – только домашние средства. Религия, думаю, свою роль тоже сыграла.

Иногда я понятия не имею, о чем Мурт толкует.

– Ты, Фрэнк, не… как сказать… не такой ограниченный, как прежние поколения.

Еще через десять минут я почти закончил, закрепляю подлокотник у кресла монтажной лентой, и тут у меня жужжит телефон. Скок: скоро буду.

Из-за всей этой чехарды с Леной Мурт в полном раздрае. Она уехала, вся насупленная, с рюкзаком лаванды. Хочет добраться стопом до продуктовой ярмарки в Портарлингтоне[76] и там продать все это добро. Вижу, Мурту неймется двинуть за ней, а потому говорю, что доделаю тут все сам.

На дворе я ногой сгоняю к стене последние обломки Везунчика, размышляя, заморочится ли Мурт склеить пса обратно, и тут слышу – как гром среди ясного неба – шум мотора. Со скрежетом вкатывает на подъездную дорожку. Это Скок на зеленой машинке Рут. Не знаю, подумал ли я, что это Лена приехала меня раскатать или как, но сердце у меня колотится.

– Какого хера?

– Залезай. – Он едет параллельно реке, пока мы не оказываемся у моста Слейтера. – Прокатимся?

– Куда?

– К Киллешину[77]. Там какой-то фестиваль сейчас.

Ему гроб с крышечкой, если его застукают за рулем Рутиной машины. Но надо признать, я рад не возвращаться домой еще какое-то время.

Поток машин в ту же сторону, что и мы, прет немаленький, и мы решаем съехать где-то на полпути и встать. Тут поле, где мы в свое время укатывались на великах, когда сачковали с уроков. В углу шикарная каменная горка – если влезть на нее, видно весь город. У Скока уже скручен косяк. Я с ходу затягиваюсь, слезаю с камня на пружинистый мягкий мох и ложусь навзничь. Смотрю прямо в небо – оно, если лежать под ним плашмя, огромное.

Глазея на облака, что бегут высоко-высоко, я сосредоточиваюсь на одном конкретном. По кромке оно меняет очертания, прям очень постепенно, делается длиннее и тоньше.

Что она там сказала – “восемь – не волшебное число”? Ага, Лена, не волшебное – и что? Не понимаю, чего она так на Батю взъелась.

Недалеко от моего левого уха тикает сверчок. Жуть как трудно ловить этих сверчков-то, мы пробовали когда-то насобирать их целую банку из-под варенья, еще в детстве.

Девчонка не в счет? Ну, девчонок у нас в семье нет. Если только она не слыхала чего-то про Берни. Откуда? Нет, про Берни она ни сном ни духом, о нем она вообще не заикалась. Да и Берни всегда ей больше всех нас нравился.

Прямо рядом с моей рукой заводится еще один сверчок. Когда смотрю первый раз, не могу его углядеть. А потом вижу: вот он висит на высокой травинке. Как только засекаешь, так это сто процентов очевидно – он на остальном фоне четко так выделяется.

Сколько вообще у него было… девчонка – это наполовину… Вдруг до меня доходит. Сколько вообще… Я врубаюсь. Вот чего она про восемь талдычила. Намекает, что Батя шашни крутил. Что у него был еще ребенок. И я не седьмой сын.

– Ты что-то вусмерть затих, – Скок мне.

Не хочу говорить, о чем думаю, – чувствую, будто предаю Батю, пусть даже только в голове у себя.

– Слушаю сверчков.

Не помню, на какое облако смотрел, выбираю поэтому другое и сосредоточиваюсь на нем.

Если был сын до Лара или после него, тогда получается восемь. Я восьмой. Как она и сказала, восемь – число не волшебное. В каком-то смысле это как раз того сорта херня, какую Лена сказала б, чтоб меня завести. Но это и объясняет, почему у меня не проявляется дар. Берни тут ни при чем. Берни. Я обкурен, а поэтому, чтоб сообразить, мне нужно время. Седьмым тогда становится Берни, а не я. Но если он и впрямь дожмет то, о чем говорит, если на некотором уровне он не мальчик, тогда в семье выходит вроде как плюс на минус. Так в мою это пользу в итоге или нет?

– Брось, Фрэнк, все у тебя как-то получится с Джун.

– Я не о том.

Не собирался ничего ему выкладывать, но хотя бы часть всего этого надо произнести вслух. Стараюсь как могу, выдаю Скоку, что за дела, рассказываю про Берни и что говорил Мурт. А следом вот этот новый финт – если Лена имеет в виду то, что, как мне кажется, она имеет в виду.

– Погоди-ка, – он мне. – Мне не на сто процентов ясно: ты, что ли, хочешь сказать, что у тебя нет дара?

– Возможно, нет.

– Но как же ты лечил бородавки и сыпи? И у того пацана лишай на прошлой неделе?

– Плацебо. Так бывает. Если б ты попробовал, у тебя тоже получилось бы. Нет во мне ничего особенного.

Подумав об этом сколько-то, он качает головой.

– Если отставить в сторону Берни, Лена тебя просто накручивает. Даже если и есть какая-то правда в ее байке, с чего б Роза стала ее выкладывать Лене?

Думаю я не очень ясно, чтоб в этом разобраться. Но с той минуты, как до меня дошло, что у Бати могло быть еще одно дите, эта мысль меня зацепила. Будто я уже знал, что для нее тут есть место.

– У них дороги пересеклись в Уэксфорде. Она живет в Балликалле, и вот, вылезло. Но, думаю, она что-то замышляет.

– Я там разок был. Застрял наглухо, когда стопом возвращался с пляжа Ганнах. Лило в Балликалле[78] как из ведра.

Мыслями я уплываю во вчерашний вечер, до всех этих выкрутасов Лены. Как мы болтали с Джун у бара. Все было так просто – по-своему чисто. Последнее из того, что со мной случилось незатейливого.

– Красивый пляж, – Скок мне. – Всего час езды, потолок.

– Докуда?

– До Ганнаха. В смысле, до Балликаллы. Я просто подумал, если хочешь прояснить всю эту тему насчет отца, мы б могли туда сгонять. Машина есть вот. А потом могли б даже быстренько искупаться – и назад.

– Я эту Розу знать не знаю. Нельзя же просто взять да и свалиться ей на голову.

– А Лена разве не сказала, что советует тебе навестить Розу? Я б решил, Роза эта надеется, что ты появишься.

– Лена такого не говорила.

– Фрэнк, у тебя мозги враскоряку. Похоже, то, что́ Роза знает, – кусочек мозаики, который ты можешь добыть. Глянь на это как на поход, чтоб разобраться в себе.

Не знаю, что и думать. Все вокруг справляются со своей жизнью сами: Матерь и Берни погнали в Лондон, даже Батя явился не запылился по второму кругу в том Божке, весь довольный собою. А у меня что? Хрен-чё. Работы нету. Будущее, какое, как я думал, у меня есть, мой же брат выкинул на ветер. Батя, как выясняется, в меня и не верил никогда. Может, потому что сам от своего прошлого прятался. Если у Бати было еще одно дите, больше ли толку в том, что он мне про дар ничего не рассказывал, как ни крути? Берни тут ни при чем. Почему ни при чем?

– Чуток рискованно же – машина Рут и все такое.

– Да ладно, Фрэнк. У меня все зудит куда-нибудь дернуть. Времени навалом, деньги по карманам.

Я костями чую, что есть во всей этой кутерьме что-то такое, не знаю, что может все переменить. Облако мое того и гляди наплывет на все солнце и отбросит на нашу сторону холма громадную густую тень. И тут я вспоминаю, что должен был звонить Джун, но у меня нет ее номера. А даже если б и был, я сейчас все равно не готов.

– Ладно, раз так, – говорю. – Можем и правда прокатиться, глянем, как оно все сложится.

Стоило мне только согласиться, как Скок уже рвется ехать как чумовой. Если нас тормознет полиция, нам хана. Ни страховки, ни прав у него, ни хрена. Но один раз живем. Если только ты не Божок – уж он-то на бис выйдет.

Возвращаемся к городу, на объездной расходимся каждый своей дорогой. Скок заберет меня из дома через полчаса. У него с прошлого вечера осталось сколько-то банок и травы, а я прихвачу еще хавчика, уж какого нарою.

Прохожу по той улице, где были те туфли на шпильках. Теперь осталась одна, завалилась набок. Есть в ней что-то жалкое. Не знаю почему. Может, потому что в одной туфле нет смысла. Что там Скок сказал про все это? Эпическое странствие будет, как “Властелин колец”. Из Карлоу в Балликаллу и обратно, одним днем. Эпическое, ага.

На дороге

Беру плавки и полотенце из бельевого шкафа и тут вижу, как к Макдермотту в сарай запрыгивает какая-то кошка, промчавшись перед этим по задней изгороди, как ужаленная. Задумываюсь о Божке под беседкой и вдруг пугаюсь: а ну как Лена ни в какой Портарлингтон не уехала. Возьмет и пролезет сюда, пока меня нет. Матерь мне тогда всю плешь проест, если я за Божком не услежу.

Закидываю то-се в рюкзак, выхожу в сад и залезаю туда, откуда Матерь вчера вылезала. Она его толком и не закопала даже – просто напихала газет и пластиковых пакетов да горсть земли сверху насыпала. Пристраиваю Божка к себе в рюкзак, туда же несколько пачек печенья и карамельных батончиков в придачу. И тут вспоминаю про деньги с работы, они почти все там же, в верхнем ящике шкафа. Их тоже стоит прихватить. Засовываю под Божка. Напоследок оглядываю верхний этаж, гостиную и кухню. Все в порядке, вот только вырезанная Кати Тейлор на столе не очень. Смотрится она нехорошо, угрожающе. Забираю ее и выхожу из дома.

Скок уже ждет в машине, бьет копытом. Кладу рюкзак в багажник, замечаю, что у Скока там изрядно навалено всякого. О том, что я взял Божка с собой, решаю пока не говорить.

– Что у тебя в багажнике? – спрашиваю.

– Взял палатку и сколько-то спальников, на случай чего.

– На случай ничего, Скок. Эту машину тебе надо вернуть сегодня же. Кто-нибудь заметит, – говорю.

Кати все еще у меня в руке, ставлю ее на торпеду лицом и пустыми глазницами к дороге.

Выкатываемся из города, и я начинаю думать о Бате и его другом дите. А ну как выяснится, что тот ребенок – девочка, чокнутая сама мысль о том, что у нас может быть сестра, или единокровная сестра или вообще хоть какая угодно. Задумываюсь о песенке, которую мне Берни напевал, – про то, что он мне сестра. Но тогда эта сестра на расклад с седьмым сыном не влияет.

Для Лара, если выяснится, что он не старший, оно будь здоров каким ударом в табло окажется. А может, ему и трын-трава в Мельбурне его, переживет. Но если все так и есть и Берни получается седьмой сын, как ему тогда вывозить эту ответственность – рожать очередных семерых сыновей? То-то ему палка в колеса.

– Во неделька выдалась, а? – Скок мне. – В некотором смысле то, что нас уволили, – наш билет на свободу, и наличка в кулаке.

Не уверен я, что так оно и есть.

– Подключайтесь к нам на следующей неделе, – Скок гнет свое, – когда у Фрэнка разрешится кризис, бородавки ли судьба его. И темная тайна Билли Уилана окажется раскрыта. Интрига убийственна, мы все затаили дыхание.

Что-то в моей жизни есть такое, отчего дыхание-то и сам я чуток затаил. Примерно сейчас надо звонить Джун. Она небось думает, что я засранец настоящий: Скок разжился ее телефоном для меня, а я ни гу-гу.

Скок толкает меня в плечо.

– Брось, Фрэнки, выше нос.

Вспоминаю, как Ленина кровь капает в молоко с хлопьями. Я был вусмерть прав, что забрал Божка с собой покататься.

– Лена эта меня из колеи вышибла напрочь.

– Слушай, – Скок мне. – Фигурка в целости и сохранности, не пойдет Лена копаться в саду. Пусть твоя мать сама решает, как с этим быть, когда вернется.

Я вообще-то не говорю ему, что Божок едет с нами пассажиром. Скок врубает музыку погромче, и мы влезаем в пакет с креветочными крекерами. Чуток заветренные. Проверяю срок годности – просрочка всего три недели.

– Откуда она эту Кати взяла? – спрашивает Скок.

– Кто?

– Лена.

– Я ж тебе сказал, вырезала из коробки из-под хлопьев.

– Им сколько лет, тем хлопьям? Олимпиада была тыщу лет назад. Кати с тех пор уже профессионалкой стала наверняка.

– А, ну да. Палета развалилась в подсобке. У нас на чердаке штук сто коробок кукурузных хлопьев и “Чириос”[79]. Они могут лежать вечно. Часть раздавило чуть ли не в труху – пыль с молоком получается. Но на самом деле если даже коробка все помятая, одну приличную плошку можно с нее набрать.

Мимо пролетает сельская глухомань. Проезжаем какое-то озеро, вокруг него лес. Если глядеть какое-то время в окно, потихоньку расслабляешься. У меня возникает чувство, что мы к чему-то приближаемся, – так вот бывает, когда идешь вечером на тусовку или на матч. Неплохое чувство, отличается от такого, когда просто плывешь по течению, и будь что будет – или не будет. Мы, наверное, вдвое дольше едем, чем можно было б, виляем по всяким окольным дорогам, но и правда, куда торопиться? Скок трещит без умолку, что не диво. Не успеваешь ни о чем задуматься толком, а он уже очередную телегу задвигает.

– Заглянул я тут на собрание недавно, – говорит, – насчет Волчьей ночи. Ну ты в курсе, городской совет хочет ее переименовать. Праздник огней.

Для парня, который вечно твердит, что правую руку отдаст за то, чтобы свалить из Карлоу, голова у него будь здоров как забита всякими городскими делами.

– Это еще с чего?

– Что-то там историческое насчет подключения электричества. Хотят замести под ковер тот факт, что мы угробили последнего в Ирландии волка.

– А как же тогда зеленый лук есть?

– Будет-будет, не волнуйся.

Чемпион графства по поеданию зеленого лука. Со своих тринадцати лет Скок ежегодно пожирал его больше кого угодно. Потрясающий почет он себе этим заработал: ему по этому поводу проставляются парни из самых отдаленных уголков графства.

– Чего ты на это собрание поперся? Тетку какую себе там присмотрел?

– Кстати, раз уж речь зашла, там была Колетт Айлуорд. Ну которая из “Кредит-Юниона”. С мужем не живет, двое детей.

– Она ж, блин, древняя. У нее младший в молодежной команде играет.

– Она в очень хорошей форме. Нет, до меня дошли слухи, что там ожидается будь здоров какой сыр-бор. Я слыхал, дружка нашего Тео Нолана попрут из оргкомитета.

– Это который гостиница “Нолан”?

Помню, Тео приходил как-то раз к нам на урок истории, рассказывал о старом военном обмундировании и оружии. Свихнулся он на всяких военных хренях. Как ни случится какая историческая годовщина, он расхаживает по городу в кителе или при оружейном ремне.

– Он опять запил? – спрашиваю. – Матерь говорила, он месяц проторчал на ферме в Туллоу – ну, для алкашей и наркуш которая. Всего неделю как оттуда выписался, а Моррисси ему уже запретил приходить – потому что Нолан штык с собой принес, пьяный был в дым.

– Кажись, тут скорее какой-то вариант педофилии. Но он в Англию свалил по-любому, так что ничего не случилось.

– Я думал, что вариант в педофилии один. Когда дети нравятся.

– Есть, похоже, еще вариант, когда в интернете, порно с малышней. Таких перевоспитывают. А есть такой, что у людей в генах, эти прирожденное зло.

– Откуда ты это все знаешь? – спрашиваю.

– Смотрел документалку по какому-то каналу, где про всякие образы жизни.

Рассказывает, что это как завести себе злого питбуля, с которым плохо обращались, и они другого не видели; таких можно перевоспитать. А есть те, кого выводят ради боевого темперамента. У них это из поколения в поколение. Ничего с ними не сделаешь. По одному только виду и не скажешь.

– То же и с людьми, видимо, – он мне.

– В смысле?

– Нельзя сказать наверняка, что в человеке его природа, а чему его выучили. Вот как с этим твоим целительством. Если выяснится, что какой ты там в семье, седьмой или не седьмой, – разницы никакой. Коли тебе охота продолжать свое дело, какая разница?

Типичный Скок, вечно у него все так или иначе закончится хорошо. Просто не врубается и все тут.

– Разве некоторые собаки не жуть какие умные? – говорю. – Я видел программу, где выбирают умнейшего пса и он ведет самолет.

– Вот чего нам, блин, не хватает, – чтоб собаки еще и самолеты водили. Парни типа нас тогда вообще работу не найдут.

Ход этой мысли прерывается, когда Скок объявляет, что он сейчас лопнет, если не отольет, и мы сворачиваем на какой-то проселок. Оба вылезаем и встаем у низкой изгороди. Перед нами здоровенные поля, а вдали чей-то дом и сараи. До меня долетает этот резковатый природный запах. Лисье логово, может.

– Чуешь запах, Скок?

– Что?

– Резкий такой.

– Ты вот сейчас сказал, и вроде да, – он мне. – Я жрать хочу, вот что. – Обходит машину, открывает багажник, ищет печенье. И вот он уже держит мой рюкзак на весу. Я так и знал, что у него пар из ушей пойдет, когда он Божка обнаружит. – Что оно тут делает?

– Матерь назначила меня за него ответственным. Тебе-то что?

– Да просто он влияет на тебя странно, – Скок мне. – Я думал, мы этот достославный пенек давно позади оставили.

– У меня деньги там же, в рюкзаке, поэтому не маши им особо.

Скок не отвечает, кладет рюкзак на землю, отходит к канавке у дороги и садится на травянистую кромку. “Джемми-доджеры”[80] он тоже нашел – судя по тому, что две штуки уже жует. Вынимает еще две из пачки, загружает себе в гоб. Всегда ест по две. Сам трескает, а мне вообще не предлагает.

Подхожу, вынимаю Божка из рюкзака. Ставлю на капот. Пока держу в руках это дерево, смотрю на изгиб губ, клянусь Богом, чувствую что-то – вроде как флюиды какие между нами. Ничего такого раньше сроду не чувствовал, даже когда с бородавками возился. Может, для того, у кого дар, оно вот так и ощущается. Может, Батя вернулся, чтоб дать мне это прочувствовать. Чтоб, когда такое со мной случится, я это распознал.

Солнце отражается в металле дверцы, и возникает такое вот свечение у ног деревяшки, и длинная резкая тень. Есть в ней что-то: силуэт неотличим от Батиного.

– Ты глянь, Скок.

– Что? – Он курит, но смотрит, куда я показываю, – на тень на земле.

– Согласись, это, блин, жутковато даже. Тень – вылитый Батя. Нос. Подбородок, блин.

Скок качает головой.

– Вообще-то у мильона других мужиков есть подбородок и нос.

Ну как он не видит-то? Если б у Божка отросли ноги-руки и он бы “риверданс”[81] тут залудил прям на дороге, Скок и тогда б ни на дюйм не подвинулся.

– Знаешь что, – говорю, – чуток уважения к тому, чего ты не понимаешь, не помешал бы.

– Не нравится мне это, Фрэнк. Что ты, что мать твоя. С ума посходили от этой деревяшки. Предпочитаю иметь дело с тем, что у меня прямо перед глазами.

– Слушай. Я сегодня утром был сам не свой. Взять его с собой я решил с кондачка. Ты б и не узнал, что он тут.

Смотрит на меня, протягивает мне пачку.

– Возьми “джемми-доджера”, – говорит. – Или парочку.

Едем дальше, проезжаем мимо пары одноэтажных домиков рядком, и вот уж знак: “Добро пожаловать в Балликаллу”. Скок паркуется перед участком с несколькими одинаковыми недостроенными домами – затея, видимо, разонравилась. Окон у них нет, и только на первых трех есть крыши. Кто б захотел тут жить? Глухомань полная. Вытаскиваем свое барахло и запираем машину.

– Чего ты в багажнике его не оставишь? – Скок мне, насчет Божка.

Я вскидываю рюкзак на плечо.

– Не, нормально, почти ничего не весит.

Мы не очень-то много болтаем, тащим свои котомки. Вся поездка стремительно перестает быть по приколу, а мы только начали. Роза эта небось древняя уже, у ней не все дома. И тут я такой сваливаюсь на нее как снег на голову, что ей со мной делать? Надо было продумать это все хорошенько. Проходим почтовое отделение (закрыто) и паб “Макартур” (закрыт). Вокруг ни души. Не улица, а недоразумение, с какой стороны ни глянь.

Проходим еще чуть вперед и оказываемся перед “Отдыхом путника”.

– От такого приглашения мы отказаться не можем, – говорит Скок. – Глянем, можно ли тут кого растрясти насчет того, кто такая эта Роза.

Садимся у стойки. На дальнем конце какой-то парень созерцает жизнь на дне своего стакана; по телику на беззвуке идет вестерн.

Бармен хлопочет, переставляет бутылки.

– Проездом, ребята? – спрашивает попутно. – Что вам налить?

Заказываем по пинте.

Когда он возвращается с нашим заказом, Скок спрашивает, есть ли тут где поесть. Как только он об этом заикается, я осознаю, что и сам проголодался.

– Чиппер[82] откроется попозже, – говорит бармен. – Или вот корейское место есть на задах, на Уоттер-роуд.

– Кажись, они сегодня закрыты, Чарлз, – дружок наш у стойки говорит, не подымая головы. – Четвертое воскресенье месяца.

– Корейцы? – Скок ему.

– Точно, – подтверждает бармен. – Мы тут все с ума посходили от кимчи. Пробовали это дело, ребята?

– Не.

– Капустное такое.

Второй парень качает головой. На бармена похож как две капли воды.

– Нисколечко, – говорит. – Это типа редьки.

– Кимчи, Боб? – бармен ему, громче, преувеличенно так вскидывая брови. – Скорее типа капусты же, разве нет?

Эти двое по обе стороны от барной стойки ни дюйма друг другу не уступят, даже не смотрят друг на друга. Бармен отворачивается к кассе, тихо так:

– Я б решил, это он мусэнче имеет в виду.

Боб встает.

– Ты у нас теперь мысли читаешь, да? – И ковыляет в тубзик. К его возвращению бармен ставит ему на стойку еще одну пинту.

– Живет ли тут где-то женщина по имени Роза? – спрашивает Скок.

– Трам-пам Роза, – говорит Боб себе в пинту.

– Ладно, Боб, угомонись, – бармен ему. – Роза Уилан?

– Она самая, – я ему. – Двоюродная родственница.

– Она на Уоттер-роуд. За “Домом кимчи”.

– Это та же дорога, по которой мы сюда приехали?

– Вряд ли. Все думают, что деревня кончается тут, но если двинуть дальше за деревья, она там раздваивается. Налево пойдет к побережью, а направо опять деревня.

– Человеку за то, чтоб те деревья свалить, и его веса в золоте не хватит заплатить, – добавляет Боб.

– Она, правда, может быть на похоронах.

– В смысле, на отпевании, Чарлз, – поправляет его Боб. – Погодя вернется. Никогда не пропускает свою воскресную…

– Погодя может быть для ребят поздно, – прерывает его бармен, и они как давай препираться, что такое “поздновато” и “поздно”. Эти двое с собственными ногтями способны свару устроить.

– Вы на ту большую гулянку собрались? – обращается бармен к нам, не обращая внимания на дружочка нашего Боба.

– Это на какую? – оживляется Скок.

– На днях тут фургон проезжал, спрашивали, как добраться. Голландцы, кажись. Там всяких полно.

– Как их сюда занесло, непонятно, – Боб такой. – Вряд ли это самая прямая дорога из Дублина. Да и вообще откуда угодно.

– Это как посмотреть, ну?

Снова-здорово, спорят о кратчайшем маршруте между А и Б.

Допиваем свои пинты, забираем рюкзаки и двигаем на выход. Божок не очень тяжелый, но теперь я все ж задумываюсь, хорошая ли это мысль была – брать его с собой и таскать по всяким-разным местам.

– Уже кое-что, – говорит Скок.

– Что именно? – Мысли у меня кувырком, прикидываю, что можно сказать этой Розе. Чем ближе моя с ней встреча, тем более мне это неясно.

– Та компашка, что на вечерину ехала. Тут на выходные запланирован рейв. Есть какой-то пляж, но где именно, они не знали. Ты не слушал, что ли?

Проходим “Чиппер Кармины” (закрыто). За стойкой парень протирает посудной тряпкой помпы с кетчупом. Скок прикидывает, что мы затарим жратвы навынос у корейцев, если там открыто, и возьмем с собой на пляж. После того, как отыщем Розу.

В конце улицы забираем левее. Вдруг перед нами дыбится густая роща, дорога раздваивается, обтекая ее. И впрямь решишь, что опять в глухомани. Идем по правой дороге – и действительно, через несколько сотен ярдов опять начинается улица. На другой стороне замечаю старую заправку. Зырю по-быстрому, но шланги не подсоединены, касса заброшена; внутри у пустых полок навалено сено. Унылый у этого места вид.

Вверх по дороге террасная застройка по обе стороны. Указатель гласит “Уоттер-роуд”.

Я постепенно понимаю, что решение я, возможно, принял паршивое, когда повелся на Скоковы фантазии. Уму непостижимо: еще сегодня утром я был дома сам по себе, с номером телефона Джун в руках, а теперь невесть где с Божком в рюкзаке и со Скоком за рулем автомобиля, который он без спросу взял погонять. Чем ближе мы подходим, тем меньше я хочу встречаться с этой Розой. Нутром чую: все это может оказаться несмешным. То, что мы сюда приехали, – потакание фуфлологии, которую развела Лена.

– Давай бросим всю эту тему с Розой, – говорю. – Сразу двинем на пляж.

– Да блин, Фрэнк, – Скок мне, поглядывая на свое отражение в окне и поправляя волосы. – Все в ажуре. У нас прорва времени.

Проходим мимо нескольких домов дальше по улице, вид у них немножко зачуханный. У четвертого парадная часть переделана, висит знак “Дом кимчи”. Соседняя дверь опрятная, выкрашенная в синий. Должно быть, тут.

– Мне ей нечего сказать, – я ему. – Только нарываться на неприятности.

– Ладно. Держи пасть на замке. Я выдам себя за тебя.

– Что?

– Она ж не знает, кто из нас кто. Я ее разговорю, выясню, про что там Лена болтала.

Если это значит, что мне говорить не надо, пусть так. В окне рядом с дверью вышитая картинка, она гласит:

Шипы кто тронуть не дерзнет,

Пусть не взалкает розы[83].

* * *

Скок подмигивает мне и тут же дважды решительно звонит в дверь.

Мы в начале наших путей

Сперва только шагом, затем все быстрей,

Да, мы в начале наших путей…[84]

Столько разных дорог можно было бы выбрать, и надо отдать должное Скоку, я рад, что мы двинулись именно по этой. Не знаю, я ли влияю на Фрэнка или мы с ним просто синкопируем? Одна и та же мелодия, просто расходимся на полтакта. Как бы то ни было, двигаемся в нужном направлении, и я счастлив несусветно.

Чудно́ это – когда голова идет кругом от понимания или, вернее сказать, от принятия всего. То еще место упокоения моей голове, особенно если учесть, что я без головы, а также без каких бы то ни было прочих клочков и кусочков. Но каково же улавливать все до последней мелочи жизни: впервые смекаю, в чем смысл, когда говорят о том, кто всякую птицу малую падающую видит[85]. Хоть я и не знаком с таким, да и никаких следов или признаков его не примечал.

Всякую птицу малую, что падает, говорят они; сам же я теперь и кратур[86], и падение. С каждым орлом, что парит над нами, и я воспаряю – сам и крыло, и ветер. Не так уж оно и захватывает, как можно было б себе представить. Во всем чувствую свой дух, и все-таки тянет меня внутрь, обратно к самому первому годовому кольцу деревянной чурки, в которой обитаю, к семечку в темной почве, что меня породило. Всё – внутри.

Читатель из меня всегда был так себе: когда отдыхал, я предпочитал радиопрограммы, любил в картишки перекинуться. Много чего такого понабрался я из книг, над какими вечно корпел Мосси. Любимая его тема – войны, Первая и Вторая. Наши беспорядки ему куда как менее интересны, но у нас никакая родня с бореньями этой страны не связана. Мы – из великой братии чумазых, кто мылся раз в неделю. Голова к станку или к мойке. Это не значит, что я не ведал цены своего труда – человеком профсоюза был до последнего вздоха. Совет графства наслышан был о нашей дорожной бригаде, не раз и не два мы сражались за права рабочего люда.

Я вновь там, сижу в кресле, Мосси пытается изложить мне какую-то книгу – историю одного из главных людей Гитлера, какого-то архитектора.

Имя сейчас ускользает от меня, и вот что стоит отметить о послежизни – или уж точно о моей послежизни: забывание – это совсем другой коленкор. В жизни то, что забываешь, все еще цепляется за твой ум, дергает за ниточку, словно бы переспрашивая: “Помнишь меня?” Никак тебе не вспомнить, но и целиком забыть не можешь. И ох до чего ж оно донимает. Все воспоминания – они где-то там, в нас, но как в сарае, где навалом разной всячины, никак не откопать, когда надо, тот или иной шуруп или гаечный ключ. Короче, теперь это другое: ничего плохого с забыванием не связано. Можете себе представить? Словно факты, с которыми знаком, превращаются в газ и улетают в воздушном шарике. Пуфф. Нету. Остающееся пространство впускает в себя другой сорт осознания, всякое такое, о чем ты и не знал, что способен знать.

И вот я курю, пью чай из чашки и пытаюсь слушать какую-то музыкальную программу по радио, а Мосси со свирепым видом пытается объяснить мне это все – концлагеря и прочее. В Карлоу всего пара еврейских семей, и о том, как они живут, я мало что знаю. Мосси считает, что мне это может быть интересно, потому что я работаю на дорогах, а дружок тот заведовал авто- и железнодорожными системами. Для нацистов. В конце концов говорю ему: “Он разве не понимал, что по его планам толпы людей отправят в газовые камеры? Его хотя бы осудили?”

Мосси на меня раздражается. “Все не так просто, Бать. До того, как Шпеер официально узнал, что вообще происходит, он и знал, и не знал, понимаешь?”

Шпеер. Вот как дружочка того звали.

Возможно, я над Мосси посмеялся. Я и правда над ним посмеялся. И сейчас смеюсь там над ним, вот только к тому же я сейчас еще и в самой гуще Моссиного раздражения. Я серое вещество у него в мозгу, осознаю́, что мир не черно-бел, а у Мосси не получается выразиться. Я внутри всего этого, устремляюсь прикоснуться к жизни – за гранью, внутри переживания. Как там оно? Не “неприкасаемое”… зыбкое. Тоже нечто для меня новое. Мне нравится вот это “дзынь” в начале слова. С таким звуком врубается Мосси головой в свои мысли. Не очень-то много я делал парню поблажек. Был он немного философом – вдобавок к тому, что и жуть каким сумасбродом. Пусть я и не мог взять в толк его подход ко всему, ему б не повредили попутчики. Вода под мостом, как говорится.

Я теперь чувствую себя чуток как тот парняга Шпеер – при всех сюжетах, какие мне сейчас начинают открываться. Имею дело с тем, что знаю и чего не знаю. Хуже того – имею дело с тем, что́ я в глубине души знал, но из того тайника никогда не выпускал. Сдается мне, придется проделать еще один путь, хотя мой он или Фрэнков – или же они совпадают, – поди разбери.

Угораздило его изрядно – между знанием и незнанием. Со мной такого не было. Я знал, помогай мне Бог, когда впервые возложил руки матери на предплечье. Она вынимает противень из духовки, и тыльная сторона руки ее прикасается к кромке. Проступает здоровенный красный волдырь. Она усаживается у стола, рукав закатан по локоть, ярко вижу ее серую с голубым полосатую блузу, мокрая тряпка поверх ожога.

“Покажи-ка, мам”, – говорю в детской завороженности болью и разрушеньем. Мне лет пять или шесть. Тянусь к ней, прикладываю пальцы, чтоб проверить, горячее или нет. Ожог, наверное, горячий, как кочерга.

“Полегче”, – она мне. Морщится, когда кончики моих пальцев опускаются на ярко-красную черту.

Боль пробегает сквозь все мое тело и устремляется в землю, туда, откуда пришла, – это так же естественно, как помочиться. Голова у меня наполняется постижением, словно открывается дорога. Мама знает, что́ произошло: она чувствует изменение в руке.

Я писаюсь – не от страха, а от странной естественности всего происходящего. Мама помогает мне переодеться в сухие трусы и велит не морочить себе голову насчет дара. И не застревать на этом, а иначе он может обернуться проклятием. Я сейчас там и вижу, какое у нее лицо – в первый раз я этого не заметил. Словно что-то теперь решено – и не так, как ей бы хотелось.

Много ли я понимал? Юность – штука чудна́я. Все в новинку и в редкость, а потому никак не сообразить, что́ важно, что́ надолго. А потом то, чего не знал, забываешь. Когда научаешься ходить, кажется, будто никогда и не ползал.

Довольно скоро дом наш уже осаждают ждущие облегчения – не только от отца моего, но и от меня, маленького чудо-ребенка. Дар раскрылся во мне целиком, и пошла молва. В подмастерья к мяснику меня спроворила мать. Понятия не имею, чего ей это стоило – уговорить отца. Теперь-то я вижу, что она хотела отправить меня подальше от всего этого.

И тут вернемся к Фрэнку и к тому, что, как он считает, ему необходимо выяснить. Вот бы знать ему так же ясно и истинно, как собственный любой вдох. Но, конечно же, двигай в путь, Джек[87], наше странствие впереди. В конце пути знание осядет во Фрэнке, знакомое, как его же пять пальцев.

Лежу я у ног сына перед дверью Розы, весь трепещу надеждой. Не видал ее много лет – с самых похорон ее матери. Неловко мне было тогда с ней встречаться, поскольку прежде я обращался к ней за помощью… насчет Летти. С ходу она мне тогда не смогла ничего сказать, и мне ух как полегчало. Будто я приложил все усилия и теперь получил дозволение опустить руки. Думаю, Роза во мне это заметила – что я не был с собою откровенен. Иногда другой человек способен быть зеркалом тому твоему лицу, какое не желаешь видеть.

“Розу кто тронуть не дерзнет”. Не я, не в этот раз, не на последнем моем заходе.

Сперва только шагом, затем все быстрей,

Да, мы в начале наших путей…

Правдивей не скажешь, компадре Комо[88].

Кимчи в Балликалле

Дверь открывает старуха. Может, дело в помаде, а может, в гриве рыжих волос, забранных наверх, но от вида ее возникает некая робость.

– Чем могу помочь? – спрашивает она.

– Я ищу Розу. Розу Уилан, – отвечает Скок.

Она переводит взгляд с него на меня и обратно.

– А вы кто?

– Я Фрэнк Уилан, – он ей, лицо кирпичом. – Сын Билли. Младший. Мы с вами родственники, дальние.

– Правда? А вы? – спрашивает прямиком у меня.

– Скок, в смысле, Том Макграт.

– Мой приятель, – вставляет Скок. – Мы на пляж Ганнах собрались. Двоюродная моя Лена с вами встречалась недавно и что-то такое сказала насчет заехать к вам, если окажусь неподалеку.

– Так и сказала? Вот уж кто персонаж необычный.

– Мягко говоря, – вставляю я.

– Как вы нашли этот дом? – спрашивает. – Вас тут раньше не бывало.

– Заскочили в “Отдых путника”, нам показали там правильный маршрут, – задвигает Скок и врубает обаяние на полную мощность.

Она качает головой.

– Те двое, их еще поди различи.

Это она, кажись, про бармена и второго мужика. И тут я замечаю ее руки – все напрочь в узлах, запястья здоровенные, опухшие. Видал я артритные суставы, но с этими все жуть как плохо.

– Один алкоголик, второй – пожизненный “пионер”[89]. Один вечно таскает на себе второго, – продолжает она. – Бедный Чарлз, с его-то внутренним ухом в погреб тот лазить. Семьи – штука непростая.

Скок кивает, но она глядит на меня. Я опускаю взгляд – лишь бы не смотреть ей в лицо. Но чтоб она не решила, будто я смотрю ей на руки, гляжу еще ниже, себе на кроссовки. Скок заговаривает опять. Рассказывает, как он здесь уже разок бывал, ехал стопом с пляжа Ганнах – и прочую лабуду. Она все переводит взгляд то на меня, то на него. Я подбираю рюкзак с Божком, и Роза на это смотрит так, будто видит Батю у меня в рюкзаке.

– Вы оба-два ловкачи или клоуны? – она нам. – В толк не возьму.

– Мы ничего такого не замышляем, – говорю.

– Нет, но ты-то насквозь Уилан. Вылитый твой отец, – говорит она мне. – А кто вот этот второй ловкач, я не знаю. Во что-то влипли?

– Нет. – Она небось думает, что я полный идиёт. – Просто я не очень-то по части разговаривать, вот мы и подумали… Скок лучше умеет.

– Заходите. Но имейте в виду, я чуть погодя гостей жду.

Она ведет нас в гостиную и велит сесть. Тут прорва мебели – темный, хорошего качества тик; чудны́е финтифлюшки на горке; поверх ковра – половички. Стены увешаны картинами; над камином висит здоровенный кривой меч. Вот где Мурту было б раздолье-то. Если не считать прискорбного душка, какой я ловлю от ковра.

– Ты который из ребят будешь?

– Фрэнк, – говорю. – Близнецы мы с Берни.

– Он седьмой, – добавляет Скок.

– Ты, значит, Фрэнк. Надо полагать, это ты дар наследуешь.

– Ага.

– Или это проклятие? – она мне.

– Что есть, то оно и есть. – Не знаю, что тут еще сказать, поэтому не говорю ничего.

В углу на паузе стоит здоровенный телик: на экране ковбой вцепился в брыкающуюся лошадь, держится из последних сил.

– Жизнь до тарелки, – она нам. – Стоило ли ее жить?

Тарелки? Может, у нее тоже кукуха неисправна, – видать, я поэтому о ней ничего толком и не слышал.

– Как так? – Скок ей.

– Я с прошлого декабря полностью подключена, – она говорит. – Двадцать четыре часа вестернов в сутки. И “Аль-Джазира”.

Спутниковая тарелка, вот она о чем.

– Как семья, Фрэнк?

Выкладываю ей кое-какие семейные новости: почти все наши в Австралии, Матерь работает, у Мурта “Барахлавка”.

– Лена вся в мать свою, – говорит Роза.

Я Ленину мать не очень-то помню, вот и помалкиваю. Скок считает это завязкой разговора и решается спросить, где Роза познакомилась с Леной. Роза отвечать на этот вопрос впрямую, кажется, не хочет, говорит что-то о пересекшихся путях, и все на минуту умолкают. Сейчас или никогда.

– Просто Лена вернулась в Карлоу, и мы потолковали о моем отце, – лезу в разговор. – Лена считает, что вы можете что-то знать из семейной истории. Мне интересно, потому что я седьмой сын и все такое.

Роза с минуту молчит, словно крепко что-то обдумывает.

– Лена способна сложить два и два и получить двадцать два, поэтому не уверена… ой, ты проснулся.

Не успевает она сказать дальше и слова, как пуф в углу поднимается и идет. К нам бредет громадная, свалявшаяся косматина.

Роза тянется почесать этот меховой шар.

– Вы разбудили Юджина.

– Прекрасный образчик, – высказывается Скок. Сам берется чесать там, где, как мне кажется, должны быть уши. Потому что это сплошные дреды, от задницы до головы. То, как Скок задружается с собакой, Розу, похоже, смягчает.

– Чаю, может, раз приехали?

– Чай – это было б шикарно, – Скок ей.

Она снимает телик с паузы и выходит из комнаты.

Я поворачиваюсь к Скоку.

– Пошли отсюда. Тут странные флюиды.

– Погодь. – Он поплотнее усаживается на диване. – Она что надо. Расспроси ее про твоего батю.

Запах в комнате достает меня все крепче. Готов поспорить, что по вечерам, пока Роза смотрит телик, Юджин пролезает за диван и прудит там помаленьку, а потом вылезает обратно к камину и делает вид, что он чисто лапы размять отходил.

– Следите за хребтом, ребята. – Роза высовывает голову из-за двери. – Следите за хребтом.

Первую секунду я не могу сообразить, что это она про телик. Ковбои трюхают по долине, и тут камера ловит в кадр верхнюю линию хребта над ними. И конечно же, один крошечный силуэт оказывается целой цепочкой. Роза подходит, наддает громкости и встает, залипнув на стычке, молча. Затем, словно все происходит по часам, меховой шар устремляется к двери, Роза вручает пульт от телика мне и удаляется одновременно с псом. Как только дверь за ней закрывается, звонят в дверь. Все это как-то странно.

– Что тут происходит? – спрашиваю Скока.

Он пожимает плечами, берет с полки книгу.

Слышу голос другой женщины. Похоже, это начинают собираться Розины гости. Еще больше светских бед на мою голову. Какая жалость, что я не в Лондоне, а здесь. Вот только Матерь с Берни меня в свои планы путешествия не включили. Лучше того – мне бы сейчас уже изготовиться ко встрече с Джун. Как только этот день закончится, все нужно менять.

– Фрэнк, хорош бурчать, – зверски шепчет мне Скок, и тут дверь распахивается и в комнату вкатывается хозяйственная тележка в шотландскую клетку.

А вот и миссис Э-Би

Вслед за хозяйственной тележкой в комнату проникает крошечная старушка – иностранка. Волосы у нее гуталиново-черные, а ресницы такие, что голову тебе снесут с плеч. Оставляет тележку у дверей. За старушкой идет Юджин, за Юджином – Роза. Скок уже встает.

Малютка переводит взгляд со Скока на меня и обратно. Подает руку Скоку:

– Очень рада знакомству. Я миссис Э-Би.

– Взаимно. Я Скок, – он ей. – А это родственник Фрэнк вот.

– Родственник Фрэнк, – говорит она, пожимая руку и мне.

– Миссис Э-Би – из “Дома кимчи”, – говорит Роза.

– Из ресторана? – спрашивает Скок.

– Вы когда-нибудь пробовали корейскую еду? – спрашивает миссис Э-Би.

– Нет, – отвечаем хором.

– Сегодня все задерживаются – из-за отпевания. Как это печально. Авария. – Она откидывает крышку своей сумки-тележки и достает оттуда уйму коробок с едой навынос. Роза обустраивает на горке какую-то вычурную металлическую тарелку, поджигает под ней свечки. Миссис Э-Би ставит коробочки сверху. Запах такой, что слюни рекой.

– Пир, достойный королей, – говорит Скок. Голодный мерзавец. Мы теперь точно отсюда не уберемся.

– Можете тоже попробовать, – Роза нам, а сама выгружает еду. – Гости мои задерживаются. На отпевании толпа громадная.

Тут миссис Э-Би лезет в недра сумки и достает пару бутылок где-то со шкалик, но округлых и без этикеток.

– Остудить? – Роза ей.

– Может, в морозилку ненадолго, – отвечает миссис Э-Би. – Новая партия от племянника. Немного особая. Примете позже, с порошком.

Роза с бутылками уходит, миссис Э-Би ведет меня к горке за едой. Буфет “ешь сколько влезет”. Наваливаю себе риса на тарелку, а поверх всякое, ложкой; ничего из этого я сроду не видывал. Одна коробка пока не раскрыта, и я ее не трогаю.

Миссис Э-Би низко склоняет голову, выходит вон, Юджин топает за ней. Я сажусь, уравновешиваю тарелку у себя на коленях. Пробую какой-то зеленый овощ и что-то типа рагу. Неплохо. Занят едой, а сам, наконец, получаю возможность собраться с мыслями. Все еще, глядишь, сложится. Если вернемся сегодня поздно, я смогу продержать Божка за пределами Лениных локаторов, пока Матерь не вернется. Можно было б найти рабочий телефон Джун, послать ей сообщение. Хоть извинюсь за сегодняшнее. Она все равно не моего разбора девушка, на том и хватит.

Скок наворачивает гору жратвы, которую он себе соорудил. Ноги, по своему обыкновению, вытянул далеко под стол. Входит Роза, он расспрашивает ее, откуда та или эта фиговина взялась, и что за история с мечом, а еще он тоже обожает вестерны. Она болтает о работе за морями, в Африке и Индии – аккурат по его части. То и дело прерывается, чтоб выдать указания ковбоям. Миссис Э-Би и след простыл.

Роза берет с книжного шкафа бутылку с какой-то зеленой хренью, похожей на те, которые возникли из тележки.

– Это особый состав миссис Э-Би. Чудеса творит с артритом. Под кимчи идет отменно.

Достает с полки три стаканчика объемом с наперсток, наливает нам всем. Не уверен я, корейская ли это выпивка, но мы поднимаем стаканчики и закидываемся. Я закашливаюсь. Чистое ракетное топливо.

Роза выключает звук, наклоняет голову набок – будто птичка прислушивается. Сверху доносятся всякие шумы. Из крана льется вода, слышны скрипы и кряки, будто кто-то возится в ванне. Вряд ли миссис Э-Би заскочила ополоснуться? Не отвожу глаз от телика, но быстренько поглядываю на Скока. На мгновенье и он так же. Трам-пам Роза, ведь так тот дружочек в баре сказал?

– В Корее, – говорит Роза, – чтобы прояснить ум, льют воду на голову. Миссис Э-Би подарила мне на Рождество красивейшую самодельную поварешку. Ни дать ни взять – великанова ложка для супа.

Прикидываю, что Скок, в точности как и я, старается не представлять себе, как миссис Э-Би буйствует у нас над головами, поливая себя из громадной ложки. Отвлечь меня не способен даже Клинт Иствуд с его перестрелкой.

– У миссис Э-Би какие-то слесарные неполадки дома? – спрашиваю.

– Она не ванну принимает, Фрэнк, – Скок мне. – Ты не слышал, что ли, как она сказала, что собирается помыть пса?

Роза смеется, наливает нам по второй, и мы закидываемся еще зелененьким.

– Сама я не могу больше в ванну его затаскивать. – Она и не пытается скрыть, что слушает, как там дела наверху, и улыбается разным звукам оттуда.

У меня под мышками и по спине начинает течь пот. Ставлю тарелку и пустой стаканчик.

– Я бы попил водички, – говорю. – Жуть какое все пряное.

– Конечно, Фрэнк, в кухне возьми. Стаканы – во втором буфете.

Кухня у Розы безупречная. Вспоминаю, какой кавардак у нас дома. В основном это Матерь с Берни устраивают, а я, как обычно, убирай. Заглатываю стакан воды, наливаю еще. Умираю как хочу покурить, а потому пробую открыть заднюю дверь. Интересно, что Божок себе думает обо всем этом, сидя в рюкзаке у дивана. Покуда Юджин ногу на него не задрал, все у него будет хорошо.

За домом усаживаюсь у низкого столика и прикуриваю. День теплый, и от желтых цветов у стены исходит мощный такой сладкий запах. Ничего себе у Розы садик – все тянется и тянется, а кругом деревья.

Окно ванной открыто, оттуда еще доносится плеск, но я тут один, и слушать его не так неловко. И вдруг миссис Э-Би принимается петь. Какая-то старая корейская баллада, наверное, – жуть какая однообразная. Но петь ей явно нравится, что да, то да.

Вдруг начинается вой. Что за херня? Миссис Э-Би прерывает песню, и вой тоже прекращается. Она плещется себе дальше, потом опять запевает, и опять ей подтягивает придушенный вой. Юджин, парняга, рыдает от души. Мимо нот, но более-менее в ритме. Хочешь не хочешь, а втянешься в эту дичь: голосит миссис Э-Би, изливает свою песью душу Юджин. Минуту я прусь, до чего чумовая вся эта тема. А потом вспоминаю кровь в хлопьях с молоком и то, зачем мы сюда приехали. В нутре у меня расползается что-то – типа как лед тает. Резко встаю и прохожусь по дорожке, чтоб стряхнуть это ощущение. Сад весь из разных участков, обустроенных так, что пока ты в одном месте, из других тебя не видно.

За высокой травой – весь из себя вычурный сарай, приятные еловые доски, высокое окошко в торце. Открываю дверь, и меня обдает жаром. Будто не садовый это сарай, а вроде как сауна. У плавательного бассейна у нас такая есть, но я в нее никогда не заходил. Разок голову сунул, но оно мне показалось стыдобищей. Сидеть в трусах, краснеть, потеть, а вокруг сплошь посторонние? Нет уж, спасибо. Подумать только – такую штуку себе в саду устроить. Куда нас вообще занесло?

Брожу еще сколько-то за бузиной и обнаруживаю что-то вроде прудика. Приглядевшись поближе, вижу, что он довольно глубокий и вниз лесенка идет. Сую руку – вода ледяная.

Возвращаюсь в гостиную, Скок с Розой попивают что-то из стаканов побольше – желтоватую жидкость – и в ус не дуют насчет того, что у них там сверху поют.

– Он всегда был таким чувствительным? – Скок ей. Что-то у него в голосе подталкивает меня задуматься, какой такой херней она нас опаивает.

– Это когда Юджин действительно показывает эмоции, – шепчет Роза, словно делится тайной. – Он в нее влюблен.

– Животные и музыка, – говорит Скок. – Все-таки мало что нам об этом известно.

Это он про что?

Следом Роза встает.

– Поставлю чайник.

Как только она выходит из комнаты, я улучаю возможность переговорить со Скоком.

– Что, блин, тут за история?

– Расслабься, дружище. Все хорошо.

– Там сауна в саду. Что мы пьем?

– Женьшень. Настоящая редкая хрень. Мне зашибенски. А тебе?

– Я хочу уйти.

– Не надо, Фрэнк, не ломай кайф, – Скок мне. – Она знает кучу всякой херни обо всем на свете. Мы наладили отношения, между прочим, до семейных дел тоже доберемся.

Дверь открывается, и возникает удалой Юджин – рассекает через всю комнату на свое исходное место, весь из себя распушенный. Следом – миссис Э-Би.

Накладывает себе риса на тарелку, сверху плюхает соусы. Затем останавливается и делает нам суровые глаза.

– Очень острое, ребятки?

– Славное, – я ей. Если честно, я ожидал худшего.

– Но остро? – не сдается она.

– Да я б не сказал, – Скок ей.

Миссис Э-Би берет коробочку, которую не разогревали. Крышки на ней уже нет. Спрашивает, ели ли мы это. Я нет, а Скок отвечает, что немножко попробовал. Уж он-то поест из той одной коробки, которая закрыта. Небось ее любимое или что-то.

– Ох батюшки, – миссис Э-Би говорит. – Обычно чересчур остро. Только для меня годится. Для корейского человека.

Возвращается Роза, несет еще одну открытую бутылку.

– Это что? – спрашиваю.

– Улучшает кровоснабжение. Жизненная сила в чистом виде.

– Я уже это чувствую. Чудесное. Можно отправлять в Ватикан, чтоб там канонизировали, – Скок ей.

Миссис Э-Би рассказывает нам, что мы пьем: корейский красный женьшень с молотым оленьим рогом. О женьшене я знаю мало что, но она говорит, их много разных видов. Дикий лучше, он редкий. Ее племянник ей шлет из Кореи. Сверхсекретным путем. Она про это так рассказывает, будто они коксом барыжат. А спросить я ее хочу про олений рог. Их она где берет – в зоопарке? Если вдуматься, это ж вроде как пить перемолотую в порошок кость или ногти с ног.

Она идет к своей сумке-тележке и достает оттуда красную коробочку.

– Возьми, – говорит и протягивает Скоку. На вид – сушеные ломтики говядины.

Скок берет один и передает мне.

– Женьшень, мед, тайный ингредиент, – говорит миссис Э-Би. – Стопроцентный первый сорт.

Довольно резиновое, но не то чтобы противное. Организм и впрямь оживляется. Сердце начинает слегка колотиться; бросает в пот.

– Сколько такая коробка стоит, как думаете? – спрашивает миссис Э-Би.

– Понятия не имею, – Скок ей.

– Угадай, – она говорит и в ладоши хлопает.

– Двадцать фунтов[90], – прикидываю.

– Выше-выше-выше.

– Семьдесят?

– Выше-выше, гораздо, – Роза мне. От растущего воодушевленья даже Юджин елозит задницей.

– Не представляю вообще, – говорю.

– Двести.

– Что? – Скок переспрашивает.

Миссис Э-Би серьезно кивает. Она сняла туфли и чешет Юджину спину ступнями. После помывки он не такой вонючий. Но отчего-то я начинаю улавливать другие запахи: пухлых подушек на диване, резкий пластиковый дух телика, лимонные духи миссис Э-Би.

Встревает Роза:

– Она вылечила Юджина от рака. Он миссис Э-Би жизнью обязан.

– Вылечу и у человека чувства, – говорит миссис Э-Би.

– Вот как? – Скок ей.

– Почти слепая. Ко мне глаза вернулись, – говорит она и глаза открывает нараспашку. – Глядите.

Мы все следим за ее взглядом через гостиную. Мы, что ли, на малюсенькую щель смотрим там, где два листа обоев не сходятся?

– Мне семьдесят восемь лет, да, но я вижу, как мухи вон там дерутся. И когда любовь у них, тоже вижу.

Она вроде смотрит на какую-то картину, я тоже на нее гляжу – высматриваю мух. Блестящие пряди тянутся от гвоздика к гвоздику, и получается парусник, но никакой мушиной возни не видать.

– Не сейчас, – она говорит. – У меня дома. Очень жарко. Тут нет мух. Может, только на Юджине. – Да как прыснет со смеху.

Скок откашливается, голос у него вусмерть серьезный.

– Миссис Э-Би, а вот как насчет, скажем, носа? На него есть воздействие?

– Очень интересно. – Миссис Э-Би откидывается на спинку и пялится на Скока. – Вкус и запах – они рука об руку. – И сама себя рукой за руку берет.

Я смотрю на Скока, и он точно так же руки сцепляет. Оба улыбаются друг дружке, будто разобрались с чем-то главным. Дальше в лес – больше, блин, дров…

Что знает Роза

Не знаю, то ли от острой еды, то ли от стопочек чего там пилось, но я себя чувствую очень начеку. Сонастроен со всем вокруг: капустное волокно от кимчи у меня между зубов; блеск меча на стене; скорость беседы между Скоком, миссис Э-Би и Розой. Вот только Роза все смотрит и смотрит на меня, будто я – одна из ее диковин. Мне от этого сильно не по себе.

– А для чего это у вас сауна в саду? – спрашиваю.

– Заметил. Ну, если коротко, я ее выиграла. В лотерею местной ГАА.

– Ничего себе приз, – говорит Скок.

– На самом деле призом был зимний сад. Но, так или иначе, когда я зашла в зал с призами, миссис Э-Би возьми да и приметь у них во дворе сауну.

– Заказал ее какой-то богатый банкир, – вставляет миссис Э-Би. – А потом фук. Погорел.

Выясняется, что организаторы хотели ее сбагрить, а она очень на пользу Розе от артрита. Разобравшись с этим, она решила и холодный прудик заодно обустроить. В прошлом году ей в ванной комнате установили здоровенную ванну и какой-то вычурный душ.

– А дальше оно раскачалось, – Роза говорит.

– В каком смысле?

– “Бани Розы”. Время расслабиться, – говорит миссис Э-Би. – Только для дам. Сегодня все очень опаздывают. Отпевание.

Я пытаюсь как-то уложить все это в голове, но тут миссис Э-Би как завопит:

– Стопроцентно великолепно! – а сама на телик показывает – там как раз какому-то негодяю в черном “стетсоне” отстреливают башку. – Гип-гип-ура! – И опять наваливает себе в тарелку, предлагает Скоку еще острой жрачки, и он, ясное дело, нагребает себе здоровенную ложку.

Роза начинает складывать пустые коробочки, я помогаю ей отнести это все в кухню. Она возится у мойки с тарелками.

– Все никак чай не заварю, – говорит она и ставит чайник. – С этой настойкой миссис Э-Би голову свою забудешь. Мощная.

На разделочном столе под стеклянным колпаком порезанный кусками торт. Небось перехватила мой взгляд – я на него смотрел, – снимает крышку, кладет кусок на тарелку передо мной. В гостиной-то трепались без умолку, а тут мне с ней один на один немножко неловко. Она садится за стол и сама принимается за кусок торта.

– Надо полагать, на исцеление народу ходит поменьше, чем в былые времена? – спрашивает.

– Это вроде как выстраивать нужно. Хотя отец всегда говорил, что люди от отчаяния что угодно перепробуют.

– Не жизнь это – зависеть от чужих страданий.

– У него получалось.

– Я это видела, и когда сиделкой была, – все хотят чуда. Но их при этом на мякине не проведешь. Простая человеческая доброта дорогого стоит. Вот почему мне нравится баня. Есть что-то честное в поте и мыле.

Говорит, было время, люди постоянно приходили к ней за советом, – даже после того, как она медсестринское дело оставила, – но теперь она нашла свое истинное призвание. Во всяких средствах, которые они с миссис Э-Би предлагают. Что это за “средства”, я не очень понимаю, но не переспрашиваю. Любимый метод Розы – отправлять людей хорошенько отмокать в бане.

– На. – Протягивает мне попить воды. – К слову о потении: вот у тебя реакция-то. Миссис Э-Би очень даровитая травница.

Роза права. Во мне будто пожар полыхает, от желудка и прочих органов прут волны жара.

– Все яды выгоняет. – Роза кивает. – Выжжет весь внутренний туман.

У окна висит на ниточке синеватая стеклянная хрень. Она медленно крутится, ловит свет. На долю секунды она вдруг такая яркая, что впрямую и смотреть невозможно, а следом опять ничего.

– Я никогда не забуду, – Роза говорит, – тот день, когда ему пришлось вернуться домой. Ты в курсе, что твой отец в детстве жил здесь с нами, в этом доме?

– Правда?

Она говорит, мой дед как-то раз захворал, и Батю выслали к Розе и ее матери. Когда дед приехал забрать Батю домой, тот спрятался в угольном сарае, пришлось его выволакивать оттуда, всего в угольной пыли. Роза говорит, с дедом моим шутки были плохи.

– Все это дело с седьмыми сыновьями в ту пору было чуть ли не хуже, чем иметь призвание.

– Хуже?

– Очень много на человека возлагается. Кто-нибудь вечно высматривает, как оно проявляется. Твой дед был очень властным человеком.

О деде я разговоров толком и не слыхал. Его не стало задолго до моего рождения.

– Говорят, у него мощные способности были, это точно, – говорю. – Даже чужие мысли умел читать.

– Это ему так казалось. О том, что на уме у женщин, он уж точно никакого меаса[91] не имел.

В прихожей звонит телефон. Роза встает и выходит. Стеклянная штуковина все крутится и крутится, но солнце, наверное, ушло слишком далеко и стекляшку не освещает. Сую руку под футболку, чувствую, как высыхает пот. Остужаюсь потихоньку.

Роза возвращается еще с одним стаканчиком, жидкость в нем оранжевая.

– Попробуй вот это снадобье, – она мне. – Мы его после сауны частенько пьем, чтоб остыть.

– Они все алкогольные?

– Хуже, – она мне. – Удивительно, что ты до сих пор не пляшешь.

Пробую питье – пока из всех самое вкусное, вроде как сладкий фрукт, что-то персиковое. Не возьму в толк, как повернуть разговор, чтоб поспрашивать о том, ради чего я здесь. Скок куда лучше с таким справляется. Может, там, в гостиной надо было кивнуть ему, чтоб попробовал потолковать в ту сторону. И тут мне на ум приходит вопрос.

– А отец мой был когда-нибудь мясником или что-то в этом духе?

– Ну, – начинает она, выпрямляясь и обращая ко мне лицо. – Даже если и заносило его на ту дорожку, никуда это его не привело, а потому какая разница?

Я спрашиваю, не помнит ли она, как проявлялось целительство в разных поколениях, вообще какие-нибудь истории о том. Может, это ее разговорит о чем-нибудь, что там Лена болтала. Отвечает Роза не сразу, сперва берет тряпку, сметает со стола крошки от торта. Смотрит на меня в упор и спрашивает, не интересуюсь ли я какой-то особенной историей. Говорю что-то расплывчатое насчет этих времен, когда Батя был молодой, может, до того, как познакомился с моей матерью.

Она принимается болтать о том, кто кому кем приходится и о всяких дядьях и двоюродных, кто эмигрировал, и о каком-то священнике, который держал больницу в Африке, где-то там, где сама Роза какое-то время работала. Более-менее интересно, хоть нить повествования держать трудновато.

– Пора нам ехать, – наконец говорю ей.

– Билли был забавным мальчишкой. Моя мать его обожала.

Встаю, собираюсь уходить. Направляюсь в гостиную, и тут она кладет мне руку на плечо.

– Последний раз твой отец сюда заезжал давным-давно, по пути в Баллидуфф[92]. Лечить какого-то гончего пса, представляешь? Мамуля тогда уже прикована к постели была, но он ее повеселил, все пел ей старые песенки. Со мной же внизу в кухне он был другой. Растревоженный. Спрашивал меня о какой-то женщине. Имя ее я не распознала.

– Что он о ней спрашивал?

У Розы сложилось впечатление, что он утратил с ней связь. Откуда-то из графства Уэксфорд – вроде бы из места под названием, начинающимся с “Глен”. Не помнит толком. Батя счел, что у Розы, может, есть какие-то контакты в больницах, в домах престарелых, но тогда она только вернулась в Ирландию. Контактами не обросла еще.

– Он сиделку искал? – спрашиваю.

– Нет, Фрэнк, у меня не сложилось впечатления, что она была сиделкой.

Говорит, судя по словам моего отца, та женщина вроде как растворилась в воздухе. Подробности отец излагал как-то смутно.

– Казалось, он боится, едва смотрел мне в глаза, когда спрашивал, а это на твоего отца совершенно не похоже.

Что-то в таком повороте разговора было такое, что мне хочется оказаться в машине и катить к пляжу.

– Чем тот расклад обернулся, я так и не узнала, – она мне. – Всегда было интересно, чем все кончилось. Последний раз мы с ним разговаривали на похоронах моей матери. Он меня здорово поддержал, вспоминали, как моя мама с ним смеялась.

Я доедаю торт и ставлю тарелку в мойку.

– Это на него похоже, да.

– Сказал, что заедет опять, когда будет в моих краях. Но его до срока не стало.

Ну, не на сто процентов не стало, поскольку той хрени у вас в гостиной, Роза, есть что сказать на этот счет. От мысли о Божке опять делаюсь чуток как на иголках.

Надо было смекать, что Лена меня просто накручивала, загоняла так, будто какими-то фактами располагает. Если вдуматься, Роза сказала, что когда-то давным-давно мой отец спросил о какой-то женщине и дело ничем не кончилось. И мы даже не знаем, кто она такая была и зачем он хотел ее найти. Нехорошо оно кажется – вот так копаться в его прошлом. Пойду-ка в гостиную, заберу рюкзак и в дорогу уже.

– Я б могла тебе принести, – гнет свое Роза. – После того, как Лена здесь была, я порылась у себя. Нашла.

– Нашла что?

– Женщину – ее имя. Ты разве не ради этого здесь? Хочешь, принесу?

Я знаю, что должен сказать “да”, но чувствую себя в ловушке. Из огня да в полымя. Зачем я на себя все это накликал? Роза смотрит на меня пристально, ждет ответа.

– Все шик. Мне бы в туалет, если можно, – говорю.

Вторая дверь на верху лестницы, но первая стоит нараспашку, и я мельком заглядываю внутрь. Там все довольно-таки в пару́, но места прорва; должно быть, та ванная, где Юджину красоту наводили. В другом углу комнаты гора здоровенных подушек – может, под ними трубы проложены. Сама ванна на ножках, тяжеленная такая, старинная. Вся стена в полочках, и столько всяких лосьонов и припарок я сроду нигде не видывал, кроме как в аптеке. Здоровенные склянки и высоченные склянки, на всех рукописные этикетки. Из двух корзин полотенца прут во все стороны. Самая вычурная ванная в моей жизни. Ну и лавочку Роза тут устроила.

Кажется, снизу доносится какой-то шум, и я пулей заскакиваю за соседнюю дверь в туалет. Из странного здесь только вязаная куколка на бачке. Запасной рулон туалетной бумаги у нее под розовой юбкой – ну допустим, – но у нее еще и перевернутый зонтик в руках, а в зонтике – уйма зубочисток. Деревянных зубочисток. Кто ж пользуется зубочистками в сортире? Это вообще гигиенично?

Не хочу думать ту мысль, что протискивается ко мне в голову: расспроси, Фрэнк, тебе нужно знать все, что знает Роза. Будь у меня возможность поставить Божка перед собой, я бы все проговорил, немножко порядок бы навел в соображениях. Вызнал, чего сам он хочет. У меня позже такая возможность будет, когда окажусь дома. Всегда можно вернуться сюда в другой раз.

Спускаюсь обратно, прямиком топаю в гостиную. Скок и миссис Э-Би сидят на диване, чуть ли не голова к голове.

– Нам пора ехать. – Замечаю, что там, где я Божка оставил, его нет. – Где мой мешок? – спрашиваю. Получается громче, чем я ожидал.

– Расслабь гузку, – Скок мне. – Убрал с дороги, вон он под столом.

Выгребаю рюкзак и замечаю, что он приоткрыт. Блядский Юджин вынюхивает тут, может, даже погрыз мне Божка, пока никто не смотрит.

Роза приходит из кухни, я прощаюсь и, да, передам Мурту и Матери, что она о них справлялась. О том, что Роза говорила до этого, не заикаемся.

Миссис Э-Би тоже провожает нас до двери. Башка Юджина просовывается у них между ног – он тоже пыхтит на прощанье.

– Билли был хороший человек, – говорит Роза. – Старался как умел, по всем фронтам.

– Только это и остается, – включается миссис Э-Би, – как умеем, так лучше и некуда.

Да уж, очевидней не придумаешь. У миссис Э-Би этой царь из головы тоже отлучился. Хотя Скок кивает так, будто она помесь Йоды с Эйнштейном.

Скоков нос

По пути к машине Скок спрашивает меня, что там Роза сказала насчет Бати, пока мы были в кухне.

– Толком ничего, скорее, общий треп о семье.

Говорю, что ничего конкретного она ни о Бате, ни о его прошлом не знает. Скок пожимает плечами и дальше не прессует – вроде как занят чуток своими мыслями.

– Я тебе одно скажу, – он мне, заводя машину. – Та хрень, кимчи – она что надо.

– Шизня чуток.

– А было б еще шизовей, если б не отпевание. Битком теток было б, всех лет и мастей, и все потеют с головы до пят.

Жду, когда он переключит коробку передач. Но он барабанит по рулю ладонями, смотрит вперед. Что-то тут не то.

– Помнишь, те парни в пабе говорили про голландскую компашку на фургоне?

– Нет.

– Выяснилось, что те ребятки устроили сейшн в “Отдыхе путника”, но женщины услыхали про очень эксклюзивную баню, которую твоя родственница держит. Пока они там потели, заикнулись насчет места. Все там на выходные, с палатками.

Божок будто занимает у меня в ногах больше места, и я отодвигаю кресло назад.

– Мне объяснили, как ехать, – Скок мне. – На сегодняшнюю ночь запросто можем туда вкатиться.

– Ночь? Нам домой надо.

– Зачем?

– Из-за машины.

– Не волнуйся за машину. Рут до субботы не вернется.

Какая-то часть меня представляет себе Матерь и Берни – как они возвращаются, все такие довольные собой. Визит к Розе уже позади, и я бы счастлив был на время выкинуть семейные дела из головы.

– Может, Бате твоему понравилось бы скататься к морю, – Скок говорит. – Подружим его с какой-нибудь плавучей деревяхой. Давай, Фрэнк, а?

Вот ведь: если б я хоть наполовину не верил, что его затеи иногда бывают к добру, не был бы я Скоку дружбаном.

– Ладно, погнали уж.

Машина урчит по дороге, Скок выкладывает мне подробности про Розину лавочку. Каждое четвертое воскресенье у женщин был когда-то книжный клуб. А потом слово за слово – и у них теперь вместо книжного клуба сауна. Заведение набрало репутацию: женщины в “Баню Розы” ездят со всей округи. Видимо, так о ней узнала и Лена. Ватага местных женщин скидывается на джакузи в гараже. В деревне из-за всего этого шурум-бурум.

Скок достает из кармана косяк, прикуривает. Выкладываю ему, что Роза сказала насчет моего отца, – что он вроде как бедокур был. Скока это не очень интересует.

– Ты вообще тот салат попробовал? – спрашивает.

– Не-а. Мне слишком остро.

– Это было особое блюдо миссис Э-Би, мега-блин-жгучее.

Увидела она, что Скок уплетает эту штуку за обе щеки, и задумалась. Дала ему попробовать несколько разных пряностей и маринованных перцев.

И тут они разговорились.

– О чем? – спрашиваю.

– Она врубилась, – Скок мне.

– Во что? Что ты в три горла пожрать горазд? – Жду ответа, но он заткнулся напрочь. – Ну?

– Штука в том, Фрэнк, что я вкуса вообще не чувствую – ни приятного, ни противного. Это потому, что у меня нет обоняния. Вообще.

Осмысляю.

– Никакого?

– Никакого. Иногда мне кажется, что я унюхиваю что-то, но это ум в игры со мной играет.

Пытаюсь понять, чего он раньше никогда про это не рассказывал. Ему это явно не очень-то мешает – ни в компании, ни еще как-то, потому что я и не замечал даже. Ничего такого, однако, видимо, если ты что-то от окружающих скрываешь, оно для тебя, надо думать, ого-го какое важное. Года три назад выяснилось, что брат мой Лар так и не выучился ни читать, ни писать. Никто об этом не знал, потому что школу он бросил сразу же, как смог, и пошел работать на стройку. И только в Австралии у него что-то, видимо, случилось – может, дети его приперли к стенке, – но он опять взялся учиться. Теперь мудозвона этого не заткнешь, как примется рассказывать, что он там в какой-нибудь книжке вычитал.

– И давно это у тебя?

– Заметил более-менее в последние годы, но как следует оно у меня не действует с моих лет одиннадцати или двенадцати.

– Как же так вышло?

– От удара по голове такое может быть. Или если слабоумие открывается.

– Это многое объясняет.

Он считает, это у него потому, что батяня его лупил. Или когда мы гнали на великах с Летнего холма, он перелетел через руль. И в тот вечер, когда свалился с пушки у здания суда, Скок на несколько минут сознание терял.

– Помнишь, я тогда с Гвен встречался. Она поработала немножко на “скорой” в больничке святого Иоанна. Заставляла меня гулять. А я только и хотел, что спать лечь.

– То есть миссис Э-Би врубилась во всю эту ситуацию с твоим нюхом, – говорю. – И что?

– У нее такой порошок есть, надо по чуть-чуть класть его на хрень такую типа губки. Велела втирать вокруг носа.

– Порошок? Да это ж какая угодно херня может быть.

– Не херня это, Фрэнк. Оно помогает. Пошел я потом отлить и смог учуять запах мыла.

– А что в том порошке было?

– Какая-то прямо-таки редкая фигня. Я свой запах уловил впервые за много лет. Неплохо пахну.

– Если б ты вонял, я б тебе сказал.

– Да ну? Меня это доставало. Вечно руки мыть, в душ по два раза в день.

И как понесет его без умолку про запахи и нюх. Спрашивает, какой у меня любимый запах.

– Не знаю, бензин, видимо.

– Или дерево?

– Некоторые породы дерева, да. Костер еще, может.

Говорит, лайм и лимон – самые популярные запахи. Универсальные. Их добавляют во всякие средства после бритья. Лосьоном после бритья мазался всего раз – тогда он в нем прямо-таки утопился. Он в то время гулял с Дервлой Кёрри. Вот она его оборжала-то. Он с собой везде кусок мыла носит.

– Господи, Скок, по-моему, на сегодня банных историй с нас хватит. И тебе “Баня Розы”, и хор миссис Э-Би с Юджином в ушах звенит. А тут еще ты со своим мылом в обнимку.

Тут он затыкается.

Может, было что-то в бутылочках у миссис Э-Би, потому что в голове у меня так ясно не было уже давно, – как будто тело немножко более текучее, что ли. Так себя чувствуешь после долгой пробежки под ливнем. Добраться домой, залезть в душ, переодеться – и ты совершенно включенный. Если у нее порошковая версия того напитка, Скоку она как может повредить?

Очень хочется достать Божка из рюкзака. Если уж он способен забраться в полено, с равной вероятностью он и сбежать из него может. Не знаю, почему, но я улавливаю его дух: общий деревянный, но при этом немножко затхлый. Чую краску на нем, синюю и красную по отдельности, а еще есть легкий запах мазута. И снега. Как пахнет снег, я не знаю, это ж замерзшая вода.

Что-то во мне начинает предвкушать развлечение на пляже. Просто посмеяться, не ломая при этом голову ни над чем. Пока Скок подпевает радио, я коротко болтаю с Батей. У себя в голове.

“Прости, Бать, но когда дошло до дела и Роза попыталась отправить меня к той женщине, я не захотел. Я знаю, оно могло б объяснить всю эту тему с седьмым сыном и почему оно у меня не срастается. Но мне не нравится представлять, что где-то в мире есть этот ребенок, живет параллельно с нами. Может, даже другая семья. Если я двину искать ту женщину, у меня все будущее может перемениться. К лучшему – или не к лучшему. Штука в том, что я понял, когда мне Мурт сказал, что ты знал про Берни, что он девочка, – это даже хуже изменения прошлого. Это худшее, и я ничего такого больше не хочу. Все тайны, какие у тебя были, – эта женщина, то, что ты все знал про Берни, то, что ты мог даже, блин, мясником быть, – храни их себе дальше. Вот есть ты, я и Скок, едем Бог знает куда. Такие пироги, Бать. Прости”.

Скок толкает меня в плечо.

– Убери ты эту фигурку, Фрэнк. Загрузился опять, бормочешь себе под нос.

Тащимся еще сколько-то в тишине. Вокруг почти сплошь живые изгороди, солнце еще светит. Поток машин довольно чахлый. Вечер воскресенья на окольных дорогах Ирландии, ни хрена не происходит. Трактор ждет возможности выехать, Скок притормаживает, пропускает его перед нами. Теперь все, что не происходит, не происходит со скоростью двадцать миль в час. По крайней мере, поля отступили и открылось сверкающее синее море.

Не успеваю я затеряться в мыслях, Скок опять болтает – спрашивает, как, по-моему, в этом году пройдет луковое состязание. Никогда не дает мне чересчур задуматься.

– Твое оно будет, Скок. Стопроцентно твое.

Он бесспорный чемпион, лук убирает целыми ведрами. Кроме самого первого года ни разу не проигрывал. А все потому, что мы стырили несколько банок из фестивального шатра до того, как Скок начал. Скок весь первый ряд заплевал.

Кто-то, может, и в толк не возьмет, кому охота становиться чемпионом графства Карлоу по поеданию зеленого лука? Ну, никто – даже в Карлоу – с таким желанием не рождается, но никогда не знаешь, в чем окажешься талантлив. Если уж тебя все равно будут звать лукоедом, так чего б не стать в этом деле лучшим.

– Они, между прочим, в этом году приз дадут больше, чем раньше, – могут поэтому, не знаю, профессионалы подтянуться, – Скок говорит.

– Профессионалы-лукоеды?

– Есть ребята, которые только этим и заняты: у них железные желудки, они галлонами подсолнечное масло хлещут и червей едят. Или даже стекло. Кто-то из таких может заявиться.

– Сомневаюсь.

– Рад, что ты за меня, Фрэнк, и как только заполучу ту пачку бабла себе в лавин[93], сразу вручу ее тебе.

– Пинту выставишь – и ладно.

Умолкает на минуту. А затем достает из кармана склянку и протягивает мне.

– Этот тебе миссис Э-Би дала? – спрашиваю.

– Недешево досталось.

– Ты это купил?

– Ты слыхал, сколько женьшень стоит. Высший класс. От него аж мертвые клетки отрастают обратно.

Тут у меня вдруг возникает вопрос: почему он ни разу не просил меня полечить ему нос, раз для него это так важно? И тут он вываливает то, вокруг чего круги наматывал все это время. Порошок для носа он от миссис Э-Би не просто получил – он его купил. Гаденыш все наши деньги высадил на эту склянку. Мои тоже отдал. Вытянул конверт из моего рюкзака, пока я был с Розой на кузне. Не-бля-вероятно.

– Она тебя поджидала, – говорю. – Небось джонсоновская детская присыпка в корейском стиле.

– Оно уже помогает. Я тебе верну, с походом, как только из долгов вылезу.

Да ё-моё. Впервые в жизни привалило денег – и вот оно уже кверху брюхом. У нас, похоже, всего пара фунтов на руках. Дальше едем молча. Вдруг налетает зверская вонь силоса. Надеюсь, Скоку в нос это говно шибает хорошенько. Смотрю на него – хоть бы хны. Вот же дубина. Чтоб как-то уравновесить эту блядскую несуразицу, пляж обязан оказаться лучшей тусой во вселенной.

Одинокой тропой идти

Если б открыла ты сердце свое

И впустила бы свет моей любви…[94]

Насчет хора ангелов небесных не знаю, но вот в этом варианте послежизни мне достался личный музыкальный автомат. Каждый такт музыки, что хоть раз залетал мне в уши, доступен мне – руку протяни, из всех возможных источников, со всех сторон. То вот только что Роджер Миллер, “Король дорог”, а то вдруг налетает Дуэйн Эдди, тащится сорок миль по дурной дороге[95].

У парней сейчас какой-то клятый хип-хоп орет в машине, но слышу я не только этот звук. Я ловлю стук сердец этих двоих и треньканье – нервы у Фрэнка в руках, стук-постукивает пальцами себе по коленке. Не в ритм никакой музыки из радио, выстукивает песенку тревоги, что у него на уме. Каждая его мысль, как чирканье спичкой, гонит сигнал ему по рукам, мышцы напрягаются, как эластичные ленты, а затем сжимаются и разжимаются пальцы, падают молоточки, поднимаются и снова падают. Тебе, может, кажется, что ты одинокой тропой идешь, Фрэнк, но знал бы ты… Как говорил мистер К., открой свое сердце – поймешь, что я готов пройти ту тропу с тобой.

Еще один звук мне слышен – ясный, как колокольчик: это дорога поет под колесами. Словно все эти годы, что провел я, латая выбоины, насыпая гравий и накатывая битум, словно память об этом возвращается ко мне через звуки колес при их встрече со шкурой земли. Только так я это могу объяснить.

Помню, видел по телевизору программу об аборигенах – про их умение петь друг другу, как добраться с одной стороны Австралии до другой, разные звуки значат то гору, то реку и где ее переходить. Даже где похоронены люди. Тогда я не разобрался, что к чему. А вот теперь понимаю, что способов нарисовать карту столько же, сколько есть на свете людей. Путь, какой я сейчас держу, ближе к правде того, как мы странствуем, – по трассам чувств и желаний.

Как я уже говорил, это может быть последним моим путешествием. Как тот старый волк, зверь, что бежит по собственным линиям – маршрутами, тропами, ничего общего с картами и границами. Почувствую ли я это, когда подберемся мы к последней точке моей, к середке истории, моей истории? Или Фрэнка? Будет ли то конец?

Пока я был жив, иногда размышлял: чем все это увенчается, когда тушка испустит дух? Для кого-то след в мире – это его работа: изобрел человек что-то, или написал книгу, или дал имя свое небоскребу или мосту. Из того, что останется после меня, я имени своего не дал ничему – за вычетом жены и детей.

И все же, бывало, еду на танцы, навещаю инвалида, привязанного к дому, – и горжусь поверхностью шоссе у себя под колесами, будто это произведение искусства. Потому что это мы с ребятами ровняли обочины на той же неделе, а может, годами выглаживали этот самый участок дороги. На скорую руку работа никогда не делалась, справедливости ради добавлю, а все неспешно да прилежно.

Катился я по той дороге и думал себе: вот на что ты кладешь свои дни, и ничего в том стыдного. Что-то добавляешь к каждой поездке теми трассами и шоссейками. Колеса и ноги, а то и, бывает, копыто или лапа – всем им можно странствовать, размышляя о том, куда направляются они, и нисколечко не замечать гладкости дороги, которую они выбрали. Разговоров не оберешься, только когда неполадка случается.

Наверное, жизнь человека продолжается в людских умах: вот тот незримый след, который оставляешь. Многим я буду памятен целительством, а то и вообще об этом человек не задумается, как только шагнет за порог. Что б там ни было у меня в руках, оно несло кой-какое облегчение людям. И прочим созданьям. Помню, лечил как-то раз лошадь, в скверном она была состоянии – ужасные ветры в брюхе. Леди Барроу. Прекрасная зверюга, мускулистая, в хороший день выше своего роста прыгала. Вышел я тогда из ее стойла, а она лежит мирно, и я подумал: это животное имеет столько же понятия о том, что сейчас случилось, сколько и я. Странное дело, я тогда лучше почувствовал, каково это – быть животным. Как ласточка пролетает половину света белого и обратно в то же самое гнездо под тем же самым карнизом. Так, будто есть в нас инстинкт дома, а натура наша – дом всякой твари. Моим инстинктом дома было целительство.

Я получил от отца нечто редкое. Вопреки себе самому в конце концов исполнил свое обязательство – передал дар. Но вот поди ж ты, а теперь и не могу сказать, есть ли он у Фрэнка и кем Фрэнк постепенно станет. Он весь в узлы вяжется. Может, та история с Летти и с тем, что тогда случилось, подложила ему свинью. И это не считая Берни и его двух пенсов во всем этом.

В мыслях о том, что я по себе оставил и чем буду памятен, трачу время впустую. Не буду я памятен никак – ну или почти никак. Не на первом ли ряду мне досталось место в последней-распоследней главе… как она там называется, та, которая после конца? Эпилог. Вот он, эпилог в развитии. Кто ж откажется? Мне везло, пока жив был, – и покойник я везучий: ускользнул из деревянного ящика в само дерево.

Эта маленькое деревянное узилище даровало мне освобождение, какого я сроду не переживал. Если удастся сбежать из него, придется решать, куда податься и что делать дальше. Похоже, теперь все в руках у Фрэнка. Одно скажу: к чему б ни вела вылазка эта, второе пришествие, я готов двигаться этой тропой.

Если б открыла ты сердце свое

И впустила бы свет моей любви…

“Бодега Чудси”

Скок заставляет нас искать выкрашенный в синий с белым дом, в саду перед ним целый выводок гномов, а также грот. Как только я замечаю кивающую нам Деву Марию, Скок резко сворачивает влево. Выкатываемся на дорогу, которая постепенно превращается в узкую аллею с высокими обочинами и густой травой, ширины в ней – на одну машину. Дальше едем мимо купы деревьев, за ними мелькает синева моря. Чумовая дорожка, ни за что б по такой не поехал. Выкатываемся на площадку, где уже стоит парочка машин, и Скок объявляет, что мы на месте. Для мощной толпы, которую он обещал, тут как-то тихо.

Прямиком на пляж дорожки никакой нету, поскольку там, где мы встали, склон довольно резко обрывается вниз, но Скок замечает тропу, которая ведет назад в деревья. В ту сторону указывает и деревянный знак, на нем надпись краской “Бодега Чудси”. Проходим мимо груды черных мешков для мусора и ящиков с пустыми бутылками. За деревьями оказываемся прямиком на каменистом пляже. Для начала – ни звукоусилителей тут, ни огней, ни полуголых танцующих. С ходу кажется, будто оказался в тайной нахаловке. Длинный деревянный сарай с косой крышей из гофры, стены наклонные, вокруг всякая недостроенная хрень, здоровенный островерхий шатер типа как на Диком Западе, бельевая веревка с полотенцами на ней. Не разберешь, что к чему крепится. Дальше виднеется грузовой контейнер, какие-то палатки и бытовка. Откуда-то несет дымом барбекю.

– Прямо-таки пляж Бондай[96], блин, – Скок мне.

Он, конечно же, пытается делать вид, будто все так и задумано, да только ясно, что нет. И я все еще дохера злюсь на него из-за денег.

– Да уж конечно. Скорей Бейрут.

Никакой тусовки не видать – одни объедки от какой-то вечерины. Может, что-то тут и происходило, да уж закончилось. Скок двигает к двери сарая, зовет хозяев. Голос изнутри что-то ему отвечает. Внутри сарай просторней, чем могло б показаться, и устроен как бар: куча всякого из плавника свисает с потолка, коряги, всякие плакаты, дорожные знаки. Экипирован он неплохо, есть даже бильярдный стол в дальнем углу, и какой-то крендель там как раз укладывает шары.

Парняга за стойкой расплетает какую-то сеть, представляется нам.

– Как дела, ребята? Чудиссеем меня звать, Чудси.

Мы киваем, тоже называемся в ответ. С виду Чудси этот настоящий хиппан: длинная борода, седые волосы стянуты назад, и, может, еще байкерский дух такой – из-за джинсовой безрукавки и кучи татух.

– Нашли сюда дорогу. Это самое трудное.

– До тебя никого с именем Чудиссей не встречал, – Скок ему.

– Ну когда-то меня звали Эггменом[97]. Поди знай, что к тебе присохнет на всю жизнь, верно? Может, женщина, а может, и имя.

– Точняк. Короче, мы тут познакомились кое с какими женщинами в Балликалле, – Скок ему. – Они сказали, тут сегодня вечеринка намечается?

Женщины? До меня доходит, что Скок имеет в виду миссис Э-Би и Розу.

– Промашка вышла, – Чудси ему. – То было в пятницу. Толпа из Утрехта. И потом еще один мужик приезжает прямо с парома, устраивает нереальный фейерверк по всему берегу. Пикассо небесный.

Предполагалось, что вечеринка будет на все выходные, но кого-то сгребли по дороге сюда с кучей колес, и местный стражник предупредил Чудси. Почти вся толпа двинула на рейв, который бразильцы устроили под Ардмором[98]. И опять мы упустили пароход. Приперлись в такую даль, а тут уже все кончилось. Вечно со Скоком все наперекосяк.

Дружок наш Чудси говорит, дескать, оставайтесь с палаткой, если хотите, только прибраться надо бы на пляже и в прилегающей роще. Предлагает нам пару стаканов домашнего сидра, и мы выходим на улицу. От столов открывается вид на воду. Мощно так бьются волны. Если просто сесть и пялиться, вид классный.

– У тебя бывает такое чувство, будто кто-то другой твою жизнь живет? – говорю, как только мы устраиваемся. – Твою настоящую жизнь?

– Ты о чем?

– Мы опоздали. Вечеринка уже прошла. Ты просадил все деньги, мы даже не успели от них удовольствие получить. А теперь согласился прибраться за кем-то, чтоб мы могли тут палатку поставить? Все как в дурацкой песне кантри. Должно было бы…

– Да блин. Нет никакого “должно было бы”. Наслаждайся всем как оно есть.

С учетом того, что тут ничего не происходит, я считаю, что нам надо закругляться и ехать домой сегодня же. Вижу, что Скока здешний дух к себе тянет, но он соглашается, что, может, лучше бы вернуться к дому Рут пораньше.

Уходит в тубзик в бытовке, а Чудси как раз сдает фургон задом как можно дальше. Закидываю к нему несколько мусорных мешков, следом запихиваю ящики. Спрашиваю Чудси, откуда у него все это, он рассказывает, что получил от дяди в наследство несколько акров. Начинал со старого сарая и потихоньку городил этот шалман. По неведомым причинам власти к нему не лезут. Кто-то стоит здесь лагерем подолгу, а кто-то приезжает и уезжает. Чудси выручает каких-то денег с выпивки, и все довольны.

Возвращаюсь, Скок тем временем разжился для нас парой куриных ножек. Беру рюкзак с Божком, ставлю его на скамейку рядом. Не то чтоб я пытался как-то вписать его в компанию или что-то типа, но все-таки. Тут такое место, что можно дохлого кота усадить, выдать ему пинту и соломинку, и никто глазом не моргнет. После кормежки у Розы я не очень-то голоден, но сидеть тут и жевать куриную ногу расслабляет. Поевши и попивши, Скок извлекает здоровенный косяк.

– Жуть мощный, – говорю, выкашливая легкие.

– Кто-то забыл тут пакет дряни, – он мне. – Парняга с бильярда мне дал чуток.

– Ты б полегче, тебе еще за руль.

Но Скок передумал: он теперь руками и ногами за то, чтобы зависнуть. Считает, я все еще мог бы попробовать выяснить насчет женщины, которую Батя искал. Не понимаю, с чего он эту тему поднимает, я про это не заикался с тех пор, как мы уехали от Розы.

– Я от этой затеи отлип, – говорю. – Оставлю в покое ту тему.

– Ты – что?

Его не на шутку заклинивает – говорит, это для меня типично. Стоит мне только подойти к чему-то поближе, как я сдаюсь. Врубаю, блин, задний ход на полную скорость. Я не понимаю, чего он так завелся. Не то чтоб я без двух минут что-то там выяснил. Если и было что в Лениных байках, с Розой я особо не продвинулся.

– Если б ты задал поиск в интернете по фамилии “Кайли”, – он мне, – в этом графстве и глянул бы, есть ли…

– Кого?

– Кайли. Летти Кайли.

– Ты откуда это имя взял?

– Когда ты пошел в тубзик у Розы, она мне сказала, что, если ты спросишь, ту женщину звали Летти Кайли.

– Но я же, блин, не спрашивал, правда?

И тут он мне выкатывает по полной программе: мне надо выходить из зоны комфорта, что бы это ни значило; мне надо все выяснить – ради Бати; может, у меня есть дар и если мы отыщем ребенка, еще одного сына, станет проще смириться с тем, что Берни – женщина. Он очень убедителен.

Божок все еще рядом со мной, лицом к морю. Я смотрю туда, куда смотрит он.

– Ты почему не спросишь его, чего он сам хочет? – Скок такой.

Может, от дыма, может от еды это, а может, вечерний свет так ложится на воду, или все вместе, но я всю свою сосредоточенность устремляю к Божку.

“Что думаешь, Бать? Хочешь, чтоб я нашел эту Летти Кайли? Или, может, скажешь мне сейчас, был ли у тебя ребенок? Сын, дочка?”

Если прислушаться, покажется, будто волны говорят “да”, когда бьются о берег, и “не”, когда откатываются. “Да” отползает в “не”, покуда не превращается в “дане-даввнуу-давввнушш” и вроде слышится “давай, ну же”. Нет у меня ни сил, ни воли спорить со Скоком. Хер с ним, останемся на ночь.

– Есть у тебя соображения вообще, как ее найти? – спрашивает, закидываясь сидром. – Ту дамочку.

Что-то в этой фразе напоминает мне, как Матерь треплется о шурах-мурах Ричи Моррисси. Непотребство какое-то.

– Знаешь эти программы по телику про семьи и усыновление, всякая такая лабуда? Матерь с Берни от них прутся, – говорю.

– И?

– Для тех программ постоянно проверяют всякие церковные архивы, чтоб отыскивать людей.

– Она могла замуж выйти и сменить имя.

– Ага.

Вспоминаю, что видел в тех программах женщин, которые отказались от детей, и все это хранилось в тайне. Часто никаких записей в церковных книгах не оставалось вообще или они были поддельные. Это же сколько церквей по всему графству нужно прошерстить. Может, сотни. Имя ее болтается у меня в голове, но оно бессвязное, бессмысленное. Летти. Кайли. Пусть Скок и рассуждает насчет разных вариантов того, что мы б могли поделать, мне кажется, оно за пределами наших возможностей. Никогда мы ее не найдем.

– Как считаешь, мать твоя была в курсе? – спрашивает Скок.

Об этом я пока толком не думал. Или о том, что она по этому поводу чувствует. Если она не в курсе, будет мне еще одна заморочка, с которой придется разбираться.

– Понятия не имею.

Надо отлить. Иду в тубзик, голова кругом.

В бытовке очень чисто. Может, потому что туалетом тут и женщины пользуются. Две кабинки. Куча сообщений на стенах. Не всякое обычное говно, какое в мужских сортирах бывает. Скорее всякое странное – вроде того, что Мосси пишет на своих открытках Матери. Надо развесить их в туалете дома. Будет на что смотреть. Задумываюсь о Розе, ее бане и прочей лавочке. Вычурные уборные – как вам такое? Видать, есть в этом какой-то смысл: мы тут немало времени проводим, так чего ж не обустроить все поинтересней.

Что это у нас тут на двери?

НЕ ВСЯК, КТО БОДЯЖИТ, ПРОПАЩИЙ[99]

* * *

Или… бродяжит? Ага, бродяжит.

ЗРЯЧИЕ ЗРАКИ ВРАКИ

ЗРЯТ И ВО МРАКЕ[100]

* * *

В этот не очень врубаюсь.

ПРОРВА ТРУДА, ДА ВСЁ БЕЗ РЫБКИ ИЗ ПРУДА

* * *

Это точно.

А ЧТО, ЕСЛИ СРЕДСТВО ОТ РАКА

ОКАЗАЛОСЬ ЗАПЕРТЫМ В УМЕ ЧЕЛОВЕКА,

КОТОРОМУ НЕ ПО КАРМАНУ ОБРАЗОВАНИЕ?

* * *

Тут пришлось задуматься на пару минут. Может ли что-то оказаться запертым у тебя в уме и ждать своего часа? Оно либо там есть, либо его там нету. Некоторые рисунки на стене – довольно художественные. Один и на потолке имеется – рука Божья тянется, известно чьего авторства. Но навстречу ему тянется не человек, а осьминог. Смешно.

– “Врач, исцелися сам”, – произношу вслух. Такое Батя говаривал, залив в себя сколько-то выпивки. Может, под этим “исцелися сам” имел в виду кого-то еще. Нечистая совесть? Задам этот вопрос Божку, когда выйду отсюда. Надо записать на стенке.

На умывальнике странное с виду мыло. В нем обрывки водорослей. Свое мыло делают. Живут на пляже. Люди вот так отключаются от всех сетей, умеют идти своим путем. От мыла пахнет травами, а также морем. Вся эта тема с запахами и с блядским тем порошком, какой миссис Э-Би дала Скоку. Может, мел, подкрашенная вода, но Скок-то верит – на четыре сотни фунтов у него вера. Может, все сводится к тому, во что веришь, во что верят люди вокруг. Если Берни исходно верил в то, о чем мне только теперь рассказал, могло ли оно оказаться мощнее того, во что я верил насчет себя и дара? В себя я верил недостаточно крепко.

Выхожу на улицу, а там свет оказывается слишком резким; будто сто лет прошло с тех пор, как я зашел в бытовку. Сколько-то времени даю глазам привыкнуть. Стою, пытаюсь вспомнить, что я там прочел только что, но в голове пусто.

Звонит мой телефон. Берни.

– Ты где?

– Со Скоком уехал. А вы где?

– Пока еще в Лондоне.

Ну конечно, я и забыл.

– Как дела?

– Айлин выносит мне мозг. Непотребные тела в непосредственной близости. Иисусе слезный, эти ее язвы на ногах.

– Матерь при тебе? Дай ей трубку.

Возникает Матерь. Задвигает насчет какого-то парка, где они гуляли, и насчет магазинов. Радует ее слышать. Когда она переводит дух, я спрашиваю, не упоминал ли Батя кого-то – какую-нибудь подругу из Уэксфорда, с которой он утратил связь.

– Нет. У него была родня в Балликалле, и вроде все. Я у Айлин заберу три пары туфель. На нее не лезут, у ней щиколотки разнесло.

– Судя по всему, у вас дела в порядке. А вот еще насчет места под названием Глен-что-то-там.

– Гленби?

– Гленби, говоришь? – переспрашиваю на всякий случай.

– Мы там ездили на тарантасах. Лошадям в ту пору подгузники не подвязывали, это я тебе точно скажу. Медовый месяц у нас там в Керри был.

Голос ее доносится будто издалека, но она всегда трубку держит в полумиле от уха – от рака бережется.

– А ты чего спрашиваешь? – говорит. – Какие у тебя планы?

– Никаких. Мне пора, батарейка садится.

– Не сердись на меня, что я Берни вывезла немножко проветриться.

– Я нет. До скорого.

Похоже, она вообще без понятия.

Из грузового контейнера на другой стороне дорожки появляется женщина. Забыл спросить у Чудси, что это было изначально. Женщина идет ко мне.

– Привет, ты, должно быть, Фрэнк.

Откуда, блин, она знает, как меня зовут?

– Вы кто? – спрашиваю.

Говорит с легким акцентом.

– Я Мила. Скок сказал, вы тут на ночь останетесь.

Блядский Скок. Она ему по всем статьям подходит: постарше, длинные волосы, смазливая. Даже в мешковатой футболке и шортах сходу видно, что тело у ней убойное. Немудрено, что Скок так, блин, рвется остаться.

– Я скоро приду, – говорит.

– Шик.

Перед тем как вернуться к столу, захожу в шалман, беру у Чудси две банки. У бильярдного стола гоняют шары какие-то женщины. Откуда эти люди тут берутся?

– Что-как? – Скок мне, когда я приношу напитки к столу.

– Познакомился с твоей новой подругой.

– В смысле?

– С блондинкой.

– С Милой. Она вписалась в контейнер на все лето. Там внутри все оборудовано.

– Ты там уже побывал?

– Нет. Мы просто поболтали.

– Поэтому ты и хочешь остаться.

– Не только поэтому. Мне правда кажется, что стоит попробовать найти эту Летти Кайли. И люди тут, типа Чудси, они шарят в местных делах. Подскажут, с чего начать.

– Она даже не ирландка.

– У нее подруги ирландки. Они все морской хренью увлекаются, экологией. И вдобавок хорошенькие.

С той минуты, как Скок произнес ее имя, я никак не могу бросить о ней думать. Летти Кайли. Имя, фамилия. Никак теперь не забыть. Из-за того, что имя есть, все делается настоящее. Даже если Скок лапшу мне по ушам развешивает, лишь бы с этой подругой замутить, оно меня все равно зацепило. Была же у Бати какая-то причина расспрашивать Розу о Летти. Теперь у меня есть ее имя, и это теперь на мне. Кто-то должен ее знать. Какие-то записи где-то в архивах должны сохраниться.

Выходит Чудси, Скок спрашивает, не встречались ли ему случайно какие-нибудь Кайли. Это он только ради того, чтоб меня умаслить.

– Нисколько не знакомое мне имя.

Идет к помойной яме с каким-то мусором, просит записывать, сколько чего мы берем, на доске в баре. Очень доверчиво это с его стороны.

Прилив. Чума вообще, потому что его не замечаешь, и вдруг он вот он.

Сидим мы с Божком еще сколько-то, пялимся на воду. Вроде ничего не происходит, но если отпустить ум в дрейф, засекаешь, может, какую-нибудь чайку – как она кружит и кружит, то подальше, то поближе. Или вот камни постукивают, и начинаешь ожидать некий определенный ритм. Предвкушаешь его.

– Какие новости от Берни и Матери? – Скок мне.

Рассказываю, что они идут завтра в Букингемский дворец. И в больницу, где Айлин работает, – не очень-то достопримечательность.

– Интересно, он с твоей матерью про это когда-нибудь разговаривал?

– Про что?

– Твой отец. Про то, был ли у него ребенок уже до того, как они познакомились. Хотя тогда по-другому оно было.

– Вряд ли она вообще хоть что-то знает. Я ее спросил, слыхала ли она о месте под названием Глен.

– Что за Глен такой?

– Роза упоминала Глен-чего-то-там.

– Это еще одна наводка, верно?

– Что?

– Сколько тех Глен-чего-то-там есть? Можно все найти, порасспрашивать. У нас есть имя и, ты говорил, какая-то связь с мясниками, помнишь?

Про это я и забыл. Все хлипко, но, блин, я про это завтра подумаю.

Скок тянется к Божку, берет его, подносит к лицу.

– Обожаю, когда план как по маслу[101], – говорит он мультяшным голосом, будто это Божок вещает.

Не потому что Скок валяет дурака, но я уверен, что голос Божка возникает у меня в голове: “Давай-ка, ну же, Фрэнк, берись”.

И тут Скок допивает свою банку и орет:

– К черту мысли, дуй за мной!

Шизанутый гаденыш несется к воде. Раздевается догола, бросается в волны, виляет мне на прощанье белой жопой. Быстро оглядываю пляж: без свидетелей. К черту все, бегу за ним. Берусь.

Под занавес рыбий балет

Люблю я летние вечера, когда еще достаточно тепло и можно сидеть под открытым небом. Я одет, после купания уже согрелся. Море было ледяное. От соприкосновения все съеживается, даже, блин, глазные яблоки. А потом привыкаешь и все обалденно. Ни о чем не думаешь, ничего не взвешиваешь. Промерзаешь так, что без пары пива и курева не соображаешь.

Манатки свои я сложил в бодеге, но Божка держу у себя под стулом. Кому-то он, может, и кажется растопкой для барбекю, но для меня кое-что значит. Выясняется, что нам даже палатку ставить не надо, потому что комната под скатом позади бара пустует, а в ней топчаны и матрасы-скатки.

– Ты Матери не говорил, что Божка реквизировал? – Скок спрашивает.

– Нет, пока к слову не пришлось.

Скок косится на меня. А следом подмигивает Бате.

– Вас выпустили под залог, мистер Уилан. Ведите себя хорошо. Головы нам задом наперед не пересаживайте.

Тут он затыкается, потому что мы слышим голоса. Оборачиваюсь, а там из контейнера появляются Мила и две ее подруги. Подходят к столу, и начинается полномасштабное знакомство. Это они там в бильярд играли: волосы торчком – Элис, вторая в кудрях и с темными очками – Тара. Типа альтернативные такие – не с такими девчонками обычно мы дома тусуемся. Но надо отдать должное Скоку, он с кем хочешь кракь устроит.

– Вы купаться ходили, клево, – Мила.

– Освежает суперски, – Скок ей. – Самое то.

Рядом околачиваются еще какие-то люди, занимают два стола подальше: группа байкеров, винтажных, как сам Чудси. Жарят рыбу, пекут картошку в костре. Помогаю Элис притащить нам всем кучу бухла и картофельной стружки.

Надо признать, что волны и покой места постепенно в тебя просачиваются. Вечер проходит за болтовней и питьем. В небе все еще есть свет, но видны и звезды – блекло-блекло, там и сям. Задумываюсь о Джун. Вот бы ее сюда. Даже думать про это дико – с учетом того, что мы и разговаривали-то всего три раза. Два из них – про лишай. Но куда деваться. Представляю ее в баре, а следом вспоминаю, что Лену я видел еще этим утром, когда она испортила бумажку с телефоном и болтала о Бате.

– У тебя есть любимый? – задает мне вопрос Мила.

– Что?

Разговор как-то зашел о запахах. Я довольно-таки уверен, что это не Скок его завел. Забавно, как именно то, чего стараешься избегать, прет прямо на тебя.

– Фиг знает, – говорю. – Может, картошки жареной.

– А вот это нравится? – говорит и протягивает Скоку запястье. У них все складывается пучком.

Он склоняет голову и глубоко вдыхает.

– Бывает вообще такое – лимонная роза? – он ей.

Ё-моё, ну дает. Так слепой наизусть выучивает расположение мебели и может прикидываться, будто видит, что где.

– Нет, – Мила ему, а сама улыбается. – А хорошо бы.

Хочется сказать, что такого не может быть, потому что одно цветок, а второе – фрукт, но рот я держу на замке. Мне нравится музыка, которую слышно из сарая: кто-то с гитарой и гармоникой выводит что-то натурально блюзовое. Разговор я слушаю вполуха, пока не осознаю, что́ там Скок им выкладывает. О том, что у него нос не действует. Походя так, пошучивая. Они ему задают прорву вопросов. Так вот послушаешь его, и кажется, будто у него обе ноги пристяжные или что он слепой с рождения.

– Закрой глаза, – Тара говорит Скоку. Достает у себя из рюкзака эту штуку. С виду как мешочек с травой, но я даже через стол улавливаю запах, мятный такой. – Чуешь?

Скок принюхивается.

– Может быть. Ну, не очень, нет.

Все пытаются осознать сказанное.

– Я унюхиваю дождь до того, как он прольется, – говорит Мила.

– Как у тебя получается? – спрашиваю.

– Чутьем. Я погоду предсказывала с самого детства.

Скок кивает, глядя на нее так, будто она лично изобрела солнечный свет и дождь.

За логикой этого разговора я слежу с трудом.

– Как можно чуять дождь?

– А еще я могу разные волны унюхать. Улавливаю то, что надвигается.

– Когда я воображаю себе запах, это ярко, – говорит Скок. – Но я бы предпочел почувствовать его по-настоящему.

– Откуда ты знаешь, что не чувствуешь запахи? – спрашивает Тара.

– Дом у меня за спиной может полыхать, а я и не учую.

Следом Скок выкладывает им про волшебный порошок. Даже вытаскивает баночку показать. Самая их тема. Элис пускается рассказывать о вымирании животных, которое на совести изготовителей некоторых китайских снадобий. Все из-за мужчин, которым хочется увеличить свою половую мощь. Скок подчеркивает, что он целиком и полностью против. И что миссис Э-Би поклялась, что в порошке только природная растительная хрень. Про добавку молотых оленьих рогов умалчивает.

Элис серьезней двух других. Ее тема – рыжие панды. Она их обожает. Тут поймали какую-то банду в Лимерике, ввозившую контрабандой органы редких животных – печень, носы и прочую срань, и Элис за животных переживает. Только этого нам со Скоком не хватало – чтоб выяснилось, что миссис Э-Би закупается у каких-то тяжких преступников.

– Нет, это чистый женьшень, – Скок им. – Редчайший сорт, прямиком с гор в Корее.

– Женьшень – это бомба, – говорит Тара. – Особенно от давления.

– Скорее, для кровоснабжения полезно, – Элис ей. – И от сердца.

Одно скажу: по части споров друг с дружкой эти двое – точь-в-точь как те братья в пабе.

– Смесь куркумы и женьшеня – потрясающая штука, – Мила говорит.

– Куркума. – Скок делается весь серьезный, заглядывает Миле в глаза. – Я запомню.

Они планируют в следующие выходные закатить большую вечеринку и зовут нас. Но Скок – что да, то да, не забылся совсем уж – рассказывает про Волчью ночь и про то, что нам надо вернуться к состязанию лукоедов. Я подумал было, что они будут против всего этого празднования убийства последнего волка, раз уж они за экологию и все прочее, но то, как он это излагает, их захватывает. Пусть Скок и мастак описывать в красках, Волчья ночь с его слов получается праздником всех праздников во всемирной истории. И что есть в том, откуда мы сами, нечто неповторимое, и это не пустяк.

Разговоры и напитки не иссякают, но я уже готов на боковую. Спальники в багажнике. Мила одалживает мне фонарик, чтоб я мог пробраться к деревьям. Фонарик оказывается куда мощней всякого, что я вообще видал. Шпиону или солдату в самый раз, с такими-то функциями: и тебе ультрафиолет, и лазер. Ребенком я бы за такой правую руку отдал. Отойдя подальше от владений Чудси, включаю самый тонкий луч и запускаю его прямиком в небо. Гоняю туда и сюда, выхватываю отдельные звезды и направляю на них. Блеск.

Когда я возвращаюсь, Элис уже ушла спать. Мила расставила шоты, и мы все пробуем по капле питья, которое делают там, откуда она родом. Очень земляной вкус, как виски из грязи. Шибает, как мул копытами. Мы все сидим слегка обалдевшие. И тут Мила такая:

– Пойдем. – Берет Скока за руку. Уходят.

– Помнишь, я говорила насчет тех спор, которые в каменных промоинах? – спрашивает Тара. – Армаксзоеа?

– Нет, я, наверное, тогда в тубзике был.

Она хочет мне показать какую-то живность в промоинах, какую видно только по ночам. Я устал, но почему б и нет? В пепельнице осталось полкосяка, сую его в карман. Пока она ходит в тубзик, я убираю Божка на то место, где буду спать.

Отлив нормальный такой. Мы подбираемся к урезу и бредем к скалистой части пляжа. Я скольжу широким лучом по водной поверхности, и кажется, будто он пробивает на мили.

– Не всяк, кто бродяжит, – говорю, – пропащий.

Откуда это вылезло?

– Ты это на стенке в туалете вычитал, Фрэнк.

– О, ага.

– Скок нам рассказал, что вас, ребята, уволили.

– Рассказал?

Когда только Скок успевает со всеми поговорить? А следом я задумываюсь, не выболтал ли он им, что я тут ищу. Или про Божка.

– И что еще он вам рассказал?

– Фиг знает. Только про работу.

Прикуриваю косяк. Он, как светлячок, перелетает между нами, и мы довольно легко треплемся. Добираемся к краю пляжа, где начинаются низкие гряды и переходят потом в скальную стенку. Тут она говорит, что у меня приятная энергия, и тянется к моей руке.

– Слушай, Тара, у меня типа есть кое-кто… не в смысле, что ты, ну, но есть девушка… мы не то чтоб встречаемся с ней…

Она смеется.

– Я врубаюсь, – говорит. – В целом – насчет девушки. И насчет не встречаться.

– Что?

– Фонарик мне дай, Фрэнк, а не руку свою. Ты же знаешь, что я квир, да?

Блин. Как я это не сообразил? Конечно же – парней нету в зоне видимости, а девушки эти где-то между хорошенькими и красивыми. Еще и умные, в колледжах ученые.

– Вы все втроем? – спрашиваю.

– Нет. Мы с Элис были парой, но между нами вроде как все. Мила гетеро, если такое вообще бывает.

– Ага. Это я, само собой, догоняю. У меня брат гей, кстати. Брат-близнец.

– Идентичный?

– Не то чтобы. Мы день ото дня все меньше друг на друга похожи.

Теперь, зная, что она лесбиянка, я все чувствую по-другому – так, будто мы с ней приятели. Не в смысле, что до этого не были. Или были кем-то еще. Тара, кстати, может, про то, как встречаться с девушками, знает такое, чего парни и не улавливают.

Она идет к очень конкретному месту. Светит себе, выбирает одну каменную чашу, довольно приличных размеров.

– Смотри сюда.

Видно полоски водорослей – они плавают, как пряди волос. Под ними густо. Различаю уйму ракушек на стенках. Тара садится на корточки у самого края, сажусь и я. Переключает фонарь на бело-синий луч, направляет его в черноту каменной чаши, и тут появляются эти огонечки. Тысячи. Снуют туда-сюда, какие-то поближе к поверхности, другие – гораздо глубже. Все равно что смотреть в перевернутое ночное небо. А потом присматриваешься и видишь, что они прозрачные с искристой серединкой. Время от времени кажется, будто целая прорва их двигается в одну сторону, а следом бросается врассыпную. Вот это да, блин. Тыщу лет сидим смотрим.

– Как балет, а? – она мне.

– Фиг знает.

Балета я никогда не видел. Но если балет – это вот такое, оно, блин, завораживает.

– Чумовое дело, наверное, – когда у тебя близнец есть? – говорит.

– Ага, но мы напрочь разные. И в личностном смысле, и вообще. Он очень умный, в колледж ходит и все такое.

Она давай рассказывать о своей семье. Ее бабка съехалась с ними сколько-то лет назад, когда на голову стала слабая. Жуть как сложно с ней управляться, но она такое иногда откаблучивает, что оборжаться можно. Снимает шторы и устраивает домик под кухонным столом, вяжет шарфы длиной во весь дом. Всю жизнь не пила ни капли, а теперь будь здоров как херес в себя льет.

– Постоянно подражает выговорам всех подряд, повторяет, что по телику услышала, – Тара мне. – И попадает совершенно в точку, но отца это доводит до белого каления. Говорит, все равно что двуногий попугай к дистанционке приделан.

Берни акценты снимает тоже на отлично, обстебать может кого угодно. Рассказываю ей о всякой дичи, которую тот вытворял в детстве. Рисовал физиономии на руках, давал им имена и устраивал с ними спектакли – с песнями и всем прочим, а то и ступни добавлял еще. И мне на руках лица рисовал. Она ржет до упаду над рассказами про Берни, и я ржу вместе с ней.

Опять умолкаем, смотрим, как пляшут в чаше огонечки, а потом возвращаемся на пляж. Она идет к своей палатке.

– Спокойной ночи, Фрэнк.

– Спокойной ночи, Тара. Спасибо.

В комнатке я стряхиваю пыль с матраса. Скоку его матрас явно не понадобится, кладу его поверх своего. Божок обустроен в углу. Опираю его о постель, раскатываю спальник, залезаю внутрь. Начинаю выкладывать ему про каменную чашу и кое-что из того, что рассказала Тара.

– Знаешь, после твоей аварии я все время заключал сделки с Богом. В которого даже не верю. Бывало, загадывал, чтобы ты, пусть ходить бы не мог, пусть хоть даже парализованный от шеи и ниже, но вернулся домой. Знаю, ты сам, может, и не захотел бы такого. И Матерь не захотела бы. Перед сном я приговаривал: прошу тебя, если он вернется, даже на инвалидном кресле, я пойду в школу. Что, Бог, недостаточно этого? Надо больше? Даже если он только моргать сможет, я прямо сейчас вылезу из постели, надену форму и из школы не выйду весь день, целую неделю, круглый год. Даже в колледж поступлю. Какую только дичь не передумаешь. А вот теперь ты вроде как вернулся… Когда Тара мне рассказывала про свою бабку, я осознал, что мы с ней в строго противоположных раскладах. У нее бабка выглядит как раньше, ходит своими ногами, но личность ее уже подевалась, память в говно. Пустая оболочка. Можно ли вообще сказать, что бабка все еще есть? Когда я выкладывал Таре про Берни, про его выкрутасы – помнишь, как он устраивал эти представленья с рисунками на ладонях и ногах? – интересно, если б я сам выбирал, решил бы я, чтоб Берни остался физически таким же, но при этом не чувствовал себя собой изнутри? Честно говоря, семью бы это уберегло от кучи душевной боли, особенно нас с Матерью. Или сделал так, чтобы тело у него было б другое, сменить мужское на женское, но чтобы выражалась наружу вся его личность? В смысле, вот они мы с тобой, хотя ты всего лишь деревяшка, в ней, клянусь, есть что-то от тебя, от тебя настоящего. Твой дух или что-то там. И так гораздо лучше, чем совсем никакого тебя. Дико оно – так думать, но это правда. Видимо, вот мне и ответ на мой вопрос, что ли.

Ухо чешется смерть как. Небось укусил кто-то – или жрет прямо сейчас. Уши и так-то дело дурацкое, и без того, чтоб одно выступило сольно – в смысле, распухло. Интересно, с точки зрения Джун, когда она меня в пабе увидела, они как смотрелись? Опять начинаю думать о Джун – о том, как я ее впервые увидел с пацаненком у нас в гостиной. Она меняла пространство вокруг себя: так бывает, когда занавески отдергиваешь и от солнца все вокруг смотрится по-другому, ярче, надежды во всем больше или типа того. Я отплываю, соскальзываю в сон: Джун – дельфин с человечьим лицом и ушами. Уши у нее делаются все больше и больше. Обхватывают меня, и нас несет в море, и тысячи звезд танцуют в воде под нами.

Намечаем план поисков

Просыпаюсь назавтра, солнце уже струится сквозь щель в крыше, где плоховато подогнаны листы гофры. Первым делом проверяю, на месте ли Божок. Он там же, где я вчера его оставил. Гляжу на него и задумываюсь, есть ли тут что-то, кроме деревяхи, вырезанной на манер колдунского тотема. Поверить в то, что тут еще что-то есть, я могу, только выпив или курнув? Но я все смотрю и смотрю, и Божок вправду мощно меня к себе тянет.

– Ну и кракь вчера был, Бать. Рыбий балет.

Он все удерживает мой взгляд – не столько вырезанные в дереве глаза, сколько сама деревяха: есть во всех этих завитках и линиях что-то завораживающее.

– Я слежу за тобой. – Говорю это, а у самого в груди жжется. Как после карри. Так Батя со мной когда-то разговаривал, а не наоборот. Пить хочу, сил нет как, и до смерти надо отлить. Натягиваю кроссовки, несусь в тубзик.

По пути обратно вижу, что кто-то убрал все вчерашние пустые бутылки и прочую срань. Подхожу ближе, на нашем столе что-то лежит. Какого хера? Скоковы шмотки, только пустые. Выложены его джинсы, одна штанина поверх другой у щиколоток, зеленая футболка заткнута за пояс. Надпись на ней “Хит-парад Поскакуна Кэссиди”[102] – точно его. Вместо головы – комок водорослей. Вместо ступней и рук – ракушки. Какая-то дрянь капает сквозь щели в столе на камешки внизу. Липкая и густая. С его телом вытворили какую-то вудуистскую херню, жертвоприношение.

В футболке что-то шевелится. Блин, это ж сердце его. Как в научном эксперименте, когда у лягушки сердце все еще бьется после того, как она издохла. Ё-моё! Двигается вверх внутри футболки, к горловине.

Вылезает краб, вползает бочком в водоросли, которые вместо волос. Подбираю его за клешню и швыряю примерно на пляж.

Ё-моё. А вдруг то был Скок? Надо было хорошенько приглядеться.

Там, где у Скока были уши, сейчас две здоровенные розовые ракушки. Подношу одну к губам.

– Скок, – говорю туда, – что происходит?

Прикладываю к уху. Там сидит звук, вроде как волны или как дыхание. Прислушиваюсь внимательно – и тут слышу голос. Громче и громче.

– Фрэнк, – он говорит. – Фрэнк.

Оборачиваюсь и вижу Скока – вылезает из кустов в одних плавках, а с ним Мила с маской в руке. Она вытирает волосы полотенцем, машет мне и двигает к своему контейнеру.

– Что скажешь, Фрэнк? – Скок мне, а сам показывает на херню на столе.

– Что за херня? – спрашиваю.

– Да просто девчонки дурили.

Рассказываю ему, что́ я подумал, так он со смеху чуть не обделывается. Предупреждаю, чтоб не смел меня выстебывать перед остальными. У него самого ночь прошла по всем статьям хорошо. Моя тоже – просто в другом смысле. Он сгребает вещи со стола и топает в душ по-быстрому.

– Там кофе варится, – кричит он на ходу. – А потом можем на свежую голову прикинуть нашу кампанию.

Мила с Тарой приносят какой-то зерновой завтрак и плошки. Убирают капающую дрянь со стола – разлитый перед этим томатный сок. Элис уехала в город – летом она работает в страховой компании у своего бати.

Насыпаю себе того, что они принесли. Это мюсли. Матерь как-то раз притащила коробку, но в итоге никто это есть не захотел и мы отдали ее соседу Джону Билли Макдермотту, голубям его на корм. Такое и впрямь голубям в самый раз. Джон Билли сказал, что за горсть этого дела у него на чердаке смертоубийство случалось.

Скок возвращается.

– Вкуснятина.

– Сами делали, – говорит Тара.

Если честно, оно правда вкусно: много всяких кусочков. Молоко чуток не очень, но, похоже, оно ореховое. По-моему, это лишает его права называться молоком.

После завтрака Скок достает свою склянку и втирает щепотку себе в нос. Считает, что оно действует, говорит, уловил запах мыла в душе. Что это за запах, впрочем, сказать толком не может. По-моему, он дурака валяет: знает, что мылу положено пахнуть.

Миле с Тарой скоро пора – какая-то тема с китами в Корке, другой пляж.

– Увидимся попозже? – Мила спрашивает. – Вы сегодня тут потусуете?

Скок явно создал у них впечатление, что мы тут зависаем без всякой цели. Хорошая ночка – и он имя свое забудет. Мы уезжаем сегодня.

– Вообще-то мы пытаемся здесь кое-кого найти, – он им. – Вот чего мы вообще сюда приехали. Верно, Фрэнк?

Я пожимаю плечами.

– Вроде поисков приключений, – добавляет.

Надо бы сказать что-нибудь, прежде чем он перегнет палку. Объясняю, что у моего Бати была подруга, с которой он потерял связь и которую хотел найти, и я услышал от родственницы, что той женщине может быть важно узнать, что случилось с Батей. Звучит все это довольно жалко.

– И где примерно она живет? – спрашивает Тара.

Я объясняю, что этого толком не знаю, – возможно, место называется Глен-что-то-там. Фамилия – Кайли. И тут же они выхватывают телефоны и давай гуглить, и в Фейсбуке рыться, и все прочее. Будто я это все сам до сих пор не проделал. Когда становится ясно, что там ничего не всплывает, начинается большой разговор насчет того, какими способами ищут людей и добывают из архивов записи, – о таких способах я сроду не слыхал. До черта всякого в тех телепрограммах остается за кадром.

Тара предлагает сперва выявить в графстве все места, у которых название начинается с “Глен”. Следом прикинуть, не наведет ли то или иное место на какие-нибудь мысли, и выяснить, что в них за архивы. Берется за телефон и – опа, вот нам список: Гленард, Гленвейл, Гленаллон, Глекарриг, Гленкарло, Гленадуа.

– Шесть мест, – говорит Скок. – Спасибо, что не Балли-что-то.

Тара открывает в телефоне карту, но та мелковата, и тогда Мила идет в контейнер и возвращается с большой картой всего графства. Прям очень подробной. Отмечает те шесть точек – они раскиданы по разным углам. Следом ставит точку на побережье, чтобы показать, где именно мы сами находимся. Жуть как четко она все графство знает, а еще иностранка.

Тара считает, что до первого, то есть до Гленвейла, примерно минут двадцать пять, а оттуда и до Гленарда недалеко.

– И что вы там делать будете, когда доедете? – спрашивает. – Типа, я знаю Гленвейл, это даже не деревня. Это буквально церковь и начальная школа на перекрестке. Кажется, паб еще есть, но не уверена, что он днем открыт.

Они смотрят на меня так, будто я тут спец. Ничего не говорю.

– Наверное, по записям в книге можно понять, крестили ли в той церкви кого-нибудь с фамилией Кайли, – говорит Тара. – Или хоронили.

– Она замужем? – спрашивает Мила. – У нее дети есть?

– Не знаю.

Я вижу по лицам этих двух женщин, что явно кажусь им немножечко, блин, тупым.

– Фрэнк очень упорный чувак, когда ему что-то надо, – Скок им. – Мы поспрашиваем и сообразим.

Мила говорит, что карту, если хотим, можем оставить себе, и это клево. Они убирают со стола и чуток препираются между собой. Сгребаем свое добро и мы со Скоком.

– Фрэнк, а ты сам по части энергий, верно? – спрашивает Мила.

– В смысле?

– Скок говорит, что ты, твоя семья – целители.

Аккурат когда мои шансы стать целителем, считай, ускользнули у меня из рук, Скок использует эту тему, чтоб втереться в доверие к Миле и девчонкам. Капец.

– Имеется такое в семье, это да, – говорю.

– У меня есть оберег. В нем поразительная энергия. Он мог бы навести тебя на след. Как оно тебе?

Очередная, блин, хренотень, вот как оно мне. Скок кивает с таким видом, будто решает, какого цвета трусы ему сегодня натянуть. Я уже вострю лыжи двигать отсюда. Но что-то меня держит.

– И у меня такой есть, – говорит Тара. – Нашла на раскопках тут неподалеку.

– Хорошее дело, – говорит Скок, а сам на меня смотрит.

Ну начинается: продолбать еще часок, чтоб он мог закрепить свое реноме в глазах Милы. Она расстилает на столе карту, прижимает ее по углам камешками, поскольку ветерок крепчает. Тара достает из сумки эту свою хрень. Я приглядываюсь. Рог – то ли олений, то ли бараний, примерно с полфута длиной, изогнутый, отпилен ровненько поперек. Я в точности такой видел в пятницу у Мурта.

– От викингов остался, да? – спрашиваю.

– Ага, – она мне, а сама смотрит немножко удивленно, что я про это знаю.

Мила вытаскивает ракушку размером примерно с ладонь. По цвету темная, напоминает мне старую черепицу, которая видала всякую погоду и ее тыщу лет не чистили.

– Что это? – Скок ей.

– Это двухстворчатая раковина.

Говорит, они установили ее возраст: моллюску в ней было примерно четыреста лет. А может, и больше. Пережила войны и шторма, целые поколения людей родились и умерли. И теперь вот оказалась в переделанном под жилье грузовом контейнере с компашкой хиппи. Никогда не знаешь, как оно повернется-то.

– А моллюска в ней уже нет? – Скок ей.

– Нет. – И руку ему сжимает. – Ты не бросай принимать порошок свой. Запах тухлого моллюска ни с чем не перепутаешь.

Сдуреть, если вдуматься: прожить сотни лет. Мила говорит, при жизни этой ракушки королем был, может, аж Генрих VIII, а первооткрыватели только-только прибыли в Америку. Вусмерть интересно небось всякую такую хрень изучать.

– Фрэнк, – Скок говорит, – Мила тебе вопрос задала.

– У тебя есть что-нибудь того человека, которого ищешь, – на карту положить?

Я мотаю головой, но Скок делает мне злые зенки.

– Божок? – он мне такой.

– Что? – Ни чтоб эта хевра оборжала меня, ни чтоб Батю, я не хочу. Блин, я урыть Скока готов. Они все на меня пялятся. Ну, я сперва объясняю чуток про Божка, в общих чертах. Намекаю, что в связь фигурки с отцовым духом верит именно Матерь. А я просто приглядываю за ним, пока Матерь в отъезде.

Вытаскиваю его из рюкзака, ставлю на стол.

Мила обращается с ним очень бережно, берет за шею. Потом подносит близко к лицу.

– Беспокойная тут энергия.

– Как так вышло, что твоя мама не держит его при себе? – Тара спрашивает.

– Ладно, давайте попробуем, – говорит Скок, чтоб придать делу ускорения.

Не знаю, сколько мы там сидим все четверо и таращимся молча на карту. Таращимся на три предмета, выставленных на карту, – на убогий рог этот, Батю-Божка и ракушку. Мне и болтать-то с людьми непросто, а когда все, блин, воды в рот набрали, и того хуже.

У Милы глаза закрыты. У Тары поначалу тоже, но потом она их открывает и дальше глазеет на карту. Скок – глаза закрыты, ладони лежат на карте – с виду такой весь расслабленный, как будто он этой дребеденью занят что ни день. Может, даже кемарит там втихаря.

Чуть погодя Мила поднимает голову.

– Ну как?

Мы со Скоком качаем головами.

– Мне показалось, что вроде поначалу в Гленаллон потянуло, – Тара говорит. – Но я знаю оттуда одного чувака, может, дело в этом.

– А у тебя как, Мила? – Скок спрашивает.

Она кладет руку на ракушку.

– Так странно. Я улавливаю очень громкий звук. – Говорит она прям тихо-тихо, нам всем приходится к ней наклоняться. – Как волна или как детский плач. Глен-кшшь, Глен-кшшь.

– Без обид, – говорю, – но Глен у нас и так, типа, есть. Хотя в “кшшь” этом жуть сколько смысла.

Скок бросается ее защищать.

– Ладно тебе, Фрэнк. Я тоже что-то такое почувствовал в смысле энергии.

Все это скатывается во что-то жалкое. Забираю Божка, сую в рюкзак.

– Да ё-моё, Скок, ты во все это веришь не больше, чем в лунного человечка[103].

– Ой, да чья бы корова мычала. А то я не видел, как ты сегодня решил с утра, что меня заколдовали в краба.

– Что? – Мила с Тарой хором, и обе пялятся на меня.

Блин, сдуреть, он это при них обсуждать взялся. Я утром был никакой – похмельный и плохо соображал.

– Ну, надеюсь, хомякового побоища не обнаружится, когда ты доберешься домой, – я ему. – Кабы кто знал, что ты не такой уж и чувствительный.

– Какого хера? – Скок мне.

Я и не понимаю толком, к чему я это, но Скок тот еще гаденыш – вот так меня выставлять на смех.

– Слушайте, нам и правда пора, – говорит. – Посмотрим, что получится.

Забирают свое со стола. Все притихшие. Скок провожает их до контейнера. Когда возвращается, у нас с ним чуток прохладно. Кидаем манатки в машину, и он говорит, что двинем в ближайшее место – в Гленвейл.

Едем по травянистому проселку прочь от пляжа, солнце прет в окна. Да хоть бы и ливень как из ведра, мне-то что. Может, дело в том, что легли поздно плюс подействовала та дрянь, что у миссис Э-Би в склянках была, но в животе у меня набухает узел. Понимаю, что полез в бутылку и накрутил Скока до хрена. Ухо чешется, сил нет как. Может, блох набрал с того матраса.

Скок насвистывает.

– Да блин, Фрэнк, ты тоскливый, как мокрый вторник.

– Не знаю, какого хера меня понесло. Про хомяков у Рут. Пришло на ум.

– Не бери в голову. Я им сказал, что у тебя фобия на мелких животных. Морских свинок, хомячков. Даже смотреть на них не можешь – хоть бы и на экране, тебя сразу блевать тянет.

– Иди нахер.

– Не надо мне было твою фигурку во все это втягивать, – он мне. – Я знаю, что тебе вся эта хрень с картой – сраные бабкины сказки. Но я хотел, чтобы они нас считали не просто какими-то там обычными вахлаками.

Включаю телефон, там пара пропущенных звонков от Матери и Берни. Читаю сообщения: она мне докладывает, что они остаются в Лондоне еще на одну ночь. Берни говорит, что Айлин подсуетилась там насчет чего-то в больнице. Что бы оно ни значило.

У меня, чтоб добраться до дома и вернуть Божка под беседку, теперь есть еще одна ночь. Может, так тому и быть: мне дается возможность до возвращения успеть то-сё. Кому я голову морочу тут? Я последний, кому Батя доверил бы разбираться со своими делами.

Скок распевает себе, локоть в окно выставил, типа он в фильме про себя самого. Прикуриваю и упиваюсь первой затяжкой за день. И как раз когда я выставляю бычок в окно, чтоб стряхнуть пепел, Скок крутит рулем, чтоб что-то объехать. Я роняю сигарету, но рукой цепляю какую-то ветку. Втягиваю руку обратно, а она кровит чуток.

– Батюшки, Фрэнк, извини. Кратер посреди дороги.

– Все шик.

Вытираю салфеткой – просто царапина. Хорошенько разглядываю руки. Ногти все покоцанные, куска на левом большом пальце нету, на костяшках содрано кое-где. Человек рукастый, ага. Жалкое зрелище, как ни кинь.

Первый Глен

У меня на коленях та здоровенная карта, и мы катимся прочь от моря. Иногда проезжает мимо то трактор, то машина, и больше ничего толком не происходит. Отчего в провинции столько хибар понастроено, понятия не имею. Можно было б спросить Скока, у него на любую тему есть что сказать. Мила ему в самый раз. Все лучше, чем кое-кто из тех, с кем он последнее время гулял, – типа Бабки Гримм с ее вящей несуразицей[104].

Еще пара сообщений от Берни: фото его самого и Матери возле больших ворот – у Букингемского дворца. И потом Айлин с Матерью возле больницы. Пишу ему, говорю, мы со Скоком кочуем по Уэксфорду. Думал, напишет в ответ, но ни гу-гу. Занят небось.

Скок начинает сопеть, глубоко так дышит носом.

– Ты чего там?

– Ни с того ни с сего меня, бывает, догоняют эти запахи, как бы я головой ни крутил, – типа как в облако попал.

– Но это не на самом деле?

– Нет. Сейчас вот – Три царя.

– Что?

– Я их так называю. “Три царя мы, с Востока пришли”[105]. Драгоценные масла всякие там, мирр и прочие.

– Ё-моё, ты вообще о чем?

– Когда я был маленький, из своих миссий вернулась тетка моя. Сестра Бернадетт. Они с матерью сидели в кухне и трепались насчет трупов. Только-только похоронили одного там двоюродного деда, у которого какая-то хронь была, он в гробу лежал весь распухший и багровый.

– Ты меня вконец запутал.

– Погодь, Фрэнк. Разговор зашел о маслах, которыми покойников бальзамируют. Пока тетка была в Африке, они из вот этого дерева как раз добывали смолу. Получались такие темно-желтые плюхи. Мирр.

– Не пришей кобыле хвост. При чем тут?

– Не знаю. Все у меня в голове перемешалось – что чем пахнет. Сам не разберу, какую часть всякой хрени у меня в голове я от кого-то слышал, а какую выдумал.

– Запах-то все еще чуется?

– Нет. Теперь другой, убойно вонючий, то и дело на меня находит. Назовем его капустным проклятием.

– Жуть.

– Я тут прикидывал, хоть еще сто лет проживи – ничего никогда по-настоящему так и не унюхаю. Ни жареную курицу, ни женщину, ни море, ничего вообще.

Взглядываю на него коротко. Я про все это дело с запахами всерьез и не думал – разве что поржать над ним.

– Никогда не говори “никогда”, Скок.

– Сам знаешь. Этот порошок – мой счастливый билетик.

– Картошки хочешь?

– Не. Дай-ка мне чего покрепче, а?

Открываю бардачок, лезу в него покопаться. Может, все потому, что Скок про это талдычит, мне самому все пахнет острее. В окна прет дух бензина и травы. Я даже чую жар дня. Сквозь все это прорывается мятная конфета у Скока во рту, свежая, как я не знаю что. Накрываю ладонями рот и нос.

– Ты, блин, чего делаешь? – Скок мне.

– Ничего, – говорю, а сам тру лицо, делаю вид, что так и собирался. Но на самом деле я нюхал свою кожу. Я не очень-то потный, но пахну человеком.

– Давай-ка не окукливайся там в себя, – он мне. – Въезжаем в Гленвейл.

И впрямь: вот единственный паб (закрыт), чуть подальше через улицу от школы церквушка. Скок подкатывает к ней, останавливается напротив погоста. Сразу рядом футбольная площадка, а потом опять зеленые поля. Все происходит прямо тут.

– Они архивы в самой церкви держат? – Скок говорит.

– Не знаю. Загляну внутрь.

– А я пройдусь по надгробиям. Кто знает, может, мне джекпот вывалится. – Он прикуривает и заходит через калитку на погост.

У церкви крыльцо с двумя дверями. Пробую обе – заперто. Доска объявлений: список победителей лотереи, фамилии “Кайли” не видать; поездка в Меджугорье[106] под руководством очень опытного бр. Мэтью Уолша (сопроводил более пятидесяти таких выездов), бронь мест через “Туры Тёрнера”; нужны добровольцы для кладбищенской мессы, звонить в приходскую контору; расписание служек и чтецов на мессах. Пробегаю глазами список фамилий, ни одного Кайли не вижу и тут. Прорва Райли и Каннингов, один Саймон Ито, одна Розмари Ито, а также Ненагляда Ито. Представляю себе, каково это – пересечь полглобуса и оказаться здесь. Ё-моё. Если б я эмигрировал в Африку и оказался бы в жопе мира, восторга у меня б не было. Хотя Ненагляда Ито, может, сделает гленвейлскую команду чемпионом клуба. У меня вдруг мелькает мысль о Джун и камоги. Я б не прочь глянуть, как она играет. Записываю себе номер приходской конторы в телефон и иду искать Скока.

– Ну как, удачно? – спрашивает, перескакивая через низенькую стенку между церковью и погостом.

– Не-а, закрыто. Но есть телефон. Звякну.

Садимся на стенку перед церковью, мох на ней уютный и теплый. Скок достает из машины две колы. Из школы доносится звонок, и на игровую площадку вываливает орава детворы. Одна компашка пацанов прямиком топает на траву и размечает своими свитерами штанги ворот. Кто-то из малышни устраивает под деревьями бивак. Под баскетбольным кольцом болтают учителя.

– Помнишь движуху, когда мы вылезали на переменку? – Скок мне. – Носились как угорелые, а потом опять задницу на два часа к стулу за партой приклеивали.

– Не особо помню, – говорю, а сам набираю номер приходской конторы. Гудки, гудки. Кто-то вдруг отвечает “Алё”, но связь обрывается. Пробую еще раз.

И тут Скок меня тянет за руку.

– Что?

Показывает. Одна учительница пробирается сквозь толпу детворы к нам. Что-то на нас наставляет.

– Что мы такого натворили-то? – Скок спрашивает.

– У нее вид как у боевого топора. А ну ходу отседова.

– Небось решили, что мы парочка педов каких-нибудь. Если номера машины перепишет, нам капец. Сиди не рыпайся.

Эта кума с ног не сбивается к нам бежать. Зовет нас через дорогу – по-учительски так.

– Я за вами наблюдала.

Ё-моё. Скок прав.

– Мы ищем священника.

У нее в руке телефон, она тыкает в пару кнопок. И звонит мой телефон.

Отвечаю.

– Алё?

– Алё. – Училка алёкает в трубку. Что еще за херь?

– Вы по этому номеру звонили, – она говорит себе в трубку.

Дичь какая-то. Сбрасываю звонок и говорю прямо ей:

– Я звонил в приходскую контору.

– Это я и есть, – она мне. – Я секретарь школы и приходской секретарь. Вы что ищете? Вы же не с оркестром?

– Нет. Мне нужны приходские записи.

Вид у нее откровенно разочарованный. Кто-то из детей подбрел через газон к нам, стоят близко, так, что им слышно, о чем речь, но достаточно далеко, чтоб, если что, слинять.

– Я думала, вы свадебный оркестр. У нас сегодня репетиция хора после обеда. Они привлекают местных детей, что очень мило. – Не оборачиваясь, рявкает: – Эмер Макдоннелл, тебе сколько раз повторять: на сос мор[107] ты сидишь смирно. Иначе тебе прямая дорожка в кабинет к миссис Макхью.

Эмер Макдоннелл, из тех двенадцатилеток, у которых такой вид, будто им прямая дорожка к шестнадцатилетию со дня на день, разворачивается и отплывает прочь, а за ней и ее свита.

– На прошлой неделе Дженни сделала заявление, и у нас тут с тех пор очень оживленно.

– Что, простите?

– Дженни Дин. Новостная ведущая. Она замуж выходит за того футболиста. За бельгийца, из рекламы шампуня. Родители-то у нее сами из Корка, а вот двоюродная бабка очень тесно связана с нашим приходом. Они сюда приедут на венчание, и банкет потом будет в Вобурн-хаусе.

– Вот это да! – Скок ей. – Похожая история и у Фрэнка. Он вот тоже пытается отыскать свою старую двоюродную бабку – она, возможно, из этого прихода. Кайли, Летти Кайли.

– Никогда такое имя мне тут не попадалось.

Через двор доносится душераздирающий свист. Малышня собирает манатки, выстраивается в хвост у школьной двери.

– Поэтому мы и хотели бы глянуть в церковные записи, – говорю.

– Так вам для этого доступ в церковь и не нужен. У нас все оцифровано. Пока с 1900 по 1985 год. Рождения, смерти, все такое.

– То есть даже с телефона можно глянуть?

– Нет. Только если у вас есть библиотечный билет. В противном случае придется зайти. Погодите. – Она бросается через газон к школе.

– Зашибись как кстати. – Скок мне подмигивает.

Она довольно скоро возвращается к нам, а при ней листовка с общим описанием Гленвейлского архивного проекта. Они кучу всякой хрени в Сеть выложили. Церковные записи, карты, списки команд ГАА аж с 1942 года.

– Я сама была в той комиссии, – говорит. – Рабочая группа по реконструкции наследия сельских районов.

– Серьезное дело, – Скок ей. – Но у вас тут, чтоб гостей принимать, все в прекрасном состоянии.

– Нам очень повезло. Дом той тетушки аккурат на границе двух приходов. На мессу она всегда ходила сюда, но есть у них в семействе одна ветвь, там все похоронены в Кинлаше. Вы в кинлашской церкви бывали?

– Нет.

– Отец Кёрк по части мюзиклов очень деятельный. “Скрипач на крыше”. Сам весь с головой в осознанности. Но у них там когда ремонт был, они кафедру и купель убрали. А мы тут сохранили все по-простому.

– Иногда по-простому – это самое что надо, – Скок ей.

– Нас просили в день празднования не фотографировать.

– Оно и понятно, – говорю, а самому уже неймется валить, раз уж мы добыли то, ради чего приехали. Вижу, кума эта хоть весь день тут простоит под стеночкой, лишь бы языком чесать.

– Вообще не фотографировать? – Скок спрашивает.

– Папарацци могут предложить нам неслыханные суммы.

– И впрямь, – говорю, а сам двигаю к машине. Скок за мной.

Миссис главный секретарь собирается вернуться в школу.

– Поспокойней на дорогах, ребята. Слан[108].

Сидя в машине, говорю:

– Двинем в какую-нибудь библиотеку или куда там и глянем?

– Или лучше поедем в следующий Глен и вычеркнем его из списков? – Скок в ответ. – Тут всего полчаса езды. А там решим насчет библиотеки.

Понятно, что вся эта затея – искать ветра в поле, но куда лучше, чем сидеть дома и убивать время. Да и Скок целиком “за”. Пару минут прикидываем, как лучше всего добраться в следующий Глен – Гленард. Я втягиваюсь во все это: если окажемся там быстро, за сегодняшний вечер, может, и с третьим успеем разобраться. Но Скок все же немного опасается гонять по основным трассам, а значит, мы снова катимся по задам, а я пытаюсь прокладывать маршрут по карте.

Хочется чего-нибудь пожевать, и я роюсь на заднем сиденье, ищу каких-нибудь припасов. Пачка печенья с шоколадной крошкой и пакет “Доритос”. Едем дальше, а по радио какой-то мужик гонит про то, как он стал миллионером. Я слушаю вполуха.

– Слышишь, Фрэнк? Один из богатейших людей в Ирландии.

– Он на чем поднялся? На шампуне?

– На средстве для ращения волос. Если облысеешь.

– Я тебе одно скажу: это все туфта. К Бате лысые ребята ходили то и дело. Больше по ночам, чтобы никто типа не видел. Или подсаживались к нему на матчах. Батя говорил, мало есть такого, что никак, но вот отрастить себе обратно волосы – невозможно.

– Ну, ужас как неохота мне побивать твоего старика наукой, но это не невозможно.

Рассказываю ему о том случае, когда я еще пацаненком пробрался в гостиную посмотреть, как Батя работает вот как есть с бильярдным шаром. От одного малюсенького ушка до другого – пара чахлых прядей. Я думал, мужик с собой собачку притащил. На стуле лежало, ну я и погладил. Парик, блин. Мертвее некуда. Век не забуду ощущение.

– Спорим, я знаю, о ком речь, – Скок мне. – Кристи Конуэй?

– Он самый.

– Говорят, парики у него от Ласи-гробовщика. У него и зубы вставные не по его пасти. Женские рейтузы носит.

Скок пересказывает, как несколько раз сталкивался с Кристи в отделе женского белья у Шо, и тут звонит его телефон.

– Алё, – говорит. – Какая Элис? А, да, Элис. Фрэнк со мной. Сейчас дам трубку. – Прикрывает трубку рукой и подмигивает. – Элис, с пляжа.

– В смысле Тара?

– Нет, другая. Они тебе на шею вешаются.

Беру трубку.

– Алё?

– Приветик. Тара сказала, ты ищешь некое место под названием Глен.

– Ага. Только что из Гленвейла, едем в Гленард.

– Тут с утра в конторе дел было немного, и я болтала с матерью. Она кучу всякого знает, потому что у нее семья отсюда. Говорит, что было тут когда-то место под названием Глен. Тыщу лет назад.

– Глен-что?

– Просто Глен. Рядом с Арданом, но очень в глухомани. Неофициальное.

– В каком смысле?

– Не обычный приют для матерей-одиночек[109]. Его давным-давно закрыли. Держали сестра с братом. Очень потайной был дом. “Для разных обстоятельств”, как мама сказала. Может, если у семьи деньги были – ну или в зависимости от того, с кем была связана ситуация.

– Ясно.

Рассказывает, что недавно в разговоре с какой-то женщиной из местных ее мать опять об этом месте услышала. Дурная слава о нем вроде бы тут ходила, жуткое оно. Элис сбросит мне контакты той женщины. Я ей диктую свой номер, а сам какой-то там частью мозга вычисляю суть того, что она говорит, применительно к Бате. Другая же часть пытается удержаться в старом русле. Где Батя женился на Матери, они родили семерых сыновей, а все, что было до этого, никаких настоящих последствий не имело. Ненастоящее оно, не как наша жизнь. Совсем не настоящее.

Договариваю, Скок же в узлы вяжется, так ему охота узнать, чего она звонила и зачем я свой номер ей дал.

– Они еще один Глен откопали, – говорю.

– Шик, запиши его под седьмым номером. Есть надежда, что мы докопаемся до сути раньше, чем доберемся до этого пункта в списке.

– Ага.

Он опять заводит шарманку об облысении и волосах. Хоть я ему вроде как отвечаю, настоящий разговор у нас происходит с Божком на заднем сиденье. Мне-то казалось, мы одной дорожкой шли, – до сих пор, но теперь поднимается во мне что-то другое, и оно идет в противоположную от Божка сторону, прочь от Бати. Видать, я думал, что найду какую-нибудь старую Батину подружку, может, выясню, что случился ребенок, и теперь он уже вырос, и жизнь у всех двинулась дальше, довольная-счастливая. Но даже это неправда. Я не считал их живыми всамделишными людьми. Речь скорее была обо мне – что это все может значить для меня. А не что там могло у этих людей в жизни происходить.

“Слышь, Божок, – приют для матерей-одиночек? Они же во всех новостях. Я с Матерью даже фильм смотрел о женщине и о том, как ее ребенка выслали в Америку и как он оказался геем и умер, прежде чем она успела его отыскать. Они женщин как рабский труд использовали в таких местах, детьми торговали и прочую хрень творили. Какого хера? Ты бы оставил кого-то в таком месте? Ты как думал, что там происходит? Берись да делай, ты говорил. Но ты-то сам что именно сделал?”

Верю я

…с каждой каплею дождя цветок растет…[110]

“Что именно ты сделал?” Честный вопрос, Фрэнк. Наверное, если б я мог дать тебе общий ответ, сказал бы так: сделал кое-что такое, что точно считал правильным, кое-что такое, что считал на сто процентов неправильным, а в основном жил где-то посередине. Личные мнения – они-то еще хитрей. Но в каком бы состоянии я сейчас ни находился, здесь все смылось – и стыд за промахи, и гордость за достижения. Все они кажутся сейчас неокрашенными, как пинта молока. Ошибки свои я приму так же радушно, как что угодно другое.

Так или иначе, на путь, которым тебе вообще следовало идти, тебя частенько наставляет какая-нибудь ошибка. Я знаю, что Фрэнк на меня сейчас злится, думает, что вся эта поездка выходит боком, но я по-прежнему считаю, что делать остается лишь одно – пробовать, даже если понятия не имеешь, чем оно все обернется. Вот что я б ему сказал. А с целительством оно так: те случаи, какие кончились добром, загадочны для меня так же, как и те, которые добром не кончились. В этом-то и штука, чтоб уметь жить с любым раскладом, какой бы ни выпал. Можно поправить кому-то коленку, помочь человеку шагать смело впервые в жизни. А он шагнет за порог, соберется дорогу перейти, и тут-то его и собьют. Насмерть. Бывало такое.

Нередко размышлял я вот так же о Браунсхиллском дольмене, что на Хакетстаунской дороге. Ребятки, которые те каменюки приволокли на то конкретное поле и сложили один на другой, не задумывались, превзошли они прочих строителей дольменов или нет, ну? Насколько мне известно, они по стране не катались и на возведении подобных памятников не специализировались. Местные пацаны, местная работенка. Рассуждали ли они, дескать, а ну-ка, ребятки, залудимте махину тут? Или это случайно вышло и они просто набрели невзначай на самую здоровенную плиту, какая в поле валялась, да и взгромоздили ее? Может, затевали даже что покрупнее, камень искали побольше. Но это все не по их уму было. Прожили и умерли, не догадываясь, что создали нечто особенное. Работа как работа для них была, не более чем для тех рабов в Египте.

Тот же сценарий мог быть и с пирамидами. Может, бригадир был не ахти, плоховато с отвесами поработал. И на́ тебе – стены-то сходятся наверху. Фараон глядит на это и говорит, дескать, хер с ним, пусть будет как “тоблерон”, а не четыре стены да потолок.

Дело в следующем. Скажем, ты всего-то один из работяг-муравьев, кому поручили доделать пирамиду, последний после… скольких там? пятидесяти, ста лет? Пристраиваешь на макушке блоки эти, выполняешь свою часть работы, спускаешься по лесам, огребаешь по шее за все свои труды. И за следующую работенку – может, лапу сфинкса, а может, дамбу насыпать через Нил. А может, тебя усадили разбираться с дефектной ведомостью. Может, и нет такой стройке никакого конца. Когда ребятки на самой верхотуре последний шпатель гипса разгладили, довольные, как оно все у них вышло, внизу другая бригада уже за ремонт взялась: дверь плохо навесили, не закрывается как положено, вон там протечка, а здесь свод кривой.

В ту пору никаких тебе фотографий. А потому, чтоб осознать величие всего предприятия, придется вспомнить, сколько времени требовалось, чтобы втащить ящик кирпичей на самый верх или поднять ведро воды. Но никакого представления о том, что за место это займет в истории, не возникнет, – и тебе лично никакого места в истории не оставят.

Так и вижу одного из тех местных парней – чудной такой волосатый парняга, сидит у огня прекрасным летним вечером, восходит в точности та же луна, что и нынче, две тысячи лет спустя. Сидит он себе, жует мясцо, сухо ему, тепло, выводок его спит вокруг костра, собаки, дети и женщины вперемешку, и видит поодаль эти очертанья. Плоская крышка, крепкие подпорки, каменный проем.

Не в одиночку он это строил, но знает, что вот тут подпирало его плечо, подбрюшье вон того валуна отмечено его по́том. А может, ему все это пригрезилось. Нашел материалы для работы, выбрал погребальное место, созвал ребяток.

Ясное дело, приходится учитывать, что дольмены строить перестали. Это другая сторона медали. Я к тому, что, если б люди такого сорта кракь и дальше городили – здоровенные каменюки громоздили поверх нескольких помельче, – рано или поздно у них бы появились инструменты получше, оборудованье, чтоб получалось все крупней и крупней. Они б стали добывать крыши еще громадней. В дело пошла б механика: подъемный-то кран за один день такое соберет.

Но перестали. Может, этот в Карлоу – не последний, но времена поменялись. Не успеешь оглянуться, а уж конец ветки, последняя остановка. Тот парняга, что сидит у своего костра и глядит на черные очертания того дольмена, может, представлял себе, как занят тем же самым его сын, когда придет время предать земле очередную груду костей, отметить очередную могилу чем-то подобным, и как сын сына его делает то же. Не самого его будут помнить таким вот манером – лежать там только вождю вождей и его роду.

А может, в те дни и не было времени воображать, будто знаешь хоть что-то о будущем. Жизнь требовала внимания: кормиться, отгонять диких зверей, греться. И все-таки, если глянуть на громадное усилие, какое те парни вложили, чтобы нагородить такую вот штуковину, задумаешься: человечество – даже в те дни – вечно из кожи вон лезло, лишь бы прикоснуться к чему-то за пределами себя самого.

Чувствую, как надвигается смерть того человека. Может, он той ночью и сам это чувствует, глядя на белое чудище, что занимает собою небо, забирает себе весь дневной свет, а затем обратно его уступает. Уступает – во, хорошее слово. Уступает и угасает.

Если не удается вам представить дольмен, о котором я толкую: его тыловая часть крепко упирается в землю. Не сегодня и не вчера это случилось. Крыша лежит на трех подпирающих камнях, а накренена так, что наполовину вроде как покоится на камне помельче. И опять вспоминается мне доисторический человек из Карлоу. Сидит. Смотрит, взгляд его то и дело липнет к той клятой крыше – она будто утка, что сунула голову в воду, а гузка торчит в небо. Крыша та, сколько б ни тащили да ни толкали ее, да ни ровняли, слишком уж тяжелая, не покантуешь. Смотрит он на это сооружение, недоволен им, неопрятная работенка. Вроде как промашка, донимает это человека, он думает о тех, кто там похоронен, и лучшего у них не вышло. Ему невдомек: есть знатоки от Канады до Норвегии и подале, кто приезжает сюда прицельно и исключительно, чтоб поглазеть. Полюбоваться на твои труды. Все чин чином, парнишка. Все ошибки давно прощены, остались лишь таинство и чудо. Мне оно видно повсюду вокруг: близость взлетов и падений, даянья-взятия, есть слово, каким это все теперь называется, – взаимность есть подкладка под всем. Равное приятие всего, неудач твоих и твоей судьбы, – основанье вполне крепкое, сойдет.

…с каждой каплею дождя цветок растет…

В степени

Мы все еще едем к очередному Глену – Гленарду, хотя я знаю, что оно без толку. То, что Элис изложила по телефону о том месте, Глене, – оно то самое и есть наверняка. Скоку ничего не говорю, потому что не знаю, что тут сказать. И с тех пор, как я ему передал, что Матерь с Берни домой не вернутся еще сутки, он двигает идею остаться у Чудси. Пытается подать это так, что оно, типа, все ради меня, чтоб искать и дальше, но ясно же, что это ради них с Милой. По-моему, на то, каким боком оно для меня повернется, ему вообще насрать. Вот она ему сейчас пишет, и он уже хочет пропустить следующий по списку Глен и дернуть на какой-то там пляж смотреть тюленей.

– Поехали с нами, Фрэнк.

– Нет.

– Ну или я тебя высажу у библиотеки. Может, стоит попробовать – у тебя ж теперь есть листовка той тетки.

После звонка Элис я осознаю, что даже дураку ясно: если копаться в той части семейной истории, которая ото всех скрыта… ну, вероятно, скрыта она не просто так.

– Домой надо вернуться сегодня.

– А как же поиски? Седьмой сын и все такое?

– Выбросить из головы.

– Как мне это выбросить из головы, – спрашивает, – если ты, блин, годами про это талдычишь?

– Это неправда.

– Да я от тебя только и слышу, как от деда старого, есть ли у тебя дар и сможешь ли ты Батиной дорожкой топать…

– Никогда я про это не говорю.

– Да ты как поддашь, так не заткнуть. ТВЗ[111], блин, ушей всех в поле досягаемости.

Что он вообще гонит, блин? Вечно преувеличивает, все б ему оборжать.

– Пошел ты нахер, Скок. Мила просто тебя использует, пока не подвернется что получше. Ты для нее рылом не вышел.

– Чья бы корова мычала. У тебя самого все настолько плохо, что ты и репу из земли, блядь, не вытащишь. Думаешь, я не замечаю? – он мне. – Я потому тебя с Джун и свел. Всем до полкового барабана, можешь ты сифак вылечить или нет. Да тебя хоть президентом общества Падре-нахер-Пио сделай, ты все равно утром проснешься Фрэнком Уиланом.

Уму непостижимо: вдобавок ко всему еще и Скок решил на меня наехать.

– Высади меня ближе к городу, – говорю. – Мне надо одному чуток побыть.

На следующем перекрестке он забирает влево к Розбею, прочь от Гленарда. Для разнообразия молча, потому что обычно же и на две минуты рот закрыть не может. Расстаемся на подъезде к городу. Забираю с заднего сиденья рюкзак, захлопываю дверь.

Первая же забегаловка под названием “Альдос”, захожу, беру молочный коктейль. Спрашиваю девушку за кассой, где тут библиотека. Девушка смотрит на меня так, будто у меня две головы.

– Соседний дом, – говорит, вся из себя резкая.

На отношение, какое на меня прет из-за кассы, не обращаю внимания. В ту же минуту, как только вылезаю на улицу, вижу, что прошел мимо двух здоровенных витрин, а в них – полки с книгами.

Похоже, из-за того, что погода такая хорошая, внутри никого, кроме, может, нескольких бедолаг, кому библиотека – это типа личной гостиной. Я считал раньше, что библиотеки – такие угрюмые места, но эта больше похожа на кафе с книгами, только без кофе и жратвы. Прорва компьютеров у них тут и классных кресел, даже “плейстейшн” есть. Спрашиваю парнягу за стойкой, можно ли воспользоваться компьютером, и он мне дает код. Интересуется, ищу ли я что-то конкретное. Я прикидываю, что, раз у них все эти приходские архивы есть в Сети, может, найдется и какая-то история, связанная с тем местом, – с Тем Самым Гленом. Не то чтоб я хотел вдаваться в подробности. Показываю ему листовку про приходские записи Гленвейла, и он тут же как давай трещать и объяснять мне, как до этих файлов добраться.

Усаживаюсь за стол, авторизуюсь, следую инструкции на листовке и обнаруживаю приходские записи. Ввожу фамилию Кайли. Знаю, что дело пропащее, но хочется что-то предпринять. И все время не идет у меня из головы этот Глен, приют для беременных. Какая-то деваха залетела от Бати, он соскочил и там ее бросил. Мысли эти начинают меня доставать. Рюкзак у меня в ногах под столом, и я так вот крепко Божка пинаю. Надо было отдать тебя Лене с ее разделочным ножиком. Она б с тебя стружку-то спустила, кабы все вылезло наружу. Такая тебе будет вечность. А теперь у меня палец на ноге болит. Чтоб тебя.

Таращусь на экран, не делаю ни черта. Дружочек тот выбирается из-за стойки, подкатывается ко мне. И как я сразу инвалидное кресло-то не заметил?

– У вас порядок? – спрашивает.

– Ага.

– Нашли, что искали?

– В этих записях нет, не нашел.

– А какие-нибудь другие сведения у вас есть? – спрашивает.

Раз уж я здесь, можно ведь и спросить.

– Ну, – говорю, – есть ли тут место под названием Глен?

– Это где?

Рассказываю ему про приют для беременных и вижу, как у него смыкается.

– Погодите, – он мне и подкатывается так, чтоб сидеть рядом со мной. Он, ё-моё, по клавиатуре летает прям. Уйму окон понаоткрывал, я даже “едрён-батон” не успел сказать. – О нем недавно было несколько материалов в газетах. – Показывает на открытые страницы в Сети. – Годовщина урагана.

– Урагана?

– В 71-м. Люди забыли, до чего лютой бывает погода, даже помимо глобального потепления. Главное здание уничтожило. Но в нем много лет и так никто не жил. Есть местный историк, это ее тема: Эвелин Сэйерз.

То самое имя, которое я услышал от Элис.

Он записывает на бумажке имя и адрес.

– Я сам тоже усыновленный, – говорит дружочек этот. – Но не из Глена. Там был очень особый вариант. Частный.

– Я-то не усыновленный, – вставляю впопыхах. – Просто справки навожу. Насчет родственника.

Кто-то зовет его к стойке, и он укатывает. Интересно, его прямо в инвалидке усыновили? Или у него несчастный случай потом произошел? Во неудач-то на одного человека.

Смотрю на экран компьютера, а там фото дома, угрюмого с виду, стоит один, вокруг здоровенные деревья.

С чего Батя бросил ее в Глене, а сам поскакал себе жить долго и счастливо?

Помню, он с нами, с детьми – да и с чужими тоже, – много времени проводил, мяч пинал на газоне, велики чинил. Но поди знай, какой человек по натуре. Что он там себе думал, глядючи на меня? Гадал, седьмой ли я ребенок у него, но зная, что я, надо думать, восьмой. И что, может, “тот самый” – это Берни. Немудрено, что у нас все наперекосяк. У меня скручивает живот – из-за этих дурацких мюсли. Надо выгулять это дело.

Двигаю по, видимо, главной улице. Городок, в общем, смахивает на Карлоу – уйма похожих магазинов. Чуток поживее, поменьше витрин заколочено. Главная площадь ухоженная, здоровенные кадки с цветами и статуя какого-то местного героя с пикой и собакой. Герои с пиками и собаками – они в этой стране повсюду, все цепляются за свой кусочек славы.

Поворачиваю в переулочек, куда и одна-то машина едва втиснется. Здесь обнаруживаю салон красоты “Никита” и слесарную мастерскую О’Ди. В конце того же переулка виднеется паб Макилхаттона. Темный паб и тихий уголок, чтоб побыть одному, сейчас в самый раз.

Двигаю к нему и тут замечаю уличный указатель – Паунд-стрит. Достаю тот клочок бумаги. Адрес совпадает. Прохожу пол-улицы и вижу табличку у номера 19:

* * *

Звонок 1: Страховая компания “Шарки и K°.”

Звонок 2: Сэмюэл Кёрби. Ремонт фотоаппаратов и часов

Звонок 3: Проект “Местная история”

* * *

Мне бы сейчас пройти мимо, двинуть за пинтой, посидеть да не рыпаться. Но я звоню в дверь. Ничего не происходит. Слегка толкаю дверь и оказываюсь в обшарпанной прихожей. Столик у входа завален грудами листовок, на нем же стоит вычурное зеркало, все отделанное по краям павлинами и плющом. Как ни пройдешь мимо зеркала, что-то вынуждает взглянуть на себя. Мне б не помешало в душ залезть и побриться. Приглаживаю волосы и иду к узенькой лестнице. Первый этаж – только логотип страховщиков “Шарки”; на следующем туалет и явно дверь в ремонтную мастерскую. Кто вообще теперь часы чинит? Кто их носит, кроме наркоторговцев и футболистов? Сквозь стекло в двери вижу двоих – сидят за длинным верстаком, перед ними груда всякой херни. Оба ко мне спиной.

Один говорит другому:

– Как думаешь, было у нее или не было?

Я подтормаживаю, но улавливаю только хвост ответа:

– …для этого нужно уметь разницу видеть. От этого может зависеть твоя жизнь.

Небось не часы и не фотоаппараты обсуждают. Есть искушение просто встать да посмотреть, как они возятся с колесиками и произносят то и се, не имеющее ко мне никакого отношения. Один не спеша отодвигает стул. Думать о том, что там у нее было или не было и чья жизнь могла от этого зависеть, некогда. Наддаю скорости дальше по лестнице. С последней ступеньки гляжу на дверь с надписью “Проект «Местная история»”. Снаружи плакат: женщина с закатанными рукавами и текстовка “Нам по силам”. Не успеваю я даже постучать, как дверь открывается.

– Чем могу помочь? – говорит женщина.

– Я ищу Эвелин Сэйерз.

– Это я.

Она открывает дверь пошире, за ней небольшая чердачная комната с прямо-таки очень косым потолком. Стеклопакет нараспашку. Да и как иначе: весь жар дня поднимается внутри здания и копится тут под скатами. Все завалено папками и бумагами, стоят два компьютера. Как в детективном агентстве в старых фильмах.

– Нас тут не всегда застанешь, между прочим, – говорит.

– Я на вывеску наткнулся случайно. Собирался сперва позвонить.

– Я не уловила имени.

– Фрэнк. Фрэнк Уилан. Парень из библиотеки дал мне ваши контакты. Знаете его? Парняга с…

– Кто?

– …с темными волосами. Довольно молодой. Безбородый.

Не понимает, о ком я.

– Ну, короче, он работает в библиотеке и сказал, что вы, наверное, сумеете мне помочь.

– Давайте попробуем, но тех, кому я не могу помочь, больше.

– Речь о Глене.

Она сгребает охапку папок со стула на пол. Я сажусь и выдаю ей общую суть истории. Пока говорю, она задает вопросы и копается в своих папках. Говорит, что на каждую ясную историю есть сотня, какие толком никак не прояснить. Поначалу у меня такое чувство, будто я сдаю своего отца. Она, может, на дух не выносит таких мужиков, из-за которых происходит подобная хрень. Но постепенно я перестаю заморачиваться – отчасти потому, что ее вроде в ту сторону не заносит, а отчасти и потому, что меня затягивает то, что она мне рассказывает.

* * *

Час спустя я сижу у Макилхаттона, заливаю в себя вторую пинту и пытаюсь разобраться с наваленным мне в голову тем и сем. Так же оно было, когда я только вышел работать на лесопилку, – когда тебе рассказывают все, что положено знать. Им-то все кажется внятным, но остаешься один на один со всем этим и понятия не имеешь, как врубать станок, или что означает аббревиатура “ОП”, или где у них хранятся ключи от склада. Хоть Эвелин и пыталась объяснять мне попроще, при всех ее знаниях она то и дело увлекалась.

Когда я от нее ушел, мне пить хотелось жуть как, и первую пинту я выхлебал в три глотка. Проверяю телефон, новые сообщения: одно от Матери, “как сам” типа; одно от Скока – как у меня дела и что он планирует проскочить в обратную сторону в районе пяти. Часы за баром показывают 4:35. Чуток времени собраться с мыслями у меня есть. Вытаскиваю тетрадку, которую мне дала Эвелин, чтобы всякое записывать. У меня с собой даже ручки не было.

Факты роятся вокруг, как пчелы. Пчелиная матка по самой середке – факт, что у Эвелин нашлась ксерокопия учетного журнала, гласившего, что Летти Кайли сдали в Глен примерно в четырнадцать лет. Эвелин сказала, что оно так судя по записям некоего доктора Уильямза. Этот персонаж всплывает у нее в файлах то и дело. А еще священник, брат Бенедикт. Судья и присяжный местным женщинам. Тот доктор Уильямз работал из психлечебницы. Похоже, Летти провела в Глене два с половиной года, после чего ее выслали в психлечебницу графства. Эвелин слегка удивилась тому, как долго Летти пробыла в Глене, – ну, может, ее там служанкой держали. Обычно, как только рождался ребенок, женщин переселяли. Эвелин повторила не раз, что это лишь часть фактов.

Она все говорила и говорила о том, что есть факт, а что – предположение. Затем о закономерностях истины, а это, опять-таки, нечто третье. Но не хватает как раз фактов. Записей о ребенке нет, начнем с этого. Мальчик, девочка или Человек-блин-невидимка. Эвелин это показалось немного странным, хотя в тех записях она всякого повидала очковтирательства. Но этот доктор Уильямз был в своих журнальных записях рождений и смертей очень дотошным. Видимо, личное удовлетворение у него с этого – чтоб было что представить у жемчужных врат, как Эвелин сказала. А может, подстраховывался от сильных мира сего.

Репутация у Глена была особая. Место удаленное, в глухомани. Сестра и брат, державшие его, были родственниками брату Бенедикту, а он там в свое время всем заправлял. Славилось то место всевозможной хренью. Эвелин известен по крайней мере один случай изгнания бесов. Дичь лютая. А еще большинство женщин оттуда прямиком направлялись в психушку. Некоторые, наоборот, попадали в Глен из психушки, рожали, а потом их возвращали. Одна женщина, не Летти, побывала в Глене три раза, дважды – из психбольницы.

Сосредоточиться на том, что Эвелин понарассказывала, мне было трудно в первую очередь потому, что я не мог выбросить из головы тот факт, что мой отец обрюхатил четырнадцатилетку. Типа, это ж ё-моё какая молодая она была, даже для тех времен. И для нее это был конец всему. Сперва в дом Глен, а следом – в дурку до конца дней. Может, похоронили в какой-нибудь нищенской могиле. Эвелин позвонила какой-то своей подруге, которая тоже по уши в истории и знает всякое про ту психушку. Та ответила по электронке перед моим уходом. Летти в больницу приняли, но дальше она вроде как исчезает. И все еще запутанней, потому что больница закрылась, там теперь конторы и амбулатории.

– Глен теперь груда битого камня, – сказала она. – Крыша обвалилась в грозу. То был даже небольшой ураган.

– Это мне тот дружок в библиотеке сказал. Матерь вечно твердила, что из-за какого-то внезапного урагана у нее свадебный день пошел насмарку. Может, тот самый и был.

– Некоторые местные считают, что это воздаяние за то, что там происходило.

– В смысле?

– За все зло, какое обрушилось на беспомощных женщин и детей, – оно должно было, видимо, как-то найти выход.

На барном стуле рядом со мной лежит рюкзак, а в нем Божок. Как будто мы оба в пути и ждем, чтобы что-то случилось. Разница в том, что, может, мы больше не ждем одного и того же.

– Что ж ты за человек был? – обращаюсь к нему вполголоса, но и разговаривать-то с ним не хочу.

В голове у меня все прокручивается назад, я перебираю мешанину данных и истории, какими поделилась Эвелин. Я-то думал, что вот все выясню и дело в шляпе. Буду знать все, что мне надо знать. Но я так и не выяснил насчет ребенка – мальчик это или девочка. Нет у меня ощущения, что я добрался до сути или же что до чего-то докопался, – а этого “чего-то” и нет толком. Слушал я Эвелин, и все мои вопросы про седьмого сына и целительство усохли. Непохоже теперь, что эта поездка имеет хоть какое-то отношение к моему наследованию дара. Мне отчасти хочется, чтоб рядом сидел Берни, потягивал какой-нибудь свой чокнутый коктейль и выгружал мне свой взгляд на все это дело.

Я чуть не проливаю полпинты – у меня звонит телефон. Скок. На сообщение ему я так и не ответил.

– Фрэнк, ты где?

– Да в городе тут.

– Я поговорил с Элис. Она спрашивала, добрались ли мы до какого-то места под названием Глен. Какой-то приют.

– Ага, вот это оно и есть.

– Немудрено тогда, что ты днем был как кот ошпаренный. Ты там?

– Нет, я в пабе. “Макилхаттон”.

– Еду.

– Я думал, ты не хотел на машине в города заруливать.

– А, ну да, – он мне. – Давай тогда там, где я тебя высадил. Двадцать минут шестого будь там.

– Кто с тобой?

– Я один.

Я допиваю, кладу тетрадку в рюкзак поверх Божка и двигаю на улицу. Может, разобраться во всем этом будет проще вместе со Скоком, нежели возясь в одиночку у себя в голове, где сейчас настоящая фабрика по умножению сущностей. Какая мысль ни возникни, ее раздувает. И все эти количества растут, как оно там… по экспоненте – в степени. Два в пятидесятой степени – это гораздо больше ста. Топаю на встречу со Скоком, а оно все происходит и происходит: каждые две пчелы у меня в голове прирастают степенями. Под каким углом ни глянь: Батины похождения; а как же Матерь, знала ли она; жизнь Летти; никаких записей о ребенке, может, его отдали кому, даже если он выжил, или похоронен невесть где в чистом поле. Как один маленький поступок запускает вот это все, что потом происходит, и ширится, и растет.

В степени. В степени.

Я небось протопал мимо Скока, потому что он хватает меня сзади.

– Стоять, – говорит, а сам прижимает мне к шее мороженое и ржет как конь.

– Да пошел ты.

Машина стоит за углом. Гоним дальше, пооткрывав окна и жуя шоколадный лед.

Сбор мидий

Выкладываю Скоку все, что в силах вспомнить из рассказов Эвелин. На половину вопросов, которые он мне задает, я и сам не знаю ответов.

В какой-то миг я у него спрашиваю:

– Мы куда едем?

– Чуток похавать.

Сам я не голодный, но Скок хочет заехать в какую-то деревню, знаменитую своим соусом карри, хотя сам я по части соуса карри не очень. Он тут теперь как местный, носится туда-сюда по окольным шоссейкам.

– Как там Мила?

– Спрашивала про тебя. Ты давай, рассказывай дальше.

Чуть погодя он меня перебивает и повторяет внятнее:

– То есть ты хочешь сказать, что ее сдали в приют для беременных девчонок. Потом она оказалась в дурке. Наверняка у нее был ребенок. Пятьдесят на пятьдесят, что сын. По всей вероятности, малявку усыновили куда-нибудь, может, аж в Америку.

– Ага, наверное, – ну или помер он.

– И никаких нигде записей. Глена этого больше нет, женщины все поумирали или разъехались, а у этой Эвелин никаких других наводок насчет Летти Кайли не нашлось. Вообще ничего не известно, похоронена она где-то или как?

– Нет. Полный тупик. Больше того, этот Глен был таким поганым местом, что несколько лет назад здешние женщины сожгли то, что там осталось от развалин.

Скок делает долгую затяжку, усваивает факты.

– Господи, если она и не сразу была ку-ку, наверняка свихнулась по ходу дела. Ты сделал все, что в твоих силах, но, кажется, пора все бросить.

Может, он и прав. Эвелин возилась со всей этой историей много лет и больше ничего не выкопала.

Добираемся до деревни с карри, Скок тормозит у фургона с жареной картошкой. Я сижу в машине, размышляю о том, что мне остается. Не могу делать вид, что сказанное у меня в голове не застряло. Я знал, что Батя не идеал, с какого боку ни зайди, но с Матерью он обращался как с королевой. Ни на одного из нас ни разу не сорвался, даже на Мосси с его дикими затеями или на Берни, который сроду был чуток другой. Что же, он в глубине себя всю жизнь трусом был?

Скок возвращается с двумя пышущими паром кульками картошки и здоровенным боком масляной трески.

– Знаменитое, – он мне, – на весь солнечный юго-восток.

– Которое тут мое?

– Вот, твое с уксусом.

Он отъезжает, вкатывается в проулок, ныряет к морю. Скачем мы вот так по дороге, пока не выезжаем на старый пирс с двумя привязанными лодочками. Вода отходит, прорва птиц возится в камнях, роется в водорослях, лопает, не знаю, мелких насекомых или крабов.

Скок паркуется, мы вылезаем. Поля тут так прут в горку, что и дороги-то не видно. Слева поодаль одинокий домик; за ним вижу крыши сараев. Кроме этого – сплошь море и берег. Повсюду пятнами эти красные цветы, гордые, яркие, как я не знаю что.

Этим пирсом не пользуются небось уже много лет: задняя стенка обрушилась и осыпалась в море. Валяются ловушки на омаров и перепутанные сети. Вблизи видно, что одна лодочка разваливается, зато вторая, низко сидящая, – ухоженная. Свежий слой белой краски, броско смотрится на синем имя – “Мэри Эллен Картер”[112].

Садимся на груду красных ящиков. Скок достает из карманов две бутылки колы. Клево. Несколько минут мы не разговариваем. Такое неохота признавать, но картошка тут куда лучше, чем в “Быстром Дане”. Здоровенная чайка то подбирается к нам поближе, то опять сдает назад.

– Вечно найдется одна, а? – Скок мне. – Легкой поживы ищет.

В конце концов чайка отваливает к остальным, которые заняты честным трудом среди камней.

– Что я скажу Матери? – говорю, вытирая руки о джинсы и сминая пакет из-под картошки. – Ее это упорет.

– Ничего не говори, Фрэнк.

– Почему? Не мне ж одному этот груз таскать.

– Какой груз?

– Знания вот этого. Про Батю. Что он по себе оставил.

Произношу я это, а сам осознаю, что оставил Божка в машине. Первый раз, что ли, с тех пор, как мы выехали из дому, ты не рядом со мной, Бать? Нет все же, ты пропустил рыбий балет.

Но между нами расстояние теперь больше, чем отсюда до машины. Мало того – я жду не дождусь отдать его Матери, и если вообще придется вернуть его Лене, так тому и быть. Поглядим, как ему понравится переходить с рук на руки до конца жизни. Или смерти, или в какое он там долбаное чистилище себя загнал.

– Допустим, нашел ты того ребенка, – Скок мне. – Ты это используешь, чтобы, не знаю, так или иначе что-то для себя обустроить. Какой прок от этого твоей матери? А братьям? Думать, что твой Батя – причина такого вот несчастья? Так что ничего и не говори.

– Ну, во всяком случае, им же надо знать, почему я больше не лечу людей.

– Ты не догоняешь. Выкинь из головы это дурацкое лечение на минутку. Я про важное толкую. Типа твоей семьи. Того, как вы все друг за дружку горой. Оно так не у всех.

– В каком смысле?

– Взять меня, например. Мне по наследству не перешло ни хрена. Что я и кто я, всегда решали другие люди. Я стану либо поганцем, как мой старик, либо психом, как мать. Дома, в школе, даже те, кого я в городе едва знаю, навязывают мне, как оно все должно у меня сложиться. Все уже всё постановили. Я решил: да пошло оно, я сам за себя горой буду. Как допер до этого, все стало возможным. Даже с такой умной, как Мила, попытка не пытка. Если просру – похер, я изначально никуда особо не ломился.

Насчет своей семьи он прав. Батя у него был лютый, как жопа медвежья, а потом вообще сдернул в Англию с какой-то девчонкой из Борриса и с кучей судебных предъяв. Миссис Макграт – ходячий труп, торчит на снотворном и валиуме. Судя по всему, таких теток в городе половина, да вот только Скокова мать как подсела, так и не выкарабкалась.

– Что б я ни пробовал, хочу все по-крупному, – говорит. – Мне надо. Тебе – нет, и от этого бывает головняк. Гоняешься за собственным хвостом, как собака.

– Ты с каких пор Джереми Кайлом[113] заделался?

– Помнишь медсестру, которая к нам в школу приходила? Гнид выводить?

– Черт в ступе.

– Она самая. Хелен Майерз и ее трехколесный велик.

– Жуть с ружьем. И что она? – спрашиваю.

Выясняется, что после того, как старик их слинял, она постоянно прикатывалась к ним домой, задавала уйму вопросов – все пыталась подловить их с Рут. Они, считай, сами себя растили. Ничего про мать не выдали – что она полдня спит, а полдня манатки собирает.

– Для чего собирает?

– Да чемодан она пакует все время. Когда старик все еще права качал, нам, когда чемодан возникал, восторг был поросячий. Мы с Рут думали, что уедем отсюда с матерью насовсем. Она тогда много лапши нам по ушам развешивала, да так ни разу и не уехала. А как отец убрался, она чемодан все пакует да пакует. Заело у нее. По десять раз на дню иногда.

– Чемодан пакует? Чтоб ехать куда?

– Никуда. Я был в ужасе от мысли, что она меня бросит. А потом до меня доперло, что она просто всякую хрень туда укладывает и больше ничего.

– Типа какую?

– Да, блин, чайник, все свои туфли. Совок, туалетную бумагу. Ищешь что-нибудь и находишь где-то под кроватью в чемодане. Забытое. Печенья заплесневелые. Тухлое мясо, на носки протекшее.

– Ё-моё, во дичь, – я ему. – Ей бы на кассе в магазине работать.

– Да ей глаза открытыми не удержать. Когда Рут разбила голову в то Рождество, это старик ей устроил. Тогда-то он деру и дал с концами. Мужик из “скорой” сказал матери, чтоб собрала то-сё в больницу для Рут, но мать не смогла. Столько лет, блин, паковала чемоданы, а тут выдвигает ящики в шкафу и обратно задвигает. И опять, и опять. Они в итоге уехали. Сумку мне пришлось собирать и стопом ехать в больницу.

Он раньше никогда не рассказывал, что оно вот так. Даже когда что-то шло косо, он вечно хиханьки-хаханьки. Дома у него мы бывали нечасто – он всегда околачивался у нас. Прокорм еще одного рта вряд ли нас разорит, как Батя говаривал.

Скок уходит с пирса сложить пустые бутылки и пакеты в пластиковую бочку. Надо сказать, Матерь – противоположность Скоковой мамаши. Наша куда хочешь дернет по первому свистку, она за любую движуху. Во всем в жизни видит возможности. Я знаю, что голова у меня бывает забита всякой унылой херней, и мне это не на пользу. Скок прав: моя семья за меня горой. Целитель я или нет, они будут видеть меня таким, какой я есть. Как ни крути, ребята последнюю рубашку снимут и мне отдадут, если понадобится. Особенно Берни.

Замечаю, что Скок разувается, спускается с пирса на заросшие водорослями камни.

– Ты, блин, чего затеваешь?

Опа – он уже футболку стягивает. Он же не собирается, ё-моё, опять тут оголяться и плавать, ну? Я с ним в этот раз точно не полезу. Вода ж небось ледяная. Но нет, нагнулся, ищет что-то.

Подхожу к краю.

– Ты чего там?

– Ужин. – Набивает футболку ракушками.

– Эта футболка вонять потом будет.

– Да ё-моё, Фрэнк. Расслабься. Свежие мидии. У Чудси сварганим.

Выхожу на самый конец пирса, гляжу в море. Что-то виднеется на горизонте – может, остров, а может, корабль. Я понятия не имею, где мы. Стою, сосредоточиваюсь на той далекой фиготени – что угодно может быть, и столько дотуда воды, вся сверкает, и везде эти белые барашки на волнах рассыпаны. Мелькает мимо несколько чаек, не летят даже, просто скользят в воздушных потоках. На минутку все упрощается.

– Фрэнк, подсоби-ка.

Оборачиваюсь. Скок выбрался на сушу. Замотал ракушки в обрывок старой сети, протягивает мне. Возвращаемся к машине, бросаем в багажник. Мидий я ни разу в жизни не ел и как-то не уверен. Но Скок вроде знает наверняка, что они людям в пищу годятся.

– И как их готовить? – спрашиваю.

– Да можно на гриле. Посмотрим, как народ захочет.

Он и сам без понятия. Но, блин, отдам ему должное – он все что угодно попробует. На обратном пути задумываюсь: он точно знает, что это мидии? Ладно, скоро выясним.

* * *

У Чудси довольно-таки тихо. Скок показывает сверток ракушек Миле. В чистом виде как наш старый котяра Снежок дохлую мышь к Материным ногам складывает.

Все идут купаться, а мне неохота. Чудси говорит, что приготовит мидии, если я их почищу. Я без понятия, и он мне ставит ведро холодной воды, велит выбросить все раскрытые, а с остальных ободрать лохмы.

На полную катушку лудит какое-то чумовое музло. Калипсо. Смотрю на обложку альбома – “Воробей в «Хилтоне»” Могучего Воробья[114]. Можно сказать, вся эта халабуда – “Хилтон” Чудси: сам всему тут хозяин, свой сидр и рыба прямиком из моря; закаты и купание. Неплохо.

Коллекция пластинок у него нехилая: сотни распиханы по пивным ящикам у стены. В основном всякое старье и сколько-то хорошей психоделики, судя по обложкам. Навскидку ничего позже 70-х он не слушает. Кое-кто из музыкантов и у Бати бы водился: Арета Фрэнклин, “Битлы”, Вэн Моррисон. У него даже Перри Комо есть, который с итальянскими песнями. Батя прикидывался, будто знает итальянский, – подпевал.

Чудси подходит глянуть, какую пластинку я вытащил.

– Этот классный, – говорит. – Нежный, прям бархатный.

– Из любимых у моего отца. По-моему, отца к нему тянуло из-за всей этой темы с седьмым сыном.

– Что за тема? – спрашивает Чудси.

Я ему рассказываю, что Перри Комо был седьмым сыном – как мой Батя и как я, и что Батя всегда чувствовал, будто поэтому у Перри Комо вокал особенный.

– Я знал, что он был цирюльником, а вот этого не знал.

Как только Воробей заканчивает петь про какую-то тетку по имени Сандра, Чудси ставит Перри и врубает на полную катушку. От той первой песни про Средиземное море я сразу чувствую, что во мне три фута росту, сижу у нас в гостиной.

Мидии получаются вкуснотища. Их всего-то и надо что поварить несколько минут, вусмерть просто. К девяти уже народу набирается, празднуют чей-то день рождения. Чудси наворотил гору курятины на гриле, кто-то притащил торт. Ящики домашней бражки и прорва дури по кругу. За столом мы со Скоком и три наши девчонки. Им всем объяснили про Глен, и они желают знать, чем дело кончилось и что имела мне сказать Эвелин. Все наслушались жутких баек о том, как в ту пору обращались с женщинами. Никто про это не заикается, но я знаю, что они все размышляют о моем отце, заново прикидывают, что он был за человек. Может, и на меня другими глазами смотрят. Божка достать не просят, чтоб не добавлять в эту кучу еще и его энергию. А я и не предлагаю.

Позже мы слушаем, как один парень играет на какой-то вычурной гитаре, и тут Мила с бухты-барахты говорит:

– Про отцов всех этих младенцев думать тоже непросто.

Скок пуляет в нее взгляд.

Может, из-за того, что Мила иностранка, она чуток прямее прочих.

– Для некоторых мужчин, – добавляет она, – это тоже потеря.

– Ага, только их-то никто под замок не сажал. – Это Элис, четкая вся из себя и громкая. – В отличие от женщин. Они себя чувствовали гаже говна на ботинке. Многие из тех женщин, ну… Над ними надругались, их насиловали. Блядские уроды отваливали себе дальше, жили свою жизнь семейную. Будто ничего не случилось.

Мне тошно до кишок.

Скок встает, забирает со стола пустую тару.

– Подсоби-ка, Фрэнк, а? Глянем, не выкатит ли нам Чудси ту особую хрень, о которой я столько наслышан. Шампанское со вкусом водорослей или что-то типа.

Подбираю сколько-то пустых банок и иду с ним.

– Я, наверное, пораньше в люльку, – я ему.

– Не бери в голову, что они там говорят, – Скок мне. – Никому невдомек, как оно происходит в паре. Никогда не узнаешь, что́ твой отец сделал, а чего не сделал. Но тебе точно известно, что он был вполне приличным мужиком. Для меня – всегда. А это куда больше, чем я про своего старика могу сказать.

– Я вот уже не уверен.

– Зачем думать худшее?

– Мне б домой сейчас. Положил бы Божка туда, откуда взял. Чтоб все стало как обычно.

– Завтра спозаранку двинем.

– Ага. Ну, спокойной ночи.

Складываю матрасы один на другой, раскатываю спальник. Божок – в рюкзаке рядом, но я его не вынимаю. Кругом уйма разных звуков: кто-то подбирает аккорды на гитаре, но никакая песня не складывается; кто-то болтает; кто-то смеется то и дело. Веселье, судя по всему, полным ходом, но, спасибо Бате, я в нем не участвую. Кто-то берется играть на губной гармошке, старую мелодию. Пытаюсь узнать ее, потому что играют ее не как обычно, тянут ноты медленно-медленно. За всем этим слышно волны. Дома иногда то машина проедет, то народ потом расходится из паба, а рано утром случается мусоровоз. Чумовое дело – я засыпаю совсем рядом с морем, его аж слышно.

В конце концов все звуки гаснут и остаются только волны. Приятно, однако может и одиноко стать или типа того. Когда сам из большой семьи, да есть еще и близнец, привыкаешь к тому, что вокруг все время кто-то, вечно что-то происходит. Театральные замашки Берни все оживляют, а тут еще и Матерь с ее чайными гаданьями и сплетнями с Сисси. Даже Мурт с его антикварными хренями. После того, что сегодня случилось, мне вот так одиноко. Лезу в рюкзак. Сержусь на Божка, и все-таки, блин, как Скок сказал, Батя в то же время был порядочный мужик.

Тру ладонью макушку Божка, и мне кажется, я что-то улавливаю: некий гул, вроде музыки, идет мне по руке. Разговаривать меня не тянет. Слишком устал по-любому. Придержи в кармане… вот какую песню тот парняга играл… сбереги на черный день. Как же она называлась-то? Волны вроде как встраиваются в ту же песенку, черный день, ух! черный день, ух! и тут я гасну, не давай погаснуть ей[115], двигаю по черному тоннелю… гасну.

– Спокойной ночи, Бать.

Ты поймай звезду

Ты поймай звезду и придержи в кармане,

Сбереги на черный день…

Звуки, долетающие с пляжа, уносят меня в вечер у соседей Макдермоттов. По части музыки и баек замечательный был дом.

Этот парняга родом из Уэксфорда, спец по птицам, как и Джон Билли Макдермотт. Купил в тот день на какой-то ферме возле имения Дакеттов[116] парочку пав. С виду похожи на миниатюрных индюшек, сидят в коробке у огня. Время от времени подают голос, насквозь пронзительный. Звать того человека Джер Мёрфи, он на всю округу славится своей игрой на губной гармошке и варгане, а извлечь из этих инструментов джигу или рил умеет мало кто. Мы в кухне у Джона Билли. Конец вечера, и небылицы в нашем круге делаются все чудне́е.

Любовь к птицам у Джона Билли доведена до предела: он разводит голубей для голубиных гонок, волнистых попугайчиков и прочих певчих. Даже лебедя у себя в саду держал какое-то время: зверский он был, всех местных котов держал в страхе. Будьте уверены, против любой байки Джон Билли выставит свою – про какое-нибудь пернатое созданье. Сидит себе в кресле и рассказывает нам про женщину, которая почуяла родство с одним конкретным яйцом из тех, какие однажды погожим воскресным утром собрала в курятнике. Что уж там было в том яйце, да только не пошла она в тот день на мессу – вот до чего оно ее зачаровало. Держала женщина яйцо при себе и днем, и ночью, пока не проклюнулось. И поди ж ты, по тому, как та птица вела себя, с первого же дня было понятно, что она одержима каким-то бесом, поскольку глаза у ней были чистейшего голубого цвета, невинные и убийственные, как у младенца. Женщина ту птицу обожала и подступилась с тем к мужу. Ничего ей не надо, а только ребеночка с такими же глазами. Сомнений никаких, куда эта повесть дальше пойдет: беды не миновать.

Тут встрял Мёрфи. Хотелось ему еще круг плясок да пития, но его бренчанья на тех металлических язычках не хватало, чтоб отвлечь наше внимание от цыпленка, покусившегося на брачное ложе, где заставил же он попотеть мужа с женою. Шутки-прибаутки и всякое валянье дурака насчет петушков да курочек. Вновь я это чувствую – тепло не только огонька за каминной решеткой, но и компании, и жизни, прожитой так, как умеют только люди: играючи, шутя, слушая да смеясь.

Ну и откладывает Мёрфи свою гармошку и выдает байку, чтоб взять верх над Джоном Билли, – о самой загадочной и устрашающей беременности на белом свете, какая случилась в его краях.

Девица, простая, пригожая. Все началось вполне обычно, за вычетом того, что отца никакого не нашлось, что, в общем, тоже не диво, – пока не миновали девять месяцев. Живот у ней раздуло и раздувало себе дальше. Десять, одиннадцать месяцев, год – никаких признаков, что явится что-то на свет дневной, а брюхо-то растет и растет. Люди утверждали даже, что чуют, если руки ей на живот положить, как оно у ней там шевелится. Не то что пинается, а просто дрожь такая, уловимая. Но время шло, и все меньше кто желал ее трогать – из страха перед тем, что было всего в нескольких дюймах рядом, отгороженное от рук снаружи слоем-другим человечьей плоти. В конце концов восстала против той девушки и семьи ее вся деревня. Выслали ее в один из тех приютов для таких вот девиц, но брюхо никуда не девалось и все набрякало. Не один год прошел – два, а то и три.

Джер Мёрфи тот, умел он тащить скел[117], никуда не торопясь, так, что мочи нет, как ждешь развязки: как оно выглядело, когда родилось? Наполовину человек, наполовину тварюга? Пожрало оно ту женщину или город стращало? Но байка его иссякла, к концу совершенно выдохлась. Оказалось, что та беременность и настоящей-то не была. Просто необычное медицинское явленье: организм создает призрак себя самого в своей же утробе. Всего лишь подражание. Кто-то спросил, с чего такое случается, но этого Джер не знал. По правде говоря, в ту пору ночи ответ на вопрос “с чего” нам был уже не интересен. Вся суть была в том, что произошло, а следом – что было дальше.

Разговор возвращается к обсуждению новой фабрики, которую собираются построить на окраине города. Приехали пятеро немцев, подыскивают место. На завтрак у себя в гостинице они, похоже, хотели сыра. Но как обнаружили кашу, так одну ее им и подавай.

Мёрфи, дружочка нашего, прямо-таки расстроило, что публика отвлеклась от него на обсуждение каши и того, до чего чудны́е у людей бывают подходы к ее приготовлению.

– Погоди, – он нам, – я не договорил еще, там есть продолжение. В конце концов вынудили ее родить, да только ничего не родилось. Годы спустя прошел по стране ураган. Не видали такого ни прежде, ни после. Вы его все помните, верно же? Где он в итоге кончил свой путь смерти и разрушения? На том самом доме, куда ту женщину заперли. Поубивал напрочь много невинных людей. Уничтожил всю деревню. Люди в тех краях уверены, что это ее ребенок-призрак вернулся – мать свою искал. И чтоб отомстить. Когда бы прогноз погоды ни давал штормовых ветров, постепенно крепчающих, многие в том углу обитаемого мира ежатся в своих постелях, думают, что может прийти их очередь, когда обрушится ярость ветра им на головы.

Я пытаюсь выкинуть ту небылицу из головы, потому что нет мне дела до Мёрфи, его измышлений и затейливых одежек. Он сам как есть павлин: пурпурный в горошек платок у него на шее то вскинется, от уляжется от мелодий, какие он играет, притоптывают кожаные сапоги ручной работы.

Видал я его потом, когда он вышел отлить на задний двор. Снимает платок с шеи, чтоб пот со лба утереть, а там здоровенный желвак у него сбоку. Прикрываемся мы прикрываемся, а в итоге привлекаем внимание к тому, что стараемся спрятать.

И все ж не по себе мне внутри: была в его байке одна подробность, от которой меня с души воротит. Он сказал, что та женщина – она мясо любила. В отличие от большинства женщин в положении, которых от одного вида сырого мяса мутит, ей по мере того, как рос ее живот, мяса того хотелось все пуще. Еще и поэтому люди боялись, что может выйти у ней из утробы. Что за чудовище там живет, как паразит, и пожирает всякую плоть, до какой может дотянуться?

Не могу стряхнуть это чувство, будто слышу что-то, но кричат далеко, слов не разобрать.

Понимаете, не встречал я отродясь никого, кто б любил мясо крепче Летти.

Прошло столько лет, и теперь в силах я отделить мои чувства к Летти от стыда, какой потом во мне вырос. В том, что я чувствовал, была правда, какую не мог я постичь головой. Можно ли называть нечто любовью, если была она краткой, особенно после того, как провел всю жизнь с другим человеком? Любовью живучей, спящей, словно эдакий экзотический цветок, какие по телевизору показывают: сидит под землей годами и вдруг ни с того ни с сего расцветает. Слыхал я байку про семечко, что, бывает, вот так подолгу лежит себе и лежит: двадцать, тридцать или даже пятьдесят зим напролет, не откликается ни на удлинение дней, ни на тепло, что пробивается в почву, – покуда не учует, что пора попробовать. Все из себя зрелищное несколько дней, ярких оттенков и диковинных ароматов. А дальше – занавес еще на пару десятилетий. Каким часам послушна жизнь наша? На что мы способны? Тик-так, мерный ход, часы, дни, месяцы, и вот… Видал я человека в такой боли, что он на пять лет постарел у меня на глазах. По сравнению с этим гляжу на Матерь – а она все та же смешливая девчонка, с которой я познакомился и на которой женился. Та же искра в глазах, тот же взмах головой, словно и первого часа еще не прошло между нами.

Я ее любил. Но о Летти никогда ей не рассказывал. Думал, Матерь всегда будет меня по той истории мерить – а может, мерить себя по другой женщине. Возносить себя или принижать – не знаю даже, что хуже.

Тянул все эти годы, а теперь уж любые сужденья и прикидки выдохлись. Я подвешен посередке всех событий и всех правд моего бытия, вверх тормашками и шиворот-навыворот.

Опять и опять перебирая все то, что у нас с Летти было, я впадаю в некий гипноз. Взгляды, какими обменивались через зеркало в мясной лавке Суини, и в том же зеркале с нами – корова Мона Лиза. Так мы с ней называли схему разделки. Летти ту схему обожала, все куски мяса, обозначенные на ней пунктиром и подписанные. Образования у Летти, может, было немного, но о мясе она знала поболе всякого.

Случилось нечто сильное, уж как бы там ни падал свет меж нами, уж как там то клятое зеркало, как ярмарочная потеха, ни искажало и ни перевертывало все.

Зеркальце, зеркальце на стене, она всех красивей в нашей стране[118].

Случилось сколько-то поцелуев за сараем, но дальше дело не зашло. Иначе сила желанья и хотенья способна править делами нашими. Будь оно так, нас всех ого как далеко завело бы. Прежде чем кто-то успеет подумать, что я тут строю из себя и из нее Иосифа и Марию, непорочное зачатие и завожу такую вот шарманку, скажу: нет, это не оно. Я просто знал, в чем правда, – мы не делали ничего такого, чтоб Летти забеременела. Но мой отец счел иначе и честил меня день и ночь, пока я чуть не спятил. В конце концов сам едва понимал, что и думать. То, как никто ничего про нее не говорил: а ведь в том, как ничего не говорится, – своя отдельная повесть. Все знают, и никто слова не молвит. Ирландские замашки и ирландские законы, как вы там?

И даже когда был я уже в достаточных годах, чтоб самому определять свой путь, я, к стыду своему, его так и не определил. Ни к чему теперь притворяться да врать. Ни к чему рядиться в одежки достоинства, поскольку даже стыд привносит определенное… не знаю, что тут за слово. Для таких дебрей чуть ли не лучший философ нужен. Я все менее зависел от собственных чувств, и по мере того, как двигалось время, шла жизнь, набирал ускоренья. Словно отправился прокатиться на воздушном шаре, а Летти осталась внизу, на поле. Меня уносило все выше и выше, пока не стала она лишь песчинкой, а затем и вовсе ничем.

Я держу кое-какие мгновенья в кармашке – все мы так. Я внутри нашего с ней первого поцелуя. Юн был, того и гляди стану собой, того и гляди себя узнаю. Узна́ю, что есть во мне особая сила, прочувствую, что есть силы, каких никогда и не пойму целиком.

В этом отчасти и есть жизнь: складываешь мгновенья на незримый банковский счет у себя в черепушке. Тот поцелуй – из таких. Он заслужил того, чтоб сиять негасимо, но через стыд свой я его утратил. Знаю точно: моя утрата – ничто по сравнению с тем, что постигло Летти. И это не значит, что Матерь – не суженая моя. Но отказом от того, что было до нее, я утратил часть себя.

Летти вынула меня из себя, вынула из самого времени. Вечные мгновенья. Держать их покрепче, ошкурить с них всякие “зачем” да “почему”. Те мгновенья пригодятся на черные дни. Надеюсь, и она приберегла сколько-то их, всюду носила с собой в кармане.

Ты поймай звезду и придержи в кармане,

Сбереги на черный день…

Дань уважения

Просыпаюсь утром, все кругом загажено. Откуда-то доносится лютый храп. Иду на звук и нахожу комнату за баром, раньше я ее не замечал. Она вся отделана: на полу овчины и старые коврики, здоровенные картины по стенам, а на них – тропические острова и девушки танцуют хула-хула. На громадной кровати валяется Чудси, и ему явно очень уютно.

Снаружи кто-то поставил возле кострища новую палатку. Видимо, такое тут место – уже наплывает новая публика; когда уедем, нас быстро забудут. Иду отлить, и тут из Милиного контейнера вылезает Скок.

– Порядок, Фрэнк?

– Порядок, Скок.

– Собираюсь искупаться. Интересно?

– Не очень. На глаз – холодновато.

– Все еще хочешь возвращаться сегодня?

– Ага.

– Ладно тогда.

Он двигает к воде и, верный себе, стаскивает с себя все и ныряет в волны головой.

Ну нахер. Чего я рассиживаюсь? Надо прекращать думать и жить жизнь. Переодеваюсь в плавки и топаю к воде. Захожу, холод кусает меня за ступни и ноги. Подплывает Скок и бросается на меня всем телом – да так, что я целиком ухожу под воду. Бесимся с ним славно, скачем в волнах. Он вылезает, я несколько минут лежу на спине. Мне хорошо внутри себя – вроде как во всем теле больше легкости. Плыву от берега и ныряю предельно глубоко. Когда выныриваю, легкие того и гляди лопнут. Прорываюсь на поверхность и чуть не заглатываю все небо. По пути к берегу я весь звеню изнутри.

Подоспевает кофейник. Скок занят им, пока я завариваю себе кружку чаю. Выхожу, Скок сидит за столом, который я уже считаю нашим, пялится на море. Допиваем свое, собираемся в дорогу. Не то чтоб нам было что собирать, да и вокруг почти никого. Элис уехала на работу. Пока Скок прощается с Милой, я тусуюсь с Чудси. Он свой день начинает, балдея с трубкой и кружкой чая, от которого странно пахнет.

– Спасибо, что пустил отвиснуть и все такое, – говорю.

– Не напрягайся, дружище. Как сказал бы Могучий Воробей, “сердце себе разбивают одни дураки”.

– Что-то в этом, может, и есть.

– Я вчера вечером читал то-сё биографическое. Про твоего любимого чувака – Перри Комо. Помер он в тот же самый день, когда мне полтинник исполнился. Мир тесен?

– Так, наверное, и есть.

– Вся эта тема с седьмым сыном – это просто миф, который вокруг него сложился.

– Нет, я так не думаю.

– Он цирюльником был. Поющим цирюльником. Голос у него мог вылечить разбитое сердце, но у него была орава братьев и сестер. Семеро и более.

Что-то тут не так. Чудси выдает мне с собой бутылку своего водорослевого шампанского, и я топаю к машине.

Мила втрескалась в Скока будь здоров – судя по тому, как она его держит за руку, пока они идут через кусты, а после – как она ему чуть лицо не отъедает уже в машине. Такая моя везуха – все через задницу пошло еще до того, как мы с Джун успели хотя бы попробовать. Мне все еще не по себе из-за вчерашнего вечера, а потому я сижу в машине, собираю по салону обертки и пустые бутылки. Странное Чудси сказал только что про Перри Комо. Типично для укурка, всё понятие через задницу.

Скок забирается в машину, Мила обращается ко мне:

– Береги себя, Фрэнк, надеюсь, ты сможешь отпустить. Люблю тебя, Скочик.

– Это что вообще было? – говорю, пока Скок сдает назад.

– Ну, “Скочик” – это…

– Да не про то. Я про “отпустить”?

– Расслабь ты гузку, пустяки это все. Оголодал я, Марвин[119]. Мила мне выдала коробку мюсли, но желудок у меня алчет жира.

– Да и заправиться не помешает.

Скок катится к автомастерской, мимо которой мы проехали, когда на днях выезжали из города. Пока он заливает бак, я разживаюсь парочкой сосисок в тесте. Девушка за кассой перегревает их в микроволновке – на вкус сосиски как шкура, завернутая в картон.

Вижу, какая-то женщина пытается накачать шины, да все без толку. Обычно Скок кидается на помощь – и эта тоже в его вкусе: постарше, смазливая. Но он, видать, рассеян; сидит себе, уписывает свою сосиску. Доедаем, он стартует дальше, тормозит только у помойного бака возле мастерской, чтоб закинуть туда мусор. Промахивается вглухую, приходится вылезать из машины и класть вручную, потому что подруга наша на заправке мечет в нас через свой стеклянный лючок злые взгляды.

Как выкатываемся на дорогу, так я сразу лезу гуглить Перри Комо. И впрямь говорится, что седьмым сыном он не был. Просто люди в это поверили, потому что он про это твердил. Не знаю почему, но меня это обламывает даже больше, чем все остальное в этой поездке.

Это и есть большое откровение, Бать? Ты вернулся только для того, чтобы поведать мне, как наткнулся на Маэстро и общего у вас меньше, чем ты думал? Обломно чуток, а, когда думаешь о человеке одно, а все оказывается совсем иначе? Что ж, с почином.

– Ладно, – говорит Скок, руля дальше, – штука вот в чем. Я знаю, что тебя заедает вся эта херня с твоим Батей и с тебя хватит. Но та старая психушка совсем рядом. Хочешь заглянуть?

– Чего ты гонишь вообще? Толку-то.

– Ты прав, Фрэнк. Толку никакого. Кроме одного: глянуть, где она была.

Во рту у меня от сосисочного мяса творится беда. Пробегаю языком и чую, что волдырь от ожога уже попер. В глазах щиплет. Не знаю, то ли хорошо спал прошлой ночью, то ли вообще не спал. По какой-то причине вся эта тема с Перри Комо меня, блин, достала до печенок.

– Если честно, я не рвусь.

– Может, оно неплохо было б – чтоб отпустить.

– Кто сказал? Твоя подружка?

– Слушай, ты сюда больше не вернешься, и оно плюс-минус по пути домой.

Что он вообще знает об отпускании? Закрываю глаза и молчу.

Ему, похоже, хорошо объяснили, как добираться, потому что я и икнуть не успел, как он мне:

– Приехали. – И я вижу указатель “Больница св. Клэр”.

– Я не соглашался.

– Ну, мы уже тут.

Поворачивает, дорога идет среди целого квартала корпусов. Самый крупный справа – кажись, главный. Указатели на офтальмологическое отделение, дневной стационар св. Бригид, морг и лаборатории. Печальное разнообразие жутковатых зданий и обшарпанных бытовок. Скок сворачивает и паркуется где-то на задах.

– Чего ты встаешь? – спрашиваю. – Я тут уже все посмотрел.

– Мы сюда добрались. – Он вылезает наружу.

– К чему это все, Скок?

– Слушай, – он мне. – Может, это все херь собачья, но Мила считает, что тебе сюда надо.

– Сюда? Зачем? Чтоб мне стало еще хреновее, чем уже есть?

– Вообще не за этим. Чтоб дань уважения отдать, скажем так. Ты не знаешь, где она похоронена, так, может, ближе этого не будет.

Вылитый Скок во всем этом. Бросается во всякое, что происходит вокруг него, хоть оно и мелкое, как блядская лужа.

– Дань уважения в психушке? – я ему. – На что ни пойдешь, лишь бы в постель запрыгнуть.

– Это, блин, чуток жестковато. Люди, которые тут жили, – это не их выбор вообще-то. Между прочим, если б я с матерью не жил, она, может, тоже в таком же месте оказалась.

Он идет через парковку, огибает ветхое двухэтажное здание. Да твою ж дивизию. Закидываю рюкзак с Божком за спину. В конце того корпуса подходим к некому подобию игрового поля. У него по-прежнему размеры и форма футбольной площадки, но нет ни разметки, ни ворот. Пустое место. Траву недавно скосили, и по ее грудам видно, что отросла она изрядно. Сбоку скамейка, Скок садится на нее, достает покурку. Сидим, дымим. Справа какая-то аллея с деревьями – хоть и не подумаешь, что дует ветер, они такие высокие, что у них колышутся макушки.

– Ты считаешь, я, блин, идиот, что с ее затеями соглашаюсь? – Скок мне.

– Абсо-блин-лютно.

– И я идиот, что потратил свое баблишко на порошок от носа.

– На твое баблишко мне насрать с высокой елки. Мое баблишко. Мой налик, Скок.

Он затягивается напоследок и отшвыривает окурок влево.

Откидываемся на спинку скамейки. Прекрасный день. Интересно, сильно ли влияет погода, если кукуешь в дурдоме? Точно же башке кранты, если сидеть взаперти и просыпаться зимой, когда дождь льет по окнам, а снаружи темень. Смотреть в окна, как сменяются времена года, и так оно все опять, опять и опять, по кругу. Мы-то со Скоком можем сидеть тут, курить и уйти, когда захотим. Похоже, не дурацкая это затея – повидать это место.

– До меня не допирало ни разу, что у тебя с матерью так бедово. Повезло ей, что у нее есть ты. Я рад, что ты…

Не успеваю я договорить, сзади доносится голос.

– Вы здесь курите.

Появляется парняга, белый халат, как у аптекаря, при нем мешок с папками и бумагами.

– Ага, – Скок говорит. – Перекур у нас.

– Дело в том, – дружочек этот нам, – что в нескольких метрах от вас цистерна с мазутом.

Мы оба смотрим туда, куда он показывает. Дорожка за нами ветвится в три стороны, знаки гласят: “Анализы крови”, “Отделение Хайгроув” и “Центр оптики”. Про цистерну ничего.

Затаптываю свой окурок.

– Извините, не знали. – Пока говорю это, замечаю, что все вокруг усеяно бычками, мы тут явно далеко не первые.

– На этом поле можно жуть как простудиться. Они его и забросили поэтому.

– Что?

– Тут хоккей. Смотрели хоккей когда-нибудь? – спрашивает. Он очень чисто выбрит, загорелый, на голове клевейшие седые кудри. Вид как у ребенка, просто постаревшего.

– Нет, – говорим хором. Он ставит свой мешок и смотрит на поле. Может, это его лавочка, где он сам втихаря покуривает.

– Каждые выходные проводились игры, а на неделе тренировки.

– Хоккей мне всегда казался протестантской игрой, – Скок говорит. – Больше у северян.

Вот в этом Скок и есть. Кинь ему кость в разговоре, так он, блин, будет ее грызть. Богом клянусь, мне в голову про хоккей не идет вообще ничего.

– Жарко жуть как, – говорю.

– Лето пришло, – дружочек наш в ответ.

Из сборного домика за полем появляются двое в таких же халатах.

– Уходят, – говорит, а сам тем двоим машет. Они его явно не замечают, поскольку никто ему встречно не машет.

Он все стоит, смотрит на нас.

– Я уронил здесь пачку сигарет. Не видали?

Скокова пачка сигарет – на лавке между нами.

– Нет, – я ему, шустро так.

– Нет, – Скок тоже. – Хотите мою?

– А какие у вас?

– “Мальборо”.

– Не легкие?

– Нет.

– Точно такая же, как я здесь оставил.

В этой точке разговора я бы послал его гулять подальше. Хлыщ надутый.

Но какое там – Скок берет свою пачку, в ней еще штук шесть-семь сиг.

– Конечно, оставьте себе.

Дружочек наш выдает здоровенную лыбу. Вынимает себе сигарету, а пачку сует в нагрудный карман халата, где у него ручки в ряд. Пригибается к огоньку.

– Теперь команду не могут собрать, ни тушкой, ни чучелком.

– Тут вроде достаточно народу работает, – Скок ему.

– Все разбежались. – Он похохатывает, вроде как у́шло, и повторяет: – Разбежались. Я разметку на площадке рисовал, много раз. Чтоб эту задачку выполнить, нужно уметь держать линию, как говаривал мистер Скарф[120].

Сидим таращимся на то место, где когда-то были на траве белые полосы.

– Вы кого-то ждете? – спрашивает, а сам глядит на парковку.

Вижу женщину, та озирается, будто что-то потеряла.

– Нет, – говорю.

– Они в конце Серпантина поставили новую калитку к домикам. – Он показывает на аллею деревьев. – Но к “Теско” так не выйти. Только через основные ворота. Я все время это всем повторяю.

– Нам в “Теско” не надо, – Скок ему.

– Женщина была тут, замеры делала – и сказала, что они проходили пешком по паре марафонов в неделю.

– Кто?

– Те, кто здесь жил. Туда-сюда по Серпантину. До стены и обратно.

– Да ну?

– Первый марафон состоялся до того, как те деревья посадили. В Греции.

– Афины, Олимпийские игры, – говорит Скок, будто дружочек наш в халатике сморозил что-то остроумное.

– Давно вы тут работаете? – спрашиваю.

– Ну, – он мне, а сам душу из сигареты высасывает, – я тут был до всех остальных, – показывает на здание, которое я раньше не замечал, за сборными домиками. – Сейчас бинго идет, а иногда Шивон витражи делает.

И тут до меня вдруг доходит: этот чувак – такой же врач или аптекарь, как и я. Гляжу на Скока и соображаю, что он это понял с ходу. Должно быть, бывший пациент, которого тут забыли.

– А что за публика тут жила? – спрашивает Скок.

– Очень мало кто остался – из той эпохи и того пошиба.

– И куда же последние разъехались?

– По домикам. Их декантировали.

Не понимаю, что это такое. Слово “декантировали” ни разу раньше не слыхал. Я б сказал, ему нравится выдавать слова на-гора, может, он и сам их не понимает.

– Помните кого-то из тех? – Скок ему. – Может, лечили пациентку по имени Летти Кайли.

Вижу, к чему это все.

– Декантировали, – этот опять за свое – в восторге от того, что Скок вроде как за врача его держит. Первую сигарету он выкурил как обреченный, вторую прикуривает от нее же. – Первый домик – у монашек, а для женщин вон “Святая Катерина”. Мне в главный корпус больше нельзя, но я знаю, где за кухнями пожарный выход.

– Значит, может, кто-то в “Святой Катерине” знал ее? – Скок ему.

Дружочек наш завелся, затягивается все быстрее.

– Поосторожней с цистерной-то мазутной.

Собирается уходить, но околачивается рядом, скачет, как ошпаренный кот, поглядывает на ту женщину. Она теперь смотрит на нас.

– Вас кто-то ищет? – я ему.

– Кажется, я оставил тут на лавке пачку сигарет, – он мне. – И зажигалку.

– У вас в кармане, – Скок говорит.

Не успеваем мы встать и уйти, как дружочек наш бросается сломя голову собирать наши бычки и складывать к себе в мешок. Машет той женщине и двигает к ней. Скок переходит через игровое поле, выбирается на тропинку между деревьями. Мы у стены. Высокая: на раз-два не перелезешь. Скок замечает калитку, о которой тот дружок говорил. Конечно же, Скок топает в нее, я за ним. Перед нами небольшой ряд террасных домиков с табличками: “Св. Мария”, “Св. Андрей”, “Св. Катерина”. Поворачиваю идти назад.

Скок вскидывает руки и говорит:

– Может, кто-нибудь здесь помнит Летти. Надо проверить, удастся ли чем-нибудь разжиться.

– Да мне плевать. Пошли.

– Ну же. – И с тем взбегает к двери “Св. Катерины”, жмет, блин, на кнопку звонка.

– У меня хорошее предчувствие, – орет он, а сам удирает. – Подожду тебя в машине.

– Ну тебя нахер, Скок.

Пока он уносит ноги за калитку обратно на больничную территорию, дверь открывается.

Наше место счастья

Когда мы были маленькие и играли в “тук-тук”, я вечно оказывался последним: Берни со Скоком сматывали удочки, а я стоял у двери, как идиёт. И вот снова-здорово.

Высовывается седая голова.

– Чем могу помочь?

– Простите, не хотел беспокоить. Ищу тут кое-кого, кто мог бы знать кое-кого другого.

– Мы ждем подолога.

– Это не я.

– Мария в декрете, в прошлый раз приходил мужчина. Я решила, что вы, может, как раз тот мужчина.

Перед тем, как дверь открылась, я нервничал. Но тут же просто выводок старушек обитает, они, глядишь, порадуются такому вторжению в их однообразный график.

– Тут в больнице жила одна женщина.

– Я там жила, – она мне, а сама оживляется. – Я одна, кто все еще помнит миссис Джейкс. Шотландку. Она белье расстилала сушиться на траве, а сестра Маргарет считала, что оно так испортится, а оно не портилось. Ее помню и ее фасонную шляпку. Ту шляпку мало кто помнит.

Она болтает, а я смотрю ей за спину в прихожую. Там все довольно обычно, если не считать калитки у входа на лестницу и подъемника. К стене пришпилены официальные с виду объявления – может, табели, чтоб в них отмечаться. Дверь в конце коридора открыта, я вижу уголок кухни. Откуда-то доносятся голоса.

– Если зайдете, я вам Маркуса найду. – Она показывает мне на стул, куда можно сесть, – туалетный такой, с дыркой посередке.

Обойдусь, пожалуй.

Внутри как в сауне: батареи шпарят, видать, на полную мощность. Но наша старушка укутана, как капуста: блузки, кофты, а поверх – шарфик.

– Вы на что собираете? – спрашивает.

– Я не собираю. Вы мне Маркуса хотели позвать.

– С какой целью, позвольте спросить?

– Это насчет одной женщины из старой больницы. Летти Кайли.

Старушка приосанивается.

– Я она и есть.

– Что?

– Я она и есть. Летти Кайли.

Ё-моё. Я она и есть. Живая. Это она. Кукуху свою проводила с концами, а сама живей некуда.

– Племянница моя все никак не распечатает фотокарточку, – говорит и голову свешивает.

Племянница? Семья у нее, значит, тоже была.

– Вы б могли мне помочь, и я вам тогда пойду навстречу.

– Это как? – спрашиваю.

– Вы бы мне сняли копию с газеты.

Не знаю, что и сказать. На вид она такая старая. Любые вопросы исчезают у меня из головы. Она достает из кармана здоровенную тряпищу и сморкается, после чего люто утирается ею же.

– Вы Летти Кайли? – переспрашиваю.

– Я, я, – она мне. – У меня есть адрес отдела, который отвечает за фотографии. В блокноте записано, у меня в комнате. – Накрывает почти все лицо своим сопливником, поглядывает из-под него на меня. Может, это вообще кухонное полотенце, а не носовой платок.

– Где же Маркус? – говорю. Хорошо б, чтоб этот Маркус, кто уж он там есть, поднял свой зад и пришел мне на выручку.

– Вы знакомы с Маркусом?

Дело ясное, что дело небыстрое. Она жмет на что-то у калитки, и путь на лестницу открыт. Напрочь не все у человека дома. Надеюсь, когда они с Батей знались, она была в лучшей кондиции. Иду на голоса. Чтоб чего-то внятного от нее добиться, мне понадобится помощь.

На первой двери, к которой я подхожу, табличка “Гостиная”, а под ней – “Это наше место счастья”, и еще ниже: “ПУЛЬТ ОТ ТЕЛЕВИЗОРА ИЗ КОМНАТЫ НЕ ВЫНОСИТЬ”.

Мужчина говорит громко:

– Нет, Патриша, давай разберемся. Ох батюшки, похоже, тебе удача привалит. Но бойся чужаков, дары приносящих. А у тебя что, Дорин? Ты когда? Помню, ты Козерог, упрямая, как коза. Впереди солнечные деньки. Готовимся к большой поездке.

О чем он, блин, вообще? К большой поездке на кладбище – вот какая у этой братии ближайшая большая поездка, если судить по Летти.

– Пыха, ты мне киваешь, ты согласна…

Захожу в гостиную и вижу тыльную сторону мужика в чем-то вроде синей униформы. Сидит за столом, читает двум женщинам гороскопы из “Сан”[121]. Та, которая ко мне лицом, – крохотуля, подперта подносом, приделанным к подлокотникам ее кресла-каталки. Вторая спит, парик на розовой голове набекрень, рот нараспашку. Большой экран в углу работает чуть слышно, в полном разгаре какая-то кулинарная программа. Я выдаю липовый кашель, Маркус оборачивается. Я б решил, что он из Индии или типа того.

– О, здрасьте, – говорит. – Как это вы вошли?

– Она мне открыла. Летти.

– Смелая, смелая девица. Не положено им такое. Вы новый подолог?

– Нет, я как раз Летти искал, но не думал…

– Что за Летти?

– Она мне дверь открыла.

– В смысле, Бернадетт.

– Она сказала, что ее зовут Летти.

– Она сердится, потому что мы сделали перерыв в снукере.

– В снукере?

– По телевизору. Она выбралась на улицу?

– Нет, ушла по лестнице наверх.

– Она всякое болтает, но звать ее Бернадетт. Может, вы ищете дневной стационар?

Конечно же, это не она. Чего я так легко повелся? Жуть как обламывает. Даже если она все шурупы из черепушки растеряла, я хотел… не знаю, в общем, чего я хотел.

– Дай, дай, – долетает тихий голосок из-за двери. Я не сообразил, что комната – она как “Г” по форме. Еще одна старушка сидит в закутке, который за дверью. Голова опущена, драит ложку замшей, очень тщательно. – Дай, дай, – опять она.

– Не волнуйся, Пыха, – Маркус ей. – Сейчас будет чай.

Она, видимо, говорила “чай”, а не “дай”. Чтоб с такой публикой иметь дело, надо спозаранку быть на ногах.

– Прощай, – говорит старушка-чистюля. – Прощай.

– Она имеет в виду “привет”, – поясняет Маркус. – У нее речь задом наперед.

– Прощай, Уильям, – опять подает она голос и машет мне ложкой. Вдруг ни с того ни с сего у меня перехватывает дух. Рюкзак делается неподъемным вусмерть, Божок из меня весь воздух высасывает. Может, его тоже уело, что дверь нам в итоге, оказывается, открыла не Летти.

– Чувак, все в порядке? – Маркус спрашивает.

– Ага, – говорю.

– Вы какое отделение искали?

Я мямлю что-то про эту историчку, с которой толковал, и про всякое историческое, что она мне рассказала.

– И? – Вид у него растерянный. Я понимаю, что ничего толкового не говорю. Но что-то продолжает из меня переть.

– Она изучает архивы, эта женщина, Эвелин Сэйерз.

– Да, конечно. – Тут он расслабляется. – Эвелин. Она здесь навещает наших дам. Очень добрый человек. Разговаривает с ними о былых временах.

– Ага. Вот я тоже исследование провожу.

– Она упоминала какого-то студента. Вы разве сегодня должны были приехать?

Я, глазом не моргнув:

– Более-менее, если удобно, ага. Поговорить кое о каких старых делах. В смысле местной истории.

Он мне выкладывает, как они переселили сюда женщин из главного корпуса, когда тот закрыли, лет пятнадцать назад. Последние обитательницы. Захотели остаться вместе.

– И теперь, пусть и могут жить каждая в своей спальне, Бернадетт с Патришей нам пришлось кровати поставить в одной комнате.

– Привыкаешь, наверное, – говорю.

Он подходит к книжному шкафу, достает какую-то книгу, дает мне ручку.

– Отметьтесь, будьте любезны.

Гостевая книга. На этой неделе всего две подписи: электрик и мужик из “Скай-ти-ви”. Что писать в колонке “Организация”, я не знаю. Не хочу врать напропалую, поэтому пишу название нашей лесопилки – “Дэли”. Довольно убого, ясное дело, но, ё-моё, дофига всякого происходит.

– Обычно нас тут двое, но моя коллега Энн повела Клэр Барретт проверить зрение, – Маркус говорит. – Этого не было в календаре. Можете потолковать с Бернадетт, когда она спустится. Или, когда мы досмотрим “Заметано или нет”[122], Патриша тоже хорошая рассказчица всякого.

Он собирается заварить чай, предлагает чашку и мне.

– Уильям, – доносится голос у меня из-за спины. Чистильщица, машет мне десертной ложечкой.

– Нет, я Фрэнк.

Она берет меня за руку. У нее самой ручонка – щепоть спичек в бумажном пакетике.

– Не волнуйся, Пыха, чай скоро будет, – Маркус ей.

Уходит на кухню, жестом зовет меня с собой. За руку Пыха держит меня крепко и идет с нами. Ковыляет к кухонному столу и садится. Все еще цепляется за меня, поэтому мне приходится пригнуться и сесть рядом.

– Прощай, аминь, – говорит, а сама на меня смотрит.

– Пыха иногда путается в словах, – Маркус говорит. – У нее инсульт и есть небольшая деменция, но она всегда в хорошем настроении. Для каждого улыбка найдется. Вы сказали, вас Уильям звать?

– Нет. Фрэнк. Хотя у моего отца имя Уильям. Было. Но все звали его Билли. – И тут до меня доходит: она назвала меня Уильямом. Билли Уилан. Думает, будто я – мой же отец. – Вы Летти? – спрашиваю у ней.

– Нет, – говорит Маркус. – Это Пыха Келли.

Мне на голову словно тонна кирпичей падает: я уверен – это она.

– Вы знали Билли Уилана? – я ей.

Она улыбается, сжимает мне руку.

– Почему ее зовут Пыхой?

– Может, курила крепко, – Маркус мне. – Знаете, которые вечно с сигаретами. А теперь никакого курения. Тебе нравятся большие сигары? – Он ей. – Как у Фиделя? Пых-пых.

– Вас раньше звали Летти Кайли? – спрашиваю у ней.

Она улыбается и сжимает мне руку.

– Может, лучше поговорить с кем-то из остальных, – Маркус мне. – У Пыхи есть что порассказать, но не уверен, насколько это правда. – Он ставит чайник, говорит, что сейчас вернется – надо свести Бернадетт вниз, иначе она заберется под одеяло, задернет шторы, а потом всю ночь будет бродить по дому. Забирает у Пыхи ложку и дает ей маленькую губку.

– Вечно все драит, – говорит. – Если не дать ей что-нибудь, будет рукавом, рукой. До красноты.

И впрямь: Летти начинает вытирать стол перед собой, кругами, кругами.

– Уильям, приходи и уходи, – говорит она.

Сдуреть напрочь. Может, она сейчас в тех временах, которые до того, как все стало хреново. Так и буду считать. Она хотя бы не сердится.

У меня в кармане звонит телефон.

Скок.

– Ну что, есть подвижки?

– Ага. Вроде того.

– Они что-нибудь знают?

– Кажется, я ее нашел, – шепчу.

– Где?

– Тут живет.

– Иисусе Христе, блин, приколоченный…

– Меня за него держит. За отца. Погоди еще сколько-то.

– Запросто.

Летти оттирает какое-то пятно на клеенке, только ей одной и видное. Я наглухо не соображаю, что вообще говорить. Она все еще держит меня за руку – вроде и странно, и в то же время нормально. Улыбается. Гипноз такой как бы – сидеть с ней, смотреть, как она трет, где-то помедленнее, где, как ей кажется, нужно почистить получше, а потом опять ровно. Она скорее полирует, чем отчищает, хотя я понимаю, что клеенку не отполируешь.

– Прощай, прощай, Уильям, – приговаривает она раз-другой и сжимает мне руку, но, кажись, хочет сказать “привет”. Вусмерть спокойная. Не как врушка Бернадетт, которая сейчас высовывается из-за двери.

– “Заметано или нет” через пять минут кончится, Пыха, – говорит. – Маркус говорит, можно будет смотреть снукер вплоть до самого финала.

– По-моему, Летти Кайли – это она, – говорю. – Вы не в курсе, у нее в больнице такое имя было?

– Я знаю, кто есть кто, – отрезает Бернадетт и исчезает.

Маркуса что-то не видать, чай заваривать некому – ну я и нахожу пару кружек и чайные пакетики. Летти с меня глаз не сводит, отвлекается, только когда приходит Маркус.

– Извините за чай, – он мне. – Вижу, вы сами разобрались. Как ваше исследование, продвигается?

– Ага, помаленьку, – говорю.

– Мы в комнате с телевизором, если что-то понадобится. У тебя все хорошо, Пыха, болтаешь?

– Нет, нет, – говорит та, и Маркус уходит.

– Сахар, молоко? – спрашиваю.

– Нет, нет, – она мне, а сама кивает.

Я вроде как привыкаю к этому: говоришь “сахар”, она кивает, а говорит при этом “нет”. Молоко? Кивает, говорит “нет”.

Кладу ложку сахара и добавляю чуть-чуть молока. Вот это сидение в кухне за чаем напоминает мне о доме, наводит на мысль. Достаю из рюкзака Божка, ставлю на стол перед ней.

Она глядит на него, и ручонка у нее вся трясется. Тянется к нему. Придвигаю его поближе, а она как давай его так вот пальчиками тюкать, будто птичка клювом.

Я сперва думаю – не знаю, может, она его бьет. А потом соображаю: это ж то же самое, как она с клеенкой только что, пытается надраить. Подхожу к кухонному шкафу, выдвигаю пару ящиков, нахожу чистое кухонное полотенце. Даю ей, и она берется за дело – с самой макушки, трет туда-сюда, туда-сюда. Совершенно поглощена Божком, а не мной. И тут начинает говорить, и слова сыплются из нее струйкой, будто это их она вычищает из каждой щербатинки и желобка.

Перечисляет всякое такое, что учишь наизусть – может, как молитвы. А потом разражается песнями – некоторые я узнаю. Вроде бы довольна как слон, и я ей не особо нужен, лишь бы только был рядом. У меня голова кругом: от того, что она думает, будто я – это он; от того, что она вообще тут и не умерла; от того, какую жизнь она прожила, сидя здесь под замком все время; а тут еще и Божок пришелся ей по нраву. Может, она думает, что он наконец-то к ней вернулся. Может, оно и правда так.

Будто все перевернулось задом наперед. Я хотел ответов от нее, понять, что это все для меня значит, а в итоге я – лишь малая толика ее истории. Это ей надо свою повесть изложить. Бате. Даже если она не понимает, что я это я, а не Батя.

У Маркуса, похоже, какое-то ЧП в уборной – я слышу, как женский голос вопит:

– Мыло! Не лимонное было. Мое мыло, мое мыло!

Бернадетт возвращается доложить о снукере, но Пыхе до этого никакого дела. Она все поет, да разговаривает, да смеется.

Я даже записываю то-сё в блокнот. Это не то чтобы фразы, скорее мешанина из слов: “Судить живых и мертвых… королевство от валентии до мыса эрис и до мыса фэр”[123]. Дичь. Под конец уже не могу больше сосредоточиться.

Возвращается Маркус.

– Какая чудна́я фигурка, – говорит.

– Да просто старая семейная штукенция, – я ему. Снимаю Божка со стола, чтоб убрать в рюкзак. Но Летти тянется к нему и вцепляется. Силы в ней, понятно, никакой, но не тягаться же со старухой. Оставляю ей.

– Она устала, – говорит Маркус. – Скоро время чая.

– Тюльпан, – она говорит. – Выйти из тюльпана.

– Ей что-то нужно, – говорит Маркус. – У нее в комнате.

Понятия не имею, откуда он это взял, но, похоже, он прав, потому что Летти ему:

– Нет, нет.

Тянет меня за рукав. Ну и вот она ковыляет впереди, Божок у ней под мышкой, а мы с Маркусом – следом, двигаем в недра дома. Там на каждой двери изображения разных цветков и их названия, крупно: “Милый Уильям”, “Подснежник” и “Нарцисс”.

Приходим к комнате Летти – под названием “Тюльпан”: она малюсенькая и невзрачная. Я все еще на что-то надеюсь – может, на фото или письмо, чтоб прояснить вопрос с ребенком и Батей. В кухне, когда я спрашивал, были ли у нее дети, она принималась рассуждать о погоде. Всякий раз, как ни пробовал я завернуть туда разговор, она еще пуще начинала драить и замыкалась в себе. Ну и я поэтому просто слушал, больше шел за тоном, чем за смыслами. Короче, думаю, она болтала скорее с Божком, чем со мной.

Она осторожно ставит Божка на ночной столик. На нем только зубная щетка и стакан с водой, несколько бурых заколок и радиоприемник. Может, думает, что, раз она Божка драит, это дает ей какое-то право на владение им. Надеюсь, Маркус это уладит, когда придет пора расшаркаться.

Стены голые, если не считать шизового плаката с коровой над кроватью – такие у мясников в лавках бывают, но очень линялый, – а еще там картинка с Иисусом напротив. Из таких, где он свое сердце в руках держит: на такое перед сном смотреть не особо охота. Я бы однозначно на корове сосредоточился. Есть в комнате и вроде как странный душок. Если честно, попахивает тут везде: всякими моющими средствами, медицинской херней и стариками, все вперемешку. Но в этой комнате еще дополнительно несет чем-то – чем-то животным или как-то. Маркус кривится, открывает окно – проветрить.

Летти кивает корове и топает к шкафу, роется на полках. Может, у нее там какие-нибудь бумаги или снимки и она их мне показать хочет. У меня в голове что-то пытается с чем-то увязаться – так порой что-то напоминает о чем-то. Поскольку такие вот схемы висят в старых мясных лавках, а Эйтне заикалась насчет того, что Батя был мясником.

С того места, где я стою прямо посередке комнаты, за мной следят коровьи глаза; перевожу взгляд на Иисуса, и он туда же – зыркает на меня. Но если отклонить голову назад, они будто в мексиканской перестрелке – друг на дружку пялятся. Что б я ни делал, Иисус смотрит на меня, но при этом и за коровой приглядывает. Корова невозмутимая наглухо, ей хоть бы хны. Я кручу головой и так и эдак, пытаюсь углядеть, как у них это получается.

Ловлю свое отражение в зеркале на туалетном столике.

Уж под каким там углом это зеркало стоит, взгляды их – Иисуса и коровы – замыкаются на мой. “Прочь с дороги, – говорит Божок, сидючи строго посередке всего этого. – Я иду”. Чую, как время выскальзывает у меня из-под ног. В ушах пищит, голова кру́гом. Бля. Что-то творится с глазами – Иисусовыми, коровьими, моими, Батиными. Волны расходятся между нами, и мой Батя, Билли Уилан, тянет все взгляды на себя. Беру Божка в руки. Весит как прежде, но совершенно иначе. Может, это Летти, пока его скребла и терла, сняла слой. Держу его, а у самого голова легкая-легкая. И не только голова – у меня все тело это чувствует. Смотрю вниз, на руки, на кроссовки – я весь такой же, да только будто кожа у меня – наружный костюм. Скафандр, чтоб только в нем клетки и всякие молекулы держать вместе, и они там все перемешаны с Батиными клетками – через Божка. Он во мне, но я есть я пуще прежнего. И в то же время я пуще прежнего – все, что вокруг меня.

Наверное, я какой-то звук подал, потому что Маркус глядит на меня.

– Все путем?

– Ага, порядок, – говорю и ставлю Божка.

– Похоже, Пыха, тут где-то заначка есть? – он ей. А потом мне: – Ей нравится прятать кусочки мяса. Да, Пыха?

– Может, она голодная, – говорю, а сам вижу, что у нее лицо виноватое, когда она оборачивается. Все еще не совсем в себе я после той штуки со взглядами. Смотрю на них всех опять, и они теперь обычные, блин, Иисус, схема коровы и Божок.

– У ней сырое мясо, – говорит Маркус. – Таскает бекон из холодильника. Воняет – вас не тошнит?

– Чуток, – я ему.

– Ладно, сегодня приберемся, Пыха. Найти и уничтожить.

Пыха кивает.

– Ты согласна, – он ей, а сам смеется. – Значит, поможешь мне сегодня вечером.

Тоже мне остряк – ясно же, что она имеет в виду “нет”.

Она заканчивает копаться в шкафу, подходит к нам, садится на край кровати. В руках у нее только кофта. Ни фотокарточек, ни бумаг. Берет меня за руку.

– Прощай, опять прощай, – говорит. А затем встает медленно-медленно так, идет к туалетному столику. Включает радио и берет на руки Божка.

– Нет, нет. – Маркус подходит к ней. – Это вещь молодого человека.

– Да, да, – она ему, садится с Божком обратно на кровать, подпевает радио: какая-то слезливая старая песенка о том, что вот человеку шестнадцать и он влюблен[124]. Из Батиных любимых.

– Надо отпустить, – говорит ей Маркус.

И тут оно меня прошибает. Что я творю? Отпускать тут нужно мне.

– Это вам, – говорю ей. – Он ваш, насовсем.

– Нет, нет, – она мне.

Маркус глядит на меня.

– Вы уверены?

Киваю.

– Я его с собой все равно взял, чтоб сбагрить. Так что пусть ей будет, раз нравится.

Что правда, то правда: Божок не совсем мой личный, чтоб я его передаривал, и мне еще предстоит отдуваться перед Леной и Матерью, когда вернусь домой. Но Летти, похоже, целую жизнь надо Бате выложить, а может, даже рассказать, что случилось с их ребенком, если он вообще был. У нее нет ничего. Как ни поверни, ей он нужней всего.

– Прощай, Уильям, – говорит она ему.

– Прощай, Пыха. – Глажу ее по рукаву. – В смысле, Летти. Прощай, Бать.

Сжимаю ей руку, она сжимает в ответ мою. Выхожу из комнаты, а в голове завал всяких слов: такой святой и сякой святой, холодные фронты надвигаются, да вот такая-то сила ветра, Брассо и Омо[125]. Всякое такое, что имеет смысл у нее в голове, а наружу выбирается задом наперед и исковерканное. Пристукиваю Божка по черепушке. Крепче крепкого. По-прежнему Божок, но уже не Батя – больше не для меня.

У выхода опять возникает Бернадетт.

– Мальчонка-мясник. Пыха тебя ждала.

– Что?

– Все теперь ищут тех народимчиков, – она мне. – Мисс мимо-молись. Держала изо всех сил, но поминай как звали.

– У нее отняли ребенка?

– Ветром пых – вверх, вверх да прочь.

– Народился у нее кто-то?

– Народился, да не народимчик. – Она разворачивается и идет к лестнице. – Но и не просто притворство.

Как только дверь за мной закрывается, мне приходит на ум, что, может, стоило Летти обнять или как-то, – раз уж она решила, что я вроде как Батя, что ли.

Выхожу за калитку, и меня осеняет. Как там дружочек наш назвал эту аллею между деревьями? Серпантин, что-то такое змеиное? Она да, чуток вьется. Как все тут. Так и сяк поворачивает, но в конце концов это просто путь из ниоткуда в никуда, только чуть длинней.

Когда свежа была ты

Увидев свет любви в твоих глазах,

Я думал, мир сулит мне лишь любовь…[126]

Шершавая глотка Финбара Фьюри[127], лоб хмур от боли воспоминаний, поет “свежа в шестнадцать”. Проклятие ирландца – груз воспоминаний и истории. Стою я на туалетном столике рядом с Леттиным радиоприемничком, и по радио дают эту песню, по заказу Лиама и Эмер Бродерик, сегодня у них шестидесятая годовщина свадьбы.

Люблю тебя, как и тогда, когда свежа была ты…

Когда Перри эти ноты своими связками выдает, в песне столько сожаления не ловишь. Говорят, он просто крунер, но что с того? Благодаря ему слышишь иначе. Люблю тебя, как и тогда: значит, что любовь длится и длится, любовь жива сейчас, как и тогда, вне времени – как я сам. Есть что сказать о голосе, какой способен уловить те стороны жизни, что понежней, грезы и неспешность долгих послеполуденных часов, сиди ты при этом за столом или за верстаком, пробегай пальцем по узлу в дереве или же по строчке на странице, под дребезжанье осы, что ползет вверх по оконному стеклу. Этот голос вынимает тебя из себя. В места за пределами твоего постижения. Такие мгновенья тянутся и тянутся, и ты внутри них.

Я тянусь и тянусь, жужжу, как пила, даю голос припеву, меня поймавшему. Мы пели эту песню вместе – мы с Летти, хотя она тогда еще не достигла своих шестнадцати. Много раз за прошедшие годы я проходил мимо мясницкой витрины – выложены на поддоны бараньи котлеты или же красные сырые отбивные – и думал о ней. Летти любила мясо, ей нравилось быть рядом с ним. Вот почему ее мать отдала ее в лавку мясников Суини – сметать опилки и натирать стекло. Чистая свежесть, ни единой морщинки на лице, ни единой заботы, сплошная радость.

Через каждые несколько фраз, какие подбираю одну к одной, собираюсь я в дорогу. Но чаще растворяются они, как алка-зельцер в стакане воды. Потому ли все эти высокопарные слова вплывают в мою речь, дают мне больший размах в выраженье? Сейчас или никогда, как сказал он самый[128].

Хочу сказать все как есть, но любое отдельное слово завихряет меня и уносит. Такое же ощущение, как в детстве, когда кружишься на месте. Раскручиваешься, пока не упадешь; встаешь и кружишься, пока не упадешь, а мир все вращается вокруг. Кружитесь вдвоем, очертя голову, руки крест-накрест, пока кто-то из вас не отпустит их, а круженье продолжается, сам пятишься, а голову тянет вперед. Прежде чем придешь в себя как следует, себя же и отбросишь вновь и вновь. Сыпать ловкими словами, чтоб получилось по смыслу, – все равно что кружиться прочь от сердцевины.

Каждый день заходили мы в лавку Суини, и странная власть брала верх над нами. На задней стене Джеймз Суини повесил зеркало, служившее еще и доской объявлений: напиханы были под раму букмекерские квитки, счета и прочие бумажки. Ни один мясник не в силах пройти мимо, не оправив фартука или не пригладив запястьем шевелюры. Вот работает человек на ферме или в шахтах и о своем лице за весь день ни разу не вспомнит, но зеркало – оно подобно оку, что меняет дух всего места: каждый мясник, занятый своим делом, если ловит свое отражение, ловит и взгляды покупателей – они смотрят, как он смотрит на себя в зеркало. Над разделочной колодой пришпилено изображенье коровы. Каждая часть ее отделена от остальных пунктирной линией и подписью – названием этой части. Вид сбоку, но голова повернута, глаза следят за движениями покупателей. Коровьи глаза смотрят за тем, как люди смотрят на себя.

Иногда есть, можно так сказать, между мною, Летти и той коровой – некий заговор. Мона Лиза – так мы ее зовем. Может, потому что она висит на стене, выше зеркала, но только ее глаза не смотрят на нее саму, а на тебя смотрят дважды. Странное дело, до чего утешительным такое вот может быть, и толком не понимаешь почему: некоторым так делается от изображенья Иисуса с кровоточащим сердцем в руках, а глаза его скорбные за вами следят.

Всякие-разные есть сорта тщеславия. Зеркало в лавке Суини – один. Но худший – это использовать людей как свое зеркало, глядеться в них и видеть свое отражение. Вот во что Джеймз Суини превратил жизнь Летти – в коридор зеркал, в которых сам он выглядел мощнее, горделивее. Как-то раз он привязал Летти к рукавам свиные ножки и заставил в таком виде ходить по лавке. Потешался над ней, невозможную черновую работу принуждал делать – что угодно, лишь бы выставить ее на посмешище. Нельзя так с людьми поступать и считать, что ничего за это не будет. Есть такие, кто к своим детям так власть применяет. Мой отец так со мной пытался – загонял меня в опалубку собственного идеального виденья себя.

Суини с его придирками, а вдобавок еще и остальные обращались с Летти как с неким низшим существом из-за того, что она была не такая, как они, – что-то из всего этого в итоге вышло. Не дитя из плоти и крови, как остальные мои семеро. Но сейчас я приближаюсь к истине произошедшего. Она это в себе вырастила – назло им всем. Вздох, воздух, ветер, байку об урагане.

Лавка “Мясники Суини” исчезает, и я вновь в комнате с Летти. Она трет и трет мне деревянную черепушку, выманивает оттуда правду. Пока натирает да бормочет слова свои, показывает мне разное, что мне надо увидеть, где побывать.

Вот она в комнатенке на задах старого дома в Глене. Окошко в дальней стене впускает немного яркого света осеннего утра. За окном дерево, ветка стучит в стекло; беззаботный звук, сообщает он тебе, что и ветер, и весь мир продолжатся своим чередом, несмотря ни на что. Несмотря на козни и нечистые дела, творящиеся в этих стенах.

Сильные мира сего были сыты по горло Летти и ее постоянной беременностью. Они решили покончить со всем этим, вернуть себе власть над ее телом. “Самый продолжительный спектакль в городе, – говорит доктор Уильямз брату Бенедикту, – должен завершиться”.

Какой уж там яд он ее заставляет принять, неведомо, но всего через несколько минут утробу ее сотрясают схватки и все тело скручивает тошнотой и болью. В конце концов последняя струйка рвоты вытекает из уголка ее рта, и тут она чувствует: крошечный поток, беззвучный “ух” обретает жизнь. Ничего зримого, но я улавливаю его так же, как она сама. Воздух, крохотный пых воздуха. Летти позволяет себе облегченно вздохнуть. Лежит на постели неподвижно, как смерть, дыхание возвращается к обычному ритму. Ее оставляют одну, чтоб привела себя в порядок. Как они и ожидали, вышло из нее – в глазах тех, кто упивался зрелищем ее потуг, – ровным счетом ничто. И по-своему правы, однако ох как заблуждаются насчет того, что тем все и кончится. Это было только начало.

Она обделалась; придется стирать белье, прежде чем ее отведут в кабинет к брату Бенедикту на покаяние. Даже фантомной беременности – как ее по-медицински именует доктор Уильямз – достаточно, чтоб отметить тебя как тело, в коем бродят желания и своеволие, и телу этому, как ни поверни, не откажешь.

Шатко пробирается она с тюком белья в прачечную. Стоит ей остановиться у ближайшего рукомойника, чей-то голос велит ей: “Ступай к уличному крану”. Еще несколько шагов – на улицу, в холод. Но, увидев отражение своего лица в сливном ведре, она примечает перемену. Она теперь не одна: что-то смотрит за тем, как она смотрит на себя. Лицо ее искривляется в изгибе ведра, оно улыбается радушно, шлет в воздух поцелуй. Что-то убежало от их насмешек, ускользнуло и воссоединилось с привольным воздухом. Все так, но ребенка ей не подержать никогда – как не понянчить нежный ветерок, не запеленать воющую бурю, – но Летти знает что знает. И знание это оседает в ней.

Ничего отныне ей не мило, а только гулять по Серпантину при всякой возможности. По той аллее деревьев она проходит тысячу марафонских дистанций, а то и больше, повертывает у пограничной стены и шагает обратно. Вот она там, и ветер так силен, что может обломить ветку Летти прямо на голову. Порыв перебрасывает через стену вывернутый наизнанку зонтик и несет его в пасть старому дубу. Яркие краски ткани и сила ветра наполняют Летти радостью, пусть по хрупкому ее костяку и лупит со всех сторон. У нее сложилась эта привычка – надувать щеки и выпускать воздух. Вновь и вновь надувает она щеки и выпускает воздух, покуда не закружится голова. С легкою головою, и сама легкая всего на миг-другой, словно этот ветер, и всякий ветер, и все ветра, и шторма, и ураганы теперь часть ее, пройдут сквозь нее, и ни единый волос не упадет с ее головы.

Вот почему у нее отобрали имя. Прозвали ее Пыхой.

А сейчас – немного ее истории, и моей, и ветра. В тот самый день моей женитьбы на Матери, когда я прилаживал в кухне галстук, радио сообщило: “Четверо – вдова, две ее дочери и внучка – погибли в результате урагана: дерево свалилось на их автомобиль… пятнадцать человек ранено, один серьезно…”, – и что-то во мне постигло – так, как постигаешь, не ведая. И теперь я знаю: Летти родила ребенка-фантома. Ветер, отраду себе, но в то же время преисполненный невозможной ярости. Так оно и есть: затыкайте людям рот, задавливайте их – и взрастите беду. Видал я разные хвори, то, как люди закупоривают в себе всякое. Ничего хорошего для организма в этом нет.

Из всех времен, в какие можно вернуться, я возвращаюсь сюда, где встречаются постижение и непостижимое. Мы с Летти и ее дитя. Наше дитя, каким она его зачала. Ветер. Пусть и невещественный, как сам воздух, которым мы дышим. Но хоть и так, он свободен, свободен вечно и всюду.

Пусть разошлись мы очень далеко,

Не грежу ни о чем, лишь о тебе…

По Серпантину

Солнце льется из-за деревьев, как на религиозных плакатах – такие раньше вешали в школьном коридоре. Чтоб заставить думать о Боге, но не в лоб. Выхожу на тропу, едва не падаю, споткнувшись о здоровенный корень. За деревом приятный плоский пятачок, вот я на минутку и усаживаюсь. А потом и ложусь. Глядеть в древесную крону – оно расслабляет, чуть ли не гипнотизирует.

Когда смотришь кино, вечно у них внятный конец. Даже если герой погибает, он отдал свою жизнь за всякое важное. Все осмысленно. Одно ведет к другому, пока не приведет к концовке; так устроены все байки. По сравнению с ними вот это все – чума. В некотором смысле я огреб больше, чем заказывал, но у меня такое чувство, будто я теперь знаю меньше, чем когда начинал. Всегда считал, что история – это факты, которые тебя ждут, стоит только заинтересоваться как следует, чтоб их поискать. Но жизнь Летти целиком невидима, стерта. Я никогда не узнаю, был ли у нее ребенок. Никогда не узнаю, как Батя со всем этим соотносился. Придется двигаться дальше уж как есть.

Мелочи о Летти плавают у меня в уме, перемешиваются между собой. Как все у нее задом наперед; может, когда она говорила “сестра”, имела в виду брата? Или монахинь каких-нибудь имела в виду. Она выдавала целыми списками названия цветов и молитвы, пела обрывки песен. Голосом пониже говорила: “Я вас всех на фарш пущу”. Смотрела на Божка и чудны́м голосом нараспев перечисляла названия частей туши: шея и лопатка, окорок, толстый край, бочок. Небось с того плаката у нее на стене.

Зеркало и глаза, и как Божок вроде бы переменился, но не менялся, и как менялся вместе с ним я сам. В той комнате случилось нечто самое загадочное за всю мою жизнь. Ни хорошее, ни плохое – просто странное донельзя. Что б там ни было, оно с меня что-то сняло, какой-то вроде груз, какой я, сам того не зная, на себе таскал. Понятия, блин, никакого не имею, что это означает, чем это было, но оно случилось. Со мной.

Тот еще выбор – оставлять Божка или нет. Начинаю прикидывать, сколько надо мной может быть веток, считаю один сегмент, умножаю вверх, принимаю в расчет, насколько мельче они становятся с высотой. Сколько колец и ветвей добавляется у дерева каждый год? Круги древесных подсчетов все ширятся и ширятся вокруг меня.

Опять закрываю глаза, прислоняюсь к стволу.

– Ладно тебе, древолюб херов, – встревает голос.

– Да ё-моё, Скок. Я просто сижу.

– Жуть какое чумовое дерево ты выбрал. Ты видал, сколько в нем всего позастревало?

– Что? – Встаю и огибаю дерево.

Он прав: в ветвях виднеется прорва барахла. Тут подъемник с люлькой нужен, чтоб все достать. Глазеем на всякое-разное: совершенно точно футбольный мяч, шарф, какая-то длинная красная тощая хрень, что-то вроде пластмассового ведра. Диковинная палка с синей клейкой лентой на ней – может, хоккейная клюшка? Кто-то ее сюда закинул, видать, чтоб сбить вниз что-то еще. Кинул одну хрень, чтоб добыть другую, и она тоже застряла. Так можно пробовать до бесконечности.

– Что расскажешь в итоге? – Скок мне.

– Нашел ее. Они ее зовут Пыха Келли, но я уверен, что это она. Летти Кайли.

– Невероятно. Ты нашел Пыху. Ни в жисть не подумал бы, что такое возможно.

Не хочу, чтобы он звал ее Пыхой. Меня достает, что она потеряла имя – вместе со всем остальным.

– А про ребенка есть что? – спрашивает.

– Не то чтобы.

– Слушай, нам надо шевелить поршнями. Тут очень энергичный охранник круги наворачивает.

– Может, еще один псих наряженный.

– Полно таких на белом свете.

Закидываю рюкзак за спину, жуть какой теперь легкий без Божка, и мы топаем на парковку.

– Хочешь потусоваться еще одну ночь? – Скок мне.

– Не-а. – Я готов двигать домой.

За рулем Скок чуток привинчивает свой обычный фонтан туфты, оставляет меня в покое. Тормозит в поле отлить, и теперь стоим мы с ним рядом, каждый у своей опоры ворот, ярко-зеленые просторы тянутся и тянутся вплоть до голубоватых гор далеко-далеко.

– Мало не показалось наверняка, – он мне. – Особенно раз эта подруга решила, что ты – это твой отец.

– Дичь несусветная, да, – я ему, а к нам тут корова с парой телят подгребает.

– И ты железно уверен, что это из-за бати твоего она там оказалась?

– Ни в чем я толком не уверен. – Выдергиваю пучок травы и через доски ворот протягиваю теленку помельче. Он закатывает губу, типа как Элвис, а сам выдергивает траву у меня из руки. – Начать с того, что она все говорит задом наперед. Хочет сказать “привет”, а выходит “прощай”. У нее инсульт был. Она и до этого не блеск вменяемая была.

– Рассказала, что с ребенком-то случилось?

– У меня есть чуйка, что ребенка никакого нет. Не знаю почему. Знаю, что в Глен ее бы не выслали, не будь она беременна. Но нет, она не смогла сказать. Никогда я не узнаю наверняка, ни так, ни эдак.

– Такова жизнь, а? В смысле, то они говорят, что от яиц тебе крышка, то назавтра велят по два на завтрак жрать. Даже с планетами так. То их девять, то они одну понизят в звании, и теперь их восемь.

– Это другое.

Скляночка с порошком у него при себе, он ее славно так нюхает.

– Какая она сама? – он мне.

– Старая. Приятная, милая. Спальня ее – хуже всего. Ничего в ней нету, ничего личного. Завтра помрет, они там только белье заменят – и можно следующую селить.

– Уныло как-то, это да, – он говорит. – И какие же теперь у тебя возможности перерасти ранг бородавок и выйти в первую лигу, не знаю, лысин?

– Дело не в этом.

Теленок, который ближе всего к воротам, повертывается к нам спиной, подымает хвост и выдает мощную струю мочи. Следом роняет свежую говеху.

Как только меня догоняет вонь, я понимаю, что нам это сигнал валить. И только когда мы выкатываемся на основную трассу, до меня доходит.

– Ты не унюхал там ту горку говна, да? Что за дела с порошком?

– Кажется, унюхал-таки. То ли зелье миссис Э-Би волшебством торкнуло, то ли мой ум меня разыгрывает, но оно действует. Штука в том, что хорошие запахи возвращаются крепче. Одно тебе скажу: домой я возвращаюсь с персиковым духом Милы, с…

– При себе оставь.

Дожевываем последние ништяки, болтаем о всякой обычной херне. К Карлоу подъезжаем часов в семь вечера.

– Хочешь, чтоб я тебя высадил или как? – Скок мне.

Я только что получил от Матери сообщение, что она в Дублине в аэропорту, ждет автобуса домой.

– Зайди на чуток, если хочешь, – отвечаю.

– Четко.

У меня в ногах пустой рюкзак.

– Божка уже нету.

– Ты о чем? – Скок впервые замечает, до чего плоский у меня теперь рюкзак.

– Пока я был с Летти, она его все драила и драила. Она без передыху этим занимается, и такое ощущение было, будто он блекнет. Я это там чувствовал. С ней.

– Что? Мать тебя удавит.

– Он Летти нужен больше, чем Матери. Или мне.

– Шикарный жест. Ай да бравый молодец.

Подкатываем к заднему двору, Джон Билли Макдермотт из соседнего дома – на улице, выпускает голубей на вечернюю разминку. Берни говорил, что видел, как Макдермотт вылезает с чердака своего вусмерть спозаранку. По прикидкам Берни, с тех пор, как у Макдермотта жена умерла, он там ночует.

Машет нам.

– Экий красочный у вас драндулет.

– Тачка зверь, эт-точно, – отзывается Скок.

– Каждый день хватай покрепче[129], ребятки.

Вечно что-нибудь новенькое

Я и забыл, какой бардак дома оставил, особенно в кухне. Скок выметается за молоком и нарезкой ветчины. Первым делом ставлю чайник, чтоб хлебнуть чаю и сполоснуть тарелки. Открываю кран, и он так вот плюется пару раз, прежде чем врубиться на полную струю. Хорошо дома.

Сую нос в буфеты, ищу, не припрятано ли чего, и откапываю на верхней полке рождественский мини-пудинг. В феврале Матерь их притащила уйму. Мы их ели с утра до ночи. Срок годности давно истек, но в них столько консервантов, что они и ядерную войну переживут.

Всю жратву она в прошлое Рождество запасла – надеялась, что кто-то из ребят приедет домой на каникулы, но те так и не выбрались. Лара наняли в шахты на Тасмании – деньги слишком уж хорошие дали. Но Пат сказал мне, что Лар налетел на какие-то неполадки с визой и если уедет, обратно могут не пустить. Патова бывшая с детьми хотела вернуться домой в Таиланд, туда-то он и подался. Никого из них уже больше трех лет не видел.

Ну хоть Мурт на рождественский ужин пришел. Жалкий вышел бы день, но Берни замутил каких-то коктейлей, и Матерь к концу вечера порхала. Все Батины любимые пластинки поставила. На полную катушку гоняли и “Голубое Рождество”, и “Любовью кружится планета”, и “До скончанья века”[130]. Слезливое старое барахло, а все равно оторвались мы что надо.

У задней двери шебуршат.

– Это я, – Скок мне.

Первая загрузка тостов выскакивает.

– Ничто не сравнится с запахом тостов из сайки, – говорю.

Мы грузим на тосты ветчину и сыр, заливаем все это кетчупом. Скок смешивает свой с коричневым соусом, но меня от такого воротит. Чего он заморачивается, если все равно никакого вкуса не чувствует?

Гляжу, как он на жратву налегает, и раздумываю, что, по его прикидкам, случилось бы после того, как я бы отыскал Летти или выяснил насчет ребенка, что это еще один сын. В лоб я его никогда не спрашивал, верит ли он, что у меня есть дар. Он бы все равно не ответил – отшутился бы. Я ж не дурак, знаю, как оно у него устроено.

– Я знаю, чего тебе так уперлось, чтоб я нашел Летти, – говорю. – Поездка к Розе была просто поводом, чтоб куда-то смотаться. Ты намылился просадить наши деньги, хоть тушкой, хоть чучелком.

Прежде чем ответить, он мощно отхлебывает чаю.

– Я знал, что семейная история нас отсюда выманит. Даже если б мы начали в Балликалле, в этой жопе мира, можно было б куда-то катиться уже оттуда. Но веселуха же была, ну?

Он изображает Юджина – как тот от воя наизнанку выворачивается. Веселуха, без вопросов. Пусть найти Летти было чуток непросто, вручение ей Божка того стоило.

– То есть ты, выходит, либо шестой-с-половиной, – Скок мне, а сам еще один тост уминает, – либо седьмой-с-половиной сын.

– То есть не седьмой? – говорю.

– Ну, считай, ближе некуда.

Под таким углом я про это и не думал толком. Сую мини-пудинг в микроволновку.

– Ты вроде как промежуточный, – Скок мне, утирая рот. – Берни будь здоров какой промежуточный. Может, это близняшное – когда ты не целиком что-то одно.

– Хочешь рождественский пудинг? – спрашиваю, лишь бы заткнуть его.

– Не прочь. Хотя без заварного крема он может быть жуть каким сухим. Ты чего матери говорить собираешься? – спрашивает.

Я этого вопроса и сам избегаю. Все еще не уложил в голове, с какого конца к нему подходить.

– Посмотрим, в каком настроении она будет, когда они вернутся.

Достаю упаковку заварного крема из буфета, катаю его в микроволновке вместе с пудингом.

– Крем готов, – говорю.

Скок берет из ящика пару плошек и ложек.

– Неужто кто-то заварной крем делает? – доносится голос.

– Миссис Уилан! – Скок встает со стула. – Вот и дом родной. Похоже, путешествовать для вас самое оно.

Не знаю, самое ли оно ей, но сбоку на голову ей какое-то сооружение из цветов нахлобучило. Матерь ставит на пол охапку сумок.

– Иди ко мне, сын, – говорит, а сама мне объятья раскрывает.

Обнимаю ее.

– А где Берни?

– Пить хочу, сил нет, – говорит. – Ни слова не могу сказать, пока чашку чаю в себя не залью. У них в автобусе отопление работало на полную. Водитель небось разорить “Бус Эрэн” хотел.

– Пойду я. – Скок мне подмигивает. – Не засиживайтесь допоздна за болтовней. Увидимся завтра у главной сцены.

Я и забыл наглухо про поедание лука – это ж завтра вечером.

– Удачи, – Матерь ему. – Приду на тебя смотреть. С волчьим хором к тому времени уже должна закончить.

– Спасибо вам, миссис Уилан. Спокойной ночи.

Она уходит наверх с частью сумок, а я по новой ставлю чайник. Когда Матерь возвращается, я жду, что про Божка она спросит сразу же. Но она первым делом сообщает мне, что Берни остался у Айлин. Нашел себе работу у нее в больнице. Уборщиком.

– Уборщиком? А как же колледж?

– Это на лето работа, хотя его могут оставить и насовсем.

Тетю Айлин он едва знает и никогда не говорил, что хочет в Лондон, – вообще никогда. У Матери же полно своих баек: она, считай, вообще не спрашивает, чем я тут занимался. Я ее не слушаю, думаю о том, каким будет лето: без работы и без Берни. По тому, что и как она говорит, тот, похоже, как-то увернулся от того, чтоб с ней объясняться.

– Как Берни держится? – спрашиваю.

Она говорит, что его мотает: то болтает без умолку, то рот на замок. Ей кажется, у него есть какой-то секрет.

– Правда? Типа какого? – я ей.

Самая горячая догадка у ней – у Берни новый парень и он как-то помалкивает насчет этого, потому что, как она полагает, это мужчина постарше. Я помалкиваю – не мне в это лезть.

И тут она с бухты-барахты:

– Ты статуэтку в дом занес или оставил во дворе?

– Принес в дом, – говорю.

– С Леной больше никаких стычек? Она несчастного Мурта замордовала.

– Это точно.

– И где статуэтка?

– Сейчас принесу. – Хочу сказать вот эти слова: “его тут нет, я его отдал”. Но не говорю. Встаю и собираюсь их произнести, прямо в лоб. Но вместо этого выхожу из кухни в прихожую. Начинаю подниматься по лестнице. Слышу, как она встает, как щелкает дверца холодильника. Дверца закрывается, возобновляется шум мотора. Я добираюсь до площадки, стою на ней. Дом намертво тих, только снова закипает чайник да Матерь поет себе под нос. Разворачиваюсь и возвращаюсь.

Она вскидывает взгляд, руки у меня пусты. Человек с пустыми руками.

– Я сегодня утром так и сказала Айлин, – она мне. – Так и знала, что ты что-то затеял.

– Его тут нет.

Чайник закипел; мне и невдомек было, до чего он шумный. Она только-только вынула из сумки какие-то шмотки – свой новый наряд, лежит на столе. Видать, мне показывать собралась. Или Божку. В руках у ней кофта в оранжевую полоску, Матерь мусолит на ней пуговицы так, что того и гляди краска облезет.

Снимаю чайник с плиты. Смотреть Матери в глаза я не могу. Она крутит головой, будто пытается разгадать загадку. Я завариваю еще чаю, втыкаю в мойку затычку, выливаю остаток кипятка на плошки и тарелки. Ставлю чайник на стол, но сам не сажусь. Не могу перед ней сидеть.

– Это Лена? – спрашивает. – Она тебя всегда обижала. В тот раз краской облила, на уроке изо. Шея, уши, даже кроссовки – все багровое было. Испорченное.

– Нет.

– Ну, хоть что-то. Она с ним невесть что могла сотворить.

Возвращаюсь к мойке, прыскаю жидкостью для мытья посуды. Чума вообще, как она превращается в пузыри, стоит только кран открыть посильней. Здоровенная копна пены прет вверх, каждый пузырек делится на уйму пузырьков помельче. Начинаю скрести первую кружку, и тут у меня в голове возникают какие-то слова.

– Я не знаю, как это сказать. Кажется, он, Батя, пришел ни ради тебя, ни ради меня. Или не только ради нас. Как и при жизни его есть другие, кому он тоже нужен.

– Как тебе это пришло в голову? – спрашивает.

– Так или иначе, его тут сейчас нету.

– Сейчас?

– И дальше не будет. Слушай, – я ей, пока смываю чашку под краном, а потом ставлю ее кверху дном на сушилку, – мне пришлось принимать решение. Я его толком не понимаю, но в том, что сделал, уверен.

Берусь за следующую плошку, и в голове моей делается яснее. Не все то, что произошло с Божком у нас с Летти. Но ясно, что я был прав. Прав по отношению к себе, к Бате. Но еще больше к Летти. Даже если оно неправильно по отношению к Матери.

– Я сразу это понимала, – она мне с эдаким театральным взмахом головой, а это означает, что она вполне в своей тарелке. – Во всяком случае, на этот раз я была готова, я знала, что оно не продлится вечно. – Она не бесится. – И где же он?

Блин. Этого-то я толком не продумал. Если скажу хоть что-то, придется выкладывать всю историю. Если и была у меня какая затея рассказать ей про Летти, она улетучилась. Никогда я этого Матери не скажу. Она либо уже знает, либо нет, и в любом случае, что тут рассказывать? Мне самому толком не известно, что произошло. Никому не известно, только Бате и Летти, а тот корабль давно уплыл.

– Тебе придется мне довериться. Он там, где ему надо быть.

Губы она складывает так, что дальнейшее может сложиться по-разному. Отхлебывает чай, пожимает плечами. И опять давай про свой отпуск. То, чего я боялся, проехали. Так вот запросто.

На каком-то рубеже в разговоре мы решаем перебраться в гостиную с бутылкой водорослевого шампанского. Она снимает с полок всякие свои штуки – склянки и безделушки, стеклянных зверьков, крутит их, трогает.

– С Берни все путем? – спрашиваю.

– Он в порядке. Хотя я без него заскучаю, если он там останется.

– Жуть как тихо тут будет.

– Кстати. Та ракета у тебя все еще есть? Из “Лего” которая.

– “Сокол тысячелетия”?[131] Ага, на чердаке. А что?

– Это для внука Айлин. Милый такой малыш, весь из себя англичанин. С ума сходит по всякому такому, я сказала, что пришлем ему.

– Но он же мой.

– Разве не ваш с Берни?

– Нет, я половину Берни выменял у него на мой “уоки-токи”. Я его, может, продам на “Сделке”[132].

– То ты весь из себя “я принимаю решения” и “доверься мне”, то тебя из-за старой игрушки жаба давит.

Помалкиваю. Она по-своему права. Но достает меня вообще-то другое. После всего, что за последние несколько дней произошло, для меня вроде как ничего не поменялось. Берни ухитрился найти работу в Лондоне и все такое, а я по-прежнему тут. Нисколько не лучше, чем когда я в прошлое воскресенье уехал.

– Не знаю, будет ли он у меня когда-нибудь, – говорю.

– “Лего”? – она мне.

– Нет, дар.

– Чего б тебе не перестать у себя же под ногами путаться и не радоваться тому, что есть? Мурт вот давеча говорил, до чего у тебя талантливые руки.

– Что он говорил?

– Да он все талдычит. Ему бы помогайло не помешал.

– А Лена как же?

– С нее толку, как с козла молока. Он устроит так, чтоб за ней приглядывали, но сам даже к свадебным туфлям ее на пушечный выстрел не подпустит. Чтоб ключи точить, надо темперамент иметь подходящий.

– Темперамент?

– Могут темные типчики надавить. Преступники. Каким бы ни было у ключей будущее, а спрос на обувь будет всегда. Кстати, об обуви: у меня три новые пары.

– Ты говорила, да.

Велит принести ее черную сумку с туфлями из прихожей. И печенье из красной сумки. Я все никак не успокоюсь и поэтому говорю:

– Знаешь, что меня достает, ма? Даже не то, есть у меня дар или нет. Я так никогда и не узнаю, как Батя думал – есть или нету. Потому что он… ну ты знаешь. Я никогда не узнаю.

– Он тебя любил, Фрэнк, а не всю эту чепуху про дар. И всегда хотел, чтоб не лежало на тебе то бремя, какое было на нем.

– В смысле?

– Его отец с ним обходился очень жестко. Билли поклялся, что ни одного из своих сыновей такому не подвергнет. И ты представь: первые близнецы на общей памяти, что с одной стороны семьи, что с другой.

Никто слова доброго о деде ни разу не сказал – за то, как он обращался с Батей. Роза и эта ее история про то, как отец в угольном сарае прятался, – это у меня в голове сидит всю дорогу. Видать, будь здоров как боялся Батя своего отца.

Наваливаюсь на печенье, а Матерь расхаживает передо мной в новых полусапожках. На том, что она пытается сказать, я никак не могу сосредоточиться. Ну да, наверное, близнецы – дело необычное, но по городу их есть сколько-то. Сапожники Фонси и Алф, идентичные. Каванахи… кто еще?

Если у Бати где-то уже был ребенок, может, он… в голове у меня начинают складываться и вычитаться цифры. Если добавить еще ребенка… а если его не было? И это помимо того, что вот добавлю я Берни, а потом опять его вычту, а если принять к сведению то, что Скок сказал, то у меня тут дробные сыновья получаются.

И тут я опять вспоминаю ту комнату, спальню Летти, и то чувство – что я легчайшая версия себя самого. Будто я – ничто, сплошной воздух, одно дыхание. Может, если вдуматься, только в этом и разница между жизнью и смертью.

Матерь треплет меня по голове.

– Ты глянь, Фрэнк. Такие удобные, хоть и чуток каблука есть. Думаю завтра вечером их надеть.

– Ага.

Она набрасывает на плечи какую-то шаль – сплошь яркие краски, бахрома и кисти. Добыла ее на каком-то здоровенном уличном базаре на сотни прилавков.

– Вы не хотели меня рожать, да? – Вдруг откуда ни возьмись вылезает вот такое.

– Что ты городишь? – говорит она, а сама все еще собой любуется.

– Вы собирались шестерых заводить. Детей. Сыновей. Не меня. Он не хотел седьмого. Не хотел потакать своему отцу.

– Если честно, левый мне пытка крестная, – говорит и садится на диван. – Может, отдам их Сисси. – Наклоняется, расстегивает на сапожках молнии. – Очень низко это – говорить такое об отце. Знал бы ты, каким твой дед был, ты бы понял, почему твой отец не хотел, чтобы такое продолжалось. Мы не хотели. Перебор это. Когда мы с отцом познакомились, последствия давили на него тяжко. В самый день нашей свадьбы он вбил себе в голову, что навлек на нас бурю. Чье-то проклятье, с кем он нехорошо обошелся. Может, даже отца его.

Тут я на минутку затыкаюсь. Чудно́е совпаденье: об этом самом урагане я уже дважды за несколько дней слышу. Но мысленно меня тащит прямиком обратно к тому, что, как я теперь отчего-то знаю, правда.

– Вы меня не хотели.

– Нет, Фрэнк. Не в ту сторону тебя несет. Мы не хотели сына, до конца дней его завязанного на цифре “семь”. Но к тебе, Фрэнсис Уилан, это никакого отношения не имело, поскольку о тебе мы ничего не знали. Мы не знали даже, что ты существуешь. Не было у меня времени бегать по врачам – пятеро сыновей под ногами путалось. Когда ты выскочил вслед за Берни, это было чудо. Твой отец счел это знаком.

– Знаком чего?

– Знаком того, что жизнь не заставишь течь по своему выбору. В некотором смысле ты дал ему свободу. Для нас с отцом вы с Берни были подарком лучше не придумаешь.

И словно он опять здесь, в этой самой комнате, а мы опять дети – Батя вальсирует с Берни на руках, а я стою на столе и дирижирую музыкой из проигрывателя; когда мелодия завершается, Батя мне кланяется. А следом сгребает и меня, теперь по одному из нас у него в каждой руке, и он кружит нас.

– Он каждую косточку твою любил, – она мне.

Открыла только что еще одну пачку печенья.

– Попробуй вот эти, Фрэнк, – говорит. – Это что-то с чем-то.

С первого же кусочка мне ясно, что это прям открытие неизведанного.

– Вечно что-нибудь новенькое, а? – Матерь мне. – Надо отдать должное Ричи Моррисси: уж он-то не боится нетореных троп. Имельда говорила, ну кто, дескать, будет покупать эти мюсли, из упаковки всего пара плошек получается?

– Мюсли бывают годные. Домашние во всяком случае.

– А сейчас с полок улетает. Знает он как-то, что людям хочется, еще до того, как они это сами поняли.

– Классно они хрустят, эти печенья.

Сижу слушаю все, что она мне выкладывает о том, как они с Берни ходили смотреть Букингемский дворец, и что королева по каким-то своим соображениям стояла у себя в вестибюле, и расстояние от главного входа, где Матерь с Берни были, до ее двери – всего-то длина нашей улочки. И что у Айлин электронные приборы для всего: робот-веник, всякие хрени для фитнеса, машинка для попкорна и какая-то умная кость для собаки. Пытаюсь представить Айлин на занятиях с обручем. Это ее страсть. Батя бы крепко поржал.

– Из чего оно, скажи еще раз? – я ей.

– Пекан, карамель, а еще знаешь, по чему все сейчас с ума сходят?

– По чему?

– Ты как раз пробуешь. По морской соли. Кто б мог подумать? Она во всем. Ее чуть ли не в чай теперь кладут.

– Но дельно же, а?

– Это уж точно, – Матерь говорит и слюнит палец, чтоб собрать крошки с подола. – Никогда не знаешь, что окажется дельным, но не просто же так Господь создал морскую соль. Я валюсь с ног. Пойду рухну.

Проходит она мимо, а я спрашиваю, чего это она не орет на меня за то, что я Божка отдал.

Она останавливается, опирается о спинку моего кресла.

– Когда он в первый раз ушел, я много месяцев покоя не находила себе от того, что хотела ему сказать.

– Ты не поспрашивать его хотела? – говорю.

– Нет. Не было у нас с твоим отцом никаких больших тайн. Ни один из нас не идеал. Но мы старались изо всех сил. Он был какой есть, и я смогла быть собой. Шин э[133].

Я обмякаю в кресле. Раз нет у нее сожалений, то и ладно.

– Когда объявилась эта статуэтка, я что-то разглядела – может, просто хотела разглядеть. В тот первый вечер я ему выложила все, что только могло прийти в голову.

– Ага.

– Но покоя не было: что-то во мне не укладывалось. Наутро на работе я оказалась в холодильном отделе, хотя по графику была Имельда. У ней экзема, и она нашла способ увернуться от дежурства. Сам знаешь, я терпеть не могу большие варежки, и я пар спускала и представляла, как расскажу Билли. Вернулась домой, принесла его к себе в комнату, поставила на туалетный столик.

Она умолкает, качает головой, будто пытается что-то вытряхнуть.

– Много разного пережила я, Фрэнк, – за пределами обыденного, но то было так странно. Поставила я его на туалетный столик. Разговаривала. И вдруг смотрю в зеркало, а фигурка смотрит туда же, и у нас взгляды встретились. Иисусе Христе, мне почудилось, что твой отец мне улыбается. Не могла взгляд отвести. Плакала, Фрэнк. Показалось, что он подмигивает. Не могу объяснить, но его не стало. Я опять глянула на него, а не на отражение. Нет. Ничего. Я все говорила, но знала, что говорю с самой собой и только.

Умолкает, просто глядит куда-то, будто он ей в глаза смотрит. Хочу сказать что-нибудь, как-то утешить ее. Но если расскажу ей про комнату Летти, и про зеркало, и про глаза, придется вываливать вообще все, что случилось.

– Чего ты мне тогда задвигала про его дух или что там было? Чего прятала под беседку?

– Ну, я ж не собиралась позволить этой мадамочке Лене взять верх. Как Бог свят, Фрэнк, я чувствовала целиком и полностью, что в тот первый вечер у Мурта отец в той статуэтке был. А потом не знаю – то ли в статуэтке что поменялось, то ли во мне.

Она решила, что пока они с Берни в отъезде, он мне составит хорошую компанию. Может, это ее вера меня убедила. Не знаю, чувствую я себя сейчас глупее или даже увереннее в том, что я был прав. Но я что-то чувствовал – какую-то связь, что превосходит воображение. Батя там был. Он привел меня к Летти, и по крайней мере ей будет не так одиноко.

Матерь треплет меня по макушке.

– Не нужны никакие гаданья на заварке и никакие статуэтки, чтоб поболтать с отцом. Заходя в автобус, я ему рассказывала о Барри Долинге, как он на прошлой неделе пар спускал насчет того, что картошка приезжает в Карлоу из Израиля, – обычная чепуха. Айлин с ее обручем. Так или иначе он всегда будет рядом.

Она двигает наверх, а я возвращаюсь в кухню хлебнуть воды. По ночам, когда все уходят спать, тут бывает мило. Стол и стулья тебе чуть ли не улыбаются, говорят: “Чего б тебе не зайти да не отдохнуть немножко?” На мойку прямо-таки серебряный свет падает. И правда: в окно видать полную луну. Сушилка – как наледь с несколькими перевернутыми кружками, которые я перед этим сполоснул, ждут, когда за завтраком их поднимут и вновь польется в них горячий чай. Усаживаюсь на минутку за стол. Чудны́е штуки кругом разложены, Матерь небось из сумки подоставала. Магнит на холодильник с красным автобусом и медвежонок Паддингтон. Вид у него зловещий – края шляпы заострились от лунного света.

Беру медвежонка. На долю секунды вижу, как его руки держат медвежонка за лапы: руки в ссадинах на костяшках, глубокие борозды от жизни, проведенной в тяжком труде на износ. Обычные, но особенные. Батины руки, точняк.

Волчья ночь

Хотя просыпаюсь я назавтра довольно поздно, слышу, как Матерь все еще похрапывает. Ухожу с чаем и сигаретой в сад, сидеть в беседке. Берни частенько пропадал на целую ночь или уматывал из дома до того, как я проснусь, теперь я знаю, что он уехал, и все по-другому. У них там в Лондоне, кажись, кракь что надо.

Может, как получу свои деньги от Скока, я к Берни съезжу. Не прочь повидать его лицом к лицу. Интересно, что он обо всем этом скажет: о Божке и о Летти, о Чудси и его заведении, о Розе и миссис Э-Би и их банных шалостях. А еще та каменная чаша со светящейся живностью – чума, такое не выдумаешь.

Смотрю на окно спальни Берни и даже вполовину он меня не раздражает так, как раньше. Если врубиться в то, что Тара тогда вечером говорила насчет того, как ее бабка умственно исчезает понемножку, хотя тело все еще вот оно, – гаснет так же, как надвигается ночь. Про Берни я всегда говорил одно: он такой, какой есть, и всегда знаешь, с чем имеешь дело. Я знаю, что это не на сто процентов точно, и все же, наверное, он станет еще больше собой, пусть и по-странному. Более верным себе или типа того. Может, я тоже становлюсь все больше собой, как бы оно там ни смотрелось.

Слышу, Матерь зовет меня в дом. Возится на кухне, раскладывает на столе кусочки серой лохматой ткани.

– Ты уже встал, – говорит. – А мне только что Сисси позвонила, у нас аврал.

У кого-то из родителей истерика, потому что для костюмов хора они использовали настоящие кроличьи шкурки. Только воротнички и ушки, между прочим, но их придется заменить на искусственный мех.

– Двое из них веганы.

– Дети? – спрашиваю. – Им сколько лет?

– Слишком мало для всей этой дребедени.

Беру со стола брелок – кроличью лапку.

– Падди Курран дал мне их парочку вместе со шкурками, – она мне. – Сисси собиралась вручать их как призы. За лучшее поведение. Теперь все кувырком. Может, погодя прихвачу леденцов на палочке.

Лапка на ощупь приятная, мех сходит на нет ближе к когтю. Сую в карман.

– Чем собираешься сегодня заниматься? – она мне.

– Особо ничем. Двину где-то в пять. В этом году лук устраивают пораньше.

– Может, из-за света.

– А что из-за света?

– Как стемнеет, они все освещение выключат вдоль Баррак-стрит и Туллоу-стрит, даже в магазинных витринах, все уличные указатели, вообще всё, а затем какая-то знаменитость щелкнет большим тумблером и включатся вся эти старомодные огни.

– Что за знаменитость?

– Да этот шляпный дизайнер, Лоренс Коннелл? Они целый спектакль собирались закатить, с речью Парнелла и прочей свистопляской, но оно тоже не сложилось.

– Какого Парнелла?

– Чарлза Стюарта. Это он электричество в Карлоу принес изначально. Великий электрификатор. Но все деньги потратили на деревья.

– На деревья?

– Ту аллею деревьев от Скотного рынка до “Шика и мелочей” всю пришлось спилить. Голландская болезнь.

– По идее, от такого страховка должна быть.

– Короче, я пошла, – говорит Матерь и собирает свою сумку с шитьем. – До скорого, сын. – И выметается через заднюю дверь.

И дом опять в моем распоряжении. Ухожу в гостиную, смотрю, что там по ящику. Ничего особенного, как обычно. Выгребаю все из рюкзака и нахожу там в переднем кармане вырезанную Кати Тейлор. Пристально гляжу ей в глазницы, подмигиваю – ответить на это она не может, – а следом подношу зажигалку к ее ноге и бросаю в камин. Ухает огонь, бумага скручивается, листок белого пепла скользит по решетке. С этим покончено.

Около двух налегаю на упаковку рыбных палочек и печеной картошки. День, кажется, тянется и тянется. Если без работы и без Берни оно будет вот так, может, я и узнаю, нет ли у Мурта чего для меня в смысле занятия.

Получаю сообщение от Скока – спрашивает, все ли сложилось прошлым вечером с Матерью. Машину он вернул и хорошенько ее вымыл; хомячиха выдала восьмерых малышей, ни одного не съела.

Два пропущенных звонка от Берни. Беру банку колы из холодильника, усаживаюсь в кресло, звякнуть ему.

Он мне с ходу выкладывает про свою работу в больнице и про какого-то начальника, которому он нравится, – испанец вроде. Показывал Берни, как мыть туалеты, рукомойники и всякое такое, они там ого как серьезно к этому относятся, не просто быстренько протер и свободен. Тот начальник его вдался во все подробности, будто ирландцы за всю жизнь сроду нигде не прибирались.

– Думаешь остаться? – спрашиваю.

– Не. Я с собой почти никаких шмоток не взял. Хочу обратно в колледж. Но сперва подзаработаю чуток наличных.

От того, что он вернется, мне легче. Дальше он задвигает про какой-то клуб, куда собирается в следующие выходные. Какие-то его друзья из Килкенни приехали на лето – он, может, с ними поселится.

– А что Матерь сказала, когда ты ей выдал? – я ему.

– Что?

– Ты ей не говорил, что ли?

Он пускается рассказывать, как у них не было толком времени наедине, чтоб поговорить, как он не хотел ее расстраивать в отпуске.

– Поговорить у вас не было времени? Да вы четыре дня вдвоем провели.

– А если она не захочет со мной быть рядом? Такое случается, знаешь.

– Херня какая.

Даже если б он наизнанку вывернулся, Матерь все равно б его от себя не оттолкнула. Может, поставила б его на полочку к себе и разговаривала с ним каждый день. Не то чтоб Берни под плинтус прятался насчет всякого такого: когда вышел из чулана, он чуть ли не рекламную страницу в “Националисте”[134] выкатил.

– Рано или поздно сказать что-то придется, – говорю. – В конце концов, лучше побыстрее с этим развязаться.

– Ты не врубаешься, Фрэнк. Я видел, как она реагирует на транс-людей, когда их по телику показывают, – что это какой-то бред или типа того.

И не подумаешь, что ему не насрать, кто там что думает.

– Серьезно? Это чистая непросвещенность, Берни. Все, бывает, смеются над чем-то, не задумываясь. Она просто не задумывается, вот и все.

Он у себя в телефоне накрепко умолкает, будто ждет, чтоб я что-нибудь сказал. Я не знаю, что говорить. Типа, всему белу свету ясно, что Матерь в Берни души не чает.

– Ты не те другие люди, Берни. Ты семья, что б ни случилось.

Он ходит вокруг да около, пока не выдает, что́ у него там в голове засело. Выясняется, что много лет назад он сказал Бате и думал, что Батя передаст ей. Когда этого не случилось, Берни принял это за знак, что ей не понравится и поэтому Батя не стал ей рассказывать. А потом случилась та авария, и Берни почему-то все никак не мог сказать ей сам. Застрял. Мы все застряли. Не врубаюсь я в то, о чем он толкует. Пересказываю ему наш с Муртом разговор, как Батя ждал, пока не почувствовал, что Берни готов сам Матери все выложить. А потом отца не стало.

– Нам куда хуже бывало, – говорю. – Ты ж не помираешь.

– Вообще-то я вчера думал, что того и гляди помру. Не предполагал, что они меня на полотер поставят спозаранку. – Снова он в своей тарелке, рассказывает про тот бар, куда после работы пошел, там дешевые коктейли кружками. Наутро смерть.

– Ты в курсе, что я тебе просто по ушам ездил? – он мне.

– Что?

– Насчет того, что у тебя дара нет и все такое.

– Не то чтоб меня колыхало.

Думаю про это сейчас – и меня правда не колышет. Может, кто угодно способен лечить бородавки и сыпи, если заморочиться на это, но многие ли заморочились попробовать? И я вроде как начинаю догонять кое-что из того, что Батя говорил. Типа вся штука в том, чтобы хватало смелости оставаться рядом с человеком и его бедой. Ясное дело, я такого делать не буду, если завалится ко мне какой-нибудь парняга со здоровенной опухолью в полбашки. Но есть по крайней мере пять разных видов лишая, а бородавки способны человека доканывать, если разбушуются.

– Тебя развести проще, чем сахар в чае, – говорит.

– Погодя двину в город. Волчья ночь.

– Знаю. Первый раз пропускаю.

– Оно все равно не так уж важно.

– Запиши мне волчий клич. Обожаю эту часть. До скорого, бро.

– И тебе до скорого, бро. В смысле…

– Да нормально.

– Я за тебя.

В этот раз я на полном серьезе.

* * *

Пока мы росли, столько суеты вокруг Волчьей ночи не было. Возле эстрадной ракушки показывали инсценировку охоты на последнего волка в Ирландии и его убийства. Но постепенно все это дело набирало масштаб, и начали перекрывать главную улицу, и устраивали погоню, и все завершалось праздником в центре города. Теперь стали добавлять то и се, чтоб получался фестиваль. Украшают все пабы, приглашают туда группы играть. Звериный маскарад, фейерверк, кейли[135] с танцами и поедание лука.

Вообще-то, если вдуматься, последний волк не мог знать, что он последний. А потому, когда хор вместе со всем городом поет счастливый волчий припев, будто волк что-то празднует, смысла в этом ни шиша. С чего волку праздновать рассвет безволчьей эпохи в Ирландии? Или оплакивать свою последнюю ночь на земле, когда он этого знать на самом деле не мог. Ни начала, ни конца знать невозможно, особенно если ты внутри.

Двигаю в город, там каждое заведение так или иначе украшено, улицы бурлят. Вдоль реки прорва прилавков с едой и всякой мелочевкой, а за площадью выставлены качели с каруселями.

Замечаю Лену и компашку чудиков – у них стол завален всякой херней; ну хоть Божка не угораздило. Ныряю к крыльцу “Хмурого”, чтоб от нее спрятаться. Мурт, видать, уговорил ее не лезть с этим барахлом к нему в витрину. И на том спасибо.

Нахожу Скока и ребят в пивной палатке у Замкового холма. Конечно же, на Скоке ошейник в розовых огоньках и волчьи уши – такие тут выдают. Он уже гудит по полной, рассказывает всем про “Бодегу Чудси” и про Милу.

– Как дела? – спрашиваю.

– Годно. – Его прет, потому что он кой-чего только что узнал. В этом году пивоварня собирается устраивать поедание лука во всех своих пивных палатках на всех музыкальных фестивалях и победителя приглашают ездить по всем соревнованиям, это как приз. Бесплатные проходки на всё.

– Ты прикинь, Фрэнк. Можешь быть моим сопровождающим. Я написал Миле. Она уже добыла билеты на “Ныряем вживую” в Бэрдстауне. Эпичное будет лето.

Уж кто-кто, а Скок движуху устроит по-любому, даже без денег и без работы. Класс.

Успеваем закинуться парочкой пива – и нам пора. На сцене дожидаются два ведра лука. Обычный вариант. Для финала какой-то парняга из Клонегола растит особо зверский лук.

Замечаем Матерь и Сисси Эгар – они ведут по улице стайку детишек-волчат. Матерь показывает Скоку два больших пальца. Удачи ему подходит пожелать куча народу, все выдают волчий клич. Скок очень популярный чемпион. В прошлом году приехал этот пацан из Туллоу, какое-то соревнование на самый железный желудок выиграл в колледже в Дублине. Он и четверти ведра не одолел к тому времени, когда Скок остатки своего лука у себя из зубов уже выковыривал.

Мы с ребятами занимаем хорошее место у сцены.

Выходит Харри Моррисси и объявляет начало финала-2017:

– Прочесав все пабы и бары графства, мы свели все к четырем финалистам.

– Да больше никто не заявился, брехло ты собачье, – орет Лось.

Харри не обращает внимания.

– Итак, двое против двоих в первом раунде, гранд-финал – в восемь ноль-ноль. Лук предоставлен супермаркетом Моррисси. Приз – двести пятьдесят фунтов, ящик “Скалатера” и бесплатные проходки на все большие музыкальные фестивали. Представлять наше графство и наше пиво. Правила вам, ребята, известны: ведро зеленого лука, мытого и чищенного, побеждает тот, кто доест первым.

Тут Скок и этот второй молодой парняга, настоящий дылда, подходят к столу. Никогда этот парня раньше не видел. Рыжие кудри, длинный нос чуть ли не до губы. Похож на здоровенный оранжевый рожок с фруктовым льдом.

– Участникам позволяется одна пинта пива и сколько угодно воды. Пиво в этом году – индийский пейл-эль “Скалатер”. – Хэрри ставит два блестящих ведра на стол, из ведер выглядывают зеленые луковые стрелки. Вываливает по горке на каждую тарелку. – Слева Скок Макграт, прошлогодний чемпион, справа – Подж Маккуэйд, из самого Хакетстауна[136]. На старт, внимание, марш. Если соберетесь блевать, бумажные полотенца и тазы – у ваших ног.

Чумовое дело каждый раз – наблюдать, как Скок умеет это жрать. Отхлебывает пива и приступает. Второй парень режет лук ножиком помельче и кладет кусочки в рот понемногу. Ему б разогнаться, а не то разгромят его в пух и прах. Скок одолевает первую горсть.

Толпа все заполоняет, и друганы нашего Поджа рядом с ним, подбадривают воплями:

– Давай, Подж, жми!

Скок останавливается, закидывает в себя полпинты пива. Лицо у него краснеет, и он жутко срыгивает. Странно.

– Все путем, Скок, – ору. Он мотает головой, словно чтоб прояснить ее, запивает водой и берется за следующую горсть. Глаза у него слезятся. Жует он очень медленно, а следом вытаскивает изо рта несколько ростков, полупрожеванных. Чего он дурака валяет? Гляжу на другой край стола. Дружочек наш Подж продолжает, по чуть-чуть на тарелке, режет на кусочки, кладет в рот эдак понемножку.

Скоку трудно. Что-то не так. Он все пьет и пьет, а на горку перед собой едва ли посягнул вообще. Толпа считает, что он дурит, шутки шутит над дружочком Поджем.

– Давай уже, Скок! – ору опять. – Налегай!

– Дерни пива! – орет Лось. А следом мне говорит: – Что за херня-то? Я пятьдесят фунтов поставил на то, что он прошлогоднее время улучшит.

Скок, считай, жевать вообще перестал, а у второго всего на один заход осталось. Прежде чем взяться, он смотрит на Скока. Не улыбается, гаденыш, но расслабился. Ест последнюю горсть, будто это картошка или типа того. Скок же все пытается, рукой пробует запихивать зелень в рот, но проглотить не может.

Как только Маккуэйд зачищает тарелку – мощно отхлебывает “Скалатера” и смотрит на Харри, чтоб тот объявлял. Я тоже гляжу на Харри. Тот болтается сбоку сцены, но деваться некуда. Звонит в колокольчик на дальнем конце стола.

– Победил Подж Маккуэйд.

Вижу, Скок наклоняется, отрывает несколько бумажных полотенец и сплевывает что у него там осталось во рту. Пожимает дружочку Поджу руку, пожимает руку Харри и по-быстрому спрыгивает со сцены.

Начинают прибирать и обустраивать все для следующих двух участников. Я думал, посмотрю, кто будет противником Скока, но вышло иначе. Лось с парнями уходят в пивную палатку. Я подбираюсь поближе – узнать у Скока, что стряслось.

– Какого хрена, Скок?

– Да все этот дурацкий блядский порошок.

– Ты о чем?

– Да нос у меня. Не могу.

Он убит. И тут до меня доходит. Ну конечно. Поскольку он не чуял запаха, он не чуял и вкуса. Поэтому жрать мог что угодно – острое карри, сырой репчатый, ведро зеленого.

– Теперь понимаешь, как это на вкус – полный рот лука?

Кивает, несчастный, как тяжкий грех.

– Впервые в жизни.

Не знаю, что тут сказать. Бредем к каруселям, помалкиваем. Хочу прокатиться на “Вальсе”. Но Скок все еще жуть как не в себе из-за лука и хочет пинту. Говорит, у него рот жжет, но, по-моему, он просто хочет побыть один.

Стоя один в очереди на “Вальс”, чувствую себя не пришей кобыле хвост. Слышу, как на главной сцене возле старого почтамта начинает играть какая-то группа. Хорошо играют. Выпадаю из очереди, иду туда.

На площади давка; остаюсь на краю толпы. И не подумаешь, что группа – всего-то школота: у солиста голос такой, будто он смолит по сорок штук в день. Видно хорошо, только меня кто-то толкает в коленку. Смотрю вниз, а там тот пацан с лишаем. На нем полный волчий наряд, и в коленку он меня тыкает игрушечной стрелой.

– Полегче давай, – говорю.

– Сам полегче, Гарри, блин, Поттер, – говорит и лицо прямо-таки грозовое строит.

И тут вдруг объявляется Джун у него за спиной, отнимает оружие.

– Ну-ка, Конор, – она ему, – хуже самому себе не делай.

Он уступает неохотно, лук не отдает.

– Да он просто дурил.

– А, это ты, – говорит. – Привет.

– Как дела?

Группа доигрывает, и я вижу у сцены детский хор, готовятся выйти.

– Тебе пора, – говорю пацану.

Он гадко зыркает на меня и принимается тыкать себе луком в ногу. Лук пластиковый и сломается минуты через две, никакого серьезного ущерба. Пока пацан себя пыряет, Джун рассказывает, что на последней репетиции Конор решил, что девочки смеются над ним, и одну сшиб с ног. Вот так и упустил свою удачу выйти перед всем городом в искусственных мехах и повыть по-волчьи с полусотней других детей. И Джун теперь при нем лично весь вечер. Сдается мне, он все это специально подстроил.

Достаю кроличью лапку-брелок.

– На.

– Что это?

– Кроличья лапка.

Он тянет руку потрогать.

– Настоящая?

– Ага, сто процентов. Мать моя шила костюмы. Все на кухонном столе. Отрезала им лапы и головы, сдирала шкуру с тушек, как нефиг делать.

Пацан потрясен.

– Это на удачу, между прочим, – говорит Джун.

– Не для кролика, – говорю ей и жалею тут же, что не помалкиваю, а болтаю всякую херню. Но помалкивать не могу. Если перестану разговаривать, она может уйти. – Как так вышло, что ты на выходных тут? – говорю.

– Осталась на фестиваль, много всего о нем слышала. И у меня в воскресенье матч.

– Ой да, камоги.

– Откуда ты знаешь? Ты еще и ясновидящий?

– Нет. В смысле, ты сама говорила. – И тут я понимаю, что нет, не говорила, это мне Скок сказал. Теперь она решит, что я навязчивый.

– Разве? – она мне. – Матч на самом деле против “Ныв Бридь”[137]. Это ваша местная команда, если ты не в курсе.

– Хорошо их знаю. Классная будет игра.

Стоим еще минутку, смотрим, как дети выстраиваются на сцене. Вижу Матерь и Сисси – они хлопочут, подправляют последние огрехи.

Пацан будь здоров как зачарован кроличьей лапкой, то приделает к петле на ремне, то опять отцепит. Засекаю, как он трет ею себе щеку. Видит, что я на него смотрю, скашивает глаза к переносице. А дальше я замечаю Скока – он бредет к нам, и вид у него несчастный.

Встает рядом со мной.

– Желудок никакой, – говорит и тут замечает Джун. Приосанивается. – Как дела?

– Хорошо, – отвечает.

– Рад, что мы на тебя наткнулись, – он ей. – А то я так набрался в прошлую пятницу, что потерял ту бумажку, которую ты мне дала.

– Правда? – она ему.

– С твоим телефоном, для Фрэнка. Он тебе сказал, что завтра вечером у “Хмурого” совершеннолетие отмечать будут, – если рядом окажешься? Или кто-то из твоих друзей?

– Нет, не говорил. – Джун смеется. – Ты ему личный секретарь, что ли?

– Ему б не помешал, это уж точно.

Пацану неймется, он толкает людей, стоящих перед нами.

– Нам пора, – говорит Джун. – До завтра?

– Однозначно, – говорю.

Они уходят, и Скок опять понурый. Хочет упиться в хлам – и оно понятно. Берем по пинте в “Хмуром”. Замечаю у бара здоровенного волосатого парнягу с работы Джун. Он машет нам, и я чувствую, что обязан кивнуть в ответ. И вот он подхватывает свою пинту и чешет к нам. Вряд ли Скок в настроении тусоваться.

– Все путем, – говорит.

– Как дела?

– Хорошо. Пришел подготовить желудок к финалу, а? – он Скоку такой.

– В смысле?

– Я твой противник, братан. Поедание лука – международный поединок. Ирландия против Австралии.

Скок в кои веки притихает намертво, поэтому влезаю я.

– Он не вышел в финал. Ты перепутал, видать. Там этот, другой, рыжий парняга.

– Тебя разве ребята-пивовары не нашли?

– А чего?

– Ты опять в игре. Участвовать можно только старше восемнадцати – чтоб на фестивали ездить, пиво продвигать и все такое. А тому пацану всего шестнадцать. Он по братниным документам влез. Со всеми бывало, верняк? До скорого, братан.

Жду, пока он не отойдет подальше, повертываюсь к Скоку.

– Ты в игре.

– Ага. – Лицо у него как поротая задница.

– Что такое? Ты в финале.

– Башку свою, блин, включи, Фрэнк. Не могу я. С работающим носом – не могу.

– Иди-ка сюда. – Беру наши стаканы и тащу его на улицу в тихий угол в зоне для курения.

В прошлое воскресенье, когда я на сто десять процентов не хотел копаться в Батином прошлом – после того, как мы уехали от Розы, – все могло там и кончиться. Это Скок меня дожал. Понятно, что отчасти дело было в том, что ему хотелось покататься на машине Рут, но он и ради меня это сделал. Чтоб я шевелил поршнями. А теперь, если я смогу его уговорить, что на самом деле не может он ни нюхать, ни чувствовать вкус, он опять будет в седле.

И я объясняю ему эффект плацебо – то, что мне Берни на прошлой неделе задвинул. А потом начинаю выдумывать всякую хрень про порошок: Роза сказала мне, что миссис Э-Би делает свои снадобья из приправ, какие у ней на кухне в “Доме кимчи”, а женьшень тот – всего-навсего корейский эквивалент соли. Я даже выкатываю ему целый список выдуманных запахов: на Чудси был женский парфюм; мидии на вкус были сладкие, как клубника; от Божка странный химический дух пер, особенно в машине.

– Ты ничего из этого не учуял, а, Скок?

– Нет, но как же тогда быть с тем, что я этот лук сейчас чуял? – он мне. – И то, что я по запаху уловил. Море и Милу.

– Ага, ты слегка унюхал душок лука, все верно, – просто память о нем с тех пор, как был малявкой. Это все у тебя в голове. Оно тебя туда потащит, но ты сопротивляйся и до конца не иди. Соберись. Верь мне, Скок. Я знаю, что ни запахов, ни вкусов ты не ловишь.

Хотя б не спорит; осмысляет то, что я сказал.

– Слушай, – говорю, – ты же сам говорил. У тебя в мозгу хорошие запахи сидели всегда. Выйдешь на сцену – думай про “Бубенцы”[138].

– Что за херь?

– Ну, твой любимый запах: Африка, монахиня. Покойники.

– Мирр. “Три царя мы”.

– Типа того. Унюхай вот это. Это твой личный… – К чему я клоню, я и сам не уверен.

– Мой личный талисман, – он говорит.

– Точно.

Кажется, повелся. Плечи расправил, а сам трясет телом, как боксер, когда надо расслабиться. Я знаю у него этот вид: мало кто так умеет устроить перезагрузку своим чарам. Поднимает стакан.

– Фрэнк, я всегда это знал.

– Что?

– Уже говорил и скажу еще миллион раз: есть в тебе волшебство. Без вариантов.

Топаем по улице, а я думаю себе, что вариантов тут может быть и два, и семь, и восемь, или шесть с половиной, но, блин, по крайней мере по луковой части у нас теперь порядок. И завтра вечером я увижусь с Джун. А еще с кучей прочего народу, скажем честно, но все равно. Божок, Батя – в типа счастливом “долго и счастливо” с Летти. Хотя и задумаешься вроде, где оно, это долго и счастливо, особенно в смысле Бати? Новое начало под самый конец.

В какую бы там сторону эта мысль ни направлялась, она целиком тонет в звуках, какие прут из каждого матюгальника по всему городу, отскакивают от стен, отдаются эхом от реки, взлетают в небо. Это звук пятидесяти малолеток, воющих волчьим хором. Скок тоже подтягивает, трясет головой, как сумасшедший, и все вокруг подхватывают – скулят и завывают.

Бросай думать, Фрэнк, говорю себе. Берись да делай – или просто будь. Ну или хотя бы не тяни. Запрокидываю голову и повторяю за Скоком – и за всеми остальными. Я самый последний волк, вою так, что душа вон, не ведая и не тревожась за то, начало это или конец.

Нет ничего слаще любви

Вот она, повесть, что не увянет.

Вот она, песня, какой нет конца…

Когда жизнь завершается грудой осколков, каждый осколок становится сам себе повестью. Один осколок застревает в чьей-нибудь еще истории: твое завершение может стать частью чьего-то начала, а может осесть где-то на середине. Другой отпадает; какие-то взмывают вверх, на миг ловят свет, и мы гадаем, что же это было, что мы увидали?

Пусть повествованье ведет тебя домой. Рано или поздно и сам становишься для повести избыточным. Ты теперь персонаж чьей-то еще памяти, воображения. Слова – обрывки байки; это слушатель стягивает их воедино, извлекает то, что сам пожелает, добавляет свои сплетенья. Такое мне думается тут, в тишине спальни у Летти. Как сказал Фрэнк, она простая, как монашеская келья, но что с того. Мы могли б сидеть в гостинице “Грешэм”, мы с Летти, попивать вечерний чай или лететь над горой Лейнстер на воздушном шаре, и ни единой заботы ни у нее, ни у меня. Это последний наш с ней виток.

У нас свой ритм и распорядок. Целая жизнь, проведенная за уборкой, оставила в уме Летти борозду, и все слова кувырком и вперемешку. Текут себе, потоки заточенья и одинаковости, пока наконец не набирают, слившись, силу и не выплескиваются в открытый зев океана. Жуть до чего абстрактный это способ говорить о работе.

По правде же, нет ничего предметнее работы, хоть латай бреши в дороге, хоть стену строй, хоть подтирай, мой и прибирай за другими. Но работа может стать и эдакой молитвой, если принять ее отпечатки; когда все остальное у тебя отнято, он возносится к небесам – честный труд твоих рук. Опять и вновь; заново и по новой, то же опять и опять заполняет тело, опорожняет ум и утишает его, расчищает место, и вот она ты, вернулась такая же красивая, как в тот день, когда я впервые увидел твое лицо, подумал, сердце у меня сейчас… ее самость сияла изнутри вовне, задолго до того, как волосы напитались сединой, пальцы замкнуло внутрь, спина сгорбилась.

* * *

Она забирает меня со столика на кровать. В среднем ящике – стопка ветоши, чистить всякое. Для полировки моей черепушки – квадрат, вырезанный из старой зеленой простыни.

Раскачивается, полирует мне макушку, трет глазницы – бережно, будто готовит покойника.

Есть некая вариация жизненного напева, что звенит меж нами, в него вплетаются голоса бесчисленных эпох, по временам галдят они грубо, как грачи, но иногда мелодии слаще и не услышишь.

Ее разговоры плавают среди сотен неразличимых дней, каждый подобен предыдущему и последующему. Вечно звонят колокола, громыхают к подъему, к отбою, к еде, к молитве, к работе, к перерыву. Как в пустынном пейзаже, ничто, кажется, не шелохнется, и все ж она сосредоточена на зеленом ростке, что пробивается сквозь сухой песок. Может, это всего-то горсть лепестков, что она собрала с букета у ног святой Терезы, спрятала в карман фартука, а может, блеск пола в трапезной – будто в великолепной бальной гостиной. В это утро она возвращается к некоему вторнику, после того, как больницу закрыли и Летти недавно “декантировали” сюда, в этот домик. Декантировали… наводит на мысль о глиняном кувшине с синей глазурью и мелкими красными цветиками вдоль широкого горла, в него льется красное вино. На этом рубеже приют пустовал уже много лет, но они позволяют Летти приходить туда раз в неделю – прибираться в необитаемых комнатах.

1 Рекламный слоган американской торговой марки “Залог” (Pledge, с 1958) компании “С. К. Джонсон и сын” (осн. 1886).

1 Clorox (с 1913) – торговая марка чистящих средств, исходно смесь хлорки и соды, принадлежит одноименной американской компании (осн. 1913).

1 Отсылка к песне Stormy Weather (1933) американского композитора Хэролда Арлена на слова Теда Колера.

1 Отсылка к песне Raindrops Keep Fallin’ on My Head (1969) американского композитора Бёрта Бакарэка и поэта-песенника Хэла Дэвида для кинофильма “Буч Кэссиди и Сандэнс Кид”.

2 Строка из Апостольского Символа веры.

3 Отсылка к песне Cheek to Cheek (1934–1935) американского композитора Ирвина Берлина, сочиненная специально для Фреда Астера, однако позднее ее исполняли десятки артистов.

4 Парафраз первых строк христианской молитвы “Символ веры”.

Благодарности автора

Благодарю свою агентессу Грайне Фокс из литературного агентства “Флетчер и K°”, поддержавшую эту историю на самом раннем этапе. Благодарю также Катерину Гаф и сотрудников “Харпер Коллинз Ирландия”, работавших с этой книгой.

Спасибо ирландскому Совету по искусствам и Центру Тайрона Гатри. Спасибо и “Уордз Айрленд” за их поддержку и за то, что познакомили меня с заботливой наставницей Лией Миллз.

Спасибо Карин Вули, Антуанетте Клейтон и Кармел Уинтерз, первым читательницам рукописи.

Спасибо моим друзьям по письму: Нуале Ни Хонхурь, Айлин Каванах, Нилу Хегарти, Сюзи Перри, Берни Ферлонгу, Алис Редмонд. Деклану Миду – за поддержку моего писательства с самого начала нашей дружбы.

На первом же курсе писательского мастерства, который я посетила, мне очень повезло учиться у Нуалы Ни Гоналль[139], она открыла мне радость писательства. Большое спасибо вам. Особенно я признательна еще одной вдохновляющей писательнице и наставнице – Клэр Киган, за то, с какой щедростью она делилась своим мастерством и поддержкой.

Спасибо Шивон Гёхеган и Кьяре Фицпатрик за их веру в силу творческой практики.

Моим сестрам Марии и Оливии и моей двоюродной сестре Катрине – за их постоянство; всей моей родне, друзьям и соседям, с добротой относящимся ко мне и моим писательским усилиям.

За всю их любовь и заботу спасибо моей семье – Карен и Куану.

Примечания

1

Строки из песни Begin the Beguine (1935) американского композитора-песенника Коула Артура Портера; эту песню исполняли, среди прочих, Фрэнк Синатра, Элла Фицджералд, Перри Комо и Элвис Пресли. Бегин – музыкальная и танцевальная форма, похожая на медленную румбу. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Отсылка к песне Франсиса Лэ на слова Карла Сигмена из американского кинофильма “История любви” (Love Story, 1970) режиссера Артура Хиллера.

3

Слияние строк из двух песен: Follow me up to Carlow, музыка народная, слова ирландского поэта-песенника Патрика Джозефа Маккола и Tie a Yellow Ribbon Round the Ole Oak Tree (1973) американских поэта-песенника Ирвина Левина и композитора Расселла Брауна.

4

Графство Карлоу с начала XIX века было оплотом ирландского сельского хозяйства и особенно славилось посадками зеленого лука; в графстве устраивают соревнования по поеданию зеленого лука на скорость, а также спортивные команды из Карлоу в Ирландии обиходно называют “лукоедами”.

5

Бунклоди – городок на границе графств Карлоу и Уэксфорд в 32 км к юго-востоку от города Карлоу.

6

Страдбалли – городок в графстве Лиишь в 26 км к северо-западу от Карлоу.

7

Чарлз Стюарт Парнелл (1846–1891) – ирландский политик-националист, лидер Ирландской парламентской партии (1882–1891) и Лиги домашнего правления (1880–1882).

8

Дольмен Браунсхилл расположен в 4 км к востоку от Карлоу.

9

Ньюгрейндж (ирл. Sí an Bhrú, ок. 2500 до н. э.) – мегалитическая коридорная гробница в графстве Мит в 40 км к северу от Дублина в долине реки Бойн. Тара (ирл. Teamhair na Rí) – известняковая возвышенность на реке Бойн в графстве Мит в 32 км к северу от Дублина, считается местом древней столицы Ирландии.

10

Ван (искаж. от ирл. ban) – женщина; в ирландском при добавлении определенного артикля к слову ban оно превращается в bhan и читается “ван”.

11

I Believe (1953) – популярная композиция американских авторов-песенников Эрвина Дрейка, Ирвина Эбрахама, Джека Менделсона и Эла Стиллмена, звучавшая в исполнении многих музыкантов, в том числе Луи Армстронга, Элвиса Пресли и Перри Комо, но наиболее известна в исполнении итальяно-американского певца и композитора Фрэнки Лэйна.

12

Dream Along With Me (I’m On My Way To A Star) (1956) – песня американского композитора и поэта-песенника Карла Сигмена, наиболее известна в исполнении Перри Комо.

13

У английского названия турецкой гвоздики (Sweet William) множество толкований, ни одно из них не имеет подтверждения; по разным предположениям, цветок назван в честь Уильяма Шекспира или святого Уильяма Йоркского или даже Вильгельма Завоевателя. Также “Милый Уильям” нередко встречается в английских народных балладах о молодых влюбленных, например в балладе “Прекрасная Маргарет и милый Уильям”.

14

JJ Kavanagh and Sons (осн. 1919) – крупнейшая в Ирландии частная компания пассажирских автобусных перевозок, одна из первых на острове. Маршрут “Карлоу – Дублин” – № 736, дорога занимает примерно два часа.

15

“Бус Эрэн” (ирл. Bus Éireann, осн. 1987) – ирландская государственная компания пассажирских автобусных перевозок, обслуживающая многочисленные маршруты по всей республике за исключением Дублина и дублинских ближайших предместий.

16

Имеется в виду экзамен на выпускное свидетельство (The Leaving Certificate Examination, ирл. Scrúdú na hArdteistiméireachta, с 1925) – аналог современного российского ЕГЭ.

17

Нейс – столица графства Килдэр.

18

Ури Геллер (р. 1946) – израильский фокусник, иллюзионист, мистификатор, прославившийся на весь мир в 1970-е, сгибая металлические ложки силой взгляда.

19

Что расскажешь? (от ирл. Cad é an scéal?; букв. “Какова байка?”) – разг. “Как дела?” или “Что (у тебя) происходит?”, заимствовано из ирландского в гиберно-английский.

20

Ати – городок в графстве Килдэр в 18 км на север от Карлоу.

21

Главное почтовое отделение (ирл. Ard-Oifig an Phoist, с 1818) – дублинский Главпочтамт, расположен на середине О’Коннелл-стрит. Речь об участнике Пасхального восстания 24–30 апреля 1916 года, штаб-квартира которого располагалась в здании ГПО.

22

Здесь и далее (“про братика в гробике”) отсылка к стихотворению “Весенние каникулы” (Mid-Term Break) ирландского поэта и нобелевского лауреата по литературе Шемаса Хини (1939–2013) из сборника “Смерть натуралиста” (Death of a Naturalist, 1966).

23

Coronation Street (с 1960) – британская мыльная опера, до сих пор выходящая на канале Ай-ти-ви; выпущено уже более десяти тысяч серий.

24

В ирландской системе школьного образования второй год соответствует восьмому классу, школьникам на этом году обучения по 13–14 лет.

25

Éire Óg (ирл. “Молодая Ирландия”) – молодежные спортивные клубы в Ирландии, направленные на поддержку национальных видов спорта.

26

Кеннет Чарлз Уильямз (1926–1988) – британский театральный, кино- и телеактер, рассказчик, диарист, известен своими комедийными ролями.

27

Carry On (1958–1978, 1992) – британская комедийная франшиза, состоящая из тридцати одного полнометражного фильма, четырех рождественских выпусков, телесериала и театральных постановок. Кеннет Уильямз снялся в двадцати шести фильмах.

28

Грегнаманах – деревня в графстве Килкенни в 37 км к югу от Карлоу.

29

Тинриленд – деревня в 6 км к югу от Карлоу.

30

Тимахо – деревенька в графстве Лиишь в 30 км к северо-западу от Карлоу.

31

Тропа Барроу (ирл. Slí na Bearú) – протяженная пешая тропа длиной около 100 км, пролегающая вдоль реки Барроу и ответвления Гранд-канала по графствам Килдэр, Карлоу, Килкенни и Лиишь.

32

Речь о Килтеганских отцах – католическом обществе, основанном в 1932 году епископом Джозефом Шанаханом из Ордена Святого Духа; штаб-квартира общества располагается в Килтегане, графство Уиклоу.

33

Heroes (изначально Cadbury’s Miniature Heroes, с 1999) – торговая марка шоколадных наборов в картонных или жестяных коробках производства британской компании “Кэдбери”.

34

Tropic Thunder (2008, в российском прокате “Солдаты неудачи”) – американский сатирический боевик режиссера Бена Стиллера.

35

Парафраз строки из песни You Are My Sister (2005) американской чембер-поп-группы Anthony and the Johnsons.

36

Инспектор Индевор Морс – персонаж тринадцати детективных романов британского писателя Колина Декстера и телесериала Inspector Morse (1987–2000) на телеканале Ай-ти-ви.

37

Лав (ирл. lámh) – рука.

38

Имеется в виду восковая фигурка Младенца Иисуса, находящаяся в пражском костеле Девы Марии Победительницы, предмет паломничества католиков со всего света.

39

Святой Мартин де Поррес (1579–1639) – перуанский монах ордена доминиканцев, первый мулат-американец, канонизированный католической церковью, покровитель мира во всем мире.

40

Падре Пио (в миру Франческо Форджоне, 1887–1968) – монах итальянского происхождения из ордена капуцинов, почитаемый католический святой.

41

The First Time Ever I Saw Your Face (1957) – композиция британского автора песен Юэна Макколла, сочиненная им для американской фолк-певицы Пегги Сигер.

42

Отсылка к The Deadwood Stage (Whip-Crack-Away!) (1953) – композиции из американского киномюзикла “Бедовая Джейн” (Calamity Jane), сочиненной Сэмми Файном и Полом Фрэнсисом Уэбстером; в фильме ее исполняет Дорис Дэй. Дедвуд (Deadwood, англ. букв. мертвый лес, сухостой) – городок в Южной Дакоте; в горной долине на том месте, где он возник, золотоискатели в 1870-е годы обнаружили много засохших деревьев.

43

Туллоу – городок в 15 км к востоку от Карлоу.

44

Float On (2004) – композиция американской рок-группы Modest Mouse с альбома Good News for People Who Love Bad News.

45

“Человек дождя” (Rain Man, 1988) – американская кинодрама режиссера Барри Левинсона о дорожных приключениях аутиста-саванта и его брата.

46

Строки из песни Love in a Home (1956) из бродвейского мюзикла “Малыш Эбнер” (Li’l Abner) на стихи Джонни Мерсера, музыка Джина де Пола, впервые исполнена Питером Палмером и Идит Эдамз. Один из наиболее известных исполнителей – Перри Комо (1968).

47

Каслбар – городок в графстве Майо в 250 км к северо-западу от Карлоу.

48

Мишалл – деревня в 22 км к югу от Карлоу.

49

Гасун (ирл. gasún, искаж. от англ.-норм. garçun) – мальчик, сынок.

50

Стража (га́рдаи, мн. ч. от garda (ирл.)). Гарда Шихана (ирл. Garda Síochána, “Стража правопорядка”) – ирландская полиция.

51

Кроганский старик – фрагмент человеческого тела, хорошо сохранившийся в торфяном болоте; человек умер, по мнению исследователей, между 362 и 175 годом до н. э.; найден в 2003 году близ холмов Кроган в графстве Оффали. Манин (ирл. maneen) – карлик, человечек.

52

Кракь (ирл. craic) – потеха, веселье.

53

Гэльская атлетическая ассоциация (ирл. Cumann Lúthchleas Gael, осн. 1884) – ирландская международная общественная организация, созданная для развития и продвижения гэльских видов спорта (хёрлинга, камоги, гэльского футбола и пр.) и ирландской культуры (музыки, танцев и пр.).

54

Ардаттин – деревенька в 20 км к юго-западу от Карлоу.

55

Lyons (1904) – торговая марка чая в Ирландии, принадлежит нидерландской компании “Экатерра”, одна из двух самых продаваемых марок чая наряду с Barry’s Tea.

56

Киллериг – деревенька в 10 км к востоку от Карлоу.

57

Match (с 1979) – британский футбольный еженедельник для подростков. Shoot (также Shoot Monthly, 1969–2008) – британский футбольный журнал. The Beano (исходно The Beano Comic, с 1938) – британский сборник-антология комиксов для детей.

58

Тинахели – городок в графстве Уиклоу в 36 км к востоку от Карлоу. Бангалзтаун – городок в 15 км к югу от Карлоу.

59

Гоб (ирл. gob) – здесь: пасть, рот.

60

Камоги – по сути, женский вариант хёрлинга, ирландской национальной командной игры с мячом и клюшкой.

61

Слётар (ирл. sliotar) – мяч для хёрлинга и камоги, чуть крупнее теннисного.

62

“Цельнометаллическая оболочка” (Full Metal Jacket, 1987) – американская военная кинодрама режиссера Стэнли Кубрика.

63

Сорок пять – азартная карточная игра, восходящая к ирландской игре в “двадцать пять”, возникшей не позднее XVII века.

64

Safe Pass – сертификат, выдаваемый по прохождении инструктажа по технике безопасности, обязательного для любых строительных специальностей в Ирландии.

65

P45 – налоговая форма, в Ирландии и Великобритании выдаваемая сотруднику работодателем при увольнении.

66

Кортаун – приморский поселок в графстве Уэксфорд в 60 км к востоку от Карлоу. Трамор – приморская деревня в графстве Уотерфорд в 92 км к югу от Карлоу.

67

Ахад – деревня в 18 км к юго-востоку от Карлоу.

68

Рамешь (ирл. raiméis) – чепуха.

69

Racing Post (с 1986) – ежедневная британская газета в аналоговом и цифровом формате, посвященная скачкам, собачьим бегам и т. п.

70

Груагь (ирл. gruaig) – волосы.

71

Баллина – город в графстве Майо в 240 км к северо-западу от Карлоу.

72

999 – в Ирландии (и многих других странах) номер телефона экстренной помощи.

73

Coco Pops (с 1958) – торговая марка компании “Келлог”, шоколадный кукурузный завтрак.

74

Строки из песни Don’t Fence Me In (1934) из так и не снятого американского киномюзикла “Адьос, Аргентина”, слова Роберта Флетчера и Коула Портера, на музыку Коула Портера. В 1944-м ее спел Бинг Крозби, в его исполнении эта композиция известна наиболее всего.

75

Отсылка к хиту 2000 г. Woman Trouble “гаражного” дуэта “Артфул Доджер” совместно с Робби Крейгом и Крейгом Дэвидом.

76

Портарлингтон – город на границе графств Оффали и Лиишь, в 45 км к северу от Карлоу.

77

Киллешин – деревня в графстве Лиишь в 5 км к западу от Карлоу.

78

Судя по всему, прототипом деревни Балликалла в романе служит деревня Баллиласи, графство Уэксфорд. До нее от Карлоу примерно 55 км на восток к морю, а от Баллиласи до ближайших пляжей – 6–10 км.

79

Cheerios (с 1941) – торговая марка овсяных хлопьев в виде колечек, производимых американо-канадской компанией “Дженерал Миллз”.

80

Jammie Dodgers (с 1960) – торговая марка британского печенья с наполнителем из малинового или клубничного джема.

81

Отсылка к танцевальному спектаклю Riverdance (с 1994); любопытно отметить, что музыку к первой версии танца (из которого позднее вырос спектакль), впервые исполненного в антракте конкурса “Евровидение” в 1994 году в Дублине, сочинил ирландский композитор Уильям Уилан (р. 1950).

82

Чиппер – в Ирландии так называются забегаловки, где подают рыбу с картошкой.

83

Строки из стихотворения “Узкая стезя” (1848) английской поэтессы и писательницы Энн Бронте.

84

Строки из песни We’ve Only Just Begun поп- и софт-рок-дуэта “Карпентерз”, музыка Роджера Николза, слова Пола Уильямза.

85

Отсылка к Мф. 10:29.

86

Кратур (ирл. cratúr) – созданье, тварь (божья).

87

Отсылка к композиции Hit the Road Jack (1961) американского ритм-энд-блюзового певца Перси Мейфилда, исполненная, в частности, Реем Чарлзом.

88

Эту песню “Карпентерз” исполняли в том числе вместе с Перри Комо.

89

Речь о международной организации католиков-трезвенников The Pioneer Total Abstinence Association of the Sacred Heart (осн. 1898) со штаб-квартирой в Ирландии.

90

Здесь и далее: евро в Ирландии ввели задолго до времени действия романа (хождение евро началось в 2002 году), однако ирландцы по привычке нередко именуют евро фунтами.

91

Меас (ирл. meas) – суждение, разумение.

92

Деревень с таким названием на востоке Ирландии неподалеку от Карлоу по крайней мере две – в графстве Уотерфорд и в графстве Уиклоу.

93

Лавин (ирл. lámhín) – ручонка.

94

Строки из песни Traveling Down A Lonely Road (1954), исходно музыкальная тема композитора Нино Рота из кинофильма Федерико Феллини La Strada, позднее ее адаптировали для Перри Комо, текст на английском сочинил Дон Рей.

95

King of the Road (1964) – песня американского кантри-певца Роджера Миллера. Forty Miles of Bad Road (1959) – песня американского рок-н-ролльного певца и гитариста Дуэйна Эдди.

96

Пляж Бондай – обширный живописный пляж в 7 км от центра Сиднея.

97

Отсылка к одному из персонажей песни “Битлз” I Am the Walrus (1967).

98

Ардмор – морской курорт в графстве Уотерфорд, приблизительно в 150 км к югу от того места, где находятся герои.

99

Из стихотворения-загадки об Арагорне, “Властелин колец. Братство кольца” Дж. Р. Р. Толкина, пер. А. Немировой.

100

Это выражение приписывают разным людям, в том числе американскому незрячему певцу, композитору и пианисту Рею Чарлзу.

101

Отсылка к фразе-лейтмотиву героя американского приключенческого телесериала “Команда «А»” (1983–1987) полковника Джона “Ганнибала” Смита.

102

Поскакун (Хопалонг) Кэссиди – ковбой, персонаж нескольких рассказов и романов, выдуманный в 1904 году американским писателем Кларенсом Малфордом, впоследствии – герой множества кино- и телефильмов.

103

Во многих европейских культурах бытует поверье, что в пятнах на поверхности луны можно разглядеть лицо человека, якобы сосланного на луну за некие прегрешения.

104

Каламбур и отсылка к ирландскому короткометражному анимационному фильму Ники Фелана и Катлин О’Рурк “Бабка Гримм и ее Спящая красавица” (Granny O’Grimm’s Sleeping Beauty, 2008), номинированному на приз Киноакадемии.

105

We Three Kings of Orient Are (1857) – рождественский гимн американского священника и автора гимнов Джона Х. Хопкинза-мл.

106

Меджугорье – деревня в Боснии, с 1980-х место ежегодного паломничества католиков в связи с сообщениями о явлении Девы Марии местным детям.

107

Сос мор (ирл. sos mór) – большая перемена.

108

Слан (ирл. slán) – здесь: пока, до свиданья.

109

В первой половине ХХ века в Ирландии была распространена практика приютов для матерей-одиночек, по самым разным причинам родивших вне брака. Как правило, этими приютами руководили католические монахини; условия жизни в этих заведениях нередко бывали суровыми или даже жестокими. Уже в XXI веке правительство Ирландии расследовало преступления, связанные с такими приютами, и установило факты массовой гибели рожденных и содержавшихся там младенцев.

110

Строка из песни I Believe, см. выше.

111

Тяжкий вред здоровью.

112

Отсылка к песне The Mary Ellen Carter (1979) канадского фолк-музыканта Стэна Роджерза о затонувшем корабле с таким названием; позднее эту песню исполняли многие другие музыканты.

113

Джереми Кайл (р. 1965) – английский телеведущий и писатель, автор и ведущий телепрограммы “Шоу Джереми Кайла” (2005–2019) на Ай-ти-ви.

114

Слингер Франсиско (Mighty Sparrow, р. 1935) – тринидадский исполнитель и сочинитель музыки калипсо, гитарист, один из самых известных музыкантов в этом жанре. Sparrow at the Hilton (1967) – один из концертных альбомов музыканта.

115

Слова из песни Catch a Falling Star (1957) Пола Ванса и Ли Покрисса в исполнении Перри Комо.

116

“Дакеттс Гроув” – развалины величественного родового поместья XIX века в стиле неоготики, примерно в 16 км к востоку от Карлоу.

117

Скел (также шкел, ирл. scéal) – байка, история.

118

Парафраз, пер. Г. Петрикова.

119

Отсылка к восьмому эпизоду “Голодающий Марвин” (Starvin’ Marvin, 1997) американского анимационного сериала “Южный Парк”.

120

Джералд Энтони Скарф (р. 1936) – британский художник-карикатурист и аниматор, сотрудничает, среди прочего, с “Санди Таймз” и “Нью-Йоркером”; одна из самых известных его работ – оформление фильма “Стена” (1982) режиссера Алана Паркера и британской рок-группы “Пинк Флойд”.

121

The Sun (осн. 1964) – ежедневная британская бульварная газета.

122

Deal or No Deal (с 2013) – британская телевикторина на Четвертом канале.

123

Речь о Валентии (ирл. Дарьвре, Oileán Dairbhre), небольшом острове на юго-западе графства Керри, о мысе Эррис (ирл. Орриш, Iorrais) к северу от Валентии в графстве Майо и о мысе Фэйр (ирл. Бинн Мор, An Bhinn Mhór) на севере острова в графстве Антрим. Примерно в такой формулировке эти топонимы звучали в метеосводках в сентябре 2011 года перед приходом урагана “Катя”.

124

Речь о песне When You Were Sweet Sixteen (1898) ирландско-американского композитора-песенника Джеймза Торнтона; среди многих прочих эту песню с 1947 года исполнял и Перри Комо.

125

Brasso (с 1905) – британская торговая марка порошка для чистки металлических поверхностей; Omo (с 1907) – британская торговая марка стирального порошка.

126

Строка из песни When You Were Sweet Sixteen, см. выше.

127

Финбар Фьюри (р. 1946) – ирландский певец и музыкант-мультиинструменталист.

128

It’s Now or Never (1960) – сингл Элвиса Пресли.

129

Every Day is Yours to Win (2011) – песня с последнего альбома американской рок-группы R.E.M.

130

Blue Christmas (1948) – песня Билли Хейза и Джея У. Джонсона, наиболее известная в исполнении Элвиса Пресли (1964), однако впервые ее исполнил Дои О’Делл. Love Makes the World go Round (1965) – песня американского соул-исполнителя и композитора Деона Джексона. Till the End of Time (1945) – песня Бадди Кейла и Теда Моссмена, за основу взята мелодия полонеза ля-минор Фредерика Шопена, самое известное исполнение – Перри Комо.

131

“Сокол тысячелетия” – вымышленный космический корабль из вселенной американской мультимедийной франшизы “Звездные войны”.

132

DoneDeal (с 2004) – крупнейший ирландский онлайн-рынок частной купли-продажи автомобилей, а также, шире, барахолка.

133

Шин э (ирл. sin é) – вот и всё.

134

The Nationalist (1883) – ирландская региональная газета, выходит в Карлоу по вторникам.

135

Кейли (ирл. céilí) – в Ирландии и Шотландии: праздничное сборище, обычно с музыкой и танцами.

136

Хакетстаун – городок в 30 км к востоку от Карлоу.

137

Ныв Бридь (ирл. Naomh Bríd) – святая Бригита.

138

Отсылка к рождественской песне американского композитора и поэта-песенника Джеймза Лорда Пирпонта Jingle Bells (1850).

139

Нуала Ни Гоналль (ирл. Nuala Ní Dhomhnaill, р. 1952) – ирландская поэтесса, радиоведущая, преподавательница, одна из важнейших фигур современной ирландскоязычной литературы.

Content

Катлин Мёрри
Божок на бис

Начнем же бегин

Мне нужны вы

Держать равновесие

Без обману

Излечение пацана

Возвращение Бати

Шестой сын седьмого сына

В доме любовь

В чем ключ?

“Барахлавка”

И бородавка телу прибавка

Жизнь трудовая

Большие уши, братья и “Хмурый”

Матерь под беседкой

Меня не запирай

Лена режет Кати

Дошло

На дороге

Мы в начале наших путей

Кимчи в Балликалле

А вот и миссис Э-Би

Что знает Роза

Скоков нос

Одинокой тропой идти

“Бодега Чудси”

Под занавес рыбий балет

Намечаем план поисков

Первый Глен

Верю я

В степени

Сбор мидий

Ты поймай звезду

Дань уважения

Наше место счастья

Когда свежа была ты

По Серпантину

Вечно что-нибудь новенькое

Волчья ночь

Нет ничего слаще любви

Благодарности автора

Примечания