Вьет Тхань Нгуен

Преданный

© 2021 by Viet Thanh Nguyen

© Christopher Moisan, cover illustration

© А. Завозова, перевод на русский язык, 2023

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2023

© ООО «Издательство Аст», 2023

Издательство CORPUS ®

* * *

Посвящается Симоне

Ничего нет реальнее ничего.

Ритхи Пань, Кристоф Батай

«Уничтожение. История человека, который пережил режим красных кхмеров и встретился лицом к лицу со своим прошлым и с надзирателем полей смерти»

Пролог. Мы

Мы были нежеланными, ненужными, незаметными – невидимками для всех, кроме нас самих. Ничтожнее ничего, и, ничего не видя, мы слепо теснились в темном чреве нашего ковчега, сто пятьдесят потеющих в пространстве, предназначенном не для млекопитающих, а для рыб морских. Пока волны швыряли нас из стороны в сторону, мы говорили на своих наречиях – то есть одни молились, другие сыпали проклятиями. Когда волны, переменив свое движение, затрясли наше судно еще сильнее, один затесавшийся среди нас моряк шепнул: теперь мы в океане. Провертевшись множество часов по реке, эстуарию и протокам, мы покинули родину.

Штурман отпер крышку люка и позвал нас на палубу ковчега, который равнодушный мир низвел бы до обычной лодки. Кривая ухмылка месяца показала нам, что мы одни средь этого водного мира. На мгновение взгляды наши помутились от радости, пока от океанского волнения у нас не помутилось кое-что другое. Нас выворачивало наизнанку – на палубу и друг на друга, и даже после того, как в нас ничего не осталось, мы все продолжали задыхаться и срыгивать, и нам было тошно от нашей тошноты. Так мы провели первую ночь в открытом море, дрожа от океанского бриза.

Занялась заря, и со всех сторон мы видели лишь бесконечно удаляющийся горизонт. День выдался жарким – ни тени, ни отдыха, еды было по куску, воды по глотку, конец нашего пути неизвестен, припасы ограничены. Но, съев даже такую малость, мы все равно оставили свой человеческий след по всей палубе и к вечеру утопали в собственной скверне. В сумерках мы заметили на горизонте корабль и сорвали голоса от крика. Но корабль так и не приблизился.

На третий день нам повстречалось грузовое судно, рассекавшее пустынную водную ширь, дромадер с возвышавшимся над кормой мостиком, с моряками на палубе. Мы кричали, прыгали, махали руками. Но судно проплыло мимо, задев нас лишь волновым следом. На четвертый и на пятый день появились еще два грузовых судна, каждое ближе прежнего, каждое – под новым флагом. Моряки показывали на нас пальцами, но сколько бы мы ни просили, сколько ни умоляли, поднимая повыше детей, корабли не замедлили хода и не изменили курса.

На пятый день умер первый ребенок, и прежде чем мы отдали ее тело волнам, священник прочел молитву. На шестой день умер мальчик. Одни стали молиться Богу еще усерднее, другие же усомнились в Его существовании, одни, не верившие в Него, уверовали, другие же неверившие разуверились еще сильнее. Отец умершего ребенка возопил: Господи, почему Ты так с нами поступаешь?

И тогда мы постигли ответ на это вечное «почему?», которым задается все человечество.

Ответ, и был, и есть, очень прост: а почему нет-то?

Прежде чем взойти на борт нашего ковчега, мы были незнакомцами, но теперь стали друг другу ближе возлюбленных, мы все барахтались в собственных же отходах – с зелеными лицами, с кожей, изъеденной солью и прожаренной солнцем до одинаковой корочки. Почти все мы покинули родину потому, что пришедшие к власти коммунисты нарекли нас марионетками, или псевдопацифистами, или буржуазными националистами, или декадентствующими реакционерами, или идеологами ложного сознания, или потому, что с кем-то из вышеперечисленных мы состояли в родстве. Еще с нами были гадалка, геомант, монах, священник и по крайней мере одна проститутка, которую оплевал ее сосед-китаец, приговаривая: а эта шлюха почему с нами?

Нежелательные есть даже среди нежелательных, и некоторые из нас могли над этим лишь посмеяться.

Нахмурившись, проститутка спросила: чего надо?

Мы, лишние люди, были столького лишены. Нам надо было поесть, попить и раскрыть над головой зонтик от солнца, хотя и обычный зонт сойдет тоже. Нам надо было одеться, помыться в ванной и сходить в туалет, пусть и в такой, где надо корячиться над дыркой, потому что корячиться на земле куда безопаснее и не так позорно, как цепляясь за край раскачивающейся лодки и свесив тыл за борт. Нам надо было дождя, туч и дельфинов. Нам надо было, чтобы днем в жару было попрохладнее, а ночью, в лютый холод, – потеплее. Нам надо было примерно понимать, когда мы доплывем. Нам надо было прибыть живыми. Нам надо было, чтобы беспощадное солнце перестало нас поджаривать. Нам надо было смотреть телевизор, кино, слушать музыку – все что угодно, чтобы время шло побыстрее. Нам надо было мира, любви и справедливости, но только не для наших врагов, которым надо было гореть в аду, желательно целую вечность. Нам надо было, чтобы все были независимы и свободны, кроме коммунистов, их всех следовало отправить на перевоспитание, желательно пожизненное. Нам надо было, чтобы великодушные вожди были представителями народа, под которым мы подразумевали нас, а не тех, других, кем бы они ни были. Нам надо было, чтобы у всех были равные возможности, хотя, если так выйдет, что нам достанется больше, чем соседу, мы это как-нибудь переживем. Нам надо было, чтобы новая революция отменила революцию, которую нам пришлось пережить. В общем, нам надо было жить так, чтобы нам больше ничего не было надо!

А вот чего нам точно совсем не было надо, так это бури, но именно ее мы получили на седьмой день. И верующие снова возопили: Господи, помоги! А неверующие закричали: ну и сволочь же ты, Господи! Но и верующим, и неверующим было не избежать бури, накрывшей собой горизонт и подползавшей все ближе и ближе. Носившийся в исступлении ветер набирал силу, волны становились все выше, а с ними и наш ковчег набирал скорость и высоту. Молния осветила темные складки штормовых туч, и гром заглушил наш коллективный стон. Потоки дождя низверглись на нас, и пока волны вздымали наш ковчег все выше и выше, верующие молились, неверующие чертыхались, но и те и другие плакали. Затем наш ковчег достиг пика и на один бесконечный миг повис на заснеженном гребне над водною бездной. Глядя вниз, на ожидавшую нас глубокую, винноцветную долину, мы лишь две вещи знали наверняка. Первое – мы совершенно точно умрем! И второе – мы почти совершенно точно выживем!

Да, мы были в этом уверены. Мы – останемся – в живых!

И тут мы с воплями рухнули в бездну.

Часть первая. Я

Глава 1

Может, я больше не предатель и не перебежчик, но я был и остаюсь падалью. А кто же я, если не падаль, с двумя-то дырками в голове, откуда капают черные чернила, которыми я это все пишу? Престранное это состояние – я мертв и все же пишу эти строки, сидя у себя в комнатушке, в «Райском саду». Теперь я, выходит, прозаик-призрак, а раз так, то нет ничего проще и ничего прозаичнее, чем обмакнуть перо в чернила, текущие из двойных моих дырок – одну проделал я сам, другую Бон, мой лучший друг и кровный брат. Опусти пистолет, Бон. Убить меня дважды не получится.

Хотя, может, и получится. Я ведь был и остаюсь человеком с двумя лицами и двумя сознаниями, как знать, вдруг что-то одно и уцелело. С двумя-то сознаниями я на все гляжу с двух сторон, но если прежде я льстил себе, считая это талантом, то теперь я понял, что это – проклятие. Кто он, человек с двумя сознаниями, если не мутант? А то и монстр. Да, сознаюсь! Я не один, я двое. Не только я, но и ты. Это не только про меня, но и про нас.

Ты спросишь, как же нас теперь называть, ведь мы так долго пробыли безымянными. Сам не знаю, стоит ли говорить тебе правду, это ведь не в моих привычках. Я состою из дурных привычек, и едва меня отучат от какой-нибудь – я никогда не расстаюсь с ними по собственному желанию, – как я тотчас же, распустив слезы и слюни, принимаюсь за старое.

Взять, например, вот эти слова. Я их пишу, а ведь нет привычки хуже писательства. Пока все остальные выжимают, что могут, из своей жизни, вкалывают ради зарплаты, набираются витамина D, греясь на солнышке, охотятся на себе подобных, чтобы размножиться или просто почпокаться, и отказываются думать о смерти, я сижу с пером и бумагой в своем райском уголке, чахну и бледнею, из ушей у меня валит пар отчаяния, и я обливаюсь потом печали.

Я могу сказать тебе, на какое имя у меня паспорт – ЗАНЬ ВО. Я взял это имя перед тем, как приехать сюда, в Париж, или, как нас учили его называть наши французские хозяева, Город Огней. Мы, Бон и я, прилетели в аэропорт ночью, рейсом из Джакарты. Из самолета мы выходили с чувством огромного облегчения, ведь мы добрались до убежища, до влажной мечты всех беженцев, тем более таких, которые были беженцами не единожды, не дважды, а трижды: в 1954-м, когда мне было девять, в 1975-м, когда я был молод и относительно красив, и в 1979-м, всего два года назад. Повезет ли нам на третий раз, как любят говорить американцы? Вздохнув, Бон надвинул на глаза выданную нам в самолете маску для сна. Давай просто надеяться, что Франция окажется лучше Америки.

Весьма опрометчивая надежда, если судить о стране по сотрудникам погранконтроля. Человек, изучавший мой паспорт, глядел то на мою фотографию, то на меня сквозь ничего не выражавшую маску охранника. Его бледное лицо перекосило оттого, что кто-то пустил меня, человека без верхней губы и усов, которые могли бы прикрыть ее отсутствие, в его любимую страну. Вы вьетнамец, сказал этот белый человек, – вот первое, что я услышал, впервые оказавшись на родине отца.

Да! Меня зовут Зань Во! Я одарил пограничника своим самым французским акцентом и самой льстивой улыбкой, втираясь к нему в доверие буквально на терке. Но мой отец – француз. Может быть, тогда и я тоже француз?

Его бюрократический мозг обработал это заявление, и когда он наконец-то улыбнулся, я подумал: ага! Вот мне и удалось пошутить на французском! Но он ответил: нет… вы… точно… не… француз. С таким-то… именем. Затем он шлепнул мне в паспорт дату прибытия 18/07/81 и подтолкнул паспорт ко мне обратно, уже глядя через мое плечо на следующего в очереди.

Миновав паспортный контроль, мы встретились с Боном. Наконец-то мы ступили на землю Галлии – так отец в приходской школе учил меня называть Францию. И кстати, как уместно, что аэропорт назван в честь Шарля де Голля, величайшего из великих французов, память о которых еще свежа. Герой, освободивший Францию от нацистов, не переставая при этом порабощать нас, вьетнамцев. Ох уж эти противоречия! Вечный запашок из подмышек человечества. От него никому не избавиться – ни даже американцам или вьетнамцам, которые моются ежедневно, ни французам, которые моются не очень ежедневно. Не важно, какой мы национальности, нам всем приходится привыкать к запаху собственных противоречий.

Что с тобой? – спросил Бон. Снова плачешь?

Я не плачу, всхлипнул я. Накатило просто, наконец-то я дома.

Бон уже привык к тому, что я могу расплакаться на пустом месте. Он вздохнул и взял меня за руку. В другой руке он держал свой багаж, дешевую спортивную сумку – подарок ООН. Не то что мой модный кожаный саквояж, который Клод, мой старый наставник, подарил мне в честь окончания Оксидентал-колледжа, что в Южной Калифорнии. Мой старик подарил мне точно такой же, когда я окончил Филипс-Экзетер и уехал учиться в Йель, сказал Клод, пустив слезу. Хоть он и был агентом ЦРУ и зарабатывал на жизнь допросами и убийствами, но ему случалось проявлять сентиментальность, когда речь шла о нашей дружбе или дорогих мужских аксессуарах. Все из-за той же ностальгии и я не расставался с этим кожаным саквояжем. Он был не очень большой, меньше, чем сумка Бона, и все равно оставался полупустым. У нас, как и у большинства беженцев, почти не было вещей, даже если наши сумки и были под завязку набиты мечтами и фантазиями, травмами и болью, печалью и потерями и, разумеется, призраками. Призраки ведь ничего не весят, а значит, их с собой можно увезти бесчисленное количество.

Мы были единственными пассажирами в зоне выдачи багажа, не катившими за собой чемоданы, не толкавшими тележки, нагруженные сумками и туристическими ожиданиями. Мы не были ни туристами, ни экспатами, ни возвращенцами, ни дипломатами, ни бизнесменами, мы не принадлежали ни к одному классу приличных путешественников. Нет, мы были беженцами, и одного нашего перелета в машине времени под названием «международный лайнер» не хватило, чтобы заслонить собой тот год, что мы промаялись в исправительном лагере, или те два года, которые мы провели в лагере для беженцев на индонезийском острове Галанг. После лагерных свечей, грязи, бамбука и тростника нас сбивали с толку яркие огни, сталь, стекло и плитки аэропорта, и мы шагали медленно, наобум, врезаясь в других пассажиров в поисках выхода. Наконец мы его отыскали, перед нами разъехались двери, и мы оказались под высоченным потолком зоны международных прилетов, где нас с головы до ног оглядела толпа выжидающих лиц.

Меня окликнула какая-то женщина. Моя тетка, а точнее, женщина, которая притворялась моей теткой. Пока я был шпионом-коммунистом, внедренным в пожухлые ряды бежавшей в США южновьетнамской армии, я время от времени слал ей письма, в которых для виду жаловался на тяготы иммигрантской жизни, но на самом деле в этих письмах я невидимыми чернилами писал ей закодированные секретные сообщения о коварных происках некоторых элементов этой самой армии, надеявшихся спасти нашу родину от коммунистической власти. В качестве общего шифра мы использовали «Азиатский коммунизм и тягу к разрушению по-восточному» Ричарда Хедда, и ее задачей было передавать мои сообщения Ману, нашему с Боном кровному брату. Я приветствовал ее с облегчением и тревогой, ведь она знала, что Бон не знал и никогда не должен был узнать о том, что Ман был шпионом – как и я. Он был моим куратором, и если в исправительном лагере он в конце концов и превратился в моего мучителя, что же меня, человека с двумя сознаниями, тут не устраивало? И если моя тетка не была мне по-настоящему теткой, ну не идеальная ли это ситуация для человека с двумя лицами?

На самом деле она приходилась теткой Ману и выглядела точно так, как она и описала себя в последнем письме: высокая, худая, с черными как смоль волосами. На этом заканчивалось ее сходство с выдуманным мной образом: женщины средних лет, сутулой от вечного сидения за швейной машинкой и рабски преданной делу революции. Ближайшей родней этой женщины – если судить по форме ее тела и по тому, что она не выпускала из рук, – была сигарета. Она источала дым и самоуверенность и, стоя на агрессивно высоких каблуках, была одного со мной роста, но казалась еще выше из-за своей худобы, серого вязаного платья по фигуре и конусообразной прически – ее форменный, ежедневный образ. Я знал, что ей уже за пятьдесят, но на вид ей можно было дать и около сорока, все благодаря французскому стилю и половине азиатских генов, из-за которых время было над ней не властно.

Ну и ну! Она схватила меня за плечи и, причмокнув губами, поочередно коснулась щеками моих щек – очаровательное французское приветствие, которого мне никогда не перепадало от французов на родине, в том числе и от моего француза-отца. Вам обоим нужна новая одежда. И новые стрижки!

Да, она точно была француженкой.

Я представил ее Бону по-французски, но он отвечал на вьетнамском. У него, как и у меня, было лицейское образование, но он ненавидел французов и сюда поехал только ради меня. Да, французы когда-то дали ему стипендию, но больше он от них ничего хорошего не видел – разве что ездил по спроектированным ими дорогам, но трудно быть благодарным за рабский труд крестьян, таких же, как сам Бон, которые эти дороги строили. Пока мы шли к стоянке такси, тетка перешла на вьетнамский, расспрашивая о наших скитаниях и страданиях на чистейшей, классической вариации нашего языка, которая в ходу у ханойских интеллектуалов. Бон молчал. В его собственном наречии смешались диалекты сельского севера, откуда были родом наши семьи, и сельского юга сайгонских окраин. Там обосновались его родители после нашего католического исхода с севера в пятьдесят четвертом, первого нашего опыта беженства. Он молчал, либо стыдясь своего выговора, либо – вероятнее всего – потому, что кипел от злости. Каждый ханоец мог оказаться коммунистом, а каждый, кто мог оказаться коммунистом, несомненно, им и был, по крайней мере по мнению такого ярого антикоммуниста, как Бон. Он не испытывал благодарности за тот единственный дар, который достался нам от наших коммунистов-тюремщиков, за урок о том, что все, что нас не убивает, делает нас сильнее. При таком раскладе мы с Боном теперь были сверхлюди.

Кем ты работаешь? – наконец спросил он, когда мы устроились на заднем сиденье такси, по обе стороны от моей тетки.

Тетка взглянула на меня с немым укором и сказала: вижу, племянник ничего обо мне не рассказывал. Я редактор.

Редактор? – чуть было не вырвалось у меня, но я вовремя опомнился, потому что мне ведь полагалось знать, кем работает моя тетка. Когда я искал спонсора для нашего отъезда из лагеря беженцев, я написал ей – в этот раз без всяких шифров – просто потому, что не знал других неамериканцев. Она, скорее всего, сообщит о моем приезде Ману, но лучше так, чем возвращаться в Америку, где я так и не попался за совершенные мной преступления и не гордился этим.

Она назвала издательство, о котором я никогда не слышал. Я зарабатываю на жизнь книгами, сказала она. В основном художественной литературой и философией.

Бон издал горловой звук, означавший, что читать он ничего не читает, кроме армейских уставов, желтой прессы и записок, которые я вешаю на дверь холодильника. Будь моя тетка и в самом деле швеей, ему с ней было бы куда проще, и я порадовался, что ничего не стал рассказывать о ней Бону.

Я хочу услышать обо всем, что вы пережили, сказала тетка. О перевоспитании и о лагере беженцев. Я, кроме вас, других перевоспитанных не знаю.

Тетя, милая, давайте не сегодня, сказал я. Я не рассказывал ей о признании, которое меня вынудили написать в лагере, – теперь оно было спрятано под фальшивым дном моего саквояжа вместе с пожелтевшим и разваливающимся на куски экземпляром хеддовской книги. Сам не знаю, зачем я вообще прятал это признание, ведь Бон, тот, кому его точно не стоило читать, проявлял к нему ноль интереса. В процессе перевоспитания его, как и меня, под пытками заставляли писать и переписывать свое признание, но он, в отличие от меня, не знал, что комиссаром в лагере был Ман, его кровный брат. Да и откуда ему это было знать, ведь у комиссара не было лица? Зато, говорил Бон, он точно знал, что выбитое под пытками признание было сплошным враньем. Как и большинство людей, он верил, что лжи, даже повторенной много раз, никогда не стать правдой. Я, как и мой отец-священник, придерживался противоположной точки зрения.

Квартира моей тетки находилась в Одиннадцатом округе, бок о бок с Бастилией, откуда и началась французская революция. Место Бастилии в истории отмечено колонной, мимо которой мы проехали в темноте. Раз уж я был когда-то и коммунистом, и революционером, значит, и меня тоже породило это событие, обезглавившее аристократию с неумолимостью гильотины. Кончилось шоссе, начался город, и вот теперь я и вправду понял, что я во Франции, и даже лучше того – в Париже, с его узкими улочками и однообразными домами одинаковой высоты, не говоря уже об очаровательных вывесках, знакомых мне по открыткам и фильмам вроде «Нежной Ирмы», которую я смотрел в американском кинотеатре вскоре после того, как приехал учиться в Лос-Анджелес. Мне еще предстоит узнать, что в Париже очаровательно все, даже местные проститутки, и что очарователен он всегда: и по воскресеньям, и ранним утром, и после обеда, и даже в августе, когда все закрыто.

Следующую неделю или две я буду без устали повторять это слово – «очаровательный». Ни мою родину, ни Америку очаровательными не назовешь. Слишком это сдержанное слово для такой знойной страны, как моя, для моих пламенных сограждан. Мы вызываем либо страсть, либо отвращение, но очаровывать – не очаровываем. Что до Америки, то взять хотя бы кока-колу. Вот уж действительно что-то с чем-то, этот эликсир, само воплощение наркотической, кариесной сладости капитализма, и пусть она сколько угодно искрится на языке, пользы от нее не будет. Но это все не очаровывает, не так, как свежесваренный черный кофе в чашечке-наперстке на миниатюрном блюдечке с игрушечной ложечкой, который тебе приносит официант, столь же уверенный в важности своего дела, как какой-нибудь банкир или коллекционер произведений искусства.

Американцам принадлежит Голливуд, весь этот шум, бравада, щедрые декольте и ковбойские шляпы, зато французы развернули борьбу за шарм. Это угадывалось в мелочах, как если бы вся Франция была сделана по эскизам Ива Сен-Лорана – в самом настоящем берете на голове у нашего водителя, в названии улицы, где жила тетка, – рю Сен-Ришар, в облупившейся голубой краске на металлической двери ее подъезда, в гулкой темноте коридора и перегоревших лампочках, в узкой деревянной лестнице, которая вела на четвертый этаж, в теткину квартиру.

Ничего объективно очаровательного во всем этом, кроме разве что берета, не было, вот оно, доказательство того, какое незаслуженно огромное преимущество появлялось у французов, когда они пускали в ход свое обаяние – по крайней мере, в отношении людей вроде меня, которых они, невзирая на наше упорное сопротивление, почти полностью колонизировали. Я говорю «почти», потому что, пока я очарованно пыхтел, карабкаясь вверх по лестнице, какой-то крошечный, рептильный участок моего мозга – мой внутренний туземец-дикарь – противостоял этим чарам, понимая, что они такое на самом деле – обаяние оков. Из-за этого самого чувства у меня дыханье сперло при виде стройного багета, украсившего собой теткин обеденный стол. О, багет! Символ Франции, а значит – символ французского колониализма! Так говорил один я. Но другой я тотчас же ему возражал: ах, багет! Символ того, как мы, вьетнамцы, освоили французскую культуру! Ведь мы печем отличнейшие багеты, а бань ми, которые мы делаем из этих багетов, куда вкуснее, куда оригинальнее, чем сэндвичи, которые из них сооружают французы. Сей диалектический багет в обществе огуречного салата с рисовым уксусом, кастрюльки куриного карри с картофелем и морковью, бутылки красного вина и появившегося под занавес карамельного флана в темной лужице жженого сахара и составлял трапезу, которую нам приготовила тетка. Как же я истосковался по этим блюдам, да по каким угодно блюдам! Мечты о еде не отпускали меня все эти бесконечные месяцы, что я провел в исправительном лагере, близ центра ада, а затем в его спальном районе – лагере для беженцев, где лучшее, что можно было сказать о нашей еде, так это то, что ее было мало, а худшее – что кормили нас тухлятиной.

Отец научил меня готовить вьетнамскую еду, сказала тетка, накладывая нам карри. Мой отец, как и вы, был солдатом, но кто его теперь вспомнит.

От одного упоминания об отце у меня чуть сердце не остановилось. Я приехал на родину своего отца, патриарха, который меня отверг. Изменилась бы моя жизнь, назови он меня сыном, а мою мать – пусть и не женой, но хотя бы любовницей? Я и жаждал его любви, и ненавидел себя за то, что мои чувства к нему не ограничиваются одним презрением.

Французы отправили моего отца на Первую мировую, продолжала тем временем тетка. Мы с Боном ерзали от нетерпения, дожидаясь, когда же она возьмет ложку или оторвет кусок багета, тем самым просигналив нам, что уже можно наброситься на столь призывно разложенную перед нами еду. Ему было восемнадцать лет, и его, как и десятки тысяч других солдат, перебросили в метрополию прямиком из тропического Индокитая. Париж он, правда, толком увидел уже после войны. А домой так и не вернулся. Урна с его прахом стоит у меня в спальне, на комоде.

Нет ничего печальнее, чем жизнь вдали от дома, сказал бедняга Бон, и его рука, лежавшая на скатерти, задрожала. Он за всю жизнь не сказал ничего даже отдаленно философского, однако эмиграция и трагическая потеря жены и сына сделали из Бона мыслителя. Отвези его прах на родину, сказал он. Только тогда дух твоего отца обретет истинный покой.

Можно было подумать, что от таких разговоров у нас испортится аппетит, однако нам с Боном отчаянно хотелось съесть хоть что-то, кроме пайков, которые беженцам выдавала какая-то неправительственная организация, только чтобы те не померли с голоду, но не более того. А еще у французов с вьетнамцами общая любовь к меланхолии и философии, которой маниакально оптимистичные американцы никогда не разделяли. Типичный американец предпочитает консервированную версию философии, закатанную в инструкции и справочники, но вьетнамцы и французы, даже самые среднестатистические, ценят любовь к знаниям.

Поэтому мы разговаривали за едой и, что тоже немаловажно, пили, курили и безоглядно думали, потакая всем трем моим дурным привычкам, которых меня лишило перевоспитание. Чтобы мы могли свободно предаваться этим привычкам, моя тетка не только откупоривала одну бутылку красного вина за другой, но и выставила на стол марокканскую чайную жестянку с двумя видами сигарет – с гашишем и без. Даже слово «гашиш» звучит очаровательно, ну или по крайней мере экзотично, по сравнению-то с «марихуаной», народным американским наркотиком, хоть оба их и делают из одного растения. Марихуану курят хиппи и подростки, ее символ – вечно немодная группа под названием Grateful Dead, которую Ив Сен-Лоран поставил бы к стенке за то, что из-за них все стали носить футболки в цветных разводах. Гашиш же – синоним Леванта и арабских базаров, чего-то иноземного и волнующего, декадентского и аристократического. Это в Азии можно попробовать марихуану, но на Востоке ты куришь гашиш.

Даже Бон, и тот затянулся крепкой сигареткой, и вот тогда-то, утолив голод, расслабив тело и разум и заметно офранцузившись в нашем сытом посткулинарном блаженстве, которое для нас, беженцев, не хуже посткоитального, Бон заметил стоявшую на каминной полке фотографию в рамочке.

Это что – он вскочил, пошатнулся, еле удержав равновесие, и прошагал по бахроме персидского коврика к камину. Это – он ткнул в фотографию пальцем, – это он.

Я сказал тетке, что у них, похоже, есть какой-то общий знакомый, а она ответила: даже не знаю какой.

Бон обернулся к нам, весь красный от ярости. Я вам сейчас скажу какой. Сатана!

Я вскочил с места. Если с нами сатана, я тоже хотел на него взглянуть! Однако при ближайшем рассмотрении… Это не сатана, сказал я, увидев раскрашенное фото человека в самом расцвете лет – седого, с бородкой клинышком и нимбом прозрачного света над головой. Это Хо Ши Мин.

Когда-то я был таким же убежденным коммунистом, как он, и продолжал свое дело даже в Америке, где я душил заграничную контрреволюцию, чтобы поддержать революцию дома. Я старательно скрывал это от всех, и в особенности от Бона. О моих коммунистических симпатиях знали только тетка и ее племянник Ман. Он, Бон и я были кровными братьями, тремя мушкетерами, хотя в историю мы, наверное, войдем как три брата-акробата. Мы с Маном были шпионами, тайными подрывниками антикоммунистического движения, столь милого сердцу Бона, и из-за этих тайн мы вечно попадали в самые разные передряги, откуда всегда спасались только через чей-нибудь труп. Бон до сих пор верил, что Ман погиб и что я такой же ярый антикоммунист, как и он сам, ведь он видел, как меня искалечили в исправительном лагере – так, по его мнению, коммунисты обходятся только со своими врагами. Я же не был врагом коммунизма, я был просто человеком с одной опасной для жизни страстишкой – сочувствием к настоящим врагам коммунизма, и американцам в том числе. Зато исправительный лагерь исправил мое отношение к ярым коммунистам, я понял, что они ничем не отличаются от ярых капиталистов: для них не существует полутонов. Сочувствовать врагу – все равно что сочувствовать дьяволу, это уже само по себе предательство. Бон, благочестивый католик и убежденный антикоммунист, разумеется, так и думал. Я не знал никого, кто убил бы больше коммунистов, чем он, и хотя Бон, конечно, понимал, что кого-то убил по ошибке, просто приняв за коммуниста, но все равно верил, что его простит и Господь, и Госпожа История.

Теперь же он наставил указательный палец на мою тетку и сказал: так ты, значит, коммунистка? Я непроизвольно ухватил его за руку, понимая, что, будь у него сейчас под пальцем спусковой крючок, тетка уже лежала бы мертвой. Бон оттолкнул мою руку, а тетка вскинула бровь и закурила сигарету, обычную, неугашенную.

Я не коммунистка, я так, попутчица, сказала она. Я не настолько о себе высокого мнения, чтобы зваться настоящей революционеркой. Сочувствующая, вот и все. О своей политической ориентации она говорила так бесстрастно, как умеют одни французы, люди настолько отмороженные, что им почти не нужны кондиционеры, без которых жить не могут американцы. Я же, как и мой отец, скорее троцкистка, чем сталинистка. Верю во власть народа и в мировую революцию, а не в партию, которая всем заправляет от имени целой страны. Верю в права человека и всеобщее равенство, а не в коллективизм и пролетарскую революцию.

Тогда зачем ты держишь дома портрет сатаны?

Потому что никакой он не сатана, а великий патриот. Когда он жил в Париже, то так себя и называл – Нгуен-патриот. Он верил в независимость нашей страны, как верим в нее мы с тобой, как верил мой отец. Может, лучше порадуемся тому, что у нас есть хоть что-то общее?

Она говорила спокойно и разумно. Но с таким же успехом она могла говорить с Боном на каком-нибудь чужом языке. Ты коммунистка, решительно сказал Бон. И поглядел на меня дикими, безумными глазами уличного кота, раненого и загнанного в угол. Я не могу тут оставаться.

Я понял, что жизни тетки ничего не угрожает. Согласно строгому кодексу чести, которого придерживался Бон, платить убийством за гостеприимство было безнравственно. Но дело шло к полуночи, и идти нам было некуда.

Переночуем сегодня здесь, сказал я. А завтра пойдем к Шефу. Его адрес лежал у меня в бумажнике, я успел записать его в лагере на Галанге до того, как ответственные за развоз беженцев волшебники около года тому назад телепортировали Шефа в Париж. Услышав про Шефа, Бон успокоился, потому что был обязан ему жизнью и Шеф обещал, что, если мы когда-нибудь доберемся до Парижа, он нас не бросит.

Ладно, сказал Бон. Гашиш, вино и навалившаяся усталость притупили его инстинкт убийцы. Он снова, даже с каким-то сожалением, взглянул на мою тетку, возможно, то был единственный раз, когда он почувствовал хоть что-то похожее на сожаление. Ничего личного.

Миленький мой, политика – это всегда личное, ответила тетка. Поэтому от нее и умирают.

Тетка ушла в спальню, нам же в гостиной остался диван и куча постельного белья на персидском ковре.

Ты не говорил мне, что она коммунистка, сказал сидевший на диване Бон, глаза у него были налиты кровью.

Иначе ты ни за что не согласился бы тут жить, ответил я, усаживаясь с ним рядом. Кровь важнее убеждений, скажешь нет? Я вскинул ладонь с красным шрамом, знаком нашего кровного братства, в котором мы с ним поклялись друг другу однажды ночью в Сайгоне, в лицейской роще. Мы располосовали себе ладони и крепко стиснули руки, раз и навсегда смешав нашу кровь.

Теперь же, спустя век-другой со времен нашего отрочества – по крайней мере, так нам казалось после всех пережитых страданий, – в краю наших галльских предков, Бон тоже вскинул ладонь со шрамом и спросил: ладно, кто спит на диване?

Лежа на полу, я слышал, как на диване шепотом молится Бон, который молился каждый вечер, обращаясь к Богу и к погибшим жене и сыну, Линь и Дыку. Они погибли на взлетной полосе сайгонского аэропорта, в апреле 1975-го, когда мы штурмовали последний самолет и во второй раз стали беженцами. Равнодушная пуля, пущенная посреди хаоса каким-то неизвестным стрелком, сразила обоих. Иногда он слышал голоса их печальных призраков, которые то звали его к себе, то упрашивали не умирать. Но его столь привычные к убийству руки не восставали против своего хозяина, ведь убить себя – означало согрешить против Господа. А вот забрать чужую жизнь иногда было можно, потому что верующие частенько нужны были Господу в качестве карающих мечей, как-то так объяснял мне Бон. Истовый католик прекрасно уживался в нем с хладнокровным убийцей, но меня волновало не то, насколько Бон сам себе противоречил и, раз уж на то пошло, насколько сам себе противоречил я, а то, что когда-нибудь наши с ним противоречия встретятся. Узнав мою тайну, Бон в тот же день меня и покарает, и до нашей общей крови ему не будет никакого дела.

Утром, перед уходом, мы одарили тетку гостинцем из Индонезии, пачкой копи-лювак, у Бона в сумке их лежало четыре штуки. На эту мысль нас навел какой-то подельник Шефа, который принес нам накануне отъезда подарки для начальника – три пачки копи-лювак. Шеф обожает этот кофе, сказал подельник. Подергивающийся нос, жидкие усишки и расширенные зрачки делали его похожим на нарисованную на пачке крыску, ну или тогда мне так показалось. Шеф специально его попросил, сказал подельник. Мы с Боном наскребли денег и в аэропорту купили четвертую пачку копи-лювак, той же марки, и теперь вручили ее тетке.

Когда я рассказал ей, что лювак, она же пальмовая куница, ест плоды кофейного дерева, а затем ими же испражняется, потому что в ее кишках они как-то гастрономически перевариваются, тетка расхохоталась. Было вообще-то обидно. Копи-лювак был многим не по карману, тем более нам, беженцам, и уж кто-кто, а французы могли бы и оценить процеженный через куницу кофе. Если вспомнить, что в числе их гастрономических предпочтений есть мозги, требуха, улитки и тому подобное, то французам за их героическое стремление съесть всякую часть от всякого животного стоило присвоить звание почетных азиатов.

Несчастные крестьяне! – она наморщила нос. Вот так способ зарабатывать себе на хлеб. Однако поняв, что совершила faux pas, тетка быстро прибавила: но вкус, наверное, восхитительный. Завтра утром я сварю нам по чашечке – точнее, нам с тобой.

Она кивнула мне, потому что завтра утром Бон уже будет у Шефа. Бон же, которого отрезвило утро, уже не заговаривал о вставшем между ними сатане, верный признак того, что Город Огней уже пролил на него капельку света. Тетка тоже ничего не сказала, вместо этого снабдив нас указаниями, как пройти к станции метро «Вольтер», находившейся в квартале от нас, – оттуда мы сможем добраться до Тринадцатого округа. Там был Азиатский квартал, Маленькая Азия, о которой в лагере для беженцев ходили самые разные истории и слухи.

Хватит реветь, сказал Бон. Ты эмоциональнее любой женщины.

А я не мог сдержаться. Лица, лица! Окружавшие нас люди напоминали о доме. Их было довольно много, но не так много, как в чайнатаунах Сан-Франциско или Лос-Анджелеса, где почти каждый был азиатом. Вскоре я выяснил, что французы начинают нервничать, когда небелые люди собираются чуть больше чем по двое. В итоге Маленькая Азия встретила меня хоть и не подавляющим, но выдающимся количеством азиатских лиц – уродливых, заурядных, но все равно радующих глаз. Среднестатистический человек любой расы обычно нехорош собой, но если чужое уродство лишь подкрепляет наши предрассудки, то некрасивость соплеменников всегда утешает.

Я утер слезы, чтобы лучше видеть наши традиции и обычаи, которые хоть и казались тут чужеродными, однако же все равно согревали наши сердца. Я имею в виду шарканье, которое азиаты предпочитают ходьбе, и как нагруженные покупками жены кротко плетутся за вышагивающими впереди мужьями, и как один такой образчик куртуазности высморкался, зажав пальцем одну ноздрю и с силой извергнув ее содержимое через другую – и едва не попав выстрелом из носа по носкам моих ботинок. Да, гадость, зато эту гадость легко смоет дождем, чего не скажешь о скомканной салфетке.

Наш путь лежал в магазин импорта-экспорта, который извещал о своих намерениях на французском, китайском и вьетнамском, а среди оказываемых здесь услуг значилась отправка посылок, писем и телеграмм, то бишь доставка надежды голодающим. Клерк, сидевший за прилавком на стульчике, хрюкнул что-то в знак приветствия. Я сказал, что мы пришли к Шефу.

Нет его, ответил клерк – подельник нам говорил, что он так и скажет.

Мы с Галанга, сказал Бон. Он нас ждет.

Клерк снова хрюкнул, сполз со стула так, чтобы не растревожить геморрой, и скрылся в проходе между стеллажами. Через минуту вернулся и сказал: вас ожидают.

За прилавком, за стеллажами, за дверью оказался кабинет Шефа, благоухающий лавандовым освежителем воздуха, устланный линолеумом и украшенный календарями с половозрелыми гонконгскими пинап-модельками в затейливых позах и деревянными часами, похожими на те, что я уже видел в лос-анджелесском ресторане моего бывшего начальника из Особого отдела, Генерала, человека, которого я предал и который в ответ предал меня. Я, правда, влюбился в его дочь, но в Лану бы всякий влюбился. Я до сих пор тосковал по ней, как мы, беженцы, тоскуем по родине, в форме которой были вырезаны деревянные часы. Теперь же наша родина бесповоротно изменилась, да и Шеф тоже. Когда он встал из-за своего металлического стола, мы его едва узнали. В лагере беженцев он был таким же истощенным оборванцем, как и все остальные: дрянная стрижка, на единственной рубашке под мышками и между лопаток коричневые пятна от пота, всей обуви – пара хлипких шлепанцев.

Теперь на нем были мокасины, брюки со стрелками и рубашка поло, повседневный наряд городской, западной ветви гомо сапиенсов, подстриженные волосы уложены на пробор, такой ровный, что во впадинку можно уместить карандашик. У нас на родине он имел значительную долю от оборота риса, газировки и нефтехима, не говоря уже о некоторых товарах, бывших в ходу на черном рынке. После революции коммунисты избавили его от лишнего богатства, однако эти прыткие пластические хирурги отсосали у нашего котяры слишком много жира. Боясь, что помрет с голоду, он сбежал сюда и всего за год вернул себе звание бизнесмена и упитанный облик состоятельного человека.

Так, сказал он. Вы привезли товар.

Мы исполнили мужские ритуальные танцы с объятиями и похлопыванием друг друга по спине, после чего мы с Боном подтвердили свое положение обезьян, стоящих на низших ступенях иерархии, вручив альфа-самцу наше подношение – три пачки копи-лювака. Все это мы отпраздновали французскими сигаретами и Rémy Martin VSOP, который мы пили из коньячных бокалов, ложившихся нам в ладони как груди совершеннейшей формы. Последние пару лет я не пил ничего изысканнее рисового самогона, от которого люди слепнут, и когда мой язык воссоединился со своей истинной любовью (одной из) – коньяком, на глаза навернулись слезы. Шеф ничего не сказал. В лагере для беженцев он, как и Бон, много раз видел меня плачущим. Кто-то корчился от малярии, я же трясся от приступов внезапных рыданий, и от этой лихорадки я так до конца и не излечился.

Когда мой язык пришел в себя после встречи с пышным, червонным коньячным телом, я шмыгнул носом и сказал, что никогда не угадал бы в Шефе ценителя кофе, сваренного из выпростанных куницей зерен. Тот, умело сымитировав на лице улыбку, вскрыл канцелярским ножом пачку кофе и вытряхнул на ладонь лоснящееся коричневое зерно, которое влажно засверкало под настольной лампой.

Я не пью кофе, сказал он. Чай – да, а вот кофе для меня крепковат.

Мы поглядели на несчастное зерно, которому в пузико уперся канцелярский нож. Шеф покрутил зерно, зажал его между пальцами и осторожно поскреб ножом. Под коричневыми чешуйками показалась белизна.

Краситель растительный, сказал он. Не отравишься, даже если занюхаешь.

Он вскрыл вторую пачку, вытряхнул зернышко и поскреб краску, из-под которой опять показалась белизна.

Товар надо проверить, сказал он. На подельников надежды нет. Правда жизни, проверено на себе: не надейся на подельника.

Он небрежно вытащил молоток из ящика стола, как будто ящики стола для того и нужны, чтобы там лежали молотки, и легонько постучал по зернышку, которое тотчас же рассыпалось в порошок. Он окунул в коричневатый порошок палец, облизнул его. От одного взгляда на его розовый язык у меня задергался большой палец на ноге.

Конечно, лучше всего нюхнуть. Но это и без меня есть кому сделать. Вам, например. Снимете пробу?

Мы помотали головами. Он выдал еще одну факсимильную улыбку и сказал: молодцы. Это отличное лекарство, но от него потом нужно будет лечиться.

Тут он вскрыл третью пачку, вытряхнул на стол очередное зерно и постучал по нему молотком – раз, другой, третий. Зерно не рассыпалось. Он нахмурился и постучал снова, чуть сильнее. Затем он обрушил на зерно удар, от которого удивленно подпрыгнула настольная лампа, но когда он убрал молоток, мы увидели не белый порошок, а кучку совершенно коричневой трухи.

Вот говно, пробормотал Бон.

Да нет, это кофе, сказал Шеф, медленно откладывая молоток. Он откинулся в кресле, уголки его губ подрагивали, так, самую малость, как у довольного аудитора, который только что обнаружил роковой промах какого-нибудь мошенника. Время, похоже, остановилось, потому что стрелки на часах не сдвинулись с места с тех пор, как мы вошли в кабинет Шефа. Так, ребята, сказал он. Кажется, у нас проблема.

«У нас», разумеется, значило, что проблема у нас.

Никто не знал, как зовут Шефа, а если и знал, то не осмеливался сказать. В его паспорте стояло какое-то имя, но никто не знал, настоящее ли оно, да и паспорт этот видели только власти. По идее, мать с отцом знали, как его зовут, но он был сиротой, да и, как знать, может, они не стали придумывать ему никакого имени перед тем, как оставить в приюте. Сирота – тот же ублюдок, поэтому я в какой-то степени сочувствовал Шефу, который в двенадцать лет сбежал из приюта, не желая больше терпеть католические нравоучения, одну и ту же вечную кашу с перхотью солонины, детей, издевавшихся над ним за то, что он китаец, и нескончаемую горечь оттого, что его так и не усыновили.

Его опыт общения с детьми означал, что заводить детей у него не было ни малейшего желания. Шефу не нужны были наследники, его наследием был он сам, и другого ему было не надо. Он внимательно посмотрел на сидевших перед ним мужчин – одним из этих двоих был я – и решил, что его наследию они не угрожают, что они не настолько тупы, чтобы рисковать полезным сотрудничеством ради полкило отличнейшего лекарства.

Вот как мы поступим. Оставшуюся пачку копи-лювак принесете завтра. И все забыли – проехали, согласны?

Да, ответили они хором. Знавшие его люди всегда говорили да, если он хотел услышать да, и нет, если он хотел услышать нет. А людям, которые его не знали, он и должен был объяснить, кто он такой и что им полагается отвечать. Эти двое его знали и понимали, что если он не может доверить им полкило, то он не сможет им доверить ничего вообще. Он нарисовал на лице улыбку и сказал: ну ошиблись, с кем не бывает. Уж простите за беспокойство. Говоришь, твоя тетка любит гашиш? Я ей отсыплю. Денег не надо. Угощаю.

Затем он написал на бумажке два адреса, отдал ее Бону и сказал: забросишь вещи и пойдешь в ресторан. Не стоит опаздывать в первый рабочий день.

Они допили коньяк, пожали ему руку и ушли, оставив его с бутылкой Rémy Martin, пачкой сигарет, переполненной пепельницей, тремя пустыми бокалами, кофейными зернами и молотком. Он отряхнул молоток от белого порошка и кофейной трухи и повертел в руках, восхищаясь его тяжестью, элегантностью, основательностью. Едва приехав в Париж, он купил его в хозяйственном магазине вместе с коробкой гвоздей. В каждом новом месте он сразу покупал молоток, если вдруг оказывался там без молотка. Простой инструмент, конечно, но для того, чтобы изменить мир, ему ничего больше не требовалось – только ум и молоток.

Глава 2

Уменя, конечно, были причины бояться Шефа, но вот Бона я боялся не так сильно. Теперь, по прошествии времени, понятно, что я ошибался, ведь это Бон прострелил мне голову. Мы с Боном знали друг друга более двадцати лет, с первой нашей встречи в лицее. Он видел слишком много насилия и смерти и сам сеял смерть и насилие, а потому не боялся даже таких, как Шеф. Почти всю жизнь Бон пытался осмыслить, каково это – взять и умереть, нездоровое увлечение, конечно, но только не для Бона. Если это философский вопрос, тогда Бон был отменным философом. Смерть занимала его с самого детства, с той самой минуты, когда вьетконговец навел на затылок его отца указующий перст револьвера и продырявил хрупкую оболочку, обнажив то, что не следует видеть сыну, и пробудив в Боне убийственные наклонности, с которыми не было никакого сладу до тех пор, пока он не оказался в исправительном лагере. Это там Смерть расталкивала его каждое утро, поднося к лицу осколок зеркала, чтобы тот глядел на свое затуманенное дыханием отражение.

До перевоспитания Бон выслеживал и убивал людей без каких-либо угрызений совести. После перевоспитания он куда вдумчивее отнесся к предложению о трудоустройстве, которое Шеф сделал ему в лагере. Увидев, как виртуозно Бон умеет спасать себе жизнь, Шеф сказал: вот кто-то такой мне и нужен – делать вот что-то такое же.

Честных людей я не трогаю, сказал Бон.

Они оба внимательно поглядели на скорчившегося у их ног мужика, потерявшего то ли сознание, то ли жизнь: Бон перекроил ему лицо на кубистский манер. Шеф, пожав плечами, согласился, ведь за то, чтобы овладеть его ремеслом, люди как раз и платили честью. Но вот второе условие Бона – чтобы он нашел работу и для меня – не вызвало у Шефа энтузиазма.

Он сразу понял, что у меня не хватает одного болтика, старого доброго болтика, на котором годами держались оба моих сознания. Иногда я и сам не замечал, что у меня два сознания, ведь таково было мое естественное противоестественное состояние. Теперь же, под воздействием многолетнего стресса, пока я был предателем, перебежчиком и падалью, у болтика сорвало резьбу. Пока болт был крепко вкручен, оба моих сознания неплохо уживались друг с дружкой. Но как только я попробовал – вслед за всем человечеством – просто забить болт, как сам тотчас же и разболтался.

Или берешь двоих, сказал Бон, или не берешь никого.

Беда с этой верностью, вздохнул Шеф. Отличная штука, но потом от нее все равно один геморрой.

Ступив за порог магазина импорта-экспорта, мы столкнулись с дилеммой. Шеф хотел, чтобы мы сразу отправились на работу. Но еще Шеф хотел, чтобы мы вернули ему пачку копи-лювак, которую моя тетка могла вскрыть в любой момент. Что же делать?

Она же говорила, что завтра кофе заварит, сказал я. И говорила без особого восторга, поэтому вряд ли она сама его выпьет.

Ну ладно, ответил Бон, глядя на солнце, чтобы понять, сколько времени. Часы у него забрали охранники в исправительном лагере, чтобы… чтобы… в общем, забрали без всяких объяснений. Давай тогда по-быстрому со всем этим разберемся.

До жилья идти было всего ничего, по району, пешеходную архитектуру которого никак нельзя было назвать очаровательной. В отличие от Парижа Мориса Шевалье и Катрин Денев, Тринадцатому округу явно недоставало шарма, и было не очень понятно, то ли власти разрешили азиатам тут селиться как раз из-за этого его уродства, то ли присутствие азиатов добавляло этому месту некрасивости.

Однако когда утомленная консьержка с обмякшей «химией» показала Бону, где он будет жить, тот остался доволен – ряды двухъярусных коек напомнили ему армейские бараки, к которым он питал истинную страсть. Ностальгия витала тут в терпком от мужского пота воздухе, наводившем на мысли о честности и чувстве локтя. Впрочем, здесь-то явно жили гражданские, это было видно и по одеялам, стыдливо ежившимся на матрасах, и по вздыбленным циновкам на паркетном полу, и по служившему кухней складному столику, на котором замызганная двухконфорочная электроплитка соседствовала с рисоваркой.

Все на работе, сказала консьержка. Вот твоя койка.

И сколько?

Шеф за все платит. Выгодное предложение, да?

Выгодное предложение для Бона означало еще более выгодное предложение для Шефа. Но другого пристанища, кроме теткиной квартиры, у Бона не было, поэтому он кинул сумку на матрас и сказал: жить можно.

Во время перевоспитания он крепко усвоил, что это-то и есть его особый талант. Жить можно где угодно.

Следующим пунктом нашего маршрута был ресторан «Вкус Азии» на рю де Бельвиль, где Бону предстояло работать поваром. Поваром? – переспросил Бон. Я ж не умею готовить. Насчет этого не волнуйся, сказал Шеф. Это место славится не своей кухней.

В ресторане, который славился не своей кухней, на белом плиточном полу набухали варикозные вены коричневого жира, желтые стены были заляпаны следами от липких пальцев – я, конечно, надеялся, что это были пальцы, – кухонные двери то и дело с шумом распахивались, и оттуда доносились крики и гогот неприветливых официантов и сквернословящих поваров. В стоявшем возле кассы магнитофоне верещала вьетнамская и китайская опера. За кассой пристроился метрдотель и диск-жокей Лё Ков Бой, который, от макушки до манер, был типичным представителем вьетнамских романтиков: отчасти поэт, отчасти плейбой, отчасти – гангстер.

Обожаю, как они напрягаются, когда я жму на «плей», со смехом сказал он, глядя, как случайный посетитель уходит, оставив на столе полную миску копошащихся червей, которые при ближайшем рассмотрении оказались жирной резинистой лапшой. Он вытащил кассету и вставил новую. Led Zeppelin, «Stairway to Heaven», сказал он. Совсем другое дело. Так, ладно! Про вас, плохишей, мне Шеф уже все рассказал.

Лё Ков Бой был при Шефе фельдмаршалом. Он представил нам сотрудников ресторана: двух официантов, трех поваров, мальчишку на побегушках и охранника, или, как выразился Лё Ков Бой, Семерых Гномов. В отличие от Белоснежкиных Семи Гномов они не были ни милыми, ни даже гномами – просто мерзкими и злобными коротышками. А примечательнее всего то, сообщил я Лё Ков Бою, что семеро – многовато для ресторана, который стоит пустым в выходной день, да еще в обеденное время. Он засмеялся и ответил: вот и гадай, с чего бы Шефу отправлять ко мне еще двоих сотрудников.

Любому туристу или даже случайному прохожему было ясно, что ресторан держится на плаву не за счет кулинарии, а служит аванпостом для амбиций Шефа, мечтавшего выйти за пределы Маленькой Азии и освоить центральный парижский рынок, средоточие белизны – со всеми его теневыми темными делишками. Этот аванпост и был линией фронта для Лё Ков Боя и Семерых Гномов, не просто коротышек, а еще исчадий ада и амбидекстров. Их любимым оружием были мясницкие тесаки, которыми удобно орудовать и на кухне, и на задании, куда они обычно брали по два огромных ножа, пряча их в кожаных чехлах под мышками.

Они такие злобные, потому что коротышки, сказал Лё Ков Бой. И справиться с ними не так-то просто, потому что они коротышки. Вот так вот замахнешься, целя в голову – туда, где она вроде должна быть, – и промажешь. Никому не пожелаю, чтобы на него набросились все семеро разом, но они именно так и работают. Один отхватывает тебе мужское достоинство, второй подрезает коленные чашечки, третий – сухожилия, и все это одновременно. Он выдохнул облачко дыма. А вот нюансов они не понимают. В их словаре нет слова «нюанс». Блин, да в их словаре нет даже слова «словарь». Вот для такого нам вас и прислали.

Лё Ков Бой поправил очки-«авиаторы», которые он никогда не снимал, – говорили даже, что он и сексом в них занимается, он сам, кстати, и говорил. Он гордился их брендовостью – мол, это настоящие американские «Рэй-Бены», не какая-нибудь там дешевая подделка, то и дело повторял он. Лё Ков Бой был стилягой всегда и во всем, от дизайнерских носков до зацементированной помадой прически, которая лежала волосок к волоску и когда он декламировал стихи (собственного сочинения), и когда занимался сексом (энергично), и когда размахивал своим любимым оружием – бейсбольной битой, подаренной ему американским кузеном. Лё Ков Бой горько сожалел о том, что беженцем он оказался во Франции, а не в Америке, которой бредил во времена своей чолонской молодости. Лё Ков Бой, как и Шеф, по национальности был китайцем, сыном чолонского гангстера и внуком гуандунского лавочника, на исходе века обосновавшегося в Сайгоне. Дед продавал шелк и опиум, отец – только опиум, а внуку уже и продавать было нечего, кроме своей грубой силы, и к теме этого трагического упадка он частенько обращался в своей поэзии, которая, впрочем, была столь неописуемо плоха, что я обойдусь без цитат.

Для вас я Бодлер, только с бейсбольной битой, сказал он, продемонстрировав нам свою заветную «Луисвилл-Слаггер». И название-то какое, прибавил он, возя битой по прилавку, где стояла понурая касса, у которой в жизни было одно-единственное предназначение – выбивать чеки, да и то, считай, не сбылось. А вот как бы нам вас назвать? Ты – Убийца, это понятно. Не хотел бы я открыть дверь и увидеть тебя на пороге. Но ты-то! Лё Ков Бой обратил на меня задумчивый взгляд. Шеф сказал, у тебя уже есть прозвище. Знаешь какое?

Он расплылся в довольной улыбке, которую столь обожаемые им американцы называли shit-eating grin, «говноедской», то бишь выражением, полностью противоположным собственному значению. Здорово, Больной Ублюдок, сказал Лё Ков Бой. Я о тебе наслышан.

Раньше я бы обиделся. Но, как знать, может, после всего, что мне довелось выстрадать и увидеть, я и впрямь стал больным ублюдком. Может, это просто еще одно имя для человека о двух лицах и двух сознаниях. Если так, то я хотя бы знаю, кто я такой, а этим далеко не каждый может похвастаться. Мое двойное отражение, подрагивающее в линзах его очков, напомнило мне, что я не один – нас двое, не только я или moi, но, в некоторых случаях, и мы со мной. Может, конечно, мы и два человека в одном теле, два сознания в одной черепушке, но если половинчатость и есть признак слабости, то моя сила в том, чтобы быть самому себе близнецом. Никакие мы не половинки. Как все время твердила мать, во мне всего вдвойне.

Ладно, хватит болтать, сказал Лё Ков Бой. Тошнит меня от этих светских разговоров. За работу.

Эй, начальник, окликнул его вылезший откуда-то из подсобки гном с набрякшими веками. Бука снова за свое.

Du ma![1] – ответил Лё Ков Бой. Ну а ты чего тогда тут стоишь?

Du ma! – сказал Соня, тыча в меня пальцем. Он у нас новенький.

Дело говоришь. Лё Ков Бой кивнул в мою сторону. Соня тебя проведет. И скажет, что делать. Ну а потом нас ждет серьезная работа.

Я пошел за Соней. Остановившись перед замызганной дверью, он оскалился и сказал: ну что, начнешь лезть по карьерной лестнице с самых низов?

Соня от всей души посмеялся над собственной шуткой и даже как будто обиделся, что я не стал смеяться с ним вместе. Надувшись, он пинком распахнул дверь и сказал: не забудь помыть руки. Чистые руки – чистые продукты, согласен? Заметив, что у меня заслезились глаза и я с трудом сдерживаю рвотные позывы, Соня привстал на цыпочки, заглянул в туалет и сказал: ох ты ж, ёбтить. Фу. В смысле… ну что, удачи тебе, новенький.

Резиновых перчаток тут и в помине не было, хотя вряд ли поверхность таких перчаток была бы хоть сколько-нибудь гигиеничной. Единственными инструментами, пригодными для раскопок забившегося отверстия, были вантуз с короткой ручкой и резиновым клапаном прискорбно малого размера да туалетный ершик с изгаженной щеточкой. Если бы вантуз или ершик могли говорить, то, несомненно, орали бы истошнее, чем меня тошнило.

Двадцать минут спустя я, содрогаясь, вышел из туалета, стараясь не думать о мелких брызгах, которыми была покрыта вся моя одежда, да и, наверное, руки с лицом тоже. В лагере беженцев я видал и кое-что похуже, но ведь теперь-то я был в Городе Огней!

Закончил? – спросил Лё Ков Бой. Говорил же Буке, не жри то, что здесь готовят. Считай, и тебя предупредил. Ладно, пойдем. Надо один должок вернуть.

Путь наш лежал в Марэ, где, по словам Лё Ков Боя, жили одни евреи и пидорасы, хотя наш объект не был ни тем ни другим. Объект, рассказал Лё Ков Бой, – клиент, любивший бить девочек, на что в принципе можно закрыть глаза, если сойтись в цене. А вот на имевшийся за ним долг, по которому уже наросли пени, закрыть глаза никак нельзя.

Никогда не влезай в долги из-за бабы, сказал Лё Ков Бой, останавливаясь у дверей турагентства, чтобы пропустить японского туриста с фотоаппаратом, к которому был прикручен объектив длиной в руку. За столом агента, виновного только в том, что к клетчатой рубашке с короткими рукавами надел вязаный галстук, сидела молодая пара. У агента забегали глаза от страха при виде двух с половиной азиатов явно не из числа респектабельных буржуа, ищущих, где бы укрыться от низкопробных притязаний французского капитализма образца восьмидесятых годов. Бон уселся на стул рядом с молодой парой и уставился на нашего клиента. Лё Ков Бой сказал, что торопиться не надо, мы подождем, на побережье Испании в это время года очень красиво. Потянулись неловкие минуты – по крайней мере, неловкие для агента, пока Лё Ков Бой расхаживал по офису, насвистывая «Stairway to Heaven» и водя пальцем по плакатам с пальмами и пляжами, по лежавшим на столе брошюркам, по спинкам стульев, на которых сидела молодая пара.

Бон так и остался сидеть рядом с ними, глядя в упор на агента, однако не выпуская из вида и парочку. Те переглянулись, а агент начал заикаться, дрожащими пальцами перебирая в папке варианты туров. Я же стоял возле двери, прижавшись к стене и наблюдая сразу за всеми, а когда парень с девушкой, нервно улыбаясь, сказали, что подумают и зайдут потом, я распахнул перед ними дверь. Агент начал заламывать руки, перемежая объяснения мольбами, но Лё Ков Бой, не обращая на него никакого внимания, сказал Бону: это вор, который бьет девочек. Согласись, для первой работы лучше и не придумаешь.

Соглашусь. Бон встал. Легче легкого. Для меня, по крайней мере.

Глядя на агента, который стонал и извивался на идеально чистом полу – Бон работал аккуратно, без крови, – я вдруг со стыдом понял, что у нас с этим человечком есть кое-что общее, помимо нашего жалкого желания жить. У нас с ним одно и то же естество, та же похоть, тот же горячечный мозг, который и десяти минут не может прожить без того, чтобы его поле зрения не затмила какая-нибудь сексуальная фантазия. Все мужчины одинаковы, 90–95 процентов мужчин уж точно. За исключением разве что Бона, который так чист сердцем, что даже в океанических глубинах души и разума не предается никаким фантазиям о противоположном поле. Хотя им предаются почти все мужики. А что я – я был как все.

Я пустил слезу по агенту, но больше, конечно, по себе и по маме, которой пришлось с тоской глядеть на все это сверху. Лё Ков Бой презрительно фыркнул – презрение у него вызвал не избитый агент, а мои слезы. Ты держи себя в руках, сказал он, когда мы вышли из турагентства.

Краснея за меня, Бон сказал: забери тогда копи-лювак, – и на этом мы расстались. Они пошли обратно, во «Вкус Азии», а я, утирая слезы, отправился к тетке – перед глазами у меня стоял Бон, который выкручивал агенту его мужское достоинство до тех пор, пока несчастный мужик, теряя сознание, не принялся звать маму, из-за чего я вспомнил свою мать. Я никогда не жил с женщинами, только с мамой, и поэтому совершенно не представлял, что делать с женщиной, которая мне не мать и за которой я не волочусь. Я тихонько отворил дверь в теткину квартиру и застал тетку за письменным столом, вдвинутым в коридорную нишу. Она редактировала рукопись и курила, хотя, может, курение и было основным ее занятием и она просто изредка переключалась на редактуру.

Как день прошел? Она помахала сигаретой и протянула мне пачку.

Без приключений, ответил я, думая, цел ли еще копи-лювак. Познакомился с Шефом, поработал немного.

Приведи себя в порядок, и все мне расскажешь. Она указала на дверь, ведущую в ванную. Скоро начнут собираться гости, я им столько про тебя рассказала, талантливый ты мой племянничек.

Вскоре мне предстояло узнать, что у себя в квартире тетка держала настоящий салон, куда стекались писатели, редакторы и критики – толпа интеллектуалов такого левого толка, что я вечно поражался, как это почти все они едят правой рукой. Тетка благодаря своей редакторской карьере, любви к шумным сборищам и умению ловко поддуть опавшее мужское эго – впрочем, особой ловкости тут никогда и не требовалось – собрала вокруг себя обширное дружеское сообщество, почти целиком состоявшее из мужчин, торговавших словами и идеями. Два, а то и три раза в неделю к тетке кто-нибудь наведывался с бутылкой вина или коробкой разноцветных пирожных «макарон». Тетка беззаботно поглощала вино и пирожные, без каких-либо видимых последствий для своей тонкой талии. Этот дар у нее развился во многом из-за того, что она почти не ела никакой настоящей еды – по крайней мере в моем присутствии, – а вместо этого под завязку накачивала себя дымом, вышеупомянутыми словами и идеями и вот этими воздушными, сладкими «макаронами».

Как насчет чашечки копи-лювак? – крикнул я из кухни, которая не просматривалась из теткиной ниши. К моему облегчению, наш подарок так и остался нераспечатанным. Когда тетка согласилась, дело уже было за малым – подменить пачки и принести в гостиную стеклянный кофе-пресс, до краев наполненный темным варевом. Вскоре тетка вышла ко мне, и, пока мы курили «Голуаз» и прихлебывали куний кофе, я отчитался ей о том, как провел день.

Не скажу, что чувствую какую-то особенную разницу, сказала она. Хотя кофе, конечно, вкусный. И кстати, довольно крепкий.

Это чистая психология. Когда знаешь, откуда он взялся, и вкус кажется другим.

То же самое, когда знаешь, откуда взялись Шеф и Лё Ков Бой, сказала она. Мне они видятся темными и крепкими, как этот кофе. Один гангстер, другой романтик. Поэзия и насилие. Не это ли определило и всю культуру нашей родины?

Разве наша родина не Франция? Отец, когда учил нас в школе, всегда велел повторять вслед за ним: la Gaule, Галлия – земля наших предков.

Твой отец был колонизатором и педофилом, одного без другого не бывает. Колонизация и есть педофилия. Отечество растлевает и насилует своих незадачливых воспитанников, и все во святое и фарисейское имя насаждения цивилизации.

Когда ты так обо мне говоришь, мне кажется, будто я какой-то символ.

Привыкай, мой дорогой. Для нас, французов, нет ничего милее символов.

Такова была природа нашей с ней беседы, дискурс весьма освежающий после топорной пропаганды исправительного лагеря и примитивного псевдореализма уже подзаржавевшей Американской Мечты. Американцам противны всякие символы, кроме патриотических, сентиментальных, вроде ружей и флагов, мамочки с ее яблочным пирогом, в общем, всего, что среднестатистический американец клянется защищать до последнего вздоха. Нельзя не любить столь практичных, прагматичных людей, которым нет дела до каких-то там интерпретаций, которым подавай одни факты, и все тут, мэм. Стоит завести с американцами разговор о скрытых смыслах какого-нибудь фильма, и они по привычке начнут доказывать, что это самая обычная история. Для французов обычных историй просто не существует. А уж факты они считают и вовсе скучным делом.

Факты, сказала тетка, – это всего лишь начало, а не конец.

Раз уж мы заговорили о фактах, я думал, ты швея.

А я думала, ты капитан-патриот, ставший беженцем. У тебя своя легенда, у меня – своя.

Легенда от Мана? – спросил я.

Она кивнула, и я спросил: ты сообщила ему о том, что я здесь?

Разумеется. Ответа пока не было. Она проницательно на меня посмотрела. Я ведь в первую очередь верна ему, моему настоящему племяннику, точнее, даже не ему, а революции, от которой ты отказался.

Я не отказывался от революции. Это она от меня отказалась.

Разочарования, отказы, предательства – к несчастью, все это весьма характерно для революций, как оно бывает со всеми бурными романами. Вы с ним что-то не поделили?

Это потому, что я снова беженец?

Да. Или это очередная легенда? Чтобы Бон ничего не заподозрил? Он ведь убьет тебя, если узнает, что ты коммунист, да?

Моя чашка была пуста, только на дне осталась мелкая кофейная гущица.

Да.

Когда ты мне написал и попросил помочь, я согласилась…

И я очень тебе за это признателен…

…согласилась потому, что ты многое сделал для революции. И потому, что мне хотелось узнать, что же все-таки с нашей революцией стало. Уж я пропаганду везде узнаю, а наша революция сейчас свелась к сплошной пропаганде. Но даже если у нашей революции и есть свои недостатки – а у какой революции их нет? – это не значит, что я поддерживаю контрреволюционеров. Так что скажи-ка мне, бывший мой коммунист: ты теперь заделался реакционером?

А я могу быть только коммунистом или реакционером? Других вариантов нет?

Какие у тебя могут быть варианты?

Ты ведь редактор, сказал я. Я дам тебе кое-что почитать.

Я вытащил свое признание из-под фальшивого дна в саквояже и отдал его ей, все 367 страниц. Не успела она проглядеть первую страницу, как стук в дверь возвестил о приходе гостей, одетых очень просто, но так безупречно, что я новыми глазами посмотрел на собственную заурядную белую рубашку с закатанными до локтей рукавами, на унылые черные брюки, на пыльные туфли – в этом наряде я походил на официанта, впрочем, я и был теперь официантом.

Наши гости тоже были одеты в брюки и рубашки, у них, как и у меня, были руки, ноги, глаза. Но если у нас и имелись некоторые общие элементы, делавшие нас людьми, то гости явно были филе-миньонами, с кровью и идеальной корочкой, в то время как я был вареной требухой – скорее всего, кишками. Иными словами, мы приходились друг другу дальними родственниками, но никому в голову не пришло бы нас спутать. Их рубашки из превосходного хлопка, спряденного каким-нибудь ребенком в безграмотной, нищей и жаркой стране, были заметны издалека. Их брюки не нужно было поддерживать ремнями, они и так хорошо сидели, на мне же брюки болтались, и я не мог обходиться без уродливой полоски змеиной кожи, которой меня снабдили в лагере беженцев и которую им наверняка пожертвовал техасец или флоридец типичного американского размера – короче говоря, ее хватило бы на двух оголодавших вьетнамцев.

Первый джентльмен, с взъерошенными черными волосами с проседью, был психоаналитиком. Второй джентльмен, с прилизанными седыми волосами с прочернью, был политиком. Он был социалистом, что во Франции считается почетным званием, и весьма счастливым человеком, потому что другой социалист на прошлой неделе как раз выиграл президентские выборы. Политик был таким известным, что его представляли одними инициалами, из-за чего я поначалу немного растерялся.

Цеце? – переспросил я.

ППЦ, повторила тетка.

ППЦ и психоаналитик, оказавшийся к тому же маоистом и доктором наук, взирали на меня с любопытством, вскоре переросшим в презрение, которое французам всегда непросто скрыть, потому что презрение у них считается добродетелью. Тетка представила меня как беженца от коммунистической революции, приключившейся у меня на родине, а эти двое были леваками, которым вьетнамские революционеры виделись кем-то вроде благородных дикарей современного разлива. Если я не принадлежал к благородным дикарям, значит, я был дикарем неблагородным, и ситуацию тем более не спасал мой заржавевший школьный французский, на котором я не говорил с самого лицея. После нескольких неуверенных попыток завязать беседу, когда быстро выяснилось, что я тону в интеллектуальных, культурных и политических течениях Парижа, Франции и французов – я, например, заговорил о Сартре, не зная, что великий экзистенциалист вот уже два года как умер, – доктор Мао, ППЦ и моя тетка и вовсе перестали обращать на меня внимание. Я униженно присел на край кушетки – край мне давно известный, куда я чаще всего отправлялся после того, как меня называли ублюдком. Обычно на такое я реагировал резко, делал хорошую мину. Но теперь я не был собой, точнее, я был собой и мной, мой болтик держался на честном слове, и я искал утешения сначала в первой, а затем и во второй бутылке вина, принесенных гостями, пока мимо меня, мелькая окнами, несся скорый поезд светской беседы. Я курил теткины сигареты, разглядывал потолок, ковер, начищенные носы мужских ботинок и понимал, что я не просто клоун, я шут гороховый.

Я с облегчением принял предложенный теткой гашиш, не зная, как бы половчее выпутаться из их ménage à trois. И волшебный гашиш так выправил положение, что вечером, когда доктор Мао попрощался со всеми и даже со мной, ППЦ остался сидеть. Тетка закрыла за доктором Мао дверь и сказала: какой прекрасный вечер. До завтра…

Она кивнула ППЦ, тот встал и, несколько издевательски мне поклонившись, проследовал за ней в спальню. Из-за закрытой двери донесся смех, смеялись они, конечно же, надо мной. Вместе с ними смеялся и я. Ведь я, в конце концов, беженец, а не революционер, холуй из захолустья, пентюх-племянничек из колонии, тупой ублюдок и провинциальный пуританин, который даже во время гашишной качки поражается тому, что его тетка занимается сексом с политиком, что она вообще с кем-то этим занимается, пусть даже этот кто-то и социалист.

Ночью, когда я уже устроился на диване, в голове у меня миной замедленного действия сдетонировал один давний урок. Пытаясь уснуть, я вдруг вспомнил лицейского профессора, который получал образование в Париже в тридцатые годы. Мы, ученики, ему завидовали, мы перед ним трепетали. Да уж, в нашей душной колонии было не продохнуть от зависти и священного трепета, как оно всегда бывает в колониях. Колонизаторы мнят себя богами, а прислуживающие им посредники-аборигены думают, что они их апостолы, их священнослужители. Неудивительно, что колонизаторы смотрят на нас снизу вверх, как на детей, дикарей или овец, а мы взираем на них как на господ, полубогов или хищников. Разумеется, обожествлять людей опасно, ведь рано или поздно несовершенство их человеческой природы станет явным, и тогда у верующего нет другого выхода – только убить поверженного кумира, пусть и заплатив за это собственной жизнью.

Одни любили наших покровителей – французов, другие ненавидели французов – наших колонизаторов, но совратить они нас совратили всех. Любви (а французы считали наши с ними отношения любовью), как и насилия (хоть французы и притворялись, что ничего такого не было), не бывает без следов от побоев и соприкосновений языков. И вот, значит, французскому языку и литературе нас учил этот профессор, воистину ступавший когда-то по земле Галлии, нашего отечества, куда его, студента-стипендиата, отправили набираться французской культуры. К нам, невежественным туземцам, он вернулся уже пропитавшейся культурой губкой и начал прикладывать себя ко лбам, которые могло лихорадить революцией.

Ах, Елисейские поля, заливался Губка. О, Эйфелева башня!

И у всех у нас немного шла кругом голова, и все мы мечтали о том, что когда-нибудь тоже сядем на пароход до метрополии с одним лишь чемоданом, стипендией и комплексом неполноценности.

Ах, Вольтер, восторгался Губка. О, Декарт! О, Руссо!

По правде сказать, готовясь к Губкиным урокам, мы с удовольствием читали всех этих мастеров в оригинале и верили Губке, когда он говорил нам, что великая литература и философия – универсальна, и что нет более великой литературы и философии, чем французская, и что если мы будем изучать французскую литературу и философию, то в один прекрасный день и сами станем французами, хотя наше изучение канона несколько затруднял колониальный контекст.

От Декарта, к примеру, я узнал, что если я мыслю, то, следовательно, я существую! Но еще я узнал, что в мире, где телесность противопоставлена разумности, мы, вьетнамцы, находимся во власти своих тел и поэтому-то французы могут управлять нами при помощи своего разума. От Вольтера я узнал, что лучше всего возделывать свой собственный сад, однако в трактовке французов это значило, что нам надо сидеть и не высовываться, ковыряться в своих огородиках, пока французы занимаются делами всей нашей колонии и подвергают нас ужасам, словно каких-нибудь Кандидов. Но больше всего я, наверное, узнал от Руссо, ведь пока я писал свою исповедь в исправительном лагере под весьма ощутимым руководством Мана, мне то и дело вспоминалось начало исповеди самого Руссо:

Я предпринимаю дело беспримерное, которое не найдет подражателя. Я хочу показать своим собратьям одного человека во всей правде его природы – и этим человеком буду я… Хорошо или дурно сделала природа, разбив форму, в которую она меня отлила, об этом можно судить, только прочтя мою исповедь[2].

Спасибо тебе, Жан-Жак! Ты научил меня, что надо оставаться верным самому себе – ну и пусть я мерзкий ублюдок, зато других таких мерзких ублюдков история не знает и не узнает. Я полюбил каяться и не перестаю признавать, что виновен в разбое, пытках и предательствах, которым нас при помощи пыток и разбоя обучили наши французские хозяева, предав свои собственные идеалы.

Эти непростые уроки я заучивал еще лучше, когда покидал священные лицейские кущи и оказывался на улицах Сайгона с французской книгой под мышкой, где меня то и дело оскорбляли на языке Дюма, Стендаля и Бальзака. Всякий француз, француженка или французский ребенок, не важно, богач, бедняк, урод или красавец, мог называть нас, как ему или ей вздумалось, – ну они и называли. Желторылые твари! Чурки узкоглазые! Сквозь губы идеальнейшей формы, сквозь белые зубки обладателей дорогих ботинок и изящных туфелек в нас летели сплюнутые эти семена, пускавшие крепкие корни под нашей нечистой кожей, как оно случилось с Хо Ши Мином, который хорошо подытожил, что мы, колонизированные народы Африки и Азии, для наших хозяев были «грязными ниггерами и грязными аннамитами, годившимися лишь на то, чтобы таскать рикши да сносить побои начальников».

Одни игнорировали эти оскорбления в надежде, что когда-нибудь наши хозяева нас полюбят.

Другие не могли забыть этих оскорблений и желали нашим хозяевам смерти.

А третьи – вроде нас со мной, разумеется, – наших хозяев и любили, и в то же время ненавидели.

Любить хозяина, который бьет тебя по почкам, не проблема, если ты испытываешь к нему одну только любовь, но любовь в сочетании с ненавистью становится постыдным секретиком, такая любовь порождает лишь смятение и ненависть к самому себе. Именно поэтому я не ушел с головой в изучение французского – в отличие от английского – и не сказал ни слова по-французски с тех самых пор, как окончил лицей. Французский был языком поработителей и насильников, зато английский был новшеством, возвещавшим приход американцев и конец французским надругательствам над нами. Я овладел английским без всяких двойственных чувств, потому что английский никогда не владел нами.

Теперь же, оказавшись в Париже, на родине моего отца, в обществе социалиста ППЦ и доктора Мао, я наконец понял, что белые люди не только видят во мне другого. Они еще и слышат во мне другого, ведь когда я открыл рот и переколотил тонкий фарфор их французского языка, они услышали то, что наверняка услышал и затем украл у какого-нибудь безымянного африканского или восточного путешественника поэт, вундеркинд, торговец рабами и оружием Рембо: я – это другой.

Французам даже не нужно было клеймить нас. Пока мы говорили на их языке, мы клеймили себя сами.

Я, другой, проснулся, но казалось, будто я, или я же, все еще сплю, потому что я видел все собственными глазами и в то же время смотрел на меня со мной глазами тетки и ППЦ. Они вышли из спальни, помятые, но элегантные, а вот я им виделся просто помятым. ППЦ был одет в синий бархатный халат, словно боксер после победного раунда на ринге, – посткоитальный костюм, который тетка держала для всех своих гостей. Сама она была облачена в серый атласный балахон и тюрбан из такой же материи – наряд, который какая-нибудь звезда черно-белого кино могла, наверное, накинуть на себя в перерыве между сценами.

Они курили, пили куний кофе и по-дружески переговаривались, просматривая газеты. ППЦ сначала понюхал кофе, потом сунул в чашечку язык и расхохотался, отчего мне захотелось его придушить. Никогда нельзя насмехаться над едой или напитками чуждой тебе культуры: это смертный грех. Понуро сидя над собственным кофе и тостом, я почти не слушал, о чем они говорили, отметив, правда, упоминания le haschisch и les boat-people.

О последних они заговорили, прочитав заметку в L’Humanité, которую тетка предпочитала всем прочим газетам (ППЦ больше любил Libération, но сказал, что L’Humanité тоже сойдет). Взяв газету, ППЦ указал на заголовок про беженцев в лодках и на фотографию плывущего по океану траулера, набитого моими соотечественниками, как вагон метро пассажирами в час пик. Однако пассажиру приходится терпеть неудобства всего лишь считаные минуты, а мои соотечественники терпели днями и неделями, не имея возможности укрыться от дождя, солнца, ветра, пиратов, которые то и дело подплывали к ним, чтобы выбрать себе груз поаппетитнее, и акул, потребительски глядевших на выставленные в витрине куски свежего мяса.

Очень печально, сказал ППЦ, очень размеренно и очень громко, нарочито медленно двигая губами. И вы тоже. Лодочник. Как и они. Очччень печчально. У них нет ничего. У нас есть все. Нужно помочь им. Нужно помочь вам.

Он ткнул в меня пальцем, будто бы одних его слов было недостаточно. Я выдавил из себя улыбку и сглотнул возмущение, у которого оказался кровавый привкус – не так уж и плохо, кстати, если вспомнить, как много людей обожают сочное, непрожаренное мясо. Он прямо-таки воспылал ко мне жалостью, но мне от этого не становилось теплее. Напротив, я весь кипел, и пока я, кое-как ему поддакнув, старательно молчал, из ушей у меня со свистом валил пар. Как ему сказать, что так называемые лодочники уже помогли себе сами, забравшись в эти лодки? Как сказать ему, что не надо звать меня «лё боут персон», этим сшибающим с ног именем, которое даже французы-англофобы и те позаимствовали и регулярно им пользовались, как и в случае с «ле джинс» и «лё уикенд»?

Не был я никаким лодочником, это все равно что сказать, будто английские переселенцы, бежавшие от религиозных гонений и приплывшие в Америку на «Мэйфлауэре», тоже были лодочниками. Тем беженцам просто повезло, что у коренного населения, которое еще не знало, во что вляпалось, не было камер, чтобы заснять приплывших к ним вонючих, оголодавших, небритых и завшивевших людей. Наши же страдания были теперь увековечены в L’Humanité, которая выставила нас кем угодно, но только не людьми. Нет, лодочники не были людьми, им не пришел на выручку какой-нибудь художник-романтик, который выписал бы их маслом: вот они гордо стоят на носу идущего ко дну корабля, смело глядя на свирепствующие силы природы с достоинством греческих героев, – под стеклом где-нибудь в Лувре, чтобы туристам было чем восхищаться, а искусствоведам – что изучать. Нет, лодочники были жертвами, объектами для жалости, навеки оставшимися на снимках в газете. В глубине души я, мамкин малыш, жаждал этой жалости. Но взрослый мужчина во мне жалости не желал, не заслуживал и не хотел, чтобы его считали или называли жертвой, тем более после всех моих поступков и проступков. Если нужно стать жалким для того, чтобы в тебе разглядели человека, к черту тогда эту человечность! Я ведь больной ублюдок – не забывайте об этом!

Но вместо этого я сказал: спасибо. Да, помогите им, пожалуйста.

ППЦ встал и начал прощаться, довольный тем, что указал и мне, и моему народу на наше жалкое место, да еще и вынудил меня сказать ему спасибо за то, что он до нас снизошел. Но тут меня осенило: пусть я нескладно говорю по-французски, а по-вьетнамски ему меня не понять, зато у меня свободный английский, а французу достаточно лишь услышать английскую речь, чтобы почувствовать себя ущербным и прийти от этого в ярость. В душе каждого француза околачивается американец, который время от времени вежливым покашливанием напоминает французам об их совместной истории, начавшейся с того, что французы помогли жалким американским парвеню восстать против англичан, чтобы потом в итоге истошно звать американцев на помощь во время каждой мировой войны. А тут еще случился «Индокитай», что бы это слово ни значило, ведь мы не были ни индийцами, ни китайцами. Этот фантастический Индокитай утомленные французы и сбыли с рук теперь уже громко заявившим о себе американцам. Тяжело, наверное, глядеть на расцвет новой империи, понимая, что твоя собственная давно лежит в руинах! О да, в нашем случае английский язык был пощечиной, брошенной перчаткой, тем более что бросал ее я, не американец, а самый что ни на есть «индокитаец».

Поэтому я спросил, на идеальном американском английском: вы сказали, гашиш? А у меня как раз есть немного, и отменного качества.

ППЦ замялся, ничего такого он от желтого попугая не ожидал. Этот лощеный социалист, конечно, мог послать меня и по-французски, но желание доказать, что он тоже говорит по-английски, в конце концов победило. Да, вообще-то я как раз говорил вашей тете, что наш… поставщик… куда-то пропал.

Уже полгода как, и никого не предупредил, добавила тетка. По-английски она, как и ППЦ, говорила бегло, хоть и с очаровательной рябью французского акцента, но все равно не так хорошо, как я, ведь мне легко давалось самое американское восклицание – иииих-ххха! – которое не давалось французам, разве что они очень сосредоточатся, чтобы не растерять все свои «ххха». Наверное, что-то не заладилось у продавца, сказала тетка.

Ну или он ударился в религию, сказал я.

Это вряд ли, ответила тетка. Саид любил только деньги. Кстати, о деньгах, прости мне эту бестактность, но…

Нет, нет, нет, прервал ее я, инстинктивно сообразив, что такой человек, как ППЦ, политик, товар сам покупать не станет, по крайней мере у меня. Я вытащил квадратик фольги, которым Шеф попросил меня одарить тетку. Это – свет теткиной лампы упал на фольгу, заблестевшую отголосками молнии, – это подарок.

Глава 3

Вот это мигрень так мигрень! И дырки у меня в голове не имеют к ней никакого отношения, все дело в похмелье, тянувшемся с того самого утра, и тогда же принятом опрометчивом решении. Боже ты мой, Карл ты мой Маркс, Хо Ши ты мой Мин – что же я наделал? Как однажды сказал мне Генерал: все бесплатное стоит дорого. Истинная правда, особенно если учесть, что я совершенно бесплатно был ему верен и все равно шпионил за ним (да еще и Лану соблазнил, но не будем об этом). Я был его адъютантом, до падения Сайгона оставались считаные часы, а он, хоть и был за американцев, но говорил, что опасно рассчитывать на их помощь, которую американцы предлагали совершенно бесплатно и которая всегда обходилась очень дорого. В нашем южновьетнамском случае мы вели войну с коммунистами, как того и хотели американцы, бросившие нас в этой войне в самый трудный момент. Ладно, кто теперь будет платить за этот мой подарок – и сколько? И что же это получается, только-только об меня перестали вытирать ноги как о трижды беженца, как я снова стелюсь по полу? Я всего лишь хотел приучить ППЦ в будущем покупать гашиш у нас, даже если сами покупки придется делать тетке. Ему надо беречь репутацию, сказала она, закрывая за ним дверь. Он мэр Тринадцатого округа.

Тем лучше. Я уже ощущал соленый вкус мести, о да, мне хотелось ему отомстить, и пусть сам я за это буду расплачиваться жаждой и вонью изо рта. Но не превратит ли месть социалисту меня самого в отвратительного преступника? Не в торговца наркотиками, конечно, у этих-то просто беда со вкусом. А в капиталиста, у которого беда с этикой, тем более что капиталист, в отличие от торговца наркотиками, никогда не поймет, что поступает неэтично, а если и поймет, то никогда в этом не признается. Торговец наркотиками – просто мелкий преступник, который вредит отдельным людям, он может стыдиться этого или нет, однако вполне понимает, что ремесло его незаконно. А вот капиталист – узаконенный преступник, который вредит тысячам, если не миллионам людей, и за этот его разбой ему ни капельки не стыдно. Меня тут, наверное, понял бы один доктор Мао, и он и впрямь все понял так хорошо, что вскорости позвонил моей тетке и попросил поделиться с ним товаром, о качестве которого ему уже рассказал ППЦ. В отличие от ППЦ он не переживал за собственную репутацию. Его репутация, скорее всего, только вырастет, едва станет известно, что он курит гашиш.

Похоже, у тебя отличный товар, сказала она с легким упреком, повесив трубку. Я бы и сама не отказалась снять пробу.

Я что-нибудь придумаю, ответил я, и в распахнутые объятия моего мозга прыгнул план, с которым они уже давненько не виделись. Что до моей тетки, то у нее на меня были свои планы.

У меня есть друг, который преподает французский иммигрантам, продолжала она. Твой французский нужно освежить. Ты ведь наполовину француз, должен знать язык отца не хуже английского. Не будешь же ты всю жизнь работать в ресторане. Конечно, нет ничего плохого в том, чтобы работать в ресторане. Но ты способен на большее.

Я подумал о своей шпионской карьере, о своих планах и ухищрениях, идеалах и иллюзиях, решениях и промахах. Вся моя жизнь – шпиона и революционера – должна была стать ответом на один вопрос, доставшийся нам от этого авангардиста от революции, Ленина, вопрос, который с самого лицея не давал мне покоя: ЧТО ДЕЛАТЬ? В моем случае я убил двух человек, которые были невиновны, ну или невиновны по большому счету, и я теперь был по большому счету виновен. Я убил обоих по приказу Генерала, который ошибся во мне настолько, что доверил мне должность сотрудника Особого отдела, задачей которого было искоренение коммунистов и диссидентов. Генерал так ни разу и не заподозрил во мне шпиона, ни пока мы жили в Сайгоне, ни после, когда я вместе с ним и его семьей бежал в Лос-Анджелес. Ман поступил верно, приказав мне отправиться с Генералом в Америку: Генерал и его люди продолжат воевать оттуда, так и будут пытаться вернуть себе нашу родину и подавить революцию. Если бы шпионам давали награду за лучшую роль, она бы точно досталась мне, ведь я так втерся в доверие к Генералу, что убедил его, будто настоящим шпионом был мой коллега по тайной полиции, упитанный майор. И когда Генерал решил, что упитанному майору надо выдать билет на тот свет, он поручил мне этот билет доставить. Не я нажал на спусковой крючок револьвера, пока упитанный майор улыбался мне, стоя у своего гаража, – это сделал Бон, – но я был в ответе за его смерть.

Что до Сонни, второго человека, которого я убил, то с ним мы познакомились еще в шестидесятых, когда оба были иностранными студентами в Южной Калифорнии, только он был активистом-леваком, а я – коммунистом, который притворялся, что поддерживает правых. Сонни разумно остался в Калифорнии и стал журналистом – у нас на родине это было опасной профессией. Но наша страна настигла и его, когда мы вместе с Генералом бежали в Америку и Генерал решил, что Сонни завербован коммунистами. И снова Генерал назначил меня своим мальчиком на побегушках, и если бы я, его сверхкомпетентный адъютант и суперантикоммунист, отказался, то его параноидальное воображение и меня записало бы в подозреваемые. Я застрелил Сонни с близкого расстояния, и с тех пор их с упитанным майором призраки регулярно мне являлись, их голоса то и дело пробивались сквозь статические помехи на канале моего подсознания.

На большее? Мой смех показался странным даже мне самому. На что?

Тетка немного смутилась, ее комильфо быстро становилось моветоном. Ты хорошо пишешь, сказала она. Я почти дочитала твое признание, осталось страниц тридцать – сорок.

Я ведь только вчера тебе его отдал.

Я редактор. Сплю мало, читаю быстро.

И что скажешь?

Скажу, что ты любишь мать. Скажу, что у тебя проблемы с женщинами. Скажу, что Ман сурово с тобой обошелся, но, наверное, у него не было выбора, да и мне кажется, что американская культура слишком уж тебя поработила. Ты вел опасную жизнь двойного агента и шпиона, да ты и сам говоришь, что ты человек с двумя лицами и двумя сознаниями. И я не знаю, в какое из этих лиц я гляжу сейчас. И можно ли тебе доверять.

Сказал бы я, что мне можно доверять, но я и сам себе не доверяю.

А вот это честный ответ. Ну и что же ты, человек, который умеет сочувствовать всем и каждому, велишь мне с тобой делать? Я открыла перед тобой двери своего дома, потому что ты мой товарищ по революции. Но ты ведь мне больше не товарищ, так ведь?

Ты же читала, что со мной сделала революция!

Я читала, что с тобой сделала революция. Но может быть, у революции тоже были причины тебе не доверять – скажешь, нет? Не слишком ли американцем ты был для нашей революции – да и остался? Даже нам во Франции, и тем грозит опасность превратиться в американцев. О, этот Американский Образ Жизни! Больше ешь, больше работай, больше покупай, меньше читай и еще меньше думай, пока не умрешь в бедности и страхе. Нет уж, спасибо. Ты что, не понимаешь, что именно так американцы и завоюют весь мир? Не только с помощью армии, ЦРУ и Всемирного банка, но еще и с помощью заразной болезни, которая зовется Американской Мечтой! Ты заразился ею, сам того не зная! Ты пристрастился к ней, и Ману пришлось тебя от нее лечить. Но так уж вышло, что ломка – процесс болезненный.

Я онемел. Она прочла мое признание и вычитала – вот это? Это что же, сказал я, выходит, я не прав, а революция правильно сделала, что меня наказала?

Как редактор я не могу не восхищаться методами Мана. Закурив, тетка улыбнулась. Вот бы все мои авторы могли столько написать в такие сжатые сроки. Согласись, его строгость даже вызывает уважение.

Я, сочувствующий всем и каждому, больше всего на свете хотел, чтобы кто-то посочувствовал мне. Я думал, что уж моя тетка будет ко мне добрее, чем тот, для кого я занимался шпионажем в Америке, он же – комиссар лагеря, куда меня потом интернировали, человек без лица, он же – мой лучший друг и кровный брат Ман, которого залетная напалмовая бомба лишила почти всего человеческого. Ман мне очень сочувствовал. Он меня хорошо знал, лучше всякого священника или психоаналитика, но воспользовался этим знанием, чтобы меня пытать и допрашивать. В отличие от Мана, тетка, скорее всего, не станет меня пытать. Но если и она не могла меня понять, то кто может?

Принесу-ка я еще гашиша, сказал я.

Увидев меня в пятом часу вечера, геморройный клерк болезненно хрюкнул. Он чиркнул спичкой, и вспышка пламени, присвист ее затяжного, короткого вдоха зажгли что-то во мне в тот миг, когда клерк зажег сигарету – фитилек плана, пороховую дорожку в детском мультике, ведущую к взрывной развязке.

Можно поговорить с Шефом?

А он с тобой хочет говорить?

Просто передай, что у меня к нему предложение.

Шеф продержал меня под дверью битый час, чтобы я накрепко усвоил, где мое место – мой стул – у него в приемной. По крайней мере здесь, во Франции, можно ждать, сидя на стуле, а не на корточках, полагаясь на крепость бедер, которые вечная нехватка стульев делает только сильнее. Сколько раз я видел, как мать сидит на корточках, упершись ногами в землю и слегка подавшись вперед, чтобы легче было удерживать равновесие, тем более что на спине у нее болтался я. Она могла сидеть на корточках часами, не имея возможности поменять позу, в которой западный человек не просидел бы и минуты. Она меня укачивала и баюкала, пела мне колыбельные, а когда я подрос, рассказывала поговорки и сказки, читала стихи, и все это время мы с ней были склеены тонкой пленочкой пота. Дожидаясь чего-нибудь или кого-нибудь, я всякий раз вспоминал, с каким бесконечным терпением она все это сносила, не ради того, кто заставлял ее ждать, а ради меня, которому всегда приходилось ждать вместе с нею. Когда я стал для нее слишком тяжел, мы сидели на корточках бок о бок, вместе с остальными народными массами. Затем я пошел в лицей и там влился в толпу учеников, которые более не сидели на корточках, а заслужили право сидеть на стульях.

Когда меня наконец вызвали к Шефу, ягодицы у меня слегка побаливали от твердого блюдечка пластмассового стула, эргономически разработанного для круглых западных ягодиц, а не для плоских азиатских. Шеф сидел в мягком кресле за пустым столом и изучал гроссбух. Ходили слухи, что он так и не получил никакого образования, кроме уличного, а если улица его чему-то и не научила, то он научился этому сам. У меня сжималось сердце, стоило мне представить, кем этот бедный, брошенный сиротка, с его-то талантами и амбициями, мог стать, получи он полноценное образование:

Управляющим инвестиционного фонда!

Президентом банка!

Лидером индустрии!

Или, если свериться с моим марксистским словариком:

Капиталистическим стервятником!

Кровопийцей!

Отмывателем прибылей, сцеженных из народного пота!

Я больше не был коммунистом, верившим в партию, но все равно вел свой отсчет от Маркса, который верил в теорию, а лучшей критики капитализма, чем эта теория, было не найти. Ждать, что капиталисты будут критиковать сами себя, – все равно что просить охранку себя охранять…

В чем дело? – спросил Шеф. Очухайся уже, больной ублюдок.

Извините, я… пробормотал я, а может, и мы со мной.

Копи-лювак принес?

Когда я положил пачку на стол, он довольно кивнул, а затем погрузился в изучение анатомии кофейного зерна, вскрыв канцелярским ножом его белое брюшко. Шеф удовлетворенно отложил нож и спросил: ну, что еще?

Гашиш…

Он рассмеялся и откинулся на спинку кресла. Что, хороший товар?

Говорят, хороший. Сам не пробовал.

Молодец. Есть вещи, которые лучше не покупать и не пробовать.

Я увидел, как с пылом, достойным маркетолога, впариваю ему историю про ППЦ и доктора Мао. Я дал им попробовать товар, услышал я свой голос. Болтик мой в этот момент болтался на честном слове, и я отлетел достаточно далеко, чтобы увидеть, как становлюсь тем, кем я давал себе слово никогда не стать, – капиталистом.

Интересно, сказал Шеф, сложив пальцы домиком. Впрочем, неудивительно. Совсем неудивительно. Мой товар даже таким людям по вкусу.

Они ведь люди. Всего лишь люди.

Вот именно! Судя по его улыбке, Шеф прямо-таки пришел в восторг. Даже французы – и те всего лишь люди. И богатые. Особенно богатые.

Не знаю, богатые ли эти. Они интеллектуалы.

Руками не работают – значит, богатые. У политика точно есть денежки. Я про него слышал. Он заправляет этим округом. Ничем не лучше других политиков. Все они скользкие социалисты да икорные коммунисты.

Полностью согласен, сказал я, включив заправского подпевалу.

Но даже если ты не политик, не интеллектуал – он развернул ладони в мою сторону, чтобы я видел всю карту его трудов, все шрамы и мозоли его личной географии, – это еще не значит, что, работая руками, нельзя разбогатеть.

Это новый шанс. Новый рынок.

Расти или сдохни. Я так думаю.

Это хорошая философия.

Он оглядел симметричные беленькие кутикулы своих ногтей, которые ему наманикюрили в его же салоне, затем снова посмотрел на меня. Если глаза – зеркало души, то у него эти зеркала были задернуты плотными занавесками. И чего ты хочешь?

Я-то хотел мести, но, отстраненно глядя на себя, как на совершенно незнакомого мне человека, я только и услышал, как говорю: с вас товар, с меня сбыт.

Он назвал цену товара – за грамм. Я разъяснил ему, что я вообще-то беженец и чернорабочий – не то чтобы он устроил меня на плохую работу, всем беженцам надо ведь с чего-то начинать, и начинаем мы обычно в глубокой жопе, где нам раздают поджопников – к вящему веселью граждан страны нашего пребывания. В общем, для приобретения товара у меня нет средств. Вместо того чтобы вкладывать свой несуществующий капитал в его товар, я предложил ему другой капитал по бартеру, социальный: с меня доступ к теткиным друзьям, с него товар. Я расширю его рынок сбыта и принесу ему прибыль, которой он иначе не получит, а прибыль, после вычета стоимости товара, мы с ним делим пятьдесят на пятьдесят.

Занавеска дернулась. Тридцать процентов.

Сорок.

Его это позабавило. Двадцать пять.

Непросто торговаться с человеком, который может вытащить из ящика стола молоток и без всяких сожалений или колебаний раздробить тебе пальцы или коленные чашечки. Ну это вы не поскупились, сказал я. Шеф кивнул на дверь и за товаром велел идти к Лё Ков Бою. На прощание он сказал: даже не знаю, то ли ты не такой уж и больной, раз хочешь это провернуть, то ли больной на всю голову.

Я не больной.

Больные все так говорят.

Теперь, когда я об этом думаю, мне, как и тебе, наверное, становится ясно, что установившееся меж двумя моими сознаниями равновесие, и без того хрупкое, слишком уж сместилось вправо, где я мог только смотреть, как растет мое ячество – верная примета капитализма. Был ли я и в самом деле больным, как утверждал Шеф, да и не он один? Может, я и правда болен на всю голову или на небольшую ее часть, а может, у меня просто есть свои недостатки. Да, у меня есть недостатки, они у всех у нас есть, даже у тебя, но свои недостатки я могу объяснить тем, что всю жизнь желал лишь одного – быть человеком. Это и стало моей первой ошибкой, ведь я и так уже был человеком, о чем, кстати, не все догадывались. Может, и Саид хотел из торговца наркотиками превратиться в человека, а может, он был умнее меня, воспринимал свою человеческую природу как нечто само собой разумеющееся и стал торговать наркотиками, потому что ему не надо было никому ничего доказывать. Теперь он исчез и оставил открытым окно возможностей, рыночную нишу. Кто-нибудь все равно эту нишу заполнит. Так почему не я?

В ресторане меня уже ждал ответ на мой риторический вопрос, квадратный сверток размером с крок-месье, завернутый в коричневую бумагу и перевязанный веревочкой. Подтолкнув сверток ко мне, Лё Ков Бой сказал: я рад, что ты теперь с нами. Лицо его было статуарным в своей невозмутимости, в линзах очков плавали тусклые призраки меня со мной. Я с таким же невозмутимым лицом забрал сверток, сунул его в карман куртки, и он привалился к моему бедру с терпеливостью пистолета, точно знающего, что рано или поздно он все равно пригодится.

Сидевший за столиком Бон следил за этим обменом, с точностью химика разливая по бутылкам соевый соус, – в зале он был единственным посетителем. Надеюсь, умник, ты знаешь, что делаешь, сказал он.

Конечно, не знаю, ответил я, пытаясь своим легкомысленным тоном убедить его, что знаю, конечно, хоть я и, конечно, не знал. И французский заодно подтяну, добавил я. Совместная интоксикация развязывает языки.

В школе можешь свой французский подтягивать.

Да, но ты сам мне говорил, что в книжках всего не пишут.

Я тебе скажу, чего еще в книжках не пишут, вмешался Лё Ков Бой. Шеф ожидает дивидендов минимум процентов двадцать. Он не любит тратить время зря. И товар тоже. Короче говоря, уж постарайся, чтобы эта твоя маленькая инвестиция окупилась.

Эй, новенький, заорал с кухни Соня. Туалет сам себя не помоет!

Когда я вышел из худшего азиатского ресторана в Париже, в ушах у меня звенел хохот Сони, от рук воняло хлоркой, а во рту был привкус желчи. Заглушить этот привкус можно было только хорошим глотком мести. Я не буду подобострастной азиатской мишенью для жалости, презренным или вежливым несмышленышем-беженцем, который согласится начать все сначала, учить язык хозяев…

Эй, ты!

…обслуживать столики, драить тарелки, быть мальчиком на побегушках…

Эй!

…или сантехником…

ЭЙ!

Я замер. Казалось, кто-то громко и строго обращается ко мне, хоть я не был единственным, кто обернулся на голос. Все вокруг так и завертелись при виде шагавших в нашу сторону полицейских, один из которых тыкал пальцем в меня. Я сразу понял, в чем дело. Кое-что передавало сигнал по невидимым волнам. И даже если сверток у меня в кармане молчал, это вовсе не значило, что ему нечего сказать. Нет, он излучал самоуверенность и даже легкую угрозу, как это всегда бывает с ценными вещами. Сверток имел надо мной власть и знал об этом. Конечно, я мог его выбросить, уничтожить его самыми разными способами, и он никак не мог мне помешать – разве что одним своим существованием.

ТЫ!

Полицейские внезапно перешли на бег, и мои тело с разумом вдруг успокоились, готовясь к худшему. Тот же покой охватил меня в лодке, когда она взмыла к небу на гребне волны. Гашиш, шептал сверток у меня в кармане, не зная ничего, кроме своего имени. Гашиш. Я знал, что он во всех смыслах ценнее меня. У него была цена, которую люди готовы были за него заплатить, а вот моя жизнь не имела почти никакой ценности. Никто не заплатит за меня того, что можно заплатить за лежащий у меня в кармане товар, и поэтому я теперь у него в долгу. Но только я хотел вскинуть руки, чтобы сдаться и ему, и полиции, как они пронеслись мимо – один с одного бока, другой с другого – так близко, что задели меня рукавами.

ТЫ!

Так они все-таки кричали не мне, а какому-то разобранному мужику с такими грязными волосами и немытым лицом, что нельзя было определить ни его расу, ни национальность – французский идеал, да и только. Каждый может стать французом, даже бомж!

Один полицейский выхватил пивную банку из рук растерявшегося бомжа и отшвырнул его к стене. Второй пнул его ногой в седалище, так что тот чуть не упал, пока остальные добропорядочные граждане – и я вместе, конечно же, со мной – стояли и смотрели на происходящее. Когда первый полицейский запустил в бомжа пивной банкой, забрызгав его с ног до головы, что, казалось, прямо противоречило их намерению сделать его менее неприглядным для глаз парижан, я и сам отвел глаза и молча зашагал дальше.

Вечером мы с теткой курили превосходнейший гашиш, пили превосходнейший о-медок и слушали превосходнейший американский джаз, чернорабочую музыку, которую так любят французы, отчасти из-за того, что каждая сладостная нота напоминает им об американском расизме и, что очень кстати, позволяет не думать о своем. Поскольку я тоже был чернорабочим, по крайней мере с виду, Нина Симон, поющая «Mississippi Goddam» была для меня идеальным аккомпанементом.

Да и у тетки, которая как раз дочитала мое признание, было тоже черно на душе. Ее так и не тронуло то, что меня год держали в тюрьме на голодном пайке вместе с тысячей зловонных соузников, заставили писать и переписывать признание, а затем, в качестве coup de grâce, засунули в одиночную камеру – голого, с мешками на голове, руках и ногах – и время от времени били слабым разрядом тока, из-за чего я не знаю сколько времени не мог заснуть и в конце концов перестал отличать собственное тело от окружающего пространства, само время утратило для меня значение, пока на меня лился шквальный звуковой огонь из записанных на пленку младенческих воплей, чтобы я наконец сумел выдержать последний экзамен.

Тетке стало не по себе, когда она добралась до этого экзамена, и она все повторяла и повторяла вполголоса его единственный вопрос:

Что дороже свободы и независимости?

Как и полагается истинной революционерке, тетка уже знала ответ, самый известный лозунг Хо Ши Мина, волшебное заклинание, которое подвигло миллионы на восстание и смерть, все ради того, чтобы выставить сначала французов, а затем американцев, объединить и освободить нашу страну. Пробормотав этот вопрос, она, будто клятву, продекламировала ответ, который именно так и должен был звучать:

Ничего не бывает дороже свободы и независимости!

И затем снова повторила, но уже повысив интонацию к концу фразы, будто задавая вопрос:

Ничего не бывает дороже свободы и независимости?

Именно что бывает, печально отозвался я, покачивая головой и совершенно безвозмездно сообщая ей урок, который я усвоил столь огромной ценой. Ничего и вправду бывает дороже свободы и независимости.

Нет, нет, нет! Что может быть дороже свободы и независимости? Ничего!.. То есть свобода и независимость дороже, а не наоборот!

Ты ведь прочла мое признание. Я вздохнул, а затем так глубоко затянулся угашенной сигареткой, что у меня зашипело в легких, а поваливший изо рта дым напомнил, что все осязаемое когда-нибудь да растворится в воздухе. Неужели ты не поняла ничего?

Заткнись! – крикнула она. Дай сюда сигарету.

Неужели ты не поймешь ничего после гашиша?

Нет. После твоего признания ничего вообще не понятно.

Конечно, понятно. Ты просто, как и большинство людей, отказываешься понимать, что такое «ничего». А вот если бы тебе, как и мне, пришлось пройти через перевоспитание, да еще под присмотром такого искусного теоретика революции, как Ман, ты поняла бы, что «ничего» есть противоречие, как и всякое осмысленное понятие – любовь и ненависть, капитализм и коммунизм, Франция и Америка. Дурак всегда видит только одну сторону в этом противоречии. Но ты же не дура.

Ненавижу тебя, простонала она, не открывая глаз. И зачем только я с тобой связалась?

Вообще, если вдуматься, это все очень смешно. Почти так же смешно, как самая смешная фраза в моем признании, которую, кстати, сказал не кто-нибудь, а сам Ман, и эту фразу хорошо бы выбить на памятнике Хо Ши Мину, не знаю, конечно, есть ли у него памятник. Фраза эта, правда, непечатная, как и всякая правда: «Хватит французам и американцам нас наебывать, теперь мы вошли в силу и вполне можем…»

И вполне можем наебывать себя сами, закончила она.

Я взвыл от смеха, замолотил себя по коленке и оросил щеки слезами. Этот гашиш действительно что-то с чем-то! Да ну, брось, сказал я, отсмеявшись. Неужели не смешно?

Нет. Она затушила сигарету. Не смешно.

Хрипели трубы, перед глазами у меня все плыло, и, поглядись я тогда в зеркало, увидел бы, наверное, удвоенного себя, или нас двоих, не черного и не рабочего, а желтопузого с коммунистом.

Ты ведь раньше верил в революцию, сказала она. Есть ли хоть что-то, во что ты веришь теперь?

Ничего, ответил я. Но ведь это уже что-то.

Значит, будешь торговать наркотиками.

Ну-у, пробормотал я. Даже витая в облаках гашиша, я отчасти разделял ее презрение. Это лучше, чем ничего.

Тетка встала с дивана и выключила проигрыватель. Пока ты был революционером, твое бесплатное здесь проживание можно было счесть моей помощью революции и проявлением веры в революционную солидарность, сказала она. Гашиш сделал ее удивительно красноречивой, хотя, быть может, в ней говорила ее пламенная страсть. Но если ты будешь торговать наркотиками…

Осуждаешь меня за аморальность?

Я никого не осуждаю. Это я ведь курю гашиш. Кроме того, из преступников иногда выходят отличные революционеры, а революционеров судят как преступников. Но если ты больше не революционер и собираешься торговать наркотиками, спать у меня на диване и просить, чтобы я и дальше держала твое коммунистическое прошлое в секрете от Бона, значит, и прибылью тоже можешь со мной поделиться.

Я и без того под воздействием гашиша сидел с полуоткрытым ртом, а теперь у меня и вовсе челюсть отвисла.

В чем дело? – спросила она, закуривая очередную сигарету с гашишем. Для тебя это слишком противоречиво?

На следующее утро, шагая от метро к дому доктора Мао, я во второй раз менее чем за двенадцать часов испытал чувство дежавю (как странно, что даже мои психические тики или сбои, и те носили имена на языке хозяев). В первый раз это случилось, когда я предложил тетке разделить прибыль пятьдесят на пятьдесят, на что она ответила: шестьдесят на сорок, – и я был вынужден согласиться на эти условия. Второй раз – когда я шел по улице, где жил доктор Мао, с жутковатым ощущением, что уже был здесь когда-то, потому что его улица напомнила мне сайгонские бульвары, точнее, это сайгонские бульвары напоминали такую вот улицу. Французы спроектировали Сайгон в духе османовского Парижа: с широкими дорогами, просторными тротуарами и тенистыми аллеями, с элегантными многоквартирными зданиями – этажей в шесть – семь, не больше, – которые были украшены балкончиками и увенчаны мансардами, где в августовский зной жарились художники и нищеброды, что у нас в Сайгоне можно было делать круглый год. О, Сайгон, Жемчужина Востока! Вроде бы так его окрестили французы, и это ласковое прозвище вслед за ними переняли и мы сами, ведь малые народы превыше всего ценят лесть, которая им так редко перепадает. Но иногда мы были не только Жемчужиной Востока, а иногда Жемчужиной Востока были не только мы. Гонконгские китайцы утверждают, будто их порт и есть настоящая Жемчужина Востока, а когда я был на Филиппинах, то филиппинцы настаивали на том, что Жемчужина Востока – их Манила. Колонии были жемчужным ошейником на алебастрово-белой шее колонизатора. Бывало и так, что Жемчужина Востока становилась Восточным Парижем. И парижане, и французы, и все кто угодно считали это за комплимент, комплимент выходил сомнительный, но других у колонизаторов и не водится. Ведь в качестве Восточного Парижа Сайгон был всего лишь дешевым подражанием высокой моде.

Я все сильнее и сильнее вскипал от негодования, еще немного, и у меня пошла бы пена изо рта, но тут Париж прилипчиво напомнил мне, что кое в чем Сайгон его превосходит. Чвяк! Я остановился и с ужасом, сменившимся отвращением, поглядел на подошву своего ботинка. У ни в чем не повинного пешехода в Сайгоне нет никакой возможности наступить в собачьи экскременты, ведь статистическая истина такова, что мы предпочитаем есть собак, а не держать их дома, а если уж держим, то не позволяем болтаться на улицах, чтобы их, не дай бог, не съели. Vive la différence! Здесь же, в Париже, собакам предоставлена полная свобода действий, они бегают везде и справляют свои дела где хотят. В моем случае какой-то парижский дегенерат-собаковладелец, каких тут сотни и тысячи, оставил подарочек прямо у входа в дом маоиста-психоаналитика. Оттиск моей подошвы отпечатался на вязкой коричневой кучке, словно в ожидании лупы какого-нибудь сыщика. Сколько бы я ни возил ногой по цементу, убрать эту дрянь из бороздок на подошве так и не удалось. Я сдался, нерешительно занес руку, чтобы позвонить в квартиру доктора Мао, и тут вспомнил первый урок капитализма, который никак не могли выучить вьетнамцы: никогда не опаздывай. Я нажал на кнопку звонка.

В крохотном лифте, где могло поместиться не более трех взрослых среднего французского телосложения, или четверых вьетнамцев среднего вьетнамского телосложения, или примерно три с половиной евроазиата вроде меня, вонь от ботинка давала о себе знать. Я старался не наступать этой ногой на пол, и когда доктор Мао открыл мне дверь, я так и пошел, прихрамывая, сказав, что подвернул ногу. Я не виноват, что французы не такие цивилизованные люди, как азиаты, которые небезосновательно считают, что дома нельзя ходить в уличной обуви. В этом отношении французы так и остались в средневековье.

You have a beautiful apartment, выстрелил я в него очередью английского, после того как он поприветствовал меня очередью французского. Немного поколебавшись, он все-таки ответил на английском. Как и ППЦ, он не мог упустить шанса доказать кому-то вроде меня, что тоже владеет имперской лингва франка нынешнего времени. Как и ППЦ, доктор Мао говорил по-английски хорошо, но с акцентом. И поскольку по стенам у него висели афиши фильмов – «Глубокий сон», «Головокружение», «Кинг-Конг» и «Франкенштейн», – он явно понял, как безупречно говорю я. Зеркала в позолоченных рамах размерами превосходили двери, мебель сияла глянцем старины, турецкий ковер был узорчат, а под ногами стонал паркет. Подходящая обстановка для жилища восемнадцатого века с деревянными перекрытиями и высокими потолками – для лучшей циркуляции воздуха, чтобы деятельный мозг не перегревался.

Я почти простил его за то, что он французский интеллектуал, когда он плеснул мне на два пальца пятнадцатилетнего скотча с таким гэльским названием, что я не мог его ни написать, ни выговорить. Закрыв глаза от наслаждения, я крутил и вертел этот волшебный эликсир своим поиздержавшимся языком, которому здесь, в Париже, вино перепадало чаще крепкого алкоголя. Я с радостью протянул маоисту товар, а тот, щедрая душа, тотчас же скрутил купленное в сигаретку и с братским коммунистическим пылом предложил угоститься и мне.

Впрочем, вы, как я понимаю, коммунистов ненавидите, сказал доктор Мао, закуривая. Я был ему признателен за этот аромат, скрывший источник вони в комнате, которым был я. Ваша тетя рассказывала, что вы пережили в исправительном лагере.

И я снова вернулся к своей неизбежной роли, к своему амплуа антикоммунистического патриота Южного Вьетнама, которое было моей шпионской легендой. Как же мне надоело вечно играть реакционера! Я не мог назвать себя коммунистом, но разве это мешает мне быть революционером? Одна неудавшаяся революция не означает смерть революции как таковой. Мне не хотелось объясняться перед теткой. Для нее и для самопровозглашенных революционеров вроде меня само слово «революция» было волшебным, вроде слова «Бог», сразу перекрывавшего некоторые ходы мысли. Мы верили в революцию, но что есть революция? Неужели действительно – ничего? Я хотел, чтобы для нее это значило ровным счетом ничего, и мне самому не хотелось ничего упустить, потому что я сам еще толком не понимал, что это такое, – знал только, что это по-своему тоже революционная мысль. И вот теперь мне, революционеру без революции, пришлось придумывать себе новую историю. Под влиянием отличного скотча и не менее отличного гашиша – рекомендую, кстати, это сочетание – я сказал: вы, конечно, удивитесь, но я не испытываю ненависти к коммунистам. Считаю ли я, что они заблуждаются? Да. Но их стремление к революции – это я могу понять.

Вы даже не представляете, как я разочарован итогами вашей революции, сказал доктор Мао. Опять то же самое, что было при Сталине. Крушение коммунистических идеалов! Вместо того чтобы возвысить народ, партия и госаппарат возвысились над народом. Мы, то есть левые, протестовавшие против войны, которую развязали у вас в стране американцы, надеялись, что ваша революция уничтожит американскую империю. Но американская империя выстояла, и истинно коммунистическое общество так и не было построено.

Может, что-то не так с теорией, если ее нельзя применить на практике, сказал я.

Но ее еще никому не удалось применить на практике. К сожалению, для истинного коммунизма пока нет подходящих условий. Вначале капитализму нужно одержать мировую победу, а затем – окончательно деградировать, чтобы коммунизм мог его низвергнуть. Рабочие всего мира должны осознать, что капитализм заинтересован лишь в прибыли, до них ему и дела нет, и что стремление к максимальному увеличению прибыли приведет к их неизбежному закабалению. Смотри «Капитал» Маркса, том первый.

И когда же случится этот триумф капитализма?

Доктор Мао выдохнул облачко дыма. Капитализм поглотит еще целые континенты, прежде чем мы увидим настоящее восстание угнетенных масс. Взять вот, к примеру, Африку. Капиталисты разграбили Африку – сначала увезли рабов, затем ресурсы. Капиталисты и дальше будут эксплуатировать Африку, и с еще большей жестокостью. Дешевая рабочая сила для производства дешевых товаров должна ведь откуда-то взяться, и затем этим же самым рабочим придется покупать дорогие импортные товары, сделанные из сырья, которое было вывезено из их страны. Ох уж этот вечный двигатель капиталистической фантазии! Но стоит его запустить, и на свет появляется пролетариат, а за ним – средний класс, и даже если каким-то беднякам и удается выкарабкаться из нищеты, пропасть между классами становится все шире и шире, потому что богатые богатеют гораздо быстрее, чем бедняки перестают быть бедными. Этот неизбежный процесс есть часть самого капитализма, следовательно, капитализм одним своим существованием создает условия для революции.

А вам хоть раз доводилось пережить революцию? – спросил я.

В мае шестьдесят восьмого, с гордостью ответил доктор Мао. Я никогда не забуду, как студенты по всему миру практически перевернули мир, пока не столкнулись с тем, что Альтюссер – мой учитель, Луи Альтюссер – назвал Репрессивным Государственным Аппаратом. Я учился у него в докторантуре и при этом дежурил здесь, на баррикадах. Даже, признаюсь, кинул пару-другую булыжников. Наш друг, будущий ППЦ – тогда его еще никто не звал по инициалам, – поступал так же. Полицейские – точнее, представители Репрессивного Государственного Аппарата – били нас и поливали слезоточивым газом. Никогда не забуду удар полицейской дубинки! Эта дубинка преподала мне урок, не хуже того, что я усвоил, изучая теорию и философию. Эта дубинка овеществила для меня то, о чем Беньямин – Вальтер Беньямин – писал в статье «К критике насилия», что легитимная основа государства не законы, а насилие. Государство стремится монополизировать насилие, монополия насилия объявляется законом, и закон уже узаконивает сам себя. Полиция существует не для того, чтобы защищать нас, простых граждан, а для того, чтобы защищать государство и власть закона. Вот поэтому-то достойным ответом на удар дубинки может стать только революция! И студенческие революции по всему миру, от Токио до Мехико, были отголоском революций в Алжире и Вьетнаме, где алжирцев и вьетнамцев поджидали уже не дубинки, а пули. Вьетнамцы восстали против монополии на насилие, какой является колонизация! И, восстав, показали всем, насколько колонизация незаконна в принципе. Они сражались не только с Репрессивным Государственным Аппаратом, но и с тем, что Альтюссер назвал Идеологическим Государственным Аппаратом, который заставляет нас верить в законы, написанные вопреки нашим интересам! Иначе с чего бы тогда рабочим верить в то, что капитализм им выгоден? С чего бы колонизированным народам верить в превосходство белого человека? Удар той дубинки подтвердил, как правдивы были призывы Че Гевары: нужно, чтобы на планете возникло два, три Вьетнама, сотни Вьетнамов.

Но в нашей войне погибло как минимум три миллиона человек, медленно произнес я, пока мой затуманенный мозг пытался выполнить простейшую математическую операцию. Если умножить три миллиона на сотню… получится…

В этой точке моим когнитивным способностям пришел конец, потому что я не мог умножать страдания до такой степени. Я не знал, хочется ли мне смеяться, плакать, кричать или сдаться в психушку. Я тоже верил во все, о чем он говорил, но я, в отличие от доктора Мао, пережил и революцию, и ее последствия. Не только капитализм создавал фантазии при помощи Идеологических Государственных Аппаратов и всем их навязывал при помощи Репрессивных Государственных Аппаратов – но и коммунизм тоже. Разве исправительный лагерь не был тем же самым Репрессивным Государственным Аппаратом, существовавшим лишь для того, чтобы выполнять работу Идеологического Государственного Аппарата? Исправительному лагерю надлежало превратить заключенных в людей, которые, даже оставаясь рабами, клялись бы и божились, что они свободны, а сломавшись, утверждали бы, что родились заново. Че Гевара и доктор Мао видели вьетнамскую революцию издалека, при полном параде, а я видел ее совсем рядом, в чем мать родила. Может, и стоило, конечно, отдать три миллиона жизней во имя революции, хотя обычно так говорили те, кто остался в живых. Три миллиона человек погибло за эту революцию! Мы просто-напросто поменяли один Репрессивный Государственный Аппарат на другой, с одной только разницей, что теперь этот аппарат был наш собственный. Наверное, маоисты вроде моего доктора считали, что, прежде чем подняться, нужно упасть на самое дно. Может, в этом-то и была моя проблема: я думал, что мы, вьетнамцы, упали на самое дно еще при французах, но оттуда нам постучали с другого дна, американского, и в итоге оказалось, что под ним было еще одно дно – уже наше собственное.

Поэтому-то мне и нужен был виски или кто-то из его родственников, чтобы эта жизнь была пригодна для жизни, однако, взглянув на свой стакан, я увидел, что он уже пуст. Доктор Мао кайфанул и слегка расслабился, позабыв о светских условностях, и, вместо того чтобы наполнить мой пересохший сосуд, сказал: и раз уж речь зашла о преступниках, никогда раньше не видел вьетнамского торговца наркотиками.

Мне нравится считать себя законодателем мод.

Может, это все твои евразийские корни.

Это все мои евразийские корни, что же еще.

У вьетнамцев дела здесь идут очень хорошо.

Правда?

Они все врачи, юристы, деятели культуры. Им не нужно торговать наркотиками, и, кстати, может быть, их законопослушность объясняется тем, что стремление к честному труду – часть их культурного кода?

Это у нас в крови.

А может быть, вся ирония в том, что местные вьетнамцы оторваны от своей среды и поэтому им не надо ни употреблять наркотики, ни торговать ими. В конце концов, история ведь знает много примеров погони за интоксикацией: у китайцев был опиум, у арабов – гашиш.

Я не был ни китайцем, ни арабом и потому не совсем понимал, какое отношение этот коан имеет ко мне, пришлось немного подумать, прежде чем я нашелся с ответом: а что есть у Запада?

У Запада? Доктор Мао улыбнулся. У Запада есть женщины, если верить Мальро.

Я улыбнулся ему в ответ, и какое-то время мы так и улыбались друг другу.

Ладно, сказал я. Наверное, я возвращаюсь к своим европейским корням.

А я всегда говорю студентам, что они должны быть первыми в своем роде.

Ну, значит, я тогда настоящий оригинал, сказал я, возя подошвой по его турецкому ковру. И чем хуже я буду себя вести, тем лучше.

Глава 4

Когда тетка ушла спать, я уселся на диване вместе с двумя моими новыми друзьями – деньгами и гашишем. Унять гашиш, чтобы он перестал хихикать и шушукаться, можно было только одним способом – немного его покурить, после чего и он, и я наконец расслабились. При тусклом свете единственной зажженной лампы – старье еще древнее меня – я разглядывал стопку заработанных сегодня банкнот, от которых тетка уже отняла свои шестьдесят процентов и от которых Шефу еще предстояло отнять семьдесят пять. Мне оставалось всего ничего, но действительно ли я заслуживал всего ничего? Ведь я только обменял гашиш на деньги, а перед этим отдал Шефу кое-что в обмен на гашиш. Я отдал ему часть себя.

Чем дольше я глядел на франки, тем более нереальными они мне казались. Как так вышло, что каждая эта бумажка стала чуть ли не сильнее человека, и как так вышло, что все эти бумажки стали ценнее человека? Я ведь ни одной из этих бумажек не смогу причинить вреда, так же как и не смогу причинить вреда человеку.

Вообще-то… сказал призрак Сонни.

Если быть точным… сказал не менее призрачный упитанный майор.

И правда. Я убил их обоих, а деньгам я в жизни ничего плохого не сделал, разве что складывал пополам. Я ни разу не оторвал краешка у банкноты, как дети порой отрывают крылья пойманным мухам. Я ни разу не поджег даже самой мелкой купюры, чтобы посмотреть, как она будет гореть, подобно тому американскому мальчишке, который однажды у меня на глазах при помощи пластмассовой лупы испепелил муравья. Сообща деньги были неуязвимы. А по отдельности банкноты вроде тех, что оказались в моем распоряжении, защищал своего рода ореол неуязвимости – так же, например, как и каждый отдельный коп представлял собой весь Репрессивный Государственный Аппарат. Вот как повлияла на меня магия почти невесомых бумажек, лежавших в моей руке.

Быть может, новая работа помогла мне вновь ощутить необъяснимую власть денег. Раньше мне платили только за солдатскую службу, которая – не всегда на практике, но хотя бы в теории – считалась достойным занятием. За шпионаж я не брал денег, веря, что даже моя жизнь не дороже свободы и независимости. Но теперь я продавал гашиш, и в этом занятии не было ни благородства, ни достоинства – один я это понимал, а другому мне было плевать. И что такого? Я всю жизнь постоянно, отчаянно во что-то верил и всякий раз оставался ни с чем. Может, хоть теперь у меня будет все ничего.

И все-таки – что сказала бы мама о моей новой карьере? Я старался не думать о том, как сильно я бы ее разочаровал. Она всегда относилась ко мне со всей душой, а я в эту душу ей только наплевал. Зато стоило мне представить, что сказал бы отец, как меня переполняла радость. Вот он я, на родине отца, травлю отчизну наркотой с Востока – впрочем, невелика расплата за то, что его страна потравила мою западной цивилизацией.

Мой предшественник в деле поставок гашиша, таинственный Саид, здорово облегчил мне работу, выстроив за десяток лет внушительную сеть постоянных покупателей – самым давним его клиентом был как раз доктор Мао. Саид никогда не нашел бы работу с именем Саид, сказал мне на прощанье доктор Мао. В смысле, какую-то осмысленную работу. Тут дел-то – пустяк, имя поменять, но он ни в какую.

Доктор Мао считал себя не просто клиентом Саида, а его покровителем, который помог этому юноше обрести финансовую независимость, познакомив его со своими весьма дружелюбно настроенными приятелями, коллегами, студентами и бывшими студентами. Теперь же, с помощью тетки и доктора Мао, новости о качестве моего товара и скорости доставки разлетелись по всей сети.

Я был им в новинку – евразийский фармаколог черного рынка, полувьетнамский торговец отчасти полезным и отчасти опасным товаром, который был не так уж и хорош, но и не так уж плох. Несколько недель подряд я развозил товар с беззаботным видом законопослушного гражданина, в полной уверенности, что полицейские азиатов особо не разглядывают – по крайней мере, Лё Ков Бой был в этом уверен. Он объяснил мне, что арабы и черные, сами того не желая, оказали нам услугу, став для нашей расы подсадными утками и отвлекая на себя внимание полиции, для которой они все были на одно лицо с гашишем – такие же коричневые, липкие и ароматные.

Я поглядел в окно на прохожих и спросил: а как узнать, кто араб, а кто нет?

Как узнать? Глазами узнать! Это же очевидно!

Я не косил под дурачка. Кое-какое представление о том, как обстоят дела с арабами во Франции, у меня было: о войне, которую французы развязали с алжирцами, сразу как закончили воевать с нами; о хлынувших из Алжира во Францию «черноногих», таких же беженцах, как и мы; о напряжении, которое всегда сохраняется после такого принудительного расставания. Но я никогда раньше не видел араба и прожил здесь не так долго, чтобы свыкнуться с различиями внутри французского общества. Постороннему человеку различия в другом обществе всегда кажутся странными, именно поэтому французы хорошо понимали всю абсурдность американского расизма и ЧЕРНОЙ угрозы, а для американцев так был попросту устроен мир. Но для меня здесь, во Франции, АРАБ был понятием абстрактным. Желая подразнить Лё Ков Боя, я показал на прохожего и спросил: это араб?

Нет, Камю, это француз. (По-моему, Лё Ков Бой все-таки не читал Камю, но во время этой, да и любой нашей с ним беседы он звал меня Камю, едва я начинал его раздражать, – возможно, он просто не знал других философов.) Смотри, а вот это араб.

Шедший мимо мужик был одет в белую спортивную куртку, серые тренировочные штаны и белые кроссовки. Да, теперь вижу! Похож на араба! Или на очень загорелого француза с немного курчавыми волосами. Не вижу разницы, сказал я, продолжая издеваться над Лё Ков Боем. Какие у них отличительные признаки?

Признаки? Лё Ков Бой наморщил лоб – верная примета, что скрывающийся за ним механизм включился в работу. Ну это… короче… просто видно, и все, понял? По волосам видно, по коже, по тому, как они ходят и говорят. Ты тут недавно, еще не научился эти признаки отличать. Просто поверь мне на слово. Ты для полиции всегда будешь безобидным иностранцем, главное – чтобы ты был один. Если вас двое, ну это еще туда-сюда. Если вас, или нас, трое, французы немного напрягаются. О том, чтобы собраться вчетвером, даже не думай. Это уже считается за вторжение.

Я и так уже был не один, а сам с собой, а значит, мог оказаться слишком заметным. И чтобы получше спрятаться под маской невинного, безобидного азиата, я повесил на шею позаимствованную у тетки фотокамеру. Нацепил задом наперед рюкзачок: лямки на спине, сам рюкзак прижат к груди. Добавьте к этому федору, очки в роговой оправе, в которых я казался узкоглазым, хотя глаза у меня совсем не были узкими (по крайней мере, на мой взгляд), и заложенный под верхнюю губу комочек ваты, чтобы создать иллюзию, будто у меня плохо с зубами, – и маскировка готова. Я теперь был не просто безобидным одомашненным азиатом, а совершенно безобидным и примерным японским туристом. Сменив маску захватчика, нацеленного отобрать у французов рабочие места, на маску невинного туриста, который только и хочет, что нащелкать побольше фотографий, я мог идти куда вздумается.

Скажу честно, я считал себя очень умным. Но я не думал, что Бон окажется умнее меня. Исправительный лагерь изменил и его, и до меня это дошло, когда однажды вечером он подозвал меня к столику в пустом, как водится, ресторане и сказал: есть у меня одна идея.

У тебя есть идея? – переспросил я.

У Бона не было идей, они все были у меня.

Бон уставился на меня.

Тут кругом одни коммунисты. В нашем кругу.

Это ты про мою тетку?

Она не из нашего круга. Она офранцузилась.

Как и многие наши соотечественники.

Они не то чтобы любят держаться вместе, да ведь? Но я знаю, где мы можем их найти и кое-что разведать, – во Вьетнамском Союзе.

Я слышал об этом Союзе. В ресторане валялись мимеографические рекламки всевозможных мероприятий, которые он устраивал: курсы по изучению вьетнамского языка, дни вьетнамской культуры, собрание в защиту интересов вьетнамского сообщества во Франции. Во Вьетнаме словом «вьетнамский» не пользовались так часто, как в Союзе, который официально назывался Союзом по распространению вьетнамской культуры. Думаешь, в Союзе все коммунисты? – спросил я.

Официально – нет. Но все знают, что там одни коммуняки. Вьетнамское правительство их признало. Вьетнамский посол ходит на их мероприятия. А если они выглядят как коммуняки, пахнут как коммуняки, значит, они коммуняки и есть. С одной стороны, это проблема, но с другой – это наш шанс. Любая проблема – это новый шанс.

Какой еще шанс?

Шанс – это ты. Мы с тобой и денег заработаем, и коммуняк подсадим на то, чем ты торгуешь для Шефа. Красиво я придумал?

Это был план. Но Бон не умел планировать, он умел только действовать. Тебе Шеф подкинул эту идею?

Нет, но Шеф считает, что идея классная.

Ты ходил к Шефу? – спросил я. А тебе-то от этого какая выгода?

Я пойду с тобой. Может, повезет и я прикончу пару-другую коммунистов.

То есть нам с тобой надо будет притворяться коммунистами?

Если уж я смогу, то и ты сможешь, ответил он. Раньше у него так горели глаза, когда он смотрел на жену и сына, а после их смерти – только когда рассказывал, как будет убивать коммунистов. Теперь и ты сможешь коммунякам подгадить, сказал он. Еще спасибо мне скажешь.

Спасибо, сказал я.

Неужели наша война никогда не кончится? Для Бона, похоже, никогда – пока он сам не умрет или физически не сможет больше выполнять свою миссию по уничтожению всех коммунистов в мире. Как и многим, мир виделся Бону в режиме «или – или», ты или коммунист, или против коммунистов, или плохой, или хороший. Его видение мира было зеркальным отражением того, как воспринимали мир коммунисты, а вот мне казалось, что, когда тебя заставляют выбирать между коммунистами и их противниками, выбор этот – надуманный, навязанный нам Идеологическими Государственными Аппаратами и той и другой стороны. Когда тебя заставляют делать выбор из двух надуманных вариантов, труднее всего представить себе третий вариант, который от тебя скрыли – может, умышленно, а может, и нет. Это и есть основной урок диалектики: взаимодействие между тезисом и антитезисом порождает синтез. И не важно, что тут тезис, а что антитезис, коммунизм или антикоммунизм, главное, они были полярными противоположностями того, что Запад без всякой иронии называл холодной войной между США и СССР. Однако синтез заставлял признать, что на этой войне здорово погорели и мы, азиаты, и африканцы, и латиноамериканцы. Я видел недостатки и коммунизма, и антикоммунизма, и поэтому что мне оставалось – да ничего, синтез, которого не могли понять ни капиталисты, ни коммунисты. Ты скажешь, что я нигилист, и здорово ошибешься. Для нигилистов жизнь не имеет смысла, и поэтому они отрицают любые религиозные и моральные принципы, ну а я по-прежнему верил в сам принцип революции. Еще я верил, что ничего значит многое, короче говоря, что ничего – это на самом деле что-то с чем-то. Чем не революция?

В таком вот настроении две недели спустя я отправился вместе с Боном на собрание Союза, с виду состоявшего сплошь из порядочных вьетнамцев. В отличие от США, во Франции порядочными людьми могли быть и коммунисты, и им сочувствующие, и непривычно, конечно, было думать, что на собрании будет кто-то из них. Целью этого конкретного собрания была организация праздника Тет[3], пояснил нам с Боном, единственным новичкам, председатель Тет-комитета.

На празднике будут народные песни и танцы, сказал бодряк-председатель. По профессии он был окулистом – худощавый седовласый мужчина с длинными пальцами, которые куда больше пригодились бы пианисту или гинекологу. И по-французски, и по-вьетнамски он говорил безупречно, и чтобы заглушить зависть, я принялся жалеть его за то, что твидовый пиджак был ему как минимум на размер велик – большие пальцы еле выглядывали из рукавов. Председатель, видимо, не разделял моего убеждения, что каждому надо найти своего портного, человека не менее важного, чем священник, потому что толку-то – вести себя хорошо и при этом плохо выглядеть.

Еще у нас будут традиционные наряды и блюда традиционной кухни, продолжал он. Так мы покажем всем настоящую вьетнамскую культуру.

Я одобрительно – и весьма энергично, кстати, – закивал и сказал, что очень важно познакомить людей с нашей настоящей культурой, и бодряк-председатель еще энергичнее закивал в ответ.

Вслух я, конечно, этого не сказал, но подумал, что, наверное, к настоящей вьетнамской культуре стоит отнести еще и азартные игры, к которым мы приучаем детей во время праздника Тет, а потом удивляемся, отчего во Вьетнаме так много игроков; а еще курение и посиделки в кофейнях – будь они олимпийской дисциплиной, вьетнамские мужчины были бы претендентами на золото, потому что эти унаследованные от французов кофейни стали для нас вторым домом, где мы прятались от сварливых жен и приставучих детей; а еще – распивание пива, коньяка и вина (желательно местного, рисового), после чего мы в состоянии нестояния доползали домой, где, случалось, поколачивали вышеупомянутых жен и детей; а еще – умение хорошенько нажиться за счет покупателей, продавцов или собственных принципов, чтобы потом рвать и метать, когда точно так же обманывали нас; а еще – распускание сплетен о друзьях и родных, которым мы перемывали кости чаще, чем пересчитывали кости врагам, которые, кстати, могли и сдачи дать; а еще – гордость за достижения наших соседей и соотечественников, пока они, конечно, не достигали слишком многого, после чего мы начинали их ненавидеть и ждали удобного случая, чтобы злорадно порадоваться их неудачам; а еще – отношение к женщинам, которых мы ссылали на кухню и заставляли прислуживать мужчинам и рожать по шесть-семь раз, а то и больше, пока их матки не иссыхали до состояния Сахары, – все эти культурные обычаи мы соблюдали куда чаще, чем танцевали с веером, распевали оперные арии или народные песни, носили шелковые халаты или совершали брачные ритуалы посреди рисовых полей, что и случалось-то раз в жизни, если вообще случалось, да и тогда приходилось, наверное, еще отскребать с ног буйволиный помет и отмахиваться от эскадронов пикирующих комаров.

Но я подумал, что невежливо поднимать такие вопросы, когда и председатель, и весь комитет только и хотели, что сохранить красоту нашей культуры и поделиться ей с другими, даже если инсценировка культуры свидетельствовала о ее неполноценности. Истинная мощь не нуждается в представлениях, ее культура и без того уже повсюду. Вот американцы, например, отлично знают, что их культура уже разлетелась по всему миру – и бургеры, и бомбы. Французы же экспортировали Парижскую Мечту – уличное шоу для туристов, которые с ума сходили по вину, сыру и аккордеонным мелодиям. Промолчав и об этом, я в конце собрания записался в группу песен и танцев, прикинув, что именно там и соберется балующаяся гашишем богема. Я и Бона записал на песни и танцы, хотя он совсем не был похож на танцора и уж точно не мог быть певцом после того, как я объяснил всем, что он немой. Это тоже была идея Бона.

Ah bon? – переспросил председатель. Я это выражение обожал даже больше, чем oh là là.

Его на войне ранило, сказал я срывающимся голосом. Для этой выдумки я не припас никаких эмоций – откуда же они взялись?

Все притихли, внимание членов Тет-комитета теперь было обращено на нас.

Почему он онемел, никто не знает, сказал я, и на глаза у меня снова навернулись слезы. Бон не сводил с меня глаз, пока я на ходу выдумывал его историю. Б-52 сбросил бомбу, почти прямо на нас. И после этого он потерял голос. Может, из-за взрыва у него что-то в горле повредилось. А может, это что-то психологическое.

Я зарыдал. Я попался на удочку собственной выдумки, а они попались на мою. Я видел это – по их глазам, по раскрытым ртам, по тому, как они сообща затаили дыхание.

Видите ли, эта бомбардировка застала нас врасплох. Бомбить должны были не нас. Бомбить должны были партизан. Но американцы сбросили бомбы на нас, на своих друзей, продолжал я. Бон дернулся, но промолчал. Американцы мокрого места не оставили от целого батальона южных солдат. Американцы сказали, это, мол, «дружественный огонь». Как по мне, это был самый обыкновенный огонь. Сначала были слышны только взрывы, а затем – крики выживших. Но выживших было немного. Столько голосов навсегда умолкли… может, и мой друг потерял дар речи при одной мысли о трагической гибели наших молодых товарищей.

Господи боже, сказала какая-то матрона, прижав ладонь ко рту.

Теперь историю Бона надо было заполировать.

Я думал… Я думал… что красота нашей культуры заставит его позабыть об ужасах войны. Я надеялся… надеялся, что… если он увидит, как наши соотечественники поют и танцуют, даже если он сам не может ни петь, ни танцевать… Я опустил голову и замочил ноги в соленых водах эмоций – то, может быть, к нему вернется дар речи… и мы, бывшие солдаты с юга, сможем подружиться с вами, среди которых, как мне сказали, много тех, кто сочувствует нашим бывшим врагам. Но мы ведь больше не враги. Нам пора стать друзьями. Разве нет?

Если я больной ублюдок, то Бон – везучий ублюдок, потому что, стоило закончиться моей истории и всему собранию, как Бона окружили девушки и женщины – каждая надеялась, что именно она окажется принцессой, которая вернет герою голос при помощи поцелуя (и не только, если понадобится). Бон был рад, что выдал себя за немого, потому что больше всего на свете он боялся разговаривать с женщинами, даже убийства не считались, ведь для него они были задачкой скорее технического толка и только изредка – этического. Как человек с высокими моральными принципами, он записался в церковный хор в Сайгоне, потому что был верующим и потому что надеялся встретить там свою будущую жену – и, кстати, встретил. Он и его будущая жена сидели рядом в автобусе, который вез их в священное для католиков место – храм Лавангской Богоматери, это было еще до того, как его во время войны разнесло перекрестным огнем. Она споткнулась, выходя из автобуса, уж не знаю, случайно или нарочно, и он ухватил ее за локоть. Линь больше ничего и не надо было, чтобы завязать разговор, который длился до тех самых пор, пока не оборвался на взлетной полосе Сайгонского аэропорта, где она умерла, не успев сказать ему «прощай». Ее мертвое лицо – как и мертвое лицо их сына Дыка, совсем еще малыша, – до сих пор стояло у него перед глазами. После их смерти он даже думать не смел о других женщинах, а тем более, в редких случаях, – заговаривать с женщинами, которые ему нравились. Тоску и одиночество он считал достойным уделом выжившего.

Бедняга Бон! Да плевать я хотел, что он убийца. Он был мне кровным братом и лучшим другом, и я очень огорчался из-за того, что после смерти жены и сына – моего крестника! – его больше некому любить, кроме меня, а это ужас какая незавидная участь. Поэтому теперь, когда его окружило с полдесятка женщин, которые глядели на него как на лежащего в колыбели младенца, Бон по-настоящему потерял дар речи. Он только и мог, что улыбаться, кивать и пожимать плечами, и эта немая пантомима его полностью устраивала. С помощью немоты он как бы отгородился от мира – тем хуже, конечно, для мира, который жаждал с ним поговорить. Но стоило всем понять, что с человеком, который не может или не хочет ничего им ответить, особо не поговоришь, как женщины стали перетекать ко мне, к тому, кто выгадает от немоты Бона еще больше, чем сам Бон.

Но не все женщины смотрели на меня. Одна, по-прежнему повернувшись к Бону, писала что-то в блокноте, сжимая авторучку тонкой, изящнейшей рукой. Подняв голову и увидев, что он смотрит на нее, она улыбнулась и молча протянула ему ручку и блокнот.

Меня зовут Лоан, написала она, как будто он был не только немым, но и глухим. Хочешь прийти к нам на репетицию?

Неожиданно для самого себя Бон написал: да.

Не знаю, кто из нас вышел с собрания в большем удивлении – Бон или я. Бон держал листок, на котором были написаны имя Лоан, ее номер телефона и дата, время и место следующей репетиции певцов и танцоров. Я как раз собирался спросить, готов ли он уже убить кого-нибудь из наших новых замечательных друзей, хотя бы, например, председателя, казавшегося мне вполне коммунистом, когда Бон, которому еще полагалось быть немым, сказал: смотри!

К счастью, в фойе Союза кроме нас никого не было. Бон ткнул пальцем в доску объявлений, к которой был пришпилен большой пестрый плакат с кричащими надписями, среди которых сильнее всего выделялось слово ФАНТАЗИЯ. За ним шли два других важных слова – СЕДЬМОЙ ВЫПУСК. На плакате теснились певцы и танцоры: и женщины, и мужчины, и поодиночке, и парами, и в квартетах, и в трио. Кто в костюмах и галстуках, а кто в блестках и спандексе, кто в скромных аозаях и конусообразных шляпах, а кто – в бюстгальтерах и чулках в сеточку. До меня сразу дошло, что «Фантазия» родом из одноименного ночного клуба в Лос-Анджелесе, где я в свое время проводил целые ночи, купаясь в коньяке и тестостероне и пуская слюни при виде единственной женщины, от которой мне следовало держать и глаза, и руки, и мысли подальше, – Ланы.

Ах, Лана, Лана! Когда Генерал узнал о нашем с ней романе, то отправил меня на верную смерть, поручив мне отвоевать нашу страну, из-за этого-то поручения я и угодил сначала в плен, а потом в исправительный лагерь. Но лагерь, похоже, меня не исправил, потому что, едва я увидел Лану, как лужица страсти, до того вяло плескавшаяся в моем бензобаке, вспыхнула с новой силой. На плакате она, звезда шоу, позировала одна в еле державшемся на ней блудливо-игривом черном платье, которое доходило ей до пят, однако его скромность с лихвой окупал разрез на подоле, оканчивавшийся в районе тазовых костей и обнажавший умопомрачительную ногу во всей ее неприкрытой красе, ногу, впряженную в туфлю на пятнадцатисантиметровой шпильке – ортопедический испанский сапожок и потенциальное орудие убийства.

Даже не думай, сказал Бон, но я уже думал.

Если этот новый выпуск «Фантазии» был седьмым, значит, ему предшествовали шесть других, и все они записаны на то, что называлось «видеокассетой», – мир узнал об этой технологии, пока я находился в исправительном средневековье. Приборы, на которых можно было смотреть видеокассеты, стоили дорого, но даже если денег от продажи товара у меня оставалось всего ничего, все равно раньше у меня и того не было. Думай я головой, положил бы деньги в банк и стал бы еще большим капиталистом, делая деньги из денег. Но когда это я думал головой?

Тетка уже давно купила себе маленький японский телевизор, подключить к нему видеомагнитофон оказалось минутным делом. Я позвонил Бону и сказал, чтобы приходил посмотреть.

Она коммунистка, ответил он.

Ты хотя бы вечер об этом не думай, попросил я. Ты ведь уже ночевал тут. Ничего, не умер. И ее не убил. Она гражданское лицо. А ты гражданских особо не убиваешь, правда?

Тишина на линии означала, что Бон думает. Я ее не убью. Я просто не хочу идти к ней домой.

И почему я так хотел затащить Бона домой к тетке? Потому что я чувствовал, что он меняется, и хотел изменить его еще больше. Вопреки всему внутри у него что-то сдвинулось с мертвой точки. Он по-прежнему был безжалостным и идейным человеком, но еще он хотел встретиться с Лоан. Он признавал, что ему одиноко. Может, я и хотел сдвинуть его, пусть и самую малость, с этой его фанатичной антикоммунистической позиции, чтобы он не убил меня, узнав о моем коммунистическом прошлом. Но я думал не только о себе, я еще хотел, чтобы ему было не так одиноко. Чтобы он снова обрел семью.

«Фантазию» нужно видеть своими глазами. И со своими соотечественниками. Потому что это наше шоу – о нас и для нас. Мы там и звезды, и ведущие, и певцы, и танцоры, актеры и комики, артисты и зрители! Мы делаем то, что нам лучше всего удается, – поем, танцуем и развлекаемся!

Бон дышал в трубку.

Ладно, сказал я, ты не умеешь ни петь, ни танцевать. Но ты любишь смотреть, как другие поют и танцуют, я же знаю. Мы же в Сайгоне все время ходили по клубам. Тогда нам казалось, что нас всегда будут развлекать люди с такими же, как у нас, лицами и на таком же, как у нас, языке, что иначе и быть не может. И вот нам выпал еще один шанс! Бон, ну давай!

Когда он наконец согласился, я понял, что одиночество в нем сильнее ненависти. Он пришел с бутылкой вина – правда, вина дешевого. Но соблюдение светских условностей говорило о том, что со времен исправительного лагеря многое изменилось. Они с теткой ни словом не обмолвились об их прошлой, неловкой встрече и уселись на диван, заключив, не без помощи «Фантазии», молчаливое перемирие.

На пленке была запись выступления в Лос-Анджелесе, этом теневом Голливуде, куда устремлялись наши соотечественники, чтобы стать звездами. Насколько это было офигенное представление, становилось понятно, как только камера наезжала на публику и показывала восторженные, улыбающиеся лица зрителей, которые с огромным наслаждением глядели, как наши южане делают то, в чем они мастера: выставляют себя на посмешище. Размышления об идеологии, политике, науке и поэзии были делом уроженцев севера, где родился и я. Жители юга, где я вырос, казались им развращенными и безнравственными. Может, так оно и было, но если северяне могли нам предложить только Утопию, которую не найдешь на карте, то южане создали Фантазию, куда можно было попасть из любого телевизора, страну грез, где мужчины бесстрашно носили пайетки, а женщины бесстрашно носили… всего ничего. Эти мужчины и женщины танцевали ча-ча-ча, танго и румбу. Они пели классические песни и перепевали западные поп-хиты. Они ставили новые оригинальные номера, которых я раньше не видел. Разыгрывали пошлые комедийные скетчи. Публике особенно нравилось, когда мужчины переодевались женщинами, вечно одергивали юбки, жаловались, что из-за волосатых ног у них все колготки в стрелках, уталкивали в лифчики груди нечеловеческого, американского размера и вертели задами, сделанными из такого количества ваты, что ими хоть сейчас можно было защищать игроков в американский футбол. Ох как мы ржали, глядя на эти сценки! Мы – и публика на пленке, и мы с Боном, теткой и мной. Ох, «Фантазия»!

То был наш Голливуд, но (с голливудскими фильмами такое тоже часто случается) конец шоу подкачал. Во время последнего номера на сцену вышла вся труппа певцов и танцоров – мужчины в респектабельных западных костюмах, женщины в восточных аозаях – и исполнила песню, название которой, «Спасибо тебе, Америка!», говорило само за себя. Были там и другие, тоже не слишком выдающиеся, строки:

Спасибо тебе, Германия!

Спасибо тебе, Австралия!

Спасибо тебе, Канада!

Спасибо тебе, Франция!

Урок географии все продолжался, и я с удивлением думал, что же это за кучка заблудших душ, которая, закружившись в смерче войны, попала, скажем, в Израиль, страну, несомненно, прекрасную, но где таким людям, как мы, будет точно очень невесело. Однако куда бы ни забросила нас судьба, мы явно сумели найти в себе хотя бы каплю признательности за то, что кто-то пустил нас к себе пожить, которая вылилась в сердечную благодарственную балладу, посвященную всем приютившим нас странам.

Для вьетнамца это, конечно, очень странно, но сердечные, благодарственные баллады я на дух не выносил. Моя тетка, будучи интеллектуалкой, тем более французской интеллектуалкой, тоже их терпеть не могла. Бон, убийца, должен был их ненавидеть, ну или, по крайней мере, быть к ним равнодушным, но я с удивлением увидел, что он плачет, ну то есть плачет, как умеет, похлюпывая носом и пустив пару слезинок, что для нормального человека было равносильно нервному срыву.

Но ты ведь считаешь, что Америка нас предала, сказал я, когда поползли титры.

Это не значит, что нас все предали.

Ты считаешь, что Франция разграбила нашу страну.

Ну почему ты всегда все портишь? – крикнул он. Просто послушай хорошую песню, и все!

И тут до меня дошло, что он плачет не из-за вечной слезливой благодарности, которой принимающие страны требовали от беженцев из стран, разбомбленных и разграбленных принимающими же странами. Он плакал из-за сюжета этой песни, которую исполнял симпатичный дуэт, изображавший мужа и жену, разлученных войной: жена с детьми бежала в Америку, муж попал в плен и остался на родине. В конце концов он тоже сумел бежать из страны на лодке – впрочем, нет, не на лодке, а на «корабле», есть для нее благородное имя, ведь его странствия и странствия тысяч беженцев восходят к величайшему морскому странствию всех времен, которое пришлось проделать гомеровскому Одиссею. Пережив эту одиссею, герой добрался до Америки. Здесь он воссоединился с женой, одетой в стильную мини-юбку, и со своими миленькими и одаренными детьми, мальчиком и девочкой, наяривавшими на пианино и на скрипке соответственно, пока родители обнимались. Из-за этого Бон и расчувствовался, он вспомнил покойную жену и сына, моего крестника, с которыми он уже никогда не воссоединится, разве что на небесах.

Мы же с теткой, хоть и были утонченными критиками, но на выступления соотечественников глядели с радостью, и нам было все равно, пляшут ли они в трико или разгуливают в коротких юбках. Впервые с тех самых пор, когда мы еще жили на родине, мы были звездами своего собственного шоу. Несмотря на всю свою фривольность, «Фантазия» была действом политическим, об этом я узнал, когда, перевоспитавшись, приехал в Хошимин – Сайгон, переименованный в честь новой эры. Там выяснилось, что революционные племяши дядюшки Хо считали все эти песни и танцы, и вообще весь этот секс, опасными пережитками прошлого. Приличные коммунисты слушали кроваво-красную музыку, славившую кровавую революцию, а мы, любители желтой музыки[4], были жалкими трусами, которые отказывались признавать классовую борьбу и труд в поте лица. Но отчего-то, несмотря на все мое перевоспитание, а может, и благодаря ему, я по-прежнему любил хорошую песню про любовь, а вот от красных славословий массам, маршировавшим навстречу победоносной алой заре, у меня только ноги подкашивались.

Может быть, «Фантазия» и была самой обычной развлекаловкой, но что с того? Как сказала анархистка Эмма Гольдман: «Сдалась мне ваша революция, если на ней и потанцевать нельзя». Так отчего наши очень, очень серьезные революционные лидеры никак не поймут, что умение развлекать народ тоже относится к числу революционных! Что не так с развлечениями-то, ведь если подумать, то в списке человеческих приоритетов они, наверное, на четвертом месте после еды, крыши над головой и секса? Мне не терпелось скорее посмотреть второй выпуск «Фантазии», но едва я открыл рот, как Бон, наконец кончивший утирать слезы, сказал: у меня есть еще одна идея.

Еще одна? – спросила тетка. А другая была какая?

Я думал, что Бон ничего ей не ответит, но он улыбнулся и сказал: продавать гашиш в Союзе и убивать коммунистов.

Тетка вскинула бровь. Интересно, сказала она. А знаешь, во Франции именно коммунисты больше всех поддерживают вьетнамцев.

Не тех вьетнамцев, кого надо поддерживать.

Ты не поверишь, но коммунистом может оказаться кто угодно, сказала тетка, глядя на меня, поэтому Бон посмотрел на меня тоже. Я похолодел.

Я чему хочешь поверю, сказал Бон. Везде одни коммунисты.

Тут ты прав, сказала тетка. А вот чисто теоретически, что будет, если твой друг окажется коммунистом? Например, твой самый лучший друг? Твой кровный брат?

Этот сценарий показался Бону настолько невозможным, что он захохотал, но, будучи хорошим философом, подыграл тетке. Я тогда, конечно, его убью, сказал он, улыбаясь мне. Это же дело принципа.

Я тоже посмеялся абсурдности этой тупой шутки и выключил телевизор. С «Фантазией» на сегодня было покончено.

Глава 5

«Бог умер, Маркс умер, да и мне что-то нездоровится», – сказал какой-то остряк с набрякшими веками во время одного из теткиных салонов. Я только потом узнал, что это был драматург Эжен Ионеско, но пока так и не видел ни одной его пьесы. Это, конечно, надо исправить, хотя я, похоже, уже и так живу в его пьесе, если, конечно, правда все, что о них рассказывают. И вообще, болт, на котором держались два моих сознания, до того разболтался, что и вовсе выкрутился. Интересно, сколько людей разболтались вконец, потому что порастеряли все свои болты? Однако на это можно взглянуть и с другой стороны. Можно еще, например, забить болт на все, только, конечно, не до конца. Ведь если как следует забить болт, то и сам будешь сидеть как прибитый. Да и потом, пройдет время, и все забитые болты, на которых держится твое самочувствие, все равно как-нибудь сами выкрутятся.

Я еще не был настолько капиталистом – точнее, пардон, не продал столько наркотиков, – чтобы позволить себе ключ, который мог бы основательно подтянуть мой выкрутившийся болт, и потому с жалобой на растущую пустоту в голове пришел к единственному терапевту, какого мог себе позволить, – Сони Волкману, еще одному замечательному устройству, изобретенному капитализмом, пока я был в исправительном лагере. Раз я человек о двух сознаниях, то могу признать, что и у капитализма есть свои удачи, ведь признаю же я шарм французской культуры. Свои сознания я склеивал при помощи Волкмана, проигрывавшего кассеты размером с ладонь, на каждой стороне – по сорок пять минут музыки. Надев наушники, я плыл по Парижу на ковре-самолете, сотканном из гашиша, занавесив глаза темными очками. В отличие от подлинных и дорогих «авиаторов» Лё Ков Боя, мои были поддельными, без эмблемы Ray-Ban в уголке линзы. Время от времени они сползали с носа, однако я носил их и днем и ночью, на земле и под землей: на шее камера, на груди рюкзак – любопытный японский турист, у которого всегда наготове заискивающая улыбка экзота-азиата в западном краю. Меня не было слышно, а потому и не видно, и во время доставок товара или в свободное от них время я изучал Париж, место действия мюзикла, который ставили мои наушники. Пройдясь разок по районам, которыми можно было украшать свадебные торты – от Нотр-Дама до Эйфелевой башни, от Лувра до Сакре-Кёр, – я больше туда не возвращался. Мне больше нравились обшарпанные кварталы или маленькие парки, где можно было сидеть на скамеечке с моими не столь отдаленными родственниками, бомжами и алкашами, и разглядывать невинных голубей. Я все думал, кто из нас безумнее, я, тот самый больной ублюдок, или мученик Бон, который снова хотел взойти на костер великой идеи, сжечь последнюю соломинку и подышать на ладан. Мы с Боном обезумели настолько, что теперь раз в две недели ходили на репетиции культурного представления, где благодаря нашим невеликим талантам оказались на подтанцовке, если это вообще можно было назвать танцами. Один из скетчей был посвящен деревенской жизни, и мы только и делали, что изображали, как пашем, копаем, рыхлим и вкалываем в чрезвычайно элегантной и где-то даже лиричной манере, призванной показать всю пасторальность сельского хозяйства, на котором держится наша культура, хотя я более чем уверен, что сельское хозяйство – это жесткий, потогонный способ выжить в изнурительных, адских условиях, где на культуру времени особо и не остается. Ну и пусть! Культурное представление ставило перед собой цель затмить шарм французской жизни шармом жизни вьетнамской, которая теперь казалась живущим во Франции вьетнамцам куда шарманнее, после стольких-то лет разлуки с Родиной. Им нужен был свой, особый тип ностальгии, что, кстати, отлично понимали постановщики «Фантазии». Ну и во время репетиций, как я и думал, мне подвернулась возможность сначала покурить с артистами, потом – хлопнуть с ними по рюмашке, вскользь намекнуть про товар, предложить снять пробу и потихоньку обзавестись новыми клиентами из молодых и модных, студентов и профессионалов, да еще и работяг, которым тоже надо было отдохнуть-расслабиться и которые с приятным удивлением обнаружили, что товар можно достать у вполне похожего на них человека. К молодым и модным втереться в доверие было немного сложнее, потому что почти все они родились во Франции и говорили по-французски быстрее меня, вворачивая в свою речь новые и клевые словечки, которых я не знал.

Что у тебя там был за друг, который преподает французский? – спросил я тетку.

Он тебе понравится, сказала она, продиктовав мне адрес. Он коммунист.

Вот так я начал ходить на утренний языковой интенсив в районе Гар-дю-Нор вместе с другими взрослыми учениками из всех уголков бывших французских колоний, не переставая при этом развозить свой товар по всему Парижу. На вырученные деньги я по совету ППЦ купил отменные оксфорды коричневой кожи от «Бруно Мальи». Они отлично выглядят, сказал ППЦ, и в них можно весь день проходить не снимая. Говоря это, он глядел на мои пыльные, растрескавшиеся туфли из кожзама, которые я купил у уличного торговца, когда ехал в аэропорт Джакарты. Человека всегда судят по его обуви. Осуждение ППЦ меня взбесило, но я никак не мог выбросить его из головы. Я с гордостью носил ботинки от «Бруно Мальи» и каждую неделю начищал их до блеска, попавшись в ту самую капиталистическую ловушку, о которой предупреждал еще Маркс: я полюбил товар, предмет так, будто он был живым существом, а такие романы в лучшем случае недолговечны.

Через несколько месяцев после того, как началась эта новая глава в моей жизни, я выходил из маленького парка на проезде Дюма, и у ворот какой-то молодой человек кивнул мне, вскинул брови и поднес пальцы к губам – универсальный жест братства курильщиков, сплотившихся в своем желании умереть поскорее. Жан-Клод Бриали и Анна Карина пели мою любимую песню «Ne dis rien», и я тихонько подпевал. Я был в хорошем настроении и, улыбнувшись, вытащил из своей пачки сигарету, предварительно убедившись, что сигарета без гашиша. Он что-то сказал, и я стащил с головы наушники, продолжая молча улыбаться – я ведь японский турист, – и очень удивился, когда он, тоже заулыбавшись в ответ, сказал: говорят, у тебя потрясный гашиш?

Домо аригато, сказал я, делая вид, что ничего не понял. Продавать незнакомцам – так себе идея, поэтому я поклонился и попятился, но, сделав два шага, уткнулся в чье-то крепкое, каменное тело. Молодой человек позади меня, так же как и тот, что впереди, был одет в голубые левайсы, расстегнутую куртку и футболку, только у одного на футболке были изображены «Битлз», а у другого – «Роллинг Стоунз». Мы были одни в маленьком парке, чего явно и добивались эти юноши – судя по всему, те самые арабы, о которых меня предупреждал Лё Ков Бой. Они были долговязо, беззаботно молоды, еще счастливо не ведая, как будут выглядеть через двадцать лет, – знание, которым мы, мужчины среднего возраста, к несчастью, уже обладаем. Инертность возраста и доступность таких удовольствий, как французская выпечка, помогли мне вновь обзавестись утраченным за время перевоспитания жирком, и не только – теперь у меня над ремнем брюк нависал небольшой бугорок, и еще один мягкий комочек образовался под подбородком. Я был мягкой, круглой сарделькой, плотно набитой требухой, а они – зазубренными ножами, которые вот-вот покромсают меня на куски.

Не прикидывайся японцем, сказал Битл. Мы знаем, что ты вьетнамец.

Вьетнамец? – спросил Роллинг. А я думал, ты китаеза.

Вообще-то он сказал банальное Chinois, слово, означающее просто «китаец», но если его склонять и в хвост и в гриву и то и дело сплевывать при разговоре, оно превращается в эпитет, который я не раз слышал от наших французских колонизаторов. Мне стало грустно, что я услышал его от людей, находившихся в моей шкуре, однако я решил не отвечать на оскорбление, чтобы не усугублять ситуацию. Спасти ситуацию я решил, выразив искренний интерес к их происхождению и родословной. Я спросил: а вы кто?

Мы алжирцы, жопа ты крысиная, сказал Битл.

Роллинг нахмурился и сказал: мы масло.

Масло? – переспросил я. Если тут кто и масло, так это я – желтый, мягкий, и меня легко размазать. А почему вы масло?

Масло! – проорал Роллинг. Масло!

Битл вздохнул и сказал: хер с тобой, мы французы. А теперь гони гашиш.

Давайте-ка об этом поговорим, сказал я. Мои алжирские братья, неужели вы не читали, что Хо Ши Мин писал о французской колонизации? Нам с вами не надо драться, не надо друг друга грабить, нам надо сплотиться в борьбе с нашей злой мачехой! Забудьте про «Марсельезу», слова которой кажутся мне несколько кровожадными. Давайте споем «Интернационал»! Ну-ка, с чувством! Вставай, проклятьем заклейменный! Nous ne sommes rien, soyons tout![5]

Моя небольшая речь, похоже, сбила их с толку, они замерли, наморщили лбы, и, как знать, если бы хоть один из них сказал тогда, а он, ващет, дело говорит, мы с ними изменили бы ход истории – по крайней мере, моей истории, – но они были вспыльчивыми подростками, поэтому Роллинг покачал головой, отказываясь и от брошенного ему диалектического каната, и от солидарности, и сказал: гони гашиш, ты, тупой ублюдок!

Так, я хотя бы попытался, правда?

Попытался, ага, сказал Сонни.

Ну можно и так сказать, добавил упитанный майор.

Гашиш, значит, пробормотал я, притворяясь, будто расстегиваю рюкзак. Они бросились ко мне, но я успел размахнуться и со всей силы засадить рюкзаком Битлу в челюсть, которая, повстречавшись с двумя лежавшими в рюкзаке кирпичами, громко хрустнула, не заглушив, однако, вырвавшегося у меня из самого нутра боевого клича – УБЛЮДОК! – потому что я всегда был по горло сыт этим словом, и хотя думал, что уже привык к нему, привык я только к тому, что меня зовут больным ублюдком, в чем даже была доля правды, но полная, истинная правда была вот в чем: этой парочке следовало бы назвать меня братом, кузеном, да хоть дядькой каким-нибудь, потому что мы с ними были родней – а что, нет, что ли? – нашими общими предками были галлы, те еще нахалы, назначившие нас своими потомками; алжирцы – это, значит, старшие сыновья, объяснял мой отец нашему классу, а мы, индокитайцы, – умненькие средние братья, из которых должны вырасти клерки, секретари, адъютанты и мелкие бюрократы, не чета каким-нибудь лаосцам, камбоджийцам и так далее, до самого конца этой логической пищевой цепочки, за звенья которой мы цеплялись, устремляя свои взоры наверх, к красным ягодицам обезьян, угнетенных чуть меньше нашего, и мечтая о том, как великодушная белая рука поможет нам вскарабкаться наверх, по головам всех этих недостойных созданий, и взойти на прекрасный броненосец под названием La Mission Civilisatrice, обстрелявший Хайфон и убивший шесть тысяч мирных жителей, но кто там их будет считать? Мы, туземцы, не считаемся.

Ублюдок! – заорал Роллинг и врезал мне по морде, не дав снова взмахнуть рюкзаком. Мудила узкоглазый!

Роллинг врезал мне снова, в голове у меня загудело, но я с некоторой даже ностальгией услышал, что меня назвали un bride, узкоглазым, чего не случалось с самого Сайгона времен французского колониализма, и хоть французский мой заржавел, но память о том, как меня называли косорылым, узкоглазым или китаезой (это все, разумеется, в глазах смотрящего), была столь же крепка, как и знание основ вроде merci и au revoir и того, что никто не станет особо разбираться, узкие у меня глаза или не очень.

Падая, я и сам больше волновался за висевшую у меня на шее дорогую японскую камеру, в которой что-то треснуло, однако тревожнее всего было то, что напрыгнувший на меня Роллинг вцепился мне в глотку, отчего глаза у меня полезли из орбит и здорово улучшилось боковое зрение, поэтому я видел, как Битл поливает кровью и слезами утоптанную землю парка и зажимает руками нос, который я ему, похоже, сломал кирпичами, до этой хитрости я, кстати, сам додумался, хотя за долгие годы тесного общения с Боном я, несомненно, проникся его склонностью жить в предвосхищении конфликта и, в частности, иметь при себе средства самозащиты, обычно более одного, чтобы в случае чего перейти от защиты к нападению, потому что напрыгнувший на меня Роллинг не просто меня душил, отчего моя передавленная гортань заходилась в протестующих рвотных позывах, но еще и ритмично колотил головой об утоптанную землю, обе эти стратегии плохо действовали на мое сознание, мутневшее и пятневшее теперь от ярких вспышек, какие, говорят, видишь, когда влюбляешься или когда вот-вот потеряешь сознание и умрешь, это я уже говорю вам сам, и, поскольку вот этот последний исход надо было во что бы то ни стало предотвратить, я позволил Роллингу и дальше себя убивать, чтобы он не заметил, что я тем временем согнул колени и из-под моих задравшихся штанин показались носки, а в носке у меня был спрятан выкидной нож, этому трюку меня научил Бон, и пока я вытаскивал нож, что-то твердое тыкалось мне в живот – у «Роллинга» был стояк, а это значило, что он точно меня убьет, он теперь скалил зубы не только от злобы и ярости, но еще от ненависти и ненависти к самому себе, и когда я нажал на кнопку, выскочившее лезвие вспороло мне ладонь, чего я почти не почувствовал, потому что мои глаза уже застилало красной пеленой, а в ушах гудел ток крови, гудел громко, но сквозь этот гул все равно прорывались крики Роллинга: мудила желтопузый ублюдок китаеза узкоглазый, – оскорбления, от которых на меня волнами накатывала ностальгия по тем невинным временам, когда колониализм снимали на черно-белую пленку, никаких аудиозаписей еще и в помине не было, и никто не слышал, как слово «аннамит», это схаркнутое презрение и снисхождение, отскакивает от французских языков и вьетнамских барабанных перепонок, и теперь, когда все сцены нашего угнетения остались далеко позади и даже подернулись благородной патиной, так что и повстанцы с торчащими из колодок головами, и крестьяне, несущие белых людей на своих горбах, казались пасторальными, живописными фигурками, моя неминуемая смерть тоже казалась чем-то далеким, все мои чувства затихали, и все конечности немели, не было больше ничего, кроме тяжести чужого тела на моем животе и холодной рукоятки ножа в моей влажной ладони, который мне все-таки удалось развернуть лезвием наружу, и, цепляясь за последние проблески сознания, я воткнул нож в ближайшую часть лежащего на мне тела, после чего раздался крик, одна рука на моем горле разжалась, что побудило меня к новому удару ножом, за которым последовал еще один крик, разжалась и другая рука Роллинга, который стал уворачиваться, пока я снова и снова тыкал в него ножом, ему еще повезло, что мне под руку попались только его ягодицы и тазовая кость, боль вынудила его скатиться с меня, он извивался и колотил меня ногами, а я, высвободившись из его хватки, пнул его в ответ, откатился подальше, пошатываясь, встал и тут чуть было снова не упал, споткнувшись о стоявшего на четвереньках Битла, который мотал головой и вытаращился на меня такими горящими злобой глазами, что я засадил ему коленом в лицо, и если не сломал ему нос раньше, то точно доломал его сейчас, один враг был повержен, но другой восстал, Роллинг, конечно, с воплями держался за кровоточащую жопу, но физически был еще весьма способен мне навредить, правда, психологически он уже отвлекся на боль, и это выдало в нем любителя, потому что, если бы он был профессионалом, как неоднократно говорил мне Бон, он бы знал, что для выживания нужно не только тело, но и разум, о чем я-то как раз прекрасно знал, потому что, превратившись с годами в закоренелого шпиона, а затем окончив школу перевоспитания, я не просто не умер, а стал неубиваемым, как клише, и уж точно был сильнее этого юноши, которому кровожадности хватало, но не хватало ни хитрости, ни опыта, ни обязательного страха смерти, которыми я обзавелся за полную горечи и обиды жизнь ублюдка, в обществе меня со мной, и пока я корчился от боли и хватал ртом воздух, у меня все было схвачено, все под контролем, и он получил от меня еще несколько быстрых ударов ножом в область сердца и жизненно важных органов, это было все равно что бить ножом сырую куриную тушку, только пару раз нож отскочил от ребра и грудины, и боль завибрировала у меня в руке, а я хотел только одного, чтобы он унялся, улегся, отстал от меня и пообещал больше меня не убивать, но моего французского хватило, только чтобы повторять stop, stop, stop, имея в виду, что и ему бы пора остановиться, да и мне тоже, но никто из нас не мог остановиться, пока один не окажется на земле – он, на коленях, на боку, ничком, не видя, как я быстро ухожу из парка, подхватив рюкзак одной рукой, защелкивая нож другой, не оглядываясь, чтобы проверить, умер ли Роллинг, встает ли Битл, радуясь, что пустой парк, который они засчитали себе в плюс, теперь стал для них минусом, радуясь, что по совету Бона одет во все черное, не чтобы казаться модным – в Париже такая мода, – а потому что на черном не так заметна кровь, тогда я сунул окровавленную руку в карман штанов и надвинул на глаза капюшон спортивной кофты, которую Бон тоже посоветовал мне надевать в тех случаях, когда понадобится спрятать мою неприглядную физиономию, что я и сделал, быстро шагая в сторону метро «Насьон», прислушиваясь к крикам и воплям, которые начали доноситься до меня, когда я уже отошел на некоторое расстояние от парка, в растерянности не сообразив, что надо было идти к метро «Рю-де-Буле», которое сразу за углом, однако не ускорил шага, даже заслышав сирены, завывавшие тебе крышка, тебе крышка, но у входа в метро звуки стихли, и я сбежал вниз по ступенькам, на груди у меня снова болтался рюкзак, а на шее – камера с разбитым объективом без крышечки, я прошел через турникет, спустился еще ниже и, пройдя по длинному переходу, вышел к первой попавшейся платформе, мне было плевать, что там за поезд и куда он идет, я радовался, что можно наконец остановиться, привалиться к стене и, незаметно выудив из рюкзака носовой платок, который полагается иметь всякому джентльмену, не только оттереть с одежды чужие или собственные телесные выделения, но и сделать из него нечто вроде жгута или повязки на правую руку, которую я затем снова засунул в карман, моя сердечная мышца разбухала во все стороны от адреналина и страха и колотилась о ребра так громко, что ее барабанный бой заглушил только грохот прибывающего поезда, приближение которого заставило меня встряхнуться, и я сумел, не споткнувшись, войти в вагон, усесться рядом с косматым стариком, не слишком ухоженным и слегка вонючим, мы с ним были как два брата-дегенерата, все лучше, чем быть дегенератом в полном одиночестве, особенно если ты измордованный японский турист на измене, надо пользоваться общим равнодушием народных масс, тем более тех, что населяют метро и подземки, изредка по мне скользили чужие взгляды, но люди быстро отворачивались, только одна маленькая девочка с собранными в хвостики волосами показала на меня пальцем и довольно громко сказала

СМОТРИ,

МАМ,

СМОТРИ!

после чего на меня действительно все посмотрели, и моя чудовищная сущность замерла, будто прилипший к стенке геккон, который понимает, что его заметили, и старается слиться с окружающей средой, а мамаша не сделала своей сладко-гадкой деточке ни единого замечания, и та все пялилась на меня глазами милого маленького жучка, пока я не отцепился от ее взгляда, выйдя из вагона в Бельвиле, и совершенно нормальным шагом не пошел вместе с толпой на пересадку, все мое путешествие заняло полчаса, и за все это время никто не сказал мне ни слова, потому что я всем своим видом давал понять, что не нужно мне ничьих слов, слушая в наушниках Жака Бреля, который снова и снова пел «Ne me quitte pas», пока я наконец не разобрал, что он хочет быть тенью пса, и к этому времени я как раз добрался до ресторана, где Лё Ков Бой спросил, какая такая хуйня со мной случилась, я бы в принципе себе задал тот же вопрос, понимая, это те самые ласковые слова, которые в очень редких случаях один мужик может сказать другому, выражение заботы и участия, намек на скорое возмездие, и, не дав мне усесться за столик, Лё Ков Бой утащил меня на кухню, где Семеро Гномов промыли мне руку в синем пластмассовом тазу, в котором они обычно чистили рыбу, и вода мутнела и краснела от моей крови, пока они умащивали меня йодом и эвкалиптовым маслом, отчего моя ладонь и синяки на лице и шее заполыхали огнем, окружившим жарким нимбом Бона, который мельтешил у меня перед глазами, приговаривая «я этих придурков угандошу» и явно желая таким образом сказать, что он меня любит, но вот от чего я действительно расчувствовался и начал рыдать в три ручья, так это когда он сказал, я им кишки вытащу, они у меня будут свое говно жрать горяченьким, и этот восхитительный гастрономический образ вызвал у Семерых Гномов приступы гомерического смеха, некоторые гномы даже повытаскивали тесаки и вступили друг с другом в шуточную схватку, а Лё Ков Бой экспромтом сочинил в мою честь ужасную оду, рыдающий воин возвращается из своих странствий, нет, это вообще не стоит цитировать, да я и не вспомню оттуда ни слова, такие это были дрянные стихи, но моя вялая реакция совсем не обидела Лё Ков Боя, который, несомненно, списал ее на мое физическое состояние, мужественную боль, понятную Семерым Гномам, и совсем непонятные им постыдные слезы, и, помогая мне скрыть слабость, Лё Ков Бой принес бутылку китайского крепкача, похожего то ли на воду, то ли на водку, и эта прозрачная жидкость выжгла слой нежных розовых клеток у меня в горле, однако помогла на миг унять слезы и забыть о рассеченной руке, торчащей из бинтового пончика, и когда я сказал, налей-ка еще, он сказал, у меня есть кое-что получше, исчез и вернулся с квадратиком фольги, на который он положил беленький кусочек сахара, комочек в роли целого обеда, как оно бывает в мишленовских ресторанах, только это был не сахар, а, как заявил Лё Ков Бой, лекарство, которое, если его проглотить, подействует очень нескоро, хоть разводи его водой, хоть ешь насухую, поэтому он растолок его в ступке, ссыпал обратно на квадратик фольги, одной рукой сунул мне под нос, другой щелкнул под квадратиком зажигалкой, белый порошок растекся в шипящую, дымящуюся лужицу жидкой прозрачности, какой-то гном сунул мне пластмассовую трубочку, остов авторучки, из которой вытащили стержень, и Лё Ков Бой велел мне вдохнуть через трубку, что я и сделал, потому что если уж врачи и ученые такие высокоморальные и смелые, что вечно ставят эксперименты сами на себе, то это можем себе позволить и МЫ, жуткое создание, чья двуликость казалась гротеском всякому, кто видел нас, меня со мной, и может, еще moi о двух лицах – или теперь все-таки о трех, – которого любить могла только мама, наша мама, которая умерла сегодня, а может быть, вчера и которая, вероятнее всего, умрет завтра, наша мама умирает каждый день и каждый день оживает в нашей памяти, не проходит и дня, чтобы МЫ не думали о ней и о том, что МЫ не были с ней рядом, когда она умирала, преступление столь же непростительное, как и наше рождение, когда МЫ вырвались из нашей матери и начали процесс отделения от нее длиною в жизнь, и от одного этого воспоминания МЫ разрыдались снова, но все подумали, что это из-за моих ран или из-за лекарства, и Лё Ков Бой все повторял «потрясающе, правда?», на что МЫ в ответ могли лишь мычать с закрытыми глазами, наши лица сливались в одно, так что МЫ были полностью сфокусированы на себе, снаружи и внутри, на тысячах самых разных наслоений себя, тянувшихся из настоящего в прошлое, сливаясь в слоистый, сладкий, наркотический, калорийный мильфей наших историй и индивидуальностей, существующих разом и единовременно, склеенных в единое целое при помощи липких вечных вопросов вроде «что все это значит?», «кто МЫ такие?», «что МЫ такое?», «откуда МЫ взялись?», «куда МЫ движемся?», «что МЫ наделали?», «что МЫ теперь будем делать?» – вопросов, на которые нет ответов и от которых у нас сперло дыхание, МЫ с такой остротой ощущали наше тело, наше настоящее, наше прошлое и наше будущее, что в какой-то момент совсем перестали это тело чувствовать, граница между ним и миром растворилась без следа, и каждая волна света, звука, касания рябью проходила по нам и утягивала за собой, в водоворот эйфорического, оргазмического даже чувства, которое длилось неизвестно сколько времени, пока водоворот наконец не перестал затягивать нас в свои глубины и, изменив курс, не взвихрился над нами, превратившись в световую лестницу, и сидевший на верхней ступеньке этой лестницы Бон сказал, давай я тогда сразу скажу, что только что узнал, его слова стекали по нашей коже, человек без лица в посольстве, но одно это и могло испортить наше удовольствие от лекарства, ведь существовал только один человек без лица, злая, зловещая фигура, которую Бон вернул к жизни всего лишь усилием мысли, а это значило, что судьба вступает в свои права, и отчего-то МЫ всегда знали, что МЫ с ним скоро встретимся, МЫ, бывшие не только монстрами, не только гротеском, но и чудом, прелестью, и вот мы уже спустились по световой лестнице в соседнюю кондитерскую, отказавшись есть в худшем азиатском ресторане Парижа, чуть взрыдывая при виде завораживающего множества хлебов и пирожных, воплотивших в себе столетия превосходного вкуса, гастрономической изысканности и кулинарных ухищрений, как, например, поцелуйчики негров, которые так любил Шеф, но для которых у нас сейчас было не то настроение, нет, нам подавай что-то посытнее зефира в шоколаде, после всего того, что МЫ пережили, после путешествия, которое еще тихонько в нас отзывалось, пока мы возвращались в будничную реальность, наша кожа – контурная карта эрогенных зон, а руки тряслись, когда МЫ указали пальцем на пухлый овал деревенского хлеба, который МЫ прежде никогда не покупали, но который нас заинтересовал, когда мы узнали, как он называется по-французски, и МЫ на нашем чистейшем французском попросили: мне бастарда, пожалуйста.

Часть вторая. И я

Глава 6

Есть у меня одна мечта! – сказал Мартин Лютер Кинг-младший.

Я летел вниз, почти достигнув Рая, а может быть, подымался наверх, почти провалившись в Ад. Мои стопы горели от адского огня, а из носа текло, потому что средь небесных облаков, где я, дрожа, стоял у райских врат, было очень холодно. Рев двухтактного двигателя нарушил возвышенную атмосферу, мимо очереди страждущих пронесся мотоцикл, вклинившись ровнехонько перед Мартином Лютером Кингом-младшим. Вот и первая подсказка, что мотоциклом управлял вьетнамец. Кто же он? Нет, быть не может – может! – это же Ле Зуан, генеральный секретарь Коммунистической партии! Преемник Хо Ши Мина! Один из отцов-основателей нашей вновь воссоединившейся страны! Человек, истинно преданный своему делу! Революционер, который был настолько безумен, что добровольно отправился с юга на север, когда все умные люди, и моя мать в том числе, отправились как раз в противоположную сторону. Так какого же черта он тут делает?

Кто вы? – спросил Мартин Лютер Кинг-младший.

Человек, у которого есть план! Широко улыбаясь, Ле Зуан соскочил с мотоцикла, совершенно не обидевшись, что ему пришлось объяснять, кто он такой. Это удел любого уроженца маленькой страны, которого не избежать и самым блестящим ее умам. Даже когда у нас есть имена, только наши соотечественники знают, что это за имена, и умеют их выговаривать. Может, конечно, лучше быть безымянными, тогда наших имен никто не исковеркает. Впрочем, никто в нашей стране не мог исковеркать имя Ле Зуана.

Истинно преданный своему делу человек тем временем продолжал: я – чародей, сумевший пришить верхнюю часть нашей страны к ее нижней части! Затем я приладил ей железный хребет революции, чтобы она могла встать с колен! А затем я порылся на кладбище и отыскал мозг для нашего нового создания! Ну и что, что это мозг иностранца, Карла Маркса? Вот только, пожалуйста, давайте без расизма. Немцы делают отличные мозги, не хуже, чем машины. Видите нашу страну, вон там, внизу? Ее, конечно, немного пошатывает, ну а как вы хотели, ведь времени после радикальной операции на хребте и на мозге прошло всего ничего. Хотел бы я посмотреть, сможете ли вы ходить – о беге я вообще молчу, – если над вами сначала будут долго издеваться, а потом подвергнут серьезной операции по удалению из тела множества инородных тел. Китайцы, французы, японцы, корейцы, американцы – все они насиловали нас по очереди. Ну-ну – тут Ле Зуан ткнул Мартина Лютера Кинга-младшего локтем в бок, – не у тебя одного есть мечта, дружище! Радостно хохоча, Ле Зуан показал на свой мотоцикл и промурлыкал: мечта есть и у меня!

Мы все посмотрели на логотип его «хонды», там и вправду было написано

МЕЧТА

«Хонда-мечта»? Это я что же, размечтался? Японцы, доказав, что умеют делать транзисторные радиоприемники и кассетные магнитофоны, теперь и мечты стали изготавливать? Я и не знал ничего об этой мечте, пока не замечтался, но теперь, узнав, я захотел, чтобы эта японская мечта была и у меня! Вот это мечта так мечта! Наверное, в сто раз лучше американской! Американская Мечта была такой простой и оптимистичной, что не требовала ни психоанализа, ни глубокого погружения. Она была такой же поверхностной, скучной и сентиментальной, как какая-нибудь дурацкая телепрограмма, внезапно ставшая хитом. А вот Японская Мечта, наверное, и впрямь ого-го. Я с жаром рвался к этой мечте, напрочь позабыв о том, что мечты убивают, – самый подходящий момент, чтобы очнуться с коркой сухого хлеба во рту и верхом на закрытом крышкой унитазе в худшем азиатском ресторане Парижа, каковой унитаз, судя по тошнотворному запаху, я вычистил из рук вон плохо. Я могу только свалить всю вину на другого, то есть на меня, трезвомыслящего человека, не желавшего иметь с этим мерзотным сортиром ничего общего. В воздухе висело зловоние, этакая смесь запаха из подмышек, пупка и потных складок промежности. Отверстие туалета было зеркальным отражением ануса, и то и другое – врата, ведущие к таинственным глубинам и извилистым тоннелям, поэтому-то я и сидел на закрытой крышке, вместо того чтобы, борясь с тошнотой, таращиться в слив.

Возьми себя в руки! – приказал я себе. Сделать это было непросто, потому что я всхлипывал – от боли, от раскаяния и от побочных эффектов лекарства, один из которых весьма напоминал чувство, что я испытывал, переспав с едва знакомым человеком, – отвращение. Мама, простонал я. Мама! Что я наделал?

Не переживай, сказал упитанный майор. Они живы.

Если бы умерли, то уже были бы тут, с нами, прибавил Сонни.

Пошли вон из туалета! – велел им я. Лекарство выветрилось, словно любовь, оставив меня с болью в руке и отчаянным желанием влюбиться снова, пусть даже и на одну ночь и зная, каким стыдом все это обернется. Дайте мне побыть одному!

Но мы с тобой так давно не общались, сказал упитанный майор, высовываясь из-за моего правого плеча, чтобы заглянуть в зеркало. Стоявший за левым плечом Сонни кивнул, его лицо было таким же бледным и бескровным, как у майора, несмотря на то что из дыры у майора во лбу, из его третьего глаза, до сих пор сочилась кровь, как и из дырки в руке Сонни, куда попала одна из пуль, что я в него выпустил. Перестают ли призраки хоть когда-нибудь истекать кровью, плакать, возвращаться? Мать, например, никогда мне не являлась, наверное, это значило, что ее в загробной жизни все устраивает. У нее не было причин меня преследовать, ведь я был ей хорошим сыном, сыном, который всегда о ней вспоминал, хранил в бумажнике ее фото и разговаривал с ним по вечерам. На черно-белом снимке, сделанном незадолго до моего отъезда в лицей, чтобы я мог увезти фото с собой на память, мама одета в аозай, одолженный у кого-то из моих теток. Одолжила она одно платье, штаны ей были ни к чему, ведь ее фотографировали по грудь. Ей уложили волосы в салоне – завили щипцами, и они волнами обрамляют ее лицо. Лицо ее, обычно такое невзрачное, в этот раз расцвечено румянами, тушью и губной помадой. Я всегда знал, что моя мать – красавица, но еще я знал, что трудно быть красивой, если устаешь как собака, а это было ее естественное состояние. Все ее тяготы – а именно сын и жизнь – были волшебным образом стерты с этой фотографии, осталась одна красота. Я хранил фотографию матери, чтобы не забывать ее, но еще и чтобы помнить, что и у всех проклятьем заклейменных могут быть лики ангелов, и наоборот, сложись только история по-другому. Я хотел узнать у своих призраков, не видели ли они мою мать, но не хотел показывать им живущего во мне ребенка, мальчика, который каждое утро зовет маму.

Значит, на вашей стороне их нет? – спросил я.

Ты что, думаешь, мы тут всех знаем? – с деланым возмущением спросил Сонни. Сарказм и так-то всегда раздражает, а тем более из уст призрака. Нас всего-то каких-нибудь сто миллиардов.

Плюс-минус миллиард, сказал упитанный майор. Точно не скажу, потому что в загробном мире нет отдела переписи населения. Вопреки широко распространенному мнению тут вам не гетто с вратами на замке и пропускной системой.

И еще тут темновато и мутновато, добавил Сонни. Картинка нечеткая.

И хорошо. В загробном мире все далеко не красавцы.

В целом да. Но бывают и исключения.

Да, но молодые покойники с красивыми трупами просто невыносимы.

Те, которые дожили до старости, умерли в одиночестве и успели разложиться, ведут себя поскромнее.

Но ни с кем особо не сходятся.

Потому что воняют. Этого-то про загробный мир не рассказывают. А тут воняет тухлым мясом, стоячей водой и черной плесенью.

Ну нельзя же, чтобы все и сразу, сказал я. А дело-то вот в чем: если кто-то умрет, то вы, может, его там и не увидите, а вот я – увижу.

Это если ты его убил, сказал Сонни. Как нас.

Так вся эта система с призраками и работает, добавил упитанный майор.

Вы, кстати, мне давно не являлись.

Ну что тут скажешь. Мы осматривали достопримечательности. Великий город этот Париж. Столько истории! Столько катакомб! Со столькими призраками надо познакомиться! Все, кто хоть что-то собой представляет, – на Пер-Лашез!

Я оставил их в туалете, их хохот был слышен даже через закрытую дверь. Существовали ли они на самом деле или тоже были побочными эффектами лекарства? Наверное, существовали, ведь я их и раньше видел. Очередное появление их комического дуэта доказало: то, чего я опасался, так и не произошло. Битл и Роллинг были живы, я не обрек их на участь доисторических амфибий, вынужденных выцарапывать самих себя из околоплодных вод загробного мира. Тогда, значит, и коммунистическая шпионка не умерла, ведь я никогда ее не видел, она, в отличие от упитанного майора и Сонни, не являлась меня помучить.

Бон был того же мнения: эти ребята живы. На кухне ресторана кроме нас никого не было, и он щедро плеснул мне вискаря, моего, кстати, любимого. Тебе даже из пистолета человека убить трудно. Совесть мешает. А убийство ножом – это тем более дело особенное. Ты даже вот так, вплотную, человека не сможешь прикончить. Только Шефу не говори. Шефу скажешь, что ребятки покойники.

Они же дети, сказал я. Вискарь проскользнул в горло и подмазал мои гниющие внутренности свежим слоем краски. Ладонь пульсировала от боли, Бука заштопал мою рану, не переставая при этом насвистывать. Еще, попросил я. Это было мое любимое слово – правда, только когда его говорил я сам.

Они мужики. Бон снова наполнил мой стакан. Молодые мужики, конечно, но воевать уже могут и умирать на войне – тоже. Я видел пацанов и помладше, которые сражались, убивали и умирали. Ты что, думаешь, они тебя вот так вот запросто взяли бы и отпустили? Нет. Все закончилось бы или убийством, или тяжкими телесными, двое против одного. Ты имел полное право спасать свою шкуру. Вот если бы на твоем месте был я, то, конечно, живыми бы они не ушли. Только так и можно гарантировать, что они потом не придут за тобой. Как это было с человеком без лица.

В кухне, где мы, подтянув колени к ушам, сидели на низких табуреточках, напоминавших нам о доме, от одного упоминания человека без лица понизилась температура. Человек без лица был нашим кровным братом, третьим мушкетером, хотя Бон этого и не знал, потому что в исправительном лагере видел его только издалека. Для Бона человек без лица был просто лагерным комиссаром, а для меня комиссар был нашим побратимом Маном. Вот так поворот судьбы – меня пытал и допрашивал мой лучший друг, человек, который знал меня лучше, чем я знал себя, человек, вложивший мне в руку пистолет и уговаривавший меня застрелить его, когда я был привязан в пыточной. Боль терзала его не меньше, чем меня. Но я не мог его убить, и он так и не смог убить меня.

Как ты про него узнал?

Появляется человек без лица – и надолго это останется тайной? Ты сам-то как думаешь? Он в посольстве. Говорят, носит маску. Называют героем войны.

Если он в маске, откуда ты знаешь, что это человек без лица?

А кому еще нужно ходить в маске? Только человеку без лица!

Я отхлебнул виски и спросил: как его зовут?

Он сказал другое имя, не Мана. Дунг.

Я решил, что имя вымышленное, псевдоним, потому что на нашем языке оно означало «храбрец», на английском – «говно», а на французском – вообще ничего. Тогда я спросил: а ты откуда знаешь, что это комиссар? Даже охранники в лагере обращались к нему только по званию. Да и сколько человек после войны остались без лиц? Ты не можешь знать наверняка, что это он.

Тебе нужны доказательства? Ладно. Подберемся к нему поближе и посмотрим. А потом убьем его. Точнее, я убью.

Я допил виски. Иногда я любил пить виски маленькими глоточками, чтобы растянуть удовольствие, а иногда мне нужно было залить его в себя одним махом, подзавести печень до максимума, потому что жизнь такая дерьмовая.

Как так вышло, что ты столько людей убил и совесть тебя не мучает?

Меня совесть мучает, только когда я совершаю преступление. Он снова наполнил стаканы. Пей давай.

Сто процентов! – воскликнул я под перезвон бокалов, в которых плескался спиритус. Спиритус служил нам проводником в спиритический мир, пусть этот мир и был зачастую населен ангелами, демонами, призраками и фикциями. Я не рассказывал Бону о своих призраках, он и без того считал, что у меня не все дома. Но призраки были столь же реальны и столь же невидимы, как термиты, и так же незаметно подтачивали твои основы. Как же тогда выкуривают мертвецов? Простой ответ – при помощи лекарства, но это так, пластырь для живых, ну или для тех, кто прикидывался живым, вот как я.

Но я боялся лекарства. От него было так хорошо, что оно напомнило мне религию.

Вечером позвонил Шеф, велел на следующий день явиться к нему домой – верный признак, что он меня зауважал. Бон ушел домой, а я провел ночь в ресторане, на раскладушке под прилавком, потому что не хотел, чтобы тетка видела мои синяки и распоротую руку. Ноющая боль не давала уснуть, снова и снова возвращая меня в камеру исправительного лагеря, где я лежал голый и связанный, весь потолок был утыкан лампочками, и в комнате горел такой яркий свет, что от него нельзя было спрятаться, закрыв глаза. Ману удалось влезть в самую труднодоступную часть меня, в мозг… и наверное, даже в душу, если такая штука вообще существует. Может, если мы с ним снова встретимся, он откроет мне то во мне, чего я еще сам не знаю. Может, потому мои инстинкты и велели мне искать убежища у тетки, ведь я знал, что она расскажет обо мне Ману. Теперь он ступил на нейтральную землю Парижа, города, где люди наконец сторговались насчет окончания войны. Он пришел за мной. И за Боном.

Поеживаясь, я слушал, как рядом шуршат тараканы и шмыгают мыши. Я впервые заметил, что на полочке под кассой лежит стопка порнографических журналов, слипшихся от кухонного жира, – это я надеялся, что от жира. У меня болела и рука, и голова, но все равно что-то внутри меня дернулось, ток побежал от глаз к двум сознаниям и дальше вниз, к другой паре шариков, делавших меня мужчиной. Глянцевые бледные тела этих очень серьезно настроенных девушек казались вырезанными из марципана, все груди как на подбор больше среднего. Девушки были тщательно накрашены, как на свадьбу, но, пока я глазами и сознаниями откликался на увиденное, оставшаяся часть меня отказывалась в этом участвовать, отвлекаясь на боль в руке. Отложив журналы, я все спрашивал себя, в чем был смысл моих действий, почему эти молодые мужчины – а точнее, мальчики – напали на меня, почему я ответил ударом на удар. И, помимо всего прочего, помимо беспокойства, что я никак не мог достигнуть структурной жесткости, необходимой для последующей эякуляции, я спрашивал себя, в чем смысл моего безусловно сомнительного и, скорее всего, ненужного существования.

Может быть, Шеф поможет мне с ответом. Он не был моим создателем, но стал моим воссоздателем, не одарив меня новым шансом, но выдав его в кредит. Если Господь жил на Небесах, то епархией Шефа было казино, рай для одних и ад для других. Своими делами он ворочал из дома, находившегося в паре кварталов от магазина импорта-экспорта, в бруталистского вида башне этажей в тридцать, куда я и отправился на следующее утро, отупев от боли и бессонницы. Башня была такой отъявленно непарижской, что ближайший к ней указатель вел к Площади Италии, словно это чудовищное архитектурное решение хотели свалить на Муссолини. Эта архитектура – предположительно апогей социалистической идеологии – сводилась к составленным друг на друга коробкам с обувью, только обувью тут были люди. Эффективный дизайн был разработан для того, чтобы разместить огромное количество народу на весьма ограниченном участке земли, тем более что в центральном Париже была проблема и с ограниченностью земли, и с количеством народа, ну или как-то так объяснил мне Шеф, когда мы сидели на его красном кожаном диване, размер которого явно имел значение.

Ты посмотри, какой вид, сказал он.

Шеф жил в середине башни, диван был развернут к окну гостиной, и под углом к нему стоял другой точно такой же диван. Этот второй диван был повернут к телевизору, который был размером со слона и весил, наверное, как взрослая горилла, а по бокам от телевизора стояли колонки, каждая высотой с подростка. Как и все беженцы-мужчины, Шеф был без ума от гигантского аудиовизуального оборудования, это чтобы лучше видеть фильмы и слушать музыку, напоминавшую ему о родине. Побывав в квартирах у тетки и доктора Мао, я понял, что французы предпочитают телевизоры поменьше, чтобы побольше пространства, которое в их маленьких жилищах было на вес золота, занять книгами, зеркалами и сувенирами, купленными на блошиных рынках или во время ежегодного оплачиваемого отпуска. Мы тем временем в отпуск не ездили, по крайней мере не ездили в экзотические страны, если не считать стран, откуда мы приехали, но они не были для нас экзотическими. Мы, представители древних культур Азии, которые куда древнее пока еще просто старинной культуры Франции, жаждали современности и сверкающей новизны – с некоторыми исключениями, конечно, вроде часов над телевизором, точной копии деревянных часов в форме нашей страны, висевших в конторе у Шефа.

Вид потрясающий, сказал я.

Угощайся, сказал Шеф, указывая на жестяную коробку датского сдобного печенья, стоявшую на кофейном столике из искусственного мрамора, которым – лучше всякой ступки и пестика – можно было раздробить чей-нибудь слишком твердый лоб. Молочку я переносил плохо, но из вежливости неохотно выковырял жирное, масляное печенье из бумажной обертки.

Напавшие на меня ребята сказали, что они масло.

Масло? – спросил Шеф.

Масло? – спросил Лё Ков Бой.

Секретарша рассмеялась. Они с Лё Ков Боем сидели на втором диване и смотрели на телеслоне выпуск «Фантазии» с приглушенным до уровня перешептываний звуком. Соблазнительная секретарша была молода, стройна и здорова, а еще высока, высокомерна и полуодета. Все эти элементы множились, и, как в случае с, например, трижды три, их множество было куда больше их суммы. На ее упругой коже сиял отсвет огня, полыхавшего в печи ее яичников, длинные черные волосы были столь же гладкими и сильными, как и все прочие ее составляющие, а грудь, казавшаяся идеально сочной, была столь образцовой формы и такого уместного размера, что в следующей жизни я бы с радостью стал ее бюстгальтером. Ну конечно, я на нее пялился, а какой бы мужик не стал на нее пялиться – ну какой?

Они не сказали, что они масло, с еле заметным презрением сказала она. Они сказали, что они масло.

Чего-чего? – спросил я.

B-e-u-r-r-e – значит «масло», очень, очень медленно сказала она, глядя на меня, – Шеф и Лё Ков Бой захихикали. B-e-u-r – это прозвище тех, у кого родители арабы, но сами они родились уже здесь.

Я надкусил печенье, стараясь не показывать, что меня тошнит от его вкуса. Когда Шеф налил мне зеленого чая и выжидающе на меня поглядел, я понял, что меня тут привечают как особого гостя. Но не успел я взять горячую чашку, как Шеф сказал: не хочешь чай, хочешь кофе? Я снова не успел ничего ответить, как он щелкнул пальцами и секретарша к нам обернулась. Принеси-ка всем кофе, сказал Шеф.

Она как по команде надула губы и раздвинула сдвинутые ноги, пришлось срочно сглатывать обильно выпавшую во рту слюну. Мы все глядели ей вслед, пока она шла на кухню, безмолвно восхищаясь ее идеальным тылом. Когда она скрылась на кухне, Шеф откинулся на спинку дивана и сказал: Эйфелева башня. Прямо за окном. Ну ладно, не совсем за окном. Вдали. Но все равно Эйфелева башня, вон она. Могу дать бинокль, если захочется рассмотреть поближе. Люди платят какие-то безумные деньги, чтобы жить возле Эйфелевой башни, а я почти ничего не плачу и все равно прекрасно ее вижу. Ну и кто тут самый умный? Никто мне не мешает и не водит экскурсий у меня под дверью. Фараоны не переживают за туристов и богатых жителей. Они ведь защищают одних туристов да банкиров. А здесь что? Если б тут было много белых людей, фараоны слетались бы сюда, как навозные мухи на навоз. Но белые люди не хотят здесь жить. Парков мало, шарма мало и какого-то je ne sais quoi им мало тоже. И маловато белых, вот что самое важное. Замкнутый круг. Когда белых и так много, их станет еще больше. Когда белых мало, другие белые тоже заезжать не спешат, боятся. А мы воспользовались возможностью.

Мы?

Азиаты! Китайцы, вьетнамцы. Твои желтые братья и сестры, ну или сводные братья и сводные сестры. Теперь это наша территория. Мы всегда жили где придется, в основном потому, что у нас особо и не было выбора. Я, правда, мог поехать в Штаты. Но выбрал Францию. Знаешь почему? Тут конкурентов поменьше. В Штатах и без меня хватает бизнесменов из Азии. Во Франции азиатов не так много, а те, что есть, – просто бараны. Но местное азиатское сообщество будет только расти, и им всем понадобятся мои услуги.

«Бизнесменами» у Шефа явно назывались гангстеры, но я только и сказал: был я в Штатах. Бизнесменов там и правда много.

Именно. А здесь больше возможностей. Если я вижу возможность, я ее не упущу. Упускать возможность – это все равно что выпускать из рук еду. А с едой все просто: есть еда – надо есть. Согласен? Смотри. Он указал на кофейный столик, где в белой пластмассовой миске с синими узорами, напоминавшими узоры на вазах династии Мин, лежала горка переливчатых вишен. Что ты видишь?

Черноволосые головы беженцев в утлом суденышке, которых туда набилось столько, что нельзя и пошевелиться. При одном воспоминании об этом я чуть было не заскулил, но, сдержавшись, ответил: вишни?

Неидеальные вишни, сказал Шеф, сделав вид, будто не заметил моей недостойной мужика слабости.

Одни вишни были круглыми и вполне идеальными, такого насыщенного темно-красного цвета, что казались черными, другие же пестрели многообразием размеров и форм. Несколько вишен срослись друг с дружкой и от этого, если их единение было симметричным, напоминали пару ягодиц. Но чаще всего одна вишня была больше другой, и от этого весь плод превращался в горбуна.

Я их покупаю на китайском рынке, потому что французские рынки – рынки для белых – ни за что не станут такое продавать. Шеф схватил деформированную двойную вишню и сунул ее в рот. Зато они дешевле, а вкус один и тот же. Страшная сиська на вкус такая же, как и красивая, – это, конечно, если глаза закрыть.

Значит, страшную вы предпочтете красивой? – спросил Лё Ков Бой.

Шеф улыбнулся и ответил: я что, по-твоему, дурак? Конечно, хорошо, когда все кругом красивое, но если нет – тоже жить можно. Я могу купить квартиру рядом с Эйфелевой башней, но зачем? Люди – белые люди – будут думать: это что еще за азиат? Фараоны будут думать: что этот азиат тут делает? Соседи будут думать: ну надо же, желтопузый заехал, глазам своим не верим. Чудные они, эти белые. Они считают, будто мы, азиаты, слишком уж держимся вместе, но ведь когда белые приезжают в наши страны, они только и делают, что держатся вместе.

Лё Ков Бой рассмеялся, секретарша рассмеялась тоже. Она внесла серебряный поднос с тремя стаканчиками, на дне каждого стаканчика было налито на полпальца сгущенки. Сверху были пристроены алюминиевые фильтры, через которые на сгущенку медленно капал черный кофе, и все разом умолкли, когда секретарша нагнулась, чтобы поставить поднос на кофейный столик. Она села на диван, я снова сглотнул, и Шеф выжидающе на меня посмотрел. Что мы тут делали? Ах да, лизали Шефу жопу. Я тоже посмеялся, но всего секунду, не больше, потому что от шума у меня зазвенело в голове. Шеф кивнул и сказал: здесь белые люди говорят, что нам не стоит держаться вместе, а когда мы перестаем держаться вместе, они говорят, что мы утратили свою культуру.

Безвыходная ситуация, сказал Лё Ков Бой.

Нет, выход есть, сказал Шеф. Надо только смотреть на мир не так, как на него смотрят белые. Думаешь как белый – все, тебе хана. Вот, например, белые считают нас за баранов. И в целом не то чтобы ошибаются. Наши люди думают, что если они, как бараны, будут соблюдать закон, то их тут сразу примут и зауважают. Какое убожество. И вот это я собираюсь изменить, потому что знаю: белые не станут нас уважать, пока не начнут нас бояться, а бояться они нас начнут только тогда, когда поймут, что мы можем нарушить их закон.

Наших гангстеров тут нет, что правда, то правда, сказал я.

Гангстеров! Можно, конечно, и так сказать. На родине нас бы прозвали пиратами или бандитами. Нам бы пришлось прятаться в гетто или в каких-нибудь джунглях. Но мне нравится считать, что мы просто вне закона. И мне нравится быть здесь, нигде не прячась. Здесь передо мной открываются виды, а на меня никто не смотрит. Я вижу все, и никто не видит меня.

У вас есть план, сказал я.

План должен быть у всех.

Глупо было признаваться, что у меня никакого плана нет, поэтому я только кивнул, но всего разок – было очень больно.

Выглядишь ты не очень.

Не очень, поддакнул Лё Ков Бой.

Время все исправит, ну или пластический хирург. Есть у меня один.

Лицо пройдет через неделю-другую. Швы из руки вынут чуть попозже.

, сказал Шеф по-китайски.

, смеясь, согласился Лё Ков Бой.

Не волнуйся, мы не про тебя говорим.

Нет, про тебя.

Ладно, ладно, про тебя. Не хочешь, чтобы мы про тебя говорили, тогда учи китайский. Все просто. Я вот нанял учительницу, чтобы учила меня французскому. Тут Шеф кивком указал на свою учительницу французского, которая заодно приходилась ему и секретаршей, и любовницей. А ты, кстати, молодцом. Не думал, что ты на такое способен.

Может, ему просто повезло, сказал Лё Ков Бой.

Нам всем иногда везет. Честный человек об этом честно говорит. Шеф помолчал, оценив иронию сказанного. Бон говорит, тебе нужно где-то перекантоваться.

Тетка не обрадуется, если я к ней заявлюсь в таком виде, пробормотал я.

Она не при делах, сказал Лё Ков Бой.

Она не имеет к этому отношения, подтвердил я. И не захочет связываться.

Клиенты идут через нее, сказал Шеф. Этим рисковать не стоит. Ладно, есть у меня для тебя местечко. Ты оценишь.

Такое же, как это?

Вид еще лучше, уж поверь мне, сказал Шеф, улыбаясь во весь рот. Он снова посмотрел в окно, занимавшее всю стену его гостиной. Что ты видишь?

Эйфелеву башню? – предположил я.

Да, да, Эйфелеву башню. Но на что она, по-твоему, похожа?

Я ответил не сразу. Даже думать было больно.

На солнечные часы?

На солнечные часы? Шеф прищурился. Ну, можно и так сказать… но ты вглядись-ка получше.

На палец?

На палец? На один? А где остальные пальцы?

Я снова уставился на башню. На трубу?

Ты слепой, что ли?! – воскликнул он. Это ж гигантский хер!

Лё Ков Бой и соблазнительная секретарша тихонько посмеялись над тем, что у меня совсем нет воображения.

Ну да, это я понял, пролепетал я. Но это как бы… очевидно.

Если это так очевидно, что ж ты сразу не сказал? – спросила соблазнительная секретарша.

Академик, сказал Лё Ков Бой. Похоже, тебе и вправду надо отдохнуть пару деньков.

Семь дней, если быть точным, сказал Шеф. И снова будешь похож на человека.

И тогда?..

Тогда и обсудим наши планы.

Я был не в состоянии говорить о планах или даже думать о них, однако не прошло и часа, как я сидел в электричке, катившейся в сторону северного пригорода, и думал. Глядя на унылые тюремные кубы многоэтажек и пытаясь держать себя в руках, я размышлял о том, действительно ли Эйфелева башня всего-навсего галльский стояк пассивно раскинувшейся Франции – время от времени он выстреливает облачной спермой, его все видят, но никто не замечает.

Очевидно ли, что это не так уж и очевидно?

Может, французская империя попросту трясет перед всеми своими причиндалами?

Может, Эйфелева башня ничем не отличается от Монумента Вашингтону, белой боеголовки, торчащей из столицы Америки, – предвестницы других ядерных боеголовок, зарытых в бункерах по всей Америке?

Разве гигантская вагина хоть раз стала символом того, чем пришлось пожертвовать нации, думал я. (Тут, пожалуй, было одно исключение – Триумфальная арка, материнские бедра, из которых каждый год четырнадцатого июля вылезали французские военные, сам я, правда, никогда не присутствовал при этих родах, видел только фоторепортажи в Paris Match.) Но за этим единственным исключением…

Разве беременный живот хоть раз стал монументом?

Разве матка хоть раз послужила моделью для мемориала?

Хоть раз груди воспарили над столицей?

Почему мне это раньше никогда не приходило в голову?

Мой сосед встал и отсел от меня подальше.

Глава 7

Сгибаясь под тяжестью собственного глубокомыслия, но, скорее всего, под тяжестью больной головы, я шагал к пункту своего назначения мимо домов и домиков, все как один – унылые коробки в два или три этажа, между которыми изредка вклинивались кафешки и пивнушки. Подавленные овощи и расстроенные фрукты, разложенные на лотках возле двух замеченных мной продуктовых рынков, были самыми грустными обитателями этой улочки, не считая, конечно, меня, и всем нам хотелось оказаться в непредвзятых руках. Вместо Франции из моих колонизированных фантазий я попал в блеклый райончик, где нечего было осматривать и даже смотреть было не на что, словно бы его проектировал какой-нибудь американец или вьетнамец. Наконец я добрался до обшарпанной зеленой двери на меланхоличной улице и нажал на кнопку звонка.

Allô?

Вздохнув, я сказал то, что мне велел сказать Лё Ков Бой, да, это он сам придумал: я хочу попасть в рай.

Ты издеваешься? – спросил я, но он только пожал плечами. А тебе какое дело? Клиенты не жалуются. И что плохого в том, чтобы хотеть большего?

Турагент, наверное, тоже так думал.

Зеленая дверь в рай отворилась, и улыбающаяся женщина с ужасными зубами человека, чье детство прошло в стране третьего мира, замахала мне рукой, проходи, мол. Она была пенсионного возраста и говорила с напевностью филиппинки. Хэллоу, сэр, сказала она по-английски. Позвольте ваше пальто. Позвольте вашу обувь. Позвольте, я провожу вас в гостиную. Позвольте, я принесу вам кофе. Или чаю? Вина? Виски?

Виски, ответил я дрогнувшим голосом, меня легко растрогать подобным предложением.

Услужливая домоправительница поклонилась и, пятясь, вышла из комнаты. Окна были закрыты металлическими жалюзи, и единственным источником света были дешевые торшеры и телевизор, почти такой же огромный, как у Шефа. Диваны были обтянуты лоснящимся пятноустойчивым материалом, а если он не был пятноустойчивым, то это они, конечно, зря.

Присаживайся, друг, сказал единственный обитатель этой комнаты. Перед телевизором, закинув ногу на ногу, сидел райский вышибала, огромный и чернокожий, – он похрустывал костяшками и явно скучал. В телевизоре сидели какие-то говорящие головы, и, судя по появившейся на экране обложке сартровского «Бытия и ничто», темой разговора был экзистенциализм – или то, как его понимали комик и футболист, которых я опознал по их предыдущим появлениям в телике, и еще двое откормленных очкастых мужчин. Я не сразу узнал в одном из этих профессиональных интеллектуалов доктора Мао, который всем своим собранным, академическим видом показывал, что не подозревает о существовании у себя тела, кроме горла и легких, да и то лишь потому, что этими частями он говорит и курит. Я мыслю, следовательно, я существую – вот что он давал всем понять, ну или: я говорю, следовательно, я существую.

В первый раз, да?

Да, ответил я, старательно глядя на белый пластырь, пришлепнутый к щеке вышибалы. Затем, боясь показаться неопытным, добавил: здесь в первый раз.

Вышибала с угрюмым видом смотрел телевизор. При ближайшем рассмотрении пластырь оказался не то чтобы белым, скорее бежевым. Белым он казался только на его черной щеке, которая была не то чтобы черной, но казалась чернее на фоне пластыря.

Сартр ничего так, сказал вышибала. Но я больше люблю Фанона с Сезером.

Я тоже, сказал я.

Вышибала стал дальше смотреть дебаты про Сартра, а я, услышав про Фанона с Сезером, вспомнил, где прежде с ними сталкивался – в Оксидентал-колледже, где я шесть лет, сначала в бакалавриате, а затем в магистратуре, изучал Америку. Мой наставник, профессор Хаммер, разбирал работы Фанона и Сезера на своем семинаре по литературе стран третьего мира. Шел 1964 год, независимости Алжира от Франции было всего два года, и по странам третьего мира пронеслась волна антиколониализма. Для нас критически важно понять весь мир голодных и рабов, говорил профессор Хаммер, цитируя название работы Фанона, посвященной алжирской войне. Мир этот действительно «вставал», как пелось в «Интернационале». Воспользовавшись рекламной паузой, я сказал, что мне нравятся Фанон и Сезер. «Дискурс о колониализме». И когда Фанон рассуждает о насилии. Об Алжире. Он ведь и о Вьетнаме рассуждает тоже.

А мне «Черная кожа, белые маски» больше нравится.

Я смущенно сознался, что этого не читал, но вышибала только пожал плечами.

Могу дать почитать. А «Бурю» Сезера ты читал? Нет? О, тебе еще многое предстоит узнать. О жизни и смерти. Люди обычно хотят говорить только о жизни.

Ну, мне нравится говорить и о смерти, сказал я.

Значит, мы поладим, ответил он. Он был самопровозглашенным эсхатологом, и больше всего на свете ему хотелось осмыслить, что такое вечный суд и загробная жизнь, самая судьба человечества. Это здорово било по мозгам, хорошо, что домоправительница тут как раз и принесла мне виски. Если не считать лекарства, то эта незамерзайка – единственное, что еще держало меня в теплом краю живых, благодаря ей кровь и текла у меня по жилам. О, виски! Ты был мне так нужен, ты – и память о матери, которая столько вынесла и при этом не пристрастилась ни к виски, ни к наркотикам. Быть может, эту слабость я унаследовал от отца, ублюдка, хоть и не в расовом, но в моральном смысле этого слова.

Ты сам-то откуда родом? – спросил вышибала-эсхатолог.

Если бы этот вопрос задал мне белый человек, я бы ответил, что родом я от матери. Но у нас с ним было одно и то же широко распространенное субэкваториальное заболевание под названием «колонизация», от которого страдали только небелые люди, поэтому я сказал: из Вьетнама. Но отец у меня француз.

Наверное, человек из приличного общества, с усмешкой заметил вышибала-эсхатолог. Который и такие вот заведения посещает.

Он был священником, сказал я. Не знаю, посещал ли он вообще такие места.

Да, такие к нам, кажется, не ходят. Но если бы и ходили, я бы не удивился.

А ты? Я попытался отряхнуться от тоскливости моего происхождения, которая оседала на мне неизбежно и настойчиво, словно пыль, но голова моя взбунтовалась даже против такой легонькой встряски. Ты откуда?

Отсюда, но родители из Сенегала. Он широко улыбнулся. Отец ездил в твою страну, воевать. Симпатичное местечко, говорил. Женщины красивые. Дети красивые.

Он воевал на стороне французов?

Да. Я сам почти ничего не знаю. Отец был не из болтливых. Одно, правда, знаю. Он снова заулыбался и выдвинул ящик тумбочки, на которой стояла лампа с бахромчатым абажуром набекрень. Держи, это за счет заведения.

В мою сторону искоркой полетел серебристый сверток, и я вспомнил плитки шоколада, которые американские солдаты швыряли уличным оборванцам из своих бронетранспортеров. Но у меня на ладони вместо шоколада лежало три квадратика презервативов.

Он был часовым на каучуковой плантации. Смешно, да? Ты такой надеваешь их, а каучук-то, может, у тебя в стране добывали. Напомнят тебе о родине!

Очень смешно, сказал я, понимая, что теперь никогда не избавлюсь от мысли, уже прижившейся в плодородной почве моего неустойчивого разума, о том, что почти весь мир соприкоснулся с нашей маленькой задиристой родиной – за вычетом знания о войне, которая теперь была нашим фирменным знаком, – при помощи штуки, придуманной, чтобы уменьшить население земного шара и мужское удовольствие.

Защелкали бусины на шторе-перегородке, и к нам вышла хозяйка дома – женщина, чей яркий, экспрессионистский макияж подчеркивал как ее красоту, так и ее алчность. Черный шелковый комбинезон льнул к ее формам, руки были унизаны колотившимися друг о друга жадеитовыми браслетами. Она с уверенностью акробатки вышагивала на каблуках, добавлявших сантиметров пятнадцать к ее росту, поэтому, когда я встал, мой нос оказался на уровне ее подбородка.

Взглянув на презервативы, она сказала: три? Да ты оптимист.

Джентльмен должен быть готов ко всему, ответил я. И я не оптимист, я реалист.

Хозяйка холодно улыбнулась и сказала: я провожу тебя в комнату для гостей.

Чао-чао, сказал вышибала-эсхатолог, на прощание поиграв мускулами.

Мы спустились в комнату для гостей, маленькую подвальную каморку, большую часть которой занимала двуспальная кровать. В углу ютились стол и стул, как будто бы посетители этого эротического заведения могли тут заодно что-нибудь написать. Но, судя по всему, гостевая комната служила еще и укрытием, так что некоторым посетителям, наверное, и впрямь было о чем поразмыслить.

Мадлен скоро к тебе спустится, сказала хозяйка. Она тебе понравится. Мадлен всем нравится. Она умеет доставить удовольствие мужчине восемью разными способами. Первое посещение – бесплатное, подарок Шефа. На все следующие визиты – скидка двадцать процентов.

Обычно перспектива получить красивую женщину или скидку приводила меня в восторг, но едва за хозяйкой закрылась дверь, как я спросил себя, что я чувствую. И понял – ничего. Да что со мной такое? Какие там восемь способов, мне и трех-четырех за глаза хватит! В своей ангедонии я винил и разболтавшийся болтик, и боль во всем теле, и то, что я – впервые в жизни – показался себе стариком. У меня не хватило сил даже поторговаться, а это я умел почти на генетическом уровне, этот навык был у нас врожденным, после того как моему народу веками приходилось выживать в условиях войн, голода, бедности и общей хрупкости жизни в государстве без всеобщего благоденствия.

Я пытался задвинуть подальше свои воспоминания, укоры совести и чувство вины и, наряду с остальным человечеством, весьма в этом преуспел, когда кто-то постучал в дверь. Мадлен.

Ой, бедняжечка, у тебя бо-бо, сказала она. По-французски она говорила медленно, с придыханием – идеальный темп для меня и моего настроения. Что с тобой такое случилось?

О-о-о, представление начинается! Наконец-то внутри у меня затрепыхалось хоть какое-то возбуждение. Сейчас я буду и зрителем, и участником неофициального культурного представления, о котором не понаслышке знают многие наши мужчины и некоторые наши женщины.

Не переживай, промурлыкала она. Мадлен тебя быстро вылечит.

С точки зрения общепринятых стандартов, Мадлен нельзя было назвать красивейшей из женщин. Этими роскошными созданиями можно любоваться только издалека, потому что они и стоят дорого, и привередливы чрезвычайно. Мадлен же, напротив, располагала к близости. В отличие от многих своих товарок, она не поливалась дешевым парфюмом, и с ней можно было иметь дело без противогаза. У нее было милое личико и плюшевое тело, кругленький животик и еще более круглые груди, бедра и глаза. Она была сдобная, как богиня с барельефов Ангкор-Вата, и позже я узнал, что она и сама приехала из Камбоджи. Однако вместо присущей статуям холодности она излучала мягкость, тепло, нежность и более всего – страстное желание, она страстно желала меня! Я вмиг стал ребенком, которому только и нужно было, что быть кому-то нужным, и Мадлен, будучи профессионалкой, это понимала.

Сначала, сказала она, мы тебя помоем с ног до головы. Я говорю, с ног – до головы.

Я только кивал, потеряв дар речи.

Поэтому, зайчишка-сладчишка, нам нужно поскорее раздеться.

О да, подумал я.

Ого, ну здравствуй, большой мальчик. Бедняжечка. Все тебя позабросили. Не переживай. Сейчас я за тобой поухаживаю.

Да, да, пожалуйста!

Идем-ка в душ, лапулечка. Сейчас мамочка прочистит тебе все укромные уголочки. Вот так, погорячее?

Угу, наконец кое-как выговорил я.

Осторожнее… мы же не хотим обжечься, да? Не хотим. Ну как, хорошо? Конечно, хорошо. По глазам вижу, булочка моя масенькая. Тебя давно никто не любил, да? А как же не любить такого любимку? И кто же это сделал такое с твоим личиком? И с твоей ручкой. Тебе больно? Бедненькая моя масечка. Скоро все пройдет. С мамой Мадлен больно не будет. Давай-ка намылим вот тут… вооот тут… Да-да, я скоро и сюда доберусь, не переживай, цыпленочек. Как ты вкусно пахнешь, так бы и съела. Ну-ка, держи меня за руку, идем. Кроватка маленькая, но маме хватит места, чтобы сделать с тобой все, что она хочет. Садись. Сюда-сюда, моя дусечка. А теперь давай, большой мальчик, разворачивай свой подарочек.

Мадлен взяла мои трясущиеся руки и прижала их к пояску, на котором держалось ее мини-кимоно. В последний раз я видел голую женщину три года назад, и это была Лана. Целая вечность, если учесть, что сексуальные фантазии у среднестатистического мужчины возникают каждые три минуты, – я, конечно, сужу по двадцати с лишним годам личного опыта. Я потянул за поясок, он развязался, и от увиденного я чуть было не отключился.

Готов, малыш?

Мадлен не стала дожидаться моего согласия, уверен, в ее жизни не было мужчин, которые тут же не прокричали бы: да, да, тысячу раз да! Я закрыл глаза, чтобы не видеть того, что я только что увидел, а она принялась демонстрировать энциклопедические познания в области мужского тела, достойные какого-нибудь развращенного биолога, провела полную рекогносцировку всех моих эрогенных зон, осуществила разведку бурением, такую, что и воду в пустыне, наверное, сумела бы найти, и проделала героическую работу, эротическая добросовестность которой сделала Мадлен достойной наследницей Марии Магдалины, госпожой всех приемов и уловок, известных еще с тех самых пор, когда Ева хитростью разговорила змея, а затем угостила Адама запретным плодом, и я только и мог, что хватать ртом воздух. И все равно…

Ха, сказала Мадлен.

Что? – прошептал я, не открывая глаз.

Хммм, сказала она, уже громче.

Что там? – я открыл глаза.

Да ничего.

Мы оба с укоризной поглядели на преступника, осмелившегося на столь неслыханное преступление, – Мадлен приподнимала провинившийся член пальцем. Да ничего – это, конечно, лучше, чем нет ничего! Но… но… но… завсхлипывал я, и Мадлен, приложив палец к моим губам, сказала: тссс, большой мальчик. Закрывай глазки, расслабься. Тут нет ничего такого. Я снова улегся и, пока Мадлен доблестно продолжила свое дело, отчаянно думал обо всем подряд, о Мадоннах эпохи Возрождения и Мэрилин Монро, о моделях, призывно раскинувшихся на журнальных разворотах, и сладострастном кальмаре, с которым я потерял девственность, но там по-прежнему не было ничего такого. И даже эта, самая крепкая, микстура не могла меня исцелить, даже после того, как Мадлен перебрала, один за другим, все восемь способов доставить удовольствие мужчине.

Наконец Мадлен от меня отодвинулась и, по-прежнему улыбаясь, но теперь уже из жалости, запахнула складки мини-кимоно. Любые мои слова показались бы или ложью, или оправданиями, поэтому, нашаривая свое белье, я молчал, а Мадлен тем временем стала совсем другим человеком – возможно, самой собой. Пока я цеплялся за простыню, набедренной повязкой опоясавшую мои чресла, она снова натянула свои каблучищи и освежила помаду на губах. Внутри каждой проститутки прячется бухгалтерша, и бухгалтерша сказала: увы, это и был твой бесплатный визит.

Внутри каждого клиента прячется мечтатель, в лучшем случае – оптимист, в худшем – дурак. Дурак только и смог пролепетать: но… но…

Все нормально. С каждым может случиться.

Как и смерть, хотелось ответить мне. То не была преждевременная эякуляция. То была преждевременная эмаскуляция! Этот позор и истощение стояли у меня в расписании лет через тридцать, а то и сорок, к тому времени я успею преждевременно умереть, потерять всякий интерес к сексу или залечь в кому после многолетних шашней с виски и сигаретами. Но я не стал умолять ее дать мне второй шанс, не позволяло достоинство, поэтому я смиренно, но не трусливо признал поражение, сказав: это военная травма. В следующий раз все получится.

Конечно, получится, ответила она с непоколебимой уверенностью детсадовской воспитательницы.

Я даже не соврал насчет военной травмы. Травма моя была ментальная, а значит, хуже не придумаешь, да еще осложненная моими двумя сознаниями. Прошлое из одного прохудившегося сознания теперь утекало в настоящее другого сознания, поэтому-то я чуть не отключился, когда Мадлен сняла кимоно, увидев перед собой не ее ослепительную наготу, а лицо коммунистической шпионки. Меня настигло ее призрачное возмездие, а ведь она даже не умерла. То-то еще будет, когда помрет! И все равно я отчетливо видел ее лицо: растрескавшиеся губы, синяки, немытый, нечесаный клубок волос, и когда это лицо, оказавшись в фокусе, воспарило над телом Мадлен, мне начисто перекрыло весь кровоток.

Ее лицо стало просачиваться в мое сознание после допросов у Мана в исправительном лагере, когда он принялся меня разбалтывать. До этого я постарался начисто о ней забыть, потому что случившееся с ней было моим величайшим провалом и величайшим позором, если не считать, конечно, моего собственного существования, смысл которого я видел в том, чтобы найти ответ на самый важный вопрос двадцатого века: ЧТО ДЕЛАТЬ?

Что делать с рабством?

Что делать с колониализмом?

Что делать с оккупацией?

Что делать с расовым неравенством?

Что делать с классовой эксплуатацией?

Что делать с упадком западной цивилизации?

Что делать с женским вопросом и мужским эго?

что делать с тем, что нужно делать?

Сколько всего нужно сделать! Но с тех пор, как я стал революционером, я точно знал, что делать, и я знал, что делать, когда трое южновьетнамских полицейских приступили к допросу коммунистической шпионки. Она была моей союзницей, да только я был шпионом и работал под прикрытием вместе с Клодом из ЦРУ, который обучил много наших секретных и не то чтобы очень секретных агентов вроде этих троих. Перед тем как выйти с допроса, он только и сказал: я их этому не учил. Он оставил меня единственным свидетелем, меня и моего товарища из Особого отдела, упитанного майора…

Ты меня в это не втягивай! – вскричал призрак упитанного майора.

…сидевшего там вместе со мной и тоже пальцем не пошевельнувшего, пока на наших глазах трое полицейских делали то, что мужчины, вне всякого сомнения, делали с женщинами с тех самых пор, как Адам обвинил Еву в том, что она послушала змея.

Только теперь мне, слепцу, каким я был и остаюсь, пришло в голову, что змей, собственно, и был Адамовым неукротимым пенисом, который автор Книги Бытия отделил от Адама и швырнул в траву. А тот высунул голову из травы, уболтал Еву съесть запретный плод, как будто бы Адам тут и вовсе ни при чем. Кстати, как вообще едят запретные плоды? Спрашивают у них разрешения? Или просто берут и едят, что в принципе мог сделать и сам Адам, а потом свалить все на Еву? Если проституция – это древнейшая профессия, то с изнасилования начались все преступления.

Вместо того чтобы сидеть и ничего не делать, я должен был остановить полицейских, пусть даже рискуя прикрытием и собственной жизнью. Мне надо было поступиться тем же, чем поступилась коммунистическая шпионка, когда отказалась говорить и в чем-либо сознаваться. Но, вместо того чтобы чем-то поступиться, я сделал то, на что способны только люди, – уступил. Тот, кто сказал, что дорога в ад вымощена благими намерениями, все не так понял. Если присмотреться, можно увидеть, что дорога в ад вымощена уступками.

На седьмой день в «Раю», в мой последний день, когда боль в руке и голове более не требовала лекарства, а только обычного аспирина и я мог хотя бы смотреть в зеркало на прежде раздутое от побоев лицо, а мои приступы внезапного плача поутихли, появился Ронин. Я ему завидовал. Ему было незнакомо чувство вины, хотя его методы – не говоря уже о моральных принципах – были весьма сомнительны. Ничто не отравляло его дыхание – как и его совесть, и когда мы с ним встретились в гостиной, во рту у него была мятная карамелька, глаза блестели, зубы сияли. Так вот он ты, сказал он по-вьетнамски. Больной Ублюдок собственной персоной, единственный и неповторимый. Шеф сказал мне, что ты здесь. Я Ронин.

Так он сам себя называл, и так все его звали. Еще одним сюрпризом для меня стало то, что он говорил на грамматически безупречном южновьетнамском диалекте, но с сильным и очаровательным французским акцентом. Третьим сюрпризом стало то, что я давно не видел столь красивых мужчин, и он отлично это понимал. Сшитый по фигуре костюм, поджарое тело, наманикюренные ногти, щегольской завиток нагрудного платка, голубой шелковый галстук длиной с мою руку и американские зубы, зубы кинозвезды, которые он обнажал в улыбке с регулярностью и похотливой радостью эксгибициониста. Только он начал мне рассказывать об их делах с Шефом, как Крем-Брюлешка – получившая такое прозвище из-за цвета кожи – раздвинула шторы из бусин и воскликнула: ах! Мой любимый корсиканец!

Подмигнув мне, Ронин сказал: вот и еще одно мое прозвище, без конца его слышу. Иди сюда, любовь моя лаосская, как давно мы не виделись.

Тут они устроили затяжную демонстрацию французского поцелуя, для которого им понадобились все их языки, а я даже задумался, действительно ли сами французы называют это французским поцелуем. Покончив с этим, Ронин подмигнул мне и показал, насколько он вьетнамец, подозвав меня к себе на вьетнамский манер – всей рукой, а не пальцем, ладонь смотрит в пол. У него были на удивление маленькие, как у ребенка, руки. Идем, сказал он.

Что?

Пощелкав пальцами, он указал на свои золотые часы. У меня времени в обрез. Поговорим о делах, пока я занимаюсь делом. У меня потом другие встречи.

Ты хочешь, чтобы я…

Сидел и смотрел. Если, конечно, не захочешь к нам присоединиться.

Я взглянул на вышибалу-эсхатолога, который пожал плечами, как будто понял, о чем мы говорим, даже не зная вьетнамского. За время своего пребывания в «Раю» он видел все – и в то же время не видел ничего. В приглашении Ронина – точнее, в его приказе – не было ничего особенного. Ну и раз все остальные, включая столь любимую Ронином Крем-Брюлешку, отреагировали на происходящее по-галльски – просто пожав плечами, я тоже пожал плечами и, раздвинув штору из бусин, поднялся вместе с ними в комнату Крем-Брюлешки. Развалившись на кровати, Крем-Брюлешка сказала: извини, Ронин, но он – за доплату. Не важно, что он ничего не может.

Не может? – с удивлением спросил Ронин, автоматически и совершенно правильно предположив, что такое это непроизносимое «ничего».

Это военная травма, вскричал я, упав в кресло. Военная травма!

Мой выкрик и последовавшие за ним слезы напугали Крем-Брюлешку, которая так и застыла в призывной позе на кровати, однако Ронин и глазом не моргнул.

Ну-ну-ну, сказал он, похлопывая меня по плечу, отчего я оказался в несколько неудобном положении, потому что он уже расстегнул свой ремень с золотой пряжкой и теперь его голое мужское естество болталось удручающе близко от моего лица. Ладно, ладно, я и сам знаю парней с такими же военными травмами, они из-за этого не перестали быть мужчинами. В конце концов, чтобы получить такую травму, как раз и нужно быть мужиком. С женщинами такого не случается, верно? Ну а теперь садись поудобнее и смотри представление. Это тебя отвлечет от… от… короче, сам понимаешь от чего.

И он снова повернулся к Крем-Брюлешке. Я забился в стоявшее в углу кресло, мечтая о виски, чтобы утопить в нем неловкость и унижение. Мне не нравилось, когда на меня смотрели, пока я был с женщиной, и мне не нравилось смотреть самому, даже если передо мной была такая красивая пара, как Крем-Брюлешка и Ронин. Я решил, что буду курить, чтобы хоть чем-то занять руки. Я то закидывал ногу на ногу, то садился прямо, разглядывал потолок и развешанные по стенам репродукции с картин Дега и Ван Гога, подпирал кулаком подбородок, клал руки на подлокотники, тихонько покашливал и старался не смотреть в лицо коммунистической шпионке.

Меж тем Ронин говорил без умолку, осилив за это время добрую половину Камасутры – оставалось только дивиться его невероятной выносливости – да еще и комментируя каждую позу, словно бы я смотрел какой-то очень напряженный матч на «Ролан Гарросе». В перерывах между описаниями всех своих движений Ронин рассказал, почему хотел со мной встретиться, и я привожу его рассказ в сокращенной версии, за вычетом бесконечных стонов, вскриков и непристойных отзывов о его телесной эквилибристике.

Мы с Шефом старые друзья, еще с самого Сайгона, с пятидесятых, когда мужики были мужиками, женщины – женщинами, а ебля – еблей, не что сейчас, когда везде одни эти так называемые феминистки. Вот Мадам Ню, Женщина-Дракон, вот она была настоящей феминисткой. Отлично выглядела в аозае и хорошо стреляла. Разве эти самые феминистки так могут? Уличные перестрелки, бомбы в тачках, гранаты прилетают прямо к тебе во двор – и вот оно, сразу чувствуешь себя живым. Короли раньше погибали в битвах, теперь такого, конечно, не случается, а вот в Сайгоне – было дело.

Взять хотя бы нашего президента, Нго Динь Зьема – бабах, готов, труп, и он, и муж мадам Ню, прямо в американском бронетранспортере. Говорят, убийца кастрировал несчастного сукина сына и съел кусок его печенки. Все чисто по-гангстерски, а Зьем нас, гангстеров, не любил, хоть сам коммунистов еще как дрючил. Ну да, я гангстер и горжусь этим. С чего бы мне стыдиться того, что я гангстер? Я поэтому, кстати, Шефа и уважаю. Он ничего не стыдится. Я это понял, еще когда мы были совсем пацанами. Я-то родился в дельте Меконга, там и с Шефом познакомился. Как по-твоему, считаюсь я за вьетнамца?

Мой отец был надсмотрщиком на плантации. Ему приходилось договариваться с речными пиратами, чтобы те не мешали ему работать, не говоря уже о губернаторе, генерале, французских бюрократах и вьетнамских бюрократах, которые пришли на смену французским. Коррупция – это образ жизни. Коррупция – соль в нашей еде. Главное только не пересолить. Правда в том, что коррупция есть везде, купить можно каждого. Все обделывают делишки втемную. У тебя есть жена, а еще есть куколка, вроде вот этой вот дамочки. Есть белые деньги, а есть черные. Нужны и те и другие. На этом весь мир стоит, у нас есть день, а есть ночь. Здесь люди называют коррупцию «связями». Мне же больше по душе коррупция в Индокитае и на Корсике, потому что там это все, по крайней мере, честно. Я-то во все это ввязался не потому, что я корсиканец, да и Шеф во все это ввязался не потому, что китаец. А потому, что мы с ним – люди искренние. Гангстеры – самые честные люди в мире, потому что мы знаем, как устроен мир. Мы честны насчет нашей нечестности, а на деле мы так же честны, как швейцарские банкиры, а уж их-то честными не назовешь. Нацисты так обожали швейцарцев, что даже вторгаться к ним не стали, а если тебя обожают нацисты, значит, ты тот еще говнюк, хотя знавал я и неплохих нацистов, из тех, что были в Иностранном легионе. Так вот, насчет тебя, Шеф говорит, что ты нашел симпатичный рыночек сбыта среди интеллектуалов. Мы хотим, чтобы ты этот интеллектуальный рынок расширил. Тогда, если все пойдет хорошо, мы кое-кого из интеллектуалов сведем с ангелочками из «Рая». Взгляни вот на эту дамочку. Родилась и выросла в Лаосе. Господи, как же я скучаю по Лаосу! Самая прекрасная страна в мире. Там живут самые одухотворенные люди, которые выращивают чертовски хороший опиум. До сих пор не могу поверить, что французы потеряли Лаос и весь Индокитай. Я корсиканец и француз, но еще я индокитаец или вьетнамец, это уж как тебе больше нравится. Я и во Францию-то впервые приехал только в шестидесятых, когда у меня тут завелись кое-какие дела. Ну а как Шефу удалось так быстро здесь обустроиться, а ты что думал? Он давно начал инвестировать через меня. В этом опасном и непредсказуемом мире капиталы надо диверсифицировать, на случай если проснулся утром, а твоей страны больше нет. Как же я скучаю по нашей старой плантации! Вкуснейшие бананы, сладчайшие кокосы, сочнейшие манго!

Мы были счастливы, наши работники были счастливы. А теперь – что у них есть? Коммунизм. Их деньги обесценились. Риса не хватает. Еда по карточкам. И время-то даже не военное! Хуже, чем военное. Как подумаю о своей старой няньке, сердце кровью обливается. От ее писем у меня душа болит, друг, душа… болит…

Господи Иисусе

Эти чертовы

Коммуняки сраные

Ебать вы мудаки!

Ронин кончил так, как в фильмах умирают плохие ребята, театрально хрипя и дергаясь всем телом, и Крем-Брюлешка пришла к такому же финалу с подозрительной одновременностью. Ронин, впрочем, казалось, был всем доволен, он вздохнул и хлопнулся на спину, а Крем-Брюлешка промурлыкала: это было пррррелестно! Когда Ронин, широко улыбнувшись, ответил: очень, детка, – я понял, что даже самый хитрый мошенник в мире может попасться на старый как мир фокус. Ах, утраченные иллюзии! Уже и не возляжешь с юной наложницей, все очарование ушло. Еще одна влажная мечта моей юности навеки испарилась, сменившись неаппетитным видением невидимого оргазма, который хватает самцов моего биологического вида и трясет их за холку. Я стыдился собственного пола. Неужели и я так же выгляжу и издаю такие же звуки?

Неплохо для пятидесяти двух, да? – спросил Ронин, не открывая глаз. Ну что, договорились?

Пятидесяти двух? О чем договорились?

Мне пятьдесят два года. Я знаю, ты удивлен. Я хорошо сохранился, прямо как азиат какой-нибудь. А договорились мы о том, чтобы расширить рынок сбыта. Среди интеллектуалов! А за этим последует персональный пропуск в «Рай».

Что скажет Бог? Я думал, что задал этот вопрос сам себе, но, похоже, сказал его вслух, потому что Ронин ответил: а что скажет Бог? Он скажет: а почему нет-то?

Я тоже раньше так думал, сказал я. Но у меня было много времени, чтобы хорошенько подумать о том, что скажет Бог, и теперь я знаю настоящий ответ.

Да? Ронин закурил. И что он скажет?

А почему нет-то, черт побери.

Ты больной ублюдок, смеясь, сказал Ронин. И ты мне нравишься.

Глава 8

Почему бы, черт побери, и нет? Может, и ты, Бон, задавался этим вопросом, перед тем как выстрелить мне прямо в лицо? Ну да, а почему бы и нет-то, это вообще мой девиз, особенно когда дело доходит до виски, коньяка, водки, джина, саке, вина или пива, но только не пастиса, потому что он на вкус как моча. В «Раю» была бутылка «Рикара», но в последнюю ночь, после того как ушел Ронин, я накидался более универсальным «Джонни Уокером» и уснул на кровати в форме сердца. Смотрела ли на меня сверху мама? Видела ли она мой позор? Одарит ли она меня любовью и нежностью, выкажет ли понимание и чуткость, что превыше сочувствия? Глядя на «Рай» земной из небесного Рая (если он и вправду существует), она скажет: ты мой сын, и никакой ты не половинка, в тебе всего вдвойне! Ты сумеешь избавиться от проклятия, которое эхом отдается у тебя в ушах, – слова коммунистической шпионки, храбро сопротивлявшейся полицейским, которые потом ее изнасиловали:

Моя фамилия – Вьет, мое имя – Нам!

Ох, мама… вот бы мне верить в себя так же сильно, как ты в меня верила. Я все время гляжу на себя, и мне не нравится то, что я вижу, поэтому я хватаюсь за бутылку виски, который выправляет зрение лучше всяких очков. Пить виски в приличном количестве, пусть и не самого приличного качества, – значит надраивать помутневшее зеркало собственной личности и подкручивать, на манер оптометриста, фокус своего же зрения. Но, к несчастью, виски выветривается из головы, а похмелье – это способ приспособиться к реальности, в которой ты опять становишься самим собой – с самим собой – и сам постоянно глядишь на себя. Вот в таком состоянии я и пребывал, когда на следующее утро мне позвонил Бон.

Ну что, хорошо провел время? – спросил Бон.

Очень хорошо, соврал я.

Отлично. Я что хочу сказать: Соня помер.

Для человека, рассказывавшего мне о насильственной кончине одного из Семерых Гномов, говорил он довольно бодро. В этом и был весь Бон. Он, конечно, тоже любил виски, но по-настоящему ему подкручивали фокус две вещи: любовь к семье и ненависть к врагам. Необъятная эмоциональная сила любви, которую он больше не мог разделить с женой и сыном, разогнавшись в странной динамо-машине его души, превратилась в потенциальную жестокость, с которой он мог обрушиться на врагов. И теперь у него был повод: Соня погиб, а его младший брат, Коротышка (которого считали коротышкой даже другие коротышки), лежал при смерти. На братьев напали возле сетевого супермаркета «Братья Тан» во время их ежемесячного обхода – те собирали членские взносы для Тайного общества, так Шеф романтично называл свою страховую компанию. Взносы были страховкой от… ну кого же еще, как не самого Шефа. Вслух об этом, разумеется, говорить не стоило. Отличная, кстати, схема рэкета, когда ты – и причина страха, и защита от него, хотя тут Шеф не то чтобы соригинальничал. Организованная религия – вот первая и величайшая схема рэкета, экономика вечной прибыли, которая держится на добровольном страхе и принуждении к чувству вины. Жертвовать деньги церквям, храмам, мечетям, синагогам, культам и так далее, чтобы заполучить местечко для души в скоростном лифте, едущем в небесный пентхаус под названием загробная жизнь, – это же гениальный маркетинговый ход! Купил ли Соня страховку для души? А если купил, пригодилась ли она ему?

По словам Коротышки, которому память взбили в овсянку обрезком трубы – ну, так сказал Бон, – на них напала четверка арабов. Засаду устроили в вонючем проходе между домами, там молодцы били, пинали и резали Соню с Коротышкой кулаками, ногами и ножами, после чего разнообразили свой репертуар при помощи труб и цепей. После этого они забрали у Сони с Коротышкой несколько тысяч франков и пару-другую долговых расписок. Какой-то храбрый свидетель закричал на них из окна и тем самым спас жизнь Коротышке. Нападавшие со смехом разбежались, а Коротышке пришлось ползком через всю улицу добираться до следующего пункта своего обхода, где он потребовал, чтобы хозяин спрятал его в кладовке и позвонил Лё Ков Бою. Прятался Коротышка и от полиции, и от воров, которые, вне всякого сомнения, посылали предупреждение. Мораль этой истории, подытожил Бон, вовсе не в том, что пролилось слишком много крови. А в том, что крови как раз пролилось маловато (хотя Соня, наверное, с этим не согласится).

Говорил же, что те ребята выжили, сказал Бон. Когда он сказал, что мне стоило их убить, раз уж подвернулась такая возможность, Сонни и упитанный майор зафыркали от смеха. Даже если это были не они, продолжал Бон, они рассказали все друзьям, боссам, и вот что из этого вышло. Если ткнул кого-то ножом, то уж прикончи его. Тот, кто так обошелся с Коротышкой и не убил его, еще об этом пожалеет.

Господи, печально сказал я. Да это война.

О да, радостно подтвердил Бон. Это война!

Как и в случае со всякой войной, о ее первопричинах можно было поспорить. Начали ли ее люди, убившие Соню, – кем бы они там ни были? Начал ли ее я, когда чуть не убил Битла и Роллинга, которые, скорее всего, состояли в той же банде, что и убийцы Сони? Начали ли ее они, когда хотели меня ограбить? Начал ли ее я, выбившись из стройных рядов невидимых индокитайцев, не нуждавшихся ни в каком Репрессивном Государственном Аппарате, потому что мы сами давно научились себя репрессировать? Начали ли ее они, не попытавшись вначале объединиться или хотя бы поболтать со своими колонизированными товарищами? Да и вообще, кто они, эти люди, с которыми мы теперь воюем?

Теперь, когда мой райский шаббат подошел к концу, у меня будет время ответить на все эти вопросы. Лицо у меня подзажило, хотя еще было опухшим и чувствительным, а от боли в голове и руке остался лишь незатухающий, неприятный зуд. Но даже если бы я захотел продлить свое пребывание здесь – и свое унижение, – в кошельке у меня было пусто. Я поднялся в гостиную и обнаружил, что вышибала-эсхатолог, зная, что у меня сегодня последний день, решил кое-чем меня ссудить: своими густо исчерканными экземплярами «Черной маски, белой кожи» и «Мира голодных и рабов» Фанона и «Бури» Сезера.

А как я их потом тебе отдам? – спросил я.

Ты еще вернешься, ответил он. В «Рай» все возвращаются.

На кухне, куда я зашел попрощаться, сидели экспрессионистическая мадам, Крем-Брюлешка и Мадлен, все они были в ночнушках и завтракали кофе с сигаретами. Увидев, что Мадлен утирает слезы, я сначала подумал, что ее обидел какой-нибудь клиент. Во мне взыграло мужественное негодование, но, когда я спросил ее, что случилось, оказалось, что дело не в мужчине. Она указала на газету, лежавшую на столе. Заголовок гласил «МАССОВЫЕ ЗАХОРОНЕНИЯ В КАМБОДЖЕ».

Мои родные, сказала она. Почти все еще там.

Под заголовком была фотография – кучи грязных костей и горы укоризненно глядящих черепов, свежевыкопанных и разложенных на брезенте. При виде этих останков, которые уже нельзя было развидеть, я вспомнил, что плохо переношу смерть, боль, тоску или депрессию – и свою, и чужую. Страдания других людей вызывали у меня панику, и я не знал, как себя вести и какие слова говорить. Меня хватило только на то, чтобы робко положить ей руку на плечо и сказать: сочувствую.

Вы, вьетнамцы. Она отмахнулась от меня и закрыла глаза. Вы напали на Камбоджу.

Экспрессионистическая мадам посмотрела на меня и пожала плечами, как будто говоря, что она, как и Шеф, китаянка, хоть и из Чолона, а потому ни за что не отвечает. Крем-Брюлешка гневно уставилась на меня, как будто говоря, что она из Лаоса и поэтому не отвечает за вьетнамцев. Мне хотелось сказать: я вьетнамец только наполовину. И мы все здесь индокитайцы, разве нет? Все благодаря нашему франку-Франкенштейну, который убил нас, искромсал и пришил друг к другу, окрестив нас ублюдочным именем – «Индокитай», которое у нас теперь одно на всех. А еще мне хотелось, чтобы Мадлен знала: это коммунисты напали на Камбоджу. Сам я был в исправительном лагере, когда все случилось, да я даже коммунистом больше не был.

Но это все не важно. Если мы верим в коллективную вину французов, американцев, японцев и китайцев, которые тем или иным способом исполосовали нашу страну, – если мы так упорно верим, что вы совершили над нами насилие, – значит, придется поверить и в собственную коллективную вину. От вины до вины и вправду один шаг.

Ну ладно, до свиданья, смутившись, сказал я. Мадам и Крем-Брюлешка так же вяло распрощались со мной, напомнив заодно, что из таких мест, как «Рай», уходят не утром, а под покровом ночи. Мадлен молчала, курила угашенную сигарету и по-прежнему не открывала глаз, под веками у нее, вне всякого сомнения, крутилось кино, видное лишь ей одной, шипящая лента с воспоминаниями, где все, кого она знала, еще были живы.

Я прочел газету, пока ехал в электричке обратно в Париж, – Сонни и упитанный майор читали через мое плечо. В статье подтверждалось то, что я уже слышал в лагере для беженцев на Галанге от сотрудников гуманитарных организаций и учителя французского. Учитель был бесхитростный, вечно потеющий молодой человек из Бордо, приехал в лагерь, чтобы помочь беженцам, которые отправлялись к нам на родину, во Францию. Мы узнали о том, что сделали красные кхмеры, из его диктантов, которые я посещал, маясь от скуки.

Повторяйте за мной, говорил он. Красные кхмеры.

Красные кхмеры, говорили мы.

Нулевой год, говорил он.

Нулевой год, говорили мы.

Пол Пот – чудовище, говорил он.

Пол Пот – чудовище, говорили мы.

Очень медленно, на простейшем французском, он объяснил нам, что красные кхмеры и их предводитель, Пол Пот, хотели вернуть Камбоджу к нулевому году, очистить страну от заграничной заразы, построить все заново – из ничего. Ничего, повторяли мы, и мне вспомнилась песня, которую ставил нам наш учитель французского: non, je ne regrette rien. Голос Эдит Пиаф эхом отдавался у меня в голове, когда учитель начал последнюю диктовку того урока: красные кхмеры – коммунисты. Мы еще раз повторили за ним его слова, но потом я поднял руку и сказал: предводители красных кхмеров учились в парижских университетах.

Пфф! – сказал потеющий учитель французского. Или, может, он сказал: пффффффффф! Ведь он, в конце концов, был настоящим французом. Они не понимали того, что учили, сказал он. Они извратили то, что им преподавали. Они зашли слишком далеко.

Слишком далеко? – переспросил я самого себя, не желая вступать в спор с потеющим учителем французского, от хорошего отношения которого зависело то, как скоро я покину лагерь для беженцев. «Слишком далеко» означало, что французы в своих колониях зашли не слишком далеко, хотя Туссен-Лувертюр и гаитяне могут с этим не согласиться. Если бы французы не зашли слишком далеко в эксплуатации камбоджийцев, появились бы тогда вообще красные кхмеры? Не должен ли ученик пойти дальше своего учителя? Не должен ли ученик и сам делать то, что делает его учитель, а не просто слушать его слова?

В нашем индокитайском случае учитель нахваливал liberté, égalité, fraternité, пока народ учителя превращал в рабов народ его ученика. Противоречия множились одно за другим, когда ученик сначала читал о том, как французские революционеры зашли слишком далеко, когда поотрубали гильотинами головы французским аристократам, а потом видел, как учитель этой самой гильотиной отрубал головы местным революционерам. От такого голова пойдет кругом! Не удивительно, что местными было так трудно управлять. Если хозяин путается в показаниях, местные тем более запутаются.

Как и ты, шептали мне через плечо Сонни и упитанный майор. Как это они всегда умудрялись говорить хором, аж мурашки по коже. Они пребывали в большей гармонии друг с другом, чем я со мной. И они были правы. Я запутался, и перепутался, и, наверное, зашел слишком далеко. Впрочем, красные кхмеры действительно, бесспорно зашли слишком далеко. Они ненавидели нас за то, что много столетий тому назад мы колонизировали их и отобрали их землю, поэтому они устроили несколько кровавых приграничных налетов, и в ответ на это мои разъяренные соотечественники, с еще большим коммунистическим и братоубийственным пылом, вторглись в страну, которая когда-то была Камбоджей. Во время вторжения и обнаружились доказательства того, о чем прежде знали только по слухам, – массовых захоронений. Они были по всей стране, в могилах лежали останки тысяч и тысяч человек, погибших во время трехлетнего правления красных кхмеров. Возможно, десятков тысяч, говорилось в статье. Возможно, сотен тысяч. На фотографии в газете была яма с сотнями костей из рассыпавшихся скелетов, головы – отдельно, грудные клетки – отдельно, бедренные кости и лопатки – вместе, человеческие останки разбились и рассыпались в прах, как и утопические мечты красных кхмеров. Мой желудок утоп так же, как эта мечта. Была ли моя революция такой же, как их революция? Жан-Поль Сартр во введении к фаноновскому «Миру голодных и рабов» написал фразу, которую я в свое время подчеркнул и заучил наизусть (вышибала-эсхатолог, кстати, ее подчеркнул тоже): «Для того, чтобы восторжествовать, национальная революция должна быть социалистической; если ее взлет внезапно оборвется, если к власти придет национальная буржуазия, новое государство, несмотря на свою формальную суверенность, останется в руках империалистов». Да! – написал я тогда на полях книги. Да! – нацарапал и в своей книге вышибала-эсхатолог. Читали ли это введение красные кхмеры? Или они что-то в него вчитали? А может, они просто надышались революционным воздухом, в том числе и тем, что остался от французской революции? Говоря об алжирской революции, Фанон отметил, что «деколонизация – это всегда явление насильственного характера», и мой личный опыт пока что совпадал с его выводами. Что до Пол Пота с его революционерами, то уже не важно, откуда взялись их идеи, – они просто довели их до логического конца и искоренили всю национальную буржуазию, а заодно уж и тех, кто к национальной буржуазии не имел никакого отношения. Красным кхмерам нужно было многое нам доказать: и нам, их колонизаторам, и французам – колонизаторам их колонизаторов. Им хотелось, чтобы все видели, что нет людей, более преданных делу революции, чем они, что они – краснее всех красных. Однако в итоге Пол Пот доказал лишь очередное умозаключение Фанона: «Колонизированный человек – это угнетенная личность, которая только и мечтает о том, чтобы самому стать угнетателем».

Шеф отправил Коротышку в «Рай» поправлять здоровье, и там этот относительно везучий сукин сын пробудет несколько недель, с учетом тяжести нанесенных ему ран и пособия по инвалидности, на которое не поскупился Шеф. Мы с Боном перебрались в полутемную, лишенную всякого шарма квартирку на втором этаже, где до нас жили Соня и Коротышка, – в Пятом округе, неподалеку от Ботанического сада. Мы и выдавали себя за них, а Бон и вовсе остался там жить, раз уж Соня теперь не проснется. Когда я сказал Лё Ков Бою, что мы с Боном ни капли не похожи на Соню с Коротышкой, тот ответил: я тут давно живу, и уж поверь мне, для французов вы все на одно лицо.

Они же коротышки, сказал Бон. Прямо настоящие коротышки.

И уродцы, добавил я. Прямо настоящие уродцы.

Не льсти себе, Камю, сказал Лё Ков Бой. Вас обоих на конкурс красоты тоже никто не возьмет. Да и вообще, Соня с Коротышкой подсняли это жилье у других ребят, года два тому назад, и жили там под их именами. Но те ребята тоже подсняли это жилье у других ребят и тоже жили там под их именами. Как давно это тянется, кто там его знает. Поэтому-то квартира такая дешевая. Договору аренды лет десять, а то и больше. И не важно, кто они, те самые первые ребята, и откуда они взялись, – они никогда не умрут. Будут жить в этой квартире вечно.

Не удивительно, что французы нас боялись. Мы были не просто Невидимыми Индокитайцами. Мы были Бессмертными Азиатами! Мы умирали – по одному или миллионами, – но всегда возрождались. Мы были уродцами, но никогда не старели и все казались на одно лицо – и китайцы, и вьетнамцы, и вьетнамские китайцы, и даже евроазиаты вроде меня. И действительно, если не считать одного-двух неуверенных взглядов, за те несколько недель, что мы тут жили, никто и не посмотрел в нашу сторону, не сказал нам ни слова. Может, потому, что мы не знакомились с соседями, – а может, не поэтому. Жильцы дома и раньше особо не глядели на этих китайцев, вьетнамцев или азиатов, поэтому теперь и сами толком не знали, одни и те же это люди или нет. Не владея в достаточной мере умением различать тех, кого американцы с их коронным добродушным юморком прозвали бы Неопознанными Азиатскими Объектами, а французы – загадочными азиатами, наши соседи решили не выходить за рамки своих предубеждений – ну или своего воспитания – и притворялись, что нас нет – ну или что мы были всегда.

Перед тем как съехать в новое жилье, я зашел к тетке за вещами. Я собрал свои жалкие пожитки, которых для капиталиста было слишком мало, но зато предостаточно для бывшего коммуниста, нынче настолько опростившегося, что может сойти за социалиста. Пожитки заняли весь кожаный саквояж, мое увесистое признание снова лежало под фальшивым дном. Я уже несколько месяцев его не перечитывал, но от его мнемонической близости демонически пламенел саквояж. Я рассказал тетке, что буду жить с Боном, и она не стала уговаривать меня остаться, но, чтобы соблюсти приличия, сказала, что двери для меня всегда открыты. Наше с ней время близилось к несколько неловкому завершению, и я, перебирая вещи в саквояже, спросил: ты уже знаешь?

Что знаю?

Что Ман в Париже.

Она искренне удивилась.

Нет, я ничего не знала.

Но ты ведь сказала ему, что я здесь.

Конечно. И ты знал, что я скажу.

Я кивнул.

Ты все еще веришь в революцию?

Я не как ты, я не могу ни во что не верить, сказала она. Точнее – я не как та часть тебя, над которой надругалась революция, мне нужно во что-то верить, даже если я заодно верю и в то, что с тобой случилось.

Люди, верящие в революцию, просто еще не пережили ни одной революции.

И мы учимся на своих ошибках. Ты и сам ошибаешься, ты судишь о революции слишком поспешно.

Слишком поспешно? – задохнулся я. Ты же читала, что со мной сделали…

Я же не говорю, что ты это заслужил. Я говорю, что все революции впадают в крайность. Такова сама их природа. У людей слишком много страсти, слишком много неистовства. Их заносит. Чувства зашкаливают. Вот и выходит, что некоторые люди страдают незаслуженно. Но тебе нужно забыть о себе и о том, что с тобой случилось. Нужно посмотреть на вещи шире. Взять хотя бы Америку. Никто уже и не вспомнит, что случилось с американцами, сражавшимися за британскую корону. Что, американской революции не должно было быть, или что – нам нужно ее осудить только потому, что все эти люди оказались в изгнании? Или вот французская революция. Да, к несчастью, случился Террор, но ты посмотри, куда это в итоге нас привело. О революциях надо судить через пятьдесят, через сто лет, когда страсти уже поутихли и все революционные достижения смогли укорениться и дать плоды.

Только вот я до этого не доживу. Удобненько.

Давай без сарказма. Тебе не идет.

Я другого мнения, сарказм для меня – самое то.

Она вздохнула.

Ну ты же понимаешь, что революционерам приходится жертвовать собой. Вспомни, сколько коммунистов французы казнили на нашей с тобой родине. И как горько было смотреть на этих юных мучеников, не доживших до двадцати, до тридцати, до сорока лет. Но они принесли себя в жертву, потому что верили, что революция будет продолжаться. Ради этого они пожертвовали жизнью. Ты же ничего такого еще не сделал. Прости, что я так грубо, но хватит уже себя жалеть…

Если я себя не пожалею, то кто?

…и пора бы уже отделить свои субъективные переживания из-за того, что с тобой случилось, от объективного понимания того, как устроена революция. Ты принимаешь личный опыт за политические познания. Прости, конечно, но, несмотря на все твои заявления о том, что ты до сих пор веришь в революцию, говоришь ты, да и выглядишь как настоящий контрреволюционер. Раньше я в этом сомневалась, но теперь знаю наверняка: ты – реакционер.

Я потерял дар речи. Меня назвали контрреволюционером и реакционером – что может быть хуже этого? Одна моя половина, конечно, гневно возмутилась, но вот другая заметалась в сомнениях. Если я реакционер, то ты самая обычная диванная революционерка – вот и все, что я сумел ответить.

Это не значит, что я не права. Ты ведь веришь в Маркса, да?

Я помедлил с ответом, заподозрив ловушку. В него я верю больше, чем в его последователей.

Вот именно. Он был философом. А многие его последователи – нет. Они привыкли не говорить, а действовать, и посмотри, что они с тобой сделали. И разве не все философы – диванные? Насколько мне известно, Маркс ни разу в жизни не стрелял из пистолета. Увидев, что я снова потерял дар речи, она улыбнулась. Я там поставила охлаждаться бутылку шабли. Налей себе бокальчик, и мне заодно. Так и быть, оставайся на еще один, последний суаре. Я жду друзей в гости.

Тетка сказала, что придут ППЦ и доктор Мао, самые частые ее визитеры. Я совсем не хотел их видеть, но кто же отказывается от бесплатного шабли. Я принес с кухни бокалы и поглядел в огромное зеркало в позолоченной раме, висевшее у нее над камином. Я часто гляделся в зеркала, потому что шпиону всегда нужно знать, как он выглядит – или как он должен выглядеть. Подобно актеру я репетировал выражения лица и ответы, особенно на вопросы, которых больше всего боялся: вы коммунист? Вы шпион? Шок, удивление, гнев – вот что должно было отразиться на моем лице. Теперь же мне надо было казаться любезным, и лицо, поглядевшее из зеркала мне в лицо, хотя бы не было нелюбезным. После лечения в «Раю» человек в зеркале казался слегка похожим на человека, хотя это все, наверное, благодаря мутности старинного стекла. Однако я все равно приободрился, вручил тетке бокал и сам отпил глоток шабли, обезболив его холодком душу, которая – в отличие от моего лица – все еще болела и кровоточила.

И кого из них ты выберешь?

Выберу? Тетка захохотала так, будто смешнее шутки не слышала.

Ни мужа? Я болтал о пустяках, но как раз пустяки и выдают человека с головой. Ни детей?

Для человека, бывшего когда-то революционером, со вздохом ответила тетка, ты консервативен до тошноты.

Перед приходом ППЦ и доктора Мао я заперся в теткиной ванной, достал пузырек с лекарством и высыпал его на ручное зеркальце, скатал в трубочку купюру в двадцать пять франков, склонился к зеркалу так низко, что снова увидел себя, и втянул всю дозу белого порошка сначала одной ноздрей, затем другой. И, дрожа всем телом, стал ждать. Гашиша мне было уже недостаточно. От тошноты бытия – или хотя бы от тошнотворного звания реакционера – меня могла спасти только сила лекарства. Когда приехали ППЦ и доктор Мао, я уже подуспокоился. И, занявшись общественно полезной деятельностью, налил им вина.

Дорогая моя, сказал ППЦ тетке, вы сегодня прекрасны, как гейша.

Боясь, как бы его не переплюнули, доктор Мао добавил: дорогая, вы достойны кисти Гогена.

Тетка любезно приняла их комплименты и накрутила тоненьких тугих сигареток со смесью табака и моего гашиша. Я объяснил, что меня не было неделю, потому что я помогал в худшем азиатском ресторане Парижа номер два, только этот – у канала Сен-Мартен, но насчет объяснений можно было не волноваться. Никому до меня не было никакого дела, и меня это вполне устраивало, я и сам хотел только насладиться нежным, манящим гашишем. Темы их разговора сменялись одна за другой, но я пропускал все мимо ушей, хотя кое-какие обрывки все же пробивались сквозь мою эйфорию: они одобряли, что при новом социалистическом правительстве к четырем неделям оплачиваемого отпуска добавили пятую, однако сошлись на том, что очень не хватает шестой; они осуждали ультраправого политика, который попал во все новости из-за своих нападок на иностранцев и иммигрантов; они единодушно согласились, что Франция по-прежнему должна радушно принимать иммигрантов и оставшихся без крыши над головой беженцев, прибывающих, например, из Индокитая…

А вы как, согласны? – спросил ППЦ.

Я так отвык от того, что со мной разговаривают, до меня даже не сразу дошло, что он обращается ко мне, – возможно, потому, что говорил он на английском, не из вежливости, конечно, а из снисходительности. Чего? – моргая, переспросил я.

Согласны, что Франция должна помогать тем, кто остался без крыши?

Без крыши? С чего бы? Вы что – рэкетиры?

Мне казалось, что пошутил я довольно тонко, однако ППЦ поморщился и сказал: ну вы же понимаете, о чем я. В смысле, предоставить убежище.

А-а, ответил я. Тогда-то, расхрабрившись от гашиша, я и спросил: даже тем, кто бежит от социалистов, коммунистов и утопии?

Доктор Мао сказал: меня не устраивает то, что эти беженцы – компрадоры колонизаторов, помогавшие колонизировать собственную родину. Но даже они – люди. Самые настоящие люди, которые заслуживают нашей помощи, во многом потому, что как раз мы и были колонизаторами, развалившими вашу страну.

Не могу с вами не согласиться, сказал я.

Совсем не изменился, сказал ППЦ. Он скромничает, но вообще-то в шестидесятых он возглавлял маоистский комитет, выступавший против имперской войны, которую развязали американцы в вашей стране.

Я боролся за правое дело, сказал доктор Мао.

Он был маоистее всех маоистов, супер-Мао, так сказать, продолжал ППЦ. Вообще, он был такой маоист, что мы звали его…

Председателем Мао, сказал я.

Нет, еще лучше – le Chinois!

Они расхохотались, я же натянуто, недоумевающе улыбнулся. Le Chinois? Это комплимент или оскорбление – или то и другое? Но раз уж у нас тут сидел доморощенный эксперт по маоизму, я спросил: а можно ли оставаться маоистом после Культурной революции? Или после Большого скачка? После того, как столько китайцев погибло, попав под колеса Идеологического Государственного Аппарата и Репрессивного Государственного Аппарата, не кажется ли вам, что маоизм нуждается в переосмыслении? Или, например, вот – я вытащил газету с фотографией костей и массовых захоронений – что тогда с Кампучией? Китайцы поддерживают красных кхмеров. Разве после такого вам не станет хотя бы немного не по себе от коммунистических революций?

Увидев фотографию, доктор Мао с грустью покачал головой. Видел утром, сказал он. Да, разумеется, и революциям не чужды ошибки, и иногда в результате этих ошибок гибнут миллионы. Это ужасно? Ужасно. Несправедливо? Несправедливо. Но если на этом остановиться, тут-то и окажешься в ловушке капитализма. Ха! Скажут они. Попался! Теперь у тебя нет выбора, один капитализм с его псевдодемократией, с его иллюзией выбора. Ведь если коммунизм – это плохо, значит, капитализм – это хорошо, так? Нет, не так! Капиталисты любят всем напоминать, что десятки миллионов людей умерли при Сталине и Мао, благополучно забывая, что сотни миллионов людей умерли при капитализме. Что такое колониализм, что такое рабство, как не проявления капитализма? Геноцид коренного населения Америки – что это, если не капитализм? Но ладно, давайте отвлечемся от этой неприятной противоречивости капитализма и сосредоточимся на том, что же такого сделали коммунисты!

Ну, что я говорил? – сказал ППЦ, подливая себе вина. Le Chinois!

Это я знаю, сказал я. Но это все теория…

Нет, это все практика. Вы спросили меня о Мао и Культурной революции. Не уверен, что она была ошибкой, потому что Мао не был на стороне государства. Он пытался очистить государство от реакционных элементов и вернуть власть тем, кому она и принадлежала, – людям, народным массам. Когда-нибудь Культурная революция будет видеться нам тем же, чем сейчас нам видится Парижская коммуна, – несчастьем, которое в итоге обернулось народным триумфом! Что до Мао, то он, будучи человеком бесконечно диалектичным, понял – в отличие от Сталина, на которого ориентировались вьетнамские коммунисты, – что революции нельзя дать усохнуть до государственности. Как только это происходит, революцию развращает собственная же власть, и именно поэтому вы и оказались в исправительном лагере. Революция, как и диалектика, должна быть вечной!

Тетка угостила меня еще одной угашенной сигареткой. Я молча закурил, не зная, как ответить на этот шквал теорий, даже по-английски. Потягивая вино, доктор Мао сжалился надо мной и сказал: на вашу долю выпало много испытаний. Я понимаю. Поймите и вы, вас можно простить за то, что вы оказались не на той стороне истории, но хватит ли у вас самокритичности, чтобы искренне, по-настоящему это осознать?

Самокритичности?! – вскричал я. Самокритичность – мое второе имя! Вся моя жизнь – это сплошной сеанс самокритики, которой я подвергаю меня, себя и нас с собой!

Кричать совершенно необязательно, сказал ППЦ.

Если вы столь самокритичны, сказал доктор Мао, понимаете ли вы, в чем именно заключается ваш отрыв от народных масс?

С чего бы мне думать, как я оторван от народа, если я – это и я, и мы со мной? Разве я – не народ? Разве я уже не коллектив? Разве я не вмещаю в себе множество разных людей?[6] Разве я не сам по себе – целая вселенная? Разве я не бесконечно диалектичный человек, раз совмещаю в себе я-тезис и антитезис-меня?

Это гашиш говорит, сказал ППЦ.

Зря вы с ним так сурово, сказала тетка, и от этой внезапной поддержки я было воспарил – но тут же упал духом, когда она прибавила: вообще-то он не такой уж и закоренелый реакционер, каким кажется. На самом деле он был коммунистическим шпионом, внедренным к реакционерам, но слишком рьяно притворялся рабом капитализма и сторонником американцев, за что и попал в исправительный лагерь.

ППЦ и доктор Мао взглянули на меня новыми глазами, возможно, правда, потому, что вслед за моим духом я от изумления уронил на пол и челюсть. Ты не… это не… почему?..

Ничего, ты среди своих, пренебрежительно отмахнулась тетка. Твоя беда в том, что ты живешь у себя в голове. Тебе не с кем поговорить, кроме меня. Ты что, забыл, как важна солидарность?

В жизни бы не подумал, что он шпион, сказал ППЦ.

Поэтому-то он и хороший шпион, сказал доктор Мао.

По крайней мере я хоть в чем-то хорош! – заорал я. И мне есть с кем поговорить, кроме тебя, – я все время разговариваю сам с собой!

Оно и видно, заметила тетка.

Все они смотрели на меня, как будто я сказал что-то очень предосудительное, например «Я люблю Америку», чего никогда не стоит делать в обществе французских интеллектуалов. В таком следует признаваться лишь с глазу на глаз, как, скажем, в пристрастии к порно. Я так резко вскочил на ноги, что закружилась голова, и головокружение лишь усилилось, едва я увидел в зеркале с позолоченной рамой, висевшем у тетки над камином, себя – человека с двумя лицами. Какое лицо я показывал себе, а какое им? Был ли я революционером или реакционером? Если я был революционером, то во что я верил? Чему был предан? Я – это я или я – это другой? Пробормотав что-то, я сбежал в ванную, запер дверь, нюхнул еще лекарства и, дрожа, принялся ждать, когда пройдет тошнота.

Глава 9

Мы – я и я со мной – не были реальными или нереальными, мы были сюрреальными, и две дырки у меня в голове никак не улучшали это состояние – напротив, оно только усугублялось, когда мы пудрили себе носы белым порошком лекарства, зная, что этого нельзя делать, и зная, что сделать это легче легкого, тем более что пудра так хороша, или когда мы надевали костюм японского туриста, чтобы вновь бродить по парижским улицам. Теперь, с очками, у нас было четыре глаза вместо двух. Линзы были без диоптрий, но все казалось резче, четче, даже если нас штырило от гашиша, и тем более если нас штырило от лекарства или если мы перемножали гашиш на лекарство. Дозу лекарства нам приходилось принимать все чаще и чаще, так как по улицам Парижа мы теперь бродили в роли наживки, а наживкой быть очень страшно. Тот, кто убил Соню и хотел убить нас с Коротышкой, попытается убить нас снова, по крайней мере так сказал Лё Ков Бой. Знание это было несколько обременительным, и, пока мы старались выманить банду соперников, лекарство помогало нам успокоиться – или обмануться.

Однако говорить, что мы бродили по улицам Парижа, не совсем верно. Мы не бродили – мы парили и скользили, потому что мы участвовали в репетициях нашего культурного представления и разносили заказы вьетнамским артистам, доктору Мао и всем их друзьям и знакомым, предпочитавшим, чтобы товар им доставлял желтый азиат или вьетнамец-соотечественник, а не коричневый уроженец Востока – то есть араб. Еще Хо Ши Мин в своих трудах, обличающих колониализм, писал, что азиаты и арабы (и африканцы тоже) состоят в родстве, так как все они – колониальные пасынки и падчерицы одного и того же жестокого отчима, Франции. Что до арабов и азиатов, то мы с ними дальние родственники, населяющие бескрайние регионы к востоку от Запада – ну или к востоку от западного образа мыслей. Прежде великие цивилизации – что коричневых уроженцев Востока, что желтых азиатов – теперь лежали в руинах, от них остался только наш чай, наши религии, наши ковры, наши побрякушки, наши ткани, наши материи, наша услужливость, наша уединенность, наш секс и еще, наверное, наша ярость. Или, может, наши яростные тирады, наши обвинения были не столь добры, как прочее наше добро?

Эта круговая логика и составляла восточный образ мышления – в противовес линейной логике Запада. Линейная логика всегда стремилась к горизонту Просвещения, где вечная заря познания была расцвечена атомными бомбами, взрывавшимися на каком-нибудь тропическом островке во Французской Полинезии – но уже за линией горизонта. Чем ближе мы подходили к источнику этого сияния, тем сильнее свет резал наши четыре глаза. И поэтому мы, с нашим оптическим квартетом, предпочитали сумерки. Сумерки – гашишная пора, тусклый туземец, смуглый солдатик, милый мулат. Сумерки – лучшее время, чтобы задуматься об истине, которая обычно прячется в тени и не выходит на свет. И еще в сумерках лучше всего смаковать виски, заниматься любовью, раздувать революцию и ходить кругами. Мы кружили и кружили по парижским районам, зная, что где-то рядом ездит «ситроен-CX», за рулем которого сидит один из Семи Гномов (мы по-прежнему звали их так, даже зная, что их уже не семеро). Лё Ков Бой сидел впереди, Бон сидел сзади, а с ним еще один или два гнома, вооруженные тесаками, а еще – ножами, трубами, цепями, дубинками и парой пистолетиков, на случай если все пойдет псу под хвост.

И все? – спросили мы.

Лё Ков Бой пожал плечами. Ты, Камю, сам-то не нарывайся. Прижмут к стенке – убалтывай. Мы подскочим.

Американцы в старых добрых Соединенных Штатах прижимали бы к груди ружья и автоматы, как любящая мать – младенца. Вьетнамцы во Вьетнаме вооружились бы ручными гранатами и складными гранатометами, купленными на черном рынке, где сбывали ворованные боеприпасы и американские армейские излишки. Но вот французы – и, похоже, даже прижившиеся во Франции туземцы – были для такого слишком цивилизованными. Они до сих пор верили, что для начала хватит и пистолетиков.

«Ситроен» тащился за нами на некотором расстоянии и, как нам казалось, незаметно, потому что мы видели его только изредка, краем глаза, куда-нибудь входя или откуда-нибудь выходя. Этой программы мы придерживались неделю, без особых результатов, разве что ноги натерли и пополнили запасы налички. Интеллектуалы очень любили гашиш, как и союзная богема, среди которой оказалось не так уж много законопослушных туземцев или детей туземцев, готовых отказаться от кайфа. А некоторые даже покупали лекарство, изысканная белизна которого казалась им своего рода шиком.

Тебя не оскорбляет то, что нам приходится торговать наркотиками? – спросили мы Бона однажды поздним вечером, сидя в нашей новой квартире.

Иногда мы с ним пили коньяк из кофейных чашечек, используя в качестве декантера заварочный чайник, – вот как сейчас. Бедняга Бон обожал коньяк и не видел никаких противоречий в том, чтобы, всасывая этот роскошный напиток, говорить: французы ограбили нас и разбогатели. Так?

Так?

А потом они захотели сделать из нас французов. Они хуже американцев. Американцы нас предали, но они хотя бы не хотели сделать из нас американцев. Они нас не грабили. Просто пытались впарить нам свой товар. Вот и я теперь с радостью впариваю наш товар французам. А то за ними должок.

Мы как-то сомневались, что французам наша совместная история виделась в таком свете – за исключением той ее части, когда они хотели сделать из нас французов. В конце концов, мы ведь и сами критикуем французов, попивая их коньяк. О, quelle contradiction!

Во время наших утренних уроков мы продолжали заново знакомиться с французским взглядом на вещи. Мы с удовольствием писали под диктовку учителя, снова нервничали, когда нас вызывали к доске, не зная, что нас ждет – провал или крошечный шанс на успех. В свободное время мы со словарем прочли «Бурю» Сезера, который переписал шекспировскую «Бурю» с точки зрения Калибана. Сезер вернул голос «чернокожему рабу» Калибану, голос, который у него всегда был и которым он громко сказал то, что каждый колонизированный человек давным-давно хотел сказать своему колонизатору, в данном случае Просперо:

Я ТЕБЯ НЕНАВИЖУ!

На что Просперо, выгораживая себя, отвечал: «Я лишь хотел тебя спасти, прежде всего – от тебя самого!» Вот она, цивилизаторская миссия. А затем: «Я более не буду потакать тебе и на твою жестокость отныне буду отвечать лишь жестокостью!» А вот и загрохотали пушки цивилизации! И колонизатор перекладывает на колонизованного вину за свои же собственные действия. Идеи Сезера были схожи с идеями, которые высказывал Фанон в «Мире голодных и рабов»: жестокость колонизаторов порождает ответную жестокость колонизованных. Наверное, только так и можно избавиться от колонизаторов, но с чем тогда остаются колонизованные – с заразой, которую им на прощание оставил колонизатор, с передающейся половым путем ненавистью? Бывшие колонизованные – и нынешние триумфаторы – превратят эту ненависть к колонизатору в плохо замаскированную ненависть к самим себе за то, что так долго были чьей-то колонией. Но ненависть к себе они на себе не выместят, они обратят ее на другие бывшие колонии, оказавшиеся менее жестокими, чем победители. Единственной эволюцией этой революции может стать только еще одна революция, которой мы, разумеется, очень преданы, но которой мы не можем объяснить, что вполне объяснимо, ведь мы в этой аллегории Ариэль, «раб-мулат», ни нашим, ни вашим, не белый и не черный, – позиция уязвимая, но, как знать, может, и не очень, если только Ариэль сумеет наконец сказать что-нибудь по существу, ведь пока что ему не дали слова ни Шекспир, ни Сезер.

Мы брали неизвестные слова у Сезера, Фанона и иже с ними, составляли словарные карточки и превратили учебу в литрбол: по вечерам Бон гонял нас по списку и за каждое забытое слово заставлял выпивать по рюмке коньяка. «Заставлял» – это, разумеется, эвфемизм, означающий как раз противоположное, навроде «миротворчества», которое обычно подразумевает высокую степень уничтожения непокорных туземцев. История знает много таких примеров, от миротворческой деятельности Китая во Вьетнаме, которая нам так понравилась, что мы ничего с ней не делали целую тысячу лет, до вьетнамского миротворчества в отношении тямов, которое оказалось столь успешным, что тямов после него почти не осталось; от французской миротворческой деятельности в Индокитае, принесшей туда эту религию мира, католицизм, которая для нынешних, живущих здесь французов как будто и вовсе пустой звук, до американского миротворчества в дельте Меконга, где американцы убили тысячи «повстанцев», но оружия у них нашлось всего с десяток-другой. Куда же подевалось все их вооружение? Исчезло, тропически выражаясь. Не исчезало только миротворчество.

В конце одного такого словарного диктанта, среагировав на выражение coup de foudre, Бон как бы невзначай сказал, что пару раз виделся с Лоан. От этого признания – а это, конечно, было признанием – мы моментально протрезвели, как от удара молнией. Пару раз? – вцепились в него мы. С тех пор как вы с ней встретились в Союзе, прошло всего-то несколько недель. И как вы вообще разговариваете?

Я говорю. Мне есть что сказать.

А ты не забыл, что ты немой?

Моя немота – психологическая. Не физическая.

Мы задвинули на место отвисшую челюсть. То есть ты говоришь…

Я говорю, что сказал Лоан правду. Что я был нем не потому, что у меня связки как-нибудь там повреждены, а потому, что не мог заставить себя говорить.

Но это же неправда.

Это правда – в духовном смысле. Я что, много говорил за последние несколько лет?

Мы покачали головой, внутри которой плескалась и булькала жидкость.

Я посмотрел хоть на одну женщину, кроме фотографии Линь?

Мы снова осторожно покачали головой, где наш мозг покачивался на надувном коньячном матрасе.

Линь и Дык погибли шесть лет назад. Каждый день я страдал с ними и за них. И до сих пор страдаю. Но, встретив Лоан, я той же ночью услышал голос Линь. Он замолчал.

И что она сказала? – спросили мы.

Пора. И все. Не в смысле – пора ее забыть. Ее забыть я не смогу никогда. Просто – пора…

Тут мы с ним оба хлопнули еще по две рюмки коньяка, предварив каждую ритуальным тостом, напомнившим нам о том, как много лет тому назад мы пили вместе с Маном. Пей до ста! И мы радовались, понимая, что французы захлебнутся собственным же коньяком, если разом выпьют всю рюмку, все сто процентов. Залпом опрокинуть целую рюмку благородного французского напитка – это такая вьетнамская мужская традиция, происхождение ее неизвестно, но, скорее всего, она зародилась как способ продемонстрировать две вещи: во-первых, что мы тоже можем позволить себе коньяк и, во-вторых, что мы можем выпить его одним глотком, как настоящие мужики, не то что французы, которые тянут его по капле.

Пустив в себя еще пару коньячных залпов, Бон рассказал нам еще кое-что: насчет человека без лица, Дунга или как его там, у него есть план.

Какой план? – спросили мы, зная, впрочем, что все планы Бона обычно одного типа.

Союз пригласил всех сотрудников коммунистического посольства на праздник Тет, сказал Бон. В том числе и человека без лица. Когда он придет, у нас будет шанс.

У нас?

Ну, у меня будет шанс, если ты не хочешь в этом участвовать.

Он вытащил из шкафа круглую синюю жестянку с датским печеньем. Может, в этой самой жестянке лежало печенье, которым угощал нас Шеф? Бон снял крышку и показал мне самую вкусную печеньку, идеальнейший мужской протез, вечно твердый пистолет, единственно допустимый скорострел. Не цивилизованный галльский револьвер, из которого можно палить только медленно и печально. Нет, то был безжалостный, германский, самозарядный девятимиллиметровый «Вальтер-П38».

Тебя поймают, сказали мы.

Бон только улыбнулся в ответ.

Насрать.

То, что нас не убивает, делает нас сильнее.

Почему? А почему нет-то?

Насрать!

Сколько философий на выбор, одна другой красноречивее! А у нас какая? Сначала была очень простая: надо же что-то делать! Чтотоделанье было смыслом всей нашей жизни, и мы до сих пор ощущали на себе его бремя. Ради того, чтобы что-то делать, мы стали революционерами, из-за чего и попали в исправительный лагерь. Ради того, чтобы что-то делать, мы последовали за Боном на верную смерть, тот ехал спасать родину от коммунистов, а мы ехали спасать его. И нам это почти удалось. Вот и теперь нам снова нужно что-то сделать: сделать так, чтобы Бон не убил Мана. Если я и был еще чему-то предан, так это нашей клятве кровного братства. Конечно, я винил Мана в том, что он меня пытал, но другой я понимал, что он действовал в моих интересах, помогая мне осознать саму суть нашей революции. Он был заперт в изуродованном мире, примерный план которого набросали Фанон и Сезер, откуда насилие можно было вышибить лишь насилием. Мы были связаны не только как кровные братья, но и как революционеры, и каждому из нас нужно было довести наши, теперь разошедшиеся в разные стороны, революции до самого конца.

Пока мы бродили по парижским улицам, разнося заказы, у нас было очень много времени, чтобы подумать, как нам спасти одного кровного брата от другого кровного брата, и, кроме того, поразмыслить над нашей философией или полным ее отсутствием, пока наконец из космоса не прозвенел кармический будильник. В тот день, когда наше время вышло, Лё Ков Бой и Бон держались уж слишком незаметно, а может, таскаясь за нами несколько дней кряду, просто устали и утратили бдительность. Может, круги, которые мы наматывали, были слишком круглыми, потому что, когда наконец появился Битл, «ситроена» нигде не было видно.

Вместо «ситроена» у обочины остановился обычный белый фургон, окно со стороны пассажира опустилось. За рулем сидел низколобый мужик, которого мы раньше не видели, зато пассажира мы узнали сразу, хоть он и был в сером свитере вместо футболки с ливерпульской четверкой. Не успели мы рвануть с места, как боковая дверь фургона отъехала в сторону и появились еще два молодчика, один узколобый, другой высоколобый. Высоколобый наставил на нас револьвер, отчего-то улыбаясь, возможно, чтобы хоть как-то оттенить инфракрасные лучи ненависти, лупившие из глаз Битла. Изо рта у него полился быстрый поток французского, мы поняли меньше половины, но в этот раз было не важно, поняли мы что-то или нет. Вооруженный мужик перевел все на грамматически безупречный английский.

Он говорит, залезай или мы тебе мозги вышибем, сказал вооруженный мужик, и с французскими модуляциями это прозвучало на удивление очаровательно.

Ты очень хорошо говоришь по-английски.

Ты тоже, ответил он. Он до ужаса походил на Мону Лизу – во всем, кроме волос, коротких и курчавых. Но у него была такая же безмятежная улыбка, как и ее знаменитая улыбка, такой же удлиненный нос и такой же загадочный взгляд. Ты говоришь по-английски лучше, чем Брюс Ли.

Спасибо за комплимент, ответили мы. Он был просто великолепен в «Кулаке ярости».

А в «Выходе дракона» еще лучше.

Вы чего там распизделись? – заорал Битл.

Он у нас нетерпеливый, сказал Мона Лиза, изогнув черные гусеницы бровей. Им было куда ползти на его просторном лбу. Залезай в машину.

Мы посмотрели на револьверчик в его руке. Маленькое оружие говорило об уверенности, аккуратности и точности, не то что большие пушки, из которых чаще всего палили по воробьям. Мы подняли руки, но на улице было пусто, и нашего жеста никто не заметил. Затем мы залезли в фургон, втиснувшись между Моной Лизой и узколобым бандитом, от которого пахло потом и сигаретами. Его мускулистая ляжка, упиравшаяся в мою, подергивалась в такт странной музыке, доносившейся из магнитолы, – с грубым ритмом и стаккато черного голоса, который яростно чеканил что-то по-английски. Фургон отъехал от обочины, Битл, изогнувшись, злобно на меня вытаращился, и его лицо было последним, что мы видели.

Мы, а точнее я, или я, или снова я, очнулись оттого, что в треснувшем колоколе моей башки эхом гудели разговоры и смех. Колокол был таким тяжелым, что болела шея. Я был скреплен с деревянным стулом, руки связаны за спиной, ноги привязаны к ножкам стула, а стул стоял в холодном подвале с серыми каменными стенами, вдоль которых тянулись уставленные ящиками деревянные полки промышленного вида, шириной с небольшую кровать. В телевизоре бормотало какое-то кино, а перед ним стояла пара продавленных диванов, притиснутых к журнальному столику. Битл, Мона Лиза и два других бандита, Урод и Уродец, играли в карты и курили. Конечности у меня онемели, но страх, вцепившийся мне в хребет, с лихвой восполнял отсутствие каких-либо ощущений в руках и ногах. Тут не было ничего сюрреального. Тут все было очень даже реальное. Если я и выйду из этого подвала живым, то – в самом лучшем случае, – скорее всего, только при условии, что здесь останутся какие-то части меня, пальцы ног или рук, а то и целые конечности, глаза или уши. В худшем случае я выйду из этого подвала трупом, и тут, конечно, тоже имелись вариантики, потому что можно выйти целым трупом, можно – кусками трупа, а можно – кусочками.

Первым на меня обратил внимание Уродец и ткнул в бок Битла. Битл злобно зыркнул и швырнул в меня очередью слов, среди которых были «ублюдок», «мудила» и «узкоглазый». Каждое понятое мной слово – и каждое непонятое – молотком долбило в мой треснувший колокол. В колоколе эхом метались все выученные мной плохие французские слова, в том числе и все антиазиатские расовые эпитеты, которыми Лё Ков Боя и Семерых Гномов наградили за все то время, что они прожили в Париже, и которые они переадресовали мне. Битл хотел донести до меня, что тоже знает эти оскорбления, но я всю жизнь жил бок о бок с расизмом, а потому сделал вид, что меня это никак не задевает, и даже заставил себя рассмеяться. Я ведь все-таки Больной Ублюдок. Никакому гангстеру меня не запугать, даже если он уже меня запугал. Но эти ребята не должны узнать, как мне страшно. Гангстерам, юристам и священникам вид чужого страха доставляет удовольствие.

Мудила? – переспросил я со всем пренебрежением, на какое был способен. Узкоглазый? А как насчет Asiate. Chinetoque. Jaune. Tchong. Bridé!

Битл рассмеялся. Ты еще niakoué забыл.

Niakoué? Такого не слышал.

А как насчет FILS DE PUTE?

Ну, это слышал.

Далее я перестану упоминать здесь все случаи появления fils de pute или sale fils de pute, поскольку с этого момента они были низведены до уровня запятых или точек, невидимых и неслышных. В этом отношении гангстеры из грязного подвала почти не отличались от гангстеров из худшего азиатского ресторана в Париже, которые, находясь на самом дне индустрии обслуживания, пытались компенсировать свой кастрированный статус, то и дело сплевывая «твоювжопумать», словно и вправду плевались, что в ресторане категорически запрещено. Разумеется, свыкнуться не только с вжопуматерью и fils de pute, но и со всеми расистскими оскорблениями, которыми нас поливали, для нас со мной было все равно что ступить на крутой откос, но я или мы в целом всегда двигались в этом направлении, что раньше, в весьма двусмысленной роли шпиона, что теперь – в еще более двусмысленной роли начинающего гангстера. Но если я думал припугнуть этих гангстеров, украв у них слова, которыми они могли меня оскорбить, то они, похоже, не очень-то испугались. По крайней мере, Уродец не испугался точно, только спросил, ощерившись: ну что, кто боится большого и страшного китаезы?

Я ведь скоро умру, да? Но если я умру, то постараюсь умереть как следует, по крайней мере, пока не станет слишком больно. Одобряю, вскричал я. Это даже лучше, чем Больной Ублюдок, браво, расисты!

Мы не расисты, ответил Битл. Просто ты нам не нравишься.

Так что же вы не перережете мне горло? – спросил я.

С одной стороны, может, и не очень умно было напоминать моим похитителям о самом мерзком приемчике, к которому они могут прибегнуть. Но с другой стороны, почему бы сначала не обговорить самые животрепещущие вопросы?

Ну зарежем мы тебя как овцу, и в чем прикол? – спросил Битл. Тебя даже в жертву не принесешь.

Хо-хо! – хохотнул упитанный майор.

Хи-хи! – подхихикнул ему Сонни.

Заткнитесь! – сказал я.

Нет, это ты заткнись! – заорал Битл, вскочив с дивана и разметав облако сигаретного дыма. Ты, блядь, вообще кто такой?

А! – сказали мы со мной хором. Вот в чем вопрос! Вечный вопрос. Вопрос, который не дает нам покоя с сотворения времен!

Ты его не путай, сказал Мона Лиза. Мне не надо, чтобы он… чтобы ты заткнулся. Мне надо, чтобы он говорил.

Я, подражая Богу, молчал.

Ты оглох, что ли, больной ублюдок? Давай рассказывай про le Chinois.

Про кого?

Le Chinois! – взревел Битл.

Про доктора Мао, что ли?

Перепрыгнув через журнальный столик, Битл дважды врезал мне по лицу, сначала ладонью, потом ее тыльной стороной, как будто он был Жаном Габеном и похлопывал по щечке актрису, – ох уж эта французская бонтонность, американец или вьетнамец на его месте просто разбил бы мне нос.

Le Chinois! Le Chinois! Le Chinois!

Шеф твой, сказал Мона Лиза. Хватит его бить. Он все услышал.

Он швырнул на стол прозрачный пакетик с лекарством. Как безобидно оно выглядело! Обычный белый порошок, который мог оказаться и мукой, и сахаром.

Мне нужно добраться до твоего шефа, до того, кто этим торгует – и хочет отжать мой бизнес.

Я чуть было не спросил: что ты хочешь узнать? Чуть было не. Будь я вменяемым человеком, спросил бы. С чего бы мне хранить верность Шефу? Он был гангстером, наркоторговцем, сутенером и убийцей, впрочем, я не хочу сказать, что обладателю этих качеств нельзя посочувствовать. Как и полагается образцовому сочувствующему, я не просто на каждую проблему глядел с двух сторон, но и на каждого человека. Поэтому я знал, что многие наши мировые лидеры были еще и гангстерами, наркоторговцами, сутенерами и убийцами, хоть и предпочитали называться президентами, королями, дипломатами и политиками. Только время мешало Шефу перейти на новый, законный уровень существования и стать столпом общества. И только временем я был обязан Шефу и мог вернуть этот должок – не ради него самого, а ради Бона. Если я сдам Шефа, то почти наверняка вместе с ним сдам и Бона, а на это я никогда не пойду.

Кто такой Саид? – вместо ответа спросил я.

Саид? – ошеломленно переспросил Битл.

Осторожнее, сказал упитанный майор.

Загадочный Саид, сказал я.

Идея не самая лучшая, прибавил Сонни.

Битл потряс головой и взглянул на Мону Лизу, в котором все больше и больше угадывался главарь. Саид, протянул Мона Лиза. Саид – это мой брат.

Ну конечно, пробормотал я.

Он, к сожалению, сейчас в отпуске. Но если он в отпуске, это не значит, что вы можете отжать его бизнес, то есть мой бизнес. Советую тебе рассказать нам все, что ты об этом знаешь – он указал на лекарство, – и про le Chinois тоже, иначе для тебя все закончится так же плохо, как для твоего дружка.

Моего дружка?

Невысокий такой.

Соня.

Так его звали? Ну теперь-то он выспится.

Это я его уделал, сказал Битл. Как ты почти уделал Ахмеда.

Ахмеда?

Моего друга! Которого ты чуть не убил!

Так, значит, Роллинг жив-здоров. Я бы порадовался и за него, из себя, если бы прямо сейчас мне не было так хреново. Будете меня пытать? – спросил я.

Хватит подкидывать им идеи, сказал Сонни.

Я рассмеялся. Меня вы не запытаете. Я был в исправительном лагере.

Ну все, доигрался, сказал упитанный майор.

Думаешь, ты тут самый крутой, потому что был в исправительном лагере? – спросил Битл. Ваша война была еще ничего! Наша война была гораздо хуже! Ты бы слышал, что мне рассказывали. Считаешь себя крутым, Больной Ублюдок? Сейчас мы тебе покажем, что с нами делали французы.

А вы разве не французы?

Втяни язык в жопу!

И они стали втягивать язык мне в жопу. Один я испытывал чудовищную боль и, как положено, стонал, кричал, умолял и боялся за свою жизнь. Но другой я, оставаясь профессионалом, ретроспективно оценивал и анализировал их работу. Эти ребята были любителями, однако это вовсе не значит, что их действия не причиняли мне боли. Любители тоже могут причинить много вреда, даже если вредят без всякой виртуозности. Но в виртуозности-то все и дело. Можно начать геноцид, разграбить целые страны и континенты и остаться безнаказанным, если у тебя есть капля шарма, грамм виртуозности и литры лицемерия и избирательной амнезии. Вон, спросите хотя бы французов (или англичан, или голландцев, или португальцев, или бельгийцев, или испанцев, или немцев, или американцев, или китайцев, или японцев, или даже нас, вьетнамцев, только итальянцев не спрашивайте, колонизаторы из них так себе, позабыли, видать, ремесло, в котором так преуспели их римские прародители). И так же, как французы обделывали все с шармом и виртуозностью – даже эти слова принадлежат им, – так и мы, профессионалы «секретных служб», должны мастерски выполнять свои задания. Вытащить из кого-либо секрет – все равно что зуб вытащить, и то и другое – дело тонкое. Суть вопроса-то в чем: понимает ли эту фундаментальную истину истязатель? Допросчик скорее добьется своего при помощи сигарет, сочувствия, сострадания и интуитивного понимания человеческой психологии и культурологических нюансов. Если истязатель этого не понимает, значит, он дурак. Если истязатель все это понимает и попросту получает удовольствие от пыток, значит, он садист. Можно, конечно, одновременно быть и дураком, и садистом. Можно вообще быть кем угодно и при этом все равно оставаться дураком.

Что до меня, то я, наверное, мазохист, хотя не стану утверждать, что я и не дурак тоже. Иначе как еще объяснить, что посреди всего этого ора и пыхтения (в исполнении моих мучителей) и криков и слез (в моем исполнении) я начал смеяться? Смех был, конечно, вымученный. Полузадушенный был смех, разумеется. Из-за всех этих электродов у сосков, из-за веревок и проводов, при помощи которых меня за руки подвешивали к потолку, из-за воды, которую вливали мне в глотку, трудновато было смеяться задорно и заливисто. Однако это все равно был смех, и мое бульканье и фырканье озадачило мучивших меня гангстеров, которые, несомненно, ожидали более консервативной реакции.

Он смеется, что ли? – морщась из-за отбитых костяшек, сказал Урод.

По-моему, смеется, сказал привалившийся к стене Уродец, у него был перекур, весь последний час он регулярно пережимал мне шею и немного притомился.

Да что ты за человек, блядь? – спросил Битл. Он снял рубашку, ведь пока лупишь человека резиновым шлангом, недолго и вспотеть.

Я, голый и дрожащий, лежал ничком на холодном цементном полу, прижимаясь щекой к лужице жидкости, которая могла вылиться как из меня, так и из какого-нибудь моего мучителя. Я думал о том, видит ли меня сейчас мама. О том, как мы с ней любили, когда я лежал вот так – мне было года четыре, наверное, – голым, на бамбуковом коврике, положив голову ей на колени, и мурлыкал от удовольствия, пока она медленно почесывала мне спинку, сначала копчик, потом двигалась вверх, доходя наконец до лопаток, после чего это томительное удовольствие начиналось снова. И тут, как удар под дых – которых я сегодня получил и без того много, – я осознал, что сам я теперь на несколько лет старше матери, которая умерла, когда ей было тридцать четыре, в полном одиночестве, в той самой ветхой хижине, где она меня вырастила, и позаботиться о ней было совершенно некому – по крайней мере, я это так понял, когда вернулся в нашу деревню, отучившись шесть лет в Америке. На мне была свеженькая лейтенантская форма. Никто в деревне не смел взглянуть мне в глаза или обозвать ублюдком, как в детстве, – не теперь, когда у меня на бедре висел американский пистолет. Хижина была такой ветхой, что ее даже разворовывать не стали, – ее и построили-то из палок, грязи, соломы, обрывков брезента и кусков картонных коробок, оставшихся от американского снаряжения или припасов. За хижиной никто не смотрел, и она медленно проседала, пока от нее не остался один каркас. Заглянув внутрь, я увидел узкую деревянную кровать, на которой мы спали, изодранную циновку и полочку, на которой мать держала изображение Христа и распятие. Она была сиротой, ни отца, ни матери, чью память она могла бы чтить, оставался один Иисус, и – помимо меня – она больше всего на свете дорожила этой картинкой.

Стоя на пороге, у половицы света, протянувшейся в полутемные уголки хижины, я видел красное сердце на груди подозрительно англообразного Иисуса, светлокожего и кареглазого, с каштановыми волосами и каштановой эспаньолкой. Обрела ли спасение моя мать, которая спасла меня своей любовью, которую она отдала мне всю, без единого упрека? Откуда эта любовь взялась у той, кого никогда не любили? Как она научилась доброте, ласке и нежным словам, которыми она меня умащивала – ежедневно, щедро, пока я не впитал в себя ту толику человечности, что жила во мне до сих пор?

Один я, упорствующий коммунист, не верил, что она спаслась, потому что не верил в Бога и загробную жизнь. Этот я был зол. Но другой я, упорствующий католик, наполовину верующий, наполовину врущий, смешанный, но не взболтанный, верил, что ее эвакуировали прямиком на Небеса вместе со всеми тогдашними беженцами, то есть попросту со всеми умершими. Ведь кто мы после смерти, если не беженцы, которые покидают эту проклятую землю и ищут убежища в вечной жизни? Что такое эта земля, как не Третий мир – по сравнению со Вторым миром Чистилища и Первым миром на Небесах? Поэтому верующий и врущий я со стыдом думал, что она сможет увидеть меня со своего балкона в Раю, в этом самом эксклюзивном охраняемом жилом комплексе.

Лежа ничком в подвале, я видел, как еду в родную деревню, как иду на кладбище, где похоронена мать. Опустившись на колени, я дотронулся до ее имени. У нее хотя бы было имя. На моем надгробии, если у меня вообще будет надгробие, скорее всего, напишут ЗАНЬ ВО. Увидев ее имя и годы жизни, написанные ярко-алыми чернилами – полустертыми, как и само воспоминание, я очутился на плоту, который тут же затянуло в водоворот моей запертой, запруженной любви. Наконец я перестал плакать. Привалившись к крепкой, стальной опоре смертоубийственной ярости, я осушил слезы и оценил масштаб глумления над памятью матери. Ее могила располагалась на топкой кладбищенской окраине, куда мать изгнали после смерти, как изгоняли отовсюду при жизни. Она несла свой крест матери-одиночки, отвергнутая родственниками и односельчанами, которые не знали, что мой отец – их священник. Мать защищала его из безосновательной католической веры в добро и доброту, которую в нее вдолбил этот же священник. И за то, что она верила в Бога и верила ему, ее после смерти сослали в угол кладбища, подальше от остальных могил, подальше от почтенных покойников и их почтенных потомков, которым невыносимо было находиться с ней рядом – с ней, что была честнее их всех, потому что была напрочь лишена лицемерия, заложенного в каждом хоть немного уважаемом человеке.

Я вернулся в хижину, где мы жили с матерью, единственный дом, где меня любили, и поджег сухую солому зажигалкой «Зиппо». Высыпавшие из домов соседи вместе со мной смотрели, как хижина стала погребальным костром моих воспоминаний, и я надеялся, что они тоже превратятся в пепел. Соседи молчали, и молчание было правильным ответом. Скажи они хоть слово, и я, наверное, использовал бы свой американский пистолет по назначению – в начале двадцатого века его изобрели, чтобы уничтожать туземцев, по крайней мере так рассказывал мой наставник Клод.

Пистолет хорошо себя зарекомендовал сначала в миротворческой операции на Филиппинах и вот теперь пригодился и в нашей стране. Зажигалку «Зиппо» мне тоже подарил Клод – с выгравированной специально для меня надписью. Видишь? – спросил он, водя по словам пальцем. Только между нами – это и есть неофициальный девиз ЦРУ:

ПОИМЕЙ ВСЕХ ПЕРВЫМ

Я это повторяю каждую ночь перед сном, сказал Клод и, подмигнув, сунул мне зажигалку.

Золотые слова, сказал я. Золотые слова.

Когда хижина превратилась в костерок, я пошел в деревенскую церквушку, где мой отец – вот уж чудо из чудес – до сих пор служил пастором. То, что он еще не умер, было чудом не потому, что он был уже в годах – около восьмидесяти, – а потому, что он был белым, французом и католиком во времена, когда все эти черты делали его весьма заметной мишенью для местных революционеров. Он принял меня у себя в кабинете, где я раньше никогда не был, потому что мы с ним виделись только в трех местах: в классной комнате католической школы, где он меня обучал; в церкви, где я мог наблюдать за ним только с большого расстояния; и в исповедальне, где я видел лишь его силуэт за сетчатым экраном. Эту тень со склоненной головой увидит и убийца, которая затем превратит его в тень.

Ты стал совсем взрослым, сказал отец. Он говорил на медленном, размеренном, терпеливом французском, который приберегал для учеников и крестьян. Это было первое, что я от него услышал, после того как окончил школу – его лучший ученик, его самый страшный кошмар. С тех пор мы с ним общались всего раз, когда я в Штатах получил от него письмо, извещавшее о смерти матери. В письме он не назвал меня по имени, только надписал его на конверте, не произнес он его и сейчас. Мое имя он называл только во время переклички на уроке. В остальное время он никак меня не звал – «ты», и все.

Я был на кладбище, ответил я на медленном, размеренном, терпеливом вьетнамском, который приберегал для французов и американцев, считавших, что они знают вьетнамский, – как считал мой отец, прожив тут несколько десятков лет. Я видел мамину могилу.

Он сидел за столом, среди стопок контрольных работ, и молчал.

Спасибо, что поставил надгробие. Хотя бы это ты для нее сделал.

Молчание. Он так ничего и не скажет до самого конца нашего разговора, который на самом деле был моим монологом. Не скажет и не отведет взгляда, глядя мне прямо в глаза – то ли бросая мне вызов, то ли желая выказать свое презрение, или гордость, или раскаяние, или так и непроговоренную любовь. Кто знает?

Вот деньги за надгробие, сказал я, швырнув конверт ему на стол. Пока я учился, денег у меня не было. Теперь есть. Это я должен оплатить ее надгробие, а не ты.

По-прежнему – молчание. Он разыгрывал передо мной молчание своего шефа, крестного отца всех крестных отцов, нашего Пра-Отца, Бога. С этим молчанием ежедневно сталкивался мой отец во время молитвы, это молчание каждый день слышали сотни миллионов человек, заклинавших Бога сказать что-нибудь, хоть что-нибудь. Он никогда ничего не говорил, однако легионы Его поклонников оставались при своем. Бог, конечно, не сказал ни слова, однако очень многие его услышали.

Почему моя мать умерла, а не ты? – спросил я, уходя. Она умерла, а ты жив – вот оно, доказательство, что нет никакого Бога.

Наконец-то я его задел. Наконец-то он заговорил, и в глазах его засверкала идея для следующей проповеди. Твоя мама всей душой верила в Господа, и теперь она живет на Небесах, потому что Господь спас ее. Неужели ничего для тебя не свято?

А ничего – свято? – расхохотался я. И, оборвав смех, сказал: лучше бы ты умер вместо нее.

Нечто подобное я написал Ману, когда, будучи в Калифорнии, узнал из письма отца, что мама умерла и ее похоронили: как я хочу, чтобы он умер! Этими словами я предвосхитил то, что произойдет через месяц после нашей с отцом встречи, когда убийца вошла в исповедальню отца, притворившись кающейся грешницей, и пустила ему в висок пулю, которая в его умирающем мозгу могла отразиться вспышкой молнии и раскатом грома, долгожданным, подлинным Словом Божьим, сказанным самим Богом. Годы спустя, во время нашего тет-а-тета в исправительном лагере, когда Ман вскрыл мне открывашкой череп, чтобы поразвлечься с моим мозгом, он рассказал мне, что это мое роковое желание стало его законом. Ведь он, в конце концов, был моим лучшим другом и кровным братом. Поймав меня на слове, он велел коммунистической шпионке претворить мои слова в жизнь, и она нашла киллера, шестнадцатилетнюю девчонку, у которой деда убили французы, отца – американцы, а брата – республиканцы. Кто это сказал, что от слов не умирают? Но я не знал силы собственных слов, по крайней мере, в этом я себя убеждал. Теперь я знаю их силу, но знаю еще и то, что сильнее слов может быть только молчание.

Глава 10

Звон в ушах напомнил мне о звоне колокола в отцовской церкви. Звук этого привезенного из Франции колокола бумерангом пронесся сквозь годы, чтобы настигнуть меня в темном и сыром французском подвале. Мне чудилось, будто я слышу голос отца, он зовет меня, как звал обычно, и это слово выкристаллизовывается из эха в моем треснувшем колоколе: ты! Кто-то звонил в мой колокол, то есть бил меня по лицу. И с каждым ударом под моими закрытыми веками, вспыхивая, разлетались желтые и красные искры.

ЭЙ!

ТЫ!

Ты, которым был я, открыл глаза. Я был не в маминой хижине. Я был не у себя в деревне. Я был не в отцовской церкви. Я был в подвале, так и лежал на мокром полу, и по щекам меня шлепал не Господь Бог, а какой-то из двух бандитов. Урод. А может, Уродец.

Достучались наконец, сказал Мона Лиза, присаживаясь рядом на корточки. Очнулся. Щечки порозовели.

Ты чё не дрался? – спросил бандит, который меня шлепал. Я сфокусировал глаза на его лице. Точно, это Урод. Как нам тебя тогда пытать, в чем прикол?

Одна скукота, сказал Уродец.

Давайте его просто убьем, а? – попросил Урод.

Заткнитесь! – сказал Битл. Он расхаживал за спиной у Моны Лизы. Говнюки ленивые. Вам бы только поныть, даже отмудохать никого не можете.

Ладно, ладно, сказал Урод. Но у меня пальцы на ногах болят.

Потому что не надо надевать кеды, когда бьешь кого-то ногами, сказал Битл. Ботинки себе купи.

Урод вздохнул и встал, явно собираясь пнуть меня снова. Он уже занес было ногу, но Мона Лиза его остановил.

Есть у меня одна идея. Мона Лиза опустился на одно колено рядом со мной, и тут я впервые заметил, что на нем мои туфли от «Бруно Мальи». Он заметил, что я это заметил, и сказал: тебе ни к чему такие хорошие туфли. Ну что, сыграем с тобой в игру?

Лучше не надо, сказал я, но то ли я этого не сказал, то ли сказал так тихо, что только сам и услышал, или сказал, и всем было все равно, что я там сказал, потому что никто не обратил на меня никакого внимания. Мона Лиза вытащил из-за пояса револьвер, наставил его на меня и медленно приблизил к моему лицу, пока дуло наконец не уперлось мне в лоб. Затем он убрал револьвер, откинул барабан и вытряхнул себе в ладонь шесть патронов.

Смотри сюда, сказал он.

Я не мог больше никуда смотреть.

Он уронил патрон на цементный пол, и тот с металлическим «дзыньк!» скакнул возле моего носа.

Такая маленькая штучка, прошептал мне на ухо упитанный майор. Но хватит, чтобы разнести тебе башку. Уж кому, как не мне, это знать.

Прости, сказал я упитанному майору. Прости, пожалуйста.

Давай, проси прощения, сказал Мона Лиза. Он уронил на пол второй патрон, который отскочил в другую сторону и подкатился к моему уху. Потом запросишь пощады.

А где мои извинения? – зашептал Сонни мне в другое ухо, когда на пол упал третий патрон. В моем случае ты, кстати, сам и стрелял. Уж как бы я был тебе признателен, если б ты был хорошим стрелком и убил меня одной пулей вместо шести, которые ты в меня выпустил.

Прости, сказал я Сонни. Прости, пожалуйста.

Я тебя в первый раз услышал, сказал Мона Лиза, уронив четвертый патрон. Проси прощения сколько хочешь, тебя это не спасет.

Он уронил пятый патрон. Он летел вниз, будто в замедленной съемке, и я смог разглядеть все его великолепие. Этот красавец был одет медью, так отражавшей свет, что, когда патрон пролетел мимо меня с грациозностью олимпийского ныряльщика, мне показалось, будто он мне подмигивает. Кончик патрона был тускло-оранжевого цвета. Я был уверен, что внутри у него пуля с мягким наконечником – ироническое, конечно, название, если учесть, что наконечнику пули не полагается быть мягким, напротив, он должен причинить как можно больше вреда, разорвавшись при контакте с телом, а именно – с нашим со мной телом. Когда пятый патрон наконец ударился об пол и отскочил от него, я задался вопросом, почему это я ни разу не попросил прощения у двух убитых мной мужчин.

Мы тоже задавались этим вопросом, сказали они.

Я не думал, что вам нужны мои извинения, сказал я.

Конечно, нам нужны твои извинения, сказал Мона Лиза, зажав в пальцах шестой патрон. Тебе это, конечно, не поможет, но всегда лучше извиниться, когда облажался. Особенно если облажался так мощно, как ты. Ты ведь понял уже, что ты в говне по уши?

Он занес патрон над гнездом барабана, задержал руку. Затем медленно вставил донце патрона в поджидающее его гнездо. У меня было много времени, чтобы как следует рассмотреть пулю, на которой было написано мое имя. Это выражение я узнал от Клода. Нельзя увернуться от пули, на которой написано твое имя, говорил он. В нынешнем же случае на пуле буквально не было никакого имени – идеальный расклад для меня, ЗАНЬ ВО. Окрестив себя АНОНИМОМ, я подшутил над французской бюрократией, потому что, если не шутить над бюрократами, можно совсем загнуться от скуки, но такая смерть, конечно, куда предпочтительнее той, что грозила мне сейчас.

Все то неподвластное времени время, пока Мона Лиза ронял патроны на пол, я ни разу не моргнул, но теперь мои пересохшие глаза на мгновение закрылись, и в мгновение ока Мона Лиза захлопнул барабан, распорядившись моей судьбой. Он прокрутил барабан – один раз, два раза, три.

Вы, вьетнамцы, любите играть в русскую рулетку, да ведь? – сказал он. Я однажды в кино видел. Ну что, покажешь нам, как ты умеешь в нее играть?

Простите, простите, простите, всхлипывал я.

Поздно, сказал Мона Лиза. Давай поднимайся.

Поднимайся, сказал я себе, но себя нигде не нашел. Я не мог пошевелиться, даже после того, как Битл отвесил мне несколько пощечин. Уроду и Уродцу пришлось хватать меня под мышки и сажать на диван.

Я был с тобой очень терпелив, сказал Мона Лиза. Он вложил револьвер мне в руку. Теперь играй в игру. Не сыграешь – будет еще больнее.

Безвыходное положение было самым подходящим выходом для человека с двумя лицами и двумя сознаниями. Не важно, как упадет монетка, с какой стороны она себя покажет, результат все равно будет так себе. Теоретически, когда нет выбора, выбирать проще, потому что конец известен заранее. Но, даже зная все это, никто в здравом уме не станет играть в русскую рулетку.

Ты! Битл так врезал мне по лицу, что у меня в глазах задвоилось. Эй, ты! Будешь играть или нет?

Я еще не совсем больной, чтобы играть в эту игру! А вот ТЫ – да, больной ты ублюдок. Я, будто в замедленной съемке, увидел, как ты берешь револьвер моей рукой. С этакой ленцой поднимаешь его и видишь, что Урод с Уродцем держат тебя на мушке, и, кстати, меня вместе с тобой, это на случай, если ты захочешь погеройствовать. Но ты никогда не был героем. Все, что ты умел, – это выживать, и верить, и хотеть что-то делать, потому что надо же что-то делать. Вот и сейчас надо было побыстрее со всем покончить. Если выхода нет, чего тянуть?

Щелк!

Не верю! ТЫ это сделал! ТЫ нажал на спусковой крючок! Щелкнул курок, и весь мир умолк. Мона Лиза что-то говорил, его губы шевелились, но мы слышали только, как вертятся шестеренки у нас в голове – бессмысленный труд, ведь одного болтика все равно не хватало. Расклад был пока в твою пользу, один к шести, или – если посмотреть на это с другой стороны – пять против одного. Ты никогда не был силен в математике, с тех самых пор, как ТЫ появился на свет частью целого, второй половиной которого был Я. Тебя интересовала история, и здесь история противостояла человечеству. Тебя и этих гангстеров, у которых, наверное, были такие же матери, как и у нас с тобой, свела вместе история. И несколько очень плохих поступков.

Хоть у вас с Уродом, Уродцем и Битлом и есть общая склонность к плохим поступкам, тебе трудно им посочувствовать, потому что они – если верить выражениям их лиц и движениям ртов, – похоже, весело гогочут, как гоготали пираты, подплывавшие к твоей лодке. Я сам об этом позабыл, по крайней мере – старался не вспоминать. Мой дар – не память, мой дар – сочувствие. Я сочувствую даже этим гангстерам, которые делают ставки на то, какая пуля нас прикончит. Но память – это, наверное, твой дар. Ты ничего не забыл. Твоя жизнь вечно поджидает ТЕБЯ и МЕНЯ, твои воспоминания всегда заряжены и целят мне в мозг. Почти всегда в этой демонической мнемонической игре дуло оказывается пустым. Почти всегда.

Щелк!

ТЫ снова! ТЫ снова нажал на спусковой крючок! Так, теперь я немного занервничал. Так же занервничал, как тогда, когда мы поняли, что наконец-то, наконец-то перед нами в открытом море остановился корабль, но, увы, увы, это были пираты. Мы еще толком не опомнились от вчерашней бури, а пираты уже забрались к нам на борт, воняя застарелым потом, дешевым бухлом и дурными намерениями, размахивая ножами, трубами, цепями, топорами и парочкой AK-47, чтобы все уж совсем стало понятно. Ты, конечно, уверен, что в мире есть много добрых и достойных представителей тайского народа, просто нам попалась не самая удачная выборка. Женщины с нашей лодки кричали, пока пираты освобождали их и остальных от всех ценностей, имевших хоть какую-то цену. Затем женщинам пришлось потерпеть, пока пираты, которые в некотором роде приходятся дальними родственниками стоящим вокруг тебя гангстерам, освобождали их от одежды, щупали и щипали, спрашивали у тебя что-то, чего ты не мог разобрать, и когда ты ничего не ответил, ударили тебя раз, дважды, трижды. О, как я рад, что я не ТЫ!

Конечно, там, на лодке, все закончилось не так уж плохо. Для нас-то уж точно. Да и для женщин. Кто же знал, что это очень особенные пираты? Все ведь наслушались историй о том, как пираты насилуют и похищают беженок. Но о таком никто не слышал – чтоб команда немытых пиратов прошла мимо юных и половозрелых женщин, которые, дрожа в своих тоненьких кофтах, изо всех сил старались показаться незаметными и непривлекательными. Я не дам вам забрать сестру! – вскричал благородный юноша, стоявший рядом с тобой. Только через мой труп! О, как эти пираты гоготали! Как они покатывались со смеху, хлопая друг дружку по спине! Как орали нам что-то на своем языке, которого никто из нас не понимал! Но внезапно мы все очень четко поняли, когда самый тощий пират подошел к нашему юноше и, не обращая никакого внимания на его сестру-подростка, провел своим отвратительным пальцем по растрескавшимся губам юноши, а потом – его, а не сестру – утащил за волосы на свой корабль.

Смятение! Суматоха! Хаос! Мы не верили своим глазам, глядя, как скалящиеся пираты хватают самых худых, самых безволосых мальчиков и юношей. Что творят эти чудовища? Забирают молодых мальчиков, чтобы сделать из них пиратов? Похищают, чтобы продать в рабство? А вдруг они… неужели они… да нет…

ЩЕЛК!

Эй, ты! Все, хватит! Кому сказал. Хватит плакать и, ради бога, хватит жать на крючок! У тебя истерика! Должен признать, что и сам неважно себя чувствую. Да забудь ты, что Битл на тебя орет и лупит тебя по лицу! Хватит быть исторической истеричкой! Подумай лучше о своем отце, о своей матери, о том, что ты ублюдок, о своей подпольной шпионской жизни, о войне, об исправительном лагере, о человеке без лица, о лодке с беженцами, о том, какой ты урод, потому что даже пиратский капитан, всего разок взглянув на тебя, сказал на ломаном английском, которого, наверное, нахватался от американских солдат, приехавших в его страну отдохнуть от твоей войны в поисках первоклассного бюджетного шпили-вили: говно, а не рожа!

Что, скажешь, он был не прав? Конечно, у тебя говно, а не рожа, после того как тебя переварили концентрические кишки ада. А я, как, по-твоему, выгляжу? Ты как-то сказал, что больше всего злоупотреблений приходится на долю твоей печени. Поправочка: ты больше всего злоупотребляешь мной! Пусть технически я и не часть твоего тела, а твоя совесть и твое сознание. Но кто знает, где кончается твое тело и твое сознание и начинается мое сознание? Но вот что я знаю: забей уже! Живи дальше! Забудь! Прошлое в прошлом, будущее вечно, а настоящее уже здесь – и его уже нет. Мне надо, чтобы ты мне посочувствовал, то есть чтобы ТЫ…

ЩЕЛК!

НЕТ! Ты совсем больной? Так, беру свои слова обратно. Да, ты больной! Конечно, у тебя на то есть уважительные причины, но все равно это не оправдание. Четыре попытки плюс два гнезда. Мы испытываем судьбу. Скажи все, что им надо. Им всего-то и надо знать, где Шеф. Если сдашь Шефа, еще не значит, что ты сдашь Бона…

ЩЕЛК!

Господи Иисусе! Милый Боженька! Тебе кто разрешил так делать, больной ты ублюдок?! Ты что, совсем меня не слушаешь? У меня тут тоже кровный интерес, мудила!

Так, ладно, прости мне этот всплеск эмоций, теперь, когда мы с тобой все прояснили, выбор-то вполне очевиден, на сто процентов, давай успокоимся, хватит дрожать, опусти револьвер, не важно, что Сонни и упитанный майор говорят, как сильно этот револьвер похож на тот, из которого Бон убил упитанного майора, они по определению предвзятые личности, они обрадуются, если ты умрешь, так что ты их не слушай, ТЫ лучше пойми, что даже если ты прошел через ад, если ты больной и у тебя говно, а не рожа, это еще не значит, что у тебя нет надежды на хорошую жизнь, ты еще молод, всего-то среднего возраста, если, конечно, предположить, что мы доживем до глубокой старости, а почему бы и не дожить, будущее кажется вполне радужным, сейчас просто черная полоса, Бон может сам за себя постоять. Хватит смеяться! Почему ты смеешься? Это не шутка! Не на…

ЩЕЛК!

Часть третья. Moi

Глава 11

Вот мне и конец.

Или нет?

Мне конец.

Так нет или да?

Все кончено.

Ну или все-таки нет…

Кто это смеется?

Не я.

Это ТЫ!

ТЫ ведь?

ТЫ не мог смеяться вместе со МНОЙ, потому что Я не смеялся. Значит, ТЫ смеялся надо МНОЙ, и почему бы не посмеяться-то? Ну и видок у меня был. Я смотрел на револьвер у себя в руке и думал, как это он туда попал, ведь револьвер был у ТЕБЯ. Все дрожало, и я не понимал, это у меня так руки трясутся или глаза ходуном ходят в черепе. Мы останемся в живых! Так вот когда нужно было смеяться. Шутили-то над нами, потому что Бог – сволочь. И шутка, похоже, оказалась очень смешной, потому что поначалу растерявшиеся гангстеры тоже хохотали, и Мона Лиза, как по волшебству, вытащил откуда-то шестую пулю, ту, на которой было написано мое имя, ЗАНЬ ВО. Я увернулся от этой пули, потому что он вытащил ее из револьвера еще до начала игры, а точнее – даже не вставлял ее в барабан. Я увернулся от этой пули, потому что он не знал, что ЗАНЬ ВО значит всего-навсего «безымянный». Человека без имени нельзя убить пулей, на которой написано его имя! Это я над ним подшутил, а не он надо мной!

Почему он смеется? – спросил Урод.

Потому что он больной ублюдок, сказал Битл.

И давно ты эту шутку шутишь? – спросил Уродец.

С тех самых пор, как посмотрел эту киношку про Вьетнам, – Мона Лиза встал, утирая слезы. Надо отлить. Возле лестницы он обернулся и бросил мне через плечо: нравится мне, как тебя корежит. Потому что по-настоящему.

Давай еще разок сыграем, сказал Урод.

Еще играть будешь? – спросил Битл.

Да чего уж там, смеясь, сказал я – или мы. Мы останемся в живых!

Чего? – спросил Битл.

Мы останемся в живых, сказали мы – или я.

Вот ты больной ублюдок! Кто такой le Chinois?

Я снова засмеялся, потому что понял, что мое прозвище все-таки не было оскорблением. Нет, нет, нет! Оно было шуткой. Я! – ответил я. Я le Chinois!

Ты?

Да, я! Мы все le Chinois!

Урод, Уродец и Битл недоумевающе переглянулись.

Все и каждый! Парень в паназиатской кулинарии, готовящий тебе азиатскую еду, которую ни один азиат есть не будет; девушка, которой ты сказал «ни хао!» и потом обругал за неприветливость, потому что она не сказала тебе «ни хао!» в ответ, хотя она вообще-то даже не китаянка; люди, чьи имена ты не можешь запомнить, произнести или правильно написать, даже если сто раз их видел и слышал; люди, происхождения которых ты не можешь определить и поэтому зовешь их всех…

Как же ты бесишь…

…le Chinois! Я бесславный преступник, которого вы так зовете, и я знаменитый полицейский, которого вы тоже так называете[7]; я тот, с кем вы не хотите жить по соседству, но если бы вам все-таки пришлось жить бок о бок с небелым соседом – хотя вы, конечно, на такое внимание не обращаете, вам ведь все равно, какого человек цвета, – тогда вы скорее выберете меня; я тот, к кому вы обращаетесь, когда хотите узнать что-то о моей культуре; я тот, кто не желает расставаться со своей культурой; я тот, кого вы вечно спрашиваете, откуда я, нет, в смысле, а вообще откуда, и даже если этот вопрос задавали бы всем подряд, то единственно возможным ответом на него было бы «я – от матери, как и ты», но раз уж вы все равно настойчиво интересуетесь, откуда я все-таки приехал-то, даже если мы вроде как все равны, даже если мы тут вроде как все французы, даже если мои предки и гибли, сражаясь в ваших войнах и за ваши армии, даже если мои родители и родились здесь, даже если здесь родились мои деды и бабки, даже если я отвечу, что я отсюда или, в моем уникальном случае, что я из Ада…

Что несет этот больной ублюдок?..

…то я взялся от одного-единственного и настоящего le Chinois…

Я забыл, что дальше собирался сказать и на каком языке, потому что до меня только что дошло, что эту речь я толкнул на смеси французского с вьетнамским и английским, как вдруг дверь, ведущая на лестницу, с грохотом распахнулась, и Лё Ков Бой, в темных очках, с зубочисткой во рту, с пистолетом в каждой руке, съехал вниз по перилам – бах! бах! бах! – а за ним появился Ронин в глянцевом зеленом двубортном пиджаке, в расстегнутой до пупка шелковой рубашке и с помповым ружьем – бах! бах! бах! – а за ними показался Бон, который засел на верхней ступеньке, пристроив на колено автомат и готовясь их прикрывать – бах! бах! бах! – и в подвале сделалось ужасно шумно, крики, вопли и ругательства никак не улучшали положение дел, я вытащил из пепельницы слабо тлеющую сигарету, которую курил Битл – бах! бах! бах! – и мне стало так хорошо, ведь я так долго был лишен этой моей дурной привычки, и удовольствие мне не испортил даже Битл, которого несколько пуль уложили на журнальный столик, студенистое месиво его мозгов ничем не отличалось от других мозгов, прежде мной виденных, ведь все мы люди, и вот бы нам всем жить мирно – бах! бах! бах! – я взглянул в его безжизненные глаза, наполовину пустая чашка его разбитой головы лежала у самого краешка журнального столика, возле моего колена, и я оплакал его, ведь будь я им, родись я в этом месте, живи я его жизнью, то, наверное, совершил бы все мерзости, что творил он, и даже со мной – бах! бах! бах! – вот и Урод с Уродцем истекают кровью, и кровь у них не белая, не желтая, не черная, не коричневая, а красная, темно-красная, практически бордовая, и не важно, как мы все выглядим снаружи, если нас вывернуть наизнанку, мы все окажемся одинаковыми, и уже скоро их матери забеспокоятся, что их все нет и нет дома, и больше не успокоятся никогда, тревога так и останется с ними, и им вечно будет мерещиться молчаливое присутствие фантомных сыновей, с которыми они теперь встретятся уже за гробом, пережив сладостную горечь собственной смерти, которой они и боялись, и ждали, потому что смерть – их единственный пропуск к любимым – бах! бах! бах! – и если Урод с Уродцем еще не умерли, то теперь умерли точно, когда Ронин вытащил из-под полы пиджака револьвер и напоследок милостиво одарил каждого coup de grâce. Бах! Бах! Бах!

Вот это веселуха, с огромным удовлетворением заметил Ронин, он сказал это по-французски, и в этот раз французский совершенно не показался мне очаровательным.

Черт, Камю, ну и видок у тебя, говно, а не видок, сказал Лё Ков Бой.

Это я уже слышал, пробормотал я.

Похоже, мы как раз вовремя, сказал Ронин.

Прости, сказал Бон. Из-за нас тебя чуть не убили.

Он повесил автомат на шею и поднял меня на руки. Я так и был голым, и Ронин, восхищенно взглянув на меня, сказал, хороший размер для азиата, наверное, за это надо сказать спасибо твоему папаше-французу, а Лё Ков Бой сказал, видал я и побольше, например, у себя, а Бон сказал, залепи дупло, из-за вас двоих его чуть не убили, а я спросил: где четвертый? И тут они все переглянулись и сказали: блядь.

Они не нашли Мону Лизу, не найдет его и троица гномов-уборщиков, которые спустились в подвал, закрыв уши наушниками от «Волкманов», таща с собой мешки для мусора, банки с отбеливателем и, как мне показалось, ножовки, но потом я узнал, что это – если уж быть совсем точным – костепилки. Туалет был на первом этаже, и, заслышав выстрелы, Мона Лиза, наверное, спрятался там, а потом, когда гномы промчались мимо, выскочил на улицу. Он затерялся среди складов, где в этот поздний час уже никого не было.

Бон помог мне одеться и усадил меня на заднее сиденье арийского авто Ронина, и плотная, зернистая, роскошная кожа некогда разумного животного приняла меня в свои объятия. Бон сидел рядом со мной, Лё Ков Бой крутил ручку радио, а Ронин был за рулем. Дай-ка ему чего получше, сказал Ронин. Самого лучшего.

Самое лучшее лежало в бардачке – бутылка столь изысканного коньяка, что мне даже как-то стыдно было пить его прямо из горла, но когда это стыд меня останавливал, и поэтому я пил. Приложив бутылку к саднящим губам, жадно раскрывшимся, чтобы принять это благословение, я вспомнил многое из того, что случилось за эти несколько часов, или дней, или лет, или сколько там я пробыл в ловушке у гангстеров, когда они вливали мне через воронку в рот воду, желая показать, что между источником жизни и источником смерти разница только в пропорциях. В этом смысле пытка – все равно что поход в церковь. Через какое-то время ни там, ни там тебе не покажут ничего нового. Ритуалы и повторы просто вдалбливают тебе то, что ты уже и так знал, но мог и забыть, поэтому-то палачи подходили к своей работе не только с палками, но и с пылом, как у заправских священников вроде моего отца, который тоже любил меня изощренно помучить. Теплое сияние восходящего солнца осветило мое темное нутро, наверное, это же теплое сияние восходящего солнца видел Иисус каждое утро, что ему довелось пережить на кресте.

Как вы меня нашли? – спросил я.

Я сходил к гадалке, ответил Ронин. Прочел твою судьбу по звездам. Выпотрошил гиену и изучил ее внутренности. Он поглядел в зеркало заднего вида и подмигнул мне. Шучу-шучу. Я позвонил одному своему товарищу, старому индокитайскому ловкачу, которого я знал, еще когда он служил в военной разведке. Он до сих пор в разведке. С этим просто так не завяжешь. Оторви подошву у своего ботинка и увидишь крошечный волшебный приборчик, который он мне дал, радиоволновой передатчик размером с ноготь. Японцы сделали. Изобретательные они засранцы.

Могли бы и побыстрее приехать.

В самую последнюю минуту всегда веселее. Мне по крайней мере.

Мог бы и сказать мне про передатчик.

Не хотел тебя зря обнадеживать. А вдруг бы он не сработал?

Неужели нельзя было дать мне хоть капельку надежды, пусть даже и ложной? Я протянул бутылку Бону, но он покачал головой и пожал мне коленку. Он переживал, что подвел меня, это было заметно, но не знал, как это выразить, поэтому сказал только, ты прости уж, потому что просить прощения он умел лучше, чем я. У меня годы ушли на то, чтобы попросить наконец прощения у Сонни и упитанного майора. Извинился ли я от всего сердца? Или сделал все через жопу? По крайней мере, начало было положено. Что до Бона, то я и сам не знал, как дать ему понять, что я вижу его горе и раскаяние, поэтому сказал только «давай-давай, сразу лучше станет», и он наконец взял бутылку, и мы с ним допились до братского ступора, общаясь без всяких слов, как это бывает у мужиков, животных или деревьев.

Наш путь лежал в «Рай», при котором имелся еще и гараж, где отвратительное месиво, бывшее мной, можно было незаметно извлечь из машины и занести внутрь. В «Раю» день был ночью, и ночь была днем, никто не спал, и всем было весело, если судить по смеху и крикам, которые просачивались в гостиную с верхнего этажа. Лё Ков Бой остался в гостиной, а Ронин с Боном отвели меня в гостевую комнату, где я тогда провалялся неделю, поправляя здоровье. Там уже сидел Шеф, а с ним – очень модный, очень загорелый и явно непростой доктор, судя по тому, с каким шиком он после смены носил слаксы и тонкую, явно подогнанную по фигуре рубашку, стоившую дороже самого дорогого моего костюма. С Шефом и Ронином он общался почтительно, но по-дружески и на меня в моем состоянии поглядел без всякого удивления. Ронин с Шефом могли бы привезти мне врача подешевле, из тех, что работают в обшарпанных больничках, куда обычно доставляют людей, промышляющих тем же, что и Лё Ков Бой, и где конфиденциальность ценится больше компетентности. А этот доктор был человеческим аналогом арийского авто, лучшим, что можно достать за деньги.

Не болтал? – спросил Шеф, пока очень модный, очень загорелый доктор осматривал мое вновь оголенное тело. Я лежал на той самой кровати, где я не получил никакого удовольствия, Ронин и Бон стояли рядом, а Шеф сидел в единственном имевшемся тут кресле. Коротышка, этот относительно везучий сукин сын, по-прежнему жил здесь, и по всей комнате валялись грязные трусы и пустые коробки из-под еды навынос. Не стала комната лучше и когда я, подняв глаза, увидел, что на потолке лежат, улыбаясь мне, не только Сонни с упитанным майором, но еще Битл, Урод и Уродец, которые, злобно скалясь и мрачно хмурясь, тычут в меня пальцами, не привыкнув еще к тому, что умерли и теперь вдруг нарушают все законы тяготения и восприятия.

А что, по мне не видно? – ответил я. Я рассказал ему о русской рулетке. Показал разряженный револьвер, который я вытащил из мертвой руки Битла, единственный сувенир от встречи с гангстерами, который мне действительно хотелось оставить себе на память.

Револьвер держал Бон, который сказал: при другом раскладе я бы их заставил подольше помучиться. Он не сказал, что спас мне жизнь, ему и не нужно было этого говорить. Он не болтал, сказал Бон. Он хотел убить себя, чтобы нас не сдавать.

Ронин восхищенно присвистнул. Так он, по сути, себя и убил. Хотеть – хотел. Исполнить – исполнил. Просто там пули не было.

Шеф взял у Бона незаряженный револьвер, открыл барабан, крутанул его, прислушиваясь к щелчкам, как взломщик прислушивается к движению штифтов внутри сейфа. Ты, конечно, один такой, сказал он, говоря обо мне, а не о револьвере. Многие сталкиваются со смертью, сами того не желая. Многие умирают. Многие чудом выживают. Но лишь немногие идут на смерть по собственной воле. И совсем, совсем немногие выживают. Теперь я буду звать тебя братом. Братишкой. Шеф обернулся к доктору. Как он?

Видок у него говно, это правда, сказал очень модный, очень загорелый доктор, и в кои-то веки по-французски это прозвучало очаровательно. Но жить будет.

Спасибо, доктор. Подождите нас в машине.

Когда доктор ушел, Шеф сказал: ну что, жить будешь. Казалось, он искренне радуется этому, глядя, как я держу в руках револьвер, который он мне вернул. Затем, мрачно поглядев на Бона и Ронина, он добавил: как и тот сукин сын, которого вы упустили.

Бон остался невозмутимым. Ронин сказал: ему просто повезло.

Повезло? Это любителям везет. Или не везет. Я-то думал, вы профессионалы. Почему выходы не прикрыли?

Гномы остались на улице, сказал Ронин.

Так что ж они его не поймали?

В туалете было окошко. Наверное, он услышал выстрелы.

Значит, у него хватило ума вылезти в окно, но у вас не хватило ума поставить под окном человека?

Мы совершили ошибку, сказал Бон. Мы ее исправим.

Уж исправьте, сказал Шеф. Хотя поздно уже исправлять. Он побежал к дружкам. Оставили свидетеля. Ненавижу свидетелей.

Технически он ничего не видел, сказал Ронин. Он был в туалете…

Молчать! – заорал Шеф.

Все ошибаются, сказал Ронин. Ты что, никогда не ошибался? Тебе всегда везло, что ли? Можешь не отвечать. Я все и так знаю.

Я невольно застонал, и у Шефа появился повод отвернуться от Ронина и посмотреть на меня. Ты похож на меня, объявил он. И на Бона. И на Лё Ков Боя. И на Ронина. Мы все выбрали смерть – и все выжили. Теперь ты один из нас.

Шок постепенно проходил, и теперь я чувствовал себя так же плохо, как выглядел. В этот раз я не остался в «Раю», и очень модный, очень загорелый доктор отвез меня в частную клинику, куда пускали только тех, у кого еще оставалось значительное состояние, даже после уплаты всех французских налогов и социальных взносов, – находилась она где-то в часе езды от Парижа. Вместо койки в больничной палате мне отвели собственную спальню с удобной мебелью. Мой халат был облаком пушистого белого хлопка, мой телевизор показывал яркую и четкую картинку, мои белые медсестры были профессиональны и предупредительны, мой стол был сбалансированным, моя еда – превосходной, мои стены были из прочного камня, и мои окна глядели на скошенные луга и осенние сельские пейзажи. Я мог отмокать в горячей ванне, потеть в сауне и гулять в саду. Я был единственным небелым человеком в этом санатории, бывшем когда-то небольшим шато. Я держался особняком.

Примерно раз в неделю ко мне заходил очень модный, очень загорелый доктор и проверял, иду ли я на поправку. Он приносил мне книги и журналы, бутылки вина и коньяка, пакетики с гашишем и пузыречки с лекарством, чего он не одобрял, но выбора у него не было: это были подарки от Ронина, от которых нельзя было отказаться. Если не считать этих периодических посещений и ежедневных визитов медсестер и санитаров, я был предоставлен самому себе. Я ел у себя в комнате, сам по ней передвигался, сначала с помощью ходунков, затем с палкой и, наконец, уже на своих двоих. Было так тихо, что обычно я слышал только пение птиц. В «Раю» я уже бывал, а значит, здесь был «Райский сад». Поскольку в санатории у меня было очень много свободного времени, я погрузился в изучение французского языка: смотрел французское телевидение, слушал французскую музыку, читал книги и журналы, которые по моей просьбе приносил доктор, и осваивал «Черную кожу, белые маски» Фанона. Когда я спросил доктора, кто будет платить по счету, тот ответил: твой Шеф уже все уладил. Тогда я понял, что перешел на новый уровень, оттолкнулся от дна, вылез из сточной канавы с говном вместо рожи, но хватая ртом воздух. Я остался в живых.

Я понял тогда, что, когда дело доходит до смерти, бояться нам нечего. Разве не этому нас и учат все мировые религии? Или им не следует нас такому учить? Подобно Иисусу Христу, я умер и воскрес и понял, что не нужно бояться смерти, если жил полной, осмысленной жизнью. Я жил именно такой жизнью, хотя другие могут счесть ее глупой и бессмысленной. Однако на вопрос, была ли чья-то жизнь стоящей, ответ знают только Бог да сам этот человек. А в конечном счете – только человек, потому что Бога не существует. Отходя ко сну, я не призывал Бога, которого не существует, и вместо этого повторял заключительные слова «Черной кожи, белых масок»: «Моя заключительная молитва. „О, тело мое, позволь мне всегда оставаться тем, кто задается вопросами!“»[8]

Коньяк, гашиш и лекарство способствовали моему выздоровлению. Я принимал их по следующей схеме: употребляй что хочешь и когда хочешь. А хотел я часто. В результате моя схема приема немедикаментозных медикаментов помогла обособить мой мозг от тела и боли, которую оно испытывало, как физической, так и психологической. Лекарство ухудшило мою способность читать по-французски, зато улучшило коммуникабельность и беглость речи. Под воздействием лекарства я охотно говорил с доктором, с медсестрами и – в тех редких случаях, когда я с ними сталкивался, – с другими пациентами, которые милостиво терпели меня как их собственного, местного le Chinois. Я был теперь тем самым мужиком или той девушкой, единственным азиатским лицом среди (белых) людей, нервным желтым пятнышком на белом холсте, доказательством того, какие все кругом либеральные и толерантные, какие продвинутые – даже рис палочками есть умеют. Ведь какой-нибудь le Chinois был всегда, писал я тетке, за исключением тех случаев, когда он был la Chinoise?

Недели перетекли в зиму. Каждый день читая газеты, я с облегчением видел, что о резне на складе нигде не пишут. Гномы избавились от улик и отмыли место преступления. Даже в преступном мире мы, азиаты, действуем вежливо и незаметно. Мы снимаем обувь при входе в дом, тихо и тщательно избавляемся от расчлененки. Если б еще можно было убрать вид этой расчлененки из памяти и совести! От какой-нибудь расчлененки постоянно избавляются все нации, без исключения. Не хорони мы память в братских могилах, не выжили бы.

Наконец очень модный, очень загорелый доктор объявил меня здоровым, однако мое состояние не соответствовало его диагнозу. Я действительно ничего не чувствовал, ни внутри, ни снаружи, но ведь это как раз и настораживало. И почему, когда я что-то чувствовал, меня постоянно тянуло к лекарству? Должно быть, потому, что хоть ТЫ и не пустил настоящую пулю мне в мозг, ТЫ все равно пустил невидимую пулю в мой разум. Для большинства людей итог был бы плачевным в любом случае. Но я пережил куда больше всего, чем большинство людей, и ничего пока меня не убило. Я больше не был человеком в конвенциональном смысле этого слова, теперь я стал сверхчеловеком. Я ведь Больной Ублюдок. Невидимая пуля, пробившая мне голову, не размозжила ее, а, напротив, склеила – ну более-менее. Ты и я и мы с собой наконец воссоединились. Или, если посмотреть на это с другой стороны, мое со мной воссоединение стало ответом на самый важный из всех вопросов, самый всеобщий вопрос, вопрос, который мы все когда-нибудь да задаем себе или другим, по крайней мере мысленно:

ТЫ

БЛЯДЬ

ВООБЩЕ

КТО?

Покой, снизошедший на меня в «Райском саду», напомнил мне о покое, снизошедшем на лодку, после того как мы пережили хаос бури. Слышен был только плач выживших и шелест волн за бортом. Слава богу! – сказал священник. Слава богу! Мы попали в бурю и остались в живых! Худшее позади! Разумеется, священник ошибался. Завтрашний день уготовил нам веселых пиратов.

Вспомнив священника и как заблуждался он насчет божественного промысла, я преисполнился к себе отвращения. Да что я за человек такой? Почему я подсел на лекарство? У меня еще оставалась горстка прозрачных пакетиков с белым порошком – каждый размером не больше чайного саше. Билетики до луны и, к сожалению, обратно. В наивысшей точке полета можно внушить себе, что касаешься лица Бога, тогда как на самом деле там не лицо Бога, а ничего. Лекарство тоже было религией, и религию эту сотворил человек, а я атеист. Я не впаду в зависимость от нее, подобно миллиардам фанатиков, считавших религию опиумом для народа – или это опиум был религией для народа? – и, разорвав первый пакетик, я высыпал порошок в унитаз. И смыл.

Я расправился с третьим пакетиком и уже было вскрыл четвертый, как вдруг до меня донесся голос гашиша. Ты в своем уме? Я замер. Ну да, наверное, я был не в своем уме, но какой из них мой, я не знал. Ты отличный товар в туалет смываешь! Что правда, то правда, но мне он был ни к чему. А ты в курсе, сколько это все стоит? Я примерно представлял сколько. Дороже золота! Да, но… Ты не спеши. Все обдумай. Мало ли когда он тебе пригодится. Два пакетика с белым порошком, которые я держал в руке, молчали. В отличие от гашиша, лекарству не надо было ничего говорить. Возможно, гашиш был пророком, но белый порошок был богом.

Идея принадлежала Шефу, хотя, как знать, может, и Ронину. Они навестили меня после Нового года, когда мое пребывание в «Райском саду» уже подходило к концу, и вновь заговорили о ППЦ. Несмотря на холод, мы сидели на зеленой скамейке в саду, Шеф с одной стороны от меня, с другой – Ронин.

Ненавижу этого ублюдка вонючего, сказал Ронин. Только без обид. Есть ублюдки, а есть ублюдки, и в твоем случае выбирать не приходилось. Этот мужик выбрал быть ублюдком, точнее, в нем воспитали ублюдка, но все равно…

А какое он отношение имеет к твоему бизнесу? – спросил я.

Шантаж – всегда прибыльный бизнес, ведь для шантажа обычно много причин. Но дело не только в финансовой выгоде, а еще, скажем так, в том, что я хороший человек. И еще я на дух его не выношу из-за его политики. И его социалиста-президента тоже. Это не мой президент. Советы вошли в Афганистан, тысячи советских танков уже на другой стороне Фульдского коридора. Коммунисты вот-вот вторгнутся в Западную Европу, а французы такие тупые, что взяли и выбрали социалиста. Его надо было шлепнуть, когда он еще молодой был, когда он толком ничего не решал. Теперь, может, я и не могу тронуть президента, зато я могу тронуть этого ублюдка, пока он тоже еще ничего не решает. Тем более что ты с ним так сблизился.

Не так уж и сблизились.

Достаточно. Тебе всего и надо, что привести его в «Рай».

И что мне с этого?

Сможешь купить симпатичную спортивную тачку. Отправиться в кругосветку. Пожить в «Раю» годик-другой.

От меня будет аванс, добавил Шеф. И повышение – перейдешь из ресторана в мой новый бар.

У вас есть новый бар?

Называется «Опиум», с еле заметной гордостью ответил он. Название я сам придумал. Что скажешь?

Невероятно, сколько всего вы достигли за такое короткое время, сказал я, целуя его в жопу, облизывая его сапоги и умело подкачивая его эго наилучшим известным мне способом, то есть говоря все и сразу. Шеф, вы настоящий финансовый гений.

Я годами вкладывал сюда деньги через Ронина. Все подготовил тут еще до падения Сайгона. Потому что всегда надо учитывать непредвиденные обстоятельства.

Клод сказал бы то же самое, подумал я.

Ты будешь в восторге. Бар в модной части города, в Латинском квартале, где полно туристов. Кожаные кресла. Любой алкоголь по любой цене. Секси официанточки с бонгами для серьезных курильщиков и кальянами для создания экзотической атмосферы. Приватные кабинеты, отделанные под опиумные курильни. Легкий намек на опиум без самого опиума.

Великолепно, сказал я. Очень… завлекательно. Но насчет ППЦ – почему вы думаете, что он захочет? В смысле, захочет попасть в «Рай»?

Он любит женщин. Хотя кто их не любит. Но он очень их любит. Больше среднего. И он готов за них платить. Привези его туда, все остальное мы сами сделаем.

А что – остальное?

Увидишь, ответил Шеф. «Рай» – это еще не самое лучшее.

Глава 12

Утром того дня, когда тетка должна была забрать меня из санатория, я в последний раз прогулялся по окрестным полям. Сколько я здесь пробыл? Почти два месяца? Я уже много лет не испытывал такого покоя. Я ни разу не расплакался, и маятник моего настроения почти не качало из стороны в сторону. Я был почти… счастлив. Ничто не могло вывести меня из равновесия, даже подарок, который мне однажды принесла тетка. Новая книга нашего старого друга, сказала она. Мы будем переводить. Я едва не отдернул руку, увидев имя на обложке – Ричард Хедд, автор «Азиатского коммунизма и тяги к разрушению по-восточному», ключа к шифровкам, которыми мы обменивались. Его новая книга называлась «Восточные истоки империи зла». На обложке, под хвалебным отзывом, стояло и второе имя, Генри Киссинджера, названного здесь «лауреатом Нобелевской премии мира», – весьма насмешившая меня шутка. Если я зарежу кого-то на улице, я убийца. Но если я, как Киссинджер, будучи советником по национальной безопасности у президента Никсона, благосклонно отнесусь к тому, что эскадры бомбардировщиков сбросят тонны бомб на тысячи невинных людей, я государственный деятель. А если я в придачу заключу соглашение о том, чтобы приостановить мою миротворческую войну, то меня еще и похвалят за водворение мира. Одержи Гитлер победу, и ему, наверное, тоже вручили бы Нобелевскую премию мира, ведь мир наступит быстрее, если истребить как можно больше врагов.

Но я отвлекся. Вот что сказал Киссинджер о свежей работе Хедда: «Глубокий и поучительный анализ советского образа мысли, злейшим врагом которого, как с сокрушительной логикой доказывает Хедд, является он сам». Суть книги была кратко сформулирована заглавными буквами на задней обложке:

Всепроникающее исследование выдающегося члена научного сообщества доказывает, что у советского союза не европейская, а азиатская природа. Хедд по-новому трактует понятие «восточная деспотия» и показывает, что восток есть восток, а запад есть запад, когда дело доходит до противостояния коммунизма и демократии.

Так, значит, коммунисты у нас теперь азиаты? Я был замаран и коммунизмом, и азиатчиной – и потому так опешил, что до самого последнего дня в «Райском саду» так и не прочел книгу. Мне больше нравилось слушать по кругу песни Джонни Холлидея и тщетно пытаться понять, почему они так популярны, а еще – читать сплетни о знаменитостях в Paris Match (откуда я узнал, что мэр Парижа и его жена удочерили вьетнамскую девочку, и позавидовал девочке). Но в ту последнюю мою прогулку я взял с собой книгу Хедда, понимая, что надо показать тетке, как я ценю ее подарок.

Я уселся на скамеечку в беседке, открыв книгу, быстро пролистал ее до конца – 512 страниц! – и прочел первые строки последней страницы:

Мы должны с удвоенным пылом встать на защиту победы и демократии, потому что победа и демократия сами собой не наступят. Наше преимущество – это развитая, я бы даже сказал – исключительная, система демократических ценностей и убеждений, которую мы унаследовали от греков и совершенствовали на протяжении тысячелетий. Однако на их стороне грубая сила. Они без колебаний уничтожат миллионы людей, даже если это будут их люди. История доказала нам, что жестокость иногда побеждает. И Советы снова пытаются напомнить нам об этой печальной, неприглядной истине – теперь уже на примере Афганистана. Мы должны приложить все силы к тому, чтобы Афганистан стал их Вьетнамом.

«Их Вьетнамом»? Что это значило? Это типа как «у нас всегда будет Париж»? Только когда люди говорят «Париж», они имеют в виду слоистые круассаны, и Эйфелеву башню, и речные прогулки по Сене вроде той, в которую отправляются Одри Хепберн и Кэри Грант в «Шараде», и хороший бокал сансера, и живописный Нотр-Дам, возле которого мим в берете и полосатой рубашке развлекает прохожих, играя на аккордеоне, и так далее, и так далее, и так далее. И видит Бог – про «Бога» это я образно, – я тоже верил в этот Париж! Париж, существовавший в той же мере, что и Бог. Но когда человек вроде Ричарда Хедда говорит «Вьетнам», и он, и большинство его читателей думают о напалме, и горящих девочках, и выстрелах в затылок, и толпах безликих людей в конусообразных шляпах и простых черных нарядах, которые при других обстоятельствах сошли бы в Париже за самый кутюрный кутюр. Короче говоря, «Вьетнам» – это война, трагедия, смерть и так далее и тому подобное, и как же, позвольте узнать, он хоть когда-нибудь будет означать что-то другое?

Когда за мной приехала тетка, я все еще глодал мосол этого вопроса. Еще столько костей было закопано в прошлом, мне всегда будет что погрызть. Я бы и хотел остановиться, честно, но у преступника вроде меня не было на это права. Будь я наказан за свои преступления, может быть, и получил бы право забыть прошлое. Проблема была только в том, что хоть меня и вполне непрерывно наказывали в исправительном лагере, но всего за одно преступление – за то, что я смотрел, как обученные ЦРУ южные полицейские насилуют коммунистическую шпионку, и даже не попытался их остановить. Тем временем прочие мои преступления остались без наказания: я предал Бона, помог ему убить упитанного майора, убил Сонни, а теперь еще и оказался причастен к кончине Битла, Урода и Уродца. Зато я наконец-то попросил прощения у Сонни и упитанного майора. Надо же с чего-то начинать. Но если это начало, то какой будет конец?

Тетка подъехала к воротам «Райского сада» в очаровательном итальянском кабриолете, который ей одолжил ППЦ. Хорошо, когда есть богатые друзья и покровители, сказала она. Я рассказал ей, что мое лечение оплатил мой очень щедрый Шеф, которого здорово напугал мой нервный срыв – ложь, которая почти могла сойти за правду. Я нервничал, и я сорвался. И как ты себя чувствуешь? – спросила она, когда мы отъезжали от «Райского сада».

Я обернулся посмотреть на каменный деревенский дом, который уже несколько десятилетий служил «Райскому саду» конторой, и с тоской вздохнул. Лучше, чем в «Райском саду», я не жил никогда, и для того, чтобы жить здесь, нужно было всего-навсего умереть. Чувствую себя прекрасно, сказал я, но по ее лицу было видно, что она мне не поверила, и я с жаром принялся объяснять: я семь недель ничего не делал. Эти семь недель для меня прошли как семь месяцев…

Может, тебе все-таки лучше жить у меня? Не уверена, что эта твоя работа в ресторане идет тебе на пользу. Или жизнь с Боном. Что же тут хорошего, если у тебя был нервный срыв. Спать будешь на диване, за жилье платить не надо.

А твоя комиссия за гашиш?

Ее будешь платить, как раньше, пока продаешь гашиш моим друзьям. А в остальном – учись дальше, сосредоточься на французском. Она посмотрела на книгу – «Черная кожа, белые маски», – лежавшую у меня на коленях. Ты что, прочел это на французском?

Прочел, ответил я. У меня теперь очень хороший французский, почти на том уровне, каким он был, когда я окончил лицей.

Тогда у тебя был школьный колониальный французский. Даже не надейся стать французом без идеального французского. Ведь и в Америке, если ты говоришь на идеальном английском, но выглядишь как мы с тобой, ты все равно не американец, верно?

С ее аргументами было трудно поспорить, но я все равно сказал: а ты считаешь себя прямо француженкой? И что, белые люди считают тебя француженкой?

Ну конечно я француженка! Мы ведь не то что американцы, вот кто настоящие расисты. Посмотри, как они обращаются с чернокожими людьми. Рабство! Линчевание! Сегрегация! Насилие! Они вечно там будут гражданами второго сорта. Господи, как же плохо, наверное, быть черным в Америке. Потому что в Америке ты всегда будешь черным. Как теперь модно говорить? «Афро-американец»? Представь, каково это, жить, когда тебя переехало дефисом. А здесь любой может стать французом. Надо только хотеть стать французом. Надо смотреть в зеркало и видеть там француза, а не азиата и не человека какого-то там цвета. Ты хочешь стать французом?

Я ответил не сразу. Один я, разумеется, мечтал стать французом, тот самый я, что не мог ничего с собой поделать и истекал слюной при виде нежного ломтя фуа-гра. Я мог бы быть французом, признай меня отец своим сыном, но он отрекся от меня, и это отречение немногим отличалось от забывчивости, без которой нельзя наслаждаться фуа-гра, ведь если бы мы видели, как его делают, как фермер насильно кормит гуся зерном через воронку, пока у того чуть не лопается печень, то, наверное, не так любили бы этот деликатес, у которого, как и у многих деликатесов, солоноватый привкус страданий. И все равно мне хотелось сказать: да, правда, да-да-да…

Ты хочешь стать французом? Вот она, рука французской культуры и цивилизации, которую протягивает мне тетка, живое воплощение того, кем могу быть я, того, что сулит мне Франция. Надо только сказать…

Нет, сказал я. Нет.

В этом и вся проблема.

Разумеется, я и был проблемой. Я всегда был проблемой. Когда я смотрел в зеркало, то не видел там ни француза, ни американца, ни вьетнамца. Нет, я не был нацией. Я был никем, отрицательной величиной в лучшем случае, ублюдком – в худшем. Я черпал мужество у Фанона, писавшего с позиций негра, который тоже был своего рода ублюдком, по крайней мере с точки зрения негрофобов. Его дилемма была и моей дилеммой: «Стоит мне увидеть в чернокожем символ греха, я ловлю себя на ненависти по отношению к неграм. При этом я признаю, что я чернокожий. Существует две возможности избежать этого конфликта. Я или требую от окружающих не обращать внимания на цвет моей кожи; или же, наоборот, хочу, чтобы они заметили его». Негр не может отрицать, что он негр, так же как и я не могу отрицать того, что я ублюдок.

При капитализме, утверждал Маркс, люди начинают отдаляться от самих себя, так что даже средний класс чувствует себя несчастным, несмотря на все свое богатство, но люди с небелой кожей – и я причисляю себя к таковым – отчуждены от самих себя дважды, потому что их опыт жизни при капитализме и его танцевальном партнере, колониализме, усугубляется расизмом. Избавиться от этого отчуждения можно одним-единственным способом, который придумали не негры и не ублюдки, а настоящие ублюдки, расисты и колонизаторы, свалившие на жертву вину за обстоятельства, созданные их мучителями. И способ этот – «стать выше абсурдной драмы, разыгрываемой вокруг меня другими, отклонить два вышеупомянутых, в равной степени неприемлемых условия и, отталкиваясь от человека, устремиться к всеобщему».

Да! Я тоже был всеобщим человеком, и суть моей всеобщечеловечности в том, чтобы быть мной и всецело мной, даже если я совсем больной, и потом, разве не этого как раз и хотят французы? Французам наше общее прошлое виделось прискорбной исторической случайностью, романтической историей любви, которая плохо закончилась, что верно лишь наполовину, в то время как для меня наше прошлое – это совершенное ими преступление, что верно на все сто процентов. Только кому же вы поверите? Насильнику или порождению насилия? Цивилизованному человеку или ублюдку?

Надеюсь, ты все-таки ко мне переедешь, тем временем продолжала тетка. Только хочу предупредить, у меня сейчас кое-кто живет, это буквально на пару дней.

Дай-ка угадаю. Тут пятьдесят на пятьдесят. Это наш друг доктор Мао?

Нет.

ППЦ?

Я же говорила, что ты консервативен до тошноты. С ними я просто сплю, могу оставить на ночь, но жить бы не пустила. Я вас с ней познакомлю на празднике.

Моя тетка не переставала меня удивлять, так что я уже даже не удивлялся.

Покрутившись по кварталу с улочками еще более узкими, чем ум среднестатистического француза, мы наконец припарковались за углом от Дворца взаимности, где и должно было состояться представление в честь праздника Тет. Свернув на рю Сен-Виктор, мы увидели, что перед дворцом собралась шумная толпа, десятка два или три человек, судя по виду – вьетнамцев, которые утверждались в своем францужестве или воображаемом францужестве, коротая время за самым популярным французским времяпрепровождением – уличным протестом. Они держали плакаты с надписями «КОММУНИЗМ – ЗЛО, ДОЛОЙ КОММУНИЗМ, ХО ШИ МИН – УБИЙЦА», и т. д., и т. п., и бла-бла-бла. Эти и другие лозунги они выкрикивали по-вьетнамски, а заходившие во дворец люди сдержанно переговаривались на французском. От протестующих веяло каким-то je ne sais quoi, выдававшим в них недавних беженцев. Может, все дело было в мужских брюках, собиравшихся гармошкой в районе щиколоток, из-за чего их пыльные туфли становились только заметнее? Или в немодных стрижках женщин, с челками лопатой?

Oh là là, пробормотала тетка, которая, думаю, хотела сказать, что как-то неудобненько, когда столько вьетнамцев собираются в одном месте, и не ради того, чтобы благопристойно припасть к своим корням, то бишь поесть или поучаствовать в культурном празднике, а ради того, чтобы пошуметь. Во Франции вьетнамцы не шумели. Вьетнамцы шумели во Вьетнаме или в Америке. Люди вьетнамского происхождения во Франции были тихими, незаметными, очаровательными и, главное, безобидными. Они были повыше классом – по крайней мере, до сих пор, – воображая себя французами (в своем лучшем ассимиляционном виде) или изгнанниками (в худшем, индивидуалистическом). Но от этой вульгарной толпы беженцев ни ассимиляцией, ни индивидуализмом даже не пахло.

Коммунисты! – крикнула какая-то женщина, указывая на нас. Попрошу, я экс-коммунист, хотел сказать я, но воздержался. Тетка же, напротив, ткнула в нее пальцем в ответ и сказала: коммунизм объединил и освободил страну. Дай вам волю, страна так бы и осталась расколотой надвое, а теперь вы пытаетесь расколоть нас своим антикоммунизмом.

Ах ты, сука тупая!..

Сама тупая сука, корова ты жирная!..

Нельзя одновременно быть и сукой, и коровой, но вряд ли ублюдку стоит на это указывать. Я затащил тетку во дворец, не понимая, то ли она вдруг стала настоящей вьетнамкой, то ли просто повела себя как настоящая парижанка, потому что представители обеих культур грубили как дышали.

Какой стыд, пробормотала тетка, едва мы вошли. Что за люди!

И правда, пробормотал я в ответ, и тут из толпы, собравшейся на фуршет перед представлением, выбрался председатель Союза. Он был заметно взволнован. Моя дорогая, спросил он тетку, с которой они уже были знакомы, кто все эти люди?

Эти люди – наш народ, хотел сказать я, но это было не совсем правдой. Протестующие у дворца считали себя вьетнамцами, просто так вышло, что они оказались во Франции, а люди во дворце считали себя французами, просто так вышло, что они связаны с Вьетнамом. Если варианты только такие, то быть ублюдком, похоже, не так уж и плохо. Я заметил Бона, который всегда принимал мою ублюдочность. Он отирался в углу, замаскировавшись под человека: свежевыбритое лицо, причесанные волосы, вполне пристойный серый двубортный костюм с подплечниками, за который, скорее всего, надо было сказать спасибо Лоан. В прошлый раз он так хорошо выглядел – или так нервничал – еще до падения Сайгона, когда Линь заставляла его одеваться по-взрослому.

Твою рожу больше с жопой не перепутаешь, сказал Бон вместо приветствия.

Да и ты похож на нормального человека, ответил я.

Да? Зато чувствую себя хреново. Я должен быть на улице, вместе с Содружеством.

С Содружеством?

Содружество свободного вьетнамского народа. Они решили, что не позволят коммунистам Союза говорить от лица всех вьетнамцев. Я должен протестовать вместе с ними против этих людей, а не торчать тут, притворяясь, что мы с ними друзья.

Я заметил Лоан и сказал: ты делаешь это ради Лоан, а не ради себя.

Он поморщился и умолк, когда к нам подошла Лоан, одетая в шелковый красный аозай и штаны из желтого шелка – цвета антикоммунистического флага (если посмотреть на них одним взглядом) или цвета коммунистического флага (если посмотреть другим взглядом). Однако в любом случае, одевшись в эти цвета, молодая женщина стала похожа на стройных дев, символизировавших нашу страну на лаковых картинах и перламутровых гравюрах, которые есть почти в каждом доме и уж точно в каждой сувенирной лавке. Бон просиял и нежно улыбнулся, отчего мне даже стало как-то не по себе, ведь Бон, которого я знал и любил, был меланхоличным убийцей. Дорогой, сказала она, дорогая, ответил он, и тут уж я совсем растерялся, вот уж и вправду какой этот мир все-таки странный, если Бон может найти любовь, а я, человек, который регулярно влюбляется раз в пару месяцев, не могу. Лоан пригласила меня на ужин к себе домой и повторила приглашение несколько раз с большой теплотой. Ее гостеприимность меня тронула, я вспомнил о человечности – не только ее, но и своей.

Почту за честь, сказал я.

Ты прекрасно выглядишь, сказала она на прощание и пошла встречать друзей, которые пробрались через толпу протестующих. Даже если один я знал, что она лжет, другой я хотел ей верить. Может быть, я вот так возвращался к человечности – на ощупь, опираясь на маленькие проявления доброты. Бон испортил мне все настроение, прошептав «дай я тебе кое-что покажу», и вытащил из внутреннего кармана пиджака фотографию. Вот фото ублюдка.

Я было подумал, что он имеет в виду меня, но на фотографии был другой человек, мужчина в коричневой фетровой шляпе, синем пальто и… белой маске. В отличие от смеющихся и плачущих масок комедии и трагедии, его маска была гладкой, безликой и ничего не выражающей и, за исключением небольших прорезей для глаз и рта, закрывала все его лицо. В кадр попала проходившая мимо женщина, которая с тревогой и удивлением оглядывалась на человека в маске. Зато не отшатнулась в ужасе от человека без лица.

Думаешь, это он? – спросил я, обводя снимок пальцем.

Я знаю, что это он. Он выходил из посольства. Я днями и ночами сидел в кафе напротив, его дожидался. Хотел за ним проследить, но он сел в такси, а я не смог поймать машину. По-моему, он живет в посольстве и редко оттуда выходит. Пойдем в туалет.

Иди, мне не надо.

Пойдем в туалет.

Я пошел за ним, то и дело останавливаясь, чтобы поздороваться с представителями союзной богемы, которые стали горячими поклонниками гашиша и лекарства. Студенты, юристы, зубные врачи и все остальные врачи, и не только они, все – уважаемые люди, которым тоже нравилось – втихомолку – расширять свое сознание.

Нельзя все время этим заниматься, сказал Бон в туалете. У тебя нет будущего.

Кто бы говорил.

Когда я убью человека без лица, то завяжу, сказал Бон. Уволюсь.

Из банд не увольняются, сказал я, безнадежно надеясь сменить тему разговора. И Шеф хочет, чтобы ты убил Мону Лизу.

Это ладно, он заслуживает смерти после того, что он с тобой сделал. Но когда я его убью, то отойду от дел.

Думаешь, Шеф тебя отпустит?

Он знает, что, если не отпустит, я его убью.

Ты так ему и сказал?

Таким, как мы с ним или как Ронин, и говорить ничего не нужно. Нужно просто внимательно поглядеть в глаза. Это таким, как ты, надо говорить. Ты помрешь, если нельзя будет говорить. Не будешь знать, чем заняться. А так, если поможешь мне убить человека без лица, хоть сделаешь что-то полезное. Плохо, конечно, что он сегодня не пришел.

Про себя я вздохнул с облегчением, а вслух сказал: не знал, что он мог приехать.

Посол же приехал.

Вообще-то у человека без лица нет лица, вряд ли он ведет активную светскую жизнь. Зато ты всегда можешь убить посла.

Тогда у меня не будет шанса убить человека без лица.

Если ты убьешь человека без лица, у тебя не будет шанса убить посла.

Ладно, ты меня подловил, пожал плечами Бон. Ну да, я хочу отомстить. И что с того?

По существу – ничего. И еще, если опять же говорить по существу: как ты убьешь человека без лица, если он почти не выходит из посольства?

У меня есть план.

Еще один? Мое сердце забилось немного быстрее. И когда ты мне собирался рассказать об этом плане?

Вот сейчас и рассказываю. Он вытащил из кармана пиджака конверт. Внутри лежали два билета на «Фантазию VIII» – живое выступление в Париже, после выступления – вечеринка в «Опиуме». Развернув лежавший в конверте буклетик, я сразу увидел ее, единственную женщину, в которую мне не следовало влюбляться: голова чуть запрокинута, волосы развеваются, красные губы слегка раздвинуты, обнажая лишь самый краешек белых зубов и, может быть, только может быть, кончик языка. Мое тело до сих пор помнило прикосновение этого языка. Лана. Два слога, два шажка моего языка вниз по нёбу. Л-л-ла-на! Так я выкрикивал ее имя, когда мы занимались любовью, или сексом, или совокуплялись, или сношались, а может, и делали все сразу и одновременно, много лет тому назад. Лааааанннннаааааа!

Ого, сказал я.

Вот именно что ого. Повидаешь в «Опиуме» свою давнюю любовь. А может, и раньше, если она согласится на приватное мероприятие.

И какой план?

Наш человек без лица уже и без того насмотрелся праздников Тет. Он не праздновать Тет в Париж приехал. Не знаю вообще, зачем он сюда приехал. Но «Фантазию» он посмотрит.

Потому что он любит поразвлечься?

Потому что он вьетнамец. Все вьетнамцы Парижа придут на это шоу, даже те, которые считают себя французами.

Даже коммунисты?

Этим-то давно не показывали хороших зрелищ. Он улыбнулся. А этому коммунисту – и подавно. Комиссару. В лагере ходили слухи, что комиссар-то с гнильцой. Любит западную музыку. Поп, рок. Баллады. Всякое желтушное говно.

Я кивнул. Это была правда. Всяким желтушным говном была моя коллекция пластинок, которую я отдал Ману перед отъездом из Сайгона, где, помимо всего прочего, имелись записи Элвиса Пресли, The Platters, Чака Берри и, конечно же, The Beatles и The Rolling Stones. Ман притащил мои пластинки в исправительный лагерь, хотя мне их там ни разу не довелось послушать. Но я ни словом не обмолвился о своих драгоценных альбомах. Вместо этого я сказал: а что будет с тобой и Лоан, если тебя поймают? Лоан, может, и не коммунистка, но она уж точно левачка. Сочувствующая. Иначе не оказалась бы под одной крышей с послом. А тогда и ты…

Насчет Лоан ты не переживай, огрызнулся он.

Я задел оголенный нерв, сам того не желая, просто слишком много нервов оголилось. А может быть, какая-то часть меня – скажем так, другой я – и хотела поиграть на этих нервах?

Говорю же, я завяжу. Прикончу человека без лица, а потом женюсь на Лоан.

Я так опешил, что даже не знал, как реагировать еще на один план, который он скрыл от меня. Увидев, какой эффект на меня произвело его заявление, Бон улыбнулся и для пущего удовольствия вытащил из-под пиджака пистолет, спрятанный сзади, за поясом. Это был не тот пистолет, из которого он потом будет в меня целиться, а револьвер Моны Лизы, из которого я себя убил! Держи подарочек, сказал он, протягивая мне револьвер. Он привычно лег мне в руку, и тяжесть его тоже была привычной. Револьвер весил столько же, сколько весит душа, или пять душ, а может, даже три, четыре или шесть миллионов душ. А что? Ведь мертвые души весят всего ничего.

Глава 13

Мы пошли за кулисы – переодеваться в костюмы для первой сценки, где мы изображали крестьян. В реальной жизни такие наряды будут в лучшем случае грязными и мокрыми от пота, в худшем – штопаными лохмотьями. Но у нас тут было официальное культурное представление, а не реальное, поэтому наши коричневые рубахи и черные штаны были опрятными, чистыми и сухими – как и наши босые ноги. Облачившись в костюм, я занял свое место у края сцены вместе с другими танцорами, а на сцену выскочил председатель. Его речь тянулась вдвое дольше нужного, потому что говорил он на двух языках, и я уже стал задремывать, когда он наконец сказал все, что хотел, об истории Союза, о важности вьетнамской культуры, о том, как благодарны вьетнамцы Франции, промолчав, правда, о протестующем на улице Содружестве. Но тут он дал слово вьетнамскому послу, и я чуть было не заорал в голос. Посол стал и дальше заталкивать в глотку публике суфле из билингвальных клише со взбитыми сливками обильных комплиментов, толстым слоем которых он обмазал французскую культуру. Нужен был подлинный талант, чтобы, истратив столько слов на двух языках, не сказать ничего.

К этому времени мои бедра уже беззвучно рыдали, как и остальные части тела, потому что все мы, крестьяне, сидели на корточках, в позе, которой уже не одна тысяча лет, но в которой я, европеизировавшись, не сидел уже очень давно. Может, я, ублюдок, был генетически не приспособлен к тому, чтобы сидеть на корточках, не то что моя мать, она могла сидеть так с утра до вечера, пока разжигала огонь, готовила или приглядывала за детьми и младенцами, чтобы заработать немного денег. Тем временем занервничали уже и остальные крестьяне, которые были городскими французскими буржуа и вряд ли вообще ступали на унавоженную землю хоть какой-нибудь своей родины. Лжекрестьяне переминались с пятки на пятку, изо всех сил стараясь не морщиться, и когда посол наконец договорил свою речь, все мы разом приготовились вскочить на ноги. Но тут к микрофону снова вернулся председатель и сказал: теперь я бы хотел дать слово…

Я тихо застонал, а вместе со мной и остальные крестьяне, только Бон, который мог сидеть на корточках сколько угодно, что-то проворчал, и все. Председатель представил почетного гостя, «друга Вьетнама и вьетнамского народа» и «участника революционных событий мая 1968-го». Им оказался ППЦ, кто же еще. Тетка говорила, что он придет, чтобы сказать, как пить дать, давно заготовленную речь и отравить меня ботулизмом его гнилых идей. Он был мэром другого округа, но его округ, Тринадцатый, обживали все больше и больше вьетнамцев, все – ненавидящие коммунистов беженцы, среди которых, наверное, были и те, кто сейчас протестовал на улице. Для этих беженцев любой социалист тот же коммунист, только поприличнее одетый, не в красное, а в розовое, который так же верит в принудительное перераспределение богатства при помощи налогообложения, социальных выплат и социального государства вместо земельной реформы, трудовых коллективов и полицейского государства. С протестующими у него, конечно, ничего не выйдет, но он хотел выказать поддержку вьетнамцам другого идеологического пошиба и классом повыше, по крайней мере так сказала тетка.

Классом повыше? – переспросил я. Из уст социалиста это звучит очень иронично.

Французы вообще очень ироничны.

Как и все остальные люди, разве нет? Разве есть такие нации, которые, сказав что-нибудь высоконравственное, не совершают тут же какой-то подлости? ППЦ вышел на сцену как ходячий пример иронии, борец за народные права в костюме, который стоит столько, что на эти деньги можно накормить целую деревню. Народный избранник, обхаживающий чужой электорат. Может быть, он думал, что его речь убедит часть публики переехать в его округ и голосовать за него. А может быть, он следовал примеру Сартра, который, будучи убежденным радикалом, призывал помогать вьетнамским беженцам, спасавшимся от коммунизма. А может быть, ППЦ, как и всякий политик, не смог отказаться от главного политического вида спорта – попотеть под софитами.

Дорогие друзья, начал он. Я так рад, что могу быть сегодня здесь, с вами, на этом чествовании вьетнамской культуры. Наши народы – французский и вьетнамский – связаны давней историей, которая тоже заслуживает чествования. [аплодисменты] Вы уже давно – часть Франции, вы живое напоминание о том, как велика французская культура и как велика культура вьетнамская, которой французы не всегда отдавали должное. Придя во Вьетнам, мы не всегда вели себя подобающим образом. Колонизация, друзья мои, была ошибкой. Французам не следовало отнимать независимость у другой страны. [аплодисменты] Восстав против нас, вьетнамцы преподали нам урок, в котором мы остро нуждались. Но к наступлению 1968 года многие из нас – и я в том числе – оказались на правильной стороне истории, поддержав Хо Ши Мина. И вся Франция в едином порыве встала на сторону мира. Не буду лишний раз говорить о том, что мирные соглашения, покончившие с американским империализмом во Вьетнаме, были подписаны здесь, в нашем славном городе! Будем надеяться, что Вьетнам преподал урок и американским империалистам. В таком случае когда-нибудь и они поблагодарят за это мужественный вьетнамский народ! [аплодисменты] При всей прискорбности французской колонизации мы никогда не совершали тех зверств, на которые осмелились американцы. Мы оставили после себя культуру. И поэтому я надеюсь, что вьетнамский народ простил французов. Мы прибыли в Индокитай с добрыми намерениями. Мы принесли свободу, равенство и братство. [аплодисменты] Мы построили дороги. Мы вырыли каналы и осушили болота. Мы построили Сайгон. Мы основали лицеи и университеты, чтобы каждый мог получить образование и управлять страной, не только власть имущие. Мы воспитали художников, которые затем создадут великие шедевры, прославляющие Хо Ши Мина и его борцов за свободу. Но ни Хо Ши Мина, ни его союзников не было бы без Франции. Мы привезли во Францию вьетнамских студентов и дали им орудия, с помощью которых они и восстали – против нас! Короче говоря, все не так однозначно. И я знаю много вьетнамцев, которые рады жить во Франции, где они чувствуют себя как дома. Еще бы! Ведь Франция – это и есть ваш дом! Вы приехали домой! [аплодисменты] Ваше присутствие во Франции доказывает, что прошлое можно оставить в прошлом. Ваше присутствие здесь означает, что мы все французы. Ваше присутствие во Франции свидетельствует о величии нашей французской культуры. Да здравствует Республика! Да здравствует Франция! [аплодисменты]

Бедра у меня сводило ужасными судорогами, но я по-прежнему мог смотреть на все с двух сторон и потому видел, что ППЦ даже не то чтобы совсем не прав. А может, он и почти прав. Судя по бурным овациям, большая часть публики явно была с ним согласна. И с чего бы им возражать? Конечно, они тут чувствуют себя как дома! А все потому, что они, или их родители, или даже родители их родителей чувствовали себя как во Франции, даже живя во Вьетнаме! Вьетнамцы, которые приезжали во Францию и не чувствовали себя здесь как дома, возвращались во Вьетнам – сражаться за революцию, или их высылали из страны французы, подозревавшие, что те так до конца и не офранцузились. Это были вьетнамцы, так искренне верившие в свободу, равенство и братство, что они не замечали скобок, которые французы использовали вместо дефисов: «свобода, равенство и братство (но не сейчас, по крайней мере не для вас точно)». Обалдев от такого, эти революционеры становились неудобоваримыми вьетнамцами, они и сами не могли проглотить Францию, и их самих нельзя было проглотить. Что до вьетнамцев, оставшихся во Франции, так французская культура жевала и пережевывала их с самого Вьетнама. Во Францию они уже, как некоторые виды сыра, приехали размякшими и легкоусвояемыми, и эти качества передались их идеологически пастеризованным детям.

Культурное шоу, которое мы показывали – когда наконец, морщась, смогли стоять на затекших ногах, – предназначалось для массового потребления. Едкая и критичная культурная программа очень заинтересовала бы едкого и критичного человека вроде меня, но у меня довольно-таки своеобразные вкусы. Для большинства людей культурные шоу – это диорамы, демонстрирующие обоюдное гостеприимство, а вовсе не любовное насилие или насильственную любовь, характерные для демонстрации силы – культурного шоу Франции в их колониях. Для нашей же экстраваганцы сценарий писал председатель, поэтому она, возможно, была слегка автобиографичной, ну или, по крайней мере, не совсем фантастической. То была история любви, рассказанная сквозь ностальгический туман преуспевающим врачом средних лет, – о юноше из бедной деревенской семьи, который благодаря упорному труду и великодушной французской системе образования получает стипендию для обучения во Франции, где он благодаря упорному труду и великодушной французской культуре становится врачом, который благодаря упорному труду и великодушию французской семьи располагает к себе располагающую к себе французскую (белую) девушку, которая благодаря упорному труду и великодушию французских гастрономических традиций сохраняет стройную французскую фигуру, родив и вырастив двух прелестных французских детей, которые без каких-либо проблем становятся французами, несмотря на их смешанное происхождение. Конец.

О, как мне хотелось такой жизни! А кому бы не захотелось? Она была гораздо лучше той, которую прожила моя мать. Они с будущим врачом были примерно одного возраста, но ей досталась совершенно другая версия деревенской жизни на севере. Девочкой она чуть не умерла от великого голода, опустошившего север, – тогда он унес жизни миллиона человек, притом что население всей страны было, наверное, миллионов двадцать. Миллион человек! Столько людей, и такое парадоксально незапомнившееся событие. Все они умерли, не оставив после себя фотографий, чтобы мир, ну или хотя бы Вьетнам, не забывал о том, что сделали наши японские оккупанты во имя Великого Восточноазиатского Сопроцветания и что помогавшие японцам французы сделали, быть может, ради свободы, равенства и братства, а может, просто ради коллаборационизма. В двадцатом веке коллаборационизм стал самым тяжелым грехом французов, которые только и могли, что мямлить это слово, перекатывая во ртах голышики его слогов. Алжирцы, правда, наверное, не согласятся с тем, что коллаборационизм – самый тяжелый грех, по сравнению-то с откровенным геноцидом, который у них устроили наши общие французские колонизаторы. Но кого волнует мнение алжирцев? Да и вообще, кого там волнует и наше мнение, тем более что мы, как и все мертвые, по своему обыкновению промолчим. Я живу среди мертвых, невидимой пулей мне вышибло мозги. И все равно я не вижу мертвых. Я вижу только то, что мне дала мать, исчезнувшие, умершие вместе с ней фотографии – фотографии мертвецов в полях и лугах, скелетов, обтянутых кожей, кутающихся в одежды, которые перед смертью стали им совсем велики: соседи, младенцы, друзья детства. А кто спас ее? Мой француз-отец! Он дал ей рис, тот самый рис, что наши японские правители велели своим французским подельникам придержать в резерве ради военных нужд Японии. И если мой отец, колонизатор-коллаборатор, мог и жаловаться на то, что вместо хлеба ел рис, то моей матери после нескольких недель голода рис показался самой прекрасной едой в жизни. Отец сначала давал ей по нескольку ложек риса в день, чтобы ее усохший желудок снова привык к пище, затем стал кормить кашей. Моя бедная мамочка была чудом, двенадцатилетней сиротой, которая во время голода осталась одна на свете и выжила. Он меня спас, говорила она. Как тут не влюбиться, хоть он и был… Она не могла заставить себя сказать «священником» и поэтому всегда называла его «духовным лицом», а себя – его «служанкой». Два года спустя от слияния этих двух эвфемизмов родился я, семифунтовый осколочно-фугасный снаряд с взрывателем замедленного действия, который вывалился из ее бомбового отсека, чтобы однажды взять и – БУМ! Я и теперь вижу ее лицо, вечно доброе, вечно молодое, ведь она была моложе меня нынешнего, когда умерла. Помню, как я сначала остолбенел, а затем пришел в ярость, когда она рассказала, как отец кормил ее рисом, мать обнимала меня так, как ни одна женщина не обнимала меня ни до, ни после этого, и повторяла: прости его, сыночек. Я его простила. Без него у меня не было бы тебя, которого я люблю больше самой жизни. Прости своего отца, даже если это будет последним, что ты сделаешь.

Ты чего плачешь? – спросил Бон, когда мы ушли за кулисы.

Ничего, ответил я, вытирая слезы. Ничего-ничего.

После шоу и после того, как я стер с лица все выделения своей эмоциональности, я вытащил револьвер из уже и без того густонаселенного второго дна саквояжа, где он лежал между моим признанием и потрепанным, пожелтевшим экземпляром «Азиатского коммунизма и тяги к разрушению по-восточному» Ричарда Хедда. Револьвер я засунул себе за пояс, сзади, а не спереди, потому что всегда боялся, что он когда-нибудь выстрелит и убьет моих будущих потомков, пусть я и не планировал ими обзаводиться. Гашиш в кармане пиджака шепотком, в своей обычной манере, подсмеивался над моей логикой, зато револьвер оказался мужественным, молчаливым типом. Он отвлекал меня не разговорами, а тем, что давил на спину и копчик своей мрачной, прекрасной твердостью. Всякое оружие хочет, чтобы из него выстрелили. Этот револьвер не был исключением.

Один я слонялся среди гостей, собравшихся на вечеринку, пытаясь придумать, как остановить Бона и защитить Мана, а в это время другой я болтал с клиентами. С парой из них, врачом и специалистом по импорту-экспорту, я вышел на улицу, чтобы выкурить несколько особенно заряженных сигареток. С их помощью – да и не без помощи всех остальных моих клиентов – я распродал весь запас товара и договорился о будущих продажах, хоть меня это и не очень радовало. Когда я вернулся на вечеринку, меня подозвала к себе тетка, чтобы познакомить со своей новой подругой, которую я поначалу издали принял за мужчину. Она юристка, сказала тетка по-вьетнамски. Только что вернулась из Камбоджи.

Юристка, одетая в узенький серый костюм с узеньким черным галстуком, мне не улыбнулась. Я вскоре научусь не принимать это на свой счет, потому что она была настолько лишена чувства юмора, что даже дежурная улыбка ей не давалась. Зато она была очень красивой, ее лицо и коротко остриженные волосы состояли почти сплошь из прямых линий, так что в отсутствие улыбки у нее на лице изгибались лишь брови и веки. Так же как мы с теткой, она обреталась где-то в западно-восточном спектре и, скорее всего, была вьетнамских кровей, учитывая то, как прилично она владела нашим родным языком.

Из Камбоджи? Туда, наверное, сейчас просто так не поедешь.

Красивая и неулыбчивая юристка ответила: это была не туристическая поездка.

Ну да, я так и понял. А зачем тогда ездила?

Тетка и юристка переглянулись, тетка кивнула. Я навещала Пол Пота, сказала юристка.

Я и бровью не повел. К нему, наверное, сейчас просто так не попадешь.

К нему очень сложно попасть. Вьетнамская армия не пропускает к нему никого через Камбоджу, поэтому мне пришлось добираться через Таиланд. Он разбил лагерь в горах, возле границы.

Конечно же, вьетнамцы хотят его поймать и отдать под суд.

Его уже судили. Заочно. Догадайся, какой вердикт вынесли.

Виновен?

А ты знаешь, почему ему вынесли обвинительный приговор?

Потому что он виновен?

Потому что все заочные судебные процессы заканчиваются обвинительным приговором. Красивая и неулыбчивая юристка не могла посмеяться над моей наивностью, поэтому фыркнула. Хоть раз кого-то заочно признали невиновным? Эти суды не имеют никакого отношения к справедливости. Это морализаторские спектакли.

Вполне справедливо осудить человека, ответственного за смерть сотен тысяч своих соотечественников.

Откуда ты знаешь, что он ответственен за их смерти?

Тут я, признаюсь, разволновался. Я привык быть циничнее всех, пусть и неплохо скрывал свой цинизм под масками сердечного добродушия, тончайшей угодливости или интеллектуального превосходства – в зависимости от позиции собеседника. Кроме того, серьезная тема на столь приятном мероприятии выбила меня из колеи, тем более что сам я был под гашишным гипнозом.

Откуда ты знаешь? – повторила юристка, словно я был свидетелем, выступавшим в суде.

Я вспомнил Мадлен, рыдавшую на кухне в «Раю», и ответил: из газет. От камбоджийских друзей.

Разумеется, я не оспариваю, что погибли сотни тысяч человек. Но меня интересует истинная справедливость, а не простая, не фальшивая справедливость, которой хочет большинство. Из него сделали козла отпущения. Демона, на которого можно показать пальцем и сказать: это все он.

Но это же все он…

А он говорит, что не он. Сам он этих смертей не видел. Говорит, что его организация рассказывала ему совсем другую историю.

И ты ему веришь? И даже если веришь, разве это снимает с него вину?

Он заслуживает настоящего суда. Суд общественного мнения – это не настоящий суд. Вот взять хотя бы этих протестующих там на улице. Они идут против общественного мнения. Если сравнивать с Пол Потом, то здесь как раз обратный случай. Все считают Хо Ши Мина святым, все, кроме родственников тех, кого он убил, а я таких много знаю. Я анархистка и вот что тебе скажу: Хо Ши Мин стал святым, потому что убил всех своих врагов, и правых, и левых, и анархистов в том числе.

Я взглянул на тетку. А у тебя дома его фотография.

Она заметно расстроилась. Я не знаю, доказано ли это…

Он сначала избавился от всех своих вьетнамских соперников, а затем избавился от французов.

Я постарался припомнить все, что мне доводилось слышать о политических маневрах дядюшки Хо. Чистка, сказал я. Он зачистил своих соперников.

Чистка, повторила юристка. Будто слабительным. Очиститься самому и очиститься от противостояния анархистов вроде меня, а еще националистов, роялистов, троцкистов и идеологически нестабильных антиколониалистов. А знаешь почему? Слишком много сторон. Ему хотелось, чтобы сторон было всего две, тогда всем все сразу будет понятно – ты или за французов, или против них. И тем, кто против, лучше бы сразу понять, что единственно верный путь – это путь коммунизма. Ни один из живущих здесь коммунистов, социалистов или леваков никогда в этом не признается. Их, как и большинство, интересует только шкурная справедливость. Все они романтизируют вьетнамских коммунистов. Обеляют Хо Ши Мина, чтобы и самим тоже остаться чистенькими. Говорят о революционном правосудии, но это не настоящее правосудие. Для настоящего правосудия нужны настоящие адвокаты.

Она очень хороший адвокат, восхищенно сказала тетка. К прозе и идеям она всегда подходила с высокими редакторскими стандартами и с их же помощью судила о людях. Не так много адвокатов готовы защищать Пол Пота.

Или тебя, хором сказали мои призраки.

Как ты можешь защищать такого человека, как он? – спросил я, сорвавшись на визг. Даже если ты анархистка. Как вообще можно быть и адвокатом, и анархисткой?

Она пожала плечами, было понятно, что этот вопрос она слышала уже не раз. Как защищать то, что, по мнению многих, нельзя защищать? – спросила она. Да очень просто. Тому, что французы сотворили в Индокитае или Алжире, нет никаких оправданий, однако французы все время находят этому какие-нибудь оправдания. А то и просто обо всем забывают. Разницы никакой, принцип-то один и тот же: все, что делают наши враги, – это уму непостижимо, все наши действия совершенно справедливы. Оправдывая то, что, по словам других людей, не поддается никакому оправданию, я все больше и больше задумываюсь над вопросом, который должен задать себе каждый судья и каждый адвокат…

Как простить непростительное? – спросила тетка.

И можно ли вообще простить непростительное? – сказала юристка, метнув на тетку такой жаркий взгляд – который та ей вернула, – что я даже немного покраснел. Нет ничего сексуальнее, чем когда кто-то разделяет твои убеждения, для нашего мира это редкость.

В этот самый миг к нам подобрался человек с очень подвижными убеждениями – ППЦ. Я сразу напрягся, вспомнив, что он знает мою тайну, и то, что он вряд ли разговорится с Боном, которого он не знал, меня не слишком-то успокаивало. Озарив нас улыбкой, он сказал юристке по-французски: моя дорогая, читал про вашего нового клиента. Кампучиец!

Пол Пот.

Вот так проблемку он создал Вьетнаму, верно? ППЦ кивнул, соглашаясь сам с собой, и упер палец в подбородок, словно фотографируясь на обложку книги, я эту позу прямо терпеть не мог. Нет, вы подумайте, какая ирония! Вьетнамцы увязли в войне с партизанами. Камбоджа стала для Вьетнама Вьетнамом, вы не согласны?

Я наконец-то заметил официанта с подносом шампанского и схватил бокал, чтобы не сказать ненароком чего-нибудь обидного, например правды. Что хуже, страна-война или страна-клише?

А вы любите скандальчики, продолжал ППЦ.

Ничего подобного. Я люблю хороший судебный процесс.

И чтобы подзащитный был интересный. ППЦ взглянул на меня. А вы знаете?..

Знаю.

Тогда знаете, наверное, и про ее предыдущую скандально известную клиентку? Палестинскую террористку! В этой своей куфии она, конечно, неотразима!

Она борец за свободу, сказала красивая и неулыбчивая юристка. Государства – вот кто настоящие террористы. Кто убивает больше людей, борцы за свободу или государства?

Поправка принимается. В угоне самолета, конечно, есть что-то эффектное.

Вы со мной не ссорьтесь. Ведь и вам когда-нибудь может понадобиться адвокат.

Странно, что вы так резко выступаете против государства и при этом так верите в закон.

Закон – это всего лишь способ добиться справедливости. Неидеальный способ для неидеального мира.

Словесная перепалка продолжилась. Я прикрыл лицо банданой бессмысленной улыбки, надеясь, что она такая же загадочная, как улыбка Моны Лизы, которую я наконец-то лично увидел в Лувре и ушел в некотором недоумении. И это все? Как вообще можно не остаться разочарованным, увидев воочию самую известную картину западного мира? Я долго ее изучал, насколько это, конечно, можно было сделать в толкучке. Картина очень хорошая. Но был ли этот портрет лучше десятка других портретов в Лувре, среди которых попадались не менее загадочные лица? Или загадочность просто была европейским эквивалентом азиатской непроницаемости? Меня злило, что я не могу понять, из-за чего весь шум. Может, я просто невежда? С этим я мог смириться. Я думал о своей невежественности, дожидаясь конца разговора, и, когда ППЦ наконец принялся, вглядываясь в толпу, от нас отчаливать, я шагнул к нему. Он посмотрел на меня, так же пряча лицо за бессмысленной улыбкой, и я спросил: знаете такое место, «Рай» называется?

В его бессмысленной улыбке не прибавилось смысла, пока я, по-английски, sotto voce, расписывал ему «Рай». Я представлял себя таким, каким он видит меня, и для этого мне нужно было представить ППЦ, собрав его из деталек, которые я узнал от тетки и вычитал в газетах. Какой-то его предок принимал участие во всех знаменательных исторических событиях республики и всякий раз стоял за правое дело, то есть за левое – от штурма Бастилии до стояния на баррикадах вместе с участниками Парижской коммуны. Его дед вместе с Золя решительно выступил в защиту Дрейфуса. Его отец, лидер коммунистической партии, раскритиковал колонизацию Индокитая и участвовал в Сопротивлении. ППЦ был идеологически пожиже, этакий розé-социалист по сравнению с отцовским кабернетным коммунизмом. Он был не так революционно настроен, как доктор Мао или юристка-анархистка, однако и он швырялся булыжниками и получил свою порцию слезоточивого газа в мае 1968-го, хотя к тому времени его студенческие деньки в Сорбонне уже остались в прошлом. Еще он скандировал имя Хо Ши Мина, размахивая сразу и флагом Национального фронта освобождения, и красной книжицей Мао. В 1970-х его революционный энтузиазм вызрел в прагматичную выборную левизну, он встал на путь исправления, женившись на молодой женщине из богатой либеральной семьи, сколотившей состояние на мыле. У него было все, так что же он мог увидеть во мне, кроме человека, преданного не тем идеям?

Я был человечком, говорившим на иммигрантской версии его языка, языка страны, вобравшей в себя все лучшее из двух миров: прошлого, в котором она была имперской державой и грабила страны послабее под дулом пистолета, и настоящего, в котором она больше не была имперской державой и ей не надо было разбираться со всякими надоедливыми пустяками вроде москитов, малярии, общественного негодования и революций. Моим единственным преимуществом было то, что я говорил по-английски, или, точнее выражаясь, по-американски. Yippee! Yahoo! Yankees! Американский по-прежнему оставался имперским языком, а ППЦ, хоть и от всей души критиковал американский империализм, но втайне тосковал по французскому империализму, как тосковали о нем почти все французы внутри своего нутра, в сердцевинке своих сердец, в лаврах своего Лувра. Конечно, для антиимпериалиста лучше всего жить в империи, где можно пользоваться всеми благами империализма и при этом праведно против него восставать, как это часто бывало в Соединенных Штатах, но французы тут были на втором месте: антиимпериалист мог пожить в бывшей империи. Таким образом, ППЦ, слушая мой американский, слышал и язык американского империализма, и слабеющее эхо утраченного французского империализма. Я ему не нравился, но я делал именно то, что от ничтожества вроде меня и ожидалось, – взывал к его низменной природе, заманивая его в рай. Я уже просек, что он за человек, когда тетка рассказала мне, что он приставал ко всем ее привлекательным подругам. Ужас какой, сказал я, а она равнодушно ответила: он же француз. Несмотря на все свои недостатки, я никогда не изменял любовницам и не пытался соблазнить их подруг. Я верил в преданность, даже если эта преданность длилась не больше ночи. Преданность была принципом, а у ППЦ таких принципов не было.

Интересно, пробормотал он, – вокруг нас по-прежнему бурлила вечеринка. «Рай», говорите. Может, мы с вами когда-нибудь туда съездим. Наведаемся в это… интересное местечко.

Затем ППЦ ушел, но наживку он проглотил, Ронин был прав. ППЦ не станет покупать товар у меня напрямую, но его страсть к товару другого рода тянула его к прекрасным незнакомкам, к будоражащей новизне их обнаженной юности. То был другой тип кайфа, пусть и недолгого, но означавшего, что этой страсти можно предаваться гораздо чаще. Признаюсь, меня и самого такие вещи по-прежнему интересуют, но не весь я с собой согласен. Я сказал себе, что мне трудно сосредоточиться – еще бы не трудно, когда в уши тебе шепчет хор покойников, а стоит посмотреть в зеркало, как из-за плеча выглядывает коммунистическая шпионка. Делать нечего, оставалось только не смотреть в зеркало.

Ночевал я на диване у тетки, и меня очень тревожили звуки, доносившиеся из теткиной спальни. Даже в два часа ночи тетка с юристкой вели себя довольно шумно, пока я лежал в темноте, так и не сняв ни брюк, ни рубашки. Я натянул одеяло до самого подбородка и стал думать о том, как Бон убьет Мана, как я занимался сексом с Ланой, все это время с легким ужасом вслушиваясь в то, что творилось за теткиной дверью. Из-за этой двери и раньше раздавались всевозможные звуки, когда там бывал ППЦ или доктор Мао, но те звуки были приглушенными, знакомыми. Источником звуковых пертурбаций обычно выступала скрипевшая теткина кровать, диапазон которой менялся в зависимости от гостя. ППЦ спринтовал или галопировал, изо всех сил мчась к месту назначения; доктор Мао был фланером, изредка он ускорялся, но чаще всего просто слонялся из стороны в сторону. ППЦ кончал горловым всхрипом, ставя восклицательный знак в конце Истории! Доктор Мао закруглялся затяжным медитативным выдохом, многоточием, указывавшим на неизвестное, еще не наступившее будущее… Тетка же редко издавала какие-то звуки, разве что тихо постанывала да тяжело дышала. Теперь же, судя по акустическим свидетельствам, она вела себя как зритель на спортивном соревновании, то и дело подбадривая хорошего игрока. Она, наверное, смотрела футбол, потому что пару раз я слышал, как она кричала ГООООООООООЛЛЛ, ну или что-то в этом роде. Поначалу звуки, которые издавала она и ее мужчины, мне мешали, но вскоре меня куда больше стали занимать ее молчания. Однажды я даже засек на часах, сколько времени прошло между одним вырвавшимся у нее звуком и следующим, – четыре минуты тридцать две секунды, на тридцать третьей секунде она наконец что-то пробормотала. Почему она молчала? О чем думала? Что чувствовала? Из этой плодородной тишины у меня в голове разрослась удручающая лоза, и ее побеги как бы намекали, что, быть может, и я за время моих многочисленных контактов с женщинами не услышал каких-то молчаний… потому что слушал только себя.

Через силу слушая, как тетка мгновенно реагирует на красивую и неулыбчивую юристку, я вдруг почувствовал, что ни во что больше не верю. Когда женщины говорили мне, что я лучший, что это все – лучшее, что с ними случалось, или хотя бы что им все очень понравилось, – они действительно так думали? Что там мне сказала Лана в наш с ней посткоитальный миг? Это было просто великолепно! А если она лгала? Что, если у нас с ППЦ и доктором Мао куда больше общего, чем мне казалось? Я думал, что моя тетка просто не из тех, кто во время секса выражает свои чувства вербально. Но нет! На все происходившее за дверью тетка отзывалась ономатопеей удовольствия, отчего мне делалось ужасно неловко. Почему меня это не заводило? Секс был фееричный, красивая и неулыбчивая юристка профессионально разложила тетку. Вот и мне следовало бы возбудиться!

Даже когда они перестали забивать голы и крики поутихли, звуки – правда уже другого рода – все равно доносились из спальни. Чем же таким загадочным они там заняты? Неужели они… общаются? Хоть я и не слышал, о чем говорили, удивительнее всего было то, что они вообще о чем-то разговаривали. Я мог по пальцам пересчитать, сколько раз я post coitum разговаривал с лежавшей у меня под боком красоткой. Ну, конечно, я мог сказать какие-то вежливые слова, похвалить за хорошо проделанную работу, но чтобы прямо разговаривать? О чем? Что две женщины могут столько времени обсуждать? Я вслушивался изо всех сил, но это так и осталось для меня тайной. Я больше не мог подслушивать, спать я тоже не мог, поэтому, включив свет, принялся за единственное доступное мне чтение, «Восточные истоки империи зла». Мои расчеты оказались верными, книга отвлекла меня от настораживающей беседы, которой я не слышал. Во-первых, там было оглавление, с названиями глав вроде «Америка: сила добра», или «Кулак власти, рука дружбы», или «Свободе стены не помеха», или «Ислам: преданный союзник в борьбе с коммунизмом». Английский акцент Хедда звучал у меня в ушах с нашей единственной с ним встречи, когда Генерал затащил меня к нему в надежде, что привлечет его на свою сторону и тот поможет Генералу отвоевать нашу родину. Хедд, великий ученый муж. Хедд, международный обозреватель. Хедд, друг мировых лидеров. Хедд, крупная рыба в мутных водах вашингтонского мозгового центра. И даже Хедд-рыцарь! В справке об авторе был указан титул – он сэр Ричард Хедд!

Я открыл последнюю страницу, потому что любил узнать, чем закончится триллер, перед тем как начать его читать, а книга Хедда явно принадлежала к этому столь презираемому всеми жанру. В основе захватывающей истории лежала великая борьба между коммунизмом и демократией, служившей просто-напросто эвфемизмом для капитализма. Как и во многих триллерах, тут не было никакой интриги, потому что хорошие ребята обычно никогда не проигрывают, даже если кого-нибудь из них и убьют по ходу сюжета. Тут мой взгляд упал на заключительные слова книги, и последнее предложение огрело меня по голове как бумерангом.

Азиаты считают человеческую жизнь ценной, но для уроженца Запада она бесценна.

Это же мои слова! Я сказал их Хедду в присутствии десятка свидетелей, от Генерала до Конгрессмена, и еще целого клана белых мужчин, разодетых во фраки и враки. Как эти слова тут очутились? Как оно часто бывает, во всем было виновато дешевое шампанское, которое даже шампанским не было, потому что его делали в Калифорнии. Хедд протянул мне бокал деклассированного американского пойла и сказал: надеюсь, вы не будете на меня в обиде, молодой человек, если я использую ваш изящный оборот в своей следующей книге. Вы меня осчастливите, ответил я. Конечно, я солгал, потому что меня много что могло осчастливить, но только не он, однако во мне говорила то ли азиатская непроницаемость, то ли простая вежливость. Но, как бы там ни было, мое согласие подразумевало, что если мои слова будут использованы, то только от моего имени. Однако вот они – превратились в слова сэра Ричарда Хедда, а от меня и следа не осталось. Моя беспомощная ярость – вот единственное оправдание тому, что я снова потянулся за лекарством, которое если и не улучшило мое самочувствие, то по крайней мере заглушило все чувства.

Когда я проснулся, солнце тыкалось в занавески, а во рту ощущался мясной привкус экзистенциального кризиса, щедро присоленный паникой. Едва я спустил ноги на ковер и попытался встать, как превратился в дезориентированного, пошатывающегося от головокружения азиата. На кухне был почти готов куний кофе, а из теткиного магнитофона доносилась совершенно неуместная песня Франсуазы Арди «Tous les garçons et les filles». (Должен признать, что Арди – явный симптом французской цивилизации.) Юристке достался почетный халат, который выдавали всем теткиным любовникам, а сама тетка, в тюрбане и шелковом пеньюаре, превращавших ее в парижскую куртизанку, нежилась на диване, дожидаясь, пока юристка сварит кофе, черный, как пустота у меня внутри.

Куний кофе? – переспросила юристка, прочитав этикетку.

Тетка, которая берегла этот кофе для «особых случаев», сказала: этот кофе для таких, как ты.

Красивая и неулыбчивая юристка наморщила нос, и в прежде темном кинозале моего сознания замелькали непрошеные кадры: тетка с юристкой, слившиеся в экстазе на кованой теткиной кровати. Мы сидели в креслах по бокам от дивана, на котором возлежала тетка, и за кофе с выпечкой обсуждали недавно виденные ими фильмы, возможность реставрации коммунизма и трудности, с которыми СССР столкнулся в Афганистане. Эти женщины были явно влюблены или по меньшей мере испытывали друг к другу сильное влечение. Я, конечно, радовался, что ППЦ и доктору Мао было далеко до красивой и неулыбчивой юристки. Но с другой стороны, они были мужчинами, я был мужчиной, и если мужчинам не находилось места в этой странной новой любви, значит, и мне там места не было? Но поднимать эту тему не стоило. Поэтому я заговорил о Хедде.

«Всепроникающее исследование выдающегося члена научного сообщества», читала тетка надпись на задней обложке. О-хо-хо. Члена!

Юристка засмеялась, а я не понял, что тут смешного. От тетки, похоже, не укрылось мое недоумение, потому что она прибавила: я бы скорее оценила, если б автора назвали вагиной. Ведь авторы сплошь и рядом – и это почти всегда мужчины – говорят о книгах как о детях, которых они родили. В таком случае гораздо уместнее будет называть их вагинами.

Но ведь таким образом мы отметаем всех авторов, у которых… ну… сама понимаешь, нет вагины.

Тебя же ничего не смущает, когда мы отметаем авторов, у которых нет члена, сказала юристка с легким отзвуком судебного разбирательства в голосе.

Я всегда думал, что «член» – это, ну знаешь, как… фигура речи? Или какой-нибудь там, не знаю, член предложения? Что-то, что используют для… членораздельности?

Всегда приятно, когда фигура речи работает в твою пользу, да? – заметила тетка.

Сгорая со стыда из-за всех этих разговоров о «вагинах» и «членах», я сменил тему. А что вы скажете об этой фразе? Я раскрыл книгу на последней странице и прочел им ключевую строку: «Азиаты считают человеческую жизнь ценной, но для уроженца Запада она бесценна».

Тетка застонала, а юристка фыркнула. Как это там называется? – сказала юристка. А, вспомнила. Он не просто Хедд, он скинхед.

Мы все расхохотались, я смеялся громче всех, потому что эта шутка до меня дошла. Наконец хоть кто-то разделил мое негодование! Вот только негодование у нее вызвали мои же слова. Я тогда высказался иронично, но если меня процитировал скинхед, то я в таком случае кто?

Ох уж эти мужики со своими заявлениями насчет всего мира, сказала юристка. Как будто в политике самое важное – государства, войны и армии. Я тебе, даже не заглядывая в его библиографию, скажу, что он как пить дать ссылается только на мужчин. Ну, может, за одним исключением. Ханна Арендт.

Я открыл библиографию, и действительно, там нашлась Арендт, «О революции». При беглом изучении остальных пунктов других женских имен не обнаружилось. А на кого он должен ссылаться? – спросил я. Я не собирался с ними спорить, но тетка восприняла мои слова как вызов.

Сначала вы не пускаете женщин в политику, в правительство и в университеты, а потом, значит, спрашиваете, где же все женщины и на каких женщин нам ссылаться?

Ну, я…

Во Франции женщины право голоса получили только в сорок пятом году! Уже после моего рождения. У нас тут только-только средневековье закончилось! Вы, мужики, сами себе противоречите. Вот ты читаешь Маркса, Сезера и Фанона, вечно болтаешь что-то о капитализме, колониализме и расизме, но когда ты в последний раз читал книгу, написанную женщиной? Когда ты в последний раз произносил слово «сексизм», «патриархат» или «фаллос»? Да зачем я вообще что-то спрашиваю? Твое признание не то чтобы l’écriture féminine, знаешь ли. Господи, да Элен Сиксу от тебя бы мокрого места не оставила. Тетка встала и подошла к книжному шкафу, я же сидел и помалкивал, чтобы не признаваться в том, что в жизни не слышал ни про Элен Сиксу, ни про l’écriture feminine. Вернувшись с книгой, тетка сказала: Симону де Бовуар ты хотя бы читал, так?

Ну еще бы! – с притворным возмущением соврал я и процитировал единственную фразу, которую вроде как приписывали де Бовуар: «Нужно быть женщиной, а не родиться ею!»

«Женщиной не рождаются, женщиной становятся», холодно поправила меня тетка. Ладно, ты почти не ошибся. Пора переходить к Юлии Кристевой. Тогда сможешь говорить, что читал двух французских феминисток.

Я поглядел на книгу, которую она мне всучила. Pouvoirs de l’horreur: Essai sur l’abjection[9]. Я открыл ее и стал проглядывать оглавление.

На подступах к отвращению

Чего бояться

От нечистоты к позору

Семиотика библейского определения низменного

Боль/ужас

Эти самки, что портят нам бесконечное

В начале и без конца

Силы ужаса

Честное слово, сказала тетка. Именно это тебе и нужно.

Глава 14

Вечером тетка с юристкой ушли куда-то ужинать, чтобы за ужином продолжать свои разговоры без моего участия – хотя издают ли вообще какие-то звуки две разговаривающие друг с другом женщины, если рядом нет мужчины? – а за мной в своем кабриолете приехал ППЦ. Мы с ним настороженно поздоровались, затем он лихо рванул с места. Может быть, ППЦ всегда ездил очень быстро, может быть, ему не хотелось надолго оставаться со мной наедине, а может быть, он просто хотел поскорее очутиться в «Раю». А может, и то и другое и третье.

Он крутил руль левой рукой, а правой переключал передачи, совал в зубы сигарету и зажигал ее от прикуривателя. У него был вид кинозвезды, до какого мне было еще далеко, а режиссером в его случае явно выступал Феллини, о чем свидетельствовали аскотский галстук в «огурцах» и итальянский кабриолет, но, к сожалению, в промозглом январе крышу никак нельзя было откинуть. Его псевдозвездность почти затмевала собой тот факт, что каждому, кто носит аскотский галстук, стоило бы отрубить голову, впрочем, то было мое сугубо личное мнение, хоть и весьма твердое. У меня не было недостатка во мнениях – как и у ППЦ.

Чтобы не разговаривать, мы оба безостановочно курили и слушали кассету с хитами Джонни Холлидея – звукового эквивалента пастиса, вкуса, которым остальной мир пока не мог проникнуться. Мы обменялись парой ничего не значащих фраз, правда, ППЦ небрежно заметил, что давно уже не виделся с моей теткой, – вот единственное, что заслуживало внимания. Наверное, посвящает все свое время какому-нибудь другому мужчине? – спросил он. Разумеется, не считая нашего дорогого друга. Он имел в виду доктора Мао.

У нее нет никакого другого мужчины, сказал я. О юристке я не стал говорить. Мне казалось, что рассказать о ней и ее ошеломительных трюках – все равно что выдать тайну происходившего за закрытой дверью, секрет, к которому я не имел доступа, разве что в своем воображении, но тут даже юристка, наверное, согласится, что воображение не несет никакой ответственности за свои действия.

Может, решила сделать передышку, сказал ППЦ, когда мы свернули на улицу, которая вела к «Раю». Женщины такие чувствительные создания.

Вы, наверное, много женщин знали, сказал я, щелчком отшвыривая окурок.

Припарковав кабриолет, он самодовольно улыбнулся: как и вы, наверное.

Да, подумал я. Множество женщин, в самом буквальном смысле, потому что я давным-давно потерял им счет. Однако вслух я этого не сказал. В кои-то веки – впервые – мне стало стыдно за то, что я знал так много женщин, ведь я не то чтобы стремился заслужить одобрение ППЦ. Его одобрение означало бы, что мы с ним похожи – а это не так. Правда ведь?

Я католик, ответил я, открывая дверь, как будто если ты католик, то это все объясняет, и обычно так оно и есть.

Улыбка ППЦ вильнула от самодовольства к легкому презрению. Он был равнодушен к религии, как и многие французы, поэтому они и казались мне очаровательными. Не каждому дано оценить всю прелесть и сложность женщин, сказал он, когда я вел его ко входу в «Рай». Это по плечу только тем, кто действительно такое любит.

Я с трудом сдержался, чтобы не врезать ему по горлу – и Клод, и Бон учили меня, что именно таким ударом можно быстрее всего вырубить мужика, который в этот момент рефлекторно сочтет приоритетной задачей защиту своего мужского достоинства. Однако вместо этого я с улыбкой нажал на кнопку звонка – со всей силы, раз, два, представляя, что вдавливаю ППЦ глаз в глазницу. Домоправительница пустила нас, после того как я сказал пароль – «я бы хотел попасть в рай», – слова, которые, наверное, могли бы вырваться и у Христа, угасавшего на кресте. С моего последнего визита тут ничего не изменилось, «Рай» был вечен, домоправительница все так же услужлива, по телевизору все так же показывали какое-то ток-шоу для интеллектуалов, а вышибала-эсхатолог все так же сидел в кресле с книжицей на коленях. Правда, теперь у него пластырем была заклеена не только левая щека, но и правый висок, но вот и вся разница.

Даже в столь не сочетающейся с ним обстановке от ППЦ так и веяло небрежным лоском и космополитством: розовые брюки, расстегнутая до пупка белая рубашка, наброшенный на плечи свитер ядовито-зеленого цвета с наспех завязанными рукавами, носовой платок с вышитыми инициалами, золотые ролексы, немного поношенные эспадрильи и белые, не прикрытые носками щиколотки. В этой приемной для посредственностей сравниться с ним в придирчивом внимании к своему внешнему виду мог только один джентльмен, вставший с места при нашем появлении. В нем было легко опознать представителя одного французского меньшинства, находившегося под угрозой уничтожения, – капиталиста, существа, чье великолепие редко увидишь в рабочих кварталах Парижа, где я коротал свои дни. Этот представитель вида щеголял в оперении из пошитого на заказ клетчатого костюма, элегантного, завязанного пузатеньким виндзорским узлом галстука, сверкающих запонок, начищенных брогов и экземпляра Le Figaro, а единственный бугорок в стройной линии его фигуры находился не спереди его брюк, а сзади, где толстый бумажник защищал его задницу от пинков. Разве что на каблуках виднелись следы износа, ведь ими он топтал мечты и надежды рабочего класса. Если американский капиталист, пузатый и в мешковатом костюме, с наслаждением хлебал людскую кровь, то подтянутый и аристократичный французский капиталист представлял капитализм в его самом обаятельном и утонченном виде. Итак, по одну руку у нас отвратительный американец, которому все равно, что он ест, лишь бы этим можно было обожраться, – особенно если это гигантские куски еще кровоточащего сырого мяса. По другую – шикарный француз, предпочитающий изысканную жестокость фуа-гра. Теперь, когда у нас кончились руки, смотрим под ноги, где можно увидеть капитализм в китайском и вьетнамском исполнении, и за оба выступал наш Шеф, два в одном, вьетнамский китаец. В противовес ковбойскому капитализму американцев и космополитскому капитализму французов Шеф практиковал бандитский капитализм. Кому-то гангстерская версия кажется вырожденческим беспределом капитализма, однако в действительности бандитизм был тем самым псом войны, от которого капитализм и родился, и впоследствии отрекся. Интересное это выражение, «псы войны», ведь на самом деле собаки не развязывают войн (зато собаки едят говно, но это уже совсем другая история).

Котичек! – вскричала Крем-Брюлешка, женщина, ради которой наш бедный, находящийся на грани вымирания капиталист и встал с места. Она раздвинула занавесочные бусины и шагнула к нам из коридора, одетая в свое мини-юбочное кимоно. Она смотрела только на вымирающего капиталиста, который отбросил газету так же, как он, вероятно, разбрасывался человеческими жизнями. Она молода и прекрасна, а он пожилой и некрасивый, и вот что могли ему купить его деньги, помноженные на белый цвет его кожи. Котик мой! – проворковала она. Соскучился по своей Крем-Брюлешечке?

До смерти, ответил он. Ты, как всегда, сногсшибательна.

Ты ведь не слишком долго ждал, да?

Совсем недолго, только этот ваш охранник упорно смотрит это ужасное шоу.

Вышибала-эсхатолог пожал плечами. Ты б тоже послушал, может, и научился чему-нибудь.

Не обращай на него внимания, промурлыкала Крем-Брюлешка. Ему скучно, и он хочет, чтобы все скучали.

Она улыбнулась и протянула ему руку. Вид ее сияющей обнаженной кожи заворожил капиталиста, и тот медленно пошел к ней, вытянув руку, на которой я заметил самый бессмысленный в мире символ – обручальное кольцо. Она попятилась назад, сквозь бусины, утянув капиталиста за собой, и когда я указал ППЦ на освободившийся стул, из-за бусин вышла экспрессионистическая мадам, улыбаясь с такой ненатуральной искренностью, что я сразу понял: улыбалась она не мне.

Дорогой месье! Она схватила ППЦ за руку. А мы вас ждали!

Дорогая мадам, ответил он с галантным поклоном. Я счастлив здесь оказаться.

Тут экспрессионистическая мадам быстренько утащила его за занавеску, подмазывая ППЦ такими сладкими словами, каких я никогда не слышал в свой адрес. Она увела его в VIP-зал, ведь для людей вроде ППЦ всегда найдется VIP-зал, и, кстати, если вымирающему капиталисту не оказали такой чести, значит, это капиталист не самого высокого класса. Оставшись в гостиной вместе с парочкой других клиентов из задних рядов и вышибалой-эсхатологом, я спросил, что у него с головой. В ответ тот прошептал из-за страниц вольтеровского «Кандида», который он читал: все в порядке у меня с головой.

А пластырь тогда зачем? – недоуменно спросил я. И на щеке тоже.

В порядке моя голова, и щека тоже, в отличие от всего остального.

И что с тобой не так?

Вот именно этот вопрос люди и должны себе задавать, когда видят эти пластыри. А эти пластыри все видят.

Ну да, они немного бросаются в глаза, сказал я.

А пластырям положено быть незаметными. Но не в моем случае.

Бусины снова защелкали, разъехались в стороны, и появилась Мадлен. Увидев меня, она удержала на лице профессиональную улыбку, такую же загадочную, как и у Моны Лизы. Она мне кивнула, но подплыла к сидевшему на диване небритому пукану в трениках, можно подумать, он в спортзал пришел. Когда она провела этого везунчика мимо меня, в сторону манящего коридора, спрятанного за бусинами, я понял, что нужно делать.

А к Мадлен можно? – спросил я вышибалу-эсхатолога.

Тот пожал плечами. К Мадлен всем можно.

Весь следующий час, прикидывая, кто же раньше появится из-за занавески, Мадлен или ППЦ, я обсуждал с вышибалой-эсхатологом Сезера, Фанона и свои опасения насчет того, что в этой буре, что зовется миром, я был тем, кого Сезер считал Ариэлем. Было ли мое нежелание и далее разделять представления Сезера и Фанона о неизбежности насилия в борьбе с колониализмом признаком теоретического ревизионизма с моей стороны, основанного на моем революционном опыте? Или я просто искал оправданий, потому что не желал быть преданным делу кровопролитного восстания, а именно такой преданности они требовали.

Ну, ты не черный, ты не африканец, ты больше не живешь в колонии, и ты интеллектуал, сказал вышибала-эсхатолог. Я ответил на твой вопрос?

Спасибо, промямлил я. А ты сам-то? Сидишь, бордель сторожишь? Это твой выбор?

Революционеры занимаются своим образованием в тюрьмах, чем бордель хуже? Думаешь, проститутки не так радикальны, как заключенные?

Значит, ты ждешь подходящего момента, чтобы…

Вылезти из своей норы? Да. Или, скажем так. Ты пережил то, что Грамши называл маневренной войной. Кровопролитие, революция, как минимум – уличные стычки. Мою же войну Грамши называл позиционной. Война за идеи, за альянсы, за коалиции, за новые движения, борьба за новое видение…

Тут занавеска из бусин снова разъехалась в стороны, избавив меня от признания, что я знать не знаю, кто такой Грамши. Вышедшая Мадлен приморозила меня своей профессиональной улыбкой и сказала то же самое, что она говорила и всем остальным пуканам: хочешь вкусить райского блаженства? Пару минут спустя я уже был в ее спаленке – в театре моих многочисленных унижений, где я саботировал свою же мужественность. Когда Мадлен шагнула ко мне, сбросив на пол свое полукимоно, я вскинул руку и сказал: подожди.

Подождать? – переспросила она, как будто раньше никогда не слышала от мужчины этого слова. Но был ли я мужчиной? Или просто пуканом с двумя полушариями, который, как и все остальные, только и хотел, что минут двадцать-тридцать попользоваться ее телом? Два полушария – по одному на каждое мое сознание.

Сядь, сказал я. Пожалуйста.

В длинном перечне странных желаний и требований, которых она наслушалась за свою карьеру, это выглядело вполне безобидным. Все так же улыбаясь, Мадлен пожала плечами и уселась на край кровати, закинув ногу на ногу. Ну, что мне для тебя сделать? – спросила она.

Ничего. Это я хочу кое-что для тебя сделать.

Я опустился перед ней на колени.

Подожди, сказала она, но я не стал ждать. Я то и дело стоял на коленях в исправительном лагере. Я все время стоял на коленях в церкви. Но в остальных случаях я редко когда опускался на колени, если не считать, конечно, метафорического коленопреклонения перед этой святейшей святыней, светской французской культурой. Сейчас же я встал на колени добровольно. Не самое нормальное для меня поведение, но, в конце концов, почему бы и нет? Какого черта я не замечал того, что было у меня под самым носом, до тех пор, пока красивая и неулыбчивая юристка не объяснила мне, так сказать, при закрытых дверях? Я редко позволял себе подобное – это не в моем вкусе, да и великодушные женщины, к которым меня всегда тянуло, этого от меня не ждали, хотя теперь я понимаю, что они всегда давали мне больше, чем получали от меня. Но, поставив перед собой задачу, я усердно взялся за дело и принялся изо всех сил делать приятно Мадлен, все больше и больше воодушевляясь ее удивленными стонами и вскриками, учась по ходу дела, стараясь не отвлекаться от довольно-таки однообразного занятия, пока соленый прибой моих мыслей тащил меня в прошлое, мимо темных полей этой республики и темных океанов, отделяющих ее от дома, к воспоминанию о моем первом причастии, когда я тоже стоял на коленях. Вся огромность того, пережитого мной в семь лет ритуала в какой-то мере перекликалась с тем, что я чувствовал, стоя на коленях перед Мадлен. Первое причастие ввело нас в сообщество истово верующих, которые обступали нашу преумилительную процессию, медленно шагавшую к священнику. Этот святой человек был еще и моим отцом, хотя тогда я этого не знал. Вот тело Христово, сказал он, воздевая перед каждым из нас белую луну размером с монетку. Затем он клал ее на наши высунутые языки. Я дрожал при мысли о том, что пальцы Отца коснутся моего языка, но ощутил лишь плоскую, сухую облатку и подумал: какую часть Христа мне положили в рот – кусочек кишки? Ломтик глаза? Кружок кости? Времени раздумывать у меня не было, потому что у певчего, набожного святоши, уже была наготове чаша с Христовой кровью. Хоть я и видел, что певчий протирал край чаши белой тряпицей, меня все равно передернуло при мысли о том, сколько ртов из нее пили. Затем и я приник к краю чаши обветренными губами и запил крошку тела Христова глотком Его крови, разом превратившись и в каннибала, и в вампира. На языке, не знавшем сладостей, кровь Христова стала сладким сиропом, однако в итоге это привело меня не к Богу, а к пьянству. В своей излишней любви к спиртному я виню Бога, ну или по крайней мере его прислужников. Вино для причастия стало первым лекарством, которое пришлось по вкусу семилетнему ублюдку.

В последний раз я вкусил вина для причастия во время мессы в соборе Сайгонской Богоматери, уменьшенной копии собора Парижской Богоматери – самое то для нас, миниатюрок наших французских хозяев. Теперь-то я увидел настоящий собор Парижской Богоматери, как и профессор Губка до меня, а увидев, понял наконец, что наша колонизованная, тропическая версия – всего-навсего кукольный домик. В этой самой игрушечной версии мы с Маном преклонили колени в апреле 1975-го, оба – шпионы, внедренные в южную армию, он руководитель, дает мне задание: сбежать вместе с остатками южной армии в Америку и оттуда доносить обо всех их попытках отвоевать страну у нашей победоносной коммунистической революции. Пока мы, стоя на коленях, заговорщицки перешептывались, старухи, ходившие к мессе каждый день, бубнили свои молитвы. Мне всегда делалось не по себе, когда они принимались бормотать и щелкать четками, не сводя взглядов с распятого Христа, висящего над алтарем. Мне куда больше нравилось стоять на коленях перед Мадлен и вычерчивать языком буквы вьетнамского алфавита, который не так уж и отличался от французского. Отец обучил меня этому алфавиту, и теперь я расписывал его Мадлен, повторяя каждую букву снова и снова, и она выкрикивала что-то на родном языке, а я на всякий случай добавлял знаки пунктуации и диакритики, пока – в конце-то концов – не стал-таки грамотным.

Садясь в кабриолет, ППЦ весь сиял, да и я, наверное, тоже. Позвольте мне этот маленький триумф, разрешите хоть миг побыть морским анемоном, легонько покачивающимся на волне счастья. Я не испытывал такого душевного подъема со времен моего первого секса с женщиной, на первом курсе Оксидентал-колледжа, в этом райском саду под названием Южная Калифорния – она была студенткой, изучала французский и звала меня своим petit métis. Я бы возмутился, не будь она прекрасной блондинкой. Прекрасная блондинка может звать меня как угодно. Ну и пусть, что волосы у нее оказались крашеными. Я простил ей эту скромную маскировку, потому что и сам носил маску безобидного иностранного студента и совсем не походил на себя самого, не то чтобы, конечно, все мы сами на себя походим.

Прошу прощения, если заставил вас ждать, прервал мои мечтания ППЦ. Он постукивал по рулю в такт очередной песне, на этот раз он поставил кассету со сборником хитов музыки йе-йе, которая казалась мне довольно очаровательной. Как же не любить «Les Sucettes», тем более когда ее поет Франс Галль? Я тихонько подпевал, пока ППЦ проносился на своем итальянском жеребце мимо всевозможных «пежо», «рено» и «ситроенов», машин, которые мало кто хочет иметь, кроме самих французов. Я потерял счет времени! – сказал ППЦ, воодушевленно дымя сигаретой. Проще простого, когда ты в компании Утреннего Пиона и Прекрасного Лотоса. Эти девочки знают, как мужчине почувствовать себя мужчиной!

Правда? Может, я упустил что-то и мне тоже надо было обратиться к Утреннему Пиону и Прекрасному Лотосу? Мне до смерти было нужно почувствовать себя мужчиной! Хотя, может, я просто хотел почувствовать себя мужчиной. Когда тебе не нужно быть мужчиной, это как-то… раскрепощает. Может, мне именно это и было нужно – чтобы мне было что-то не нужно. Нуждаться в малом. Хотеть – чего? Ничего.

Но знаете ли вы, как сделать так, чтобы женщина почувствовала себя женщиной? – спросил я.

Он яростно погудел нагло подрезавшему его немецкому автомобилю, этот баварский зверь разом напомнил ему, что он и сам слабак, потому что француз, и его итальянский кабриолет тоже, потому что, как и его родина, прекрасен и маломощен. Спросите любую мою женщину, прорычал он. Удовлетворение им гарантировано! Разумеется, покосился он на меня, некоторые мужчины сомневаются, могут ли они удовлетворить женщину. Но ко мне это не относится.

Мне стоило больших трудов не пырнуть его в глаз, ведь и Клод, и Бон мне говорили, что это самый быстрый способ убить человека. Но мы неслись сквозь темноту на огромной скорости, и мне не хотелось погибнуть в автокатастрофе, как Камю, который хотя бы успел прославиться до своей внезапной гибели. А чего добился я? Ничего. Кроме того, я был на задании, и от меня требовалось не настраивать ППЦ против себя, а наоборот, врубить на максимум один мой великий талант – лесть. Однако я все-таки задал ему самый очевидный вопрос: а вам не кажется, что сам факт оплаты мешает точно сказать, удовлетворены эти девочки по-настоящему или нет?

Я считаю, они были удовлетворены, потому что я им заплатил, ответил он. Унижает ли капитализм их и меня? Ну конечно унижает. Вот поэтому я социалист. Будь у нас социализм, этим девушкам не пришлось бы быть ночными бабочками. Им бы хотелось стать ночными бабочками! Им не нужны были бы ни мамаши, ни сутенеры, им доставалась бы часть прибыли. Они были бы сексуальными капиталовладельцами, а не секс-пролетариатом!

В этой самодовольной, торжествующей логике эротического социализма было что-то неправильное, и что-то неправильное было в том, что я заплатил Мадлен, заодно и оставив ей чаевые – совершенно невьетнамский поступок. И я имею в виду, настоящие чаевые, а не доллар или пять франков, которых, по мнению большинства вьетнамцев, вполне достаточно – сколько бы там что ни стоило. Под настоящими чаевыми я подразумеваю десять процентов, сумма, от которой большинство вьетнамцев придет в ужас, особенно вьетнамские мужчины и особенно в подобном случае. Они сказали бы, что я сделал всю работу – работу, за которую не возьмется ни один вьетнамский мужчина, а если и возьмется, то не признается, – и что я получил взамен? Ничего. Но мне только это и было нужно.

Слушайте, сказал я, решив сменить тему, если вы остались довольны визитом в «Рай», то я знаю еще одно, даже более райское местечко.

ППЦ рассмеялся и в спонтанном – хотя, как знать, может, и хорошо просчитанном – дружеском порыве сжал мое плечо. Если в этом еще более райском местечке еще больше таких красоток, как Утренний Пион и Прекрасный Лотос, ждите меня там, сказал он. О, тело двадцатипятилетней девушки – это нечто необыкновенное! Тем более когда она из ваших – просто слюнки текут! Ваши женщины – о, друг мой, как же вам повезло! Они невероятные. Такие тонкие и такие понятливые, безволосые, безвозрастные, безустанные. Азиатская женщина понимает мужчин лучше, чем западная. Она знает мужчин лучше, чем мы знаем себя. Она – само совершенство!

И с этими словами он поднес пальцы к губам и послал одобрительный воздушный поцелуй этой самой азиатской женщине, которую я в глаза не видел, хоть я и видел тысячи азиатских женщин. Может, существовал какой-то эксклюзивный клуб азиатских женщин, которых специально придерживали только для белых мужчин?

Но есть у нее один недостаток, продолжил ППЦ, впрочем, он же и служит источником ее притягательности. Она по сути своей – непознаваема.

Непознаваема? – переспросил я.

Непроницаема. Вот как вы.

Как я?

Ну да. ППЦ повернулся ко мне, хоть кабриолет и несся по-прежнему на бешеной скорости по темным закоулкам центрального Парижа. Я одним чутьем могу многое понять о человеке. Я ведь все-таки политик. Но с вами – тут я сдаюсь, это невозможно. У вас такое невозмутимое лицо, как… как у Моны Лизы.

Не сказал бы, что я непроницаемый. Скорее непонятный.

И в чем разница?

Если я непонятный, если все эти азиаты, о которых вы говорите, непонятные, то, может быть, мы непонятны только для тех, у кого проблемы с пониманием?

Вы цепляетесь к словам…

И если мы, значит, непроницаемые, то белые люди тогда какие? Хоть кто-нибудь называет белых людей непроницаемыми? Нет, про белого человека, который не выдает своих чувств, скажут, что у него лицо как у игрока в покер, и тут чувствуется положительный подтекст, что-то стратегическое, мол, человек знает, что говорить, а что нет, но мы-то – мы просто непроницаемые, потому что вы, белые, считаете, будто мы вечно чего-то недоговариваем…

Ну опять вы за свое, «белые люди» то, «белые люди» се. Фыркнув, он помахал пальцем у меня под носом. Вы самый обычный коммунитарист.

Это вы-то упрекаете меня в том, что я коммунист?

Коммунитарист, придурок! Коммунитарист! Мизерабль! Тот, кто упивается своей отверженностью, кто не видит ничего дальше каких-то мелких нюансов своей национальной принадлежности или зациклился на цвете кожи, кто умеет мыслить только в рамках своей маленькой группки, своего сообщества и кто никогда не сможет быть просто человеком – тем более в общечеловеческом смысле этого слова!

Я все правильно услышал? Белый мужик, принадлежащий к той же культуре, что и Виктор Гюго – человек, которого наша религия каодай[10] возвела в ранг святых, человек, подаривший миру Les Misérables (роман, который, признаюсь, я еще не прочел, потому что там типа тысяча страниц), – этот самый мужик называет мизераблем меня, как будто это что-то плохое? Ах, как ужасна эта ваша отверженность, так давайте же не будем ей упиваться! Кроме тех случаев, разумеется, когда речь идет об отверженных из рабочего класса или отверженных французах, и тогда ты сразу перестаешь быть презренным мизераблем и становишься просто человеком!

Слышь, ты! – заорал я, потому что он тоже орал и никто уже не следил за дорогой. Ты! Смотри, как ты завелся, когда я назвал тебя и твоих белых собратьев белыми! А сам называешь меня и таких, как я, азиатами!

Я называю тебя азиатом, потому что ты сам называешь себя азиатом!

Да я никогда не называл себя азиатом! Ты так завелся, потому что я тебя заставил на себя посмотреть. Тебе нравится считать себя не белым человеком, а просто человеком, разве что ты изредка, с осознанной иронией, сам себя назовешь белым человеком. Но если я назову тебя белым человеком, это, значит, неприемлемо, это, считай, уже расизм, даже если и ты, и другие белые люди постоянно говорят о других «азиатки» или «чернокожие», как будто бы чернокожий человек не такой же самый обычный человек, как и ты. Так что с того, что я сказал, что ты белый, – надо же, какой непростительный поступок! Не знаю даже, что еще невежливее – наверное, сказать, что у тебя есть член!

Какой же ты тупой, пошлый ублюдок! Обвиняешь меня в расизме, а я всего-то сказал, что очень люблю азиатских женщин. Что же это за…

Расистская любовь не перестает быть расистской! И еще, насчет того, что я не могу быть просто человеком, – с чего бы? Потому что я желтый? Потому что я белый только наполовину? Потому что я беженец? Потому что я из вашей бывшей колонии? Потому что акцент у меня не тот? Потому что рожей не вышел? Потому что вы от моей еды носы воротите? И если уж Иисус Христос, дитя двух беженцев, родившийся в хлеву нищий, житель колонии, деревенщина из жопы мира, которого презирали и столпы его сообщества, и правители его столпов, скромный плотник… если уж Иисус Христос смог стать просто человеком в общечеловеческом смысле этого слова, то и я смогу, чмо ты ебучее!

Кабриолет с размаху тормознул у дома моей тетки, тут, конечно, надо отдать ППЦ должное, он привез меня по адресу, а не вышвырнул из машины на полном ходу. Я рванул дверь, выпрыгнул на тротуар, и – слава тебе, боженька, в которого я не верил, – даже не наступил в собачье говно, потому что, наступи я в него тогда, наверное, убил бы ППЦ, не сходя с места, за то, что он принадлежал к расе, нации, народу, культуре, в которой собакам доставалось куда больше свободы, любви и понимания, чем людям с желтой кожей. Но я не наступил в собачье говно и сразу почувствовал себя гораздо свободнее, хотя я, конечно, не сдержался и запорол свою личину безобидного азиатика, дружелюбного вьетнамца, благодарного колониального подданного.

Я захлопнул дверцу машины, и только тогда, взглянув на ППЦ, понял, как сильно я его оскорбил, потому что тот в кои-то веки потерял дар речи. Но он не стал тратить время на слова, а растянул пальцами уголки глаз, так что они на секунду превратились в узкие щелочки, а затем, опустив руки, оскалился и рванул с места, взвизгнув колесами и выпустив мутное облако выхлопных газов, а я, остолбенев, так и остался стоять на тротуаре. После этой омерзительной стычки сердце у меня стучало как бешеное, и я отошел от двери теткиного дома, чтобы немного успокоиться. Надо же, какой парадокс: люди, говорящие о своей расовой слепоте, оказывается, то и дело прозревают!

Спрятавшись в тень, я сделал глубокий вдох и закрыл глаза. ППЦ не испортит мне вечер. Я не позволю ему уничтожить то хорошее, что было у нас с Мадлен, то, о чем я буду помнить до самой смерти. Такое редко случается, сказала она потом, обнимая меня. И она не имела в виду чаевые. Вот это, прошептала она мне в посткоитальный затылок, настоящий подарок. И лежа там с ней, в этой самой непривычной, самой поразительной сексуальной позе – в объятиях, – я даже не мог вспомнить, когда я в последний раз делал хоть кому-то подарок.

Глава 15

На следующий день я вернулся в ресторан Шефа в смешанных чувствах – то была каша из стыда и вины, вкус которой был хорошо знаком мне, католику поневоле, потому что в детстве меня пичкали ей каждый день. А что, если люди, которые не видят расы, даже когда видят расу, в чем-то правы? Вот я, например, мог и недооценить худший азиатский ресторан в Париже. А вдруг это не просто самый плохой азиатский ресторан – вдруг это просто самый плохой ресторан в Париже, и точка. Зачем мелочиться, даже когда мы себя оскорбляем? Если бы у Мишлена был гид по худшим ресторанам, наш получил бы три звезды! Я раздулся от своеобразной гордости за нас, но, впрочем, быстро сдулся, войдя и увидев намывавшего полы Буку, который, не говоря ни слова, ткнул пальцем в сторону лестницы, ведущей к туалету.

Merde? – спросил я.

Merde, подтвердил он.

Merde! Единственное полезное слово на весь французский язык, легко произносится и красноречиво описывает любые условия, от буквально фекальных до удручающе экзистенциальных. Вздохнув, я отправился в туалет, но тут из-за кухонной двери высунулся Лё Ков Бой и сказал: поди сюда, Камю. С ним на кухне были Ронин и Бон и еще парочка гномов, которые готовили мясо какого-то умершего животного, чтобы потом выдать его за горячую закуску, и так стучали тесаками, что на кончиках их сигарет подрагивали столбики пепла. Увидев Бона, я вспомнил о том, чего так ждал и так страшился, – о представлении «Фантазии» через две недели, когда я, если повезет, снова увижу возлюбленную мою Лану и Мана, это если не повезет ни мне, ни ему. Наше роковое рандеву приближалось, а я так и не придумал, как его спасти, и потому с радостью отвлекся на сигарету, которую мне протянул Лё Ков Бой. Бон дал мне прикурить, а Ронин сказал; мы нашли твои туфли.

Мои туфли?

Мы тебя по туфлям выследили, помнишь? Этот передатчик – настоящий шедевр, американские разведывательные технологии, и недешевый, кстати. Звонит мне, значит, человечек из Индокитая, который его мне и одолжил. Я, признаться, совершенно забыл, что передатчик-то надо вернуть. И тут я вспомнил, что, когда мы тебя нашли, ты был босой. А потом я вспомнил, что туфель твоих там нигде на полу не видел. И вот я и говорю себе, а что, если…

Он сбежал в моих туфлях.

Ронин ухмыльнулся и показал на стоявший рядом металлический ящик, на зеленом экранчике которого среди линий координатной сетки медленно двигалась мерцающая точка. Я за ним уже пару дней приглядываю, сказал Ронин. Два вечера подряд он возвращается в одно и то же место и остается там на ночь. Скорее всего, и сегодня вечером будет там.

Повеселимся, смеясь, сказал Лё Ков Бой. Он налил нам по стопке мерзейшего китайского пойла, которое на вид было как вода и не имело никакого вкуса, просто сразу выжигало весь пищевод. Меня чуть не вырвало, на глазах выступили слезы, Бон даже в лице не изменился. Мое немужественное поведение позабавило Ронина, и он, посмеиваясь, налил себе вторую стопку и, опрокинув ее, замычал от удовольствия.

Что правда, то правда, причмокнув, сказал он. Ох, повеселимся!

Мы не сразу отправились за Моной Лизой. Сначала мне нужно было спуститься в подвал и прочистить забитую глотку измордованного туалета. Посетителей в ресторане почти не бывало, а те, что и были, еще ни разу ничего не доели, поэтому вряд ли преступником был посетитель. При этом каждый сотрудник ресторана клялся и божился, что катастрофа произошла не по его вине, и валил все на других.

Навевает ностальгию, правда? – сказал Лё Ков Бой, когда я, дрожа и смаргивая слезы, вышел из туалета. Сразу вспоминаешь, как все это было на родине, когда мы присаживались у ручейка или прудика, глядели на звезды, слушали цикад. Дышали свежим воздухом! И никаких тебе вонючих туалетов и засорившихся унитазов. Главное, ниже по течению не оказаться. На вот, выпей еще, полегчает.

Он налил мне еще одну стопку чудовищного китайского самогона, и от ожога я и вправду позабыл все, что только что видел и нюхал. Вид человеческого нутра – зрелище не из приятных.

Выехали мы ранним вечером, в фургоне, в котором обычно возили продукты для ресторана, но теперь на нем был нарисован логотип вымышленных электриков, «БРАТЬЯ КИТ». Лё Ков Бой вел фургон кое-как, скорее всего, нарочно, потому что других сидений в нем не было и мы с Боном елозили по полу в грязном, темном и обширном кузове, а Лё Ков Бой только посмеивался. Если кто увидит припаркованный фургон электрика, то не удивится, сказал Ронин, который сидел на пассажирском сиденье, держа на коленях прибор слежения и карту с координатами того места, куда приходил Мона Лиза.

Ехали мы где-то полчаса, куда-то на окраину города, все курили, а Лё Ков Бой командовал магнитолой, ставил то попсу, то рок, и среди песен особенно выделялась «Seasons in the Sun», которой мы все четверо – и как минимум парочка моих призраков – подпевали со слезами на глазах:

Прощай, мой друг, так тяжело

Мне умирать, когда все расцвело,

Столько девушек вокруг,

Столько птичьих песен вдруг,

Не забудь меня, мой друг.

Песня удачно сочетала в себе бодрый поп, добрую меланхолию и доступную философию, которая идеально отражала нашу вьетнамскую чувствительность. В том числе и почетную вьетнамскую чувствительность Ронина, который, подобно всем белым мужчинам, искавшим статуса почетного вьетнамца, обнаружил, что получить его как нечего делать, потому что мы смущены, польщены и удивлены тем, что невьетнамец хочет быть с нами одного поля ягодой, что, разумеется, было очередным доказательством незавидного статуса нашей страны и нашей коллективной ментальной заколонизованности. Французы с американцами и, кстати, китайцы с японцами тоже воспринимали это все как должное, считая, как и положено империалистам, что все хотят быть французами, американцами, китайцами или японцами.

Было солнышко у нас,

Была радость каждый час,

Но забыли детство мы,

Солнце село за холмы.

Вот так мы и проводили время, пока наконец Лё Ков Бой не остановил фургон возле дома, где жил Мона Лиза, и не сказал: а теперь ждем.

Ронин постучал по экрану прибора слежения и сказал: есть, задвигался. Он в паре километров от нас. Он взглянул на меня: тебе нужно будет его опознать.

Следующие несколько часов один из нас сидел впереди, а остальные трое прятались в кузове, курили, играли в карты и другие азартные игры, искалечившие огромное множество вьетнамских жизней – меньше, чем война, правда, но больше, чем романтическая любовь. Но мы ведь были гангстерами! Калечить жизни – и наши собственные в том числе – это и осознанная цель, и экзистенциальный риск нашей профессии. Убивая время, мы только не курили гашиш и не пили спиртное, потому что Ронин сказал, что мы на работе. Я проигрался и сидел в углу, с обидой глядя, как Лё Ков Бой и Бон ставят на кон мои денежки, и тут сидевший впереди Ронин сказал: он приближается. Мы с Боном натянули длинноволосые каштановые парики и вязаные шапочки, затем Бон нацепил очки с затемненными стеклами, а я надел свои ненастоящие «авиаторы». Мы сняли штаны и куртки и натянули другие штаны и куртки, вытащенные из мусорного мешка с маскировкой, которую Ронин раздобыл черт его знает где. Лё Ков Бой повернул ключ в зажигании и отъехал от дома, а я пристроился на корточках между ним и Ронином. Тот смотрел на экран прибора слежения и говорил: налево, направо, направо, прямо и так далее, – и мы ехали на перехват Моны Лизы, который двигался очень медленно, похоже, вышел из метро и теперь шел пешком. Сквозь лобовое стекло я видел пыльный, тоскливый район с унылыми многоэтажками, у которых, как и у их жильцов, почти не было шансов на приличную жизнь. Если метропольный центр открыточного Парижа был архитектурным пиром головокружительных традиций, то этот неаппетитный колонизированный banlieue был архитектурным фастфудом. Тут мы свернули за угол, и я увидел Мону Лизу – он был всего в каких-нибудь метрах от меня, вышагивал в моих туфлях «Бруно Мальи». Он шел нам навстречу, толкая перед собой продуктовую тележку, – это, кстати, один из очаровательных аспектов парижской жизни, его жителям приходится ходить за хлебом насущным, и таким образом они держат себя в форме, в отличие от среднестатистического американца с плюшевым задом, который сразу садится в машину, если надо пройти больше квартала.

Это он, сказал я, быстро прячась за сиденье Ронина, как будто бы я не был замаскирован. В сером пальто. Лё Ков Бой ударил по тормозам, я отлетел от сиденья Ронина и повалился на бок, рядом матерился Бон, которого тоже отшвырнуло в сторону, хотя у него и хватило ума вцепиться в ручку двери. Обретя равновесие, он откатил раздвижную дверь, за которой лежал я, и выскочил на улицу. Я сел и поймал непонимающий взгляд Моны Лизы, который, будучи профессиональным гангстером, вообще-то должен был сразу все понять. Бон приобнял Мону Лизу, крепко прижавшись к нему – по-братски или по-дружески, как оно казалось со стороны, чтобы на самом деле незаметно упереть дуло П-38 ему в бок, и пока Мона Лиза, застыв на месте, решал, то ли ему стоять, то ли бежать, а Бон командовал по-французски – Allez! Dans le camion! – я выскочил из фургона, кинулся на шею Моне Лизе и, уткнув свой револьвер, который вообще-то был его револьвером, ему в другой бок, стал подталкивать его к фургону. Он заорал, но тут перебравшийся в кузов Ронин схватил его за лацканы и затащил внутрь. Хватай тележку, сказал Ронин, Бон запрыгнул в фургон, а я обернулся, чтобы сделать то, что мне и велели. Хватая тележку, я увидел дядьку в бежевом плаще, старого и скрюченного, как запятая, который с криком выскочил из подъезда рядом. Едва увидев его, я машинально подумал: араб. А что увидел он, точнее, кого? Уж точно не азиата, не желтокожего, ведь я был замаскирован. Нет, он увидел мою общечеловеческую сущность, пылающий свет моей неопровержимой личности, которая, пробившись сквозь абажур моей кожи, материализовалась в последнем выкрикнутом им слове: а ну стой, ублюдок!

Через полчаса мы въехали в очередной серый окраинный мир товарных складов, который не был ни чревом, ни даже подчеревком Парижа, ни его пупком и не подмышкой, а скорее щелкой промеж его ягодиц, местом, куда особо не заглядывают и о котором даже не вспоминают. Эта влажная, прелая щель, возможно, была тем самым бездушным районом, где Мона Лиза держал меня в плену, но я никогда не видел тот район при свете дня, а потому не мог сказать точно.

Забудь, где находится это место, сказал Лё Ков Бой, остановившись возле серого склада, у которого не было ни названия, ни какой-либо индивидуальности и чей внешний вид был таким же блеклым, как и небо.

Тащите его, сказал Ронин, ткнув пальцем в Мону Лизу, которому связали за спиной руки и накинули мешок на голову.

Мы с Боном сняли наши маскировочные наряды, засунули их обратно в мусорный мешок и снова надели собственную одежду. Затем мы, все четверо, повели Мону Лизу куда-то в самые глубины склада, мимо поддонов, на которых стояли башни из ящиков с надписью «КОФЕ», а навстречу нам из конторы вышли два гнома в комбинезонах, масках и защитных очках.

А они что будут делать? – спросил я.

Фургон перекрашивать, ответил Лё Ков Бой. «Братья Кит» уже в прошлом. В желтый покрасят.

Из конторы мы попали в кладовку, а из кладовки – в другую комнату, пустую, темную, гулкую, где было достаточно прохладно и для хранения вина, и для пыток. От толчка Лё Ков Боя Мона Лиза распластался на бетонном полу, в свете единственной потолочной лампы – на этой минималистичной сцене хоть сейчас можно было ставить какую-нибудь авангардистскую драму вроде тех, что пишет Сэмюэл Беккет, который, кстати, и так садист, потому что обожает пытать зрителей. Я видел «Счастливые дни» и «В ожидании Годо» в постановке театрального факультета Оксидентал-колледжа и остался в полном замешательстве. Что там происходило? Ничего! Но если ничего, то почему я до сих пор не мог забыть эти пьесы?

Обернувшись, Ронин подмигнул мне и прошептал «мы его для тебя разогреем» и громко добавил: снимите с него капюшон.

Почему они всегда говорят «капюшон», хотя чаще всего это самый обычный мешок? И сколько я видел таких пленников с замотанными головами, которые слепо тыкались в разные стороны, или, как вот теперь, дрожа, лежали на полу? Заставив Мону Лизу раздеться, Ронин и Лё Ков Бой принялись за дело, пустив в ход и кулаки, и ноги, цепи и биты, а вместе с ними – и плохие стихи Лё Ков Боя, изредка прерываясь, чтобы перекусить и выпить пива. Мы с Боном стояли, привалившись к стене, сидели на корточках, потом на полу, курили и смотрели.

Знаешь, о чем я жалею? – спросил Бон.

О чем? – спросил я.

Что я не смогу проделать то же самое с человеком без лица.

У меня, человека с планом, на этот раз плана никакого не было. Я надел свои туфли от «Бруно Мальи» и принялся было обдумывать, как бы так спасти Мана и уберечь свою тайну от Бона, но от мыслей меня отвлекал Мона Лиза, который хрипел, стонал, дергался, крутился, умолял, орал и всхлипывал, пока Ронин и Лё Ков Бой матерились, глумились, смеялись, шутили, гоготали и снимали этапы своей работы на «Полароид». Когда Мона Лиза наконец потерял сознание и я снова услышал свои мысли, Лё Ков Бой вытер пот со лба, кровь с кулаков и сказал: ну все, теперь ты.

Что – я? – спросил я, хоть и знал что.

Вот ты больной ублюдок – он, смеясь, стукнул меня по руке. Что-то маловато энтузиазма. Пока что он весь твой. Хороший подарочек от Шефа, а? Он подумал, месть будет сладкой.

Я постарался выказать побольше энтузиазма, только я не любил сладкое и не то чтобы любил пытки, которые все обычно называли допросом с пристрастием и мало кто называл развлечением. Ну что, давайте развлекаться! Так Клод говорил всякий раз, когда приводили нового пленника. И поскольку я умел хорошо работать – и шпионом, и дознавателем, – я притворялся, что развлекаюсь, хотя ставки в моей игре тогда были очень высоки: мне нужно было выведать как можно больше тайн, причинив при этом пленнику как можно меньше боли. И мне казалось, я в этом преуспел – пока не очутился лицом к лицу с коммунистической шпионкой, такой же голой тогда, как Мона Лиза сейчас. Комната для допросов, где руки и прочие члены пыхтевших полицейских доставили ей массу развлечений, называлась «кинотеатром», и освещение там было такое же слепящее и такое же плохое, как здесь. Неужели дознаватели никогда не поймут, как важна подсветка для создания атмосферы?

Шеф говорил, ты профессионал, сказал Лё Ков Бой. А то мы прямо нет.

Ты не такой профессионал, как он, сказал Бон. Он служил в тайной полиции. Лучший дознаватель Особого отдела! В его голосе слышалась гордость – за нашу дружбу, за мои умения, за нашу миссию по уничтожению коммунистической угрозы, к которой теперь каким-то образом приплелась и его подработка гангстером. Но если Бон и гордился мной, то лишь потому, что не знал о допросе коммунистической шпионки и, разумеется, не знал обо мне того единственного, чего он никогда бы не смог простить: что я коммунист, точнее, что я был коммунистом. Хотя бывших коммунистов, наверное, не бывает – как и бывших католиков.

Я профессионал, сказал я. Я как врач.

Если ты врач, то на чем тогда специализируешься? – спросил Лё Ков Бой.

На проктологии, ответил я, и Лё Ков Бой, Ронин и Бон слегка поморщились, еще одно доказательство того, что как дознаватель я всегда знал, на что нажать, вот и теперь – ткнул риторическим пальцем им промеж нижних полушарий. А это значит, добавил я, что я предпочитаю работать без свидетелей.

Можешь не торопиться. Ронин разглядывал сломанный ноготь. Спешки нет. Но лучше бы ты успел ему отомстить до приезда Шефа.

А когда он приедет?

Лё Ков Бой пожал плечами. Когда захочет, тогда и приедет.

Вам что от него нужно? – спросил Бон, кивком указав на Мону Лизу.

Все. И ничего. Он нашего убил.

И всем было понятно, что Мона Лиза в конце концов должен умереть.

Меня оставили наедине с Моной Лизой – только один гном через час принес мне материалы для допроса, которые я затребовал: блок сигарет, бутылку виски, две бутылки воды (с газом и без) и продуктовую тележку Моны Лизы. Этого гнома звали Дылдой, потому что из всей семерки он был самым высоким, что в принципе было несложно. Ты хоть знаешь, в какую даль мне пришлось тащиться за этой бутылкой виски? – спросил он. Зачем профессионалу вообще сдалась бутылка виски?

Да что ты знаешь о работе профессионалов, отмахнулся я от него.

Убедившись, что больше меня никто не потревожит – за исключением моих призраков, – я предался двум своим любимым видам досуга, пьянству (№ 3) и чтению (№ 2). Углядев у вышибалы-эсхатолога «Кандида», я и себе купил карманный экземпляр. Я читал «Кандида» еще в лицее и уже тогда получил огромное удовольствие от его человеческой комедии – а теперь и того больше. Сказать по правде, мой губка-профессор накапал мне на лоб какой-никакой тепленькой мудрости, объявив однажды всему классу нечто, что оказалось правдой: смысл книги меняется, когда мы перечитываем ее в более позднем возрасте, жизнь помогает книге дозреть. Взять хотя бы вот этот язвительный пассаж, читая который я и морщился от неловкости, и похохатывал:

Хотела бы я знать, что хуже: быть похищенной и сто раз изнасилованной неграми-пиратами, лишиться половины зада, пройти сквозь строй у болгар, быть высеченным и повешенным во время аутодафе, быть разрезанным, грести на галерах – словом, испытать те несчастья, через которые все мы прошли, или прозябать здесь, ничего не делая?

– Это большой вопрос, – сказал Кандид[11].

Действительно большой! Но гораздо больше вольтеровского вопроса – хоть и не такой большой, как предположительно неутомимые негры-пираты в его воображении, – была проблема, которая иногда возникала у меня с ненавистью к французам. Они, конечно, были ублюдками-колонизаторами, но они же подарили нам вот такие вот слова, пусть даже эти слова и не предназначались для колонизированных ублюдков вроде меня, всего лишь наполовину француза и наполовину вьетнамца, простой математический пример, решение которого выходило нечеловеческим, слишком нечеловеческим.

Мона Лиза застонал. Он хоть и не совсем пришел в себя, но наконец очнулся и лежал на полу, мотая головой и пуская слюни, будто пациент, очнувшийся от наркоза на операционном столе. Я затащил его в угол, кое-как усадил. Он свернулся клубком, под полуприкрытыми веками подергивались узкие полоски белков.

Может, по стаканчику? Всякий раз, когда мне задавали этот вопрос, настроение у меня немного улучшалось. Я уселся рядом с ним на холодном полу и налил стакан виски. Или по два?

Я не пью, пробормотал он.

Непьющие люди меня всегда приводят в легкое замешательство, но я не стал его осуждать, пусть он и лишает себя одного из величайших изобретений человечества. Тогда я предложил ему воды, и на этот раз он согласился. Я придерживал его руку, пока он пил, потом предложил закурить, и он не отказался. Вода и курево немного привели его в чувство, и он раскрыл глаза пошире.

Ну что, доволен? – пробормотал он. Поймал меня.

Я уже давно ничем не был доволен. Видишь ли, я человек с двумя сознаниями…

Заткнись.

…и я знаю, что ты сейчас чувствуешь. Есть у меня такой дар…

Заткнись.

…и если ты забыл, то я в самом буквальном смысле был на твоем месте. Но то, что ты со мной сделал, – все это со мной проделывали и раньше. И я тоже много чего делал с людьми, так что я знаю толк в развлечениях.

Заткнись.

Сейчас есть два тебя. Один сидит тут и говорит, чтобы я заткнулся. Другой – смотрит нашу с тобой маленькую пьеску откуда-то сверху. Чтобы отделить желток от белка, нужно разбить яйцо, и тебя разбили. Я говорю с желтком. А белая часть тебя висит под потолком, прозрачной эктоплазмой, склизкой, как сперма, субстанцией…

Заткнись.

Возможно, ты меня не понимаешь, но ты меня, конечно, понимаешь. Правда?

Да завязывай ты уже со мной, и все, пробормотал он.

Завязывай, гудел у него за спиной квинтет моих призраков, но я проигнорировал и его, и их. Сказал: я не собираюсь поступать с тобой так, как ты поступил со мной. Говоря это, я глядел на Мону Лизу, скорее всего, точно так же, как Мона Лиза в Лувре глядела на мир, с глубоким сочувствием к миллионам, толпами валившим посмотреть на нее. Если я долго глядел на человека, если я долго его слушал, то мог приложить его лицо к одному из своих лиц и наблюдать за миром его глазами. Когда я был шпионом, моей целью был сбор информации, которую вышестоящие чины затем использовали для того, чтобы дискредитировать моего информанта. Когда я был дознавателем и допрашивал пленных, не знавших, что втайне я на их стороне, цели у меня могли быть разные. Если удастся разговорить информанта, то, может, удастся уберечь его от пыток. Если удастся сделать так, чтобы информант перестал сопротивляться, то удастся и уберечь его от самого себя.

Что, так и будешь на меня смотреть? – пробормотал Мона Лиза. Скажи что-нибудь.

Но я только молча предложил ему еще воды и сигарет, эти два краеугольных кирпичика жизни. Мы выпили немного воды и выкурили много сигарет – это как раз самое верное соотношение, – когда наконец он сказал: думаешь, ты самый умный? Типа такой Тинтин? Доброхот? Так вот, срать я хотел на твоего Тинтина. Еще один колонизатор.

Неужели он только что оскорбил Тинтина, мальчика-репортера, сыщика-любителя, отважного героя? Я был его поклонником с самого лицея и поэтому оскорбился. Однако я сдержал обиду и перешел к более серьезному вопросу: я не колонизатор! Я такой же колонизованный, как и ты.

А ты был за французов или против французов?

Шеф верил, что я за французов, и поэтому, попавшись в собственную же ловушку, я ответил: за французов.

Он снова рассмеялся. Ну еще бы. У тебя отец был француз.

Я ненавижу своего отца, сказал я, и как же хорошо было произнести эту одну-единственную правдивую фразу, обглоданную как кость.

Мона Лиза штудировал меня взглядом, как студент штудирует учебник по матанализу, – с неохотой и некоторой долей отвращения. Отца нельзя ненавидеть, наконец сказал он. Даже если он гондон. Мы происходим из чрева матерей и гондонов отцов.

Он начал говорить, а настоящий дознаватель – если он не просто обычный палач – именно этого и хочет от своего информанта. Есть хочешь? – спросил я.

Голод возобладал над гордостью, он кивнул. Покопавшись в тележке, я отыскал ключи к его существованию: «Оранжина», банка «Нутеллы», салфетки, тертая морковь, картонка яиц и пакет круассанов фабричного изготовления – для этой страны это как-то уж совсем грустно или незаконно, а может, и то и другое. Были там и мягкие, стареющие бананы, я очистил один и протянул ему. Но по его рукам прошлись ногами Ронин с Лё Ков Боем, поэтому банан ухватить он не мог, и его пришлось держать мне. Он ел медленно. Один кусочек, два кусочка, вот и третий, и когда от банана осталась половина, из моих бездонных глубин всплыло наполовину переваренное воспоминание, которое я не жевал уж много лет, а то и десятилетий, – как мать кормит меня бананом на завтрак, а я сижу на табурете и читаю, книжка лежит у меня на коленях, а банан, который мать держит в руке, парит возле моей щеки. Мать читала по слогам и только вслух, но эта мать никогда не сомневалась, что я должен выучиться читать и читать все время. Чтение – это твое призвание, не раз говорила мне она. И я все читал, читал, читал и до этих самых пор так и не признался себе в том, что однажды сказала мне мать, когда я спросил ее, откуда берутся все эти книги, – из личной библиотеки моего отца.

Покончив со сливочной белой мякотью, Мона Лиза снова привалился к стене, оставив мне леопардовую шкурку банана, желтую в черных пятнах. Я отшвырнул скользкую шкурку в угол, потом скажу Дылде, чтобы убрал. А в Алжире выращивают бананы? – спросил я. Поддерживай разговор с информантом, помоги ему расслабиться, ведь беседа – лучший и самый надежный способ соблазнения.

Мона Лиза фыркнул и сказал: не знаю. Я и был-то в Алжире всего пару раз, когда был маленький и родителям казалось, будто я должен что-то про него узнать.

Раз уж ты там родился, сказал я.

Да не родился я там! Я здесь родился. Я француз… официально.

А неофициально?

В Алжире меня называют французом. А здесь иногда алжирцем. Иногда арабом. И если уж совсем повезет, то вонючим арабом.

Привет, вонючий араб. Я – больной ублюдок.

Он благодушно улыбнулся. Вообще-то ты le Chinois.

Ах вот как? А ты… тут я осекся. Мне стало стыдно, что я не знал ни одного алжирца, араба, мусульманина или североафриканца, до того как оказался в Париже. Прости, совершенно искренне сказал я. Но я не знаю ни одного расистского оскорбления про тебя.

Ни одного? Это что-то новенькое. Ладно… скажи bougnoule.

Как?

Ну давай! Bougnoule! Смелее!

Bougnoule!

Идеально!

Успех озарил все мое нутро, его тепло согрело меня не хуже самого шикарного виски, водки, бренди или коньяка. Мой французский стал еще лучше!

А теперь скажи sale bougnoule, но порезче. Добавь слюны.

Sale bougnoule!

Еще лучше! Ты это сказал совсем как француз. Или француженка. Или даже французский ребенок. Только смотри, не смей называть меня arabe de service[12]. Не то убью.

Мона Лиза задергался от смеха, и волна нежности к нему нахлынула на холодный песок моего сердца. Угощайся, сказал я, вытащив из кармана дозу лекарства. И как оно вообще туда попало? Разве я не смыл все в туалет? Каким таким волшебным образом оно снова и снова оказывается у меня в карманах? Маленькая, завернутая в целлофан пулька белого порошка. Будет лучше, сказал я. Или будет ничего так, что в твоем положении в принципе одно и то же.

Какое-то время он, колеблясь, смотрел на белый порошок, но потом все-таки кивнул. Лекарство было многогранным, как разноплановый актер. Его можно было втирать в кожу или в десны, запаливать в вену или всасывать через нос. Я насыпал четыре белых полосочки порошка на пачку крекеров из его тележки. Затем свернул в трубочку десятифранковую купюру и протянул ему, чтобы он втянул первую дорожку. Тут он втянул вторую. Ого, сказал я. И третью. Когда он занюхал четвертую, я сказал: да у тебя талант.

Чего? Он поднял голову, шмыгнул носом. Тоже хочешь?

Для мужика, который не пьет, ты уж очень быстро все это всосал.

Как там говорят американцы? А, точно. It’s good shit. Я почти ничего не чувствую.

Раз уж моя лекарственная заначка испарилась, мне пришлось довольствоваться сигаретой с гашишем, которой Мона Лиза тоже угостился. И как вообще такой приличный мальчик, как ты, во все это вляпался? – спросил я сквозь тянувшиеся друг к другу облака дыма из наших легких, и от этого вопроса он снова рассмеялся.

У брата моего спроси, ответил он. У которого ты место отжал.

Ну, он как бы не оставил записки, где было бы сказано, что сеть – только его.

Это правда. Саид больной на всю голову, такой же, как ты. А может, он больной по-своему.

Так все-таки где он? В психушке?

В Афганистане. В Афганистане! До того, как он туда собрался, я и не знал, что такая страна есть. Вбил себе в голову, что хочет сражаться с русскими. Нам-то до них какое дело? Кому вообще нужен этот коммунизм? И знаешь, что он сказал? Дело не в коммунизме. Дело в исламе. Русские убивают наших братьев. Братьев? – говорю я. Братьев мусульман, говорит он. Вот поэтому-то он и больной на всю голову. Сколько его помню, ислам его не волновал. Еще три года назад ислам его не волновал. Он был как мы с тобой, подворовывал, приторговывал. Жил на всю катушку! По крайней мере, мог бы мне передать свою сеть клиентов, но знаешь, что он сказал? Не хочу тебя в это втягивать.

А ты что? – спросил я.

А мне хотелось врезать ему по морде.

Как человек, которому многие хотели врезать по морде, а то и по двум мордам, я вполне мог посочувствовать Саиду. И снова это проклятое чувство! Больной на голову Саид. Впрочем, а как еще назвать несчастного, который верит в Бога? Или нет, в Аллаха? Или в Мухаммеда? Об исламе я знал столько же, сколько и об арабах. Однако ислам был религией, точно так же, как и католицизм, а все религии выстроены на зыбучем песке. Им нужны люди, которым нужно во что-то верить. Я и сам был из таких людей до того, как от моей веры осталось всего ничего, что, если вдуматься, и есть суть всякой религии.

Может, тебе надо его простить, сказал я.

Простить?

Ну вот как я прощаю тебя, сказал я священническим голосом.

Ты меня прощаешь? Он дернулся. За что?

Меня не так-то просто удивить, но тут я удивился. За пытки, забормотал я. За то, что заставил играть в русскую рулетку. Ты что, забыл?

Он смеялся, смеялся без остановки. Если смех – лучшее лекарство, то я, наверное, отличный проктолог. Видел бы ты свое лицо, сказал он. Вот умора! Тут он перестал смеяться и сказал: не нужно мне твое прощение.

Тебе не нужно просить прощения, чтобы я тебя простил, сказал я.

Не нужно мне твое прощение! – заорал он. В жопу тебя с твоим прощением!

Тебе не нужно хотеть моего прощения. Я просто тебя прощаю.

Мона Лиза, похоже, опешил, как и мои призраки, стоявшие у него за спиной. Они ждали акта средневекового возмездия, которое даже не было таким уж средневековым, если учесть, как часто наши ах-какие-цивилизованные колонизаторы применяли к нам вековые методы наказания и пыток, изжившие себя, ну не знаю, например, пару лет назад, в то время как мы самодовольно потрошили врагов, с патриотической гордостью молотя себя кулаками в грудь. Но если я и удивил Мону Лизу и своих призраков, то заодно удивил и себя, а подобные сюрпризы всегда бывают или самыми лучшими, или самыми плохими. Вообще-то я не собирался его прощать, хоть и сам толком не знал, что именно буду с ним делать. Мне просто хотелось увидеть его, поговорить с ним – как мужик с мужиком, лицом к лицу, пахом к паху. Я прощаю тебя, сказал я, и мой голос взмыл на крыльях моей собственной значимости, потому что ты поступал со мной так, как я поступал с другими. Я не лучше тебя, а скорее всего, гораздо, гораздо хуже.

А я вот извиняться не собираюсь, сказал Мона Лиза. Слышь ты, ублюдок, я б и снова с тобой так поступил.

И я бы снова тебя простил, ответил я.

В свое время, то есть почти всю жизнь, я грозил выдавить глаза и перебить коленные чашечки всякому, кто называл меня ублюдком. Как Бога, имя Которого нельзя произносить всуе, так и меня не стоило звать «ублюдком». Каждый раз, когда меня называли ублюдком, лицо у меня краснело, пульс учащался, кулаки сжимались, горло перехватывало, и кровоток затапливало лимфоцитами ярости. Но сейчас меня это совсем не задело. Что же случилось? Я поглядел на себя его глазами. Я, образцовый сочувствующий, пожил у него в голове и у него в сердце и понял, что он назвал меня моим истинным именем, произнес мой серийный номер, который на стенке каждой моей клеточки выбила сотворившая меня, уж не знаю чья, рука. Да ведь и он сам был ублюдком, по крайней мере в моральном смысле. Мы сидели в каком-нибудь метре друг от друга, и я видел нашу с ним общую человечность – или, скорее всего, бесчеловечность. Сказать, что все мы люди, – это банальная сентиментальщина, но сказать, что все мы нелюди, – значит сказать правду. Да было ли такое время, когда мы, люди, не были ублюдками?

Странный ты ублюдок, пробормотал он.

Ну а как иначе, раз уж я хочу простить непростительное.

Мона Лиза снова растерялся. Это же невозможно.

Суть революций в том, чтобы невозможное стало возможным, ответил я. И я – революционер, который нашел свою революцию.

Ты идиот больной, вот кто ты.

Может, и так.

Часть четвертая. Vous

Глава 16

Ты знаешь, что ты знаешь.

Ты знаешь, чего ты не знаешь.

Но о чем ты не знаешь, сам того не зная?

И о чем ты уже знаешь, но отказываешься знать?

Эти вопросы и эти принципы Клод, мастер из мастеров, годами и месяцами вдалбливал мне, своему подмастерью, пока я был сотрудником тайной полиции в Особом отделе, приемышем ЦРУ, которого воспитали в соответствии с самыми продвинутыми, ультрасовременными полицейскими методами Соединенных Штатов Америки и потом вернули обратно на родину с кучей ниточек, привязанных сомнительными, стриженными «ежиком» технократами из малоизвестного Университета штата Мичиган. Тогда мы не знали, что Университет штата Мичиган был второсортным университетом второстепенного штата. Если мы и могли что-то слышать об американских университетах, то разве что о Гарварде, ну, может, еще Йеле или Стэнфорде, и потому списали на собственное невежество то, что мы ничего не слышали об Университете штата Мичиган. Перед тем как приехать учиться в Штаты, я только и знал о Мичигане, что здесь в молодости любил бывать летом Эрнест Хемингуэй, который, по словам Клода, обязательно бы наведался во Вьетнам, пока там шла война, чтобы проверить свое мужество и писательский талант, да вот только он к тому времени уже проэкзаменовал себя из ружья.

Только самый настоящий мужик может так умереть, сказал Клод, когда подарил мне на двадцатипятилетие томик «Мужчин и женщин», мой первый подарок на день рождения, если не считать самого моего рождения, которое всегда было и будет самым лучшим подарком, подарить который мне мог только один человек – моя мать. Первый подарок? – изумился Клод. Я сказал, что мой день рождения даже никогда не праздновали, по крайней мере, сам я этого не помню, потому что мой народ – это которые вьетнамцы, не французы – не празднует дни рождения за исключением первого и восьмидесятого. Дожить до года – это важно, если учитывать высокий уровень детской смертности, и доскрипеть до восьмидесяти – тоже серьезная веха, если учитывать, сколько есть живописных способов умереть в бедной, аграрной, хаотичной, несправедливой (и все равно прекрасной) стране вроде моей.

Живи сам и давай жить другим, сказал Клод, вручая мне завернутый в газету подарок. Это мой любимый Хемингуэй, продолжил он, когда я усаживался в несколько подпекшихся апартаментах центра «Эдем», излюбленной резиденции ЦРУ в Сайгоне. Хемингуэя называли величайшим писателем величайшей страны величайшего века в истории человечества, сказал Клод. Следовательно, он – самый великий писатель.

Он налил мне «Джека Дэниэлса» на два пальца, и я был признателен за то, что его пальцы значительно толще моих.

Мужики послабее взяли бы короткоствольное оружие, сказал Клод, поднимая свой стакан с тем же благоговением, с каким мой отец поднимал перед паствой чашу для евхаристии. Но Папа Хемингуэй выбрал двустволку. Бам!

Вот бы и нам всем быть под конец такими же храбрыми, говорил потом Клод всем своим ученикам, из которых я один знал, кто такой Хемингуэй, да и то лишь потому, что прочел «Фиесту» к семинару профессора Хаммера о веке джаза и потерянном поколении в Оксидентал-колледже. Вот что интересно, размышлял Клод перед озадаченным классом, понимал ли Папа Хемингуэй самого себя. Понимал ли по-настоящему. Потому что вам как дознавателям нужно будет понять самих себя, чтобы убедить ваших информантов разобраться в себе. И я, мальчики, имею в виду настоящих дознавателей. Не палачей. Вы не палачи. Палачом может стать кто угодно, хотя пытки – тоже своего рода искусство, так же как порнография иногда может быть искусством.

Когда Клод объяснял техники допроса при помощи литературной критики, моих соучеников это сбивало с толку, но Клод принадлежал к немногочисленному роду энергичных американцев, бывших сразу и патриотами, и патрициями. Как и я, он учился в школе-пансионе, в суперэлитной Академии Филипса в Эксетере, что в Новой Англии. Здесь он изучал классическую филологию, занимался греблей и готовился стать штурмовиком при американском «уникализме» – так американцы тактично называли «американский империализм», слова, которые ни за что нельзя произносить при американцах, потому что они, как и все империалисты, искренне верят, что захватили весь мир ради его же блага, как будто бы империализм – это такой пенициллин (для аборигенов), а власть, выгода и удовольствие – просто неожиданные побочные эффекты (для врачей). Как и я, Клод верил в достоинства искусства и литературы и не видел никаких противоречий в том, что человек тонкой культуры может еще быть и воином. Как у греков, говорил он. И само тело, и все, что с ним делают, – тоже искусство.

Вот я и упражнялся в искусстве, усвоенном мной от Клода, на теле Моны Лизы – и на его разуме – все следующие две недели, вместе с Боном, Ронином и Лё Ков Боем, и постепенно становилось ясно, что для Ронина и Лё Ков Боя этот допрос есть искусство ради искусства. Бон относился к допросу как к физическому упражнению, которое может быть или не быть приятным, однако его надо сделать с полной отдачей и желательно побыстрее. Однако Ронин и Лё Ков Бой работали не с полной отдачей, они вваливались на склад раз в день или через день, чтобы поразвлечься, и вовсе не спешили выяснять, куда попрятались остальные товарищи Моны Лизы, чтобы Шеф мог устранить конкурентов. Сам же Шеф зашел к нам всего один раз. Он осмотрел скрюченное, голое и покрытое синяками тело Моны Лизы и вроде бы остался доволен, но на него не произвели особого впечатления добытые мной сведения, которые я записал в блокнот: например, родной город родителей Моны Лизы (Сур-эль-Гозлан), его академическая успеваемость (так себе), любимое хобби (авиамоделирование), любимая еда (донер-кебаб), судьба одного его дяди (окунули в Сену жандармы вместе с десятком-другим алжирцев, потому что фараоны есть фараоны, и не важно, какой они национальности), политические взгляды (нечто среднее между апатией и анархизмом) или причины, из-за которых он подался в гангстеры. Так же как и у меня, у него были проблемы с отцом. Но я не ненавижу отца, сказал Мона Лиза. Он бил нас с братьями только потому, что его самого били французы. А может, и не только потому. Может, он и правда обычный мудак, а французы только все усугубили. Кто знает. Один мой дядя воевал с французами в Алжире. Его увели десантники, и отцу – он тогда был еще подростком – пришлось потом идти собирать то, что осталось от его брата, чтобы похоронить. Такое тебе всю жизнь испоганит. Потом ты испоганишь жизнь своим детям, а они – своим детям, и так далее.

Так если ты знаешь, что тебе испоганили жизнь, сказал я, может, пора остановиться.

Остановиться? Я останавливался. В школе я нормально учился. Я умею носить галстук и ходить по собеседованиям. У меня беглый французский. Я тут родился. Но я слышал, как менялись их голоса в телефонной трубке, видел их лица, когда они произносили мое имя – если до этого вообще доходило. Мусса. Это не французское имя, говорят они мне, можно подумать, они и на собеседование меня позвали только ради того, чтобы сказать мне это в лицо. Мне всего-то надо было сменить имя. Скажу честно, я примеривался к другим именам. Гаспар. Максим. Шарль. Но ничего не подходило. Все было не то. И тогда я подумал: я ходил в ваши школы, которые стали моими школами. Я выучил ваш язык, и теперь это мой язык. Я совсем не ощущаю себя арабом, кроме тех случаев, когда меня называют арабом. И вам что, этого мало? Мне теперь еще надо сменить имя, которое мне дали родители? И я понял, что на этом все не закончится. Им всегда будет мало. Они не уймутся, пока я не женюсь на женщине, похожей на них, не нарожаю им детей, которые будут больше похожи на них, чем на меня, пока не буду дружить только с ними. Им была нужна моя душа. А я не собирался им ее отдавать. Я мог стать стопроцентным французом, я мог остаться вонючим арабом, но я решил – буду стопроцентным гангстером.

Я записал нашу беседу в блокноте, Шеф пролистал его и швырнул им в меня. Я тебе что, за это говно плачу? За его любимые телепередачи и за его любимых музыкантов? За его идеальную женщину? За то, кем он хочет быть? Ты что, его биографию пишешь? Да кого это, блядь, волнует?

Он замолчал и злобно уставился на меня, а я покорно опустил взгляд, и мы с ним переждали молчаливую паузу, которой хватило бы, чтобы ответить на его риторический вопрос.

Чтобы к субботе все было сделано, наконец сказал Шеф. Тем вечером будет «Фантазия», а накануне состоится очень особенная вечеринка для ППЦ и многих других випов. Ему очень понравилось в «Раю». Очень. Он туда уже несколько раз наведался. А если ему понравилось в «Раю»…

Значит, ему понравится и то, что мы ему приготовили, засмеявшись, сказал Ронин.

Что приготовили? – спросил я.

Увидишь. Ты тоже в деле. Нам все пригодятся. Приходи в шесть. Шоу начинается в девять, сказал Шеф. Он дал мне адрес – элитный проспект Ош, неподалеку жил один мой клиент, болтливый юрист, специализировавшийся на слияниях и поглощениях. Теперь насчет этого парня, если не доведешь дело до конца, так я доведу, сказал Шеф, пнув Мону Лизу под ребра. Мона Лиза театрально заорал, зная, что, если как следует не постарается, Шеф пнет его снова, да побольнее. Шеф ушел вместе с Боном, который вместо прощания сказал: когда нам с Лоан ждать тебя на ужин? Я отговорился тем, что допрос Моны Лизы отнимает все мое время, но на самом деле мне становилось не по себе, когда я видел Бона с другой женщиной.

А может, это ревность? – спросили мои призраки, издав коллективный смешок.

Ни звука, сказал я.

Я и не говорил ничего, пробормотал с пола Мона Лиза.

Я снова остался с ним один на один в камере, за дверью двое гномов сторожили кофе, который, в отличие от гашиша, ничего не шептал. Ему вообще не нужно было ничего говорить. Истинная сила позволяет другим говорить за себя.

О чем это говорил твой шеф? – снова пробормотал Мона Лиза.

Тебе неделя осталась, ответил я, и, значит, мне тоже осталась неделя до того, как Бон столкнется с Маном, если Ман придет посмотреть «Фантазию», а он придет, потому что для нашего народа «Фантазия» – это как воздух. Воздух нужен каждому человеку, независимо от его или ее возраста, рода занятий или убеждений. На один вечер мы позабудем все свои различия, против ли мы коммунизма или за него, и объединимся в нашей глубокой любви к песням, танцам и низкопробной комедии, чем ниже, тем лучше. С одной стороны, мне не терпелось увидеть Лану. С другой стороны, мне хотелось вечно оттягивать тот миг, когда Бон наведет пистолет на человека без лица, которого он видит в своих кошмарах. А еще я не знал, как выпутаться из истории с Моной Лизой, который не реагировал ни на какие мои уговоры и убеждения. Возможно, я перепробовал еще не все приемчики, которым меня научил Клод и которые придумал я сам. А может быть, я устал что-то узнавать и не хотел раскалывать Мону Лизу, потому что не хотел знать того, что он знает. А может быть, я уже выведал у Моны Лизы самое важное, у человека, который не раз и не два говорил мне, то покорно, то с вызовом: да я лучше сдохну.

Я понял, что слишком долго живу в Париже и слишком уж ассимилировался, когда в пятницу вечером прибыл на проспект Ош по указанному адресу ровно в шесть часов. Пунктуальность не свойственна моему развеселому народу, у них куда более гибкие представления о времени, чем у французов. Элегантное здание, перед которым я очутился, для моего народа могло находиться в часе пути от квартиры Моны Лизы – или в трех, в зависимости от настроения. Отделанный мрамором вестибюль, двойные двери с медными вставками, зеркальные стены и хрустальные люстры явно намекали на то, что любой из местных обитателей стоил больше, чем дом Моны Лизы вместе со всеми его жильцами. В зеркальной стене я увидел себя, и отражение напомнило мне, что по западным меркам мне тридцать семь лет. По вьетнамскому же счету мне было тридцать восемь, так как приходилось брать в расчет мою девятимесячную аренду чрева матери. Да и почему бы не брать ее в расчет? Мне было тепло и сытно в лучшей в мире камере сенсорной депривации – это в противовес худшей в мире камере, аквариуму, где лишенные света, звука и каких-либо ощущений пленные превращались в дрожащую желеобразную массу, – Ман сделал для меня такую камеру, прочитав учебник ЦРУ по технике ведения допроса. Мое отражение было неуловимо желтым, еще бы, ведь я и одет был как официант из дешевого ресторана, в унылые черные брюки и белую рубашку с длинными рукавами, которая уже была не то чтобы совсем белой. Гламурнее всего были мои туфли «Бруно Мальи» да мои волосы, зализанные назад, в духе тридцатых – сороковых годов, когда волосы у мужчин были короткими и блестящими, а не длинными и нечесаными, как носят по нынешней безвкусной моде. Однако только мои волосы остались черными, весь остальной я был старым и усталым, и у ракеты, которая несла меня к орбите среднего возраста, давно отвалилась стартовая ступень юности. Я, скорее всего, уже прожил половину жизни, что, в принципе, даже неплохо, если вспомнить бесчисленные галлоны виски, что я любил, бесконечные сигареты, что я обожал, и десятки женщин, которых я, надеюсь, позабавил.

Я вознесся на четвертый этаж шестиэтажного здания, и поначалу выбор места совсем меня не впечатлил, но потом я понял, что в этой квартире три этажа. Когда двери лифта открылись, я вышел на шестиугольную площадку, покрытую ярким и ворсистым красным ковром, в котором тотчас же утонули мои туфли. Перила были из отполированного темного дерева, которое, как я подозревал, безо всякой анестезии извлекли из какой-нибудь обчищенной колонии. Ничего не скрипело, не пахло плесенью – не было этих очаровательных примет почти любого парижского здания, где мне довелось побывать. Я пырнул звонок, и за дверью вскрикнул колокольчик. Дверь открыл вышибала-эсхатолог, одетый лишь в белую набедренную повязку, железный ошейник и три пластыря: к старым – на щеке и на виске – добавился новый, поперек левой груди, три белых посадочных полосы, покачивавшихся на его черной коже.

Ты что здесь делаешь?

Не спрашивай, прошипел он.

И что это такое на тебе надето?!

Не спрашивай, прошипел он снова.

Он не только был практическим голым, он еще и весь лоснился, как новенькое авто, его умащенное маслом тело сияло в свете ламп. Из глубины квартиры доносился гул голосов, стук тарелок, перезвон бокалов.

Твой костюм в комнате для прислуги, сказал вышибала-эсхатолог, это на самом верху. Я сделал шаг вперед, но он помотал головой и ткнул пальцем: у тебя за спиной. Поднимешься по черной лестнице.

У меня за спиной широкие ступени главной лестницы кольцами обнимали застекленную шахту лифта. С другой стороны от лифта, за дверью, была еще одна лестница, поуже и потемнее. Я поглядел на ступени, поглядел на него и спросил: так что, мы с тобой сейчас на маневренной войне или на позиционной?

Он скривился и захлопнул дверь прямо у меня перед носом. Я поднялся на пятый этаж, на шестой, а затем – одолев последний лестничный пролет – и на самый верх, на чердак, вход в который сторожил один из Семи Гномов – этого гнома звали Вошкой, и мне совсем не хотелось выяснять почему. Нам нем был тюрбан, красный парчовый жилет, надетый на голое тело, шаровары из белого шелка, осевшие пузырями на щиколотках, и вышитые лиловые шлепанцы с загнутыми носами. Ни о чем, блядь, не спрашивай, прошипел он, открывая дверь и жестом показывая, чтобы я заходил. И вообще забудь то, что видел.

Может, тут, конечно, был и чердак, но в отличие от квартиры, где жили мы с Боном, краска здесь не отваливалась от стен, паркетный пол не был зашаркан, а по окнам не разбегались трещины. В первой комнате стояла вешалка с костюмами, Ронин перед зеркалом повязывал бабочку. Он кивнул в сторону вешалки.

Сегодня ты раздаешь товар, сказал он. Наденешь на себя настоящие вьетнамские шмотки.

Сам Ронин был одет по повседневной колониальной моде: белый льняной костюм, белая льняная рубашка, коричневые оксфорды. Мои вьетнамские шмотки оказались коричневым аозаем и черными шелковыми штанами, к ним прилагалась черная фетровая шляпа, прикид чолонского гангстера двадцатых годов – вульгарный нарядец, который мне даже понравился.

Шоу, детка, будет еще то, подмигнул мне Ронин и направился в соседнюю комнату. Идем.

В помещении я насчитал тринадцать девочек, каждая – на 90 процентов голая и на 100 процентов равнодушная, все они прихорашивались под надзором экспрессионистической мадам, одетой в блестящий обтягивающий брючный костюм из какой-то ткани, больше похожей на материал для скафандров. Три чернокожие девочки, еще три – явно арабки или уроженки Северной Африки и три белые девочки, настолько белые, что и выглядели совсем как белые – блондинка, брюнетка и рыжая. Остальных я уже знал – Утренний Пион, Прекрасный Лотос, Крем-Брюлешка и Мадлен. Когда мы с Ронином вошли, девочки окинули нас взглядами и затем снова занялись своим превращением из привлекательных от природы девушек в зажигательное оружие женского пола. В комнате было шумно от болтовни и рева фенов. Увидев меня, Крем-Брюлешка скривилась, зато Мадлен мне подмигнула. Совсем неудивительно, что у меня сильнее забилось сердце и участилось дыхание при виде такого количества безупречной, сияющей и практически безволосой плоти и всех этих обнаженных, бойких грудей – единственным намеком на приличия тут были кружевные трусики, столь же несерьезные и заманчивые, как реклама на телевидении. А вот что меня удивило, так это заворочавшаяся в кишках тревога, забурлившее как диарея отвращение, испортившее мне все удовольствие.

Понимаю, прошептал Ронин, словно внедрившись по крайней мере в одно из моих сознаний. Понимаю.

Когда начали собираться гости, я уже был в костюме. Мы с вышибалой-эсхатологом встречали гостей в холле, на первом уровне трехэтажной квартиры. Комната была уставлена пальмами в горшках, на полу лежал восточный ковер, обреченный на то, чтобы по нему ходили, не снимая обуви, – чего никогда бы не случилось на настоящем Востоке, – а на стене висела китайская картина, пейзаж с туманными горами и крошечным человечком, который взбирался по горной тропе и казался совсем карликом на фоне окружавшей его величественной природы и написанного на китайском стихотворения, которого я не мог прочитать, потому что китайцы не настолько добросовестно колонизировали мой народ. Помимо этого, атмосферу создавали благовония, курившиеся в каждой комнате, и расположившийся в углу гостиной джазовый квартет. Ударник, бас-виолончелист, саксофонист-альтист и пианист, все в броских, блестящих костюмах, двое – в шляпах «пирожком», обладатели американских паспортов и наследователи самой модной, самой аутентичной джазовой родословной: Чикаго, Новый Орлеан, Гарлем, Вашингтон, округ Колумбия. Я болтал с ними до прихода гостей и поразил их своим американским английским и пониманием американской фразеологии и культуры, в том числе и джаза, к которому питал страсть мой наставник, профессор Хаммер, отдававший предпочтение кул-джазу и бибопу. Поэтому и я мог сыпать именами – Чарли Паркер, Телониус Монк, Диззи Гиллеспи, Элла Фицджеральд, Билли Холидей и так далее. Слыша эти знаменитые имена, члены квартета кивали. Как и я, они были беженцами, только в их случае они сбежали из дряблого чрева хамоватого американского расизма белых – и прямиком в объятия самодовольного, самоуверенного расизма парижан. Когда я заговорил с ними по-французски, солист покачал головой и прошептал: нет, друг, мы не говорим по-французски. То есть мы говорим по-французски, но не тут. А если и заговорим, то надо говорить на нем плохо, как американцы, понимаешь? Будем хорошо говорить по-французски, и они подумают, что мы из Африки. Они к нам отлично относятся, когда считают американцами, но стоит им подумать, будто мы африканцы…

Они нас с говном мешают, сказали остальные трое.

Квартет играл Декстера Гордона, когда начали съезжаться гости, все в отличном настроении, да и с чего бы ему быть плохим? Джаз-бэнд из настоящих черных американцев играл джаз, а джаз – это ж величайший вклад Америки в мировую культуру, если, конечно, под культурой понимать нечто достойное зваться великим, а не кое-какие другие и тоже весьма примечательные вклады Америки в культуру двадцатого века, которые изменили мир: рок-н-ролл, фастфуд, самолеты и атомная бомба. Что же еще радовало гостей? Ну, например, угрюмый, страшный и практически голый привратник-африканец, которого приволокли сюда из самого сердца тьмы, и индокитайский наркоторговец-гардеробщик? Наш афро-азиатский лакейский дуэт обещал идеальный баланс опасности и приключений – наша услужливость была нам уздой, наша загадочность интриговала. Ронин мне сказал, что Бон отказался от этой работы, и неудивительно. Да и полуголые девочки – зрелище оскорбительное для истового католика. Мы с Боном увидимся завтра вечером, на «Фантазии», и я прикидывал, что как раз приму наконец приглашение Лоан на ужин. Я помогу Бону сделать шаг вперед, понять, что он может оплакивать погибших жену и сына и при этом обрести новую любовь. Но сегодня мне хотелось деградировать. Следуя указаниям Ронина, я кланялся, говорил на слегка ломаном французском – достаточно хорошо, чтобы меня понимали, и достаточно плохо, чтобы меня презирали, пока я, образно выражаясь, нацеловывал гостям жопы – жест для человека вроде меня столь же важный, как французский обычай целовать щеки. Гости же реагировали на мое присутствие лишь тем, что сгружали мне пальто превосходного качества, подходящие весьма богатым и весьма белым на вид мужчинам – белым с ног и до головы. Я не увидел тут волос темнее каштановых, и при этом так называемых людей в возрасте было немного. Один был одет в прозаичный черный смокинг с бабочкой – наряд, обещавший сексуальный контакт вряд ли увлекательнее того, который может предложить миссионер. Другой щеголял в ностальгическом костюме из светлого льна, похожем на костюм Ронина, но с добавлением амбициозного аксессуара в виде пробкового шлема. Куда интереснее – или куда ужаснее – был мужчина с моноклем в глазу, одетый в бархатный курительный пиджак лилового цвета, от которого исходил стойкий сигарный дух, перебивавший любой запах пота. И еще был один охотник на крупную дичь в костюме для сафари – с охотничьей винтовкой с прицелом и мозолистой душой. Стареющие, расползающиеся вширь тела еще двоих гостей были затянуты в военные мундиры: один с генеральскими звездочками на погонах, второй – в защитных цветах и белом кепи Иностранного легиона. Другая пара смутила меня своими халатами и тюрбанами то ли ближневосточного, то ли североафриканского происхождения. Один даже вычернил себе лицо – похоже, гуталином, – отчего белки глаз у него стали еще белее, а губы – еще краснее. Я Аладдин, с гордостью сообщал он всем, кто спрашивал и кто не спрашивал, – я вот не спрашивал. Этот Аладдин в тюрбане представлялся гостям, улыбаясь во весь рот, размахивая перемазанными руками, шевеля перемазанными пальцами, и его белые ногти и белые зубы еще ярче выделялись на фоне черной кожи, хотя он вроде как изображал араба – кстати, а был ли Аладдин арабом? – я вдруг понял, что и сам не знаю, но он точно был откуда-то с Востока – и, наверное, его кожу можно было назвать коричневой, однако Аладдин взял черный гуталин, а не коричневый, но раз уж мы в царстве фантазий, то какая разница, был ли этот загадочный пройдоха коричневым или черным, да и что вообще есть черное, а что коричневое, когда сравниваешь цвет кожи с оттенками гуталина? А вот кто по-настоящему меня напугал, так это чудила в черной сутане до щиколоток, с белоснежной колораткой, пилеолусом на макушке и накидкой на плечах. Висевшее у него на шее распятие еле заметно покачивалось, и я был практически загипнотизирован – и распятием, и взглядом его бездонных серых глаз. Я пробормотал что-то неразборчивое – «отец», может быть? – и когда священник осенил меня знаком креста, я понял, что это не костюм, что он на самом деле священник. Всего собралось десять гостей, десятым был ППЦ, который, ухмыльнувшись, якобы нечаянно уронил свое пальто на пол. Он был в костюме мудака, иначе говоря – в черном фраке с длинными фалдами, широких серых брюках и цилиндре английского джентльмена или европейского аристократа девятнадцатого века, чьи утонченные манеры и изысканные моды как нельзя лучше подходили для управления геноцидальными империями, которые грабили небелые страны, обращали в рабство и/или вырезали их население, легализуя результаты под именем «цивилизации». И если слова ублюдка вас не убедят, быть может, вас убедят слова Сартра, писавшего о Фаноне: «У нас быть человеком значит быть соучастником колониализма, поскольку все мы без исключения обогатились за счет колониальной эксплуатации». Или, выражаясь моими собственными словами, отмывание кровавых прибылей от колонизации – единственная стирка, которую белые люди делают собственноручно.

ППЦ склонился ко мне, когда я поднял его пальто и разогнулся из своей жопоцеловальной позиции, и сказал, так чтобы его услышали только мы с вышибалой-эсхатологом: пошел на хуй.

Спасибо, ответил я, сказав, хоть и случайно, единственное, что смогло его заткнуть, – впрочем, приятно было видеть, как он, нахмурившись, фыркнул и ушел, не выдавив из себя даже какого-нибудь «пожалуйста». Может быть, он подумал, что я иронизирую, однако я говорил очень, очень искренне. Я был благодарен ППЦ за честность, с которой он сказал вслух именно то, что колонизаторы всегда думали о колонизированных ими людях, по крайней мере когда встречались с ними лицом к лицу. Несмотря на весь официоз, на всю эту риторику про la mission civilisatrice, на самом-то деле они нас в худшем случае ненавидели, а в лучшем – считали ниже себя, и мы могли надеяться на равенство, только превратив себя в их копии. Копируя походку ППЦ, я проследовал за ним в салон, где господа общались друг с другом, пока их обслуживали трое гномов, таскавших туда-сюда с кухни подносы с мужскими напитками и затейливыми, похожими на миниатюрные натюрморты закусками. На каждом был тот же смехотворный восточный наряд, что и на Вошке, за одним исключением – из-за желтых кушаков торчали изогнутые ножи, которые, как я подозревал, не были просто реквизитом. У Дылды, Злюки и Вонючки при себе будут только настоящие ножи.

Наш развеселый народ питал склонность к ярким и метким прозвищам, прозвав, например, меня Ублюдком или даже лучше того – Больным Ублюдком. Но все-таки кто из нас больной – я или неизвестный хозяин этой сказочной квартиры, человек своеобразнейших вкусов, который у себя над камином повесил картину с изображением обнаженной японской женщины из более классических времен, с которой совокупляется осьминог? Женщина лежит зажмурившись, запрокинув голову, а он тычет в нее своими щупальцами. Или она? Гендерно-неопределенные выпуклые глаза осьминога торчат меж женских бедер, голова застыла в позе, которую я очень хорошо помню.

Хокусай, пробормотал Ронин, прервав свой светский обход.

Я уже курнул гашиша, поэтому краски картины и переливы джаза пристали к моему телу и разуму липкими присосками, не хуже щупалец осьминога.

Они, конечно, совсем отмороженные, эти японцы, задумчиво сказал Ронин. За это я их и люблю!

Он пошел дальше, решив, что меня затрясло из-за этой извращенской картины, но на самом деле меня трясло, потому что моя вторая по величине эрогенная зона – память – оживилась при воспоминании о моей незабываемой одноразовой стыковке с самым неожиданным партнером, выпотрошенным, беззащитным и безымянным кальмаром, которого моя мать приберегала к ужину.

Моя работа заключалась в том, чтобы обходить гостей с подносом тикового дерева, на котором был разложен товар: сигареты с табаком, сигареты с гашишем и лекарство, чье бесформенное белое тело, необходимое, как сахар, возлежало в золотой чаше. Я предлагал желающим отведать его господам по маленькой фарфоровой ложечке, никто не отказался от угощения. Гномы появлялись и исчезали, шампанское текло рекой, квартет жег, жег, и залпы французского раздавались с такой частотой, что я не успевал все понимать. Наконец Ронин вышел к камину, встал под картиной Хокусая и попросил минуточку внимания. Квартет перестал играть, гномы попрятались по углам, и все повернулись к Ронину.

Господа, я вас приветствую! – воскликнул он. Благодарю, что почтили своим присутствием эту наивосхитительнейшую вечеринку. Вы, господа, все искатели приключений, как и я – француз, рожденный на индокитайской земле, как и те из вас, что родились не здесь, а в Алжире, Марокко или Новой Каледонии. И сегодня нас собрала здесь наша любовь ко всему иностранному, наша страсть ко всему экзотическому. Господа, мы удовлетворим и утолим вашу страсть этой ночью из тысячи и одной ночи! Позвольте вам представить самых блистательных девушек Парижа, которые прибыли сюда со всех концов света!

Взмахом руки Ронин велел квартету играть дальше. В углу салона была винтовая лестница, и по ней – одна за другой – стали спускаться девушки. Теперь они были одеты – правда, не все, – и собравшиеся мужчины принялись перешептываться, перемежая одобрительные возгласы хихиканьем, смешками и шутками, которых я чаще всего не понимал. С каждой секундой в животе у меня прибавлялось песчинок ужаса, перетекавших из моего разума вниз по песочным часам моего тела. Второй раз в жизни – первым был весь тот ужас, случившийся с коммунистической шпионкой, – я не хотел смотреть. Ни на Утренний Пион, у которой на бедрах красовалась цветастая юбка, но выше бедер ничего не было, кроме лилии за ухом, – это, по словам Ронина, была отсылка к таитянкам Гогена (не важно, что Утренний Пион – сингапурская китаянка). Ни на белую девушку, которой на вид было от силы лет шестнадцать, в кружевной бархотке и рваном белом платье – руки у нее были связаны, и Ронин представил ее как белую рабыню, спасенную от работорговцев-варваров с Варварийского берега. Ни на чернокожую девушку, полностью обнаженную, если не считать браслетов и ожерелья из белых бусин и ракушек. Ни на девушку, лица которой я не видел, потому что из-под черного платка и вуали виднелись только ее карие глаза, и эта скромность никак не вязалась с ее коротким черным платьем и чулками в сеточку. Джаз был громким, но мужчины шумели еще громче, подталкивая друг друга локтями и отпуская похотливые замечания. Но громче всего звучал барабанный бой сердца у меня в ушах, так громко, что его было слышно даже сквозь густую пелену вины и стыда, за которой угасало всяческое возбуждение.

Господа, сказал Ронин, и вот они в нашем саду наслаждений, в лучших традициях «Ле-Шабане», куда, быть может, захаживали ваши отцы или деды. Здесь собрались отборнейшие девушки со всех публичных домов, борделей и невольничьих рынков Востока и Африки! Из Алжира, Марокко, Туниса и Сенегала на юге, Египта и Индокитая на востоке! С заездом в опаснейшую Палестину и на Таити, этот полный соблазнов тихоокеанский Эдем! Да, господа, это фантастическое путешествие, но фантазия куда лучше реальности, в которой есть сифилис. [Господа так и покатились со смеху.] Смотрите же, господа. Выберите себе столько красоток, сколько сумеете удовлетворить, подобно турецким пашам. Девушек, которые умрут ради вас, девушек, которые жаждут, чтобы вы их спасли, – если только вы сами не решите расстаться с жизнью из-за безумной любви к ним! Вы вернетесь к мировым истокам – нет, не к Нилу или Конго, а сюда, сюда и вот сюда, промеж пышных бедер принцессы Там-Там, в Золотой треугольник Женщины-Дракона, в оранжерею этого запретного гарема. Здесь вы султаны, деспоты и плантаторы, белые люди, исследующие Черный континент с плетью в руке. А вот и таинственные женщины, которых вам предстоит завоевать, – от страстной вьетконговской партизанки в черном, только что вышедшей из джунглей, до вот этой палестинки, которая, сражаясь за свободу, недавно угнала самолет. Вам видно лишь ее лицо, но что это за лицо! Настоящая femme fatale! А как насчет скромной мусульманочки, укрывшейся за средством сексуального вспоможения, лучше которого пока не придумали, – за вуалью! Кто знает, что за ней таится? Дальше как хотите – оставьте ее под вуалью, снимите вуаль, но знайте одно: вы в полной безопасности, даже если выберете… Мадам Баттерфляй! Прокатитесь на ее ковре-самолете, не опасаясь того, что через девять месяцев она сделает вам неприятный сюрприз. Насладитесь запретной любовью белого человека и восточной женщины и не бойтесь появления запретных плодов вроде него!

И тут Ронин указал прямо на меня. Я увидел белки их глаз, когда все они обернулись поглядеть на меня, а я стоял между вышибалой-эсхатологом и пальмой в кадке, держал свой поднос с сахаром в золотой чаше и не мог пошевелиться из-за горы песка, которая все росла и росла у меня в животе.

И если вам понравился опиум, господа, то вы оцените лекарство, которое приготовил для вас наш незаконный отпрыск Востока и Запада. Бой! Ронин щелкнул пальцами. Бой! БОЙ!

Сквозь сумятицу в сознании, или в сознаниях, я вдруг понял, что он обращается ко МНЕ.

Бой, что ты встал там? Обнеси господ лекарством!

Пока я обходил так называемых господ, которые, глядя на меня с ухмылочкой, угощались сахаром из золотой чаши, Ронин сказал: ну что, господа, приступим! И вот наш первый лот, готовы делать ставки? [Господа одобрительно зашумели.] Давайте-ка покажем вам эту восхитительную куколку – сюда, милая, вставай на возвышение, – Женщина-Дракон собственной персоной, прелестнейший аннамитский ангел в традиционном аозае, о котором у многих из нас сохранились самые теплые воспоминания. Правда, в нашем случае тут нет штанов. Аннамитки, господа, совсем не то что наши женщины, и это хорошо. [Господа раскатисто захохотали.] Наших женщин уже не отличить от мужчин. [Господа согласно заворчали.] К счастью, эти сирены ничего не слышали о «феминизме», а если и слышали, то он их совершенно не интересует. Итак, вот она, искусительница из дельты Меконга, которая соблазнит вас не только телом, но и опасностью… опасностью, что вы в нее влюбитесь! Ну же, господа, кому первому посчастливится отведать этот лакомый драконий фрукт? Станет ли она вашим аннамитским ангелом или превратится в Женщину-Дракона?

Мужчины начали выкрикивать ставки, а я презирал их за невежество. Мадлен не была ни аннамиткой, ни вьетнамкой. О, Мадлен! Стоя на столике и улыбаясь, она по команде Ронина медленно крутанулась на одной ноге, обутой в туфлю на шпильке, затем стала поворачиваться в разные стороны, чтобы мужчины могли со всех сторон рассмотреть и ее, и красный аозай с пылавшим на нем золотым драконом. Кто-то застонал – это был я.

Господа, вы видите то, что вижу я? – кричал Ронин. Эту красавицу! Красавицу!

Когда красавица закончила кружиться, я снова увидел ее улыбку и ее глаза – они застыли, не изменились даже на миллиметр. Мужчины орали и гоготали, будто члены британского парламента во время полемичной сессии, выкрикивали ставки, и в конце концов мне стало стыдно, что мы с ними одного вида, ну или, по крайней мере, одного пола. Наконец вперед выскочил победитель – седовласый легионер в летней форме для тропиков, том ее варианте, где брюки заменили шортами. Он протянул Мадлен руку, и она, опустив глаза, шагнула вниз, а когда снова подняла взгляд, то увидела, как я на нее пялюсь. Она поманила меня к себе и, когда я подошел, прошептала: дай и мне того, чем угощаешь. Я не знал, как поступить, и тогда она, сердито взглянув на меня, прошипела: чего ждешь? Давай сюда! Как еще мне пережить эту ночь?

И я дал ей лекарство, но хватит ли этого лекарства, чтобы вылечить ее или меня? Сартр писал, что «европеец может стать человеком, лишь создавая рабов и монстров», и если это правда, то кто тогда эти девушки? И кто я? Может, я не только ублюдок, охваченный праведным гневом на расчеловечивающего меня Европейца? Может, я еще и ублюдок, ищущий жалкого утешения в этой роли, ведь тогда я могу отрицать, что и я тоже стал человеком при помощи самого надежного способа, населив свое воображение собственными рабами и монстрами.

После аукциона я бродил в полумраке, а вокруг меня при свечах расположились парочки и троицы – на кушетках, диванах, подушках, шезлонгах и кроватях, расставленных по всему салону, в библиотеке, в бильярдной, в нескольких спальнях и на террасе с видом на городские огни и темные очертания вдохновленной эрекцией Эйфелевой башни. За вечер, который длился до самого утра, мужчины и девушки употребили столько лекарства, что хватило бы убить взрослого африканского слона – ну или, по крайней мере, намертво его вырубить. Я и сам помогал как мог, то тут, то там, раз – и занюхаю белую дорожку, когда никто не смотрит, то есть довольно часто, потому что мужчины занимались только тем, что извращались, как могли, а девушки прилежно потакали их извращениям. Мужчины со мной не разговаривали, только один раз шейх в перерыве между дорожками оскалился в улыбке и хлопнул меня по плечу. Мой мальчик, какая чудесная штука! Я изо всех сил старался скрыть, что мне не по себе от висевшего у него на шее ожерелья из человеческих ушей, которые при более близком рассмотрении оказались сушеными персиками. Просто чудесная! И жить хорошо, и умереть не жаль! Бунга-бунга!

Вот так медленно тянулись часы, потому что нет ничего скучнее, чем смотреть, как развлекаются другие люди, если, конечно, то, чем занимались девочки, можно было назвать развлечением. Я считал себя человеком искушенным, повидавшим всевозможные варианты человеческого сексуального поведения, но ничего подобного я раньше не видел. Хотя как знать, я ведь всего лишь провинциал из колонии, не подготовленный к такому уровню цивилизации, маркиз де Сад при виде этого и глазом бы не повел. Наконец, ближе к утру, я оказался в самой большой спальне на третьем этаже, где, развалившись в кресле в своем наряде для сафари и выставив из расстегнутых штанов бледный клубень эрекции, охотник на крупную дичь целился из ружья в брюнетку и рыженькую, глядя на них через прицел.

Вот так-то, девочки! – орал он, и лоб у него был мокрым от пота. Вот это жара!

Температура в комнате действительно была паховая. Я так устал, так взмок, что у меня закружилась голова, и мне пришлось присесть в уголке. Это из-за лекарства меня так штормит? Или лекарство меня вылечит? Чтобы понять это, я втянул еще одну белую дорожку, затем еще одну. Но не успел я понять, лечит меня лекарство или калечит, как меня заметил охотник. Вставай, бой! Вставай! Он крутанулся в мою сторону и прицелился в меня из ружья, наведя перекрестие прицела мне между глаз, и я попытался встать. Но вероятность, что я встану, была примерно такой же, как вероятность, что у меня встанет, так что к черту… да уже насрать… вечно одно и то же… сдаюсь… Я всосал еще одну дозу лекарства, закрыл глаза и, всхлипывая, принялся ждать, когда охотник спустит курок.

Глава 17

При свете взошедшего наконец солнца стало ясно, что западное и восточное полушарие моего разделенного надвое мозга все же остались вместе у меня в голове. Охотник на крупную дичь не стал заряжать свое ружье, хотя это не помешало ему, хихикая, несколько раз нажать на спусковой крючок. Вот веселуха! Шеф, всю ночь просидевший в запертой мансарде, где у него был наблюдательный пункт, так и покатывался со смеху, показывая мне эту сцену. Мансарда была уставлена мониторами и видеомагнитофонами, и от них тянулись исчезавшие в стенах косицы проводов, подключенные к скрытым камерам, которыми была нашпигована вся эта роскошная квартира.

Как вы все это достали? – спросил я.

Через моего друга, старого индокитайского ловкача, ответил Ронин. Проверенный дружок еще с пятьдесят четвертого, когда я его поставил на опиумный маршрут Лаос – Сайгон.

Я остался стоять в дверях, а Ронин шлепнулся на последний свободный стул – на двух других сидели Шеф с соблазнительной секретаршей, вид у которой был, как обычно, скучающий и, что уж тут говорить, ослепительный – выражаясь метафорически. Она, как и солнце, создавала проблемы своей ослепительностью всем, кроме себя.

Где кофе? – спросил Шеф, не отрываясь от мониторов.

Соблазнительная секретарша принялась распрямлять ноги – как в замедленной съемке. Красота и молодость преходящи – важно лишь то, что внутри, – только характер по-настоящему определяет человека, – но эти гладкие, атласные ноги и все, к чему они вели, камня на камне не оставили от моих банальностей, и капелька оставшегося у меня тестостерона так и рванула наверх в градуснике моего тела, пока не добралась до шарика головы и у меня глаза не полезли из орбит. Мы с Ронином смотрели ей вслед, потом Ронин сказал со вздохом: даже после этой ночи я бы от такого не отказался. Только без обид, Шеф.

Шеф только проворчал что-то и продолжил смотреть запись на ускоренной перемотке. Вот, взгляни, наконец сказал он, включив воспроизведение.

На экране задвигалась черно-белая картинка, священник в черной сутане сидел в кресле с одной из белых рабынь. Гениально! – воскликнул Ронин. Он был в таком отлете, что мог уже прыгать с парашютом, – подняться на эту высоту ему помогло лекарство, которым он регулярно подзаправлял свой бак. Она ему исповедуется! Как не любить такого мужика? Скажите, что вы его тоже любите.

Что вы будете делать с этим записями? – спросил я. Вопрос полуриторический, потому что ответ и так был ясен, но меня интересовали детали.

Поглумившись над моей непонятливостью, Шеф сказал: мы и так уже неплохо наварились на том, сколько эти мужики заплатили, чтобы здесь побывать, но вот сколько они в итоге заплатят, чтобы эти записи никуда не утекли… вот на чем мы сделаем реальную выручку.

Ах, капитализм! – сказал Ронин, и тут соблазнительная секретарша как раз внесла кофе. Пока он медленно-медленно капал в чашку, Ронин раздевал соблазнительную секретаршу глазами. Лучший кофе в мире! – заявил он. Хоть в этом мы, вьетнамцы, превзошли французов.

Занятно, до чего проще было Ронину стать вьетнамцем, чем мне стать французом. Но вслух я этого не сказал. Никто и не хотел слушать, что я там думаю, потому что все смотрели на священника.

Какой он мерзкий, сказала соблазнительная секретарша. Зачем вы пригласили священника? У него же нет денег.

Если он священник, это еще не значит, что у него нет денег, сказал я.

Соблазнительная секретарша посмотрела на меня так, как молодежь смотрит на стариков, так, как богачи смотрят на бедных, так, как невероятно привлекательные женщины сбрасывают со счетов мужчин, которые больше не могут соревноваться в сексуальном забеге. Она убила меня этим взглядом жалости, разбавленной весельем и отравленной презрением, и мне, конечно, лучше всего и было бы умереть, но мой рот не унимался.

Может, он родом из богатой семьи, но, разумеется, его запас тайн куда полезнее, сказал я, мои натренированные пальцы тотчас же нащупали пульс всего замысла. Представляете, сколько всего слышит священник в своей исповедальне, особенно если среди его прихожан политическая элита?

Больной Ублюдок прав, сказал Шеф. Этот мужик выслушивает исповеди богачей и сильных мира сего. Я хочу слушать исповеди богачей и сильных мира сего. Он вряд ли захочет, чтобы это кто-то увидел, и потому расскажет мне, что это за исповеди.

На экране священник при помощи четок совершал исключительно святотатственный поступок. Я никогда не молился по четкам и уже не смогу больше, как прежде, смотреть на четки после того, как священник осквернил их самым дьявольским образом.

Видеть это не могу, сказала соблазнительная секретарша и отвернулась.

Это все потому, что ты католичка, ухмыляясь, сказал Ронин.

Это потому, что я женщина.

Заткнитесь, сказал Шеф. Он вытащил видеокассету и отдал ее соблазнительной секретарше, которая написала на ней СВЯЩЕННИК С БЕЛОЙ РАБЫНЕЙ. Шеф вставил новую кассету, и тут главными героями были ППЦ с Мадлен.

Этот мужик как вечный двигатель, сказал Ронин.

Впечатляет, согласился Шеф. Понаблюдав за ним сегодня, я его даже зауважал.

Да, но его причиндал похож… похож… на гриб, сказала соблазнительная секретарша.

На это никто ничего не ответил – то, о чем нельзя говорить, следует обойти молчанием.

Что это? – щурясь, спросил я.

Фуа-гра, ответил Ронин.

Фу-ты господи, простонала соблазнительная секретарша, меня сейчас стошнит. Вот извращенец.

Босс хохотнул. Не хуже нашего, сказал он, помешивая кофе. Ну что, похоже, у нас есть все, что нужно. Эти пленки мы оставим дозревать – как хорошее вино. Они будут стоить гораздо, гораздо дороже, если ППЦ и впрямь окажется таким талантливым политиком, каким он себя мнит.

И станет когда-нибудь мэром Парижа? – спросил Ронин. Министром?

Молотов! – сказал Шеф, поднимая свой бокал.

Молотов? – переспросил Ронин.

Так ведь евреи говорят, когда что-то празднуют?

Мазаль тов, сказала соблазнительная секретарша. Они говорят мазаль тов.

Шеф пожал плечами. Мне Молотов больше нравится.

Я спрятал видеокассеты в чемоданчик и положил его в багажник Шефовой машины, которая ждала нас на улице. Сидевший за рулем Лё Ков Бой повез нас – я сидел впереди, Шеф с Ронином сзади – под утренним солнцем в сторону склада, потому что Шеф сказал, что надо уже развязаться с этой херней до сегодняшней «Фантазии». Лё Ков Бой вставил в магнитолу кассету, которую ему дал Ронин, и тогда-то я и услышал впервые песни Жака Дютрона, оказавшегося гораздо лучше Джонни Холлидея, хотя некоторые строчки поначалу заставили меня призадуматься.

Sept cent millions de chinois

Et moi, et moi, et moi[13].

При чем тут вообще китайцы? А вот так вот, c’est la vie, как пел Дютрон в конце каждого куплета, пересчитав заодно и индонезийцев, и всех чернокожих, и даже вьетнамцев. C’est la vie! Как это по-французски! Как очаровательно! Не хватало только куплета про ублюдков, странно, с чего бы это, ведь Дютрон спел и про русских, и про марсиан, и про голодающих, и про неидеальных людей, если, конечно, я правильно расслышал. Ведь по всему миру живут, наверное, десятки миллионов ублюдков, огромная диаспора чужаков, из которой вполне можно составить разношерстную нацию. Но нужна ли мне нация? Если я сам не нация, значит, я – никто, а если так, то мне нужна не нация, а собственное воображение.

Проблема была как раз в том, что я не всегда использовал свое воображение на всю катушку. Мне помогло это понять самое шокирующее видео, хоть никаких плотских утех на нем заснято и не было. Там были две девушки, и никого больше – сами по себе условия, конечно, погорячее водородной бомбы, да только эти две просто… разговаривали? Я увеличил громкость, чтобы послушать, о чем говорят брюнетка и рыжая, – первый диалог на пленках, не имеющий отношения к разврату, совокуплению или заурядному половому акту.

Палестинская угонщица самолета: У этого дебила, который как шейх одет… он у него похож на сломанный палец.

Вьетконговскя партизанка: Господи. Он меня заставил съесть ухо, которое у него на шее висело.

Палестинская угонщица самолета: Вот извращенец!

Вьетконговскя партизанка: А генерал? Я у него даже найти ничего не могла, пузо мешало.

Палестинская угонщица самолета: Дорогуша, я все нашла. Похож на сырую котлету.

Тут партизанка с угонщицей расхохотались, а Шеф сказал: дрянь какая. Соблазнительная секретарша ухмыльнулась, но не успела она открыть рот, как Шеф сказал ей: заткнись.

Вьетконговскя партизанка: Возьми еще лекарства. Помогает.

Палестинская угонщица самолета: Как… хорошо. Ох, как хорошо.

Вьетконговскя партизанка: И хотя бы бесплатно.

Палестинская угонщица самолета: Дай-ка еще!

Вьетконговскя партизанка: Ты просто в уме подсчитывай денежки. Я вот так и делаю.

Тут в кадре появился Аладдин, и палестинская угонщица самолета и вьетконговская партизанка с сияющими улыбками повернулись к нему. Их взгляды автоматически переместились от вычерненного лица к обнаженному пенису, который был, естественно, целиком и полностью белым.

Боже! – прошептала соблазнительная секретарша. А у этого как яйцо.

Где-то между авеню Ош и складом я уснул. Ронин разбудил меня пощечиной – легенькой, – когда машина уже остановилась. Ты моложе всех нас и спишь, сказал он, наклоняясь и вглядываясь в мои глаза. Подумаешь, всего ночь не поспал! Тебе всего и надо было, что обносить всех лекарством и гашишем! Я вот всю ночь трахал девчонок, а это занятие не из легких, скажу я тебе, мой слабовольный друг. Когда я заметил, что меня звали только поработать чолонским наркоторговцем, Ронин лишь плечами пожал. А это, друг мой, потому что ты еще не заслужил такого права. У нас права еще надо заслужить. Они нам даром не достаются!

Пойдем, сказал Шеф, стоявший у моего окна с небольшой сумкой, которую он вытащил из багажника. Он молча повел нас на склад, дверь оказалась открытой.

Черт, сказал Лё Ков Бой.

Мы прошли мимо ящиков с кофе в самый конец холодного, гулкого склада. Бука и Коротышка сидели в конторе перед телевизором и играли в видеоигру, еще одно чудо, которое изобрели за время моего перевоспитания. Игра тренькала и бренькала, пока мячик летал туда-сюда между двух кубиков, защищавших противоположные ворота.

Шеф вздохнул и спросил: вы чем заняты, кретины?

Бука и Коротышка вскочили на ноги, и Бука сказал: простите, Шеф, парень-то все равно дрыхнет.

Шеф указал на дверь, и Бука ее отпер. Кофе свари нам! – бросил Шеф Буке, а Коротышка повел нас через хранилище в камеру.

Голый Мона Лиза лежал в углу, отвернувшись от нас и сжавшись в клубок. Коротышка пошел было к нему, но Шеф жестом остановил его и расстегнул сумку. Вытащив оттуда синий рабочий комбинезон, он снял пиджак и брюки и велел Коротышке их сложить. Затем он натянул комбинезон, застегнул его и снова полез в сумку. Когда он распрямился, я увидел, что он принес – свой обожаемый молоток.

Ну все, понеслась моча по трупам, удовлетворенно сказал Лё Ков Бой.

Стул принеси, сказал Шеф Коротышке. А потом буди его.

Коротышке не удалось разбудить Мону Лизу ни криками, ни пинками, поэтому в ход пошло ведро воды со льдом, Шеф все это время сидел с молотком на коленях, а Ронин насвистывал «Оду к радости» Бетховена. Ледяная вода достигла цели, Мона Лиза задергался, стал отфыркиваться, и тут как раз вошел Бука, неся складной столик и такой же поднос, что когда-то вынесла нам соблазнительная секретарша, только теперь тут было четыре стаканчика и четыре фильтра. Бука поставил столик с подносом возле Шефа и присоединился к Коротышке – они встали по бокам от Моны Лизы, который сидел, вжавшись в стену, опустив голову и обхватив руками колени. Шеф постучал молотком по подносу, и стаканчики задребезжали. Когда кофе перестанет капать, твое время вышло, сказал Шеф. Тогда ты скажешь нам, где искать твоих друзей. Не скажешь – умрешь. Все просто. Понял?

Мона Лиза только дрожал, и все.

Шеф взглянул на гномов, и Бука нацелился пнуть Мону Лизу под ребра, но тот закрылся рукой, и пинок пришелся в локоть. Понял? – спросил Шеф.

Со стоном схватившись за локоть, Мона Лиза кивнул.

Шеф снова взглянул на гномов, и стоявший с другой стороны Коротышка умело засадил Моне Лизе ногой по ребрам, тем самым в совершенстве продемонстрировав основной навык гангстеров и генеральных директоров – умение бить лежачего. Шеф тебя не расслышал! – проорал Коротышка.

Морщась, Мона Лиза тяжело задышал и наконец сказал: да, понял.

Мы добрались до того, что Клод называл «стадией ультиматума». Неумные люди, объяснял студентам Клод, из тех, что смотрят телевизор и считают, что им показывают настоящую жизнь, уверены, будто если поставить объект перед выбором «сделай что-то или умри», объект сделает все, что от него хотят, и скажет все, что нужно, потому что объект не захочет умирать. Так вот, позвольте вам сообщить: в той самой настоящей жизни я много вьетконговцев поставил перед выбором «сделай или умри», и эти козлы скорее предпочтут умереть, а если они и сообщат вам какую-то информацию перед смертью, это будет плохая информация. Поэтому выбор «сделай или умри» годится только тогда, когда вы хотите или убить, или причинить сильную боль. Capisce?

Никто из нас, студентов-вьетнамцев, не знал итальянского и не видел соответствующих американских фильмов про гангстеров, где крутой мужик говорит «Capisce?» – да и мы попросту не могли удержать этот capisce своими вьетнамскими губами, а потому и не могли сказать, что нам все понятно. Только проработав много лет в Особом отделе, я смог, исходя уже из эмпирического опыта, сказать, что все понял. Вот и теперь, глядя на все происходившее, я заодно мог сказать, что Шеф не понимал ничего и что ему на все было плевать. Так или иначе он все равно убьет Мону Лизу, вопрос был только в том, чувствовал ли это сам Мона Лиза.

Пока кофе капал со скоростью одна капля в секунду, в комнате наступила тишина, Ронин терпел ее каких-нибудь полминуты, потом велел Буке принести радио. Бука притащил гигантскую магнитолу из тех, что магазин Шефа по экспорту-импорту поставлял на мою родину, где ими торговали на черном рынке. Не успел Бука включить магнитолу, как мои призраки запели-замурлыкали у меня за спиной:

Vingt-deux millions de bâtards

Et moi, et moi, et moi[14].

Двадцать два миллиона – это они, конечно, с потолка взяли. Сколько всего в мире ублюдков? А если для Франции не существует расы, значит, тут не могут существовать и ублюдки? Или могут? Меня сбивал с толку сам парадокс моего существования, мое нелегкое подданство в диаспоре неизвестных. Но были ли я и миллионы ублюдков вроде меня известными неизвестными? Или неизвестными неизвестными?

Вот это другое дело! – сказал Ронин, отыскав радиостанцию. Под это и танцевать можно.

Он начал танцевать ча-ча-ча, любимый танец моих сородичей. Я тоже мог танцевать ча-ча-ча почти под что угодно, лишь бы оно было быстрее щелканья четок и медленнее твиста. Но мои ноги отказывались двигаться. Шеф тоже не танцевал. Не танцевал Мона Лиза, не танцевали гномы, не танцевали мои призраки, которые потихонечку выползли у меня из-за спины и обступили меня, вторгаясь в мое личное пространство. Мы завороженно смотрели на Ронина, который, блаженно улыбаясь, танцевал ча-ча-ча с невидимой партнершей, пока наконец Шеф не сказал: завязывай с танцами. Кофе перестал капать. Шеф взял молоток и встал, Мона Лиза вжался в стену.

Ронин прекратил танцевать и с ухмылкой сказал Моне Лизе: ты и твои алжирские дружки думали в правильном направлении. Но мы, корсиканцы, этим всем занимались еще до вашего рождения. Опиум, скажу я тебе, товарная культура получше каучука. Как же хорошо нам жилось в Индокитае! Было время, когда у французского правительства хватало ума культивировать опиум, вот бы нам снова дожить до чего-то этакого. Господи, да если бы мы не продавали опиум местным, то и правительство бы финансировать не смогли! Вот это была эффективная бизнес-модель! Монополизируем горизонталь, встраиваемся в вертикаль и в итоге полностью контролируем рынок. Ты только представь, как бы сейчас похорошела Франция, если бы ее правительство не вышло из опиумного бизнеса. Нашему президенту-социалисту с лихвой хватило бы денег на все его модные программы социального обеспечения. Так-то мы посмотрим, сколько он продержится, когда кончатся деньги. Но разве меня кто-нибудь слушает? А стоило бы! Я патриот! Мадам Опиум была белой. Но вот это лекарство, оно просто белоснежно белое. Тебе лекарство понравилось?

Мона Лиза кивнул.

Тогда, друг мой, ты понимаешь, о чем я.

Готов? – спросил Шеф, глядя не на Ронина, а на меня.

Я всегда готов, сказал я, хоть и не понял, что он имеет в виду.

Он предложил мне взять молоток, хотя «предложил», конечно, эвфемизм, от этого подарка отказаться было нельзя. Деревянная рукоятка была гладкой, без сколов, и длинной, с мое предплечье, железная головка покрыта еле заметными царапинами и рубцами, совсем как моя голова. И, в отличие от меня, он был уравновешен. Молоток стал продолжением моего тела, моей руки, моей ладони и, в конце концов, моего сознания – по крайней мере, одного из них. Я вспомнил, что профессор Хаммер[15] однажды сказал мне о своем имени и об афоризме, который все приписывают Бертольту Брехту, но, если верить Хаммеру, на самом деле его сочинил то ли Владимир Маяковский, то ли Лев Троцкий: «Искусство – это не зеркало, отражающее реальность, а молот, ее формирующий». О-о-о! Я чуть ли не оргазм испытал, когда впервые это услышал! От лозунгов я возбуждался, а политические убеждения были самой сильной моей эрогенной зоной. Мое имя – это моя судьба, сказал тогда профессор Хаммер, салютуя мне рюмкой с хересом: наши еженедельные консультации у него в кабинете проходили под аккомпанемент хереса, бутылку он держал в ящике стола и доставал ее оттуда только ради самых любимых своих студентов, всегда мужчин. Вот и сейчас, сжимая в руке молоток Шефа, я до сих пор ощущал во рту чересчур сладкий вкус хереса. Мог ли профессор представить, что однажды я буду держать в руке не сравнение и не метафору, а реальную вещь, которой можно размолотить реальную голову, раздробить реальный череп, размозжить реальный мозг? Я держал молоток с ужасом, хотя ужасал меня не молоток. Молоток был всего лишь орудием. А вот оружием был я сам, и я сам себя ужасал. Все смотрели на меня: Шеф, Ронин, Бука и Коротышка, Сонни, упитанный майор, Битл, Урод и Уродец и, разумеется, Мона Лиза.

Не сработал твой допрос, сказал Шеф. Хватит слов. Ими ты ничего не сделаешь. А пора бы уже что-то сделать. Главное, работай медленно. Это очень важно. Уделяй внимание мелочам. Я вот, например, люблю начинать с пальцев ног. А ты как хочешь?

ТЕБЯ, то есть МЕНЯ, снова поставили перед сложнейшим вопросом, который якобы впервые задал Ленин, хотя на самом деле не Ленин, а писатель Николай Чернышевский: ЧТО ДЕЛАТЬ?

а) перебить Моне Лизе коленные чашечки

б) переломать Моне Лизе ребра

в) раздолбать Моне Лизе нос

г) раздробить Моне Лизе руки

Маяковский, Чернышевский, Ленин… да что такое с этими русскими? Это все Сибирь? Или степи? Дешевая водка в избытке, визуально рифмующаяся с водой? Или все дело в том, что, как утверждает сэр Ричард Хедд, русские по сути своей – азиаты? Или все это в сумме и вызвало у русских тяготение к грубости, завышенным ожиданиям и толстым романам? И, хоть и опосредованно, к смертельной рулетке? Шеф вмешал свой кофе в симпатичную карамельную смесь молока и льда и, снова усевшись на свое место, потягивал ее с еле заметной улыбкой.

Так, сказал Шеф, закинув ногу на ногу и расслабившись, чего ждешь?

Призраки захохотали, защелкали пальцами и запели:

Trente-trois millions de bâtards

Et moi, et moi, et moi[16].

ТЫ, то есть Я, посмотрел на Мону Лизу – тот, хоть и страдал, морщась от боли, но по тому, как дерзко он взглянул на тебя в ответ, ты понял, что он все равно скорее готов умереть. Ты было подумал попросить Бога о помощи, да только Бог ничего не скажет. Нет, единственным человеком, неизменно указывавшим тебе выход, была твоя мать, которая всегда тебя принимала и которая примет тебя, даже зная, что ты коммунист, или шпион, или кто ты там теперь. Никакой ты не половинка, в тебе всего вдвойне!

Молоток был тяжелым, даже тяжелее раздувшегося фуа-гра твоей нечистой совести, раскормленной преступлениями, которые ты совершил. ЧТО ДЕЛАТЬ? Бука и Коротышка смотрели на тебя скептически, поглаживая тесаки, висевшие в чехлах у них под мышками. По радио заиграла новая песня, и Ронин снова принялся танцевать. Шеф разглядывал тебя с лицом киномана, который смотрит очень плохой фильм. Ты барахтался в волнах нараставшей паники, не видя никакого выхода – ни из комнаты, ни из этой ситуации, – ты разве что мог потянуть время и потому спросил: у тебя есть последнее желание?

Последнее желание? – спросил Лё Ков Бой.

А что, идея-то неплохая, сказал Ронин, смотря, конечно, чего он попросит.

Шеф потягивал кофе. Давай, только не тяни.

Мона Лиза не стал тянуть. Дай мне еще лекарства.

Пожалуйста, сказал Шеф.

Пожалуйста, дай мне еще лекарства.

Идеальное последнее желание! – сказал Ронин. Ведь будет больно.

Будет очень больно, сказал Лё Ков Бой.

Я иногда знаешь как делаю? – сказал Коротышка. Он вытащил из кармана коричневой кожаной куртки «Сони Волкман» с наушниками. Надеваешь вот этих красавчиков, и громкость до упора. Помогает. А то можно двинуться, когда кто-то орет часами.

Да, кстати, сказал Бука. Он тоже полез во внутренний карман черной кожаной куртки, но вытащил оттуда защитные очки и хирургическую маску. Это от брызг крови.

Фу, точно, помню, мне однажды ошметок мозга…

Заткнись, сказал Шеф. Дай ему лекарство.

Ты протянул Моне Лизе лекарство. Много лекарства. Почти все, что было у тебя в карманах, потому что там каким-то образом завалялось еще несколько пакетиков. Ты был фокусником, который все время что-то выбрасывает, а потом снова и снова находит выброшенное у себя в карманах, а лекарство – белым кроликом, владеющим собственной магией. Пока Мона Лиза втягивал лекарство, Ронин и Лё Ков Бой хихикали, Бука и Коротышка посмеивались, Шеф потягивал кофе, а сам ты воспользовался случаем и тоже занюхал белую дорожку, которой не поделился с Моной Лизой. ЧТО ДЕЛАТЬ?

Я знаете о чем вспомнил? – сказал Ронин. О монахе, который в Сайгоне сжег себя заживо.

Мы не собираемся жечь его заживо, сказал Шеф.

А это идея! Хороший был бы урок алжирцам. Но я не об этом. Люди по всему миру оплакивали этого храброго, благородного монаха. Ушел он, так сказать, ярко, пусть даже это и была яркость импортного бензина. Левые СМИ свою работу сделали, засветили его во всех новостях, превратили в легенду. Ты же видел фотографии, друг мой? Человеческий факел!

Мона Лиза кивнул, глаза у него были полуприкрыты.

Все видели фотографии, продолжал Ронин. Какое зрелище! Особенно по телевизору. Но разумеется, левые СМИ не стали сообщать правду. Знаете, как все было на самом деле? Коммунисты накачали бедного монаха наркотой. Он с таким спокойным видом горел заживо, потому что уже был зомби.

Брехня! – сказал Мона Лиза, теперь глаза у него были широко открыты. Он был героем!

Он был пешкой в заговоре коммунистов.

Так, сказал Шеф, взглянув на часы. Он носил их циферблатом на внутренней стороне запястья, так же, наверное, носила часы и Смерть. Давайте уже закругляться.

Но ты, конечно, не торопись с ним, сказал Ронин.

Так ведь лекарство еще не подействовало, сказал я.

Что-то мне кажется, ты не хочешь этого делать, сказал Шеф.

Гномы перестали хихикать. Твои призраки загудели, зашаркали ногами и запели:

Quarante millions de bâtards

Et moi, et moi, et moi[17].

И внезапно до тебя дошел ответ на вопрос «ЧТО ДЕЛАТЬ?». Ответ все это время был у тебя под самым носом, был всегда, просто ты отказывался его понимать, всю твою жизнь, ну или по крайней мере с тех пор, когда Клод рассказывал тебе про стадию ультиматума, выбор «сделай или умри», перед которым-то, как ты только что понял, тебя и поставил Шеф. Как и многие хорошие ответы, ретроспективно он казался совсем очевидным, круглым, как колесо или ноль, из-за которых людям тоже случалось хлопать себя по лбу, говоря: и почему я об этом не подумал? Ты же проглядел этот ответ, отбросил его или проигнорировал, потому что он был слишком страшным, слишком прямым, слишком простым, – в том, что от тебя требовалось. Теперь же ответ прозвучал так оглушительно, словно сам Бог нарушил наконец свое молчание и с горных вершин, из-за облаков раздался Его голос.

Бог: Что делать?

Также Бог: Ничего!

И тут ты засмеялся. Наконец-то до тебя дошло! Ты так долго ждал, когда же Бог заговорит с тобой, и вот когда Он заговорил, то сказал: ничего! Ох, Боже мой, Боже, ну ты и хохмач! Самый первый человек с двумя сознаниями! Величайший на свете комик! Весь мир – комедийное шоу, а ты – тот самый придурок в первом ряду, об которого Господь все время шутит. Ничего! Тебя сотрясал звук, но без ярости, нутряной смех, исходивший из той же ямы, в которой была погребена твоя душа. Ничего! Ха! Теперь все глядели на тебя. Может быть, потому, что ты был весь наэлектризован, каждый волосок на твоем теле вытянулся в струнку, даже мелкая поросль в носу? Ох, Боже мой, Боже, прекрати, прошу тебя! Ну ты и шутканул! Ну и ржака! И, даже надавав себе пощечин, даже с горящими щеками, ты все равно слышал свой истерический смех, хотя есть и вероятность, что смеялся ты исторически.

Шутка-то была нестареющая.

Глава 18

Да и была ли она, разница между историей и истерией? Будь ты женщиной, мог бы сделать себе гистерэктомию, чтобы укротить истерическое исступление, но раз уж ты мужчина – раз уж все так говорят, – тебе остается разве что сделать себе историотомию. Шеф знал средство попроще. Он резко, с размаха, отвесил тебе пощечину – французы так любят раздавать оплеухи своим женщинам, да и вьетнамские мужчины тоже не прочь так залепить своим. Возьми себя в руки, сказал Шеф, который, конечно, выражался образно, но ты все равно прекратил смеяться и вцепился в себя, левой рукой в правый бицепс, в правой руке я по-прежнему держал молоток.

Давай заканчивай, сказал Шеф.

Ты посмотрел на Мону Лизу и вновь увидел лицо коммунистической шпионки, лежащей на столе в «кинотеатре», и окруживших ее полицейских. Это лицо тебя умоляло, но ты ничего не сделал, а надо было что-то сделать. Но теперь ситуация полностью поменялась, и с ней в самом деле пора было заканчивать.

Ты протянул Шефу молоток и сказал: нет.

Нет? – хором ахнули твои призраки. Ты выбрал все или ничего?

Лё Ков Бой присвистнул. Ой-ёй, сказал он. Ты в говне по уши.

Чего – нет? – спросил Шеф.

Ничего, ответил я, перефразируя или переосмысливая Бога. Я отказываюсь.

Ты не можешь отказаться, сказал Шеф. Тут тебе не клуб по интересам. Нельзя просто так сдать членскую карточку и свалить.

Ты слишком много знаешь, с сожалением заметил Ронин.

И все равно ты многого еще не знал. Ты не знал, действительно ли Мэрилин Монро покончила с собой. Ты не знал, на самом ли деле Джона Ф. Кеннеди убил всего один стрелок. Ты не знал, стоит ли верить слухам, что у дядюшки Хо есть тайная жена. Ты не знал, почему французы так любят Джонни Холлидея, но, впрочем, почти не сомневался в том, что исполнение Брижит Бардо «Je t’aime… moi non plus» историки в итоге провозгласят вершиной французской цивилизации. Ты не знал, где теперь твоя мать, но тебе осталось всего ничего, чтобы это узнать.

Ты понимаешь, что я говорю? – спросил Шеф.

Я понимаю, что ты говоришь, ответил ты пересохшим ртом, взбивая языком желчную пену страха. Ну а ты понимаешь, о чем я? Знаешь, что я решил сделать? Ничего!

И, сказав это, ты снова, совершенно беспомощно – хоть мог бы себе и помочь, конечно, – расхохотался, смеясь над этой хохмой несуществующего Бога. Бог никогда и не просил ничего делать, ведь он и говорил только что: ахахаха, да ничего! И вот где самая ржака-то, ведь миллионы убитых людей могли бы спастись, если бы все, кто их убивал, решили бы сделать не то, что они сделали, а… ничего. Если бы достаточно людей поднялись, ну или, наоборот, легли – в зависимости от ситуации – и попросту сказали бы нет, пусть даже ценой своей жизни совершив банальный акт героизма, доступный каждому…

Неужели ты не понимаешь? – крикнул ты Шефу, у которого не было чувства юмора, и поэтому он никогда не понимал шуток. И кстати, разве недостаток юмора не был самым большим недостатком? Будь у всех чувство абсурда, мир был бы не таким абсурдным местом! Шефу же ты сказал: неужели ты не понимаешь, что делать что-то – гораздо проще, чем ничего? Ничего – вот что всем надо делать, чтобы не остаться ни с чем!

Дай сюда, больной ты ублюдок, сказал Шеф, выхватив у тебя молоток. Он медленно помахал им перед твоим носом, и ты чуть было не окосел, следя, как он, будто кобра, покачивается из стороны в сторону. Сначала я тебе покажу, как делать что-то. А потом сделаю что-то с тобой.

Шеф прижал металлический боек молотка к твоему лбу.

Тут и думать нечего, сказал Битл. Этим молотком тебе точно можно проломить череп.

Плохи дела, добавил Урод. Заляпают тут все.

Заляпают – не то слово, согласился Уродец. Вот поэтому мы и любим смотреть на такое!

Бону это не понравится, сказал Ронин.

А мы ему скажем, что араб вырвался и убил его друга.

Ты не мог не согласиться с Шефом. На его месте ты придумал бы точно такой же сюжет. Единственным его поворотом к лучшему было то, что Шефу придется убить тебя быстро, одним ударом по голове – ну максимум двумя, потому что Мона Лиза вряд ли успел бы раздробить каждую косточку в твоем теле. Шеф, постукивая молотком по ладони, направился к Моне Лизе, а ты потер лоб в том месте, где, скорее всего, осталось красное пятно от молотка, чтобы Шефу потом было удобнее целиться. Твое сердце стучало барабаном тайко, предвещая, как Шеф настучит тебе по голове, разделавшись с Моной Лизой, который дрожал от холода и страха, но не закрывал глаза и глядел прямо в лицо своей судьбе. Ты не мог им не восхищаться. Он не соврал, сказав, что он стопроцентный гангстер.

Я был не прав насчет тебя, сказал Сонни срывающимся голосом.

Притормози! – запротестовал упитанный майор. Он пока еще жив.

Вся соль, разумеется, в том, чтобы знать, когда нужно делать что-то, а когда – ничего. А точнее выражаясь: ведь почти всегда понятно, что именно надо делать, вся соль в том, чтобы действительно сделать что-то – или ничего. Последний вариант может, конечно, стоить тебе жизни, но если так подумать: а стоит ли твоя жизнь хоть чего-нибудь?

Шеф остановился перед Моной Лизой. Скажешь что-нибудь напоследок?

Дай-ка подумать, сказал Мона Лиза. А, да. Иди на хуй.

Шеф фыркнул, вскинул молоток, и ты отвернулся – не то что Лё Ков Бой, Ронин и Бука с Коротышкой, пребывавшие в радостном предвкушении, а потому только ты и увидел, как – бам! – вышибло дверь и в комнату ворвался мужик в черной балаклаве и сам весь в черном, с «калашниковым» в руках, при виде которого ты вжался в пол, сработал трусливый инстинкт, твоя вторая натура, – бам! бам! бам! – и из своего бесстыжего положения, щекой к полу, ты увидел, как вслед за первым мужиком появился второй, тоже в черной балаклаве и весь в черном, с точно таким же «калашниковым» – бам! бам! бам! – и ты заткнул уши, чтобы защитить их от треска автоматных очередей, которые хорошо помнил еще с войны, долбежку «калашникова» ни с чем не спутаешь, она везде звучит громко, но тут она и вовсе оглушала, превратив замкнутое пространство комнаты для допросов в эхокамеру, где туда-сюда метались ошарашенные возгласы и крики умирающих людей:

Что

за нахуй?!

Твою

Блядь

Мать!

Боже,

Черт!

Пиздец!

Такими, к сожалению, и были не то чтобы очень внятные последние слова Буки и Коротышки, чьи тесаки оказались бессильны против потока пуль калибра 7,62, летящих со скоростью 600 выстрелов в минуту или 10 – в секунду, как ты узнал, учась у Клода. Бам! Бам! Бам!

Первый автоматчик стрелял короткими, точными очередями, второй – долгими, неряшливыми приступами, и поэтому, когда второму пришлось сделать паузу посреди бойни, чтобы вставить новый магазин на тридцать патронов, первому еще хватило заряда, чтобы пустить пулю в лоб Ронину, который лежал на спине, истекая кровью из простреленного живота и пытаясь нашарить пистолет на поясе, и стрелок сделал это с полным спокойствием, пока его товарищ дрожащими руками вставлял новый магазин и вставил-таки, но за это время спокойный и невозмутимый стрелок успел развернуться и подойти к Моне Лизе и Шефу, и тот и другой сидели у стены, Мона Лиза – в шоковом состоянии, это было видно по его лицу, а Шеф – и таким ты его видел в первый и последний раз – в ужасе, мучительно пытаясь понять, как это он оказался в очереди на очередь, сквозь его комбинезон проступала темная кровь, а второй стрелок, тот, что любитель, всадил затяжной залп в спину Лё Ков Боя, который бессмысленно пытался заползти в угол, после того как ему прострелили ноги, и умер у раскинутых ног Шефа, уронившего молоток, державшего свои кишки обеими руками и так сильно кричавшего от боли, что ты чуть было не расплакался, но крики резко оборвались, когда спокойный и невозмутимый стрелок выстрелил ему в рот и размазал его воспоминания по стене.

В эхокамере стало тихо, слышно было только, как тяжело дышит Мона Лиза и как в голове у тебя шумит кровь, волны которой ты слышал, потому что прижимался ухом к бетонному полу, и когда стрелки повернулись от бойни в твою сторону, ты закрыл глаза и притворился мертвым. Их ботинки затопали по бетону – ближе, еще ближе, – и один стрелок сказал: нет, дай мне, – и что-то твердое и горячее уперлось тебе в висок, ты дернулся и открыл глаза.

Ха! – сказал стрелок-любитель, целя дулом тебе в лицо. Так и знал, что ты еще жив. Он стащил с головы балаклаву и оказался Роллингом. Ну здорово, больной ублюдок. Помнишь меня?

Разве ты мог его забыть?

Спокойный и невозмутимый стрелок тоже стащил свою балаклаву, и ты сразу заметил сходство, как визуально рифмуются с Моной Лизой его локтеобразные скулы, непроницаемый взгляд, черные и толстые, как коконы, брови и губы поп-звезды.

Саид, сказал ты.

Коконы шевельнулись. Слышал, значит, обо мне, сказал он. И я о тебе наслышан.

Он присел рядом, чтобы лучше тебя рассмотреть, и хоть он и собирался тебя убить, у тебя все равно промелькнула мысль: вот ведь красивый сукин сын.

Ты занял мое место, ты взял чужое, продолжал Саид, постукивая пальцем по твоему лбу, там же, куда Шеф прижимал молоток. Теперь ты за это заплатишь.

Роллинг вскинул «калашников» к плечу, и ты перевел взгляд от спокойных глаз Саида к дулу автомата, нацеленному тебе прямо между глаз. Мао говорил, что политическая власть растет из ствола винтовки, но ты не мог себе представить, чтобы из этого ствола могло хоть что-нибудь вырасти. Ты видел только власть ужаса в черной дыре дула, с центром тяжести в виде безымянной пули 7,62 мм с твоим именем, и велел себе помалкивать, чтобы не спровоцировать Роллинга или Саида, которые, в отличие от Шефа, кажется, не особо рвались затягивать агонию жертвы. Столько людей уже пытались пустить тебе пулю в лоб, и теперь тебе хотелось, чтобы все побыстрее закончилось. Однажды ты уже убил себя, и эта пуля поставит восклицательный знак в последнем предложении твоей жизни – то ли поистине несчастный конец, то ли весьма завидный, это уж с какой стороны посмотреть, и раз уж ты был человеком с двумя сознаниями, то оба вы были в ужасе и готовились ликовать.

У тебя есть последнее желание? – спросил Роллинг, и на миг тебя накрыло дежавю.

Можно мне немного лекарства, Ахмед, пожалуйста?

Назвав Роллинга настоящим именем, ты разозлил его, невзначай напомнив о вашей общей душевной (бес)человечности, и он ответил: да я просто тебя убью, и все, и ты уставился на его палец, лежавший на спусковом крючке, но едва палец зашевелился, как Саид сказал: ты задал ему вопрос, и он ответил. Теперь будь мужчиной, держи слово.

Да твою мать! – Роллинг опустил автомат. Ладно, обмудок. И где мне взять это твое лекарство?

В карманах у гномов, наудачу предположил ты – и угадал. Когда Роллинг вернулся с пакетиками лекарства, один ты думал, что, может, и неплохо будет умереть, но другой ты, по-прежнему упорно цепляясь за жизнь, сказал Саиду: может, ты хочешь узнать, где найти еще больше лекарства?

Саид, склонившись над братом, помогал ему натянуть штаны. Он оглянулся на тебя и спросил: думаешь, это спасет тебе жизнь?

Ты быстренько себя обезболил, втянув сначала одну дозу лекарства, за ней – вторую. Магия лекарства заключалась в том, что людей, его употреблявших, она наделяла обостренным чувством эйфории и манией величия, вдобавок к этому от него немели разные части тела, а эрогенная чувствительность, как ни парадоксально, возрастала, но вот на повышение интеллекта лекарство даже не претендовало. Таким образом, чувствуя себя немного лучше, но не умнее, ты озадачился головоломным вопросом, который тебе задал Саид, но эту задачку за тебя решил Мона Лиза.

Не убивайте его, сказал Мона Лиза.

Чего? – заорал Роллинг.

Чего? – подумал ты, хорошо хоть ума хватило не сказать этого вслух.

Я столько ждал, чтобы прикончить этого niakoué! – сказал Роллинг, и тут до тебя наконец дошло, что он говорит. Ты снова расхохотался, и Роллинг спросил: ну, теперь-то что, больной ты ублюдок?

Nhà quê! Ты хочешь сказать nhà quê!

Я так и говорю.

Это значит «мужик». «Деревенщина». «Лох». Справедливо, наверное, что французы стали звать нас тем же обидным прозвищем, которым мы называли крестьян.

Да срать я хотел на то, как оно произносится на вашем языке, прошипел Роллинг. Niakoué! Niakoué! Niakoué!

Он мне жизнь спас, сказал Мона Лиза.

Это не он спас тебе жизнь, сказал Саид. Это мы ее спасли.

Они собирались меня убить, это правда. Но этот больной ублюдок отказался меня убивать, поэтому они хотели сначала убить меня, а потом его. Мона Лиза застегнул рубашку и медленно, держась за Саида, встал. Он меня пощадил, и я прошу вас пощадить его.

Хера с два, сказал Роллинг и снова наставил на меня «калашников».

Стой, сказал Саид, и Роллинг, чертыхаясь, снова опустил автомат. Саид глядел на меня спокойным, непроницаемым взглядом, обдумывая слова брата. Наконец он сказал: слово брата для меня закон.

Саид! – воскликнул Роллинг.

Ахмед, хватит мыслить как мелкий гангстер. Саид нависал над тобой, и снизу, с пола, на котором ты лежал, он казался тебе гигантом. Будь человеком слова. Убивай, когда это необходимо, а когда необходимо – проявляй милосердие, но всегда делай то, что говоришь, чтобы никто не усомнился в том, кто ты и что из себя представляешь.

Супер, класс, чудненько, сказал Роллинг. Вот убью его и сразу начну.

Ахмед, где твоя преданность делу?

Я предан делу! Мое дело – убить этого ублюдка!

Научись уже верить во что-то, кроме себя и собственных мелких махинаций, сказал Саид, глядя на тебя сверху вниз. Если он такой же вор, наркоторговец и преступник, как ты – каким и я был в свое время, – это еще не значит, что ты должен вести себя так же, как он. Ты не настоящий мужчина, Ахмед, и он тоже. А знаешь почему?

Это я-то не мужчина? – спросил Роллинг. Да иди ты на хер, Саид!

Тут нужно понимать, что Ахмед происходит из древнего моряцкого рода, хотя иногда этих моряков и называют пиратами, объяснил тебе Саид. Кровь аннабских пиратов еще течет в нем, правда, теперь в разбавленном виде. Вполне понятно, если учесть, что его родители бежали сюда во время войны за независимость. Да и мои тоже. Однако ФНО[18] был прав. Мы не должны уничтожать себя преступностью, наркотиками и насилием. Мы должны стать djounoud[19] и использовать насилие, чтобы стать свободными.

Хватит с меня лекций, сказал Роллинг.

Не было бы никаких лекций, если б ты читал, что я тебе говорю, сказал Саид. Тогда знал бы, что писал Фанон о «насилии как о духовном очищении».

Которое «освобождает местного жителя от комплекса неполноценности, от отчаяния и пассивности», сказал ты. В глазах у вас с Саидом промелькнуло мгновенное узнавание, и вы хором сказали: «Насилие вооружает его бесстрашием и восстанавливает чувство собственного достоинства»[20].

Теперь понял, почему мне даже как будто нравится этот тип? – сказал Мона Лиза Саиду.

Чтение Фанона – все равно просто чтение, сказал Саид. Конечно, лучше, чем ничего. Но, кроме этого, надо еще что-то делать. А для этого нужно выбрать верное насилие, такое, которое сделает из тебя мужчину, а не вора. Ахмед, ты понимаешь, почему ты и вот этот вор, который меня обокрал, не мужчины?

Роллинг вздохнул. Потому что мы не до конца преданы делу?

Именно, сказал Саид.

Он смотрел на тебя, и похожий взгляд ты уже замечал у соблазнительной секретарши – едкая смесь жалости, презрения и понимания. Ты хотел что-то возразить, сказать, что, может, ты и не совсем мужчина (больше), однако ты всегда был очень, очень предан делу, и вот посмотрите-ка, куда тебя завела твоя преданность. Но ты выключил себе звук, потому что хотел еще пожить и поговорить, и правильно сделал.

Вставай, сказал Саид. И уходи.

Обмудок, пробормотал Роллинг.

Ты вскочил на ноги – скорее, пока Саид не передумал или Роллинг случайно тебя не подстрелил. Сразу возникло столько вопросов: как Саид узнал про брата, как он так быстро оказался в Париже? И как он выследил Мону Лизу? Но задержаться в компании Саида и Роллинга означало рискнуть жизнью ради того, чтобы удовлетворить свое любопытство, а это были не те вопросы, за которые можно и умереть. Поэтому ты поклонился, благодарно сложив руки на условно восточный манер, скорее индийский, конечно, чем вьетнамский, да только кому какая разница? Все вы тут с Востока.

Я благодарен вам обоим за ваше великодушие, сказал ты, подкинув еще парочку подхалимских уверений в своей нижайшей благодарности, потому что кто я такой, если не спец по низостям. Затем ты добавил: и в знак благодарности советую вам приглядеться повнимательнее ко всем этим ящикам с кофе, – услышав это, Саид вскинул густую бровь. Тогда ты сказал: я и так уже многим вам обязан, однако разрешите попросить вас еще об одном маленьком одолжении? Или двух?

Как однажды заметил мой бывший шеф, Генерал: люди, готовые оказать тебе услугу, сделают гораздо больше, если правильно выбрать время, и поэтому Генерал неутомимо заискивал перед теми, кто стоял выше его, выпрашивая у них милостей, и постоянно отказывал в любом одолжении почти всем, кто ему подчинялся. Саид уже оказал тебе королевскую услугу тем, что не стал тебя убивать, и теперь ты, прочувствовав весь масштаб его благородства, понимал, что он еще разок тебе поможет. И впрямь, Саид не убил тебя и не приказал тебя убить, а только вздохнул и спросил: ну, чего ты хочешь?

Ты хотел настоящие брендовые «авиаторы» Лё Ков Боя, в которых он и умер, потому что никогда их не снимал, и которые ему больше не пригодятся. Ты сказал, что возьмешь их на память о своем лучшем друге, Лё Ков Бое, по крайней мере так ты сказал Саиду, решив, что он как человек чести это поймет. «Авиаторы» сели на тебя как родные и помогли тебе впервые прокатиться на машине по солнечным улочкам Парижа. Вести машину под лекарственной анестезией – все равно что управлять шариком в пинболе, такая мысль у тебя промелькнула, ну или ты вспомнил, что о чем-то таком подумал, когда отпирал дверь квартиры Шефа. Ключ от квартиры, вот что ты хотел на самом деле, но Саиду ты сказал, что тебе нужна машина Шефа, чтобы добраться до дома. Ты был уверен, что Саид приехал на собственном транспорте, хотя он мог оказаться и не столь модным, как баварское чудо Шефа. Роллинг это как раз понимал и стал возражать против такого одолжения, однако ты уже заключил с Саидом тайную сделку, назначив его хозяином всей сокровищницы. Ты шел к выходу со склада мимо ящиков, доверху заполненных белоснежным лекарством, замаскированным под анально добытый кофе, и надеялся, что навсегда завязал с этим ремеслом, но подозревал, что вряд ли, тем более когда прошел мимо валявшегося у двери трупа Дылды, связанного, с широко открытыми глазами, кляпом во рту и перерезанным горлом, вот тебе и ответ на вопрос, как Саид с Роллингом отыскали склад. Во время оргии Дылда остался один на хозяйстве во «Вкусе Азии», там-то его, похоже, и нашли Саид и Роллинг.

В квартире у Шефа было тихо и чисто. Ты никуда не спешил, время у тебя было, и ты бы, конечно, налил себе на пару пальцев дорогого коньяка Шефа или виски, закинул бы ногу на ногу и полюбовался далекой Эйфелевой башней, которая на самом деле была огромна, но отсюда казалось, что она высотой всего в пару сантиметров, но день клонился к вечеру, а тебе через несколько часов надо было ехать в «Опиум», на предпремьерную вечеринку в честь «Фантазии», и ты стал искать, где Шеф хранил свои ценности. Ты обыскал все кухонные шкафы, порылся среди диванных подушек, в шкафу, за телевизором и стереосистемой и уже шел в спальню, как вдруг кто-то спросил тебя нежным женским голосом:

Ты что же это, блядь, делаешь?

Кстати, еще один философский вопрос, которым ты задавался время от времени, но, правда, не сейчас. Ты хотел было обернуться, но голос, по которому ты опознал соблазнительную секретаршу, сказал: подними руки и поворачивайся медленно, или пристрелю. Когда ты окончил наконец свой медленный пируэт, то уже был вполне готов к нацеленному на тебя пистолету, который был похож на люгер и казался огромным в ее маленькой, уверенной руке. На ней была ночнушка из прозрачной ткани, длинные блестящие волосы взлохмачены и непричесаны, и от этого она выглядела еще соблазнительнее.

Шеф тебя убьет, сказала она.

На тебе были солнечные очки, но ты все равно чувствовал, что нужно задействовать каждый мускул, чтобы смотреть ей прямо в глаза, и из-за этого ты никак не мог проглотить страх и страсть, скопившиеся у тебя во рту. Ты с трудом выговорил: Шеф умер.

Соблазнительная секретарша глядела на тебя целых пять секунд – ты считал, – а потом сказала: ты не смог бы убить Шефа, кишка тонка.

Что правда, то правда. Я как можно спокойнее рассказал ей, что случилось. Взгляд у нее слегка помутился – не от горя и не от облегчения, это было что-то другое – может, неуверенность? Она не выказала ни шока, ни удивления, сказала только: откуда мне знать, что ты не лжешь?

Думаешь, я забрал бы ключи, будь Шеф жив?

Сними очки, приказала она, не опуская пистолета.

Сколько же раз тебя держали на прицеле, ты уже сбился со счета. И еще ты толком не мог сказать, сколько раз уже спускали курок, сколько ты уже продул жизней, чтобы дойти до этого состояния, когда ты вздрагивал от легкого ветерка, испытывая чувство, схожее с удовольствием, от которого всегда было рукой подать до боли.

И что тебе тут нужно? – спросила она.

Вместе с пинбольным шариком вы докатились до плана, которого еще минуту назад у тебя не было, потому что ты не знал, что наткнешься на соблазнительную секретаршу, а стоило бы знать, если думать головой. Шеф точно держал дома наличку, сказал ты, покосившись на висевшие над телевизором часы в форме твоей страны. У Генерала в его лос-анджелесском ресторане были точно такие же ностальгические часы, их секрет Полишинеля заключался в том, что для беженцев время всегда движется только по кругу. Но часы Шефа открыли мне еще один секрет Полишинеля – что для беженцев время иногда останавливается насовсем.

Предположу, что он держал деньги в сейфе, сказал ты. Я знаю комбинацию. Но не знаю, где сейф. А вот ты, мне кажется, знаешь.

Вообще-то ты не знал, есть ли у Шефа сейф, и комбинацию ты не знал тоже, но твоя первая догадка оказалась верной, потому что она сказала: как ты узнал комбинацию?

Сначала покажи, где сейф, сказал ты.

Чур, мне половина того, что внутри.

Сначала опусти пистолет.

Я знаю, ты думаешь, я дура, но я не дура.

Я не думаю…

Я вижу, как ты на меня смотришь.

По тому, как она на тебя смотрела, было понятно, что дурак здесь ты, и, сознавшись самому себе, что ты ни разу не задался вопросом, умна ли соблазнительная секретарша, ты изо всех сил продолжал напрягать мускулы, чтобы не оторвать взгляда от ее глаз, несмотря на все искушения, которые тебе подсовывало боковое зрение. Ты права, сказал ты, сглатывая привычную смесь вины и стыда, к которой уже давно пристрастился. Они так хорошо сочетались друг с другом, как джин и тоник, как цивилизация и колонизация, как сопротивление и коллаборационизм, как Гитлер и Геббельс, как Никсон и Киссинджер, как Вьетнам и Алжир, как Франция и США, что пора бы уже появиться коктейлю, или хотя бы малоизвестному русскому роману, или просто модному молодежному танцу под названием «Вина и стыд». Мне стыдно. Мне очень стыдно.

Ничего тебе не стыдно. Ты типичный вьетнамский мужик. Ну или полвьетнамского мужика. Не важно. Все вы одинаковые. Вы нас не цените. Считаете, что мы так и будем вам готовить, мыть за вами посуду, стирать ваши шмотки, смеяться над вашими тупыми шутками, восторгаться вашими стихами или песнями про любовь, которые вы нам написываете до тех пор, пока на нас не женитесь, после чего вы в жизни не напишете нам ни одного стиха, ни песни, потому что будете строчить их своим любовницам. Вы думаете, что мы так всегда и будем рядом, чтобы спать с вами, рожать вам детей и потом растить их без вашего участия, ходить по магазинам, выслушивать ваше нытье, почесывать ваше эго, вести бухгалтерию, подрабатывать, терпеть ваших родителей, прислуживать вашим мамашам, закрывать глаза на ваших любовниц, штопать вам одежду, разыскивать ключи, поддакивать чуши, которую вы несете, идти минимум в пяти шагах позади вас, заботиться о вас в старости и наконец-то – наконец-то – наконец-то – сдохнуть, но только после вас, кому-то ведь надо плакать на ваших похоронах, организовать по вам пышные поминки, ухаживать за вашим алтарем и ходить на могилу, каждый день вспоминать вас, чтобы после смерти воссоединиться с вами и начать всю эту дребедень заново, и так без конца.

И хотя ее голос дрожал от ярости, дуло люгера ни разу не дрогнуло. Будучи вьетнамским мужчиной или половинкой вьетнамского мужчины, ты нутром и даже, можно сказать, самыми яйцами понимал, с редкой честностью, вызванной как раз тем, что эти яйца я теперь мог разве что высидеть, – что она права. Что ты, как член вьетнамского мужского населения, заслуживаешь ее ярости – за все, что вы каждый день проделывали с вьетнамскими женщинами. Ты права, сказал ты. Мне стыдно. Очень стыдно.

Как по-твоему, Шеф собирался на мне жениться? – спросила соблазнительная секретарша.

Да, ну конечно же да. Он тебя любил…

Не ври. Плевать мне, любил он меня или нет. Наш брак означал бы, что он выполнил свою часть договора. Теперь этого не случится. Так что я как минимум заслуживаю его денег. Согласен?

Ты усердно закивал, издав еще больше утвердительных звуков. Соблазнительная секретарша отвела тебя в спальню Шефа, где она и спала до того, как ты ее разбудил, и указала на книжный шкаф рядом с гардеробной. Шеф не читал на французском, однако все полки были уставлены французскими книгами. Пробежавшись взглядом по корешкам, ты с удовлетворением убедился в том, что французы читают не только философию и интеллектуальную литературу – высоколобые издания, которые можно выставлять напоказ вместе с дорогим алкоголем. Эти книги и эти авторы могли соседствовать разве что с пивом и графинами домашнего вина. То были французские оригиналы или французские переводы авторов, писавших низкопробные бестселлеры, которыми обычно торгуют в аэропортах и супермаркетах, чтиво настолько узколобое, что ему не находилось места в читательской голове, и оно обычно съезжало вниз, застревая, как усы, где-то в районе верхней губы. Однако обойдемся без имен. Зачем нам они, если Шеф все равно не читал этих авторов, потому что он в принципе не читал ничего, кроме своих гроссбухов и накладных.

Дерни за шкаф, сказала соблазнительная секретарша, взмахнув пистолетом.

У пистолетов, как и у людей, есть отвратительное свойство слетать с предохранителя, поэтому ты наивежливейшим голосом попросил: не могла бы ты убрать палец с крючка?

Она наставила на тебя пистолет, не снимая пальца с крючка, и ты потянул на себя шкаф, который выкатился вперед на невидимых колесиках, спрятанных под нижней полкой. Ты откатил шкаф в сторону, и за ним обнаружился сейф, металлическая серая коробка размером с маленький холодильник, встроенная в нишу рядом с гардеробной. Ладно, умник, сказала соблазнительная секретарша. Давай рассказывай, что там у тебя.

У тебя была всего одна идейка, и ты решил рискнуть во второй раз.

Видела, какие у Шефа часы висят – здесь и в конторе? – спросил ты.

Они стоят. Вечно ему было лень поменять батарейки.

Не-а, не лень, сказал ты с надменной уверенностью, которая скоро окажется либо глупой, либо гениальной. Это подсказки. Напоминания. На случай, если он забудет комбинацию. Ты сказал это без всякого злорадства, потому что стоит тебе позлорадствовать, и она в тебя выстрелит, это у нее на лице было написано. Не убьет, конечно, но калекой на всю жизнь оставит. Семь пятьдесят девять, сказал ты, похрустывая костяшками. Или семь пять девять.

Докажи.

Замок сейфа представлял собой переключатель, который надо было крутить по часовой и против часовой стрелки. Ты опустился на колени, чтобы механизм оказался у тебя на уровне глаз, и принялся за работу, стараясь не слишком обливаться потом, пока крутил переключатель туда-сюда. Семь вправо – раз, пятьдесят влево – раз, два, девять вправо – раз. Ручка сейфа не поддавалась. У тебя взмокли подмышки, ты попробовал семь влево, пятьдесят вправо, девять влево. Ручка по-прежнему не поддавалась. Теперь у тебя взмок лоб, и ты всем телом ощущал, что соблазнительная секретарша сидит в кресле слева от тебя, закинув ногу на ногу, пристроив руку с пистолетом на колене и так и не сняв палец с крючка, так и не переодев прозрачной ночнушки, в которой на ее тело даже папа римский и тот бы захотел попялиться. Черт, да сам Господь сейчас, наверное, глядел на свое самое совершенное творение, пока ты перепробовал все комбинации с семью, пятью, пятьюдесятью и девятью, которые пришли тебе в голову за эту пару минут. Наконец ты потерял счет комбинациям и принялся бесцельно крутить диск в разные стороны, играя в очередную версию рулетки.

Алё, Эйнштейн, сказала соблазнительная секретарша. Может, попробуешь девятнадцать пятьдесят девять?

Кто-то поставил мир на паузу, и все и вся замерло на пару мгновений. В голове у тебя часовая стрелка прошла полный круг, от семи часов утра до девятнадцати часов вечера. Тут пауза окончилась, и ты прокрутил переключатель на девятнадцать вправо – раз, пятьдесят влево – раз, два, девять вправо – раз. Ты нажал на ручку сейфа, она щелкнула, легко повернулась, и дверца сейфа с шипением открылась.

В «Раю», куда ты приехал два часа спустя, стояла тишина. Все очень устали, сэр, сказала услужливая домоправительница, и ты даже удивился, как это она избежала участия в оргии. Ты сунул ей сотню франков, чтобы она тебя впустила, и в приемной наткнулся на вышибалу-эсхатолога, тот спал на диване, раскрытый томик «Путешествия на край ночи» ходил ходуном на его голой груди, по телевизору, как обычно, показывали интеллектуальное ток-шоу. Поперек его бицепса пролегала бледная метина, новый пластырь, которого накануне вечером ты не видел. Мадлен спала наверху, и ты вошел к ней без стука. Она лежала на своей огромной кровати, зарывшись под одеяло, волосы разметались по подушке, на лице – ни макияжа, ни следа вчерашней фантастической оргии, только на шее – синяки от хватки ППЦ. Ты хотел было ее разбудить, но сейчас думать надо было не о себе. Поэтому ты положил рядом с Мадлен пакет из Monoprix, найденный на кухне у Шефа. В пакете лежала половина денег, которые соблазнительная секретарша позволила тебе забрать из сейфа, – правда, отнюдь не половину всех денег, лежавших в сейфе. Вы с ней во все глаза глядели на кирпичики франков, на каждом – бумажная лента, где синими чернилами надписана общая сумма. Еще там были целлофановые пакеты, набитые мерными золотыми слитками, каждый слиток – в прозрачной обертке с напечатанным на ней именем эмитента. На каждом пакете – жирная надпись несмываемым черным фломастером, количество ляней и унций. Надписи и на пакетах, и на бумажных лентах были сделаны почерком Шефа.

Ну что, мы богаты, сказал ты, надеясь, что соблазнительная секретарша сдержит слово и не вышибет тебе мозги выстрелом в висок. Ты так долго был трупом, что уже захотел и пожить. Нам за глаза хватит, даже когда мы все поделим пятьдесят на пятьдесят.

Я что, сказала пятьдесят на пятьдесят? – спросила соблазнительная секретарша, притворно охнув и прикрыв рот рукой, которая не держала пистолет. Упс! Что же это я. Я хотела сказать, семьдесят на тридцать.

Семьдесят на тридцать? Сохраняя невозмутимость, ты сказал: без меня сейф было бы не открыть. А что, если пятьдесят пять на сорок пять?

Соблазнительная секретарша вскинула пушку. А что, если семьдесят пять на двадцать пять и твои яйца останутся на месте?

Вот как получилось, что ты отдал Мадлен половину от двадцати пяти процентов налички из сейфа Шефа. Золото в сделку не входит, уточнила соблазнительная секретарша, заставив тебя пересчитать деньги, на что ушло довольно много времени, потому что денег было много, хоть ты и заметил, что Шеф вообще-то уже облегчил вам задачу, подписав каждую пачку. Я просто хочу убедиться, что мы нигде не ошиблись, спокойно сказала соблазнительная секретарша, то скрещивая ноги, то снова их вытягивая – мол, только погляди мне, рискни здоровьем, – пока я, стоя на коленях перед сейфом, пересчитывал нал. Один ты уже тосковал по Саиду и его непоколебимой приверженности своему слову, но другой ты был просто благодарен за то, что двадцать пять процентов от кучи денег – все равно ощутимая сумма. Наконец все пересчитав, ты спросил: можно мне в туалет?

Соблазнительная секретарша закатила глаза и сопроводила тебя к туалету, который находился в коридоре. Как и почти во всех французских квартирах, где тебе доводилось бывать, даже в самых больших, в квартире Шефа был всего один туалет, что по вьетнамским стандартам вполне нормально, но примитивно по стандартам американского среднего класса. Американцы логично полагали, что запор не должен создавать затора. Они переживали из-за говна и не переживали из-за лишнего веса, с французами, кстати, все в точности наоборот. Что до нас, вьетнамцев, мы не смогли бы обзавестись лишним весом, даже если бы очень постарались – в такой-то нищей стране, как наша, поэтому нам оставалось только радоваться, если у нас дома был хотя бы один туалет – при таком-то состоянии канализации в стране. Но какие тогда могут быть оправдания у французов? Наверное, они просто иначе относятся к экскрементам, что в принципе уже доказывает их laissez-faire отношение к собачьим какашкам. Говно – ключ к любому обществу, и то, как общество относится к своему говну, многое может объяснить человеку со стороны, на что, разумеется, скептик вроде соблазнительной секретарши мог бы ответить, что это говнотеория. Но на самом деле вот что она сказала, когда ты хотел закрыть за собой дверь: не закрывай.

Но…

Не закрывай. Чего я там не видела.

Да, но, понимаешь, мне надо, ну это…

Фу-ты. На лице соблазнительной секретарши отразилось вполне понятное отвращение. На это я смотреть не буду. Оставь дверь слегка приоткрытой и даже не пытайся там запереться – пристрелю через дверь.

Ты не хотел умирать, как Элвис, верхом на унитазе, да и в твои планы не входил побег из туалета, где не было ни окошка. Для твоего плана вполне хватало почти закрытой двери, за которой ты мог снять ключ от квартиры с кольца, на котором висели еще и ключи от машины Шефа. Но поскольку соблазнительная секретарша могла через приоткрытую дверь слышать все подробности твоей низменной личной драмы, ты расстегнул штаны, опустил сиденье, уселся и, возясь с ключами, притворился, что совершаешь все необходимые движения. Однако, к несчастью – или к счастью, это уж как посмотреть, – твои движения имели продолжение, или, может, двигателем стали твои чувства, удивив тебя, как оно иногда и бывает с чувствами, своей внезапной, неподдельной силой – господь, сказала из-за двери соблазнительная секретарша, – когда ты ненароком напомнил себе Третий закон Ньютона о том, что сила действия равна силе противодействия, и раз уж одно отверстие громко о себе заявило, то и другое отверстие разразилось болезненным стоном, в котором также читались удивление и облегчение, ведь ты не знал, что держишь это в себе, эту неумолимую, бесконечную змею, ползшую из твоих кишок, этот непотребнейший, копившийся годами осадок, чья толщина, плотность и зловонность наводила на мысль, что этот мертвый кишечный монстр был тем самым упорным веществом, которое твое тело не могло до конца переварить – Да хватит уже! – кричала соблазнительная секретарша, – он был темной материей твоей внутренней тьмы, библейской скверной, таившейся в закутках и закоулках поворотов и заворотов твоей длинной и петлистой кишки, которая, по мнению многих, у тебя была тонка – господи боже, ну правда, сказала соблазнительная секретарша, – и вот наконец ты, кажется, вывинтил этот винтик, но пока он уклончиво из тебя выверчивался, уникальный, как промышленно загрязненная снежинка, неповторимый, как твоя морально загаженная личность, ведь два порождения одного нутра и то не могут быть одинаковыми, внезапная пустота, вызванная стремительным отбытием твоего кишечного обитателя, отдалась в тебе почти той же болью, что и сам процесс его эвакуации, и ты, всхлипывая, попытался смыть свой безклизменный катаклизм, однако туалет не проглотил его, а поперхнулся, и ты, видя, как несчастный, истерзанный галльский унитаз давится твоими отходами, с ужасом и стыдом захлопнул крышку, отмыл руки от всех следов своей жизнедеятельности, нацепил виноватую улыбку и вышел, держа в протянутой руке ключ от квартиры, который преисполненная отвращения, но по-прежнему соблазнительная секретарша велела тебе оставить на полочке у двери, чтобы ей не пришлось самой его трогать.

Остановившись в дверях, ты спросил: можно мне надеть какие-нибудь ботинки Шефа? Ты был в одних носках и пояснил, что, когда уходил со склада, Мона Лиза сказал: а туфли твои я так и не разлюбил, – и ты был вынужден отдать ему свою обувь от «Бруно Мальи», которая стоит как месяц платы за квартиру. Соблазнительная секретарша сказала: бери и вали отсюда, – и ты, по-прежнему героически не замечая ее очень заметного тела, одарил ее самой ослепительной своей негодяйской улыбкой и сказал: а знаешь, мы бы с тобой отлично сработались, – на что она ответила: помнишь, что я тебе про яйца сказала?

Вот так вот тебе и достался ключ от машины Шефа, который ты в туалете отцепил от его квартирного ключа, понимая, что соблазнительная секретарша попросит тебя его вернуть. Ты взглянул напоследок на Мадлен, увидел, как подрагивают во сне ее веки, и задумался, снится ли ей хороший сон или кошмар. Прежде чем закрыть дверь, ты оттиснул ее спящее лицо на мягком воске своей памяти, надеясь, что лицо это закроет собой недремлющее лицо коммунистической шпионки. Где бы она ни была, что бы с ней ни случилось, ты знал, что она все равно тебя видит.

Глава 19

Над распахнутыми дверями было написано – красными неоновыми буквами, обычно красовавшимися на коробках с китайской едой навынос, шрифт, который вполне мог бы называться «чоп суи», «кита еза» или «а хули». Хорошо хоть Шеф не стал опускаться до установки огромного гонга, в который, приветствуя каждого посетителя, бил бы слуга с накладными, выдающимися вперед зубами. Вместо гонга ты услышал все тот же джазовый квартет, что играл на оргии, а теперь свинговал здесь, потому что у них, в отличие от тебя, было время отоспаться. Как, кстати, и у Вонючки, который сменил свой гаремный наряд на более современный: нацистский шик, опыленный парижской богемой, – простая черная водолазка, черные брюки, черная кожаная куртка и черные ботинки. Его вид идеально сочетался с атмосферой, потому что этот не символизировал ни древний Восток, ни даже Восток пожилой – девятнадцатого века и начала двадцатого, когда французские и британские монополисты, фармацевтические диктаторы и основоположники глобальной наркоторговли под дулом пистолетов заставили туземцев покупать у них опиум. О нет! Здесь царил новый и современный Восток, где опиум был оригинален и нов, моден и мил, привязчив и непритязателен. Опиум был идеальным мужем и лучшим любовником. Поэтому не удивительно, что некоторые люди – вот ты, например, – предпочитали лекарство.

А где Шеф? – спросил Вонючка, который взял на себя фейс-контроль и теперь задерживал посетителей в длинной очереди, создавая ажиотаж. Женщины радовали глаз – везде бесконечные ноги, мужчины радовали нос, потому что вылили на себя больше одеколона, чем женщины – духов. Ты же, покинув «Рай», заехал к тетке и переоделся в единственный имевшийся у тебя приличный наряд – приталенный серый костюм с чужого плеча, пиджак с тремя пуговицами был родом из шестидесятых и резко контрастировал с пастельными тонами рубашек и гиперболичными силуэтами и мужчин, и женщин, у которых подплечники были раздуты до таких размеров, что на них мог бы спокойно усесться орел. Костюм подарил тебе округлившийся нынче доктор Мао, который носил его, когда был еще студентом и отрывался под Джонни Холлидея. Тетки дома не было, и ты, воспользовавшись ее отсутствием, разбудил себя душем, заодно смыв с кожи сигаретный дым, пот, страх и запашок смерти. Затем ты допил остатки куньего кофе и засунул чемодан с деньгами Шефа и видео с оргии под диван, на котором спал, – видеокассеты были дороже денег. Но кофе не помог, и когда ты вылез из машины, припарковавшись подальше от, чтобы никто из гномов не углядел, что ты приехал на машине Шефа, тебя все равно пошатывало.

Где Шеф? – снова проорал Вонючка.

А я, блядь, откуда знаю? Он убил алжирца. Потом я ушел домой и больше его не видел.

Этой отговоркой ты надеялся выиграть немного времени. Тебе всего-то и нужно было, что пережить вечер, увидеться с Ланой и поцеловать ей ноги, а потом – встретиться лицом к лицу с человеком без лица и каким-то волшебным образом спасти его от мести Бона. Ты вошел в, и тебя лизнуло его запахом: истомно кружащиеся потолочные вентиляторы разносили феромонные шлейфы одеколона и духов, дым сигарет, кальянов и бонгов с твоей родины и дымку благовоний, тлевших в курильнице, которую носила по клубу миниатюрная женщина с закрытым вуалью лицом, словно сошедшая со страниц «Тысяча и одной ночи». Оглядев возбужденную толпу, ты не увидел Ланы, однако заметил женщин, проникшихся духом и спрятавших лица за шелковыми черными вуалями, которые раздавала разносчица благовоний.

Из-за мешанины запахов, помноженной на усталость и шум в голове, перед глазами у тебя все плыло, и исцелить тебя могла только выпивка, которая в принципе могла исцелить все что угодно. Ты миновал банановые пальмы и райских птиц, ротанговые кресла и красные фонарики, ширмы из рисовой бумаги и каллиграфию в рамках и встал в очередь к бару, смешавшись с толпой хихикающей молодежи, которая заказывала напитки в фарфоровых буддах, украшенных маленькими бумажными зонтиками, в чьей тени могли укрыться разве что сверчки или скукожившийся червячок твоей совести. Когда очередь наконец дошла до тебя, ты сказал, а точнее, прохрипел: мне, пожалуйста, «Вину и стыд».

Вам – что?

«Вину и стыд»! – прокричал ты, как оказалось, слишком громко.

Все, кто стоял рядом, оглянулись на тебя, но, видя, что там видеть нечего, вернулись к своим занятиям, то есть стали и дальше напиваться и как бы невзначай искать, с кем бы потрахаться.

Бармен поправил тюрбан и сухо ответил: я не знаю, что это такое, – поставив своим невежеством под сомнение свой профессионализм.

Все просто, ответил ты. Одна часть текилы, одна часть водки, безо льда, без украшений, без ничего. На вид должно быть как святая вода, на вкус – как ад.

Гадость какая, сказал бармен.

И, впервые потягивая коктейль «Вина и стыд», ты с ним согласился, это действительно гадость, но какой еще мог быть вкус у такого сочетания? Несколько порций «Вины и стыда» – и назавтра ты ничего не вспомнишь, твоя голова превратится в кокос со срезанной верхушкой, куда можно будет вставить соломинку и, побулькивая, выпить тебе все мозги. С двойной дозой «Вины и стыда» – человеку с двумя сознаниями всегда нужно всего вдвойне – ты бродил по, ища Лану, но везде видел только официанток в сексапильных чонсамах до середины бедра да висевшие на стенах черно-белые фотографии девятнадцатого века: аристократ с загнутыми ногтями, каждый – длиной с лезвие ножа, одетые в национальные костюмы женщины с обнаженной грудью, старуха, курящая сигару толщиной с кукурузину. Это африканцы или азиаты? – спросила одна хихикающая юная особа другую. Не знаю, ответила другая, уткнув подбородок в макушку фарфорового будды. Но они прикольные.

Ты же глядел на живописное панно, занимавшее всю стену. Это было завораживающее, выполненное с фотографической точностью черно-белое изображение твоих полуголых соотечественников и соотечественниц посреди каучуковой плантации – все они были жилистые, грязные, в дырявых штанах и с повязками на головах, чтобы пот не заливал глаза. Они стояли на коленях спиной к художнику или к зрителю, устремив взгляды на идущую мимо них женщину в платье алого цвета, тесно облегающем ее невероятную фигуру. В отличие от всей остальной картины она была выписана яркими, пылающими красками, и в ней безошибочно угадывалась самая красивая женщина Франции, она же Катрин Денев. Как она оказалась на каучуковой плантации, знал один художник. Однако кое в чем панно все же недоставало фотографической точности: у Катрин Денев на платье не было пятен пота – ни под мышками, ни на ткани, прильнувшей к ее груди, а ведь даже самая красивая женщина Франции – и, следовательно, всего мира – должна потеть, как все люди. Но какая же в ней была магия, в Катрин Денев, да что там – в самой La France, и от одного ее вида ты впал в транс, из которого тебя вывело похлопывание по плечу. Это был Бон. Рядом с ним стояла стройная женщина в минималистичном микроминиюбочном одеянии, которое можно было назвать платьем с тем же успехом, с каким бикини можно назвать купальным костюмом. Ее хрупкая фигурка поразила тебя еще больше, чем формы Катрин Денев, – вошла заточкой под ребра, застыв в опасной близости от сердца и легких. Черная шелковая вуаль закрывала все, кроме ее карамельно-карих глаз. Рукой с длинными тонкими пальцами и гладкими, как вранье заядлого изменника, ногтями она отбросила с лица вуаль. Ты шагнул к ней, произнес ее имя, готовясь осыпать ее щеки bisous. Но она, взмахнув изящной рукой, отвесила тебе такую пощечину, что у тебя в глазах замелькали серпы и молоты, а звон в ушах заглушил даже гогот твоих неотлучных призраков, надрывавших бесплотные животики.

Ах ты, ублюдок, сказала Лана – с ударением на «ублюдок». Как давно я хотела это сделать.

Когда ты в последний раз видел Лану – в ее лос-анджелесской квартире, за пару часов до того, как ты убил Сонни, – вас с ней потряхивало электрикой диалектики, от Гегеля к Марксу, от Духа к Бытию, от Идеального к Материальному, от Разума к Телу, от Любви к Сексу. Она была как те запрещенные красные книжки, которые Ман тайком давал тебе почитать в учебной ячейке, начав с «Манифеста Коммунистической партии» и «Маленькой красной книжицы» Мао. Такие книги воспламеняли умы, бодрили тела и жгли руки тем, кто за них брался, они содержали тайное знание, которым, как ни парадоксально, можно было делиться со всеми. Ты знаешь, что хочешь этого, сказала тогда Лана. И я знаю. И ты взялся за нее. Оба вы стояли лицом к зеркальным дверям шкафа в ее спальне, оба – и актеры, и зрители. Вы смотрели на отражения друг друга, на взгляды друг друга в зеркале, где все виделось наоборот и оставалось понятным. Видя себя на этой зеркальной сцене, себя и не-себя в то же время, ты сделался твердым, как зеркало. И когда твое зеркало разбилось, ты утратил не только зрение, но и осязание, у тебя онемели все конечности, до самых кончиков пальцев. Вы рухнули, не разъединившись, внутри у нее – осколки твоего разбитого «я», она не открывала глаз, пока в ней оживал язык.

Ах ты, ублюдок, прошептала она с ударением на «ублюдок». Так и знала, что ты окажешься хорош.

Неужели Лана не помнила ту ночь? Или, напротив, помнила ее слишком хорошо? Спросить ее было не так-то просто, ведь с вами был не только Бон, но еще и Лоан, которая заняла для вас столик на втором этаже.

Какие у тебя красные щеки, сказала Лоан, увидев тебя. Тоже разволновался, наверное, когда увидел Лану!

Ты что-то бессвязно пробормотал в ответ, и все, конечно, подумали, будто при виде звезды ты потерял дар речи, хотя в этом случае звезда – то есть Лана – была не суперзвездой, чье лицо знакомо всем и каждому, вроде Шер, Оливии Ньютон-Джон или Карен Карпентер, а всего лишь звездой в далекой галактике, которую можно увидеть только через этнический телескоп. Все вьетнамцы знали Лану, все невьетнамцы понятия не имели, кто она такая, однако собравшаяся в публика – и мужчины, и женщины – засматривалась на нее, потому что она излучала свет и тепло звезды.

От одного ее соседства тебе стало жарко – это вдобавок к усталости, головокружению и воспоминаниям о Шефе, Ронине и Лё Ков Бое, чьими лицами теперь навек были изрисованы все стены в пещере твоего разума, а тут еще и неправедно нажитые деньги Шефа, вот почему ты подозвал официанточку в алом секси-чонсаме и заказал бутылку лучшего шампанского. Нам есть что отметить, сказал ты, а потом шепнул ей на ухо: я работаю на Шефа, мне полагается скидка как сотруднику, – в ответ она натянуто улыбнулась, поправила палочки в волосах и сказала, что узнает, что можно сделать.

А что мы празднуем? – спросила Лоан. Кроме того, конечно, что сидим за одним столом с Ланой?

Ты поднес спичку к сигарете Ланы, которую она уже с минуту держала наготове, и ответил: да, мы празднуем то, что Лана наконец приехала в Париж. А заодно и что вы, голубки, теперь вместе.

Бон покраснел от смущения, но ничего не сказал, только затеребил галстук, а Лоан сжала его руку.

Поздравляю, сказала Лана, подавшись к ним, чтобы озарить своим светом. Бон, ты это заслужил.

Видно было, что она помнит их прошлую встречу с Боном в полутемной обстановке, когда вы с ним были на представлении «Фантазии» в Лос-Анджелесе. В тот раз он рассказал ей, как потерял тех, кого любил больше жизни, и расплакался, а ведь до этого единственными взрослыми людьми, в чьем присутствии он плакал, были его жена и я.

Лоан, продолжала Лана, ты прекрасная женщина, и я очень за вас рада.

Бон сказал: уф…

А ты рад, Бон? – спросила Лоан.

Бон покраснел еще сильнее. Рад ли… Я ли… Он стыдился своих эмоций, от которых заикался так, как не заикался от смерти и убийств. Я?.. Уф…

Ты пнул его под столом, он взглянул на тебя, ты еле-еле заметно ему кивнул, и тогда он сказал: да… да… рад, и, в общем… уф… надо жить дальше…

Да, надо жить дальше, – Лоан взяла его за руку. Но это не значит, что ты должен забыть Линь и Дыка. Никто и никогда не заставит тебя забыть Линь и Дыка, да ты и сам их не забудешь. Они всегда будут частью тебя, а значит – и частью меня, дорогой Бон!

Тут Бона напрочь контузило прилетевшей к нему светозвуковой гранатой эмоциональной прямоты. А ты – ты, жалкий, тупой, больной и гадкий ублюдок, – ты принялся неудержимо рыдать, ни с того ни с сего, отчего всем стало не по себе. Да что ты за человек такой? Ты трясся всем телом, из глаз катились слезы, и ты всхлипывал: боже, простите, не знаю, что… уф…

Ты вскочил, чтобы убежать в уборную, но Бон ухватил тебя за полу пиджака и сказал вполголоса: сядь на место, несчастный ты ублюдок. Ты же среди друзей.

Лана коснулась твоей руки. Все нормально, сказала она. Тебе надо выплакаться.

Да ты и не смог бы остановиться. Откуда могли взяться эти слезы и рыдания, если не с какого-нибудь двойного дна твоей души? Под этим дном, в бездонной тьме, ниже уровня ада, находился не огонь, а вода, глубокий колодец с твоими чувствами, в особенности – чувствами к матери, единственной женщине, которую ты любил по-настоящему, женщине, ради которой ты бы умер, просто тебе не дали такой возможности. И другой такой женщины у тебя не было – в отличие от Бона. Видя у него на ладони шрам, символ вашего кровного братства, ты понимал, что он умрет за тебя, но еще и за Лоан, как пожертвовал бы собой ради Линь и Дыка, будь у него такая возможность.

А ты – ты умрешь за Бона, и ты умрешь за Мана, даже теперь, даже после всего, что он с тобой сделал, потому что вы с ним все равно оставались кровными братьями. Твоя любовь к этим мужчинам, любовь, которая однажды станет твоей гибелью, также помогла тебе понять, что ты достоин того, чтобы жить.

Я люблю тебя, Бон, сказал ты.

Ты не хотел да и не собирался ничего такого говорить, и по ошарашенному лицу Бона стало понятно, что ты сказал то, о чем надо молчать, а впрочем, и ладно. За свою жизнь ты произнес много непристойностей и взял на душу много грехов, и поэтому теперь, даже видя смущение Бона и слыша насмешливый гогот твоих призраков, ты не жалел, что облек в слова чувство, которому полагалось оставаться безымянным спутником мужской дружбы.

Ну ничего, сказал Бон, похлопывая тебя по руке. Ничего.

Тут как раз официантка принесла шампанское и ведерко со льдом, и пока она откупоривала бутылку и разливала шампанское по четырем бокалам, все неловко молчали, а ты плакал, всхлипывал, хватал ртом воздух, пыхтел, сопел, пускал сопли и в конце концов все-таки сумел захлопнуть крышку люка над двойным дном твоей души. И это, сказала официантка, возможно пожалев тебя, в общем, хочу сказать, что вам действительно положена скидка как сотруднику. Она протянула тебе матерчатую салфетку, которой собиралась обернуть открытую бутылку, чтобы тебе было чем утереть слезы и куда высморкаться.

Ну что же, сказала Лоан.

Простите, сказал, а может быть, прохныкал ты. Простите, пожалуйста. Правда, простите меня.

Бон поднял бокал. Наверное, надо сказать тост.

У меня есть тост, сказала Лана.

Вы все выжидающе на нее посмотрели. Она подняла бокал, и вы последовали ее примеру. За тебя, сказала она тебе, чем тебя удивила, и ты с надеждой заулыбался. Поздравляю, ублюдок. Ты стал отцом.

Похвально, конечно, что ты не хлопнулся в обморок и не кинулся к ближайшему выходу. Ты просто, раскрыв рот, вытаращился на Лану, покрутил головой – вправо, влево – и наткнулся взглядом на застывших от удивления Лоан и Бона, а потом снова посмотрел на так и сидевшую неподвижно Лану. «Ты стал отцом» – так в твоем представлении мог называться только самый ужасный фильм ужасов, страшнее которого было только его продолжение «Ты стал отцом – 2, 3 или 4», а в случае с католиками и «Ты стал отцом – 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11 или даже 12». Ты хорошо себя знал и не испытывал ни малейшего желания впрягаться и дальше в этот круговорот насилия, также известный как жизнь. Твоим самым большим вкладом в размножение человеческого рода был твой отказ размножаться, даже несмотря на то, что твоей маме очень хотелось внуков. Как же замечательно будет, если у тебя появится ребенок, ты только подумай! Каждый раз, когда она такое говорила, ты улыбался, гладил ее по руке и лгал. Ну конечно, само собой, когда-нибудь обязательно! Теперь судный день настал, и чтобы сдвинуть время и пространство с мертвой точки, ты только и смог выдавить: но я же надел презерватив!

Потягивая шампанское, Лана заметила: возможно, тебе попался плохой презерватив.

Если резина для этого презерватива приехала с французской каучуковой плантации, выходит, французы снова тебя наебали. Ты открыл было рот, но Лана сказала: и даже не смей спрашивать, есть ли другие кандидаты. Ты у меня, козел, один-единственный.

Ты закрыл рот и посмотрел на Бона, умоляя тебе помочь, но тот залпом выпил свое шампанское и сказал: да ничего страшного, в общем. Многие даже хотят детей.

Ну так что, бодро улыбаясь, спросила Лоан. Мальчик или девочка?

Девочка.

Будь это мальчик, ты бы окаменел от ужаса, ведь он вырастет и убьет тебя, чего ты, положа руку на сердце, конечно, заслуживаешь, но и девочка немногим лучше, а то и хуже, ведь тебе придется заплетать ей какие-нибудь косички, избегать разговоров о менструации и смотреть, как однажды она встретит твою полную копию и выйдет за этого вонючего ублюдка замуж. Ты сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, чтобы успокоиться. Что же говорят в таких случаях нормальные люди?

Сколько… сколько ей?

Три года.

Она здесь?

В Лос-Анджелесе, у моих родителей.

Как ее зовут?

Ада.

Ада. Слегка необычное имя, которое могут выговорить жители Запада, и совершенно непривычное имя для вьетнамцев, которое все равно под силу их языкам. А-д-а. Морзянка, а не имя. Долгое А, твердое д, короткое а. Три буквы. Палиндром. Одно и то же, что слева направо, что с востока на запад. Ада, внучка, которую так ждала твоя мать и которую ты наконец-то подарил ей, только слишком поздно.

Фотография есть?

Ада была маленькой девочкой с чернейшими волосами до подбородка. Ты ненавидел детей, и тут не было никакого предубеждения, скорее, вполне оправданная реакция, которая выработалась у тебя еще в детстве, когда над тобой издевались маленькие тролли, бывшие, по сути, всего лишь зародышами ужасных взрослых. Но эта девочка… все у нее в лице было круглое, от глаз и щек до кончика носа. Глаза у нее были темные, губы – розовые, кожа – светлая. Будь она полностью белой, можно было бы просто сказать, что у нее белая кожа. Но раз уж она произошла от тебя, а ты был белым наполовину, то она была белой всего на четверть. Однако не ее условная белизна привлекла твое внимание. Помимо ее прелестной пухлости, всю прелесть которой понимал даже ты, больше всего бросалось в глаза, на кого она была похожа.

На твою маму.

Ада, сказал ты. Ада.

Так ее зовут, сказала Лана.

Когда вы допили шампанское, и ты испил третью чашу «Вины и стыда», и Бон рассказал Лане краткую версию того, что привело вас в Город Огней, и Лана спросила, почему ты поехал во Францию, а не в США, и ты ответил, потому что хотел посетить родину отца, и она спросила, почему ты никому не сообщил, где ты, и ты честно ответил, что не думал, будто кому-то важно, жив ты или умер, и она прикусила губу и отвернулась, вам с Боном удалось улизнуть в мужскую уборную. Глядя в писсуар, ты сообщил Бону сводку последних смертей, но тот не сказать чтобы огорчился. Люди они, конечно, были так себе, заметил он, стряхивая их участь и застегивая ширинку. Но убирать за ними придется нам с тобой.

Ну да, сказал ты, не испытывая ни малейшего желания ничего и ни за кем убирать, тем более что дальнейшая война с Саидом и Моной Лизой привела бы к еще большему бардаку.

Но сначала нам надо разобраться с человеком без лица. Сегодня же.

Ты посмотрел в зеркало и слегка удивился собственному отражению. Тебе то и дело казалось, что там никого не будет, что твое тело стало таким же невидимым, как и твоя душа. Кроме мывших руки вас с Боном, ты еще увидел в зеркале твоих скалящихся призраков, которые стояли у тебя за спиной, все в дырочку, истекая вечной влагой жизни. Однако ты не увидел там ни Шефа, ни Лё Ков Боя, ни Ронина, ни твоего отца, ни коммунистическую шпионку.

Он придет, сказал Бон, вытирая руки. Я знаю.

У меня нет оружия, сказал ты, разыграв единственный гамбит, который позволил бы тебе не убивать Мана.

Бон пожал плечами, поставил ногу на край раковины и поддернул штанину, под которой оказался примотанный к ноге пистолетик. Для подстраховки, сказал он, отдавая пистолетик тебе. Подстраховка всегда должна быть. Я что, тебя ничему не научил?

Ты подкатил к театру на баварском левиафане Шефа, Бон с Лоан держались за руки на заднем сиденье, Лана сидела рядом с тобой. У Шефа нашлась кассета с ее записями, и вы слушали, как она исполняет песню, которая и заставила тебя, когда ты впервые услышал ее во время выступления «Фантазии» в Лос-Анджелесе, сделать роковой шаг к ней и, как следствие, к Аде. «Bang Bang (My Baby Shot Me Down)».

Она знает, что я ее… отец? – спросил ты, обнаружив, что тебе трудно даже выговорить это слово.

У меня и фотографии-то твоей нет, сказала Лана. Но она про тебя спрашивала.

Спрашивала?

Ну пока что – кто ее папа, и где он, и почему у всех есть папы, а у нее нет.

И что ты ответила?

Родители запретили мне говорить ей, кто ты.

Генеральша. И Генерал, который, когда ты садился в самолет, чтобы лететь в Таиланд, заткнул тебе рот грязным носком с этими самыми словами: что побудило вас вообразить, что мы позволим своей дочери связаться с таким, как вы? Вы прекрасный молодой человек, и я не хотел этого говорить. Это грубо, но по происхождению вы, сами знаете… ублюдок.

Так, значит, меня стерли из ее жизни? – спросил ты, по-прежнему ощущая во рту вкус грязи.

Я говорю Аде, что ее папа солдат, который уехал сражаться за родину и который всем пожертвовал ради спасения своего народа. И что, может быть, однажды он к нам вернется и мы встретим его как героя. Когда я говорю ей это, она улыбается, и я ее обнимаю. И мне становится тебя жаль. Не из-за того, что там может с тобой случиться, а потому, что ты никогда не узнаешь, каково это – обнимать дочку, обнимать ее, когда она еще совсем кроха, тискать ее жирненькое тельце, прижимать ее к себе, чтобы она заливалась смехом, чтобы, стоит тебе попросить, и она тебя целовала, чтобы говорила «я люблю тебя, папочка», так же как она говорит «я люблю тебя, мамочка».

Bang Bang (My Baby Shot Me Down).

Ты все это упустил, и упущенного не вернешь. Но это еще не значит, что тебе нельзя увидеть, какая она сейчас, какой она будет в следующем году и кем вырастет.

Ты хочешь, чтобы я…

Не ради меня, ублюдок. А ради нее. Она заслуживает того, чтобы знать, кто ее отец, чтобы составить о тебе собственное мнение. Иначе так и будет расти, надеясь, что ее героический папочка когда-нибудь вернется. Или будет думать, что он во Франции и даже не удосужился сообщить, что жив-здоров, и попросту ее бросил. Не поступай с ней так.

Бон кашлянул. По-моему, мы проехали театр пару кварталов назад.

Ты припарковался, и вы с Боном отправились к театру позади Ланы и Лоан, у которой было много вопросов про «Фантазию» и ее актеров. Вы же в братском молчании выкурили по сигарете, готовясь к встрече с человеком без лица. У тебя закончились все идеи, и ты связывал их отсутствие с тем, что употребил слишком много лекарства, а может, с тем, что у тебя оно кончилось. Ты проверил карманы, но и там не притаилось поджидающее тебя лекарство. От всего этого на тебя напала дрожь, от шампанского, от «Вины и стыда», от боязни того, что будет, от ужаса из-за того, как внезапно ты стал отцом, от убийства Шефа и от нехватки лекарства. У служебного входа в театр ты попрощался с Ланой, и она сказала: приходи ко мне после представления. Нам еще о многом нужно поговорить. Я завтра уезжаю в Берлин.

В Германию?

Местные вьетнамцы нас обожают.

Она такая милая, сказала совершенно очарованная Лоан, когда мы шли к центральному входу. Вот тебе повезло! Не верится, что она… что ты… ну, не то чтобы она не стала… ладно, ты понял, о чем я.

Ты и вправду понял, о чем она, и не обиделся, ведь ты был так отвратителен, что вызывал отвращение у самого себя. Гаже тебя тем вечером были только Злюка и Вонючка, которые околачивались в фойе.

А где Шеф? – спросил Злюка.

И Лё Ков Бой? – прибавил Вонючка.

А я, блядь, откуда знаю? Он убил алжирца. Потом я ушел домой и больше его не видел.

Эй, сказал Вонючка. Вон секретарша Шефа.

Соблазнительная секретарша прибыла в фойе на прием для випов, хорошо хоть прозрачную ночнушку сменила на элегантное вечернее платье темно-синего цвета. На плечах у нее висело дохлое животное, при ближайшем рассмотрении оказавшееся обычной горжеткой.

Эй, сказал Вонючка. А где Шеф?

А я откуда знаю? – ответила соблазнительная секретарша. Затем она посмотрела на тебя и, презрительно скривив рот, прошипела: а ты, вонючий ублюдок, ты просто омерзителен!

Ничего себе! – сказал Злюка, толкнув тебя в бок локтем, когда секретарша от вас отошла. Вот у кого-то адский пмс.

А может, ты что-то такое ей сделал, что не понравится Шефу? – спросил Вонючка.

Злюка и Вонючка глядели на тебя так, как мясник осматривает жареных уток, подвешенных за торчащие у них из анусов крюки. Поэтому, чтобы не накалять обстановку, ты сознался в совершенном тобой фекальном faux pas в туалете у Шефа, и Злюка с Вонючкой взвыли от смеха так, что из глаз у них брызнули слезы. Вонючий ублюдок, повторяли они, гогоча. Вонючий ублюдок!

Что это было? – спросила Лоан, когда ты подошел к ней и Бону.

Она протянула тебе бокал шампанского, и ты ответил: ничего. Давайте поднимем тост? За вас двоих. И раз уж мы были в Париже, и раз уж это была любовь, ты добавил: levons nos verres à l’amour!

Вы с Боном звякнули бокалами, но улыбка на лице у Лоан погасла.

Что-то не так? – спросил Бон, не донеся бокал до рта.

Да, ответила побледневшая Лоан. Он нас попросил поднять бокалы за смерть.

L’amour ou la mort? Любовь или смерть? А какая разница? Одни говорят «томат», другие – «помидор». Ну подумаешь, язык заплетается, а точнее, не поворачивается, чтобы вместе с губами вылепить как надо это важное слово. Черт бы побрал этот язык Мольера! Вечно пытаешься прожевать его слова, а они застревают у тебя в зубах, хотя, если подумать, так бывает со всеми языками. К сожалению, назад уже ничего было не вернуть. Потому что ты уже спрятал за поясом внушавшую тебе страх подстраховку Бона и потому что стоявший рядом Бон высматривал в фойе человека без лица, пока в театр съезжалось все больше и больше оживленных зрителей «Фантазии». После твоей фатальной оговорки Лоан отошла поболтать с друзьями, а ты в это время завел светскую беседу с богемной молодежью Союза, которая сердечно тебя приветствовала и шепотом осведомлялась насчет товара. Ты просил всех позвонить тебе завтра, не имея при этом ни малейшего представления, где ты завтра будешь, скорее всего, под землей, на шесть футов ближе к матери, если уцелевшие гномы узнают о том, что случилось, или если Саид изменит свое решение. Ну а пока что тебе хотелось, пусть и недолго, наслаждаться на редкость гармоничной обстановкой, царившей в фойе, где в радостном предвкушении «Фантазии» собрались вьетнамцы всех видов: либералы, леваки и откровенные коммунисты – члены Союза, которые обосновались во Франции два, а то и три поколения назад и теперь все принадлежали к среднему классу, его верхушке и классам повыше; консерваторы, правые и откровенные фашисты – члены Содружества, которые еще недавно были беженцами и принадлежали к рабочему классу, бедноте и самому ее дну; и все остальные, ни туда ни сюда или вообще вне политики, люди, просто хотевшие хорошо провести время, что в принципе роднило их со всеми остальными жителями этой планеты.

Вон посол, сказал Бон.

Посол формой напоминал кеглю и был весьма упитан, хоть и представлял голодающую страну, где еду выдавали по карточкам, – это если, конечно, верить Le Monde и Le Figaro. С ним была женщина в аозае, судя по всему, жена, и двое детей-подростков, мальчик и девочка, мальчик – в плохо сидящем костюме, девочка – в аозае, как и мать. Члены Союза кинулись к ним, чтобы их поприветствовать и заодно отгородить от членов Содружества, которые кидали на них злобные взгляды и перешептывались. Я и его прикончу, сказал Бон, и ты в ответ одобрительно помычал. Кто ты такой, чтобы мешать исполниться мечтам и устремлениям другого человека?

Шоу уже начиналось, человек без лица так и не появился, и вы с Боном пошли в театр, где вас дожидалась Лоан.

Все нормально? – игнорируя тебя, спросила она Бона.

Все отлично, сказал Бон. Мы просто разглядывали публику.

Публика шуршала программками, лежавшими на коленях, переговаривалась, болтала и смеялась. Занавес еще не поднимали, но волнение нарастало, ведь твои соотечественники месяцами ждали прибытия «Фантазии». Недоволен был один Бон, зато ты вздохнул с облегчением – повод для этих чувств у вас, правда, был один на двоих, отсутствие человека без лица. Вам с ним, конечно, надо было быть умнее.

Не успели вы занять свои места, как позади вас кто-то сказал: ты посмотри на вон того мужика, и вы посмотрели на мужика, который шел по проходу между рядами справа от вас. На нем был непримечательный темно-синий костюм, обычный наряд чиновника из нищей страны, получающего официально нищенскую зарплату. Под его клочковатыми волосами просвечивал изрубцованный пергамент кожи, который частично прикрывала черная повязка. Бон резко втянул воздух, когда мужчина остановился у ряда, где сидел посол. Когда он свернул налево, чтобы пройти к своему креслу, весь театр увидел то, что до этого разглядел сидевший за вами зритель: вместо лица у него была маска с черными завязками на затылке. Маска с бровями, щеками и крупным – кстати, заметно не плоским – носом. Маска с губами и дырками для глаз, которые, возможно, были самую малость раскосыми или миндалевидными, но уж никак не узкими. Маска с непроницаемым выражением лица, какое могло быть и у азиата, но чья бесстрастная неподвижность могла оказаться и просто человеческой. Маска, которая была целиком и полностью, совершенно, безусловно белой.

Глава 20

Свет погас, публика зааплодировала, занавес разъехался в стороны, и лучи софитов высветили стоящую на сцене женщину – Лану, на чьем обтянутом красным кожаным комбинезоном теле не было заметно и следа того, что в него сначала вторгся, а затем оккупировал ребенок. Она держала в руках микрофон, которым, как джойстиком, управляла зрителями, тонувшими в звуках ее голоса. Ты сразу узнал песню – «Только для твоих глаз», из одноименного фильма о Джеймсе Бонде, который однажды вечером показывали в лагере беженцев на Галанге. Для чудом спасшихся беженцев фильм о Джеймсе Бонде действительно был спасением. Но для вас, иммигрантов, парижских беглецов и изгнанников, и для ваших родившихся во Франции детей эта песня имела особое значение: «Фантазия» предназначалась только для ваших глаз. Не только на вас глядели, но и вы теперь глядели в ответ, и ваш коллективный взгляд был устремлен на Лану, в чьем теле, пока она перекладывала откровенно банальный текст песни на ваш общий язык, воплотился весь Вьетнам. Однако, банальные или нет, эти слова говорили правду о любви, и о той, что поначалу вспыхивает между возлюбленными, словно спичка, и о дрожащем, шипящем пламени любви, которую испытывают друг к другу твои соотечественники, непростой и сложной, как и всякая настоящая любовь. В этом пламени вы видели не только свою красоту, но свое уродство, а Лана видела вас, всех вас, даже тебя на твоем дешевеньком месте, и когда она прокричала «Добрый вечер, Париж!», вы все восторженно взревели в ответ, и когда она воскликнула «Здравствуй, дорогой мой народ!», вы завыли, засвистели, захлопали и затопали, подчиняясь величайшей фантазии «Фантазии», согласно которой вы никогда не воевали друг с другом, даже если воюете до сих пор, потому что нет хуже войны, чем война гражданская. На миг вы позабыли реальность, а она, увы, такова, что сильнее всего вьетнамцев ненавидят другие вьетнамцы. Ужасная, конечно, трагедия, но давайте пока не будем об этом, ведь сегодняшний вечер посвящен «Фантазии», как всем вам напомнил следующий певец, вальяжно вышедший на сцену.

Это же Элвис! – взвизгнула Лоан, захлопав в ладоши.

Высоко взбитые волосы и впрямь напоминали кок Элвиса Пресли, но это был не тот Элвис. Этот человек в черных кожаных брюках, бархатном бордовом пиджаке с торчащим из нагрудного кармана платком в «огурцах» и очках с лиловыми стеклами был вашим Элвисом[21], назвавшимся в честь Короля рок-н-ролла – гениальный ход, и почему раньше-то об этом никто не подумал? Да и почему бы не взять себе королевское имя? Вы моментально копировали все успешное, ничего не упускали – ни книг, ни песен, ни ресторанов, ни тиранов, ни эксплуататорских и убийственных принципов господства, грабежа и мошенничества, известных еще как колониализм, но все звучало куда лучше, стоило окрестить его la mission civilisatrice. По-французски вообще все звучало лучше, даже мародерства, убийства и изнасилования! Однако не важно, воровство это было или дань уважения, а пел ваш Элвис чертовски хорошо, не уступая Лане, правда, один недостаток у него имелся – он был мужиком, и глядеть там было не на что, но с этим уже ничего не поделаешь. Ты откидываешься на спинку кресла, и их с Ланой секси-версия его классического хита «Люблю тебя» обволакивает тебя, пока они двигаются по сцене в ритме ча-ча-ча. Какие мудрые слова у этой песни: люблю тебя, потому что ненавижу грусть, люблю тебя, потому что не выношу людей, люблю тебя, потому что устал от жизни. Люблю тебя. Люблю тебя. Люблю тебя. Тебе хочется, чтобы мир превратился в один большой концерт. Массовые политические сходки или религиозные собрания – полная фигня, люди с них расходятся, горя желанием когда помочь ближним, а когда и всех поубивать, но бывало ли такое, чтобы любители музыки отправлялись резать народ после концерта?

С каждым номером «Фантазия» становится только лучше, софиты постепенно высвечивают стоящих в глубине сцены музыкантов. С десяток идеально подтянутых танцоров сопровождают парад певцов и певиц, которые вовсю демонстрируют две самые распространенные и восхитительные эмоции вашей поп-культуры, а именно любовь и грусть, и все их тончайшие оттенки – утрату, разлуку, меланхолию, сожаление и тоску. Заслушавшись, ты напрочь забываешь о человеке без лица, но тут Бон хватает тебя за руку и шепчет: он уходит. На фоне ярко освещенной сцены виден его темный силуэт, он пробирается сквозь ряд зрителей. Это наш шанс, шепчет Бон, когда человек без лица начинает подниматься к выходу, и ты проклинаешь Мана, который решил уйти именно сейчас. Тебя, как и всю публику, совершенно покорила эта новая артистка, обворожительная и непостижимая Алекса, белая блондинка из Квебека, поющая на идеальном вьетнамском. Тебе хочется остаться, чтобы понять, как это белой женщине удалось провернуть такой трюк, но Бон шепчет что-то на ухо Лоан, а потом толкает тебя, и наконец вы оба встаете и идете к выходу, спотыкаясь о ноги сидящих зрителей.

Выйдя из зала, вы видите, как человек без лица сворачивает за угол, пройдя мимо недоумевающего Злюки, стоявшего там с сигаретой.

Он идет в туалет, говорит Бон, не сбавляя шага, нашаривая под пиджаком пистолет.

Ты чувствуешь, как подстраховка Бона впивается тебе в спину, и вся твоя радость, все счастье от этих минут, проведенных с «Фантазией», улетучиваются словно дым, а в животе углем оседает ужас.

Это сейчас что было? – спрашивает Злюка. И куда это вы собрались?

Потом расскажем, говорит Бон.

Едва вы заворачиваете за угол, как дверь туалета закрывается, и Бон, не глядя на тебя, спрашивает, готов ли ты. Вопрос риторический. Он думает, что ты, конечно, готов, а если и не готов, ему все равно, потому что он сейчас как снаряд с тепловым самонаведением. Пара секунд, и вы у двери, и Бон вытаскивает пистолет, взводит затвор, левой рукой толкает дверь и вскидывает правую руку с пистолетом. Он движется так быстро, что, когда он резко останавливается, ты в него врезаешься, отталкиваешь в сторону и видишь человека без лица, который стоит, прижавшись к стене и опустив руки. Лицо у него по-прежнему скрыто под маской.

Что же вы так долго? – спрашивает человек без лица. Я уже заждался.

«Вкус Азии» закрыт, но на рю де Бельвиль этого никто не замечает – хотя вечер воскресенья в самом разгаре, у заведения нет постоянных клиентов, которые могли бы из-за этого расстроиться. Ты привез сюда Бона и человека без лица, они сидят на заднем сиденье, Бон держит человека без лица на мушке. Тот не сопротивлялся – ни в мужском туалете, ни пока вы шли к выходу, снова пройдя мимо все еще курящего и все еще недоумевающего Злюки, который снова спросил: это кто вообще такой? Ехали вы без музыкального сопровождения, чтобы ты мог лучше слышать все, что скажет человек без лица, каждую фразу, за которую ты можешь получить пулю в голову. Но пока вы ехали, человек без лица не сказал ни кто он на самом деле, ни как его зовут. Да Бон и не спрашивал, потому что думал, что и так знает, кто такой человек без лица: комиссар, сотрудник исправительного лагеря, которому было поручено накормить вас идеологическим слабительным, избавить вас от остатков колониального мышления при помощи колоноскопии, а затем вылепить из вас коммунистов по образу и подобию Маркса, Ленина и Хо Ши Мина (но не Мао, потому что ваша победившая революционная власть, вышвырнув французов и американцев при небольшой поддержке Китая, теперь снова могла ненавидеть китайцев сколько душе угодно). Даже лагерная охрана и комендант лагеря знали комиссара только как Комиссара. Бон так и шипел ему, Комиссар, но человека без лица это как будто совсем не беспокоило.

Зачем тебе маска, Комиссар? – первое, что спросил Бон, когда вы уселись в зверюгу Шефа, потому что из театра вы втроем вышли молча. Ты смотрел на них в зеркало заднего вида: Бон не сводил глаз с маски человека без лица, а человек без лица пытался устроиться так, чтобы видеть и сидящего рядом Бона, и тебя, сидящего за рулем. Человек без лица рассмеялся, точнее, издал что-то отдаленно напоминающее смех, ведь любой звук, раздававшийся у него изо рта, приглушала маска и искажало его обожженное горло. Ты помнил, как комиссар допрашивал тебя в лагере, и его голос был совсем не похож на голос Мана, и поэтому – и потому, разумеется, что лица у него тоже больше не было – Бон его и не узнал.

Разве с маской я тебе не больше нравлюсь?

Ты мне вообще не нравишься, ни с маской, ни без маски. Зачем ты сюда приехал?

Париж – это моя награда, у нас на родине я ведь герой, сказал человек без лица своим скрипучим голосом. Забавно, конечно, что мы освободились от наших колонизаторов, но все равно ездим к ним в отпуск. Я обрабатываю визы, сижу в отдельном кабинете, так что никому не приходится меня видеть. Все очень легко и безболезненно, вот только скучно. Но на самом деле я здесь из-за первоклассных пластических хирургов. В послевоенные годы французы нам с этим помогают, да и не только с этим.

Им-то это зачем?

Чувство вины? Французам теперь проще чувствовать себя виноватыми, потому что они могут ткнуть пальцем в американцев и сказать: а вот они еще хуже нас. Вы еще не знаете, с каким удовольствием французы слушают, как наши дипломаты на идеальном французском языке радуются разгрому американцев! Человек без лица рассмеялся, звук получился жуткий. Когда они слышат наш беглый французский, то искренне верят, что наконец-то мы превратились из мальчиков в мужчин.

А пластические хирурги?

Они предложили сделать все бесплатно. Человек без лица снова рассмеялся, хотя смешного тут ничего не было. Французы нас поработили, но, конечно же, в этом виноваты не все французы. Колонизаторский класс, который нас эксплуатировал, эксплуатировал и французов тоже. Эти хирурги хотя бы такие же люди, как мы.

Люди? Ты не человек. Ты чудовище. Давай-ка взглянем на твое лицо, точнее, на то, что от него осталось. Я столько времени провел в этом лагере, а тебя и не разглядел толком.

Рано, рано еще. Человек без лица рассмеялся. Похоже, он прекрасно проводил время. Тут плохое освещение. Чудовищу нужен хороший свет.

Возле «Вкуса Азии» свет тоже так себе, может, поэтому Бон и не замечает того, что он не замечает, когда отпирает ставни. Вы входите, теперь сцена готова. Все актеры на своих местах, сюжет, извиваясь, стремится к неизбежному концу, все реплики расписаны. И кто же у нас драматург, как не ты? Но пусть ты и накропал эту пьеску, ты тут все равно не самый главный, ведь не ты режиссер вот этого всего, что явно можно назвать черной комедией, хотя называть комедию черной – это, наверное, ну вроде как остаточный расизм, но, впрочем, если сказать такое французу или даже американцу, а лучше всего – вьетнамцу, они в ответ с возмущением назовут расистом тебя за то, что ты углядел какие-то расовые проявления в невинном употреблении слова «черный». Это ж простое совпадение! Ничего общего с черными рынками, гримом под «черномазого» или с тем, что французы, с удивительным, конечно, изяществом, называют авторов, пишущих за других, nègres – неграми! – когда слышишь это в первый раз, аж дух захватывает от такого полета мысли. Но зачем обижаться на шуточное словоупотребление, когда пишущие за других авторы и в самом деле обычные рабы, за вычетом разве что порки, насилия, суда Линча, пожизненной кабалы и неоплачиваемого труда? Но раз уж так, то почему бы и нет, раз уж слова – это просто слова, давайте назовем все происходящее белой комедией, ладно? Это ж просто шутка, будьте попроще, шутка, конечно, плохая, но не хуже Несвятой Троицы – колониализма, рабства и геноцида, не говоря уже об этих неразлучниках, капитализме и коммунизме, которых придумали белые люди и которые оказались заразны, как оспа и сифилис. И ничего, эти плохие шутки белые люди же как-то пережили, правда? Впрочем, ну ее, всю эту игру слов, это ведь действительно белая комедия, потому что ее режиссеры все как один белые, колонизаторы и капиталисты, которые давным-давно профинансировали эту эпическую постановку, где у тебя роль даже не на основной сцене. Ой-ей, подсыплем-ка соли на рану – ведь соль всегда любит мясо, – ты сейчас в экс-экс-экс-экс-экс-экспериментальной пьесе, во вставном номере вставного номера вставного номера, дрючишь перепуганный призрак Мольера в интимнейшем театре абсурда, настолько продвинутом, настолько авангардном, настолько далеком от вкусов толпы, что в зале нет даже публики! Если не считать вас троих, самих себе зрителей, вот вам ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Кровный брат № 1 (Ман, он же комиссар, он же человек без лица)

Кровный брат № 2 (ты, он же капитан, он же Зань Во)

Кровный брат № 3 (Бон, у которого нет других имен)

Надо же, какое счастье привалило! Твой театральный дебют в перформансе, где весь ресторан – театр. Сплошная импровизация, сплошная непредсказуемость, кроме самой предсказуемой вещи – конца, до которого надо доиграть, сбросить маску и выстрелить из ружья. Но перед тем, как эта белая комедия доберется до последнего акта, у нас будет

ПЕНУЛЬТИМАТИВНЫЙ

(в смысле, предпоследний)

АКТ

Дверь с грохотом распахивается. Входят ВОНЮЧКА и ЗЛЮКА, в руках у них поварские тесаки.

Вонючка: Что это за дела вообще?

Злюка: Вы, козлы, чего-то мутите.

Вонючка (указывая на человека без лица): Это, блядь, кто?

Кровный брат № 2: Вот, кстати, сложнейший философский вопрос.

Вонючка: Завали дупло, больной ублюдок.

Злюка: Где Шеф? Где Лё Ков Бой? Почему ресторан закрыт?

Кровный брат № 3: Вы что здесь делаете? Вы же должны быть в театре.

Вонючка: Вопросы тут мы задаем, а не ты. Ты даже от оргии откосил!

Злюка: Думаешь, ты лучше нас? Да пошел ты!

Вонючка: Короче, это, блядь, кто? Почему он в маске?

Кровный брат № 3: Снимай маску.

Кровный брат № 1: С радостью, брат. Я давно хотел ее снять.

Кровный брат № 3: Не брат ты мне.

Кровный брат № 1 снимает маску.

Вонючка: Ффффууу. Нет, ну… черт, да у тебя же…

Злюка: Что за пиздец у тебя с лицом?

Кровный брат № 1 (усмехаясь): Это вы его еще до операций не видели.

Вонючка: Тебе надо сменить врачей.

Кровный брат № 1: Мне уже сделали штук пять операций. Но когда начинаешь с нуля, когда тебе все лицо выжгло напалмом, нужно много времени, чтобы его восстановить. Бог создал мир за семь дней, но даже самым талантливым, самым высококвалифицированным и высокооплачиваемым людям требуется побольше дней, чтобы создать такую простую штуку, как лицо. Я пока еще на полпути.

Злюка: Отвечай уже на вопрос: ты кто вообще такой?

Кровный брат № 1: Это сложнейший философский вопрос. Необходимо помнить, что рождение отдельного бытия из «ничто», абсолютное начало для истории является событием абсурдным[22].

Злюка: ТЫ КТО, БЛЯДЬ, ТАКОЙ?

Кровный брат № 1: Не узнал меня?

Злюка: С чего это мне тебя узнавать?

Кровный брат № 1: Я спрашивал Бона. Но вы тоже должны были меня узнать.

Вонючка: Мы тебя даже не знаем, козлина ты мутный.

Кровный брат № 1: Вы когда в последний раз на себя в зеркало смотрели?

Злюка: Да пошел ты…

Кровный брат № 1: Вот прямо внимательно так смотрели?

Вонючка: Все, мне уже насрать, ответит он или нет.

Злюка: Ты дождешься, на тебя Шеф внимательно посмотрит.

Вонючка: Где Шеф, ты, больной ублюдок?

Кровный брат № 3 стреляет Вонючке в голову.

Злюка: Ты что…

Кровный брат № 3 стреляет Злюке промеж глаз.

Кровный брат № 2: Ни хера себе!

Злюка и Вонючка не двигаясь лежат на полу.

Кровный брат № 3: Так себе были люди, конечно.

Злюка и Вонючка, похоже, покойники.

Кровный брат № 1: Все, что тебя не убивает, делает тебя сильнее.

Злюка и Вонючка точно покойники.

Кровный брат № 2: Зачем ты…

Кровный брат № 3: Зачем? Эти отбитые отморозки вскрыли бы тебя заживо, да еще ржали бы при этом в голос. Их так и так пришлось бы убить, или сейчас, или потом. Потом возни было бы больше.

Злюка и Вонючка как были покойниками, так и остались.

Кровный брат № 2: И всем насрать.

Кровный брат № 1: Похоже на то. Не боишься, что кто-нибудь вызовет полицию?

Кровный брат № 3: Стены тут толстые. Ставни опущены. Всего два выстрела. Риск небольшой.

Кровный брат № 1: У тебя все под контролем. Как всегда.

Кровный брат № 3: Как всегда? Да что ты об этом знаешь?

Кровный брат № 1: Ох, Бон. Ты все еще меня не узнаешь?

Кровный брат № 3: Ты комиссар.

Кровный брат № 1: Я лучше, чем комиссар. И хуже.

Кровный брат № 3: Да мне плевать. Ты здесь, чтобы умереть, а я здесь, чтобы тебя убить.

Кровный брат № 2: Случайностей не бывает.

Кровный брат № 3: Да заткнись ты уже. Где твой пистолет?

Кровный брат № 2: Мне насрать, где он.

Кровный брат № 3: А мне нет, ублюдок ты несчастный. Ты, может, и не хочешь убивать этого мудака, хоть я и не понимаю почему, если вспомнить, что он с тобой сделал, но вот я его убью, и сделаю это с удовольствием.

Кровный брат № 1: Бон.

Кровный брат № 3: Ты не отвертишься.

Кровный брат № 1: Я и не собираюсь. Я только хочу, чтобы ты меня узнал. Ты что, не понимаешь? Я хотел, чтобы вы меня нашли. Зачем я, по-твоему, приехал в Париж? В Советском Союзе тоже отличные пластические хирурги.

Кровный брат № 3: Вот уж не удивлюсь.

Кровный брат № 1: Я был в Москве. Ты знал, что тело Ленина выставлено на всеобщее обозрение? Бальзамировщики отлично его сохранили. По сути, это та же пластическая хирургия. Те же самые эксперты поработали и с Хо Ши Мином. Кажется, будто он спит. Люди издалека приезжают, чтобы посетить его мавзолей. Труп Хо Ши Мина – самое прекрасное произведение искусства, какое только есть в нашей стране.

Из Вонючки и Злюки что-то вытекает.

Кровный брат № 3: В смысле, ты хотел, чтобы мы тебя нашли?

Кровный брат № 1: Я знал, что наш брат не вернется в США, потому что убил там человека и помог тебе убить еще одного. Значит, он, скорее всего, поедет во Францию. Тут много наших. Ну и, конечно, Франция – родина его отца. Куда ему еще ехать? А если ехать во Францию, то куда, как не в Париж? Теперь мне оставалось только оповестить вас о своем присутствии. Человек с маской вместо лица не может остаться незамеченным.

Кровный брат № 3: Но зачем нас искать?

Кровный брат № 1: Есть у нас с вами одно незаконченное дело. И не то, о котором ты думаешь.

Из-под Вонючки и Злюки по полу медленно расползаются темные лужи.

Кровный брат № 2: Ты кто вообще такой?

Кровный брат № 3: Ты с кем разговариваешь, больной ублюдок?

Кровный брат № 2: С собой. И с нашим братом тоже.

Кровный брат № 3: Он нам не брат!

Кровный брат № 1: Мне ему сказать или ты скажешь?

Кровный брат № 3: Что сказать?

Кровный брат № 2: Прости меня, Бон. Прости, пожалуйста. Пожалуйста!

Кровный брат № 3: За что простить?

Кровный брат № 1: И меня.

Кровный брат № 3: За что простить?

Кровный брат № 2: Я верил, что поступаю правильно.

Кровный брат № 3: Ты что это хочешь сказать?

Кровный брат № 1: Так и не узнал меня?

Кровный брат № 3: Хватит со мной играть.

Вонючка и Злюка невидящими глазами смотрят в потолок, раздумывая о смысле жизни, или смерти, или фиг знает о чем.

Кровный брат № 1: А вот это ты узнаешь?

Он поднимает руку. Ладонь пересекает длинный красный шрам.

Кровный брат № 3 (неуверенно): И что?

Кровный брат № 1: У тебя на руке такой же шрам.

Кровный брат № 3 (Кровному брату № 2): Ты ему рассказал про нашу клятву?

Кровный брат № 2: Он и так знал про клятву.

Кровный брат № 3: Откуда?

Кровный брат № 1: Потому что я твой брат, Бон. Я Ман.

Кровный брат № 3: Так порезаться кто угодно может. Ты узнал про нашу клятву от больного ублюдка. Он тебе под пытками все что угодно рассказал бы.

Кровный брат № 2: Мне не пришлось ему ничего рассказывать. Он знает, потому что он Ман.

Кровный брат № 3: Что он с тобой сделал? Что ты ему сказал? Говори правду.

Кровный брат № 1: Да, скажи ему правду.

Кровный брат № 2: Сначала ты.

Кровный брат № 1: Мне он не поверит. А вот тебе – может.

Гаснет весь свет, кроме трех прожекторов, которые нацелены на вас. Вонючка и Злюка встают и исчезают в полумраке, теперь они часть хора твоих призраков, которые потирают руки и с радостным предвкушением подталкивают друг дружку локтями.

ПОСЛЕДНИЙ АКТ

Бон и Ман смотрят на тебя, дожидаясь, когда ты заговоришь. Ты не знаешь, что сказать, говоришь ты, вот только когда люди не знают, что сказать, они чаще всего знают, что сказать, просто не хотят этого говорить. Впрочем, первым делом ты вытаскиваешь из-за пояса подстраховочный пистолет Бона и отдаешь ему. Зачем ты мне его даешь? – спрашивает он, но пистолет забирает, первый признак того, что он понимает: дела плохи.

Я хочу, чтобы ты знал: я бы в тебя не выстрелил, говоришь ты. И в Мана тоже.

Это не Ман. Зачем ты… Ладно, хватит. Он тебе промыл мозги в лагере, я прав?

Это все началось еще задолго до лагеря, Бон. Прости. Прости, пожалуйста. Даже не знаю, с чего начать. Но тебе надо ему поверить. Человек без лица – это комиссар. Комиссар – это наш кровный брат Ман. Он не погиб в бою за Сайгон. Во время напалмовой атаки у него сгорело лицо, но он выжил.

Бон переводит взгляд с тебя на него. Я не… Я…

Просто послушай. Мы с Маном… мы… мы… мы были… мы с ним были…

Кем? – спрашивает Бон и впервые берет на мушку не Мана, а тебя.

Коммунистами. Я уже был коммунистом, когда поехал учиться в Америку, когда попал в Особый отдел и стал работать на Генерала. Но я больше не коммунист. Насчет Мана не знаю.

Не понимаю, говорит Бон, снова наведя пистолет на Мана.

Придется понять, говорит Ман. Мы твои кровные братья.

Не братья вы мне, нет, если это правда…

Как это может быть неправдой? – говорит Ман. Мы же тебе сами все рассказываем.

Подлая ты мразь! – орет Бон. Что он с тобой сделал в этом лагере?

Много чего, отвечаешь ты. Но все это началось очень давно. Еще в лицее, когда мы принесли друг другу нашу клятву. Мы были кровными братьями, но уже тогда мы были разными. Вскоре после этого Ман начал рассказывать мне обо всех ужасах, которые с нами творили французы…

Я и сам знаю, какие ужасы с нами творили французы, говорит Бон.

Но ты верил, что американцы приехали нас спасать. Ты был готов сражаться с ними против коммунистов. Но Ман сказал мне правду, что американцы приехали не помогать нам. Они приехали, чтобы мы им помогли сражаться с коммунистами, потому что на самом деле коммунисты пытались нас освободить…

Значит, он уже тогда начал тебе мозги промывать…

Не промывать…

Наконец-то, говорит Ман. Ты все-таки меня узнал, да?

Да никого я не узнал! – кричит Бон. Даже если ты был… когда-то был… ты просто сошел с ума. Может, ты всегда был чокнутым, а я просто этого не замечал. Может, ты своим безумием заразил этого несчастного ублюдка, он, выходит, и правда больной ублюдок, если поверил в твои…

Я не хочу спорить о политике, Бон, говоришь ты. Я просто пытаюсь…

Ты вонючий коммунист! И лжец!

Да, это правда…

Предатель гребаный!

А вот это неправда. Мы такие же предатели, как и ты. Коммунисты зовут тебя предателем, но ты патриот. И мы тоже. Ты делал ради своей страны то, что тебе казалось правильным, и мы делали то, что казалось правильным нам…

Тогда вы идиоты.

Тоже правда, наверное.

Черт, говорит Бон, и ты понимаешь, что он плачет. Черт, черт…

Бон…

Есть для вас хоть что-то святое? Неужели ничего?

Поначалу тебе кажется, что это риторический вопрос, ведь что тут ответишь, конечно, есть для тебя и что-то святое. Твои убеждения. Твои дружбы. Твоя мать. Или, напротив, можно с вызовом сказать, мол, нет, ничто для тебя не свято! Любую границу можно переступить! Однако есть и третий ответ, до которого ты дошел, только когда Шеф кое-что от тебя потребовал и ты отказался, потому что…

Да, отвечаешь ты. Ничего. Это святое.

Какой же ты ублюдок, говорит Бон, и он не просто плачет, он рыдает, а в последний раз он рыдал, когда погибли его жена и сын. Настоящий ублюдок. И знаешь почему? Не потому, что мать у тебя была вьетнамка, а отец француз. Ты вечно этим пользовался, как костылем. Нет. Ты ублюдок, потому что ты – предатель.

Я с этим не соглашусь, Бон. Ты делал то, что считал правильным…

Я не про политику, тупой ты ублюдок! Я про то, что ты и он… Ман… если в нем осталось что-то от Мана… вы с ним меня предали. И не просто предали. Вы предали нас. Все, что нам было дорого… нашу дружбу… нашу преданность… нашу клятву…

Я остался предан нашей клятве, Бон! Я отправился с тобой в Таиланд и Лаос. Я отправился с тобой в исправительный лагерь. Я сделал все, чтобы ты выжил. Я был готов за тебя умереть, и я до сих пор готов за тебя умереть. Я твой кровный брат.

Нет! – кричит Бон. Вы оба мне не братья!

Он вскидывает левую руку, ладонь располосована багрово-красной линией. Юношеская клятва, которую вы принесли друг другу. Подростковые обещания прожить жизнь в дружбе и преданности. Тавро идеализма на коже. Эту связь, говорили вы, не разорвать никогда.

Если б мог, то отрезал бы себе руку, говорит Бон.

Не надо, Бон, говорит Ман. Есть другой выход, гораздо проще.

Выход?

Чего ты медлишь, Бон? Почему не сделаешь то, что делал всегда?

Что я делал всегда?

Убивал коммунистов.

Дуло его пистолета мечется между вами. Бон тяжело дышит, растерянно смотрит. Перед ним постепенно вырисовывается не только истина, но и единственный выход из ситуации, придуманный вами обоими, который вы начали готовить много лет тому назад, еще в лицее, в вашей тайной ячейке, когда революция казалась романтичной, смерть – нереальной, а все несостыковки были лишь щелью между уезжающим поездом свободы, равенства и братства и платформой колонии, на которой вы остались стоять. Но, как сказал Бон, с возрастом несостыковки становятся все заметнее. И вот она, твоя несостыковочка: ты ублюдок, потому что так думают люди, глядя на твое лицо, но еще ты ублюдок из-за всего, что ты сделал. Это такая глубокая мысль, такая глубокая, что даже дна не видно, но пришла пора заглянуть в эту бездну.

Давай, Бон, говоришь ты.

Что давай? – с трудом переспрашивает Бон.

Пора сделать то, что должно.

И вы трое снова подростки, кровь липнет к ладоням, ладони саднят от порезов. В рощице жужжит оркестр цикад, месяц – желтый рогалик, банан, как ты говорил в детстве. Все за одного и один за всех! Пока смерть не разлучит нас! Договорив клятвы, вы пожимаете друг другу руки, перемешивая кровь. Резкая боль в ладони – знак того, что ты жив и любим и что ты любишь этих двух мальчишек, которые всю жизнь будут твоими друзьями и кровными братьями, семьей, которую ты сам выбрал. Ты знаешь, что и Бон сейчас вспоминает этот миг, и Ман, вы трое наконец вместе, треугольник замкнулся, Бон целится то в Мана, то в тебя, туда-сюда, с выпученными глазами, с белым лицом и побелевшими костяшками пальцев. Компас его пушки наконец останавливается на тебе, дуло смотрит тебе ровно между глаз. Хор твоих призраков запевает в нетерпеливом предвкушении, мурлычет, будто ду-воп-бэнд. Да-вай.

Не переживай, Бон, говоришь ты. Давай. Так надо. Давай.

И когда Бон нажимает на спусковой крючок, ты и сам не веришь, что он все-таки на него нажал, тебя ослепляет молнией, это приоткрылась на щелочку дверь в рай и в тот же миг закрылась, пуля пронзила твой мозг до того, как уши уловили звук, но отчего-то ты вновь слышишь голос Бога, который наконец-то перестает молчать и говорит: бояться ничего не надо.

Глава 21

Ты рад, что на тебе настоящие «авиаторы» Лё Ков Боя, потому что от белизны слепит глаза. В раю все белое, и этой своей белизной рай, или загробная жизнь, или чистилище, или лимб, или бардо, или черт знает где ты там очутился, когда приказал долго жить, как французская империя, до странного напоминает «Райский сад». Тут все в белом, кроме маоиста-психоаналитика, одетого в коричневый твид и зеленый вельвет. На самом деле ты слышал не голос Бога, а баритон доктора Мао, который сказал, отложив в сторону последнюю написанную тобой страницу:

Ну что, готовы? Можем начинать?

Начинать? Начинать? Давайте, может, сначала закончим? С дырками в голове вот какая беда – из них все вытекает! Очень модный, очень загорелый доктор многое может вылечить, но даже ему не под силу найти подходящие затычки для этих протечек. Это уже работа для психоаналитика-маоиста и его докторской степени, вот кто настоящий эксперт, говорит твоя тетка, и ты с ней соглашаешься, потому что в конце-то концов проблема у тебя не медицинского, физического или даже метафизического характера, а философского. И тут доктор Мао, конечно, экспертно цитирует, скажем, Сартра, утверждавшего, что «дыра является символом способа бытия… ничто, „заполняющееся“… пустым образом меня самого. Я могу течь только туда, чтобы сделать себя существующим»[23]. Именно это ты и сделал, утек в себя, чтобы написать это признание – не без помощи доктора Мао, который навещает тебя каждые две недели, разговаривает с тобой и смотрит, что ты понаписал за эти дни, недели, месяцы, годы, десятилетия или века, проведенные в «Райском саду». Вы встречаетесь с ним у тебя в комнате, которую ты делишь с добрым старым господином, белоснежно-седым от головы и до самых гениталий. Однажды вечером, когда он спал, ты заглянул ему в ноздри, и ватки волос внутри тоже оказались белыми. Он сделал карьеру в колониях и теперь относительно богат, как и ты, и – тоже как и ты – обладает кое-какими удивительными способностями. Вскоре после его вселения, когда его осматривал очень модный и очень загорелый доктор, добрый старый господин заговорил с ним на иностранном языке, и доктор на нем же ему ответил.

Что это за язык? – спросил ты.

Арабский, ответил добрый старый господин.

Где вы выучили арабский?

В Алжире.

Ты поглядел на ноги доброго старого господина, но они не были черными. Они были вполне себе белыми. Ты посмотрел на доктора и спросил: вы алжирец?

Я француз, сухо ответил он, но мои родители родом из Туниса.

А-а, сказал ты. Я думал, вы просто очень загорелый.

Ничего, значит, говорит доктор Мао, просматривая свои заметки. Вот во что вы верите.

Я верю, что пустота не бывает пустой.

Вы были марксистом и коммунистом, а теперь заделались нигилистом.

Нет! Non! Nyet! Nein! Не согласен! – кричишь ты. С кровати доброго старого господина раздается смех. Никогда! Неужели вы так и не поняли ничего? Хватит с меня ваших западных философий, убеждений, идей и систем! Вашего католицизма! Вашего колониализма! Вашего капитализма! Вашего марксизма! Вашего коммунизма! А заодно и вашего нигилизма! Я не нигилист, потому что есть что-то, во что я верю, – в священное ничто! Жизнь полна смысла! А я полон принципов!

Интересно, говорит маоист, засовывая в портфель свой блокнот. Знаете, я ведь был в. Все эти разговоры про ничего и пустоту отдают.

Да пошел ты в жопу, шепчешь ты и говоришь уже громче: вы читали Юлию Кристеву?

Разумеется, я читал Кристеву.

Ты берешь «Силы ужаса: эссе об отвращении» – они как будто написаны про тебя, в особенности там, где речь заходит о «„другом“ без имени». Как это Кристева так хорошо смогла понять, как мыслит шпион, человек с двумя лицами, человек, который был вынужденно полым еще до того, как у него в голове появились отверстия, и был полон только того, что она называет «пустотой»? Как это Кристева разложила тебя по полочкам и оказалась права, говоря, что «лишь после смерти писателю отвращения, может быть, удастся избежать участи выродка, подонка или отвратительного»? Потому что ты уж точно отвратителен, но, кажется, ты еще и писатель, и здесь она вбивает для тебя колышек, за который можно держаться или на котором можно повеситься: «И письмо, позволяющее подняться, становится равным воскрешению». Ты читаешь все эти пассажи доктору Мао, и поскольку он до сих пор особо не понимает ничего, ты заканчиваешь следующей фразой: «Я себя хорошо ощущаю только в присутствии ничего, пустоты».

Видите, le Chinois? Ничто притягивает не только азиатов!

Ну, она сама из Болгарии, а это практически азиатчина, с улыбкой отвечает маоист-психоаналитик. Но как бы там ни было, мы с вами близки к концу, но еще не закончили. Точнее, вы еще не закончили.

Не закончил? Смотрите, сколько я написал! Чего вам еще от меня нужно?

Кроме того, чтобы вы сняли черные очки? Ничего.

Очень смешно, говоришь ты, не снимая очков.

Маоист-психоаналитик говорит: всего доброго, увидимся через две недели, – и уходит. Он помогает тебе бесплатно, делает огромное одолжение, потому что все деньги Шефа ушли на то, чтобы ты мог предаться долгому отдыху в «Райском саду», куда тебя с твоего позволения сдала тетка, ведь ты всегда был предан всякому делу, даже если у тебя сейчас дел – всего ничего. Нынешнее твое место жительства называется отделением памяти – эвфемизм, конечно, потому что у некоторых местных жителей с головой не все в порядке, по крайней мере тебе так сказали, но что бы там люди ни думали, у тебя-то с памятью полный порядок. Тебя беспокоит совсем другое – у тебя в голове протечка, которую никак не заткнуть. Это все Бон, все из-за него, но от этой бесконечной кровищи есть и польза, по крайней мере у тебя не переводятся чернила, которыми ты пишешь второй том своей исповеди. Как будто одного тома было мало!

Ты был бы вполне доволен, если б твоя незаконнорожденная жизнь обеспечила тебя материалом, которого хватило бы только на один том, но смотри-ка, сколько у тебя всего, в чем надо признаваться! И если ты что-то забыл, не беда, твоя тетка принесла тебе том первый, который она любезно перевела на французский, потому что, говорит она, есть в нем кое-что стоящее, а заодно и доктор Мао теперь сможет его прочесть. Каждый день ты вслух зачитываешь отрывки из этого перевода доброму старому господину, который кивками одобряет твое произношение, оно у тебя такое хорошее, что и сотрудники, и постояльцы «Райского сада» то и дело повторяют: превосходно говорит по-французски! Воистину прогресс, бормочешь ты себе под нос, ведь они, по крайней мере, больше не зовут тебя! Но не важно, ты или, факт остается фактом – ты труп, даже если все еще разгуливаешь по земле, ведь Бон в конце-то концов пустил пулю тебе в голову! Ну и что теперь будет?

Ты станешь одним из нас, говорит хор твоих призраков. Ты делаешь вид, будто их не замечаешь, и возвращаешься к насущной проблеме – лежащему перед тобой блокноту. Маоист-психоаналитик принес тебе много блокнотов, и твоя тетка перепечатывает все, что ты написал и переписал, а красивая и неулыбчивая юристка пишет на полях многочисленные комментарии. Ее комментарии – как и Сталина – написаны фиолетовыми чернилами, но ты свою рукопись пишешь кровью. Хотя, может, это просто чернила такие. Чернила или кровь? И есть ли вообще разница?

О, разница есть, и большая, говорит хор твоих призраков. Уж поверь нам.

Единственное, что украшает твою часть комнаты, – фотография над кроватью, ты вырезал ее из газеты, которую тебе принесли навещавшие тебя тетка и красивая и неулыбчивая юристка. Новостной повод – демонстрация против расизма, в поддержку равенства, и в основном собравшиеся протестуют против дурного обращения с арабами и африканцами, но на этой черно-белой фотографии заснята группа молодежи вьетнамского происхождения, и ты это знаешь, потому что они держат плакат с надписью «ВЬЕТНАМЦЫ ВО ФРАНЦИИ». Под ней другая надпись: «ЧЕРЕЗ ИНТЕГРАЦИЮ К САМООПРЕДЕЛЕНИЮ».

О, какую надежду вселяет в тебя эта молодежь! Больше, чем распятие или красный флаг. Ты узнал нескольких членов Союза, среди которых были и твои клиенты. Еще шестьдесят лет тому назад Хо Ши Мин понял, что угнетенным нужно проявлять солидарность по отношению друг к другу. Но как тогда быть с французами вьетнамского происхождения, многие из которых совсем не чувствуют себя угнетенными? На это можно ответить, что нет, мол, лучше способа продемонстрировать свое францужество, чем демонстрация, особенно в защиту угнетенных. Но можно ответить и по-другому, что не обязательно быть угнетенным, чтобы протестовать против угнетения, за солидарность, против всех проявлений расизма, в том числе и расизма, который выгоден им, французам, которые не арабы, не африканцы, не черные, не мусульмане и не иммигранты. Но больше, чем эти проявления солидарности, тебя поражают трое юношей в масках. В белых масках.

Почти таких же масках, как та, которую носил Ман, оставивший в Париже свой след среди этой воодушевленной молодежи. А какой след оставил ты? Надеясь достигнуть того же уровня интеграции и самоопределения, какого требует эта молодежь, ты, с одобрения доктора Мао, красивой и неулыбчивой юристки и твоей тетки, здорово наследил, пока писал эту исповедь. Будет ли ей конец? Наступит ли он вообще когда-нибудь? Собери все вместе, говорит тетка. Расскажи своими словами. Может, тогда сумеешь понять все, что случилось.

Она, конечно, хочет сказать, что, может, тогда ты сумеешь понять себя, мертвеца, который отчего-то до сих пор кажется всем живым. Поэтому по утрам ты пишешь. А днем катаешь доброго старого господина в кресле-каталке по кущам «Райского сада» и рассказываешь ему обо всем, что сегодня написал. Надо же, иногда говорит он. Ну и ну.

Обиделись? – как-то раз спросил ты его, помня о том, что французы легко обижаются.

Он поглядел на тебя своими генетически рецессивными голубыми глазами и ответил: да, весьма.

В ответ ты улыбнулся и сказал: что ж, месье, вам, как и любому французу, которого может оскорбить чтение моих веселых, игривых, шуточных зарисовок французской культуры и цивилизации, я могу ответить только одно – идите на хуй. Что еще колонизированный человек может сказать отымевшему его колонизатору? Но наверное, я еще должен сказать спасибо. Вас это устроит?

Да, весьма.

Ну хорошо:

На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! На хуй! Спасибо! Нет, правда, идите на хуй.

Наконец ты осип, и у тебя не было ни хуя больше. Ты, конечно, мог бы продолжать до бесконечности, пусть сотрудники и пациенты и дальше смотрели бы на тебя как на сумасшедшего, пока ты раскатывал по парку с добрым старым господином. Бедняги! Какие же они все заурядные. У каждого всего-то по одному сознанию и одному лицу. А ТЫ – и про тебя мы тоже не будем забывать – человек с двумя сознаниями, человек с двумя лицами, человек с двумя дырками в голове, суперчеловек, у которого в два раза больше хуев, которыми он может вас обложить! Так что пошла ты на хуй, La France, за то, что так хуево со мной обошлась, и спасибо тебе, La France, за то, что сделала из меня цивилизованного человека! C’est la vie! Опять двадцать пять.

На самом деле ты не слишком-то боишься обидеть доброго старого господина. Он из тех немногих людей – а возможно, и вовсе один такой, – кого как будто бы и не раздражают твои вечно надетые черные очки. Ты так повелся на взгляд его добрых старых глаз, на его искреннее любопытство, что рассказал ему о себе все. Все началось с вопроса, когда он спросил: откуда вы родом? Обычно от таких вопросов ты приходил в ярость, но добрые старые глаза доброго старого господина заставили тебя замолчать, задуматься, а затем – постараться ответить искренне, как будто бы тебе и вправду не хочется послать его на хуй. Ты рассказал доброму старому господину, откуда ты родом, и когда он в ответ понимающе что-то забормотал, ты рассказал ему о своей бедной прекрасной матери, и когда он забормотал снова, ты начал разматывать перед ним весь клубок своей жизни за вычетом всевозможных аморальных, непристойных и фатальных деяний, в которых ты был замешан. Ты проговорил целый час – под влиянием понимающего бормотания и теплого взгляда голубых глаз доброго старого господина, который так сочувствовал тебе, так интересовался тобой. Тебе впервые показалось, что кто-то по-настоящему тебя понял, по-настоящему услышал, и кто – совершенно чужой тебе человек! Ты не мог остановиться. Твоя жизнь разматывалась в парафразе, в кратком изложении, не всегда последовательно, ты ведь так торопился, тебе столько всего нужно было сказать, отрывки и обрывки твоей автобиографии превращались в хайку, эпиграфы, фрагменты, и все это время добрый старый господин бормотал и иногда говорил: ah, bon? Наконец спустя час ты закончил и с нетерпением поглядел на доброго старого господина, выжидая, что же он скажет, и добрый старый господин светло улыбнулся, как Христос, или как Будда, или Санта-Клаус, или Сталин, или Мао, или Хо Ши Мин, и спросил – с нежностью и теплом, с интересом и сочувствием, с благожелательностью и состраданием:

Так откуда, вы сказали, вы родом?

И вот вы с ним раскатываете по «Райскому саду», странная и в то же время идеальная пара: ты никак не перестанешь вспоминать, он никак не перестанет забывать. Ты снова и снова заполняешь пробелы в исходном парафразе твоей жизни – в том числе и аморальностью, непристойностью, фатальностью, всеми твоими поступками и проступками, не забывая о своей дочери Аде. Она относится как к поступкам, так и к проступкам, хороший же ты дал ей старт в жизни, она родилась из твоего семени, что делает ее на четверть француженкой, на три четверти вьетнамкой и на сто процентов ублюдком, потому что она тоже, как и ты, рождена вне брака. Ты не знаешь, встретитесь вы с ней когда-нибудь или нет, и при мысли об этом приходишь в ужас, ведь такого отца, как ты, дочь может разве что разнести в пух и прах в своих мемуарах. Доказательств у нее будет предостаточно – два тома твоей исповеди, например.

Доказательства, говорит юристка во время следующего своего визита. Она интересуется тобой, еще бы, такая у нее работа – быть представителем непростительного. Из всех трех твоих читателей с ней сложнее всего. Твоя тетка-редактор читает ради стиля и сюжета, образов и лейтмотивов, маоист-психоаналитик выискивает в тексте анальные и эротические фиксации. Признаться, ты и вправду часто говоришь то «срать», то «ебать», но только потому, что это два основных вида человеческой деятельности!

А что насчет вашего эдипова комплекса? – как-то раз спросил он.

Эдипова комплекса? Я вас умоляю. Этому вас учили ваши профессионалы в Высшей нормальной школе? Аналы, хе-хе-хе, профессии.

Он закашлялся, нахмурился, записал что-то себе в блокнот и сказал: и что насчет вашей трактовки Эйфелевой башни как – как это вы там выразились? – «гигантского хера»?

Во-первых, так ее назвал Шеф, и, во-вторых, это и есть гигантский хер! Не я создаю весь абсурд в мире! Я просто его замечаю!

Доказательства, говорит красивая и неулыбчивая юристка, листая исписанные тобой страницы.

Она сидит в кресле у тебя в комнате, ты сидишь в кресле-каталке старого доброго господина, а он смотрит на вас обоих со своей кровати, восседая на троне из подушек.

Их много, говоришь ты.

Но одного, самого важного, по-прежнему не хватает.

Разве ты не должна меня защищать?

Чтобы защитить клиента, я должна знать все, что мой клиент сделал.

Или чего не делал.

Именно. В твоем случае мы знаем, чего ты не делал. Но мы знаем не все о том, что ты сделал.

Я много в чем признался!

Я выскажусь яснее: мы не знаем последствий того, что ты сделал.

Ты оглядываешься в поисках утешения, но с тех пор, как ты оказался в «Райском саду», ты не видел тут даже намека на лекарство, гашиш или самую живительную после воды жидкость в любом ее проявлении, она же – святая вода, она же – алкоголь. Беда в том, что райские ангелы вместе с очень модным, очень загорелым доктором наложили запрет на почти все виды того, что они называют «опьяняющими веществами». И что в итоге – ты никогда не был таким здоровым, и тебя это бесит. Единственный порок, которому тебе разрешено предаваться, – это курение, тут ведь все-таки Франция, и за эту поблажку твои легкие тебе глубоко, глубоко признательны. Ты гасишь сигарету в отвратительно забитой пепельнице и закуриваешь новую, «Голуаз».

Давай-ка вернемся на место преступления, говорит красивая и неулыбчивая юристка.

Давай-ка не будем.

Простить непростительное можно, только поглядев на него как следует.

Простить? Да кто может меня простить?

Только ты сам.

Ха! Вот это абсурд так абсурд. Но даже если я и смогу себя простить, кто я такой, чтобы просить о прощении? И что еще важнее, адвокат, как вообще можно простить непростительное? Не то чтобы такое прощение невозможно. Просто это же безумие!

Давай вернемся на место преступления.

Нет…

В ресторан. «Вкус Азии».

Да кто захочет туда возвращаться. Еда там говно. Ее есть нельзя! И если уж я такое говорю, значит, это серьезно. Мои соотечественники могут съесть почти все что угодно. Слушай, да мы тысячу лет хлебали китайское говнище! У нас от него до сих пор несварение!

Красивая и неулыбчивая юристка выдыхает дым и поправляет зажим для галстука. А ты что, не знал, что жизнь вообще – говно? И что его приходится есть маленькими кусочками.

О, гениально! Звучит положительно философски! Китайцы так говно и едят, кстати.

Вообще-то это французская поговорка, говорит добрый старый господин.

Тогда все логично, говоришь ты.

Матушка мне это все время твердила.

Вернемся на место преступления, говорит юристка.

Нет…

Бояться ничего не надо.

Это Бог сказал! А не я!

Ну хватит. Ты не хуже моего знаешь, что Бога нет. Итак, вы трое в ресторане, стоите возле кассы. Вонючка и Злюка мертвы. Вы с Маном признались Бону в том, что от него утаивали. У Бона в руке пистолет, кроме этого, у него твой пистолет. Ты говоришь Бону «давай». Что ты хотел этим сказать?

А ты как думаешь?

Для протокола: поясни, пожалуйста. И заодно скажи нам, что ты имел в виду, говоря: «Пора сделать то, что должно».

А разве это и так не понятно?

Мне – нет. Меня там не было. Я даже потом туда не заходила. Мы с тобой не в том положении, когда я могу прийти в полицейский участок и сказать, что я твой адвокат, потому что никто не знает, что ты в этом замешан. Точнее, знают, но не знают твоего настоящего имени. Жозеф Ньгюэн, человек, которого последним видели вместе с одной из жертв, Боном, об этом заявила его безутешная невеста, ее слова подтвердила Лана.

Ну кто же еще, кроме французов, может так переврать мое имя, пусть оно и фальшивое. Точнее, наполовину фальшивое. Ньгюэн! Ньгюэн! Французская полиция не может даже напрячься и правильно написать «Нгуен», хотя это вообще-то царское имя!

Наверное, поэтому СМИ предпочитают называть вас.

Бред, бред, бред собачий!

Тогда расскажи нам, что случилось.

Да, расскажите нам, что случилось, говорит добрый старый господин.

Чего ты хотел от Бона?

У тебя перед глазами до сих пор стоит дуло пистолета, которое Бон на тебя направил. В конце этого короткого туннеля нет света, только пуля с твоим именем, потому что Бон как раз знает все твои имена, от имени, данного тебе при рождении, до имени, которым тебя окрестили, Жозеф. Это имя ты назвал Лоан, слепив его с не принадлежащей тебе фамилией Нгуен – Нгуен! Нгуен! Нгуен! Это имя в буквальном смысле носят миллионы людей, ублюдки вы французские! Выучите уже, как оно пишется! – и стал Жозефом Нгуеном. Твое прикрытие развалилось бы, скажи Лана правду французской полиции, назови она им твое имя. Но твое прикрытие не пострадало, потому что Лана отчего-то решила тебя прикрыть. Может быть – из любви? От этой кощунственной мысли – что тебя может кто-то любить – тебя бросает в дрожь, и так же ты содрогаешься при одной мысли о том, что тебя назвали в честь самого известного рогоносца в истории христианства. Ловкое имечко дали тебе при крещении, потому что Бог, если он, конечно, существует, обдурил тебя не раз и не два. Ваше последнее рандеву с кровными братьями – еще один пример Его адских шуточек, и ты слышишь, как Бон с трудом переспрашивает: что давай?

Не переживай, Бон, говоришь ты. Давай. Так надо. Давай.

Да, это мы знаем, говорит юристка. Ты написал об этом в своем признании.

Ты поправляешь черные очки и смотришь на висящую у нее над головой фотографию троих человек. Смешно, да?

Не вижу ничего смешного.

Еще бы. Я хочу сказать, смешно, что они в белых масках?

Я была на этой демонстрации. Маски желтые.

Желтые… Ты начинаешь хохотать. Маски желтые! Как же узнать, что кто-то желтый или что-то желтое, если фотография черно-белая? Точнее, на черно-белой фотографии желтое может казаться только белым. Я хочу такую желтую маску, говоришь ты. Ман оставил мне только белую маску. Давай с тобой вот о чем договоримся. Ты принесешь мне такую маску, а я сниму очки.

Юристка смотрит на висящую над твоей кроватью маску. Я могу достать желтую маску, говорит она. Но ты уворачиваешься от моего вопроса. Так же, как увернулся от пули.

Увернулся от пули? Ты видела дырки у меня в голове?

Нет у тебя в голове никаких дырок.

Я в них пальцы могу просунуть. Видишь?

Что сделал Бон после того, как ты сказал ему, что надо что-то сделать?

Ты знаешь, что я умею лучше всего?

Смотреть на все с двух точек зрения?

Да! Ты действительно внимательный читатель! Даже там, во «Вкусе Азии», когда мой лучший друг и кровный брат целился в меня из пистолета, я смотрел на все происходящее с двух точек зрения, хотя любой нормальный человек на моем месте смотрел бы на все происходящее с той точки зрения, которая позволила бы ему выжить. Любой нормальный человек умолял бы сохранить ему жизнь, упрашивал Бона вспомнить наше с ним детство, наше кровное братство, нашу клятву, пожертвовал бы и совестью, и достоинством, как будто бы важнее жизни ничего нету. Но жизнь – это не самое важное. Самое важное – это принципы. Бон это прекрасно понимал, да и я тоже. Мы с ним оба люди железных принципов! Поэтому, когда я сказал ему, что надо сделать, я понимал, что я ему говорю. Довести все до конца. А теперь, чтобы ответить на твой вопрос, я должен сделать то, что у меня получается лучше всего, то есть заглянуть ему в голову и посмотреть на все с его точки зрения, то есть посмотреть на себя его глазами, потому что он глядел не только на Мана, но и на меня. Ман все это время смотрел на нас не отрываясь, на случай если тебе понадобится свидетель, хотя даже не знаю, зачем он тебе, ведь я и сам прекрасно могу сказать себе: «Я обвиняю!» Провинившийся, проклятый, я стою перед тобой, моя красивая и неулыбчивая юристка, как я стоял перед Боном, который увидел меня таким, какой я есть. Кем я был? Уж точно не черным котом, перебежавшим ему дорогу! Во мне нет ничего черного! Нет, я был его белым котом, коммунистом, предателем! С каким ужасом он смотрел на меня! Мой вид невыносим, мое истинное лицо ужасно, я перестал быть его другом, я стал зверем!

Теперь настало время для великого испытания, через которое все мы проходим, когда наш тезис вступает в конфликт с антитезисом. Тогда наши действия раскрывают нашу истинную сущность. С одной стороны, он дал клятву мне, своему кровному брату. С другой стороны, он дал клятву убивать врагов. И вот я стоял перед ним, два в одном, кровный брат и смертельный враг. Как же он окончит это противостояние между любовью и ненавистью, дружбой и предательством? Я думал, что ответ тут простой. Я думал, что есть только один выход. Как же я просчитался! Как же я не понимал Бона! До всего этого я никак не мог посмотреть на мир его глазами! А теперь я ощущаю тяжесть пистолета в его руке и всю тяжесть его решения. Я убью его, думал он. Нужно убить этого сукина сына, этого мудака, этого ублюдка! Он коммунист! Предатель! Я столько народу убил, и этого убью, легче легкого. Он в двух шагах от меня, не промахнусь, вон какая у него огромная башка, лоб этот высокий, про который многие наши учителя говорили, мол, это признак интеллекта. Я-то у них всегда был тупым. Стипендию получить, конечно, ума хватило, но в Сайгоне я понял, что самый умный деревенский пацан так и останется тупорылым на фоне городских. Вот они пусть и занимаются всей этой ученостью, пусть играют в слова. Я не мог их одолеть, когда дело доходило до книжек. Зато я мог одолеть их в бою, одолеть телом. Я их всех мог перегнать, перебить, перестрелять. Пусть умники вроде него сражаются с коммунистами при помощи слов и идей. А я коммунистов буду просто убивать.

Я убил своего первого коммуниста еще до того, как поступил в лицей. Стукача, который выдал моего отца агентам коммунистов, сказал им, что он староста. Коммунисты заставили отца встать на колени посреди деревни, заставили мою мать, меня и всех моих братьев и сестер смотреть, стоя в первом ряду. Мы плакали и кричали, повторяя «Ба, Ба, Ба», умоляли коммунистов не делать ничего с отцом, но сам Ба не плакал, не кричал, не умолял. Он знал, что умрет, и преподнес нам величайший дар. Он показал нам, что все в жизни нужно встречать с храбростью и достоинством, даже свою смерть. Он показал нам, что принципы важнее жизни. Последнее, что он сказал мне: con oi![24] Слушайся мать, береги ее, con oi! Не усложняй ей жизнь, сказал он, пока они связывали ему руки за спиной, пока выносили ему приговор. Они велели ему покаяться, и он сказал: перед кем тут каяться? Вы не священники. Тогда они повесили ему на шею табличку, на которой было написано «МАРИОНЕТКА». И когда ему выстрелили в голову – перерезали веревочки, и он упал. Я кричал так громко, что до сих пор слышу этот крик, двадцать восемь лет спустя:

BA OI!!!

BA OI!!!

BA OI!!![25]

Но сколько бы я ни кричал, сколько бы ни тряс его, ни обнимал, он так и не очнулся. У него были открыты глаза, но он ничего не видел. У него был открыт рот, но он ничего не говорил. Его кровь была у меня на лице, на рубашке, на руках. Мозги вытекали у него из головы, и мои руки до сих пор помнят, какие они были мягкие и скользкие. Ba oi, Ba oi, Ba oi… В следующий раз я буду так кричать, только когда погибнут Линь и Дык.

Господи! Почему Ты так со мной поступил?

Господи! Почему Ты забрал тех, кого я любил каждой частицей себя?

Господи! Почему Ты делаешь все, чтобы в Тебя было трудно уверовать?

Господи! Почему Ты обратил моего кровного брата в дьявола?

Господи! Что же Ты хочешь, чтобы я сделал, когда я и так уже сделал для Тебя все?

Я пытаюсь понять, Господи. Ты испытывал моего отца, и он прошел испытание. Теперь он сидит у ног Твоих на небесах и смотрит на меня сверху, а рядом с ним сидят Линь и Дык. Я пытаюсь понять, Господи, и вот что я, наверное, понимаю – что никогда не смогу попасть в рай, к отцу, жене и сыну. Я убил столько коммунистов, и хотя все они заслужили смерть и мои священники отпустили мне грехи, я понимаю, что Ты мне их, похоже, не отпустил и поэтому будешь наказывать меня вечно. Но зачем же наказывать меня, Господи, когда я люблю Тебя, когда Ты наделил меня даром убивать всех этих коммунистов-безбожников, которые Тебя ненавидят? Господи, я ведь принес их в жертву Тебе!

Я очень хорошо помню первого своего убитого коммуниста. Я задумал убить эту крысу с той самой минуты, как умер отец. Поэтому-то я и сохранил веревку, которой отцу связали руки. Мне было всего десять лет. Пришлось ждать и готовиться. Я бегал, пока не стал бегать быстрее всех в деревне. Работал в поле, пока не стал сильнее всех мальчишек, дрался, пока наконец никто не мог меня побороть. И я не собирался становиться обычным солдатом, потому что обычный солдат не может убить очень много коммунистов. Поэтому я прилежно учился, чтобы выбраться из деревни, стать когда-нибудь офицером и убить много-премного коммунистов. И вечером накануне моего отъезда в Сайгон я спрятался, поджидая стукача, за которым следил четыре года. Я знал его распорядок дня, какой дорогой он ходит от дома до нужника, и вот однажды, поздно вечером, когда он проходил мимо меня, я выскочил из кустов, накинул стукачу на шею веревку, которой был связан отец, и затащил его в кусты. Он не кричал. Похрипел только и потом умер, а я отволок его труп к реке, привязал этой же веревкой к мешку с камнями и швырнул в воду. И я ни о чем не жалею.

Простишь ли Ты мне это, Господи?

И что же мне теперь нужно сделать?

Почему я колеблюсь?

Дуло пистолета нацелено ему прямо промеж глаз. Промахнуться невозможно. С такого расстояния я никогда не промахивался. Но почему же мне страшнее, чем ему? Больной ублюдок как будто счастлив, как будто он только этого и хочет. Я вижу каждую черточку на его лице, я узнаю каждую его черточку, не то что Мана, чье получеловеческое лицо я не узнаю совсем. Я убью его тоже, как только я…

Но я вижу каждую черточку…

И за этими черточками я вижу…

Я вижу не только его лицо, но и лицо, которое у него когда-то было, когда нам было по четырнадцать лет, когда мы были еще мальчишками. И на лице этого мальчишки я вижу будущее, хотя ни его судьбы, ни своей разглядеть не могу. Вместо нее я вижу надежду, идеализм, любовь, братство, искренность и боль – он режет себе ладонь и приносит клятву. Нам. Я до сих пор чувствую скользкую, липкую кровь на саднящей ладони, когда мы жмем друг другу руки и становимся одним целым. О Господи! Господи Боже мой… прости меня…

То были дни нашей юности, невинности и чистоты.

Эпилог. Tu

Пуля разнесла Бону голову, разметала ее ошметки по всему ресторану, потом отрикошетила от стены, отскочила от пола и пробила тебе висок, а может, и темя, проделав ту самую вторую дыру, которую теперь никак не заткнуть. Ты закричал и в глубине души не перестаешь кричать до сих пор, хоть ты и умер. Ты подбежал к Бону, который повалился наземь, как повалился, наверное, тогда его отец, ты не успел даже его подхватить, и его разбитая голова с отвратительным хрустом ударилась о плиточный пол, и внутри у тебя, будто эхом, тоже что-то разбилось. Господи, возопил ты, хоть ты и не веришь в Бога.

Ты опустился перед Боном на колени, замахал руками, не трогая его, боясь причинить ему боль, не зная, как ему помочь. Глаза у него были открыты, рот открыт, и ты глядел прямо ему в голову. Ты ничего не мог сделать. Мы ничего не можем сделать, сказал Ман, опускаясь на колени рядом с тобой, прямо в кровь, вытекавшую из головы Бона.

Но что-то же можем, сказал ты, а может, заорал. Вызывай скорую!

Бон умер.

Когда ты сказал Бону «давай, сделай то, что должно», ты имел в виду совсем не это. Как же это он не понял? Ведь он должен был убить вас, а не себя, это же очевидно.

Бон умер.

Как это он мог умереть, когда ты написал о нем столько страниц, целую исповедь на два с лишним тома? Ты читал и перечитывал свои признания, и в них Бон жив, все еще жив, вечно жив. Он должен жить! Вот как ты не позволял смертной тени затмить ему свет – до этой минуты.

Бон умер.

Вызови скорую!

Что мы будем делать, когда приедет полиция? Как объясним весь этот бардак?

Бардак? Это же Бон!

Бон умер. И оживить его мы уже никак не сможем.

Но неужели все твои признания не значат даже ничего? Ты исписал более семисот страниц. Кто же знал, что для твоей жизни потребуется столько слов, ведь ты ничтожество и все твои убеждения – ничто. Впрочем, то же самое можно сказать почти о каждом человеке. Кто-то из этих ничтожеств, может, конечно, и верит в Бога, но все равно они мало чем отличаются от тебя. Их вера тоже – ничто, только они отказываются это признавать. Священное ничего, всеобъемлющее ничто, как и Бог, и Ничто – это его второе имя. Что может оживить мертвого? Ничего, потому что люди появляются из ничего и к нему же потом возвращаются. Нет, у тебя нет ничего, кроме этого, написанных тобой слов, единственного твоего лекарства, того, чему ты больше всего предан.

И наконец все написано. Ты дал красивой и неулыбчивой юристке то, что она и хотела, последнее доказательство в деле за или против тебя – это уже зависит от того, с какой точки зрения смотреть. И еще ты дал доктору-маоисту-психоаналитику то, чего хотел он, дело, заключение по которому может быть не столько оправдательным или обвинительным, сколько психиатрическим. Хотя я бы не назвал это исповедью, сказал он во время своего последнего визита.

Нет? Что же это тогда такое?

Предсмертная записка, с наслаждением ответил он. Самая длинная предсмертная записка в истории.

Как же ты хохотал, хохотал, хохотал. Предсмертная записка! Ты и не думал, что у него такое превосходное чувство юмора. Ты многому был предан и многих предал, но ты еще ни разу не думал о том, чтобы предать себя смерти? Может ли покойник покончить с собой? Может, наверное, если он предан до гроба этой идее, но разве ты у нас человек не идейный?

Адорно писал, что стоит опасаться идейных писателей, сказал доктор Мао. Потому что они преданы только идее власти.

Адорно! В последний раз ты слышал это имя еще на семинаре профессора Хаммера, когда ты читал его, Адорно, совместный труд с Хоркхаймером, «Диалектику просвещения», написанную в самом непросвещенном месте мира, Лос-Анджелесе, куда им, как и тебе, пришлось бежать, только в их случае – из нацистской Германии. Будучи мыслителями и писателями, они, похоже, и впрямь верили, что в стволе пера больше силы, чем в оружейном стволе. И пока колонизаторы, капиталисты и коммунисты своим оружием уничтожали миллионы, разве нельзя сказать, что в конечном счете они действовали под влиянием слов, идей, чернильные реки которых вытекали из-под пера великих философов, а когда и попросту демонов-демагогов? Ты прижимаешь ствол своего пера к виску и не можешь сосчитать, сколько перьев ты извел, пока писал свое признание, сколько опустошил стержней твоего любимого черного цвета, несмываемого, как чернила каракатицы, темного, как твое нутро, и добрый старый господин, который, как обычно, смотрел и слушал, говорит с величайшей добротой: по-моему, вы сошли с ума.

Сошел с ума? Я? Возможно. Ты хохотал, хохотал и хохотал, а потом сказал: но есть у всего этого и положительная сторона, правда? Если только сумасшедший может простить непростительное, значит, я могу простить себя.

Но, даже обретя эту силу, ты не можешь себя простить, потому что только и думаешь о том, простит ли тебя Бон. Ты ждешь, что Бон присоединится к хору твоих призраков, и тогда ты хотя бы сможешь его увидеть, но он все не появляется и не появляется. Что это за странность такая?

Ман же, говорит тетка, уволился из посольства и вернулся на родину. У тебя нет никакой информации о состоянии его лица. Почему ты не плачешь? – требовательно спрашивал я Мана, пока из моих глаз лились потоки слез. И где только твое тело хранило такое невероятное количество жидкости? Может, у тебя там, где-то над кишками, водоносное месторождение, соединенное сифоном со слезными протоками? Или твое тело, как губка, годами впитывало печаль, горе, меланхолию и сожаления, одну соленую каплю за другой, и теперь его комкают и выжимают руки боли и утраты?

Почему ты не плачешь?

Ман посмотрел на тебя покрасневшими глазами – у него не осталось ни ресниц, ни бровей. Я больше не могу плакать. Слезные протоки выжжены. Он вынул пузырек, закапал в глаза какую-то прозрачную жидкость. Он все капал и капал, и наконец глаза переполнились, и по его щекам покатились слезы из физраствора. Вот как я теперь плачу.

Ты не помнишь, сколько вы с ним просидели у тела Бона, но тебе кажется, что ты перестал дрожать и трястись только спустя несколько часов, когда руки боли и утраты выжали наконец тебя досуха. С глаз смыло пыль, и теперь ты видишь все отчетливо, но все тело как будто перекосило, и немудрено, его же столько выкручивали, столько жидкости отжали. Ты смотришь, как Ман обыскивает тела Вонючки, Злюки и Бона, забирает все документы, по которым их можно опознать, и смотришь, как ты сам хватаешь Бона за пальцы, растираешь ему руки и плечи, хлопаешь по груди и щекам, закрываешь ему рот и глаза, ложишься с ним рядом прямо в его кровь, прижимаешься к нему всем телом и все равно, даже с закрытыми глазами, видишь каждое свое движение. Ты видишь, как Ман тебя поднимает, выводит из «Вкуса Азии», и ты видишь, как на пороге ты оборачиваешься, чтобы в последний раз взглянуть на Бона, и стонешь, но Ман говорит, что уже три часа ночи, вам пора уходить. На улице никого. Ман ведет тебя к машине Шефа, отвозит к тетке, в нескольких словах объясняет, что случилось. Ты смотришь, как тычешь пальцем в деньги Шефа и просишь – нет, требуешь, – чтобы тебя упекли в «Райский сад». И вот ты здесь, в безопасности, в психушке, куда ты так преданно стремился.

Вот в чем вопрос: насколько ты преданный? В «Райском саду» у тебя ушло целых два года на то, чтобы поразмыслить над этим вопросом, подумать о своей жизни и о разбитой голове Бона, исповедаться в совершенных тобой преступлениях, признать, что после всего, что с тобой случилось, после всего, что ты сделал, ты по-прежнему предан революции, а это значит – ты безумен, но вряд ли безумнее той пещерной жительницы, первой идеалистки, которой пригрезилось, что огонь можно сотворить из ничего, и которую, после того как она принесла людям огонь, скорее всего, сожгли на костре более циничные соседи по пещере, знавшие, что огонь – это нечто, воплощение самой власти, и уже тогда, на заре человеческой цивилизации, диалектика металась от идейности к эксплуатации, и этот маятник не остановится никогда, потому что ты согласен с Мао, что диалектика бесконечна, за одним важным исключением, ведь, в отличие от Мао, Сталина, Уинстона Черчилля, короля Леопольда, кучи американских президентов, английских монархов, французских императоров, католических пап, восточных тиранов и множества миллионов отцов, мужей, женихов, любовников и плейбоев, ты не веришь, что подобная диалектика требует миллионных жертв во имя коммунизма, капитализма, христианства, национализма, фашизма, расизма или даже, кстати, сексизма, в котором ты виновен, виновен, постыдно виновен, и это убеждение, что бесконечную диалектику не нужно насаждать Репрессивным Государственным Аппаратом, этот догмат, что колеса истории не обязательно смазывать кровью, эти сомнения относительно веры Фанона в положительный эффект насилия, вполне оправданной, конечно, если вспомнить жестокость французского насилия в Алжире, и при этом все равно упорно не замечающей того, что насилие, может, и помогает нам почувствовать себя людьми, но заставляет вести себя как нелюди, в то время как ненасилие может нас очистить, освободить от наших комплексов неполноценности, спасти нас от страха и отчаяния, вернуть самоуважение, которое нам необходимо, чтобы действовать, и, вместо того чтобы превратить нас в зеркальные отражения наших колонизаторов, ненасилие может вообще разбить это зеркало, избавить нас от необходимости видеть себя в глазах наших угнетателей, вытолкнуть в тягостное минус-пространство, в ничто, в пустоту, в бездну, где нам придется пересоздать себя заново, каждому стать неповторимым и объединиться с остальными в этой своей неповторимости, искренняя, хотя, может, и глупая вера, от которой у тебя или изменится ви́дение или начнутся видения, но согласно которой человечество уже и так знает, как себя спасти, не прибегая к смертоубийству, возьмем для начала хотя бы то, что однажды сказал сочувствующий из сочувствующих Федерико Гарсия Лорка, убитый испанскими фашистами: «Я всегда буду на стороне тех, кто имеет всего ничего и кому нельзя даже спокойно насладиться тем, что они имеют», и если этот эмпатический принцип сопроводить действием – не важно, делаешь ты что-то или ничего, все зависит от диалектического запроса сложившейся ситуации, – то он никогда не заведет тебя в неверную сторону, даже если сторона эта – смерть, ведь так много людей преданы совершенно противоположному принципу и встают на сторону тех, кто уже что-то имеет и хочет заполучить себе все, и если ты в своем уме, то и ты встанешь на их сторону, однако революция – это всегда акт безумия, потому что революция – не революция, если она не предана невозможной идее, хотя, если это все слишком мрачно и депрессивно, нужно просто вспомнить, что всего-то несколько тысяч лет назад человек и представить себе не мог, что можно объехать весь мир за день, поразительный прорыв, склеивший весь мир воедино, нет больше мест, куда бы не мог попасть турист, инвестор, миссионер и межконтинентальный баллистический снаряд, а это значит, что диалектику бесконечности по-прежнему бросает от невозможного к возможному, от спасения к истреблению, от ненасилия к насилию, от нашей способности себя спасти до нашего умения себя уничтожить, и неизвестно пока только то, какая часть нас – наша человечность или наша бесчеловечность – одержит верх в бесконечной игре в русскую рулетку, в которую человечество играет с самим собой, и ты сам, человек и нечеловек, достаточно безумен, чтобы верить, что если род человеческий не истребит сам себя – и это ЕСЛИ нужно написать большими буквами, такое оно огромное, – то однажды всем ничтожествам этого мира, которым нечего терять, начнет надоедать, что они недоедают, и они поймут, что у них больше общего с другими ничтожествами на другой стороне земного шара или даже на другой стороне ближайшей границы, чем с кем-то из своих, которым нет до них дела, и когда эти ничтожества наконец объединятся, встанут, выйдут на улицы и отвоюют свои голоса и свою власть, единственное, что нужно делать этим кому-то с чем-то, – ничего, только понять, что их Идеологический Государственный Аппарат не может остановить этих людей, потому что, несмотря на всю свою силу, их Репрессивный Государственный Аппарат не может убить их всех. Ведь правда?

От поисков ответа на этот вопрос у тебя болит голова, и две дырки в ней все только усугубляют. После того как ты попался Ману на перевоспитание, ты думал, что достиг дна, что терять уже нечего, и как же ты ошибался. Ты еще мог потерять Бона. И остатки иллюзий. Не говоря уже о жизни. К счастью, ты взял наконец себя в руки, хоть ты и, к несчастью, мертв. Наверное, ты больше не преисполнен жалости к себе, ведь ты теперь никто, и у тебя не осталось больше себя, чтоб его жалеть. Что ты еще можешь потерять? Поистине ничего, да только ты теперь знаешь, что бывает дороже свободы и независимости – ничего, что самое святое – ничего! Смех, да и только! Однако единственная революция, которой ты можешь быть предан, – та, что заставляет тебя хохотать, хохотать, хохотать, потому что любая революция гибнет, когда перестает быть абсурдной. И это тоже, кстати, диалектика – принимать всерьез революцию и не принимать всерьез революционеров, потому что когда революционеры относятся к себе слишком серьезно, то начинают палить из оружия, заслышав взрыв смеха. И стоит этому произойти – все кончено, революционеры стали государством, государство стало репрессивным, и пули, которыми раньше стреляли в угнетателей во имя народа, полетят в народ от их же собственного имени. Поэтому народ, который хочет выжить и увернуться от пуль, должен оставаться безымянным.

Что до тебя, человека без имени, без государства и без себя самого, – пуля так и осталась в твоей башке, застряла в пломбе между двумя твоими сознаниями, так же упорно, как жилистое мясное волоконце между зубами. Ты раскачиваешь пулю мыслями, но вытолкнуть не можешь. Пуля с твоим именем забралась туда, где никто не увидит ни ее, ни твоего имени, от такого можно сойти с ума, да только ты уже и так, похоже, сумасшедший. Наверное, ты совсем уже бредишь, раз написал эту исповедь, хотя, может, ты находишься во власти того же порыва, что побудил Руссо написать свою исповедь, признать, что «я создан иначе, чем кто-либо из виденных мною; осмеливаюсь думать, что я не похож ни на кого на свете»[26]. Ты преследовал сам себя, пока писал эти страницы, но еще тебе казалось, будто на них постепенно наползает тень другого, и от этого какого-то сверхъестественного чувства тебе делалось не по себе, словно бы кто-то следил за тобой – кроме тебя самого.

И вот однажды утром – наконец-то! – эта тень стучит в дверь.

В дверь стучат, говорит лежащий в своей кровати добрый старый господин.

Ты не можешь встать с постели, потому что не можешь справиться с головной болью, вызванной пулей. Ты не встаешь и ничего не говоришь, но в дверь снова начинают стучать.

Простите, говорит добрый старый господин. В дверь стучат.

В дверь стучат. Стучат. И стучат, и наконец ты берешь в руки то, что от тебя осталось – с учетом пули в голове, – и говоришь: войдите.

Дверь открывается, и твою комнату заливает утренним светом, потому что ваши окна закрыты светонепроницаемыми шторами. Ты щуришься и сквозь слепящую дымку видишь, как он входит – тень, окруженная сияющим ореолом, подсвеченная нимбом. Ты вскакиваешь с кровати, вскидываешь руку, чтобы закрыться от света, – руку с горящим тавром твоей клятвы. Это – неужели? – другую руку ты нерешительно тянешь к стоящей в дверях тени – да! Это он! Он пришел! Наконец-то!

Отец? – говоришь ты срывающимся голосом. Отец!

Он входит в комнату, в руках у него сумка. Он швыряет ее к изножью твоей кровати, она тяжело падает – шлеп, и когда он принимается ее расстегивать, ты узнаешь свой кожаный саквояж. Он засовывает в него руку и вытаскивает оттуда туфли – твои красивые, начищенные до блеска коричневые оксфорды «Бруно Мальи»! Тень бросает их на пол, снова лезет в саквояж и вытаскивает, одну за другой, видеокассеты с оргией, которые ты опознаешь по почерку соблазнительной секретарши на ярлычках. Затем тень снова лезет внутрь, засовывает руку еще глубже, до самого двойного дна, вытаскивает два тома твоей исповеди, беленьких, перехваченных резинкой, и бросает их тебе на колени, семьсот с лишним страниц, приблизительно четверть миллиона слов, и ты поражен их весом, их плотностью, чудом их существования, добытого из ничего. Но это еще не все. Саквояж, похоже, бездонный! Тень вытаскивает самую прекрасную вещь, которую ты только видел за все время твоих лишений в «Райском саду»: сверкающую бутылку виски «Джек Дэниэлс»! Детка, любимая, а ну иди к папочке! И наконец, другой рукой он вынимает такой же сверкающий серебристый револьвер. Какое-то время ты, как загипнотизированный, смотришь, как свет отражается от этого револьвера. Но затем поднимаешь взгляд. Твои глаза привыкли к утреннему солнцу, и теперь ты ясно видишь лицо тени. Никакой это не отец, а самая теневая из всех теней, человек, который точно знает, чего ты хочешь, старый индокитайский ловкач.

Говорил я тебе никогда не предавать свои мысли бумаге, тупой ты ублюдок? – замечает Клод, одной рукой протягивая тебе святую воду, а другой целясь из револьвера в твое исколотившееся сердце. И сними ты уже эту дурацкую маску.

И ты до того рад, что сам не знаешь, смеяться тебе или плакать.

Благодарности

Я с огромным удовольствием освежил в памяти труды многих мыслителей – одни оказали на меня огромное влияние, другие вызвали желание с ними поспорить. Вот список авторов и работ, слова и идеи которых я так или иначе цитировал или обсуждал в этой книге: эссе «Преданность» Теодора Адорно, «Идеология и идеологические аппараты государства» Луи Альтюссера из сборника «Ленин и философия», «Второй пол» Симоны де Бовуар, статья «К критике насилия» Вальтера Беньямина, «Речь о колониализме» Эме Сезера и его пьеса «Буря», незабываемую постановку которой я однажды видел в Беркли, «Смех Медузы» Элен Сиксу, «Космополитизм и прощение» Жака Дерриды, «Весь мир голодных и рабов» и «Черная кожа, белые маски» Франца Фанона, «Тюремные тетради» Антонио Грамши, «Послание народам мира, отправленное на Конференцию трех континентов» Че Гевары, «Обвинительный акт против французской колонизации» Хо Ши Мина, «Силы ужаса: эссе об отвращении» Юлии Кристевой, «Тотальность и бесконечное» Эммануэля Левинаса, это его слова о том, что «рождение отдельного бытия из „ничто“, абсолютное начало для истории является событием абсурдным», я вложил в уста Кровному брату № 1, «Исповедь» Жан-Жака Руссо, «Экзистенциализм и человеческие эмоции» Жан-Поля Сартра и его же вступление к работе Фанона «Весь мир голодных и рабов» – и «Кандид» Вольтера, который здорово насмешил меня, когда я впервые прочел его еще в детстве.

В числе работ, посвященных тому, как жили вьетнамские иммигранты и беженцы, а также их французские потомки в Париже начала 80-х, мне особо хотелось бы отметить бесценный труд Жизель Буске «За бамбуковой изгородью. Влияние отечественной политики на вьетнамское сообщество в Париже» и образы, собранные в книге Le Paris Asie: 150 ans de présence asiatique dans la capitale (составители Паскаль Бланшо и Эрик Деру).

Кроме того, мне очень помогли представить себе, как именно Франция относилась к своим колониям, эссе и образы, собранные в книге Sexe, race & colonies: La domination des corps du XVe siècle à nos jour. За информацией о том, насколько Франция и ЦРУ были замешаны в производстве и торговле опиумом в Юго-Восточной Азии, я обратился к работе Альфреда Маккоя «Героиновая политика».

Несколько человек, живущих в Париже или так или иначе связанных с Францией, не пожалели времени, чтобы ответить на мои вопросы: Хоай Хыонг Обер-Нгуен, Доан Буй, Мириам Дао, Анна Мой, Нгуен Нят Куонг, Лим Бинь Луонг Нгуен, Абдалла Тая и Куок Данг Чан. Дык Ха Дуонг помог получить разрешение Union Générale des Vietnamiens de France на использование фотографии трех юношей в масках. Я также признателен Киори Миягава, Джордану Элгребли, Хуэ Тэм Уэбб Джемми и Лайле Лалами за то, что они читали черновики этого романа и отвечали на мои вопросы и о нем, и о жизни во Франции, и о французском к ней подходе. В США гастрономический критик Солей Хо отвела меня в экзотический ресторан «в азиатском стиле», который помог мне придумать бар «Опиум». Я также высоко ценю работу, которую проделали мои докторанты Ребека Парк и Дженни Хоанг и аспиранты Иветта Чуа, Айви Хон, Нина Ибрагим, Санджей Ли, Морган Майлендер, Кристина Нгуен, Томми Нгуен и Джордан Тринь. Они позволили мне сосредоточиться на написании романа, а редактура Нэнси Тэн и дополнительные корректуры, выполненные Кейт Астреллой и Алисией Бернс, помогли придать моей рукописи законченный облик. Разумеется, все ошибки, допущенные в этой книге, остаются исключительно на моей совести.

Стипендии, полученные мной от Фонда Макартуров и Фонда Гуггенхейма, невероятно помогли мне во время работы на книгой, равно как и исследовательская поддержка Южно-Калифорнийского университета и Дорнсайф-колледжа. Мои агенты Нэт Собел и Джудит Уэбер всегда помогали мне верным советом, и все сотрудники Sobel Weber Associates – в особенности Кристен Пайни и Адья Райт – значительно облегчили мне жизнь. Мне также повезло, что мои книги издает Grove Atlantic – идеальный для меня приют, и за это стоит благодарить Моргана Энтрекина и его талант руководителя, превосходное редакторское чутье Питера Блэкстока, а еще – Деб Сигер, Джона Марка Болинга, Джуди Хоттенсен, Элизабет Шмитц и Эмили Бернс, на чью поддержку всегда можно рассчитывать.

И конечно же, я хочу выразить глубокую любовь и преданность Лан Дуонг и нашим детям, Эллисон и Симоне.

Сноски

1

Вьетнамское ругательство, примерно означающее «пошел в жопу». (Здесь и далее – прим. перев.)

2

Перевод Д. Горбова и М. Розанова.

3

Вьетнамский Новый год по лунно-солнечному календарю.

4

Желтой в Китае и Вьетнаме называли популярную музыку, считая ее упаднической.

5

Кто был ничем, тот станет всем! (фр.)

6

Цит по: У. Уитмен. «Песня о себе» (из цикла «Листья травы»). Перевод К. Чуковского.

7

Имеется в виду Жорж Нгуен Ван Лок, французский актер вьетнамского происхождения, который был также и полицейским, – его называли le Chinois, несмотря на вьетнамское происхождение.

8

Здесь и далее книга цитируется в переводе Дмитрия Тимофеева по изданию: Ф. Фанон. Черная кожа, белые маски. Музей современного искусства «Гараж», М., 2022.

9

Здесь и далее цит. по изданию: Ю. Кристева. Силы ужаса: эссе об отвращении. СПб.: Алетейя, 2003.

10

Вьетнамская религия, возникшая в 1926 году, Виктор Гюго входит в пантеон ее святых.

11

Перевод Ф. Сологуба.

12

Расистские оскорбления: «чурка», «вонючий чурка» и «араб для галочки» – расистский стереотип «хорошего араба» (фр.).

13

Семьсот миллионов китайцев/ И я, и я, и я (фр.).

14

Двадцать два миллиона ублюдков/ И я, и я, и я (фр.).

15

Hammer – молоток (англ.).

16

Тридцать три миллиона ублюдков/ И я, и я, и я (фр.).

17

Сорок миллионов ублюдков/ И я, и я, и я (фр.).

18

Фронт национального освобождения (Front de libération nationale, FLN) – левая политическая партия Алжира, во время войны за независимость (1954–1962) возглавившая национально-радикальное движение против французского владычества.

19

Алжирские солдаты-мусульмане, сражавшиеся за независимость Алжира.

20

Цитаты из книги Франца Фанона «Весь мир голодных и рабов» приводятся в переводе Т. Давыдовой.

21

Речь идет о популярном вьетнамском певце Элвисе Фыонге и его хите «YÊU EM».

22

Цитата из работы Эммануэля Левинаса «Тотальность и бесконечное» приведена в переводе И. С. Вдовиной, Б. В. Дубина.

23

Цитата из книги Сартра «Бытие и ничто: опыт феноменологической онтологии» приведена в переводе В. Колядко.

24

Сынок! (вьет.)

25

Папочка! (вьет.)

26

Цитируется в переводе Д. Горбова.

Content

Вьет Тхань Нгуен
Преданный

Пролог. Мы

Часть первая. Я

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть вторая. И я

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть третья. Moi

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Часть четвертая. Vous

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Эпилог. Tu

Благодарности

Сноски