Шелби Ван Пелт

Необычайно умные создания

Анне

SHELBY VAN PELT

REMARKABLY BRIGHT CREATURES

Copyright © 2022 by Shelby Van Pelt

© Анна Гайденко, перевод, 2023

© Андрей Бондаренко, 2023

© “Фантом Пресс”, издание, 2023

1299-й день в неволе

Моя стихия – темнота.

Каждый вечер я жду щелчка выключателя, который гасит лампы на потолке, так что остается только подсветка главного аквариума. Не идеально, но очень даже неплохо.

Почти полная темнота, какая бывает в морских глубинах. Я жил там до того, как меня поймали и привезли сюда. Я уже не помню вольных холодных течений, но все еще чувствую их вкус. Темнота у меня в крови.

Кто я такой? – спросите вы. Я Марцелл, но мало кто зовет меня по имени. Как правило, большинство людей называют меня просто он. Например: “Вот же он, смотри, щупальца торчат из-за камня!”

Я гигантский осьминог. Так написано на табличке, которая висит на стене рядом с моим аквариумом.

Я знаю, о чем вы сейчас подумали. Да, я умею читать. Я умею много всего, о чем вы и не подозреваете.

В табличке указаны и другие сведения обо мне: размеры, предпочтительный рацион и территории, где я мог бы жить, если бы не попал сюда. Говорится здесь и о моей находчивости и высоком интеллекте, что для людей почему-то оказывается неожиданностью. Осьминоги – необычайно смышленые создания, сообщает табличка. Кроме того, она предупреждает людей о моих способностях к маскировке и советует приглядываться к аквариуму с особой тщательностью, поскольку я умею сливаться с песком.

На табличке не написано, что меня зовут Марцелл. Но человек по имени Терри, директор океанариума, иногда рассказывает об этом посетителям, которые собираются возле моего аквариума. “Видите его вон там, вдалеке? Это Марцелл. Он у нас особенный”.

Особенный. Что есть, то есть.

Имя для меня выбрала маленькая дочка Терри. Полностью оно звучит как Марцелл Маккальмарс. Да, очень несуразное имя. Многие люди из-за этого считают меня кальмаром – хуже оскорбления не придумать.

И как же вам меня называть? – спросите вы. Ну это вам решать. Вполне возможно, что вы тоже начнете говорить просто он, как и все остальные. Я надеюсь, что нет, но не буду держать на вас зла. В конце концов, вы всего лишь люди.

Я должен отметить, что наше знакомство может продлиться недолго. В табличке значится еще один факт – средняя продолжительность жизни гигантского осьминога. Четыре года.

Продолжительность моей жизни – четыре года, или 1460 дней.

Меня привезли сюда совсем еще молодым. Здесь я и умру, в этом самом аквариуме. До конца моего заключения остается от силы сто шестьдесят дней.

След в форме монеты

Това Салливан готовится к битве. Желтая резиновая перчатка пером канарейки выглядывает у нее из заднего кармана, когда она наклоняется, чтобы изучить своего врага.

Жвачка.

– Господи.

Она пытается поддеть плоский розоватый кругляш ручкой швабры. Поверхность кругляша покрыта грязными наслоениями рифленых следов от кроссовок.

Това никогда не понимала, зачем вообще нужны жвачки. И ведь люди постоянно их роняют где попало. Наверное, этот человек болтал без умолку и жвачка просто выпала у него изо рта вместе с потоком ненужных слов.

Она опять наклоняется и ковыряет край кругляша ногтем, но тот не желает отделяться от плитки. А все потому, что кто-то не смог пройти десять футов до мусорной корзины. Однажды, когда Эрик был маленьким, Това застала его за попыткой приклеить жвачку под стол в кафе. Больше она ему жвачек не покупала, хотя за тем, на что он тратил карманные деньги в подростковом возрасте, как и за многими другими вещами, проследить уже не могла.

Ей потребуется особое оружие. Зубило, пожалуй. Ничем из того, что лежит в ее тележке, жвачку не отковырнуть.

Когда Това распрямляется, у нее хрустит спина. Она идет в подсобку, и ее шаги эхом разносятся по пустому круговому коридору, привычно залитому мягким голубым светом. Конечно, никто не станет винить ее, если она просто поелозит шваброй по плитке со жвачкой. Никто не ждет, что в семьдесят лет она будет отскребать полы дочиста. Но надо же попытаться.

Кроме того, это хоть какое-то занятие.

* * *

Това – самая пожилая сотрудница океанариума Соуэлл-Бэй. Каждый вечер она моет полы, протирает стекла и выносит мусор. Каждые две недели она забирает из своего шкафчика в комнате отдыха расчетный листок. Четырнадцать долларов в час, после вычета налогов и отчислений.

Сложенные листки отправляются в старую коробку из-под обуви, стоящую на холодильнике. Деньги копятся на счете в Кредитно-сберегательном банке Соуэлл-Бэй, и она их не снимает.

Она идет в подсобку целеустремленным шагом, который в любом случае выглядел бы впечатляюще, но когда так ходит миниатюрная старушка со сгорбленной спиной и птичьими косточками, это особенно удивительно. Окно на крыше, озаренное яркими фонарями на старом паромном причале, заливает дождь. Серебряные капли соскальзывают по стеклу лентами, мерцающими под туманным небом. Все то и дело повторяют, какой ужасный выдался июнь. Тову серость не беспокоит, хотя было бы неплохо, если бы дождь прекратился и дал лужайке перед домом просохнуть. От влажной травы забивается газонокосилка.

Здание океанариума, по форме напоминающее пончик, с крышей-куполом, с главным аквариумом в центре и аквариумами поменьше вдоль стен, не слишком велико и не производит особого впечатления – и, пожалуй, подходит для Соуэлл-Бэй, который сам по себе невелик и не производит особого впечатления. Подсобка находится с противоположной стороны кольцевого коридора, на другом конце диаметра от того места, где произошло столкновение Товы со жвачкой. Белые кроссовки скрипят по чистому полу, оставляя на блестящей плитке тусклые следы. Разумеется, все придется мыть заново.

Она останавливается у неглубокой ниши с бронзовой статуей тихоокеанского морского льва в натуральную величину. Поблескивающие пятна потертостей на спине и на лысой голове, появившиеся за десятки лет, в течение которых дети гладили статую и залезали на нее, придают ей еще большую достоверность. Дома у Товы на каминной полке стоит фотография Эрика в возрасте лет одиннадцати или двенадцати – он сидит на морском льве верхом, улыбаясь во весь рот и подняв руку, как будто собирается бросить лассо. Морской ковбой.

Эта фотография – одна из последних, на которых он выглядит по-детски беззаботным. Това расставила фотографии Эрика в хронологическом порядке: вот из ребенка с беззубой улыбкой он превращается в привлекательного подростка в спортивной куртке с эмблемой школы, который уже вымахал выше отца. Вот прикалывает бутоньерку на платье девушки, с которой идет на осенний школьный бал. Вот он стоит на импровизированном подиуме на скалистом берегу темно-синего залива Пьюджет-Саунд, держа в руках кубок школьной регаты. Проходя мимо морского льва, Това касается его холодной головы и в очередной раз подавляет желание подумать о том, каким мог бы быть Эрик сейчас.

Но надо продолжать путь, и она идет дальше по тускло освещенному коридору. Перед аквариумом с синежаберниками она замедляет шаг.

– Добрый вечер, дорогие.

Следующие на очереди японские крабы.

– Здравствуйте, красавцы.

У остроносого малого бычка она спрашивает:

– Как поживаешь?

Угревидные зубатки Тове не по душе, но она кивает в знак приветствия. Нехорошо быть невежливой, хоть они и напоминают ей о фильмах ужасов по кабельному каналу, которые ее покойный муж Уилл любил смотреть среди ночи, когда тошнота от химиотерапии не давала ему спать. Из скалистой пещеры выползает самая большая зубатка, хмуро демонстрируя свой характерный неправильный прикус. Зазубренные клыки торчат из ее нижней челюсти, как иголки. Вид, мягко говоря, неприглядный. С другой стороны, разве внешность не обманчива? Това улыбается угревидной зубатке, хотя та никогда не смогла бы улыбнуться в ответ, даже если бы захотела, – с такой-то головой.

Следующий экспонат – любимец Товы. Она приближается к стеклу.

– Ну-с, сэр, и чем же вы сегодня занимались?

Обнаруживает она его не сразу: за камнем заметен краешек оранжевого щупальца. Его выдала мелкая оплошность – так случается с детьми во время игры в прятки. Например, когда из-за дивана торчит девичий хвостик или из-под кровати выглядывает нога в носке.

– Стесняешься?

Това отступает назад и ждет, но гигантский осьминог не шевелится. Она представляет дневных посетителей, которые стучат костяшками пальцев по стеклу, сердито фыркают и отходят, так ничего и не увидев. Люди разучились быть терпеливыми.

– Я тебя за это не виню. Там и правда уютно.

Щупальце дергается, но туловище так и не показывается.

* * *

Жвачка доблестно противостоит зубилу, но в конце концов отрывается от пола.

Това бросает засохший комок в мешок для мусора, и он соскальзывает в полиэтиленовое нутро с приятным шуршанием.

Това моет полы. Заново.

Мокрая плитка источает легкий запах уксуса с добавлением лимона. Это намного лучше, чем то кошмарное средство, которым они пользовались, когда Това только пришла сюда, – ярко-зеленое, обжигающее ноздри. Това сразу же выразила свой протест. Во-первых, от этой химии кружилась голова, во-вторых, на полу оставались некрасивые разводы. Но хуже всего, пожалуй, было то, что от нее пахло как в больничной палате Уилла, пахло болезнью Уилла, хотя об этом Това умолчала.

Все полки в подсобке были забиты этой зеленой гадостью, но Терри, директор океанариума, в конце концов пожал плечами и сказал, что Това может пользоваться какими угодно средствами, если будет покупать их сама. Разумеется, Това согласилась. Теперь каждый вечер она приносит бутыль уксуса и флакончик лимонного масла.

Пора собирать остальной мусор. Она опорожняет корзины в вестибюле и урну возле туалетов и переходит в комнату отдыха, где столешница вечно усыпана крошками. Хоть это и не входит в ее обязанности, поскольку об этом заботятся профессионалы из Элланда, которые приезжают раз в две недели, Това всегда протирает тряпкой низ старой кофеварки и забрызганные внутренности пахнущей спагетти микроволновки. Сегодня, впрочем, ее ждут проблемы посерьезнее: пустые коробки из-под еды навынос на полу. Три штуки.

– Как не стыдно, – с упреком говорит Това пустой комнате. Сначала жвачка, а теперь это.

Она поднимает коробки и бросает их в корзину, которая почему-то сдвинута на несколько футов в сторону. Высыпав содержимое корзины в мешок для мусора, она возвращает ее на прежнее место.

Рядом стоит небольшой обеденный столик. Това выравнивает стулья. А потом замечает это.

Там что-то есть. Под столом.

Буровато-оранжевый комок в самом углу. Свитер? Маккензи, приятная молодая женщина, которая работает в кассе, часто вешает свой свитер на стул и забывает про него. Това опускается на колени, собираясь достать его и отнести в шкафчик Маккензи. Но тут комок шевелится.

Шевелится щупальце.

– Боже милостивый!

Откуда-то из мясистой плоти появляется осьминожий глаз. Похожий на стеклянный шарик зрачок расширяется, потом его прикрывает веко. Взгляд укоризненный.

Това моргает, подозревая, что собственные глаза ее подводят. Как мог гигантский осьминог выбраться из аквариума?

Щупальце снова шевелится. Существо запуталось в клубке проводов. Сколько раз она проклинала эти провода! Вечно они не дают нормально мыть полы.

– Ты застрял, – шепчет она, и осьминог поднимает огромную вытянутую голову, с усилием пытаясь вытащить одно из щупалец, вокруг которого несколько раз обмотался тонкий провод для зарядки мобильного телефона. Он делает усилие, и шнур стягивается туже, спиралью впиваясь в плоть. У Эрика когда-то была такая игрушка из магазина товаров для розыгрышей. Маленький плетеный цилиндр, в который надо с обеих сторон вставить указательные пальцы, а потом попытаться вытащить их одновременно. Чем сильнее тянешь, тем туже делается цилиндр.

Това медленно пододвигается ближе. Осьминог шлепает одной из конечностей по линолеуму, как бы говоря: не подходи.

– Ладно, ладно, – бормочет Това, выбираясь из-под стола.

Она встает, включает верхний свет, который заливает комнату отдыха флуоресцентным сиянием, и снова опускается на колени, на этот раз медленнее. Но тут, как обычно, ее спина издает хруст.

Услышав этот звук, осьминог снова пытается вырваться и с неожиданной силой толкает один из стульев. Тот скользит через всю комнату и ударяется в стену.

Из-под стола поблескивает невероятно ясный глаз.

Преисполненная решимости, Това подползает ближе, пытаясь унять дрожь в руках. Сколько раз она проходила мимо таблички под аквариумом с гигантским осьминогом? Она не может припомнить, чтобы там говорилось, что осьминоги представляют серьезную угрозу для людей.

Их уже разделяет всего фут. Осьминог будто съежился, кожа его побледнела. Есть ли у осьминогов зубы?

– Дружок, – говорит она мягко. – Я сейчас просуну руку за тебя и отсоединю шнур.

Приглядевшись, она понимает, какой именно провод стал причиной его затруднительного положения. Дотянуться можно.

Глаз осьминога следит за каждым ее движением.

– Я не причиню тебе вреда, милый.

Свободное щупальце постукивает по полу, точно хвост домашней кошки.

Когда она выдергивает вилку, осьминог вздрагивает и подается назад. Това тоже вздрагивает. Она ждет, что он улизнет вдоль стены к двери, куда явно стремился и раньше.

Но вместо этого он придвигается ближе.

Одна из его конечностей рыжеватой змеей скользит к Тове. За считаные секунды обвивается вокруг ее предплечья, потом обхватывает локоть и плечо, будто лента с майского дерева. Това чувствует, как к ее коже цепляется каждая присоска. Она машинально пытается выдернуть руку, но осьминог сжимает ее так крепко, что становится почти неприятно. Правда, его причудливый глаз игриво поблескивает, как у шаловливого ребенка.

Пустые картонки из-под еды навынос. Сдвинутая мусорная корзина. Теперь все становится понятно.

И вдруг осьминог отпускает Тову. Она изумленно наблюдает, как он выбирается из комнаты отдыха, присасываясь к полу самой толстой частью каждой из восьми ног. Его мантия будто волочится за ним, кажется, что он выглядит еще бледнее и ползет с усилием. Това спешит за ним, но, когда она выходит в коридор, осьминога уже и след простыл.

Това проводит рукой по лицу. У нее что-то с головой. Да-да. Разве не так все начинается? С галлюцинаций об осьминоге.

Много лет назад она наблюдала, как у ее матери постепенно ускользает рассудок. Началось с того, что она стала забывчивой, знакомые имена и даты внезапно выпадали из головы. Но Това не забывает номера телефонов и не ловит себя на том, что роется в памяти в поисках имен. Она переводит взгляд на свою руку, которая вся в маленьких кружочках. Следы от присосок.

Не переставая недоумевать, она заканчивает вечерние дела и принимается за свой традиционный последний обход здания, чтобы пожелать его обитателям спокойной ночи.

– Спокойной ночи, синежаберники, угревидные зубатки, японские крабы, остроносый малый бычок. Спокойной ночи, анемоны, морские коньки, морские звезды.

За поворотом она продолжает:

– Спокойной ночи, тунец, камбала и скаты. Спокойной ночи, медузы и морские огурцы. Спокойной ночи, акулы, мои бедняжки.

Това всегда испытывает большое сочувствие к акулам, которые выписывают бесконечные круги в своем аквариуме. Она понимает, каково это – когда ты все время должен двигаться, иначе просто не сможешь дышать.

Вот и осьминог, снова спрятавшийся за своим камнем. На виду только кусочек его туловища. Окрас стал немного ярче по сравнению с тем, каким он был в комнате отдыха, но все еще бледнее обычного. Что ж, может, так ему и надо. Нечего было сбегать. Да и как он умудрился выбраться? Она вглядывается в рябь на поверхности воды, изучает стенки под бортиком, но на вид все в порядке.

– Безобразник, – говорит она, качая головой, и еще на минутку задерживается перед его аквариумом, прежде чем уйти.

* * *

Това нажимает на брелок, и желтый хэтчбек пиликает и мигает габаритными огнями – никак она к этому не привыкнет. Когда она только устроилась сюда на работу, подруги, которые в шутку называют себя Крючкотворщицами, любительницы совместных посиделок, убедили ее, что ей нужна новая машина. Они утверждали, что ездить поздно вечером на старом автомобиле небезопасно. Неделями зудели.

Иногда проще сдаться.

Как обычно, поставив бутыль с уксусом и флакончик с лимонным маслом в багажник, – сколько бы раз Терри ни говорил, что можно держать их в подсобке, никогда не знаешь, где еще могут пригодиться уксус с лимоном, – Това бросает взгляд на пирс. В этот поздний час там пусто, рыбаки давно ушли. Старый паромный причал напротив океанариума похож на какой-то обветшалый механизм. Подточенные водой сваи обросли морскими желудями. Во время прилива за их раковинки цепляются нити водорослей, а с отливом водоросли высыхают, превращаясь в черно-зеленый налет.

Това шагает по потемневшим деревянным доскам. Как и всегда, старая билетная касса находится ровно в тридцати восьми шагах от ее парковочного места.

Она еще раз оглядывается – нет ли поблизости случайных прохожих, не скрывается ли кто в длинных тенях. Прижимает руку к стеклянному окошку кассы, которое пересекает диагональная трещина, напоминающая старый шрам на чьей-то щеке.

Потом идет на пирс, к своей обычной скамейке. Та вся мокрая от соленых брызг и испещрена пятнами чаячьего помета. Това садится, закатывает рукав и разглядывает странные круглые отметины, надеясь, что они уже исчезли. Но они по-прежнему видны. Она проводит подушечкой пальца по самой большой из них, на внутренней стороне запястья. Пятно размером с серебряную монету в один доллар. Скоро ли оно сойдет? Останется ли синяк? Синяки у нее в последнее время появляются очень часто, и след уже приобрел бордовый оттенок, как кровавый волдырь. Может, он теперь вообще никогда не сойдет. Отметина в форме долларовой монетки.

Туман рассеялся, легкий ветерок сдул его от берега, унес к предгорьям. С южной стороны стоит на якоре грузовое судно, низко просевшее под тяжестью контейнеров, которые рядами составлены на палубе, точно детские кубики. Лунный свет мерцает в воде, покачивается на ее поверхности тысячью свечей. Това закрывает глаза, представляя, как он там, под этой гладью, зажигает свечи для нее. Эрик. Ее единственный сын.

1300-й день в неволе

Крабы, моллюски, креветки, гребешки, сердцевидки, морские ушки, рыба, икра. Согласно табличке рядом с моим аквариумом, таков рацион гигантского осьминога.

В море, судя по всему, роскошный шведский стол. Все эти деликатесы можно попробовать бесплатно.

А что мне предлагают здесь? Макрель, палтуса и – главным образом – сельдь. Сельдь, опять сельдь, очень много сельди. Мерзкие создания, отвратительные рыбины. Уверен, что причина их изобилия заключается в дешевизне. Акул в главном аквариуме вознаграждают за тупость свежим морским окунем, а мне дают размороженную селедку. Иногда даже не до конца размороженную. Вот поэтому-то я и вынужден брать дело в свои щупальца, когда меня влечет восхитительная текстура свежей устрицы, когда тянет ощутить, как под моим острым клювом ломается панцирь краба, когда манит сладкая, упругая мякоть морского огурца.

Иногда тюремщики бросают мне гребешок-другой, пытаясь меня подкупить, чтобы я не сопротивлялся при медицинском обследовании или сыграл в какую-нибудь из их игр. А время от времени Терри подкидывает мне пару мидий просто так.

Конечно, я много раз пробовал крабов, моллюсков, креветок, сердцевидок и морские ушки. Мне просто приходится добывать их самостоятельно, когда океанариум закрывается для посетителей. Икра – идеальная закуска как с точки зрения гастрономического удовольствия, так и с точки зрения питательной ценности.

Здесь можно было бы составить третий список, который состоял бы из того, что люди требуют им купить, но что большинство разумных существ сочли бы совершенно непригодным к употреблению. Например, все содержимое торгового автомата в вестибюле.

Но сегодня вечером меня привлек другой запах. Сладкий, солоноватый, пикантный. Я обнаружил источник запаха в корзине для мусора: остатки еды прятались в хлипком белом контейнере.

Что бы это ни было, это было восхитительно. Но если бы мне не повезло, я мог бы погибнуть.

Уборщица. Она меня спасла.

Фирменное печенье

Когда-то Крючкотворщиц было семь. Теперь их четыре. Каждый год за столом появляется еще одно пустое место.

– Ну ничего себе, Това!

Мэри Энн Минетти с изумлением смотрит на руку Товы и ставит на обеденный стол заварочный чайник. Он укутан в вязаный желтый чехол, который, скорее всего, кто-то из них связал еще в те давнишние времена, когда Крючкотворщицы на своих еженедельных встречах действительно занимались вязанием. Чехол сочетается с украшенной стразами желтой заколкой на виске Мэри Энн, которая удерживает ее рыжеватые кудряшки.

Пока Това наливает себе чаю, Дженис Ким разглядывает ее руку.

– Может, аллергия?

Пар от улуна затуманивает ее круглые очки, и она снимает их и протирает краем футболки, которая, как подозревает Това, принадлежит ее сыну Тимоти: эта футболка велика Дженис как минимум на три размера, и вдобавок на ней логотип корейского торгового центра в Сиэтле, где Тимоти несколько лет назад вложил деньги в ресторан.

– Это пятнышко? – говорит Това, одергивая рукав свитера. – Да это ерунда.

– Сходила бы ты провериться.

Барб Вандерхуф кладет себе в чай третий кусочек сахара. Ее короткие седые волосы уложены с помощью геля и стоят торчком, как иголки, – в последнее время это одна из ее любимых причесок. Представ в новом образе впервые, она пошутила, что таким колючкам, как она, только колючки и подобают, и Крючкотворщицы рассмеялись. Уже в который раз Това думает, каково будет ткнуть пальцем в одну из иголок на голове подруги. Интересно, уколет ли ее прядка, как морской еж в океанариуме, или скукожится от прикосновения?

– Это ерунда, – повторяет Това. Мочки ее ушей теплеют.

– Я хочу тебе кое-что сказать. – Барб отхлебывает чаю и продолжает: – Ты же знаешь мою Энди? У нее появилась такая сыпь в прошлом году, когда она приезжала на Пасху. Заметь, сама я ее не видела, она была, скажем так, в деликатном месте, если ты понимаешь, о чем я, но это не та сыпь, какая бывает от неприличного поведения, заметь. Нет, просто сыпь. В общем, я сказала, что ей надо сходить к моему дерматологу. Он замечательный. Но моя Энди упрямая как баран, ты же знаешь. И эта сыпь становилась все хуже, и…

Дженис перебивает Барб:

– Това, хочешь, Питер кого-нибудь порекомендует?

Муж Дженис, доктор Питер Ким, уже на пенсии, но у него хорошие связи в медицинских кругах.

– Мне не нужен врач. – Това заставляет себя слабо улыбнуться. – Это просто мелкое происшествие на работе.

– На работе!

– Происшествие!

– Что случилось?

Това делает глубокий вдох. Она все еще чувствует, как щупальце обвивается вокруг ее руки. За ночь пятна побледнели, но все равно настолько темные, что бросаются в глаза. Она снова дергает рукав.

Рассказать им?

– Проявила неосторожность во время уборки, – наконец говорит она.

Три пары глаз за столом смотрят на нее недоверчиво.

Мэри Энн вытирает воображаемое пятно со столешницы одним из кухонных полотенец.

– Ох уж эта твоя работа, Това! В прошлый раз, когда я была в океанариуме, я чуть с обедом не распрощалась из-за жуткой вони. И как ты это терпишь?

Това берет шоколадное печенье с блюда, которое Мэри Энн заблаговременно поставила на стол. К приходу подруг Мэри Энн разогревает печенье в духовке. Она всегда заявляет, что к чаю обязательно должно быть что-нибудь приготовленное своими руками. Пачку печенья Мэри Энн купила в “Шоп-Уэй”. Все Крючкотворщицы это знают.

– Это же просто помойка. Конечно, там воняет, – говорит Дженис. – Но и правда, Това, у тебя все хорошо? Физический труд – в нашем-то возрасте! Сдалась же тебе эта работа.

Барб скрещивает руки на груди.

– Я некоторое время работала в церкви Святой Анны после смерти Рика. Чтобы время скоротать. И знаете, мне предложили руководящую должность.

– Бумажки перебирать, – бурчит Мэри Энн. – Ты перебирала бумажки.

– И уволилась, потому что они не смогли организовать все так, как хотелось тебе, – говорит Дженис сухо. – Но суть в том, что ты не стояла на четвереньках и не драила полы.

Мэри Энн склоняется к Тове:

– Това, я надеюсь, ты понимаешь, что если тебе нужна помощь…

– Помощь?

– Да, помощь. Я не знаю, как Уилл распоряжался вашими финансами.

Това напрягается.

– Спасибо, но у меня нет в этом необходимости.

– А если появится? – Губы Мэри Энн сжимаются.

– Не появится, – тихо отвечает Това.

И это правда. Средств на банковском счете Товы в несколько раз больше той суммы, которая покроет ее скромные потребности. Она не нуждается в благотворительности ни от Мэри Энн, ни от кого другого. Да и как их вообще угораздило поднять эту тему – а все из-за нескольких отметин на руке.

Выйдя из-за стола, Това отставляет чашку и опирается на кухонную стойку. Окно над раковиной выходит в сад Мэри Энн, где под низким серым небом ежатся кусты рододендрона. Нежные пурпурные лепестки будто дрожат, когда ветерок треплет ветви, и Това жалеет, что не может спрятать их обратно в бутоны. Воздух для середины июня не по сезону прохладный. Лето в этом году явно не торопится.

На подоконнике у Мэри Энн целая коллекция религиозной атрибутики: стеклянные ангелочки с умильными лицами, свечи, маленькая армия блестящих серебряных крестов разных размеров, выстроенных в ряд, как солдаты. Мэри Энн, видимо, начищает их каждый день, чтобы они всегда сияли.

Дженис кладет руку ей на плечо:

– Това? Прием-прием?

Това не может сдержать улыбку. Интонация Дженис наводит на мысль, что та снова увлеклась ситкомами.

– Не сердись, пожалуйста. Мэри Энн ничего такого не имела в виду. Мы просто беспокоимся.

– Спасибо, но у меня все хорошо. – Това похлопывает Дженис по руке.

Дженис вздергивает аккуратно выщипанную бровь и подталкивает Тову обратно к столу. Она явно понимает, что Това решительно не хочет больше это обсуждать, и поэтому выбирает самую очевидную тему для разговора.

– Ну, Барб, что нового у девочек?

– О, я еще не говорила? – Барб театрально набирает в грудь воздуха. Никому никогда не приходилось дважды просить Барб рассказать о жизни ее дочерей и внучек. – Энди должна была привезти девочек на летние каникулы. Но возникла одна загвоздка. Именно так она и выразилась: загвоздка.

Дженис протирает очки одной из вышитых салфеток Мэри Энн.

– Да?

– Они не приезжали с прошлого Дня благодарения! На Рождество они с Марком повезли детей в Лас-Вегас. Вы представляете? Кто проводит праздники в Лас-Вегасе? – Барб произносит обе части названия, Лас и Вегас, с таким нажимом и презрением, с каким другой мог бы сказать “прокисшее молоко”.

Дженис и Мэри Энн качают головами, а Това берет еще одно печенье. Все три женщины сочувственно кивают, когда Барб начинает рассказ о дочери и ее семье, которые вообще-то живут в двух часах езды отсюда, в Сиэтле, но вполне можно подумать, что в другом полушарии, судя по тому, как редко Барб, по ее словам, с ними видится.

– Я сказала им, что очень надеюсь скоро обнять внучат. Одному Господу известно, как долго я пробуду на этом свете.

Дженис вздыхает:

– Прекрати, Барб.

– Извините, я на минутку. – Стул Товы скрипит по линолеуму. Направляясь в уборную, она слышит, как подруги шепотом упрекают Барб.

* * *

Как можно понять из названия, Крючкотворщицы изначально были членами клуба любителей вязания. Тридцать лет назад несколько женщин из Соуэлл-Бэй впервые встретились, чтобы обменяться пряжей. В конце концов эти встречи стали для них убежищем, способом вырваться из осиротевших домов, заполнить горько-сладкие пустоты, которые остались после детей, которые выросли и зажили своей жизнью. Главным образом по этой причине Това сперва не хотела к ним присоединяться. В ее пустоте не было сладости, только горечь; к тому времени прошло пять лет, как не стало Эрика. Какой свежей ощущалась тогда эта рана, как мало требовалось, чтобы сорвать коросту и снова выступила кровь.

Кран в уборной Мэри Энн пищит, когда Това открывает его. Жалобы подруг не сильно изменились за эти годы. Раньше они сетовали на то, что до университета очень далеко ехать и что звонят им только по воскресеньям днем. Теперь сетуют на внуков и правнуков. Эти женщины всегда гордо выставляли материнство напоказ, но Това прячет свое внутри, глубоко в животе, как пулю от застарелой раны. Оно только ее.

За несколько дней до исчезновения Эрика Това испекла на его восемнадцатилетие миндальный торт. После этого в доме еще не один день пахло марципаном. Она до сих пор помнит, как этот запах стоял у нее на кухне, будто гость-невежа, который не знает, когда пора уходить.

Сначала исчезновение Эрика сочли побегом. Последним, кто его видел, был один из матросов, работавших на пароме, который в одиннадцать часов отходил в южном направлении, – последнем пароме в тот вечер – и этот матрос не сообщил ничего необычного. После отправления парома Эрик должен был запереть билетную кассу, что он всегда прилежно и делал. Эрик очень радовался, что ему доверили ключ, хотя, в конце концов, это была всего лишь летняя подработка. Шериф сказал, что кассу нашли незапертой, но все наличные были на месте. Рюкзак Эрика обнаружился под стулом, там же лежали его кассетный плеер, наушники и даже кошелек. Сначала шериф предположил, что Эрик мог куда-то отойти и собирался вернуться, потом они решили, что тут имел место какой-то злой умысел, но и эту версию в итоге исключили.

Зачем выходить из кассы одному, когда он на дежурстве? Това так этого и не поняла. Уилл всегда придерживался теории, что тут замешана девушка, но никаких следов девушки – или парня, если уж на то пошло, – так и не нашли. Друзья Эрика уверяли, что он ни с кем не встречался. Уверяли, что если бы встречался, то об этом узнали бы все. Эрик был популярен.

Неделю спустя нашли лодку – старую ржавую яхту “Сан Кэт”, пропажи которой с крошечной пристани, когда-то соседствовавшей с паромным причалом, никто сразу и не заметил. Лодку вынесло на берег с перерезанным якорным канатом. На руле обнаружились отпечатки Эрика. Улик мало, но все указывает на то, что мальчик покончил с собой, сказал шериф.

Сказали соседи.

Сказали в газетах.

Все так сказали.

Това никогда в это не верила. Ни минуты.

Она вытирает лицо насухо и моргает, глядя на свое отражение в зеркале уборной. Крючкотворщицы были ее подругами много лет, а иногда ей все еще кажется, что она деталь пазла, которая по ошибке попала не в ту картинку.

* * *

Това берет чашку из раковины, наливает себе немного свежего улуна, возвращается к своему стулу и к разговору. Обсуждают соседа Мэри Энн, который подает в суд на своего ортопеда после неудачной операции. Все соглашаются, что врач должен понести ответственность. Потом наступает черед воркования над фотографиями маленького йоркширского терьера Дженис, Роло, который часто является на собрания Крючкотворщиц в сумочке Дженис. Сегодня Роло остался дома с несварением желудка.

– Бедный Роло, – говорит Мэри Энн. – Ты думаешь, он съел что-то не то?

– Перестала бы ты кормить собаку человеческой едой, – говорит Барб. – Рик то и дело давал нашему Салли объедки со стола у меня за спиной. Но я каждый раз догадывалась. До чего вонючее у него было говно!

– Барбара! – восклицает Мэри Энн, округляя глаза. Дженис и Това смеются.

– Ну уж простите за выражение, но разило от этой собаки на всю комнату. Пусть земля ей будет пухом. – Барб складывает ладони, как в молитве.

Това знает, как нежно Барб любила своего золотистого ретривера Салли. Может, даже больше, чем покойного мужа Рика. И в прошлом году, всего за несколько месяцев, она потеряла их обоих. Това иногда думает, уж не лучше ли, когда трагедии в жизни идут одна за другой, чтобы все отболело сразу. Покончить со всем одним выстрелом. Това знает, что и в глубинах отчаяния есть дно. Как только душа пропитывается горем насквозь, все остальное просто переливается через край, стекает с нее, как кленовый сироп с утренних панкейков по субботам, когда Эрику разрешали поливать их самому.

В три часа дня, когда Крючкотворщицы забирают свои кофты и сумочки, висящие на спинках стульев, Мэри Энн отводит Тову в сторонку:

– Пожалуйста, дай знать, если понадобится помощь.

Мэри Энн сжимает руку Товы, и ее оливковая кожа итальянки выглядит куда более свежей и подтянутой. Скандинавские гены Товы, такие щедрые в юности, с возрастом обернулись против нее. К сорока годам волосы цвета кукурузных волокон поседели. К пятидесяти морщины на лице стали казаться высеченными в глине. Теперь она иногда мельком видит в витрине магазина собственное отражение и замечает, как начали сутулиться плечи. Она не верит, что это тело и правда принадлежит ей.

– Уверяю тебя, не нужна мне помощь.

– Если работа станет тебе не по силам, ты уйдешь. Правда же?

– Конечно.

– Хорошо. – По лицу Мэри Энн видно, что ее это не убедило.

– Спасибо за чай, Мэри Энн. – Това надевает кофту и улыбается всей компании. – Чудесно было, как всегда.

* * *

Това похлопывает по приборной панели и нажимает на газ, заставляя хэтчбек еще раз переключиться на более низкую передачу. Машина со стоном взбирается в гору.

Дом Мэри Энн расположен на дне широкой долины, где когда-то не было ничего, кроме полей нарциссов. Това помнит, как проезжала по этим полям, когда была маленькой, устроившись бок о бок со старшим братом Ларсом на заднем сиденье семейного “паккарда”. Папа сидел за рулем, мама рядом с ним, опустив стекло и прижимая шарфик подбородком, чтобы не улетел. Това тоже открывала окно и, насколько могла, высовывала голову наружу. В долине сладковато пахло навозом. Миллионы желтых головок в шляпках сливались в целое солнечное море.

Теперь здесь раскинулся пригород. Каждые пару лет в округе начинается большая суматоха: жители требуют перестроить дорогу, идущую вверх по склону. Мэри Энн всегда пишет письма в совет. Подъем слишком крутой, твердит она, опасность оползней слишком большая.

– Для нас не слишком крутой, – говорит Това, когда хэтчбек переваливает через гребень.

По эту сторону холма на воде ослепительно сверкает пятно солнечного света, пробивающегося сквозь брешь в облаках. Потом, словно марионетку дернули за ниточки, брешь расширяется, заливая Пьюджет-Саунд сиянием.

– Ну и ну, – говорит Това и опускает щиток. Щурясь, она поворачивает направо на Саунд-Вью-драйв, которая проходит вдоль холмов над водой. К дому.

Наконец-то солнце! Давно пора обрезать отцветшие астры, но последние недели погода, не по сезону холодная и дождливая даже для северо-западного тихоокеанского побережья, не вызывала большого желания поработать в саду. При мысли о том, чтобы заняться чем-то полезным, Това сильнее давит на газ. Может, успеет разделаться с клумбой до ужина.

По пути на задний двор она торопливо проходит через весь дом, чтобы налить себе стакан воды, и останавливается нажать мигающую красную кнопку автоответчика. Память этого устройства постоянно набита чепухой, ей все время пытаются что-нибудь продать, но она всегда первым делом стирает сообщения. Как вообще можно жить, когда где-то на заднем плане мигает красная лампочка?

Первая запись: кто-то собирает пожертвования. Удалить.

Второе сообщение явно от мошенников. Неужели кто-то настолько глуп, что будет перезванивать и называть номер своего банковского счета? Удалить.

Третье сообщение явно записалось по ошибке. Приглушенные голоса, потом щелчок. Звонок попой, как выражается Дженис Ким. Вот чем грозит нелепая мода держать телефон в кармане. Удалить.

Четвертое сообщение начинается с долгого молчания. Палец Товы уже зависает над кнопкой удаления, когда раздается женский голос.

– Това Салливан? – Женщина делает паузу. – Это Морин Кокран. Из Центра комплексного ухода “Чартер-Виллидж”.

Стакан Товы, звякнув, ударяется о стойку.

– Боюсь, у меня плохие новости…

С резким щелчком Това нажимает на кнопку, чтобы заставить автоответчик замолчать. Ей больше не нужно ничего слышать. Этого сообщения она ждала довольно долго.

Ее брат Ларс.

1301-й день в неволе

Вот как я это делаю.

В стеклянной крышке моего аквариума есть отверстие для помпы. Между кожухом помпы и стеклом есть зазор, достаточно широкий, чтобы я мог просунуть в него кончик щупальца и открутить кожух. Помпа оказывается внутри аквариума, и за ней открывается проем. Он невелик. Шириной в два-три человеческих пальца.

Вы скажете: “Но это же очень мало! А ты огромный!”

Это правда, но мне нетрудно изменить форму туловища, чтобы просочиться через отверстие. Это самая легкая часть.

Я соскальзываю по стеклу в насосную за аквариумом. Теперь начинаются трудности. Можно сказать, время поджимает. После того как я выберусь из аквариума, в воду мне нужно вернуться в течение восемнадцати минут, иначе наступят Последствия. Восемнадцать минут – вот сколько я могу продержаться без воды. Этого факта, конечно, на табличке у моего аквариума нет. Я сам это вычислил.

Оказавшись на холодном полу, я должен решить, оставаться ли мне в насосной или взломать дверь. Каждый вариант имеет свои достоинства и издержки.

Если я выбираю остаться в насосной, отсюда легко добраться до ближайших к моему аквариумов. Увы, их привлекательность ограничена. Угревидные зубатки совсем не вариант по вполне очевидным причинам. Ну и зубищи! Тихоокеанская морская крапива слишком острая, желтобрюхие немертины не жуются. Вкус мидий меня не вдохновляет, зато морские огурцы – настоящее лакомство, но тут приходится проявлять выдержку. Если я съем больше чем пару штук, я рискую привлечь внимание Терри.

С другой стороны, если я решаю взломать дверь, мне открывается доступ в коридор и главный аквариум. Меню там посолиднее. Но за это приходится платить: во-первых, я вынужден потратить несколько минут на то, чтобы открыть дверь. Во-вторых, поскольку дверь тяжелая и сама по себе не держится, у меня уходит еще несколько минут, чтобы снова открыть ее и попасть обратно.

“Так почему бы не подпереть ее?”

Конечно.

Однажды я так и сделал. Подпер дверь табуреткой, стоящей у моего аквариума. Воспользовавшись лишними минутами свободы, я опустошил ведро с кусками свежего палтуса, которое Терри оставил под шлюзовой камерой главного аквариума. (Скорее всего, палтус должен был стать завтраком для акул на следующее утро. Но эти безмозглые акулы дня от ночи не отличат. Ни о чем не жалею.)

Пока я тешил себя такой иллюзией досуга, вечер был почти приятным. Пожалуй, с самого попадания в неволю я не проводил время лучше. Но по возвращении я обнаружил то, чего по сей день не могу понять, – каким-то хитрым образом табуретка не удержала дверь.

Вывод: подпертой двери доверять нельзя.

К тому времени, когда я смог открыть дверь, я почти выбился из сил. Последствия ощущались уже в полной мере.

Мои конечности шевелились едва-едва, зрение затуманилось. Мантия отяжелела и липла к полу. Сквозь пелену я видел, что мое туловище побледнело до однотонного коричневато-серого цвета.

На обратном пути пол в насосной больше не казался холодным. Температура поверхностей перестала ощущаться совсем. Каким-то образом неуклюжие присоски все же втащили меня наверх по стеклу.

Я просунул щупальца и мантию в проем. Остановился, зависнув над поверхностью воды. Щупальца полностью онемели, лишившись чувствительности.

На мгновение я задумался. Ничего – это тоже что-то. Что может лежать по ту сторону жизни?

Когда вода приняла меня, я пришел в себя. Зрение восстановилось, и я различил знакомые очертания аквариума. Я обвил щупальце вокруг помпы и водворил ее на место, закрыв дыру. Пока я возился, прикручивая кожух, ко мне вернулся мой обычный цвет. Мантия расправилась в холодной воде, когда я заскользил, сильный и быстрый, к своему убежищу за камнем. Живот, до отвала набитый палтусом, приятно ныл.

Я отдыхал у себя в убежище, и три моих сердца колотились. Монотонный стук тупого облегчения. Низменный инстинкт, пробужденный неожиданной победой над смертью. Полагаю, что именно так чувствует себя моллюск, зарывшийся в песок прямо у меня под клювом. Я перехитрил судьбу, как могли бы сказать вы, люди.

Последствия. Это не единственный раз, когда я испытал их на себе. Были и другие случаи, когда я расширял границы своей свободы. Но больше я уже не пытался подпереть дверь в расчете на несколько лишних минут.

Конечно, мне не нужно объяснять, что Терри не знает об этом проеме. Никто, кроме меня, не знает об этом проеме. И поскольку хотелось бы, чтобы так оно было и впредь, я буду очень благодарен вам за молчание.

Вы спросили. Я ответил.

Вот как я это делаю.

Любовные похождения в парке трейлеров “Велина”

Кэмерон Кассмор моргает, пытаясь защититься от безжалостного солнца, бьющего в лобовое стекло. Нужно было брать темные очки. Суббота, девять утра, и надо же тащиться с бодуна в “Велину” в такую несусветную рань… тьфу. Сушняк дикий, и Кэмерон вынимает из подстаканника в пикапе Брэда открытую банку и делает глоток. Какой-то мерзкий энергетик. Он с отвращением сплевывает в открытое окно и вытирает рот рукавом рубашки, потом сминает банку и бросает ее на пустое пассажирское сиденье.

– Что-что? С чем разобраться? – Брэд поморгал мутными слезящимися глазами, когда Кэмерон попросил одолжить ему машину.

После вчерашнего суперского авангард-метал-концерта “Мотыльковой колбасы” в пивной “Деллз” Кэмерон завалился на ночь к Брэду и Элизабет и заснул у них на диване.

– С клематисом, – сказал Кэмерон.

Судя по звонку паникующей тети Джин, похоже было, что этот мудила хозяин опять докопался до ее цветов. В прошлый раз кончилось тем, что он пригрозил выселить ее из-за этого вьюнка.

– Что за фигня такая – клематис? – Брэд неуверенно улыбнулся. – Звучит прямо-таки непристойно.

– Это растение, придурок. – Кэмерон не потрудился пояснить, что это цветущий и вьющийся многолетник семейства лютиковые. Происходит из Китая и Японии, завезен в Западную Европу в Викторианскую эпоху и ценится за способность оплетать шпалеры.

Почему он помнит всю эту ерунду? Вот бы можно было вышвырнуть из головы весь этот мусор бесполезных сведений. Свернув на шоссе, ведущее к парку трейлеров, где живет тетя Джин, и набирая скорость, Кэмерон опускает все окна и закуривает сигарету; в последнее время он делает это только в тех случаях, когда ему погано, а сегодня утром ему просто поганее некуда. Дым выплывает из окна и растворяется над плоскими, пыльными сельскохозяйственными угодьями долины Мерсед.

* * *

В саду тети Джин на ветру качаются маргаритки. Еще у нее есть какой-то огромный куст, весь в белых цветах, что-то похожее на мерцающую вуаль, и фонтанчик, который, как Кэмерон знает, работает от шести пальчиковых батареек, потому что она просит его помочь ей их поменять чуть ли не каждый раз, когда он приезжает.

И лягушки. Здесь повсюду лягушки. Маленькие бетонные статуэтки лягушек, все в трещинах, из которых растет мох, цветочные горшки с лягушками, висящий на ржавом металлическом крюке звездно-полосатый ветроуказатель, на котором сидят три ухмыляющиеся лягушки, патриотически разодетые в красный, белый и синий.

Летние лягушки.

Если бы в парке трейлеров “Велина” вручали приз за лучший сад, тетя Джин явно нацелилась бы на него. И победила бы. Но самое удивительное – это резкий контраст между ее идеальным садом и домом, где, как знает Кэмерон, творится настоящий кошмар.

Ступеньки скрипят под его рабочими ботинками. Из ручки сетчатой двери торчит клочок бумаги. Он приподнимает краешек: флаер чемпионата по бинго в парке “Велина”. Господи. Он комкает его и засовывает в карман. Не может быть, чтобы тетя Джин ходила на эти идиотские соревнования. В этом месте отвратительно все. Даже название. “Велина”. По-гавайски это “добро пожаловать”. Только вот здесь, конечно, нихрена не Гавайи.

Он собирается нажать на дверной звонок, который, разумеется, сделан в форме лягушки, но тут из-за дома доносятся крики.

– Если бы эта старая карга Сисси Бейкер не лезла не в свое дело, никому бы и в голову такая чушь не пришла! – Голос тети Джин сочится угрозой, и Кэмерон представляет, как она стоит в своей любимой серой толстовке, нахмурившись и уперев руки в бочкообразные бедра. Он не может удержаться от улыбки, пока идет вдоль дома.

– Джин, пожалуйста, постарайся вникнуть. – Голос у хозяина тихий, тон покровительственный. Джимми Дельмонико. Первоклассный засранец, что есть, то есть. – Других жителей вовсе не радует перспектива наткнуться на змею. Ты же это понимаешь, правда?

– Нету там никаких змей! И ты вообще кто, чтобы указывать мне, что делать с моим кустом?

– Существуют правила, Джин.

Кэмерон торопливо выходит на задний двор. Дельмонико свирепо смотрит на раскрасневшуюся тетю Джин: она действительно в той самой серой толстовке. В руках тетя Джин сжимает пучок толстых глянцевитых плетей, увивающих шпалеру, которая прикреплена к обитой сайдингом задней стене дома. Рядом прислонена трость, наконечником ей служит выцветший зеленый теннисный мячик.

– Кэмми!

Тетя Джин – единственный человек на планете, которому можно так его называть.

Он быстро подходит к ней и улыбается, когда она торопливо его обнимает. От нее, как обычно, пахнет старым кофе. Потом он с каменным лицом поворачивается к Дельмонико и спрашивает:

– В чем дело?

Тетя Джин хватает трость и обвиняюще тычет ею в хозяина.

– Кэмми, скажи ему, что нету у меня в клематисе змей! Он хочет, чтоб я его срезала. А все потому, что Сисси Бейкер якобы что-то там углядела. Все знают, что эта старая грымза почти ничего не видит.

– Вы же слышали. Нет там змей, – твердо говорит Кэмерон, кивнув в сторону плетей, которые с его последнего визита разрослись густо и пышно. Сколько времени прошло? Месяц?

Дельмонико щиплет себя за переносицу.

– Я тоже рад тебя видеть, Кэмерон.

– А я-то как рад.

– Послушайте, так сказано в уставе парка “Велина”, – со вздохом говорит Дельмонико. – Когда житель подает жалобу, я обязан провести расследование. А миссис Бейкер сказала, что видела змею. Сказала, что видела прямо вон в том растении мигающие желтые глаза.

Кэмерон усмехается:

– Ясно же, что она врет.

– Ясно же, – вторит тетя Джин, но косится на него озадаченно.

– Вот как? – Дельмонико скрещивает руки на груди. – Миссис Бейкер живет здесь уже много лет.

– Сисси Бейкер брешет как сивый мерин.

– Кэмми! – Тетя Джин шлепает его по руке, упрекая за грубость. Уж кому-кому бы возмущаться, но не женщине, которая учила его говорить: “А – алкаш, Б – болван”, когда он осваивал алфавит.

– Простите? – Дельмонико спускает очки на нос.

– Змеи не могут моргать. – Кэмерон закатывает глаза. – Не могут. У них нет век. Сами проверьте.

Хозяин открывает рот, потом резко его захлопывает.

– Дело закрыто. Нет тут змей.

Кэмерон тоже скрещивает на груди руки, которые как минимум вдвое больше в обхвате, чем у Дельмонико. Последний день бицепсов в спортзале удался.

Дельмонико выглядит так, словно предпочел бы сейчас уйти. Изучая собственные ботинки, он бурчит:

– Даже если это правда, про змей и веки… есть постановления. Вините администрацию округа, если хотите, но когда кто-то сообщает, что на моей территории завелись вредители…

– Я же сказала, нету тут змей! – Тетя Джин вскидывает руки. Трость падает на траву. – Ты слышал моего племянника. Нету век! Знаешь, в чем тут дело? Сисси Бейкер завидует моему саду.

– Ну-ну, Джин. – Дельмонико успокаивающе поднимает ладонь. – Все знают, что у тебя прекрасный сад.

– Сисси Бейкер врет и вообще слепая!

– Как бы то ни было, существуют правила. Если возникает опасная ситуация…

Кэмерон делает шаг к нему.

– Не думаю, что кто-то хочет, чтобы возникла опасная ситуация. – Он, в общем-то, блефует. Драться он ненавидит. Но этому замухрышке необязательно знать.

С почти комично перепуганным видом Дельмонико похлопывает себя по карману и демонстративно вытаскивает телефон.

– Ой, извини. Я должен ответить.

Кэмерон фыркает. Старый добрый трюк со звонком. Вот же говнюк.

– Просто подстриги его немножко, ладно, Джин? – кричит Дельмонико через плечо, спускаясь по хрустящей гравием тропинке к дороге.

* * *

Кэмерон тратит почти целый час на то, чтобы, балансируя на стремянке, подрезать клематис так, как этого требует придирчивая тетя Джин. “Еще чуть-чуть вон там. Нет, не так сильно! Теперь обрежь слева. Я имела в виду справа. Нет, слева”. Внизу тетя Джин собирает срезанные побеги и лиловые цветы в мешок для мусора.

– А насчет змей это правда, Кэмми?

– Конечно. – Он спускается вниз.

Тетя Джин хмурится.

– Значит, у меня в клематисе точно нет змей?

Кэмерон смотрит на нее искоса, стаскивая рукавицы.

– Ты видела змею у себя в клематисе?

– Э-э… нет.

– Ну вот тебе и ответ.

Тетя Джин улыбается, открывает заднюю дверь и кончиком трости сдвигает в сторону стопку газет.

– Посиди со мной немножко, детка. Хочешь кофе? Чай? Виски?

– Виски? Серьезно?

Еще даже десяти утра нет. У Кэмерона живот сводит при мысли о выпивке. Он подныривает под низкую притолоку, моргает, привыкая к тусклому свету, и облегченно вздыхает. Выглядит все плохо, конечно. Но не хуже, чем в прошлый раз. А то какое-то время казалось, что хлам плодится сам по себе, как стая озабоченных кроликов.

– Тогда просто кофе, – подмигивает она. – Стареешь, Кэмми. Раньше ты был повеселее!

Он ворчит, что прошлой ночью было слишком уж весело, и тетя Джин кивает в своей слегка насмешливой манере. Конечно, она видит, что утро у него началось хреново. Может, он и правда стареет. Тридцатник – это вам не сахар.

Она копается в свалке из коробок и бумаг на крошечной кухонной стойке в поисках кофеварки. Кэмерон берет книгу в мягкой обложке, лежащую на куче хлама, под которым почти погребен шаткий письменный столик с древним компьютером, гудящим откуда-то снизу. Романчик из разряда тех, где на обложках накачанные красавчики. Кэмерон бросает книгу обратно, и вся гора осыпается на ковер.

Когда у нее это началось? Коллекционирование, как она выражается. В его детстве она никогда не была такой. Иногда Кэмерон проезжает по их старому району в Модесто, мимо дома с двумя спальнями, где она его вырастила. В этом доме всегда было чисто. Несколько лет назад она продала его, чтобы оплатить счета за лечение. Оказывается, получить по голове на парковке пивной “Деллз”, причем не по своей вине, стоит целое состояние. Какие-то придурки, даже не местные, начали выяснять отношения, а тетя Джин просто пыталась их утихомирить. Она заработала удар кулаком в висок и рухнула на асфальт. Сильное сотрясение мозга, раздробленное бедро, месяцы физиотерапии и эрготерапии. Кэмерон бросил приличную работу в строительной компании, занимающейся восстановлением домов, где мог бы получить хорошую профессию, и все для того, чтобы ухаживать за ней, спать у нее на диване, напоминать ей принимать лекарства и возить ее в Стоктон к специалисту по черепно-мозговым травмам. Каждый день после обеда он встречал на крыльце почтальона, открывая дверь тихонько, чтобы она не заметила. Его жалкий сберегательный счет ненадолго отсрочил визит коллекторов.

Когда тетя Джин наконец продала дом, ей как раз исполнилось пятьдесят два – минимальный возраст, дающий право жить в “Велине”. По причинам, которые Кэмерон так до сих пор и не понял, вместо того чтобы снять обычную квартиру или что-то в этом роде, она решила потратить остатки денег на этот дом-трейлер и переехать сюда. Может, именно тогда и началось коллекционирование? Во всем виноват этот гадюшник?

Все еще возмущаясь тем, что Сисси Бейкер точит на нее зуб после прошлогоднего недоразумения на потлаке[1] (Кэмерон не интересуется подробностями), тетя Джин ставит две дымящиеся кружки на журнальный столик и жестом приглашает его сесть рядом с ней на диван.

– Ну и как работа?

Кэмерон пожимает плечами.

– Тебя опять выперли, да?

Он не отвечает.

Глаза тети Джин сужаются.

– Кэмми! Ты же знаешь, что я пустила в ход связи в администрации, чтоб тебя взяли в этот проект.

Тетя Джин работает на полставки в приемной окружной администрации. Она там уже не один десяток лет. Конечно, она знает всех. И да, проект был крупным. Бизнес-квартал на окраине города. А толку-то: на второй день он опоздал на какие-то жалкие десять минут, а этот козлина бригадир велел собирать манатки. Разве Кэмерон виноват, что у бригадира начисто отсутствует эмпатия?

– Я тебя об этом и не просил, – бурчит он и объясняет, что произошло.

– Короче, ты облажался. По полной. И что теперь?

Губы Кэмерона складываются в обиженную гримасу. Тетя Джин должна быть на его стороне. Повисает напряженное молчание; она делает глоток кофе. Ее кружка, вся в танцующих мультяшных лягушках, украшена ярко-красной надписью “КТО ВЫПУСТИЛ ЛЯГУШЕК?”. Он качает головой и пытается сменить тему:

– Мне нравится твой новый флаг. На улице.

– Правда? – Ее лицо чуть-чуть смягчается. – Я его нашла в одном из тех каталогов. Заказала по почте.

Кэмерон кивает, ничуть не удивившись.

– Как Кэти? – спрашивает она.

– Все хорошо, – говорит Кэмерон беззаботным тоном. На самом деле он не видел свою девушку с тех пор, как поцеловал ее на прощанье, когда она уходила на работу вчера утром. Она должна была прийти посмотреть концерт “Мотыльковой колбасы”, но слишком устала, а он задержался дольше, чем планировал, и в итоге заночевал у Брэда. Но конечно, у нее все хорошо. Кэти из тех девушек, у которых никогда не бывает неприятностей и всегда все хорошо.

– Тебе с ней повезло.

– Да, она супер.

– Я просто хочу, чтобы ты был счастлив.

– Я счастлив.

– И было бы неплохо, если бы ты мог продержаться на работе больше двух дней.

Ну зашибись, снова-здорово. Кэмерон хмурится, проводит рукой по лицу. Боль пульсирует аж в глазах. Воды, что ль, выпить.

– Ты же такой умный, Кэмми. Правда, такой умный…

Он встает с дивана и смотрит в окно. После долгой паузы он говорит:

– Знаешь, просто за то, что ты умный, денег не платят.

– Ну уж тебе-то должны платить. – Она похлопывает по месту рядом с собой на диване, и Кэмерон садится, кладет гудящую голову ей на плечо. Он любит тетю Джин, конечно, любит. Но она не понимает.

* * *

Никто в семье не знает, от кого Кэмерону достался его ум. И под семьей он подразумевает себя и тетю Джин. Это вся его семья.

Он почти не помнит лица своей матери. Ему было девять, когда тетя Джин забрала его из их с матерью квартиры, мать тогда сказала ему сложить сумку, чтобы остаться у тети Джин на выходные. В этом не было ничего необычного. Он частенько ночевал у тети. Но на этот раз мать так и не пришла за ним. Он помнит, как она обняла его на прощанье, как запиналась и как слезы оставляли на ее лице чернильные дорожки туши. Он ясно помнит, какими костлявыми были на ощупь ее руки.

Выходные превратились в неделю, потом в месяц. Потом в год.

Где-то в полном всякого хлама застекленном шкафу тети Джин хранятся маленькие керамические безделушки, которые его мать собирала в детстве. Сердечки, звезды, животные. На некоторых выгравировано ее имя: Дафна Энн Кассмор. Время от времени тетя Джин спрашивает, не хочет ли он забрать их себе, и каждый раз он говорит “нет”. На кой черт ему сдалось ее старое барахло, когда она не могла хоть какое-то время прожить без наркоты, чтобы у него была нормальная мать?

По крайней мере, Кэмерон знает, от кого он унаследовал способность феерически лажать.

Тетя Джин подала в суд заявление об исключительном праве на опеку, на которую больше никто и не претендовал. Он вспоминает, как социальный работник тихим голосом сказал, что так намного лучше – Кэмерон будет с семьей, а не “попадет в систему”.

Тетя Джин, которая на десять лет старше Дафны, так и не вышла замуж и не родила детей. Она постоянно называла Кэмерона подарком судьбы, нежданным подарком.

Детство с тетей Джин было хорошее. Она была совсем не то что матери его друзей. Разве можно забыть тот Хэллоуин в начальной школе, когда она заявилась на линейку в костюме Фредди Крюгера? Но как-то же у нее все получилось.

В школе Кэмерон учился неплохо. Там он и познакомился с Элизабет, а потом с Брэдом. Для ребенка, оказавшегося в такой ситуации, удивительно хорошо адаптируется, слышал он иногда.

А как же отец? Может, именно от него Кэмерон унаследовал свой ум?

Когда речь заходит о его отце, возможно все. Ни сам он, ни тетя Джин понятия не имеют, кто бы это мог быть. В раннем детстве, пока Кэмерон еще ничего не знал о специфике процесса зачатия и о необходимости как минимум донора спермы, он верил, что у него просто нет отца.

– Учитывая, с кем обычно якшалась твоя мать, наверняка без него даже лучше, – постоянно повторяет тетя Джин, когда о нем заходит разговор. Но Кэмерон всегда в этом сомневался. Он уверен, что, когда он родился, мать не употребляла. Он видел фотографии, на которых она качает его на детских качелях в парке, видел мягкие темно-русые завитки ее волос. Наркотики и проблемы – Кэмерон уверен – появились позже.

Появились из-за него.

Тетя Джин начинает вставать:

– Еще кофе, детка?

– Ты сиди, я принесу, – говорит он, помотав головой, чтобы прогнать боль. Он пробирается между горами хлама к кухне.

Пока он наливает две новые чашки, тетя Джин кричит с дивана:

– А как там Элизабет Бернетт? Она же в конце лета должна родить? Я встретила ее мамашу на заправке пару дней назад, но некогда было поболтать.

– Да, она уже прям вот-вот. У нее все прекрасно. И у нее, и у Брэда, у обоих. – Сливки вьются белыми струйками, когда Кэмерон наливает их в свой кофе.

– Она всегда была такая милая. Я так и не поняла, почему она предпочла тебе Брэда.

– Тетя Джин! – стонет Кэмерон. Он, наверное, миллион раз уже объяснял, что у них с Элизабет ничего не было.

– Да я просто так.

Кэмерон, Брэд и Элизабет в детстве были лучшими друзьями, тремя мушкетерами. Теперь как-то так вышло, что эти двое женаты и ждут ребенка. Кэмерон не может не понимать, что мелкий займет его место “третьего лишнего” при Брэде и Элизабет.

– И кстати, мне пора двигать. Я должен вернуть Брэду машину к обеду.

– О! Ну-ка, пока ты не ушел. – Тетя Джин с усилием опирается на трость, чтобы подняться с дивана. Кэмерон пытается помочь, но она отмахивается.

Кажется, она лет десять роется в бардаке в другой комнате. Он тем временем не может удержаться и просматривает стопку бумаг на столе. Старый счет за электричество (к счастью, оплаченный), страница, вырванная из “ТВ-Гайд” (его что, до сих пор издают?) и пачка результатов обследований из клиники при городской аптеке с бланком рецепта, подшитым к первой странице. Тьфу, блин, это личное. Но еще не успев спрятать рецепт, он видит в нем нечто такое, от чего щеки начинают прямо-таки полыхать. Это не может быть правдой.

Тетя Джин? Хламидиоз?

Стук ее трости приближается к гостиной. Кэмерон пытается запихнуть все обратно, но, к его ужасу, стопка рассыпается и рецепт остается у него в руках. Кэмерон держит его кончиками пальцев, как будто он может быть заразным. Заболевание, передающееся письменным путем.

– А, это. – Она беспечно пожимает плечами. – Да у нас тут много кто заразился.

Кэмерон чувствует, как у него сжимается желудок. Он сглатывает и говорит:

– Ну, эта дрянь не шутка, тетя Джин. Рад, что ты обратилась к врачу.

– Конечно, обратилась.

– И, может быть, стоит начать, э-э, предохраняться? (Он действительно с ней об этом говорит?)

– Ну, я так-то за резинки, но Уолли Перкинс не хочет…

– Хватит. Зря я это начал.

Она хихикает.

– Так тебе и надо за то, что шпионишь.

– Уела.

– Короче. Вот. – Тапочкой она подталкивает к Кэмерону коробку, которая стояла у ее ног, а он и не заметил. – Вещи твоей матери. Подумала, что тебе они могут понадобиться.

Кэмерон встает.

– Нет, спасибо, – говорит он, даже не взглянув на коробку.

1302-й день в неволе

Мой нынешний вес – шестьдесят фунтов. Я большой мальчик.

Как всегда, осмотр начался с ведра. Доктор Сантьяго сняла крышку с моего аквариума и стала поднимать большое желтое ведро, пока оно не оказалось на одном уровне с краем. В нем было семь морских гребешков. Доктор Сантьяго подтолкнула меня своей сеткой, но это было уже лишним. За свежими гребешками я бы и сам с радостью перебрался в ведро.

Анестезия сладко разливалась под кожей. Конечности у меня онемели. Глаза закрылись.

Мое первое знакомство с ведром состоялось давным-давно. На тридцать третий день в неволе. Тогда этот опыт казался пугающим. Но со временем я начал им наслаждаться. Ведро приносит ощущение полного небытия, которое во многих отношениях даже приятней ощущения бытия.

Мои руки волочились по полу, пока доктор Сантьяго несла меня к столу. Она сложила меня грудой на пластмассовых весах и ахнула:

– Ого, какой большой мальчик!

– Сколько? – спросил Терри, тыча в меня своими большими коричневыми руками, которые всегда пахнут макрелью.

– Прибавил три фунта за месяц, – ответила доктор Сантьяго. – Его рацион не менялся?

– Насколько я знаю, нет, но могу перепроверить, – сказал Терри.

– Будьте добры, перепроверьте. Такой набор веса, мягко говоря, необычен.

Что я могу сказать? В конце концов, я же особенный.

Июньская серость

Сегодня вечером упаковкой в “Шоп-Уэй” занимается новый сотрудник.

Това поджимает губы, когда он ставит банки с клубничным и апельсиновым джемом в пакет бок о бок. Они с нехорошим звоном стукаются друг о друга, пока он запихивает туда же остальные покупки: кофе в зернах, зеленый виноград, замороженный горошек, мед в баночке в форме медведя и коробку салфеток. Мягких, ароматизированных. Дорогих. Това начала покупать их Уиллу, когда тот лежал в больнице, где салфетки были как наждачная бумага. Теперь она слишком привыкла к ним, чтобы выбирать более доступную марку.

– Да не надо, дорогуша, – говорит Итан Мак, когда Това предъявляет ему свою скидочную карту. Этот болтун с сильным шотландским акцентом – кассир в магазине и заодно его владелец. Он постукивает согнутым мозолистым пальцем по морщинистому виску и ухмыляется: – У меня тут все хранится, и твой номер я ввел, как только ты вошла.

– Спасибо, Итан.

– Пожалуйста. – Он протягивает ей чек и одаривает ее кривоватой, но доброй улыбкой.

Това изучает чек, чтобы убедиться, что джемы по акции он пробил правильно. Вот и они: купи один, возьми второй за полцены. Нечего было сомневаться, у Итана всегда все под контролем. В “Шоп-Уэй” дела пошли в гору с тех пор, как несколько лет назад он переехал сюда и купил этот магазин. Он быстро обучит новенького, как правильно укладывать товары в пакет. Она прячет чек в сумочку.

– Вот же июнь выдался, а? – Итан откидывается в кресле и скрещивает руки на животе. Уже одиннадцатый час вечера, очередей в кассы нет, и новенький переместился на скамейку рядом с прилавком в кафе-кулинарии.

– Моросит постоянно, – соглашается Това.

– Ты меня знаешь, дорогуша. Я как гусь. С меня вся вода стекает. Но, черт побери, я уж и забыть успел, как солнце выглядит.

– Да уж.

Итан раскладывает чеки аккуратными белыми стопками, и его взгляд задерживается на круглом следе от присоски на запястье Товы – лиловом синяке, который почти не побледнел за несколько дней, прошедших с тех пор, как осьминог схватил ее за руку. Он прочищает горло.

– Това, я соболезную по поводу твоего брата.

Това опускает голову, но ничего не говорит.

Он продолжает:

– Если тебе что-нибудь нужно, только скажи.

Она встречается с ним взглядом. Она знает Итана уже несколько лет, и он никогда не чуждался сплетен. Това в жизни не встречала мужчину за шестьдесят, который бы настолько обожал слухи. А значит, он наверняка знает, что они с братом давно не общались. Ровным голосом она говорит:

– Нас с Ларсом мало что связывало.

А связывало ли их с Ларсом что-нибудь хоть когда-то? Това не сомневается, что связывало. В детстве уж наверняка. В юности – уже меньше. На их с Уиллом свадьбе Ларс стоял рядом с женихом, оба в серых костюмах. На банкете произнес прекрасную речь, от которой у всех, даже у их несгибаемого отца, на глазах выступили слезы. В течение многих лет после этого Това и Уилл встречали Новый год у Ларса в Балларде, ели рисовый пудинг и чокались бокалами в полночь, пока маленький Эрик спал под вязаным одеялом на диване.

Но после смерти Эрика все изменилось. Время от времени кто-нибудь из Крючкотворщиц допытывался у Товы, что же произошло у них с Ларсом, и Това отвечала: “Ничего не произошло”, и это правда. Все развивалось как-то постепенно. У них не было никаких серьезных ссор, никто не потрясал кулаками и не орал. Просто однажды в канун Нового года Ларс позвонил Тове и сообщил, что у них с Дениз другие планы. Дениз была его женой – по крайней мере, какое-то время. Когда они приходили в гости, Дениз любила стоять у Товы над душой, пока та, по локоть в пене, мыла посуду, и повторять, что она рядом, если Тове когда-нибудь понадобится поговорить. “Она о тебе заботится, это не преступление, даже если вы мало знакомы”, – ответил Ларс, когда Това ему пожаловалась.

После того неудачного Нового года были еще пропущенный пасхальный обед, несостоявшаяся встреча в честь дня рождения и рождественский ужин, который так и не продвинулся дальше стадии “надо будет собраться”. Годы растянулись в десятилетия, превратив брата и сестру в чужих друг другу людей.

Итан вертит в руках серебряный ключик, свисающий из ящика кассового аппарата. Его голос звучит мягко, когда он произносит:

– А все же семья есть семья.

Он морщится, неуклюже опускаясь на вращающийся стул рядом с кассой. Това случайно узнала, что от этого стула у него не так болит спина. Конечно, Това не то чтобы специально интересовалась сплетнями, но иногда невольно что-нибудь да подслушаешь. Крючкотворщицы любят болтать о таких вещах.

Това напрягается. Семья есть семья. Она знает, что Итан желает ей добра, но какая же это нелепица. Конечно, семья есть семья, что же еще? Ларс был ее последним оставшимся в живых родственником. Ее семьей, хотя она и не разговаривала с ним двадцать лет.

– Мне пора идти, – наконец отвечает она. – Ноги разболелись после работы.

– Ну да. Ох уж этот твой океанариум. – Итан, похоже, благодарен за смену темы. – Передавай привет гребешкам.

Това серьезно кивает:

– Я передам.

– Скажи им, что там не жизнь, а сказка, не то что у их родичей вон в той витрине. – Итан кивает в сторону отдела свежих морепродуктов в задней части магазина, где, помимо всякой всячины местного улова, продаются замороженные продукты. Весело глядя на Тову, он опирается локтями на прилавок.

Ее щеки вспыхивают: она слишком поздно уловила его шутливый тон. Эти гребешки в морозильной камере, полупрозрачные белые кружочки… хорошо, что Соуэлл-Бэй слишком провинциальный городок, чтобы в местном магазине торговали осьминогами. Она поднимает пакет с покупками. Как и следовало ожидать, его содержимое скатывается в один угол и банки с джемом снова звякают друг о друга.

Иногда бывает так, что просто надо сразу все делать правильно.

Бросив многозначительный взгляд на нового упаковщика, который лениво развалился на скамейке в кафе-кулинарии и тычет в телефон, Това опускает пакет на пол и переставляет один джем по другую сторону от винограда. Так, как это и нужно было сделать изначально.

Итан следит за ее взглядом. Потом встает и рявкает:

– Таннер! А что, проводить учет товара в холодильнике уже не надо?

Мальчишка засовывает телефон в карман и уходит вглубь магазина.

Итан выглядит настолько довольным собой, что Това прячет улыбку. Когда он замечает это, то проводит ладонью по короткой жесткой бороде, которая теперь уже почти седая, но с рыжеватым оттенком. Скоро он отпустит ее в преддверии праздников. Итан Мак очень убедительно изображает шотландского Санта-Клауса. В декабре он будет каждую субботу надевать костюм из полиэстера, приходить в культурный центр и, сидя в кресле, фотографироваться с местными детьми, а иногда и с какой-нибудь маленькой собачкой. Дженис каждый год приводит Роло в гости к Санте.

– Молодежь нужно время от времени подталкивать, – говорит Итан. – А впрочем, думаю, нам всем это нужно.

– Пожалуй, да. – Това снова берет свой пакет и поворачивается к двери.

– Если тебе что-нибудь понадобится, что угодно…

– Спасибо, Итан. Я очень признательна.

– Езжай осторожно, дорогуша, – кричит он под звон колокольчика.

* * *

Дома Това расшнуровывает кроссовки и включает телевизор, четвертый канал. Новости, которые идут в одиннадцать часов, терпимы только на четвертом. Крейг Морено, Карла Кетчум и метеоролог Джоан Дженнисон. На седьмом канале какая-то низкопробная белиберда, а на этого балабола Фостера Уоллеса с тринадцатого просто смотреть невозможно. Четвертый – единственный приличный вариант.

Мелодия из телевизора доносится до кухни, где Това выгружает продукты. Она купила немного, холодильник и так набит запеканками, оставленными у нее на террасе на прошлой неделе Крючкотворщицами и другими доброжелателями, которые хотели утешить ее после смерти Ларса.

Но уж лучше запеканки, чем бесконечные слезливые банальности и жалостливые взгляды, которыми одаривал ее весь город, когда умер Эрик. Това уж лучше съест сотню картофельных гратенов, чем станет выслушивать эти утешения, произносимые вполголоса, которые преследовали ее не один год после смерти Эрика. Сейчас люди хотя бы просто оставляют свои соболезнования в виде завернутой в фольгу формы для выпечки у нее на террасе.

– Ох ты ж господи, – говорит она, наклоняется и шуршит в забитом холодильнике, пытаясь хоть как-то расчистить место для винограда рядом с огромной картофельной запеканкой с ветчиной и сыром, которую вчера привезла Мэри Энн.

Раздается какое-то царапанье. Она вздрагивает и выпрямляется.

Звук доносится с террасы. Еще одна запеканка? Так поздно? Она проходит мимо гостиной, где надрывается телевизор: идет реклама страхования жизни. Она оставила входную дверь незапертой после того, как вернулась с продуктами, поэтому теперь вглядывается через сетку, ожидая увидеть на коврике очередное подношение, но там пусто. И машины на подъездной дорожке тоже нет.

Дверь скрипит, когда она открывает.

– Здесь кто-то есть?

Снова царапанье. Енот? Крыса?

– Кто здесь?

Пара желтых глаз. Потом укоризненное мяуканье.

Това выдыхает – она и не заметила, что задерживала дыхание. По округе бродят бездомные кошки, но она никогда не видела этого серого кота, который сейчас сидит на ступеньке ее террасы, как король на троне. Кот моргает, пристально глядя на нее.

– Ну? – Она хмурится, машет рукой: – Кыш!

Кот наклоняет голову.

– Я сказала, кыш!

Кот зевает.

Това упирает руки в боки, но кот неторопливо подходит к ней и трется худым тельцем о ее ноги. Она чувствует щиколоткой каждое ребро его грудной клетки.

Она цокает языком.

– Так, у меня в холодильнике есть запеканка с ветчиной. Тебя устроит?

В мурлыканье кота звучат пронзительные нотки. Отчаянные.

– Тогда ладно. Но если я увижу, что ты используешь мои клумбы в качестве лотка… – Она проскальзывает обратно в дверь, а Кот – Това решает, что будет называть его именно так, – остается подглядывать сквозь сетку.

Вернувшись с полной тарелкой, она садится на качели на террасе и наблюдает, как Кот поглощает холодную ветчину, сыр и картошку. Потом, отдавая блюдо Мэри Энн, Това не скажет, кому на самом деле понравилась ее стряпня.

– Жаль, если вся эта еда пропадет зря, поэтому я с радостью поделюсь с тобой, – обращается она к Коту. И говорит совершенно серьезно. Сколько, по мнению подруг, она вообще в состоянии съесть? Мысленно отметив, что утром надо забрать тарелку, она возвращается в дом и закрывает дверь.

В гостиной кончилась реклама и снова вернулись новости.

– В общем, Карла, я уже жду не дождусь нормального лета в Сиэтле, – хихикает Крейг Морено из гостиной.

– А я-то как жду, Крейг! – Смех у Карлы Кетчум бесцветный. Потом она положит локоть на стол, улыбнется в камеру и повернется к своему соведущему. Она наверняка в синем, так как, по-видимому, считает, что этот цвет идет ей больше всего. А поскольку сегодня дождь, ее светлые вьющиеся волосы не будут выпрямлены и уложены в каре. Конечно, с кухни Това ничего этого не видит, но она уверена, что так и есть.

– Посмотрим, что по этому поводу скажет Джоан. После перерыва!

А сейчас камера вернется к Крейгу Морено. Его голос станет чуть выше, когда он произнесет имя дикторши, зачитывающей прогноз погоды. Это длится уже несколько недель. Предположительно с того момента, как у них с Джоан начались отношения.

Това не остается слушать прогноз. Ей это и не нужно – будет облачно и дождливо. Снова июньская серость.

Из-за девушки

Хотя в последнее время немного солнца не помешало бы, Итан Мак ничего не имеет против туманных ночей. Вокруг уличных фонарей сияют гало, где-то в дымке ревет паромный гудок. Полуночный холод просачивается за воротник, пока Итан сидит на скамейке перед “Шоп-Уэй” и попыхивает трубкой.

Строго говоря, это запрещено. Согласно инструкции, сотрудники должны сообщать, когда выходят на перекур. Конечно, эту инструкцию написал сам Итан, и тем не менее он старается не вести себя так, будто правила его не касаются. Но здесь только он и Таннер, который возится в магазине, ни о чем не подозревая.

Он всегда нервничает, когда смотрит вслед уходящей Тове. Если верить его приемнику, настроенному на частоты полицейских раций, ночью на дорогах вечно какие-то психи. Почему она ходит по магазинам так поздно?

Прошло почти два года с тех пор, как она начала приходить поздно вечером. С тех пор, как Итан начал отглаживать перед сменой свой фланелевый воротник. Пытаться привести себя в порядок. Придать себе более презентабельный вид.

Он втягивает тепло трубки в грудь, потом выдыхает. Дым растворяется в тумане.

Туман напоминает Итану о доме – Килберри, пролив Джура, Западная Шотландия. Это по-прежнему его дом, хоть он и прожил в Соединенных Штатах сорок лет. Сорок лет назад он собрал сумку и больше не вернулся на работу в порту Кеннакрейга. Сорок лет назад он в последний раз добивался девушки.

С Синди все пошло наперекосяк. Это с самого начала была идиотская идея: сойтись с американкой, приехавшей на отдых, и спустить все свои сбережения на билет из Хитроу в аэропорт Кеннеди. Это был первый и последний раз, когда Итан летел самолетом. Он до сих пор помнит, как острова в маленьком овальном окошке становились все меньше и меньше.

Из-за двери некстати высовывается голова Таннера. Если он и замечает, что Итан нарушает правила, то ничем этого не выдает. Парень умом явно не блещет. Он говорит:

– Вы хотели, чтобы я весь холодильник перебрал?

– Конечно. Как думаешь, за что я тебе плачу?

Проворчав что-то, Таннер исчезает в магазине. Итан качает головой. Ну и молодежь пошла.

В семидесятые жизнь в Нью-Йорке была суровой, и вскоре у Итана и Синди появились планы помасштабнее. Синди продала вещи из своей квартиры в Бруклине и купила старый “фольксваген”. На этом фургоне они проехали через всю страну, и Итана поразила ее необъятность. Пенсильвания, Индиана, Небраска, Невада. Шотландия могла бы целиком поместиться в любой из этих штатов.

Когда они снова выбрались к морю, Итан почувствовал облегчение. Несколько недель они провели на побережье Северной Калифорнии, занимаясь любовью в тени гигантских секвой, а потом отправились на север по Тихоокеанскому шоссе. В ветхой часовенке где-то недалеко от границы с Орегоном они с Синди обвенчались.

Несколько недель спустя, в Абердине, штат Вашингтон, коробка передач в конце концов вышла из строя. Итан пытался ее починить, но с фургоном пришлось распрощаться. А утром, не прощаясь, исчезла Синди.

И на этом все кончилось.

Абердин подходил Итану. Он никогда не бывал в городе с таким же названием на северном побережье Шотландии, но этот показался ему знакомым. Низкое серое небо. Неприветливые, трудолюбивые люди. Он устроился портовым грузчиком. Снял угол в пансионе. Пил чай рано поутру, наблюдая, как туман стелется над корабельными мачтами.

Профсоюз обходился с ним справедливо, и в пятьдесят пять лет он вышел в отставку со скромной пенсией. Обстоятельства вынудили его перебраться с побережья поближе к центру города, к физиотерапевтам, которые должны были подлечить ему спину после многих лет погрузки бревен на суда. Но на пенсии ему стало скучно. В “Шоп-Уэй” была вакансия кассира, и к тому же ему охотно предоставили эргономичное кресло. А он взял и придумал кое-что получше – собрал свои сбережения и купил магазин.

Сейчас, десять лет спустя, деньги ему не то чтобы нужны – пока ему хватает. Пенсия покрывает аренду, продукты, бензин для пикапа. А небольшой доход от магазина позволяет пополнять коллекцию пластинок и время от времени баловать себя бутылкой хорошего скотча. Настоящим айлейским виски, а не хайлендским пойлом[2].

В мокром тротуаре отражается свет фар: на парковку сворачивает машина. Итан гасит трубку и ныряет обратно в магазин через парадную дверь.

Он как раз занимает свое место у кассы, когда, пошатываясь, входит молодая парочка, которая так тесно переплелась руками, что двигается как одно целое. Парочка бродит по проходам, хихикая, когда врезается в стойки с чипсами и газировкой и отскакивает от них, как мячик для пинг-понга. Юнцы возятся с дебетовой картой на кассе. Они стремительно газуют и вылетают на дорогу, омывая окна фасада белым светом.

Идиоты. Точно кого-нибудь убьют. Кого-нибудь вроде сестры Итана, Мэрайи, которую сбил пикап, когда ей только-только исполнилось десять. Это были рыбаки, возвращающиеся из паба. Мир полон идиотов.

Мысль о хэтчбеке Товы на этой дороге вызывает у Итана тошноту. Хотелось бы ему проехать мимо ее дома и убедиться, что ее машина на месте. Может, у нее горел бы свет.

Но нет. Однажды он уже остался ни с чем из-за девушки.

1306-й день в неволе

Я прекрасно умею хранить секреты.

Вы могли бы сказать, что у меня нет выбора. Кому я бы их рассказал? Вариантов у меня немного.

В той мере, в какой я могу общаться с другими заключенными, эти скучные разговоры редко стоят затраченных усилий. Примитивные умы, недоразвитые нервные системы. Они запрограммированы на выживание и, возможно, в этой области профессионалы, но ни одно другое существо здесь не обладает интеллектом, подобным моему.

Мне одиноко. Пожалуй, было бы не так одиноко, будь у меня кто-то, с кем я мог бы поделиться своими секретами.

Секреты повсюду. Некоторые люди просто набиты ими. Как они не лопаются? Похоже, это их отличительная черта как вида – ужасные навыки коммуникации. Нет, не то чтобы другие виды вели себя намного лучше, но даже селедка способна определить, в какую сторону поворачивает ее косяк, и последовать за ним. Почему люди не могут воспользоваться своими миллионами слов, чтобы просто сказать друг другу, чего они хотят?

Море тоже прекрасно умеет хранить секреты.

Один из них, добытый с самого дна, я ношу с собой до сих пор.

Детеныши гадюк особенно опасны

Коробка три дня стоит на кухонной стойке Кэмерона нетронутой.

Тетя Джин тогда сама вынесла ее на улицу. “Выбрось, если хочешь, но сначала хотя бы глянь, что там, – сказала она. – Семья – это важно”.

Кэмерон закатил глаза. Семья. Но когда тетушка настаивает, спорить бессмысленно. Так что коробка отправилась с ним домой. Теперь Кэмерон смотрит на нее с дивана, подумывая выключить спортивный канал и посмотреть, что внутри. Вдруг там найдется что-то, что сгодится для ломбарда. Кэти скоро потребует с него половину арендной платы за июль.

Может, после обеда.

Микроволновка гудит, и он ждет, наблюдая, как вращается чашка с лапшой. Готовка с помощью электромагнитного излучения, которое заставляет молекулы еды со всей дури сталкиваться друг с другом, – в чью голову приходят такие идеи, кто придумывает, как продавать эти приборы? Кем бы ни был этот чувак, он теперь, наверное, плавает себе где-нибудь в куче денег, голышом, в обществе супермоделей. Жизнь несправедлива.

Дзинь.

Кэмерон вытаскивает дымящуюся чашку. Он несет ее обратно на диван, осторожно, чтобы не расплескать, но тут дверь квартиры со скрипом открывается, и он вздрагивает.

– Да твою ж мать! – Обжигающая жидкость выплескивается на руку.

– Кэм! Ты как? – Кэти роняет свою рабочую сумку и кидается к нему.

– Нормально, – бормочет он.

Что она делает дома во вторник днем? С другой стороны, она и сама могла бы задать ему тот же вопрос. Мысли разбегаются. Он ей вообще говорил, что сегодня работает? А она спрашивала?

– Подожди, – говорит она и убегает на кухню, покачивая идеальной попкой под серой юбкой. Кэти работает на стойке регистрации отеля “Холидей Инн” у автомагистрали. Хорошо, что сейчас у нее дневные смены. Ему бы мало не показалось, если бы она до сих пор работала по ночам.

Она спешит обратно с двумя влажными тряпками.

– Спасибо, – говорит Кэмерон, когда она протягивает ему одну из них. Прохлада приносит желанное облегчение. Кэти садится на корточки, чтобы другой тряпкой вытереть пролитый бульон.

– А ты сегодня рано, – говорит Кэмерон, наклоняясь помочь ей и стараясь, чтобы голос звучал беспечно.

– Днем у меня прием у зубного. Помнишь? Мы это обсуждали на прошлой неделе.

– А, ну да. Точно. – Кэмерон кивает, смутно припоминая.

– А ты вроде не говорил, что у тебя сегодня выходной. – Она подбирает с ковра полоску лапши, бросает ее на тряпку и, прищурившись, смотрит на него снизу вверх.

– Э-э, ну да. У меня сегодня выходной. – Он не добавляет: и завтра, и послезавтра, и через день.

– Странно, что они дали тебе выходной. Ты же у них только третью неделю.

– Вообще-то сегодня праздник.

Блин, ну почему он это сказал?

Она встает.

– Праздник?

– Да. – Ложь шита белыми нитками. – Международный день строителя. У всех выходной.

Нет, ну а что он ей скажет? Правду? Ему просто нужно время. Пара дней, чтобы найти новую работу. Тогда все будет хорошо.

– Международный день строителя.

– Ага.

– У всех выходной?

– У всех.

– А странно, что на соседней крыше люди работают, да?

Кэмерон открывает было рот, но от крыши соседнего здания эхом отражается грохот пневматического молотка, не давая сказать ни слова.

Лицо Кэти холодное, ничего не выражающее.

– Тебя опять уволили.

– Ну, технически…

– Что случилось?

– Ну, я…

– Когда ты собирался мне сказать? – перебивает она.

– Я пытаюсь сказать тебе сейчас, если ты дашь мне шанс!

– Знаешь что? Забудь. – Она берет сумку и раздраженно направляется к двери. – У меня совершенно нет времени. Я опаздываю к врачу, и я устала давать шансы.

* * *

Шансы. Если бы жизнь вела учет выданных шансов, Кэмерону она бы задолжала по-крупному. Что Кэти знает о том, каково это – иметь родителя-наркомана? Что Кэти знает о гложущей ненависти, которая никогда не проходит?

Кэти, чьи родители купили ей машину, когда она окончила школу. Кэти, в этой обтягивающей серой юбке и с ровными белыми зубами, которые прямо сейчас полирует какой-то придурок врач. После сеанса ей вручат бесплатную зубную щетку. Она бросит ее, не открывая упаковку, в тумбочку в ванной, потому что все равно пользуется модной электрической щеткой.

Он смотрит какой-то низкобюджетный боевик, растянувшись на диване, когда она наконец возвращается. Он вдруг соображает, что уже поздно. Прошло несколько часов, на улице почти стемнело. Ее не было намного дольше, чем должен занимать прием, – хотя не то чтобы он в этом разбирался, он не был у зубного много лет. Может, у Кэти куча дырок в зубах или что-то в этом роде. Или надо было нерв удалить. В прошлом году тете Джин удаляли нерв, и она неделю жаловалась на боль. Мысль о том, что идеальной Кэти тычут в рот заостренным сверлом, вызывает смутное удовлетворение, и это заставляет его чувствовать себя мудаком.

– Эй, – зовет он и делает паузу в ожидании грустного вздоха, означающего, что он все еще ее бесит, но уже не так сильно. Он попросит прощения, и она нахмурится, но на самом деле не будет злиться, и тут он положит руку ей на ногу, и она прижмется к нему, и они будут лежать, обнявшись, пока не закончится этот тупой фильм, а потом отправятся в постель, где их будет ждать полноценный примирительный секс.

Но Кэти не отвечает. Вместо этого она направляется прямо в спальню. Он слабо улыбается. Что, так сразу?

Тут он слышит первый глухой шмяк. Что за?.. Надо посмотреть.

Кэмерон входит как раз вовремя, чтобы увидеть, как его рабочий ботинок перелетает через край залитого лунным светом балкона и приземляется на крошечный квадратик пожухлой травы.

Шмяк.

Его напарник ударяется о дорожку и пару раз отскакивает от заросших сорняками трещин, шнурки волочатся следом.

– Кэти! Давай поговорим?

Она не отвечает.

– Слушай, прости. Я должен был сказать тебе.

И снова никакого ответа.

Фью.

Ухо задевает пролетающая мимо бейсболка. Его любимая бейсболка “Найнерс”! Все, с него хватит. Да, он должен был сказать ей, что его выгнали с работы. Но разве нельзя было просто выделить минутку и поговорить об этом, прежде чем выбрасывать все его вещи?

– Кэти, – медленно произносит он. Протягивает руку и осторожно, будто она дикое животное, кладет ей на плечо.

– Нет, – бормочет Кэти, выворачиваясь. Хватает с комода его боксеры, комкает их и швыряет в сторону балконной двери. Но замах слишком вялый. Трусы расправляются и планируют на пол.

Он наклоняется за ними.

– Мы можем просто поговорить?

– Я так больше не могу, Кэм.

Впервые с тех пор, как она ушла к зубному, она встречается с ним взглядом. Ее глаза пылают, как костры, которые они разводили в тени его джипа, когда ездили в поход в пустыню на юге штата. Но те времена давно прошли. Коллекторы забрали джип несколько месяцев назад. Кэмерон собирался позвонить в банк, чтобы заключить так называемое соглашение об оплате. Ей-богу, собирался, но нет, банк просто послал этих придурков и увел у него машину, не дав ему второго шанса. Минус еще один из выданных ему шансов.

– Клянусь, я собирался тебе сказать. И я не виноват.

– Разумеется, ты не виноват. Ты же у нас никогда не виноват.

– Нет! – Облегчение, которое охватывает его от ее внезапного сочувствия, длится недолго. Конечно, это сарказм. Щеки у него горят. – Я хочу сказать, что это сложно.

Конечно, она его выгоняет. Кэмерон, наверное, тоже бы себя выгнал.

Кэти закрывает глаза.

– Кэмерон, это несложно. Я объясню тебе как можно доступнее, чтобы даже твой незрелый мозг справился. Все. Кончено.

– Но я оплачу аренду, – настаивает он, возвращаясь мыслями к таинственной коробке тети Джин. В голосе прорезается отчаяние. Он тащится за Кэти из спальни на кухню, все еще сжимая в руках боксеры.

– Дело не в аренде! Дело в твоей неспособности быть честным человеком. – Она берет таинственную коробку со стола и направляется обратно в спальню. К балкону. К его удивлению, внутри у него все сжимается.

– Я ее возьму.

– Ладно, плевать. Просто уходи уже. – Кэти роняет коробку, и та с тяжелым стуком падает на ковер. Ее лицо изменилось, огонь в глазах потух. Она выглядит усталой.

– Ты имеешь в виду прямо сейчас? – Кэмерон фыркает. Она же не серьезно.

– Нет, в следующую субботу. Я же твои вещи на улицу выбросила просто по приколу. – Она закатывает глаза. – Да, конечно, прямо сейчас.

– И куда я пойду?

– Не. Моя. Проблема. – Она издает горький смешок. – Не то чтобы меня это волновало, но когда-нибудь тебе придется повзрослеть, понимаешь?

* * *

Из коробки получилось достаточно удобное сиденье. Во всяком случае, лучше, чем бордюр. Кэмерон сидит в темноте рядом с кучей своих вещей и ждет, когда Брэд заберет его.

И ждет, и ждет. Целый час.

И вот, как назло, именно сейчас у него нет машины.

Наконец из-за угла показываются фары.

– Ну и что за хрень у тебя тут случилась? – Выходя, Брэд хлопает дверцей пикапа.

– Сам ты хрень! Почему так долго?

– Так, давай подумаем. Как насчет того, что я спал? Потому что сейчас вторник и уже почти одиннадцать вечера. – Брэд начинает закидывать вещи Кэмерона в кузов пикапа. – Знаешь, некоторым завтра нужно на работу.

– Да пошел ты.

Лицо Брэда расплывается в улыбке.

– Слишком рано? Извини.

– Все, ладно. Может, мы уже поедем, а?

Забрасывая в пикап мешок для мусора, набитый одеждой, Кэмерон косится на балкон, где стеклянная дверь еще открыта, а в спальне горит свет: Кэти, естественно, наблюдает за происходящим на обочине. Он бросает последний взгляд в сторону квартиры, кладет футляр с гитарой поверх кучи вещей и захлопывает борт кузова. Тот издает громкий скрип и с металлическим лязгом закрывается.

– Давай, – говорит Брэд, отпирая пассажирскую дверь. – Садись.

– Спасибо, – бормочет Кэмерон, запрыгивает на сиденье и ставит коробку на колени.

Дом Брэда и Элизабет находится на окраине города, где новые жилые комплексы вырастают за одну ночь, как прыщи. Бессмысленные гипсовые колонны, фальшивые кирпичные фасады и гаражи на четыре машины. Буржуазненько до тошноты. Несколько лет назад, когда Брэд и Элизабет поженились, ее родители дали им кучу денег на покупку жилья в рассрочку. Неплохо, наверное.

Но Кэмерон ни на что не жалуется в течение тех пятнадцати минут, которые занимает дорога от его квартиры. Его прежней квартиры. Теперь это квартира Кэти. В договоре аренды указано только ее имя. Когда он туда въехал, она постоянно настаивала, чтобы он позвонил хозяину и его официально добавили в договор, потому что Кэти всегда соблюдает правила. Но через некоторое время она перестала ему напоминать. Может, предвидела, что все это произойдет.

– Что в коробке? – спрашивает Брэд, прерывая его мысли.

– Детеныши гадюки, – невозмутимо отвечает Кэмерон, даже глазом не моргнув. – Их там целая куча. Надеюсь, Элизабет любит змей.

Полчаса спустя Брэд кладет на журнальный столик подставку, подталкивает ее к Кэмерону и вручает ему запотевший стакан пива – как раз когда Кэмерон заканчивает свой рассказ.

– Может, она передумает, – говорит Брэд, зевая. – Просто дай ей пару дней.

Кэмерон поднимает глаза:

– Она выбросила мое барахло на лужайку, как в каком-то тупом бабском фильме. Все мои вещи до единой.

Брэд бросает взгляд на кучу в углу:

– Это что, серьезно все твои вещи?

– Ну не в буквальном смысле. Но ты понимаешь. – Кэмерон хмурится. Что будет с его “Иксбоксом”, который так и остался в тумбочке под телевизором Кэти? Он купил эту приставку, когда ее только выпустили, с трудом избежав штрафа за перерасход по кредитке. Но теперь она, считай, досталась Кэти. Черта с два он туда вернется, чтобы умолять ее вернуть “Иксбокс”.

Может, пара пакетов и коробка с сомнительным содержимым – это и правда все его имущество.

Его взгляд останавливается на огромном эркере.

– Ну не всем же жить дорого-богато. – Кэмерон собирался пошутить, но слова выплеснулись изо рта, как кислота. Он пытается смягчить тон: – Я хотел сказать, что просто познаю в себе минималиста.

Брэд приподнимает бровь, долго смотрит на него, потом берет свой стакан.

– Что ж, за новые начинания.

– Спасибо, что опять разрешил мне тут перекантоваться. Я у тебя в долгу.

Кэмерон чокается, пиво выплескивается через край и стекает струйкой на стол. Брэд словно бы из ниоткуда извлекает бумажное полотенце и подается вперед, чтобы вытереть лужицу.

– Ты у меня в долгу раз уже эдак десять. Я беру дороже за регистрацию заезда после полуночи. – Брэд ухмыляется, но его глаза серьезны. – И я знаю, что мне не нужно повторять это еще раз, но ты будешь должен мне новую мебель, если что-нибудь испортишь.

Кэмерон кивает. Он слышал точно такую же речь на прошлой неделе, когда ночевал на диване после бара. Элизабет только что купила в гостиную новую мебель, и, по-видимому, использование этой мебели по назначению – посидеть там, устроиться с комфортом – для нее больная тема. Раньше он спал в комнате для гостей, когда оставался на ночь, но теперь ее переделали в детскую. Буквально месяц назад Кэмерон за пиццу латал им дырку в гипсокартонной стене шкафа, которую Брэд испортил, пытаясь установить какие-то дурацкие полки. Кэмерон мог бы починить гипсокартонную панель во сне, и на самом деле однажды он так и делал. Или, во всяком случае, в полусне. По крайней мере, так заявил бригадир участка, прежде чем уволить Кэмерона прямо на месте.

– И знаешь что, Кэм? – продолжает Брэд. – Максимум две ночи.

– Принято.

– Так куда ты дальше? – Брэд складывает пропитавшееся пивом полотенце и аккуратно пристраивает его на край стола.

Кэмерон кладет ногу в кроссовке на колено и наматывает на палец потертый шнурок.

– Может, в какую-нибудь из тех новых квартир в центре?

Брэд вздыхает:

– Кэм…

– Что? У меня есть приятель, который там работал. Говорит, внутри они ничего так.

Кэмерон представляет, как устраивается на широком кожаном диване, зарывается босыми ногами в новенький ковер. Конечно, ему будет нужен телевизор с плоским экраном, не меньше восьмидесяти дюймов. Он повесит его на стену и пропустит кабели сзади, чтобы их не было видно.

Брэд наклоняется вперед, переплетая пальцы:

– Черта с два тебе кто-нибудь сдаст квартиру.

– Почему это?

– Чувак, ты безработный.

– Неправда. Сейчас у меня перерыв между проектами.

– У тебя сплошные перерывы между проектами.

– В строительной отрасли все циклично.

Кэмерон злится, в его тоне прорезается язвительность. Что Брэд вообще знает о настоящей физической работе? Он весь день страдает фигней в каком-то маленьком захудалом офисе местной энергетической компании, перекладывая бумаги с места на место.

Брэд часто говорил о том, чтобы уехать отсюда, отправиться в Сан-Франциско или еще куда-нибудь. Но теперь он никогда не уедет, и Кэмерон знает почему. Его родители здесь, родители Элизабет тоже, и они вот-вот станут бабушками и дедушками. Вечером в воскресенье весь клан собирается на ужин. Наверное, едят свинину в медовой глазури или что-нибудь в этом роде. Зачем им вообще уезжать? Кэмерон гадает, существует ли какое-то особое чувство привязанности, которое дано детям из нормальных семей. То, на которое он никогда не мог претендовать.

– Кэм, какой у тебя кредитный рейтинг?

Кэмерон колеблется. Дело в том, что он понятия не имеет. Скорее ад замерзнет, чем он пойдет проверять. Когда он покупал джип, рейтинг был где-то чуть за шестьсот, но это было несколько сомнительных решений назад. С саркастической ухмылкой он отвечает:

– Сто двадцать.

Брэд качает головой:

– Может, это очки, которые ты в боулинге заработал. Но уж стопроцентно не кредитный рейтинг.

– Ну что тут сказать? Я офигенно играю в боулинг.

– Еще бы.

Кэмерон проводит пальцами по коротким рядам дырочек на боку своей кроссовки. Наверное, их оставила собака Кэти, какая-то там карманная порода, пристрастившаяся к обуви – особенно к его обуви. С этой собакой столько геморроя, что Кэти отправила ее к своим родителям, но те привозили ее каждый раз, когда приезжали в гости. По крайней мере, больше ему не придется иметь дело с этой дрянью.

– Почему бы тебе не вернуться к учебе? – уже не в первый раз предлагает Брэд. – Получишь профессиональное образование или что-то в этом роде.

Кэмерон хмыкает. Брэд же не настолько глуп, чтобы не понимать, что колледж стоит денег, которых у Кэмерона нет. Но внезапно у Кэмерона появляется идея. Хорошая идея.

– Знаешь ту квартиру над “Деллз”?

Брэд кивает. Все завсегдатаи этой пивнушки знают о квартире над ней. Иногда они шутят, что старина Эл, бармен, мог бы срубить кучу денег, сдавая ее в почасовую аренду.

– Прошлым вечером я слышал, как старина Эл сказал, что там никого, – продолжает Кэмерон. – Может быть, он сдал бы ее мне.

– Он, наверное, заставит тебя сначала оплатить счет. Но все может быть.

– Я спрошу его, когда мы будем давать концерт на следующей неделе.

Брэд мнется.

– На следующей неделе?

– Ладно. Зайду завтра.

– Хорошо, – говорит Брэд. Потом опускает глаза. – Кстати, я должен кое-что тебе сказать. Я хотел подождать, пока все соберутся, но…

– Но что? – Кэмерон хмурится. – Давай, валяй.

– Э-э… Концерт “Мотыльковой колбасы” на следующей неделе. Он у меня будет последний.

– Что? – Кэмерону кажется, что его пнули в грудь.

– Да, я ухожу из группы. – Брэд морщится. – Скоро родится ребенок, и мы с Элизабет думаем, что будет лучше, если…

– Ты солист! – выпаливает Кэмерон. – Ты не можешь уйти!

– Прости. – Брэд словно съеживается в кресле. – Не говори пока остальным, ладно? Я правда хотел подождать, пока все соберутся вместе.

Кэмерон встает и подходит к окну.

– Просто с ребенком все будет по-другому, – повторяет Брэд.

Кэмерон разглядывает двор перед домом Брэда и Элизабет, светящиеся садовые фонари, траву, густую, как на поле для гольфа, и выложенную кирпичом дорожку. К его ужасу, в горле встает комок. Конечно, Брэд уйдет из “Мотыльковой колбасы”, когда родится ребенок. Следовало это предвидеть.

– Я понимаю, – говорит он наконец.

– Я все равно буду приходить на концерты.

Кэмерон проглатывает усмешку. Без Брэда концертов уже не будет.

– Элизабет тоже. Может, будем брать с собой малыша. – Брэд медленно вздыхает. – Правда, прости.

– Все нормально. – Кэмерон возвращается к дивану и начинает снимать подушки, складывая их с нарочитой аккуратностью. – Уже поздно, мне нужно поспать.

– Да, хорошо. – Брэд медлит еще немного, прежде чем забрать пустые стаканы. – Подожди, тебе же нужно белье, – говорит он и исчезает в коридоре.

Белье? На диван? С каких это пор?

Минуту спустя Брэд появляется с нераспечатанной упаковкой белья, которую бросает Кэмерону. Белье в фиолетовую и белую полоску, и Кэмерон готов поспорить на что угодно, что выбирала его Элизабет. Фиолетовый всегда был ее любимым цветом.

Брэд все топчется рядом, надоедливый, как комар.

– Помочь постелить?

– Нет. – Кэмерон натянуто улыбается. – Спокойной ночи.

– Ладно. Э-э… спокойной. – Уже из кухни Брэд кричит: – Не выпускай своих детенышей гадюки.

Кэмерон не отвечает.

1307-й день в неволе

В людях практически нет никаких достоинств, перевешивающих недостатки. Но отпечатки их пальцев – это миниатюрные произведения искусства.

Я хорошо разбираюсь в этих отпечатках. Пожалуй, можно сказать, что это один из приятных побочных эффектов ежедневного общения с людьми – с их соплями и влажными подмышками, с их липкими ладонями, отвратительно пахнущими цветочным лосьоном и фруктовым мороженым.

Но когда двери закрываются на ночь и свет гаснет, они оставляют после себя потрясающую замысловатую роспись на стекле моего аквариума.

Иногда я довольно долго разглядываю отпечатки, изучаю их. Маленькие овальные шедевры. Я прослеживаю взглядом линии от краев к центру, потом обратно к краям. Каждый из них особенный. Я помню их все.

Отпечатки пальцев похожи на ключи своей уникальностью.

Ключи я тоже помню все.

Здоровущие зубы

– Миссис Салливан?

Това как раз готовится к началу смены и выгружает свои принадлежности для уборки, когда невысокий мужчина, размахивающий конвертом из плотной бумаги, трусцой пробегает через парковку океанариума Соуэлл-Бэй, лавируя между немногочисленными машинами любителей вечерней рыбалки и запоздавших с дневной пробежкой. Большинство из этих машин хорошо известны в Соуэлл-Бэй. Но почему-то Това даже не заметила незнакомый серый седан, из которого только что выскочил этот человек.

– Това Салливан? – снова выкрикивает он, приближаясь.

Она захлопывает дверцу хэтчбека.

– Чем могу помочь?

– Наконец-то я вас нашел! – хрипит он, отдуваясь.

Переводит дыхание и расплывается в слишком широкой для его лица улыбке, показывая огромные белые зубы. Они напоминают Тове выбеленные ракушки морских желудей, которые цепляются за увитые водорослями валуны на краю залива.

– Знаете, вас не так-то просто разыскать.

– Прошу прощения?

– Навигатор, в который я забил адрес, водил меня кругами, а на вашем домашнем телефоне нельзя оставить сообщение. Я уж думал, мне понадобится частный детектив.

От намека на то, что она не почистила память автоответчика, по шее Товы растекается жар, и справедливость этого обвинения только усугубляет неловкость. Но она переспрашивает ровным голосом:

– Детектив?

– Их нанимают чаще, чем вы думаете. – Он качает головой, потом протягивает руку: – Брюс Ларю. Я адвокат по наследственным делам Ларса Оскарссона.

– Очень приятно.

– Для начала, пожалуйста, позвольте сказать, что я вам соболезную. – В его тоне не слышится особого соболезнования.

– Нас мало что связывало, – объясняет Това. Опять.

– В общем… Я не отниму у вас слишком много времени, но мне нужно передать это вам. – Он протягивает Тове конверт. – Наверняка вы знаете, что у вашего брата было кое-какое личное имущество.

– Мистер Ларю, я даже не представляю, что было и чего не было у моего брата. – Она просовывает палец под клапан конверта и заглядывает внутрь. Это документ на бланке “Чартер-Виллидж”, какой-то перечень.

– Ну, теперь представляете. Нам нужно будет встретиться еще раз, чтобы разобраться с денежными активами, а пока вот вам опись его вещей. Их там совсем немного.

– Понятно. – Това засовывает конверт под мышку.

– Просто позвоните им и дайте знать, когда вы заедете, чтобы все забрать.

– Заеду? “Чартер-Виллидж” – это же в Беллингеме. В часе езды отсюда.

Ларю пожимает плечами:

– Слушайте, можете заехать за вещами, можете не заезжать. Они через некоторое время все выкинут, если никто не заберет.

Если никто не заберет. Конечно, после развода с Дениз Ларс больше так и не женился, но Това всегда думала, что там у него была пара-тройка подружек. Хотя бы близкий друг. Разве это не одна из причин, по которым люди переезжают в подобные заведения? Ради общения? Но этот Ларю, похоже, намекает, что за вещами Ларса никто не пришел. Может, к нему вообще никто никогда не приходил. Вдруг он умер в обществе какой-нибудь скучающей медсестры? Сиделки, считающей часы до конца смены?

– Я съезжу, – тихо говорит она.

– Отлично. Тогда мое дело сделано. – Ларю снова сверкает зубами. – Есть вопросы?

В голове у Товы вертится великое множество вопросов, но наружу выбирается этот:

– Как именно вы меня нашли?

– А, да это приятный такой кассир в продуктовом на холме. Я зашел выпить кофе, потому что не смог найти вас по домашнему адресу, и когда мы разговорились, он сказал, что вы будете здесь. Хороший мужик. Говорит с сильным акцентом, как лепрекон.

Това вздыхает. Итан.

* * *

По какой-то счастливой случайности океанариум сегодня в приличном состоянии. Никаких клякс присохшей жвачки, с которыми надо бороться. В мусорных корзинах ничего липкого. Никаких неописуемых ужасов в уборных.

И, к счастью, все вроде бы сидят в своих аквариумах.

– Я вижу, что ты там.

Стеклянная передняя часть аквариума Марцелла вся в жирных отпечатках пальцев, которые Това поливает из разбрызгивателя и стирает тряпкой, а осьминог смотрит на нее из верхнего угла. Она уже привыкла видеть его жилище пустым, а его самого – в соседнем аквариуме с морскими огурцами, которые, похоже, стали его любимой закуской. Това не одобряет такое поведение, но это вызывает у нее улыбку. Их секрет.

Он расправляет щупальца и подплывает к переднему стеклу, не отрывая от Товы взгляда.

– Сегодня мы не голодные, да?

Он моргает.

– Час. По автостраде, – тихо говорит она, наклоняясь к стеклу, чтобы оттереть упрямое пятно. – Знаешь, не люблю я эти автострады.

В своей неторопливой, почти первобытной манере осьминог цепляется рукой-щупальцем за стенку аквариума и подтягивается ближе. Прилипшие к стеклу присоски сегодня выглядят синевато-багровыми.

Това отжимает тряпку.

– И заведения эти тоже не люблю. Дома престарелых, дома инвалидов… все они одинаковые, скажи? Там всегда пахнет больными людьми.

Глазом, сверкающим, как загадочный стеклянный шарик, осьминог следит за каждым ее движением, когда она складывает тряпку и убирает ее.

Това опирается на тележку.

– Ларс всегда оставлял за собой бардак. И теперь мне в последний раз надо все за ним прибрать, даже после его смерти. Его жизнь всегда была какой-то слегка неряшливой. Правда, мы не из-за этого перестали общаться. Нет, причина была не в этом.

Она посмеивается над собой. Что она творит – с осьминогом разговаривает? Она, конечно, постоянно здоровается с местными обитателями, которых очень любит, но это ведь другое. Разговаривать. Но, боже милостивый, полное ощущение, что это существо действительно слушает.

Ну и дела.

И вообще. Не было же никакой причины. Ничего не произошло.

– Ладно, спокойной ночи, сэр. – Това вежливо кивает осьминогу и идет дальше.

К стеклу аквариума с морскими коньками приклеена бумажка с надписью от руки. Това узнает каракули Терри: “Спариваются! Не мешать!”

– Ой! – Това прижимает руку к груди и осторожно всматривается в аквариум из-за края бумажки. Неужели опять наступило это время?

В прошлом году, когда у морских коньков был брачный период, Терри устроил в честь их будущих детишек небольшую вечеринку для всего персонала, всех восьмерых человек. Маккензи задержалась вечером после смены, чтобы надуть воздушные шарики и нарисовать плакат с надписью “Скачи, мой конек!”. Доктор Сантьяго, ветеринар, принесла торт, на котором глазурью было написано: “Гип-гип-ура малышам гиппокампам!”

Обычно Това не ходит на такие вечеринки, но этот торт ее заинтриговал. Когда Эрик учился в девятом классе, по углубленному курсу биологии ему задали сделать стенгазету про участок мозга, который называется гиппокамп. Он посвятил большой фрагмент газеты этимологии этого термина, его происхождению из древнегреческого языка, его родству с латинским названием рода морских коньков и его связи с мифологическими гиппокампами – лошадьми с рыбьими хвостами. “Может, у нас у всех в мозгу живут морские чудовища”, – пошутил Эрик, когда клеил газету на обеденном столе.

В любом случае, если бы Терри и Маккензи планировали устроить нечто подобное в этом году, подготовка была бы в самом разгаре. Но Това об этом ничего не слышала, хотя уверена, что уж ее бы позвать не забыли. По крайней мере, умышленно.

Ну, если праздник все-таки будет, она наверняка потом увидит оставшийся от него беспорядок. Да и все равно это глупая затея. Так заявили Крючкотворщицы в прошлом году, когда она им рассказала.

Наверное, она такая одна, что дети морских коньков кажутся ей интереснее, чем человеческие.

* * *

Когда она входит, Итан протирает кассовый стол. Он радостно улыбается ей:

– Това!

Пластмассовые корзины сложены аккуратной стопкой рядом с газетным стендом, но Това проходит мимо них и мимо короткого ряда вставленных друг в друга тележек прямо к кассе. Она здесь не за покупками.

– Добрый вечер, Итан.

Его лицо начинает краснеть. Через несколько секунд оно почти такого же цвета, как и борода.

– Ко мне только что явились на работу и вторглись в мою частную жизнь. Ты случайно ничего об этом не знаешь?

– Ах да, был один такой со здоровущими зубами. – Итан с застенчивым видом складывает тряпку и засовывает ее в карман фартука. – Я бы не говорил ему, если бы он не сказал, что это важно. Наследство твоего брата и все такое.

Това цокает языком.

– Наследство. Так он тебе сказал?

– Ну да. Кто же не хочет получить наследство?

Това вздыхает. Есть ли в этом городе хоть какая-нибудь история, в которой Итан не рвется поучаствовать? Она сухо поясняет:

– Судя по всему, у моего брата остались какие-то пожитки в доме престарелых, где он умер. Ничего стоящего, я в этом убеждена, но теперь мне надо поехать туда и забрать их.

Итан, похоже, искренне раскаивается, сожаление затуманивает его большие зеленые глаза.

– Вот черт, Това. Прости.

– Это как минимум в часе езды.

– Да уж, далековато, – говорит он, ковыряя мозоль на большом пальце.

Това осматривает собственные кроссовки. Ей непривычно просить помощи, но Итан, кажется, говорил серьезно, и мысль о двух часах на автостраде заставляет ее содрогнуться. Да и он в долгу перед ней, раз уж проболтался тому адвокату. Она поджимает губы и говорит:

– Я хотела бы принять твое предложение.

– Предложение? – Итан поднимает глаза, его голос звучит слегка поживее.

– Да. Ты сказал: если мне что-нибудь понадобится. Ну вот, кое-что понадобилось.

– Что угодно, дорогуша. Чем тебе помочь?

Това нервно сглатывает.

– Отвези меня в Беллингем.

1308-й день в неволе

Морские коньки снова взялись за дело.

Люди так изумляются и восторгаются, как будто это какая-то неожиданность. Уверяю вас, это не так. Морские коньки мечут икру каждый год в одно и то же время. За годы заключения я был свидетелем четырех репродуктивных циклов.

Скоро появятся сотни мальков. Возможно, тысячи. Сначала они выглядят как облако икринок, но через несколько дней превращаются в скопление шевелящихся хвостов, которые пока не имеют никакого сходства со своими родителями. Скорее они напоминают уменьшенные вариации морских червей, бороздящих пески главного аквариума.

Удивительно, как только что родившееся существо может быть так не похоже на своего создателя.

Разумеется, к людям это не относится. Я наблюдал за людьми на всех этапах жизни, и они всегда явственно человекообразны. Несмотря на то что человеческий младенец беспомощен и родитель вынужден носить его на руках, его не спутать ни с чем другим. Люди вырастают из маленьких в больших, а иногда снова становятся меньше, приближаясь к концу жизни, но у них всегда четыре конечности, двадцать пальцев, два глаза в передней части головы.

Их зависимость от родителей длится необычайно долго. Конечно, это логично, что маленьким детям требуется помощь с самыми элементарными процессами: едой, питьем, мочеиспусканием, дефекацией. Невысокий рост и неуклюжесть конечностей затрудняют выполнение этих действий. Но по мере того, как дети обретают физическую независимость, их мучения, как ни странно, продолжаются. Они зовут мать или отца при малейшей необходимости: развязавшийся шнурок, запечатанная упаковка сока, мелкий конфликт с другим ребенком.

Маленькие люди ни за что бы не выжили в море.

Я не знаю, как размножается гигантский осьминог. Как могли бы выглядеть мои мальки? Меняем ли мы свой облик, как морские коньки, или у нас все банально, как у людей? Полагаю, этого я никогда не узнаю.

Завтра здесь будут толпы. Может, Терри даже не станет закрывать главные двери допоздна, чтобы впустить еще больше посетителей, желающих увидеть брачный период морских коньков. Эти нарушители обычного распорядка будут пробегать мимо моего аквариума – большинству из них ничего, кроме коньков, не интересно.

Время от времени кто-нибудь остановится рядом. С такими я всегда играю в какую-нибудь игру. Я расправляю руки и отдаюсь на волю искусственного течения, которое создает помпа. Одно за другим я присасываю щупальца к стеклу, и человек приближается ко мне. Тогда я подтягиваю мантию к передней части аквариума и смотрю ему в глаза. Человек зовет своих спутников. Как только я слышу их шаги за поворотом, я стремительно прячусь за камень – только вода плеснет, и все.

Как вы, люди, предсказуемы!

За одним исключением. Пожилая женщина, которая моет полы, не играет в мои игры. Вместо этого она разговаривает со мной. Мы… беседуем.

Счастливый конец

В сотый раз мысли Итана возвращаются к Крючкотворщицам. Любая из них могла бы отвезти Тову до Беллингема. Конечно, они знают о ее нелюбви к езде по автостраде. Но она попросила именно его.

Сегодня утром он проснулся на час раньше, чтобы успеть принять душ, подровнять бороду и привести себя в порядок. Всем известно, как Това любит аккуратность и опрятность. Из-за того, что он встал ни свет ни заря, он выпил лишнюю кружку чая и, возможно, именно поэтому не может перестать барабанить пальцами по рулю, как будто играет на пианино.

– У тебя все хорошо? – снова спрашивает с пассажирского сиденья Това. Она роняет карандаш на газету с кроссвордом, лежащую у нее на коленях, и смахивает с обивки ворсинку. Надо было ему вытащить свою задницу из постели в пять утра, а не в шесть. Тогда успел бы привести в порядок не только себя, но и машину.

– Да, все хорошо. Почему ты спрашиваешь?

Ее лицо расплывается в очаровательной улыбке.

– Руки-пчелки.

– Что?

– Пчелки. То есть… постоянно чем-то заняты. Я обычно так говорила, когда Эрик не мог сидеть спокойно.

Вздрогнув при упоминании этого имени, Итан делает глубокий вдох и пытается силой воли унять дрожь.

– Руки-пчелки. Умно.

Он уже начинает придумывать объяснение, почему этим утром употребил слишком много кофеина, но когда косится на нее несколько секунд спустя, она снова погрузилась в свой кроссворд, постукивает ластиком по подбородку и изучает газетный разворот.

Ладно, проехали. Он пытается вспомнить какую-нибудь фразу для начала разговора, которые долго подбирал вчера вечером, но почему-то ничего не идет на ум. Единственные темы, которые всплывают в голове, под запретом: покойный брат, покойный муж, покойный сын. Тьфу. Он до сих пор удивлен, что она заговорила об Эрике, но ясно, что подходящий момент упущен.

Вместо этого он говорит:

– И что ты там делаешь?

Что за нелепый вопрос. Очевидно же, что это кроссворд. Она подумает, что он рехнулся.

Она хмурится.

– Вчерашняя головоломка. Боюсь, я отстаю от графика.

– Отстаешь? – фыркает он. – Хочешь сказать, что решаешь эти штуки каждый день?

– Конечно. Это ежедневный кроссворд. Я и заполняю его ежедневно.

– А если пропустишь день? Будешь… наверстывать?

Карандаш скребет по бумаге, когда она заполняет пустые клеточки.

– Естественно.

* * *

Центр комплексного ухода “Чартер-Виллидж” укрыт среди череды покатых зеленых холмов, прорезанных длинной извилистой дорогой. Пока они едут по территории, от главной дороги ответвляются небольшие аллеи, каждая с указателем. Центр лечения расстройств памяти. Теннисный комплекс. Неотложная помощь. Клуб. Здесь есть все. Наконец один из указателей направляет их в сторону приемной, и Итан нажимает на газ. Проезжая по круговой подъездной дорожке мимо пары увитых плющом колонн из бордового кирпича, он тихонько присвистывает. Фу-ты ну-ты, какая помпезность. Больше похоже на модную частную школу или университет, а не на убогое заведение, куда старики приезжают поиграть в теннис, прежде чем отправиться на тот свет.

– Это оно, дорогуша?

Лицо у Товы каменное.

– Да, похоже на то.

Итан выключает зажигание и озадаченно смотрит на нее:

– Ты никогда раньше здесь не бывала?

– Не бывала.

Он подавляет желание еще раз тихонько присвистнуть. Това сказала, что Ларс жил здесь десять лет. Неужели она ни разу его не навестила?

Она берет свою сумочку, запихивает в нее газету.

– Идем?

– Да.

Итан выбирается наружу и поспешно обходит пикап, надеясь успеть открыть ей дверцу, но к тому времени, как он туда добирается, Това уже шагает к величественному зданию.

Первые полчаса Итан ждет в приемной, минуты тянутся медленно. Кожаные кресла на удивление роскошны, но какое же дерьмо тут предлагают почитать. “Нэшнл джеографик”, журнал Американской ассоциации пенсионеров и несколько скучных газетенок с Уолл-стрит. Разве нельзя было выбрать что-нибудь хоть чуточку поинтереснее, вроде “Роллинг стоун” или хотя бы “Пипл”? Сплетни о знаменитостях всегда были тайной слабостью Итана. Его “руки-пчелки” опять нетерпеливо барабанят по низкому журнальному столику. Он встает и осматривает стойку в углу вестибюля, где почему-то можно взять кофе, а чай нельзя. Повсюду кожа и плющ, и при этом они даже не могут глоток “эрл грея” предложить? Что за ерунда!

Итан берет из стопки одноразовый стаканчик и все-таки наливает себе чашку кофе без кофеина – это же бесплатно. Кофе он не особенно любит. В девятнадцать он какое-то время работал в детском зоопарке в Глазго, вольер для слонов чистил. Однажды двое других парней, которые там работали, в шутку собрали навоз и пропустили его через соковыжималку. И это было очень уж похоже на… кофе. Ну и с тех пор кофе уже не был для него прежним.

Прежде чем Това быстро двинулась вглубь здания, он настоял, чтобы она разобрала вещи своего брата не спеша, но теперь он понимает, что совершенно не представляет, сколько времени это может занять. Ему что, ждать здесь весь день? Надо было книгу с собой взять.

От стойки регистрации доносится гул голосов. Похоже, там собираются на экскурсию.

Женщина в сером костюме, с волосами, стянутыми в гладкий янтарный хвост, звонко и уверенно обращается к своей небольшой группе:

– Добро пожаловать в “Чартер-Виллидж”, где мы обеспечиваем нашим клиентам счастливый конец.

Итан чуть не выплевывает кофе. Счастливый конец? Кто это вообще придумал?

Серый Костюм хмуро смотрит на него:

– Сэр?

– Да? – Итан вытирает рукавом капли кофе с подбородка.

– Вы присоединитесь к нам?

– Я? – Он оглядывается, как будто за ним может стоять какой-нибудь другой сэр. Пожимает плечами: – Конечно, почему бы и нет?

Хоть так убить время.

– Тогда идите сюда. – С вежливой улыбкой она приглашает его подойти к группе.

* * *

Итан должен признать: постояльцы тут и правда выглядят счастливыми. Может, этот нелепый слоган не так уж далек от истины.

Здесь есть бильярдная, кафетерий с длиннющим шведским столом, даже бассейн и джакузи. Постояльцы могут заказывать еду в свои комнаты, а кровати ежедневно застилаются бельем плотностью в шестьсот нитей на дюйм. Когда экскурсия подходит к концу, Итан ловит себя на том, что он уже почти готов сюда переехать. Как будто он может себе это позволить. На пенсию здесь долго не протянешь.

* * *

Когда час спустя появляется Това, сжимая в руках коробку, Итан выкарабкивается из роскошного кожаного кресла:

– Все хорошо, дорогуша?

– Конечно. – Това и без того выглядит маленькой в своем лиловом кардигане, а из-за коробки кажется еще более хрупкой.

На этот раз он опережает ее у машины. По-рыцарски открывает дверь и отступает, пропуская ее внутрь, за что она вежливо его благодарит. Потом он забирает коробку и пристраивает ее за пассажирским сиденьем. Но тут он видит кое-что еще. Глянцевая страница с фотографией местного культурного центра и теннисных кортов. Какой-то мужчина в белых шортах, с копной серебристых волос, размахивает ракеткой.

Пока Това возится с ремнем безопасности, Итан украдкой разглядывает фотографию.

Это не просто буклет на мелованной бумаге. Тут целая книжка. Глянцевая брошюра “Чартер-Виллидж” с этим их ужасным слоганом: “Мы обеспечиваем нашим клиентам счастливый конец!”

Из брошюры выглядывает край листа.

Бланк заявления.

1309-й день в неволе

Человеческие дети любят печенье. Думаю, вы понимаете, что я имею в виду?

Круглое, размером примерно с раковину обычного моллюска. То с темными пятнышками внутри, то глазированное или посыпанное пудрой. Печенье может быть мягким и тихим, и тогда его путешествие между челюстями людей проходит бесшумно. Печенье может быть хрупким и громким, и тогда оно рассыпается при откусывании, а крошки катятся по подбородку на пол, который должна подметать пожилая женщина по имени Това. За время пребывания здесь я видел много разного печенья. Оно продается в торговом автомате возле главного входа. Но почти всегда, если дети просят купить печенье, родители отвечают, что дома их ждет обед. “А суп я кому сварила? Я тебе лучше пасту сварю”. В общем, очень часто речь идет о чем-нибудь вареном.

Представьте себе мое замешательство, когда чуть раньше этим вечером я услышал замечание доктора Сантьяго.

– Что тут скажешь, Терри? – Доктор Сантьяго повела плечами и развела руки в стороны. – Я много осьминогов видела, но у этого голова варит хорошо.

Они обсуждали так называемую задачку: коробку из прозрачного пластика с откидывающейся крышкой на защелке. Внутри сидел краб. Терри опустил коробку в мой аквариум. Они с доктором Сантьяго наклонились, чтобы подглядывать за мной через стекло. Без промедления я схватил коробку, открыл защелку, поднял крышку и съел краба.

Это был красный каменный краб в период линьки. Мягкий и сочный. Я прикончил его за один укус.

Это Терри и доктору Сантьяго не понравилось. Они нахмурились и заспорили. Похоже, они не ждали, что я так быстро открою коробку.

Голова у меня варит хорошо. Ну конечно, я умен. Все осьминоги такие. Я помню лицо каждого человека, который останавливается, чтобы посмотреть на мой аквариум. Я легко выстраиваю закономерности. Я знаю, где именно будут играть на верхней стенке лучи восходящего солнца, которые каждый день слегка смещаются.

Когда мне нужно слышать, я слышу все. Я могу определить, когда прилив за стенами тюрьмы сменяется отливом, по шуму волн, разбивающихся о камни. Когда мне нужно видеть, мое зрение обостряется. Я могу определить, какой именно человек прикасался к стеклу моего аквариума, по отпечаткам пальцев. Выучить этот язык было нетрудно.

Я умею пользоваться разными инструментами. Я умею разгадывать головоломки.

Ни у кого из других заключенных таких навыков нет.

Количество нейронов в моем теле доходит до полумиллиарда, и они распределены по всем восьми конечностям. Иногда я задаюсь вопросом, не больше ли разума у меня в одном щупальце, чем у человека в целом черепе.

Голова варит хорошо.

Своей головой я горжусь, но это не емкость, в которой готовят суп или пасту.

Надо же было сказать такую нелепицу.

Может, и не в Марракеш

В этом поселке в стиле дорого-богато слишком тихо. Никакого тебе громкого топота прямо над головой. Телефон Кэмерона мигает красным: батарея почти разряжена. Он роется на дне сумки в поисках зарядки, но она осталась на тумбочке у Кэти. Эта картинка практически стоит у него перед глазами. Он забыл зарядку, и теперь телефон сел, и сам он тоже сел. В лужу, ага.

Может, у Брэда или Элизабет есть запасной шнур. Кэмерон крадется на кухню и открывает ящики так тихо, как только может. Столовые приборы сложены аккуратными рядами, одна из выдвижных полок полностью отведена под прихватки для духовки. Кому нужно столько прихваток? Они что, готовят на целую роту? Большинство из этих прихваток украшены монограммой. ЭББ – Элизабет и Брэдли Бернетт. Счастливая супружеская чета. А он им теперь не чета.

– Привет, – доносится тихий голос из коридора.

– Элизабет! – Кэмерон резко задвигает полку. Словно насмехаясь над ним, она едет медленно и плавно, как и всегда с этими модными тумбами.

– Я не хотела тебя напугать. – Она улыбается, держа в руке пустую чашку. Другая рука лежит на животе, который грозит вырваться из бледно-голубого халата. – Просто встала попить воды, а это значит, что через полчаса я опять встану писать. Клянусь, в последнее время мой мочевой пузырь стал размером с горошину.

Она включает свет, шлепает к широкому холодильнику и подставляет чашку под диспенсер.

– Поверить не могу, что вы, ребята, станете родителями, – говорит Кэмерон. Брэд и Элизабет женаты уже три года, и, конечно, Кэмерон был шафером на их свадьбе, но то, что они вместе, все равно так… странно. Элизабет – его лучшая подруга с детского сада, а Брэд, ну… Брэд отличный парень, но он всегда был на периферии их дружеской компании. В школе он был для Элизабет недостаточно хорош, но каким-то образом несколько лет спустя они сошлись. Теперь они женаты, а вот уже и ребенок.

– Станем родителями? А я-то думала, у меня просто живот раздуло. – В уголках глаз Элизабет собираются шутливые морщинки. – Кстати, чего это ты не спишь?

– Телефон сдох. – Он поднимает умирающий мобильник. – У вас лишней зарядки не найдется?

Элизабет машет рукой в нужном направлении:

– В ящике для всяких мелочей.

– Спасибо. – Он вытаскивает оттуда аккуратно свернутый шнур.

Поморщившись, Элизабет присаживается на один из барных стульев, стоящих вдоль кухонного острова, и долго пьет.

– Жаль, что у вас с Кэти так сложилось.

Он тяжело плюхается на стул рядом.

– Я все просрал.

– Похоже на то.

– Спасибо за безграничное сочувствие, Подлизабет.

– Обращайся, Кэмеврун, – с усмешкой отвечает она, подхватывая его подначку с детскими прозвищами. – Ну и что теперь будешь делать?

Кэмерон вытягивает из потертой манжеты своей любимой толстовки зеленоватые нитки и складывает их на столе небольшой кучкой.

– Поищу новое жилье. Может, сниму эту квартиру над “Деллз”.

– Над “Деллз”? Ну и мерзость. – Элизабет морщит нос. – Ты можешь найти что-нибудь получше. Да и кому захочется, чтобы от дяди Кэма пахло несвежим пивом, когда он придет в гости к ребенку?

Кэмерон на пару секунд ложится лбом на прохладный гранит столешницы, потом снова поднимает глаза на Элизабет.

– Вариантов у меня не то чтобы вагон.

Элизабет перегибается через стол, смахивает обрывки ниток в ладонь.

– Кстати, эта твоя толстовка тоже мерзкая. Брэд свою давным-давно выбросил.

– Что? Почему? – Это, конечно, не фирменная вещь “Мотыльковой колбасы”, но вся группа такими обзавелась. Много лет назад. Они всё планировали заказать принт.

– Когда ты ее в последний раз стирал?

– На прошлой неделе, – раздраженно говорит Кэмерон. – Я же не свинья.

– Ну, все равно мерзко. Она на куски расползается. И я никак не пойму, почему вы выбрали этот цвет детской неожиданности.

– Это цвет зеленого мотылька!

Элизабет пристально смотрит на него.

– А почему бы тебе не отправиться путешествовать или что-нибудь такое? – тихо спрашивает она. – Что тебя здесь держит?

Он растерянно моргает.

– И куда бы я уехал?

– В Сан-Франциско. В Лондон, в Бангкок, в Марракеш!

– А, ну конечно. Мне надо только вызвать сюда свой личный самолет. И лети хоть через полмира.

– Ладно, пусть не в Марракеш. – Элизабет еще понижает голос. – Честно говоря, я даже не знаю, где это. Вчера вечером в “Колесе фортуны” была такая загадка.

– Это в Марокко, – почти автоматически отвечает Кэмерон. Все равно он там не бывал и не собирается туда ехать.

– Умный ты больно. Ну, может, я бы тоже это знала, если бы мы с Брэдом не заснули на диване, пока шла передача.

Кэмерон морщит нос.

– Напомни мне никогда не жениться.

– Да я буду потрясена, если ты когда-нибудь женишься. – Она качает головой, потом, скривившись, подхватывает рукой свой огромный живот. – Ладно, мне пора баиньки. Хорошая новость в том, – продолжает она, идя через всю кухню и ставя чашку в раковину, – что мне уже нужно пописать. Спасибо за беседу. Двух зайцев одним выстрелом.

– Не за что. – Он направляется обратно в гостиную с зарядкой в руке. – Увидимся утром.

– До утра. – Она выключает свет и исчезает в коридоре.

* * *

Час.

Два.

Три.

Лицо Кэмерона заливает голубоватый свет экрана телефона. У Кэти был период, когда она пыталась запретить телефоны в спальне, потому что прочитала какую-то статью о том, что они вызывают привыкание. Что-то там делают с мозговыми импульсами. Он всегда считал, что это чушь, но теперь от экрана у него болят глаза, а в мозгу все перемешалось.

Конечно, ни на одной из страничек Кэти в соцсетях не появилось ничего нового. Он просмотрел их все по нескольку раз. В “черный список” она его не кинула. Пока. Его указательный палец нависает над ее именем. Одно нажатие, чтобы позвонить. Но она, скорее всего, спит, и спит спокойнее, когда его нет рядом.

Это все никогда и не было для него. Ее квартира не была его домом. С этим надо смириться.

Он открывает приложение со списком квартир и листает фотографии, на каждой из которых огромные, залитые солнцем окна и сверкающие столешницы. На каждой кухне стоит ваза со свежими фруктами: два апельсина, один желтый банан и несколько блестящих красных яблок. Ваза с фруктами всегда одинаковая. Они, наверное, таскали ее с собой из одной квартиры в другую. Кому достаются фрукты, когда съемка завершена? Да и вообще, кто ест красные яблоки? Лучшей рекламой было бы выложить свежую пиццу и упаковку из шести банок пива.

Эти квартиры с шикарными фруктами не для него. Вот квартира над “Деллз” подойдет. Только старина Эл не идиот. Он потребует задаток. Пора открыть эту коробку и посмотреть, не оставила ли его горе-мамаша хоть чего-нибудь стоящего, что он мог бы заложить.

Когда он забирает коробку из гостиной, снаружи, во дворе перед домом, включается датчик движения. Кэмерон застывает на месте, но это всего лишь енот. Он таких толстых енотов в жизни не видел. Даже хищники и те здесь живут на широкую ногу. Он уже почти ждет, что зверь сердито посмотрит на него через окно, как какой-нибудь стереотипный папашка средних лет, и поинтересуется, почему это он не спит в такой час.

Коробка тихо шуршит всякий раз, когда он толкает ее через комнату носком ботинка. Он плюхается на диван, открывает первый клапан, и облако пыли заставляет его закашляться. Врач тети Джин всегда винит в ее хроническом покашливании пристрастие к сигаретам, но пыль у нее дома, похоже, виновата не меньше. Теперь, когда зерна уже посеяны, мысль о куреве неотвязно засела в голове. Вообще-то, конечно, пора бросать. Но он поднимает с пола коробку, засовывает в карман спортивных штанов то, что осталось от последней пачки сигарет, и направляется на улицу.

В свете луны он начинает одну за другой раскладывать вещи на столе в саду. Интерес на удивление бодрит. Может быть, эти реалити-шоу об аукционах, на которых люди бьются за склады со всяким старьем, нащупали какой-то нерв.

Но радостное возбуждение длится недолго. Барахло вообще ни о чем.

Упаковка наполовину использованных помад – фу, гадость.

Папка с написанными от руки текстами, которые выглядят как школьные сочинения. Скучно и ни на что не годится.

Корешок билета на концерт “Уайтснейк” в спорткомплексе “Колизей” в Сиэтле, 4 августа 1988 года. Совершенно бесполезно, и музыкальный вкус тот еще.

Чуть ли не миллион резинок для волос или чем там еще девушки завязывают хвостики.

Куча доисторических кассет. В основном какой-то отстойный глэм-метал. Несколько пустых кассет, вроде тех, на которых можно записать микстейп. Могло бы быть интересно, но у кого сейчас есть магнитофон? И в любом случае не перепродашь.

Кэмерон затягивается. Да уж, вот это разочарование. И почему тетя Джин так хотела всучить ему эту херню? Ничто из этого не вызывает в нем абсолютно никаких теплых чувств к матери. И, что еще важнее, не принесет ему ни цента.

Он поднимает пустую коробку, и оттуда вываливается маленький черный мешочек со шнурком. Украшения. Джекпот! Четыре браслета, семь ожерелий, два пустых медальона, одна порванная серебряная цепочка. К сожалению, ничего похожего на бриллианты, но, по крайней мере, пара браслетов вроде бы золотые. Во всяком случае, заложить можно.

Кэмерон ощупывает мешочек, чтобы проверить, нет ли там чего еще, и оказывается, что есть. Что-то застряло на дне. Он встряхивает мешочек, и то, что там лежало, наконец выпадает. Скомканная бумажка… но для обычной бумажки она слишком тяжелая. Нет, это старая фотография, в которую завернуто большое, массивное кольцо выпускника. Поднеся его к лицу, Кэмерон вчитывается в гравировку.

Средняя школа Соуэлл-Бэй, выпуск 1989 года.

Он разглаживает фотографию и даже в полутьме узнает свою мать: она здесь еще подросток, улыбается и обнимает парня, которого он никогда раньше не видел.

Бугатти и блондинка

До того как Уилл заболел, Това обычно брала для пикника на двоих сыр, фрукты, иногда бутылку красного вина с двумя одноразовыми стаканчиками. Если был отлив, они шли в Гамильтон-парк, осторожно спускались к воде и сидели на пляже под стеной набережной. Они зарывали босые ноги в крупный песок и подставляли их холодным пенистым волнам, которые лизали щиколотки, накатывая на берег.

Това паркует свой хэтчбек на пустой стоянке. Парк всегда был слишком громким словом для узкой полоски мокрой травы, двух видавших виды столиков для пикника и никогда не работающего питьевого фонтанчика.

Теперь Това приходит сюда побыть наедине со своими мыслями, когда ей нужно отдохнуть от одиночества собственного дома. Когда даже телевизор не может пробиться сквозь невыносимую тишину.

Столик под прояснившимся голубым небом на удивление горячий на ощупь – его нагрело внезапно пришедшее лето. Това открывает газету на странице с кроссвордом и смахивает крошки ластика. Сейчас отлив, вода спокойная, волны набегают на пляж тяжелыми ленивыми всплесками. Через несколько минут Това начинает жалеть, что не захватила шляпу: так жарко, что солнце обжигает макушку.

– Ну, начнем, – обращается она к кроссворду. Половина клеточек уже заполнена – результат ее утреннего перерыва на кофе. Она снова приступает к делу. “Харри из «Блонди», пять букв”.

Она подчеркивает вопрос карандашом. Рок-группа “Блонди”. Однажды она купила Эрику кассету на Рождество. Ему было лет десять, так что это должен был быть семьдесят девятый или восьмидесятый. Он крутил ее и крутил несколько месяцев, пока лента не износилась. Това помнит обложку кассеты: блондинка с красными губами, в мерцающем платье. Она не может представить, чтобы эту даму звали Харри. Так что, возможно, вопрос о чем-то другом.

Това двигается дальше, как она всегда это делает.

Следующий вопрос: “Длинный ворс на ткани, пять букв”.

– Вот уж легче легкого, – бормочет Това, заполняя клеточки: Н, А, Ч, Е, С.

Ее размышления об итальянском автопроизводителе Бугатти, шесть букв, прерывает свист проезжающего велосипеда. Потом два щелчка – отстегиваются ремешки для педалей. Человек в модных велотуфлях, которые заставляют его двигаться неуклюже, идет по тротуару к питьевому фонтанчику. Он высокий и худощавый, но его походка вразвалку наводит Тову на мысли о пингвине.

– Боюсь, никакого толку от него не будет, – говорит Това.

– А? – Незнакомец поворачивается к Тове, как будто ее присутствие его удивило.

– Питьевой фонтанчик. Не работает.

– А-а. Ну, спасибо.

Това оглядывается через плечо и наблюдает, как он подставляет рот под кран. Поворачивает ручку и чертыхается.

– Администрация должна этим заняться, – бурчит он. Снимает солнечные очки и смотрит на залив каким-то иссушенным взглядом, будто гадая, так ли на самом деле плоха на вкус морская вода.

Това достает со дна сумки непочатую бутылку с водой. Она всегда носит с собой воду – на всякий случай.

– Хотите?

Он отмахивается:

– Ой, нет. Я не могу.

– Пожалуйста, я настаиваю.

– Ну ладно. – Туфли хлюпают по траве, когда он подходит. Он открывает бутылку и делает несколько крупных глотков, в считаные секунды выпивая все до дна. – Спасибо. Здесь жарче, чем я думал.

– Да уж. Лето наконец-то наступило.

Он кладет солнечные очки на стол и садится напротив.

– Хм. Я и не знал, что люди все еще разгадывают кроссворды.

Он склоняется над газетой, вытягивая шею, чтобы прочесть вопросы. Това неохотно поворачивает газету так, чтобы они оба могли читать. Они изучают кроссворд вместе. Где-то над заливом пронзительно кричит чайка, прорезая тишину. Това подавляет отвращение, когда с подбородка мужчины срывается капля пота, оставляя пятно на колонке советов.

– Этторе, – внезапно говорит он.

– Прошу прощения?

– Этторе. Итальянский автопроизводитель, шесть букв. Этторе Бугатти, – с усмешкой говорит незнакомец. – Офигенные машины.

Това заполняет клеточки карандашом. Слово подходит.

– Спасибо, – говорит она.

– О! А это Дебби. Дебби Харри из “Блонди”.

Конечно. Това вписывает слово и цокает языком, ругая себя. Когда количество букв подходит, незнакомец поднимает руку, чтобы “дать пять”. Това колеблется, но потом хлопает своей маленькой ладошкой по его большой влажной ладони.

Глупый жест, но она позволяет себе улыбнуться.

– Ох, когда-то я тащился от Дебби Харри, – говорит он, посмеиваясь, и в уголках его глаз появляются морщинки.

Това кивает:

– Да, моему сыну она тоже нравилась.

Он пристально смотрит на нее. Его глаза округляются.

– Нихрена себе, – шепчет он.

Това хмурится:

– Прошу прощения?

– Вы мама Эрика Салливана.

Това замирает.

– Да, это я.

– Ого, – бормочет незнакомец себе под нос.

– А вы кто? – Това заставляет себя задать именно этот вопрос, заталкивая поглубже другие, угрожающие выплеснуться наружу, – бесконечные вариации на тему “вы знали его?”, “вы были там?”, “что вам известно?”.

– Я Адам Райт. Я ходил в школу с Эриком. У нас были совместные занятия в выпускном классе, до его…

– До его смерти. – Това заполняет пробел.

– Да. Мне… мне очень жаль. – Он застегивает ремешки на педалях. – Ну, мне пора. Спасибо за воду.

Он уезжает под жужжание велосипедной цепи.

Долгое время Това сидит за столом перед незаконченным кроссвордом, прокручивая в голове все вопросы, которые должна была ему задать. Заставляя себя дышать.

Этот Адам Райт. Был ли он среди тех, кто пришел на службу? Кто присутствовал на вечере памяти со свечами, который устроили на футбольном поле в школе?

* * *

Дома ждет стирка. Сегодня среда, а это значит, что неделя прошла и пора менять постельное белье и полотенца.

На стиральной машинке лежит аккуратно сложенный фланелевый халат, который она привезла из “Чартер-Виллидж” на прошлой неделе. Медсестра объяснила, что Ларс носил его не снимая в течение многих лет. Това жалеет, что не оставила его там. Зачем ей старый домашний халат покойного брата? Разве они не могли постирать его и отдать кому-нибудь другому? Пожертвовать на благотворительность? Пустить его на тряпки для уборки, как Това обычно поступает с одеждой, отслужившей свое?

Многие люди дорожат такими вещами, сказала медсестра, когда Това заколебалась.

Так что теперь халат лежит у Товы дома, напоминая ей о том, насколько она не похожа на многих людей.

На прошлой неделе она уже поднесла было к подолу халата ножницы, собираясь порезать его на тряпки, но в итоге передумала, решив, что тряпок у нее пока достаточно.

Среди личных вещей Ларса оказалась и небольшая стопка фотографий. Некоторые были очень старыми – кусочки их с Ларсом общего детства. Их Това сложила в коробки с семейными фотографиями на чердаке, засунув между собственными альбомами.

Некоторые снимки были относительно новыми – лиц на них Това не узнавала. Фрагменты жизни, которую Ларс вел после их размолвки. Улыбающиеся люди среднего возраста на коктейльной вечеринке; группа туристов, остановившихся под горным водопадом. Это был Ларс, которого она никогда не знала. Все это она выбросила в мусорное ведро.

Еще одна фотография не подходила ни под какую из этих категорий. На ней были сняты Ларс и Эрик-подросток на парусной лодке, сидящие бок о бок. Две пары свесившихся вниз длинных ног, темный загар на фоне ярко-белого корпуса лодки.

Именно Ларс научил Эрика ходить под парусом. Показал ему все возможные и невозможные хитрости, план действий при самых невероятных событиях. Например, как правильно перерезать якорный канат.

На эту фотографию было больно смотреть. Това чуть не выбросила ее в мусор, но в последнюю минуту передумала и спрятала ее в глубине кухонного ящика, где хранились прихватки и полотенца, хотя там ей тоже было не место.

1311-й день в неволе

Если и существует тема для разговоров, которая людям никогда не надоедает, то это состояние их среды обитания за пределами помещения. И сколько бы они это ни обсуждали, в их недоверчивость… прямо-таки трудно поверить. До чего нелепая фраза: “Ну и погода сегодня, даже не верится”. Сколько раз я это слышал? Тысячу девятьсот десять, если быть точным. В среднем полтора раза в день. А теперь давайте расскажите мне о человеческом интеллекте. Люди даже не в состоянии осмыслить предсказуемые метеорологические явления.

Представьте, если бы я подошел к своим соседкам-медузам и, с сомнением покачивая мантией, заявил что-нибудь вроде: “Ну и пузыри сегодня в наших аквариумах, просто невероятно!” Какая нелепость.

(Конечно, это было бы нелепо еще и потому, что медузы не ответили бы. Речь им недоступна. И научить их нельзя. Да, я пытался.)

Солнце, дождь, облака, туман, град, мокрый снег, метель. Человеческие существа ходят по своей земле на двух ногах уже сотни тысячелетий. Казалось бы, пора уже поверить.

Сегодня на их лбах выступил пахнущий солью пот. Некоторые превратили буклеты, раздаваемые у входа в тюрьму, в веера и размахивали ими перед лицами. Почти все пришли в короткой одежде, открывавшей мясистые ноги и туфли на ремешках, подошвы при каждом шаге шлепали их по пяткам.

И они так и не прекратили болтовню о жаре. “Ну и погода, даже не верится”. Семнадцать раз за сегодня.

Наступил теплый сезон. Он приближался уже довольно давно, как это всегда бывает, периоды света становились длиннее, периоды темноты короче. Вскоре я увижу самый длинный день в году. Летнее солнцестояние, как говорят люди.

Мое последнее летнее солнцестояние.

Рано или поздно все всплывет

На следующий день Това сидит рядом с Барбарой Вандерхуф под феном в салоне красоты Колетт, который уже почти пятьдесят лет занимает одно и то же помещение на первом этаже, с выкрашенной в розовый цвет дверью, в центральной части Соуэлл-Бэй. Самой Колетт за семьдесят, как и Крючкотворщицам, но она отказывается уходить на пенсию и уступать салон молодым стилистам, которых нанимала на протяжении многих лет.

К счастью. Хотя Тову трудно назвать тщеславной женщиной, эту роскошь она себе позволяет. И никому другому она бы не доверила уложить ее волосы именно так, как надо. Несколько минут назад она наблюдала, как Колетт подстригает колючки Барб своими ловкими и бережными руками. Колетт действительно лучший парикмахер в округе.

– Това, дорогая. Как твои дела?

Барб наклоняется к ней настолько, насколько позволяет шлемообразная сушилка, слишком сильно выделяя голосом слово “дела”. Как будто заранее пресекая любую попытку Товы притвориться, что у нее все хорошо. Барбара всегда чувствует, когда ей привирают, и этой ее чертой Това не может не восхищаться.

Но еще Това гордится тем, что ей самой фальшь не свойственна. Она честно отвечает:

– Все в порядке.

– Ларс был хорошим человеком.

Барб снимает очки, оставляя их болтаться на шее на цепочке из бисера, и вытирает слезящиеся глаза уголком носового платка. Това борется с желанием усмехнуться. Она не в первый раз наблюдает, как Барбара норовит навязаться в чужую беду. Барб видела Ларса от силы несколько раз, в те ранние годы, когда они с Товой еще не начали отдаляться друг от друга.

– Он ушел без страданий, – говорит Това с уверенным видом, не уточняя, что это информация из третьих рук. Но женщина в “Чартер-Виллидж” крепко стиснула ее ладонь, сказав, что в конце Ларс не чувствовал боли.

– Это благословение – уйти без страданий, – говорит Барб, прижимая руки к груди.

– И условия там были неплохие.

– Да? – Барб склоняет голову. Это для нее новость. Това не рассказывала Крючкотворщицам о своей поездке в Беллингем, и, похоже, в кои-то веки Итан Мак хоть о чем-то умолчал, пока пробивал продукты в магазине.

– Да, я ездила за его вещами. Правда, их оказалось не так уж и много. Но это место чистое и ухоженное.

– Где он жил?

– “Чартер-Виллидж”. В Беллингеме.

– О! – Барб снова надевает очки и листает журнал, лежащий у нее на коленях. – Это не оно?

Она показывает занимающую целый разворот рекламу: фотография внушительной территории “Чартер-Виллидж” с неестественно зеленой лужайкой под безоблачным небом.

– Да, это оно.

Барб придвигает журнал ближе к носу и щурится, вглядываясь в мелкий шрифт.

– Смотри! Тут написано, что у них есть бассейн с морской водой. И кинотеатр.

– Правда? – Това не смотрит.

– И спа-салон!

– Там оказалось, конечно, роскошнее, чем я ожидала, – соглашается Това.

Вздохнув, Барб с пренебрежением захлопывает журнал.

– И тем не менее. Моя Энди никогда бы не отдала меня в дом…

– Конечно, нет. – Това кивает, ее губы складываются то ли в улыбку, то ли в гримасу.

Барб обмахивается журналом. Под сушилками становится жарко.

– Ну да.

Това берет с низкого столика рядом с сушилкой потрепанный номер “Ридерз дайджест” и делает вид, что читает оглавление. Естественно, она знает о бассейне с морской водой, кинотеатре и спа-салоне. Брошюра, которую она взяла из “Чартер-Виллидж”, лежит у нее дома на журнальном столике. Она прочитала ее по меньшей мере трижды.

– Идешь, Това? – доносится с другого конца салона жизнерадостный голос Колетт. Това поднимает свой космический шлем, берет сумку и вежливо прощается с Барбарой Вандерхуф, прежде чем отправиться доводить прическу до ума.

* * *

Этим вечером в кабинете Терри горит свет. Това просовывает голову в дверь, чтобы поздороваться.

– Привет, Това! – Терри машет ей рукой, приглашая войти.

На столе поверх стопки бумаг стоит белая коробка из-под еды навынос, а торчащие, как антенны, палочки воткнуты в жареный рис с овощами из единственного китайского ресторана в округе, который, как известно Тове, находится в Элланде. Это такая же коробка, как и та, что выманила осьминога из аквариума.

– Добрый вечер, Терри. – Това кивает.

– Присаживайтесь, – говорит он, указывая на стул напротив своего стола. Протягивает ей печенье с предсказанием в прозрачной обертке: – Не хотите? Мне всегда дают как минимум два, а иногда три или четыре. Не знаю, скольких людей, по их мнению, я мог бы накормить одной порцией жареного риса.

Това улыбается, но не садится, оставаясь в дверях.

– Вы очень добры, но нет, спасибо.

– Как знаете.

Он пожимает плечами, бросая печенье на захламленный стол. При виде этого стола – сваленные как попало вещи и разбросанные бумаги – у Товы всегда начинают чесаться руки. Когда она придет сюда позже со своей тележкой, то вытряхнет мусор из корзины и подметет пол. Время от времени она еще и проводит метелкой из перьев по трем рамкам, висящим на стене за столом. Маленькая дочь Терри на качелях на детской площадке. Терри, который обнимает за плечи пожилую женщину, свою мать, – темно-коричневая кожа, копна черных кудрей и такая же широкая улыбка, как у него. Невидимый ветерок приподнимает развевающийся рукав мантии Терри, а с уголка его шапочки свисает пурпурно-золотая кисточка. Рядом с фотографией висит диплом: степень бакалавра естественных наук, summa cum laude[3], в области морской биологии, присужденная Терренсу Бейли из Вашингтонского университета.

Такой фотографии на каминной полке у Товы нет. Эрик поступил бы в университет осенью, если бы той летней ночи никогда не было.

Терри берет палочки и подхватывает ими рис плавным, отработанным движением, и оно кажется Тове удивительно естественным для мальчика, который, как она знает, вырос на рыбацкой лодке на Ямайке. Молодые люди так легко все схватывают. Прожевав и проглотив, он говорит:

– Соболезную насчет вашего брата.

– Спасибо, – тихо говорит Това.

Терри вытирает пальцы о тонкую салфетку из того же ресторана.

– Итан рассказал.

– Ничего страшного, – отвечает Това. Должно быть, Итану трудно придумывать темы для разговора, пока он пробивает продукты. Видит бог, она бы возненавидела такую работу, когда приходится болтать весь день напролет.

– В любом случае я рад, что мы пересеклись, Това. Я хочу попросить об одолжении.

– Да? – Това поднимает глаза, радуясь, что он быстро сменил тему. Наконец хоть кто-то не пытается часами разглагольствовать о ее потере.

– Не могли бы вы сегодня протереть окна на фасаде? Только изнутри.

– Конечно, – отвечает она и добавляет: – С удовольствием.

Она говорит серьезно. На широких окнах в вестибюле всегда скапливается грязь, и прямо сейчас ничто не принесло бы ей большей радости, чем сбрызнуть их и тереть тряпкой по стеклу, пока не исчезнут все до единого пятна и разводы.

– Я бы хотел, чтобы фасад выглядел красиво, когда в выходные сюда придут толпы. – Терри с измученным видом проводит рукой по лицу. – Если не успеете помыть окна на всех этажах, не переживайте, ладно? Мы можем закончить на следующей неделе.

Четвертое июля – самый людный день в океанариуме. Когда Соуэлл-Бэй знавал лучшие времена, на набережной устраивали большой фестиваль. А сейчас сюда просто приходит очень много посетителей.

Това натягивает резиновые перчатки. Она и в насосных приберется, и окна на фасаде вымоет. Домой уйдет уже к ночи, но она никогда не возражала против того, чтобы задерживаться допоздна.

– Вы просто палочка-выручалочка, Това. – Терри одаривает ее благодарной улыбкой.

– Просто это хоть какое-то занятие. – Она улыбается в ответ.

Терри перебирает бумаги и беспорядочно разбросанные вещи на своем столе, и внимание Товы привлекает что-то серебряное. Тяжелый на вид зажим, стержень толщиной по меньшей мере с указательный палец Терри. Он рассеянно поднимает его и кладет обратно, как пресс-папье.

Но у Товы отчетливое ощущение, что это не пресс-папье.

– Могу я спросить, для чего это?

Това прислоняется к дверному косяку, в животе у нее зарождается тошнота.

Терри вздыхает:

– Похоже, Марцелл опять показывает фокусы.

– Марцелл?

– ГО.

Това не сразу расшифровывает аббревиатуру. Гигантский осьминог. И у него есть имя. Как она могла не знать?

– Я понимаю, – тихо говорит Това.

– Не знаю, как он это делает. Но в этом месяце я лишился восьми морских огурцов. – Терри снова берет зажим и держит его в сложенной горстью ладони, как будто взвешивает. – Думаю, он проскальзывает через этот маленький зазор. Нужно прикрепить какую-нибудь пластину к задней части аквариума, чтобы надеть эту штуку.

Това колеблется. Надо ли рассказать ему о коробках из-под жареного риса в комнате отдыха? Ее взгляд падает на зажим, который снова лежит поверх бумажного хаоса на столе. Наконец она говорит:

– Я не знаю, как осьминог мог выбраться из закрытого аквариума.

Формально это правда. Она не знает, как он это делает.

– Скользкая какая-то история, извините за каламбур. – Терри смотрит на свои часы: – О, а я, наверное, еще успею вечером в хозяйственный, если уйду прямо сейчас. – Он закрывает свой ноутбук и начинает собирать вещи. – Осторожнее на мокром полу, ладно, Това?

Терри всегда просит ее быть осторожной. Он боится, что она упадет, сломает бедро и отсудит у океанариума все до последнего цента, – по крайней мере, так говорят Крючкотворщицы. Това и представить не может, что когда-нибудь подаст на кого-нибудь в суд, и уж тем более на океанариум, но больше не утруждает себя спорами с подругами. А кроме того, она и так всегда осторожна. Уилл часто шутил, что осмотрительность должна быть ее вторым именем.

Она честно отвечает:

– Я всегда осторожна.

– Привет, дружище, – говорит она осьминогу. При звуке ее голоса осьминог выползает из-за камня и раскрывается, вспыхивая оранжевым, желтым и белым, как звезда. Он моргает, глядя на нее, и дрейфует к стеклу. Това отмечает, что его окрас выглядит лучше. Ярче.

Она улыбается.

– Сегодня тебя не очень тянет на приключения, да?

Он присасывается щупальцем к стеклу, и его вытянутая мантия на мгновение вздымается, как будто он вздыхает, хотя это невозможно. Потом он поразительно быстрым движением устремляется в глубину аквариума, по-прежнему не сводя глаз с Товы, и проводит кончиком щупальца по краю крошечной щели.

– Нет уж, мистер, и не думайте даже. Терри вас раскусил, – упрекает его Това и торопливо идет к двери, ведущей в насосную, откуда открывается доступ к задней части всех аквариумов вдоль этого участка стены. Войдя в крошечную сырую комнатку, она ожидает застать осьминога за попыткой сбежать, но, к ее удивлению, он по-прежнему в своем аквариуме.

– С другой стороны, ты мог бы провести последнюю ночь на свободе, – говорит она, думая о тяжелом зажиме на столе Терри.

Осьминог прижимается к заднему стеклу и тянет конечности вверх, как ребенок, просящий, чтобы его взяли на руки.

– Ты хочешь пожать мне руку, – догадывается она.

Щупальца осьминога кружатся в воде.

– Похоже на то.

Она подтаскивает один из стульев, задвинутых под длинный металлический стол, взбирается на него, стараясь не потерять равновесие, и теперь может дотянуться до крышки на задней части аквариума. Открывая защелку, она понимает, что осьминог, наверное, просто надеется ее перехитрить. Заставить ее снять крышку, чтобы сбежать.

Она решает рискнуть. Поднимает крышку.

Он качается в воде внизу, вальяжно раскинув во все стороны свои восемь рук, как причудливая звезда. Потом поднимает одну из них. Това протягивает ему свою руку, все еще покрытую бледными круглыми синяками с прошлого раза, и он снова обхватывает ее, как будто нюхает. Кончик его щупальца дотягивается до ее шеи и тычется в подбородок.

Она нерешительно дотрагивается до верхней части его мантии, как если бы гладила собаку.

– Привет, Марцелл. Тебя ведь так зовут?

И вдруг, так и не выпуская руку Товы, он резко дергает ее на себя. Това теряет равновесие, и на мгновение ей кажется, что он пытается затащить ее в свой аквариум.

Она наклоняется так сильно, что ее нос почти касается воды, а глаза всего в нескольких дюймах от его глаз, и его потусторонний зрачок такой темно-синий, что выглядит почти черным, – переливающийся стеклянный шарик. Они изучают друг друга, кажется, целую вечность, и Това понимает, что еще одна рука осьминога обвилась вокруг ее второго плеча и теребит ее свежеуложенные волосы.

Това смеется:

– Не растрепи. Я только сегодня утром была в салоне красоты.

Тут он отпускает ее и исчезает за своим камнем. Ошеломленная, Това оглядывается по сторонам. Он что-то услышал? Она дотрагивается до шеи, до холодного влажного пятнышка там, где было его щупальце.

Он опять появляется, всплывает на поверхность. В кончике одной из рук-щупалец зажат маленький серый предмет. Он протягивает ей его. Подарок.

Ключ от ее дома. Тот, что она потеряла в прошлом году.

1319-й день в неволе

Я нашел его на полу рядом с тем местом, куда она складывает свои вещи на время уборки. Мне не следовало его брать, но я не мог устоять. В нем было что-то знакомое.

Вернувшись в аквариум, я спрятал его в своем убежище, где уже лежало все остальное. Есть одно место, ложбинка в глубокой впадине моего камня, до которой не могут добраться даже самые усердные чистильщики аквариумов. Именно здесь я храню свои сокровища.

Какого рода сокровища в моей Коллекции? – спросите вы. Ну, с чего начать? Три стеклянных шарика, две пластмассовые фигурки супергероев, одно кольцо с изумрудом. Четыре кредитные карточки и одни водительские права. Одна заколка со стразами. Один человеческий зуб. Что вы смотрите с таким отвращением? Я же не сам его вырвал. Бывший владелец принес его с собой на школьную экскурсию и потерял.

Что еще? Серьги, множество непарных и ни одной пары. Три браслета. Два устройства, человеческих названий которых я не знаю. Наверное, это… заглушки? Люди засовывают их в отверстия своих самых маленьких детей, чтобы их успокоить.

За время моего заключения Коллекция увеличилась до солидных размеров, а я стал более разборчивым. В первые дни у меня было очень много монет, но сейчас они попадаются часто, и я больше их не собираю – только если они отличаются от других. Иностранная валюта, как говорите вы, люди.

Естественно, за эти годы мне попадалось множество ключей. Ключи в итоге оказались в той же категории, что и монеты. Как правило, я их не беру.

Но, как я уже сказал, именно этот ключ меня странным образом заинтриговал, и я чувствовал, что должен взять его, хотя и не понимал, что в нем особенного, пока позже тем же вечером не провел кончиком щупальца по его выступам. Я уже сталкивался с этим ключом раньше. Или, скорее, с точно таким же ключом.

Пожалуй, в этом отношении ключи совсем не похожи на отпечатки пальцев. Их можно скопировать.

Я нашел копию этого ключа, когда был еще маленьким. До того, как меня поймали. Он был прикреплен к кольцу и покоился на дне моря, среди того, что можно назвать разве что остатками от человека. Не кости и не плоть, конечно, поскольку они не продержатся долго, а резиновая подошва кроссовки, шнурок из искусственной кожи, несколько пластмассовых пуговиц, как от рубашки. Все эти вещи снесло течением под груду камней, и поэтому они сохранились. Должно быть, они принадлежат тому, кого она оплакивает.

Таковы секреты, которые хранит море. Чего я бы только не отдал, чтобы исследовать их снова. Если бы я мог вернуться в прошлое, я бы собрал все: подошву от кроссовки, шнурок, пуговицы и копию ключа. Я бы отдал все это ей.

Я сожалею о ее потере. Вернуть ей ключ от дома – это самое меньшее, что я могу сделать.

Не кинозвезда, но, возможно, пират

В девять утра Кэмерон дергает входную дверь “Деллз”, в глубине души ожидая, что она будет заперта. Но дверь широко распахивается. Он моргает, привыкая к тусклому свету.

Старина Эл, бармен, высовывает свою лысую голову из задней комнаты.

– Кэмерон, – говорит он, констатируя факт. Его густой голос звучит как в гангстерском кино, в нем столько итальянского и бруклинского колорита, что здесь, в Центральной Калифорнии, он почти комичен.

– Привет, – отвечает Кэмерон, забираясь на один из барных стульев.

В дальнем углу, сейчас заваленная ящиками из-под ликера, находится крошечная сцена, на которой играет “Мотыльковая колбаса”. Точнее, раньше играла, до того, как Брэд взял и все развалил. На краю бильярдного стола стоит древний радиоприемник, кривая антенна направлена в единственное замызганное окно бара. Из приемника ревет ток-шоу: мужчина и женщина с жаром спорят о процентных ставках и федеральном резерве или о какой-то другой скукотище.

– Как обычно? – Старина Эл бросает на стойку салфетку для коктейля.

– Не-а, я здесь не за этим. – Кэмерон делает паузу. – У меня есть к тебе предложение. Предложение по недвижимости.

Старина Эл опирается на раковину и скрещивает руки на груди, приподнимая бровь.

– Квартира наверху. – Кэмерон выпрямляется. – Та, которая свободна.

– И что?

– Я хочу ее снять. Я уже все прикинул. Я смогу расплатиться за первый месяц на следующей неделе, и…

– Подожди, – перебивает старина Эл, поднимая руку. – Нет, Кэм. Мне неинтересно.

– Но я не договорил!

– Мне неинтересно становиться арендодателем.

– Тебе необязательно быть арендодателем! Я… сам себе все арендодам. Ты даже не узнаешь, что я там.

– Мне неинтересно.

– Но там никто не живет!

– Меня это устраивает.

– Сколько ты хочешь? – Кэмерон достает из кармана толстовки мешочек и бросает на стойку. – Я могу заплатить. Видишь?

Взгляд старины Эла на мгновение задерживается на кучке спутанных украшений, но потом он качает головой и берет из раковины серую тряпку.

– Ты что, дом престарелых грабанул?

Кэмерон фыркает.

– Мне просто нужно где-то перекантоваться пару месяцев. Ну?

– Прости, чувак.

– Да ладно, Эл. Ты же меня знаешь! Я заплачу.

– Будем реалистами, Кэмерон. На обратной стороне твоего неоплаченного счета можно целый великий американский роман написать. И ты так и не вернул мне деньги за столик, который сломал в прошлом году, когда показывал свой маленький фокус и бросался со сцены.

Кэмерон морщится.

– Это был перформанс.

– Это был вандализм, но я милостиво его простил, потому что клиентам, похоже, нравится тот шум, который вы издаете, а еще потому, что твоя тетя моя близкая подруга. Но и у моего терпения есть пределы. Слушай, в этом городе даже плюнуть на десять футов нельзя, чтоб не попасть в очередной унылый домишко, где можно снять квартиру. Почему бы тебе не отнести свои фамильные цацки куда-нибудь туда?

– Ну, потому что. – Кэмерон не развивает мысль, как будто всем и так должно быть ясно, что проверка его репутации и кредитной истории ни к чему хорошему не приведет.

– Как знаешь.

Старина Эл пожимает плечами, вытирая тряпкой круги на барной стойке и время от времени отжимая мутную воду. Наконец он бросает тряпку обратно в раковину.

– Это вещи твоей матери, да?

– Да.

– И отдала их тебе тетя?

– Ага.

Бармен берет золотой теннисный браслет и подносит к глазам.

– Ну, некоторые вещи даже ничего так. – Потом он берет кольцо выпускника средней школы Соуэлл-Бэй 1989 года: – Ой, ты глянь. Их же больше не покупают на окончание, правда?

Кэмерон пожимает плечами. Ему-то откуда знать? Он так и не окончил школу, о чем старине Элу наверняка известно.

– Соуэлл-Бэй. Это же в штате Вашингтон, да?

– Вроде да, – отзывается Кэмерон. Не вроде, а точно. Он это нагуглил, конечно. Ну а дальше-то что? Наверняка его мамаша просто украла это кольцо, чтобы раздобыть денег на какую-нибудь из своих вредных привычек. Может, тот парень с фотографии был ее сообщником.

– Ты знаешь, я помню, как Джин ездила туда за ней.

– За кем?

– За твоей матерью.

– Ты о чем?

– Тебе тетя не говорила?

– Не говорила что? – Кэмерон выпускает из рук скатанную в шарик салфетку для коктейля, которую держал большим и указательным пальцами, и та падает на стойку.

Старина Эл вздыхает.

– В общем, все, что я знаю о Дафне, – это что она беспутная младшая сестра Джин. Насколько я понимаю, она сбежала из дома, когда училась в старших классах. Поехала на север, хрен его знает зачем. Вляпалась там во что-то. Джин пришлось с работы отпрашиваться, чтобы притащить сестру домой. Помню, она приходила сюда и рассказывала об этом.

– А-а. – Это все, что может сказать Кэмерон. В голове какое-то странное онемение.

– Ну вот так. – Старина Эл держит кольцо на ладони и слегка покачивает, как будто взвешивая. – Может, это ей бойфренд дал. Я вон свое в выпускном классе девушке подарил. – Лицо бармена медленно расплывается в улыбке. – Она носила его на цепочке такой длины, что оно у нее лежало прямо в самом сладком местечке, в ложбинке между сисек.

Кэмерон кривится.

– А может, оно все еще у нее, кто ее знает. Она мне его так и не вернула, когда мы расстались, – сипло бормочет бармен.

Дверь со скрипом открывается, по залу проскальзывает треугольник пыльного света, и входят два старика. Кэмерон узнаёт их – видел в городе. Дневная компания. Они кивают Кэмерону и садятся через несколько стульев от него.

Не дожидаясь просьбы, старина Эл распечатывает две бутылки с длинным горлышком и двигает их через стойку. Третьей бутылкой он машет в направлении Кэмерона:

– Хочешь? – И добавляет, уже немного мягче: – За счет заведения.

– Конечно. Спасибо.

Старина Эл слегка кивает ему с виноватым видом, как будто двухдолларовое пиво компенсирует его мудацкий отказ сдавать свою пустую квартиру. Потом он тихонько подходит к радио, выдергивает шнур и плотно наматывает его на кулак. Несколько секунд спустя начинает светиться музыкальный автомат в углу и из динамиков доносится бренчание гитары. Похоже, дневная компания любит музыку кантри, и “Деллз” официально начинает работу.

Кэмерон одним большим глотком выпивает ледяное пиво и вытирает столешницу, прежде чем выскользнуть за дверь.

* * *

Сообщество бывших учеников средней школы Соуэлл-Бэй, выпустившихся в 1989-м, на удивление активно в интернете – как полагает Кэмерон, все из-за того, что в этом году, через тридцать лет, состоится их встреча. Тридцать лет, совсем как ему. Его мать, видимо, забеременела тем же летом, когда они выпускались.

Кольцо от бойфренда. Кто из этих придурков сделал его мамаше ребенка?

Кто-то не поленился отсканировать и загрузить целую кучу фотографий на страницу, посвященную этой встрече. Охренеть, такое ощущение, что тут весь их выпускной альбом. Да уж, у стариков слишком много свободного времени. Кэмерон просматривает зернистые изображения, время от времени делая паузу, когда видит пушистые темно-русые кудри матери, но вообще-то он ищет кое-кого другого. Того парня с мятой фотографии, которая лежит рядом на кухонной стойке.

Он переворачивает кольцо. К его удивлению, на внутренней стороне есть едва заметная гравировка. ЭПОС. Средняя школа Соуэлл-Бэй… и эпос? Странная надпись, конечно. Вроде же самая обычная школа. И в альбоме никакого эпического дизайна не наблюдается.

Он продолжает просматривать отсканированные фотографии. Разные снимки подростков с пышными начесами и в убогих шмотках восьмидесятых, которые занимаются обычной школярской фигней и кривляются на камеру. Что-то привлекает его внимание: фотография его мамы, которую он никогда раньше не видел. Она стоит на пирсе, среди толпы, с каким-то парнем, который обнимает ее за плечи. Парень повернулся к ней и спрятал лицо в ее растрепанных ветром волосах, как будто целует ее в щеку, но это точно он, просто железно.

Пальцы Кэмерона внезапно становятся влажными, и он увеличивает изображение. Там подпись. Дафна Кассмор и Саймон Бринкс.

– Бинго. Саймон Бринкс.

Хриплый шепот, кажется, с трудом протискивается через голосовые связки. Кэмерон быстро открывает новое окно и вводит имя.

Страница за страницей результаты поиска рисуют четкую картину: известный застройщик в Сиэтле и владелец ночного клуба. Вот статья о его загородном доме в “Сиэтл таймс”. Вот фотографии с “феррари”. Охренеть.

А он неплохо так устроился, богатенький. Кучеряво живет.

Кэмерон коротко смеется и торжествующе вскидывает кулак.

Саймон Бринкс. Кэмерон бредет обратно в гостиную, опускается на идеальный диван Брэда и Элизабет и снова изучает фотографию, в которую было завернуто кольцо. Может этот человек быть его отцом? В конце концов, это же просто фотография, но раньше у него не было вообще никаких зацепок. Он разглядывает свою мать, ее беззаботную улыбку, ее развевающиеся на ветру волосы. Она, конечно, высокая и худая, почти выше Бринкса, который и сам вполне приличного роста. Но Кэмерон не может перестать смотреть на ее щеки, округлые и здоровые, почти пухлые, как у младенца. Это не та Дафна Кассмор из его воспоминаний, которую он всегда видел только изможденной и осунувшейся.

Он разглядывает задний план: там огромное кашпо, полное цветов. Нарциссы и тюльпаны. Значит, апрель. Может, март, а может, и май, но раз уж они цветут, очень высока вероятность, что фотография была все-таки сделана в апреле.

Кэмерон родился второго февраля. Он прикидывает срок. Может, он уже тоже есть на этой фотографии?

Все складывается.

– Эй! – кричит из коридора Элизабет. – Как все прошло в “Деллз”?

Кэмерон встает и идет за ней на кухню, по дороге рассказывая о своей неудачной попытке убедить старину Эла сдать ему квартиру и о том, как он нашел Саймона Бринкса и его “феррари”.

– Ты уверен, что это твой отец? – Элизабет начинает нарезать кубиками красный перец. На ужин будет фахитас. Она сокрушает горку маленьких красных кусочков, даже не утруждаясь следить за лезвием, которое опускается пугающе близко к кончикам ее пальцев. Кэмерон убил бы за такую уверенность в себе.

– А кто еще это может быть? – Кэмерон показывает ей фотографию: – Посмотри на этих двоих и скажи мне, что они не трахались.

Элизабет смотрит насмешливо.

– Да мало ли кто с кем трахается. Это ничего не доказывает.

– Но по срокам все идеально укладывается.

– А он хоть похож на тебя?

Кэмерон вглядывается в фотографию.

– С этой прической из восьмидесятых и не поймешь.

– Разве ты не гуглил информацию о нем целый день?

– Ну да, но сейчас-то он просто выглядит как обычный мужик средних лет. Как папаша.

– Ага, все папаши выглядят одинаково. – Элизабет закатывает глаза.

– Не в этом дело. Какая вообще разница? Я хочу сказать, если он поверит, что он мой отец…

– Ты же не можешь просто стрясти денег с какого-то случайного человека, потому что он был на фотографии с твоей мамой. – Элизабет высыпает перец на сковороду, и от него поднимается облако шипящего пара. – И вообще, разве ты не хочешь знать, правда ли это он? Разве ты не хочешь поддерживать с ним отношения?

– Ценность отношений преувеличена. – Он подбирает оставшийся на доске кусочек перца и кладет в рот. Перец на удивление сладкий.

– Так, значит, ты собираешься… что? Поехать в Сиэтл и найти его?

– Ну да. Почему бы и нет?

Кэмерон надеется, что она воспримет это как риторический вопрос, потому что есть миллион причин, почему ехать не надо. Во-первых, как он собирается туда попасть? Навряд ли Брэд одолжит ему свой пикап для поездки в такую даль.

– Думаю, это будет увлекательно.

– Ага.

Элизабет перегибается через собственный живот к холодильнику, достает фарш из индейки, вытаскивает из упаковки и бросает на сковородку.

– Если бы я не вынашивала этого пришельца, мы с Брэдом обязательно поехали бы с тобой. – Она помешивает мясо на сковородке, и та шипит. – Помнишь, когда мы были совсем маленькими, мы сочиняли истории о том, как нашли твоего папу? Ну, то есть, справедливости ради, мы-то думали, что он окажется там пиратом, или кинозвездой, или еще кем-то в этом роде. Боже, какие мы были смешные!

– Саймон Бринкс явно не кинозвезда, но пиратом вполне может быть. Мне плевать. Пусть себе остается загадкой, главное, чтобы согласился выплатить алименты на ребенка за восемнадцать пропущенных лет.

– А если ничего не выйдет, то Сиэтл, рассказывают, очень красивый.

– Да, конечно, – кивает Кэмерон. Красивый. Много деревьев. Какая ему разница? Западный Вашингтон – самое влажное место во всей Америке, а Саймону Бринксу предстоит еще и устроить там денежный дождь.

Элизабет достает из холодильника кувшин с лимонадом, наливает два стакана, пододвигает один к нему через стойку и поднимает второй:

– Ну, Кэмеврун. За неразгаданные тайны.

– За неразгаданные тайны. – Он чокается с ее бокалом.

* * *

В свою последнюю ночь в Калифорнии Кэмерон снова долго лежит без сна, и его лицо заливает холодный свет экрана.

В два клика он скачивает какое-то приложение для покупки билетов, которое видел в рекламе, их фишка в том, что они гарантируют самые низкие цены. Но работает же. Рейс “Джойджет” в Сиэтл вылетает из международного аэропорта Сакраменто в пять утра, то есть через три часа. Он успеет, если выйти из дома… ну, прямо сейчас.

Он торопливо вытряхивает вещи из зеленой сумки, перебирает их и закидывает обратно все свои боксеры, потом остальную одежду и мешочек с украшениями.

Как только сумка собрана, он возвращается к телефону. Скрестив пальцы в надежде, что кредитка пропустит оплату, он нажимает кнопку, чтобы забронировать билет.

Саймон Бринкс, если он действительно отец Кэмерона, заплатит за каждую драгоценную секунду отцовства, которую пропустил за последние тридцать лет.

Формально правдивая история

Пищевая сода помогла очистить ключ от ржавчины. К удивлению Товы, ключ, несмотря на все свои злоключения, легко входит в парадную дверь. Она возвращает его на законное место на связке и отцепляет запасной, который так и не отучился от привычки время от времени застревать в замке. Его она отправляет в кухонный ящик для всякой мелочевки.

Стоит ей вернуться к своему утреннему кофе и кроссворду, как ее прерывает тихое царапанье на террасе. Когда Това поднимается с кухонного стула, спина издает хруст; уперев ладонь в поясницу и шаркая, она подходит к двери и как раз успевает увидеть, как Кот проскальзывает в дом под отошедшим краем сетки. Когда она оторвалась? Очередная мелочь, требующая починки. Теперь, когда Уилла нет, эти мелочи накапливаются очень быстро. Но, может, получится все исправить с помощью суперклея.

Можно сходить за суперклеем в хозяйственный. В тот же самый хозяйственный, куда Терри ходил за дощечкой для своего зажима. Того самого зажима, который с тяжелым стуком упал на дно мусорной корзины, куда она его выбросила.

Кот садится в центре прихожей, аккуратно обернув хвост вокруг своего стройного тела, и моргает, как будто это он ее спрашивает, что она здесь делает, а не наоборот.

Что это такое в последнее время с животными и маленькими щелями?

– Ну, пойдем. Мы завтракаем на кухне. Боюсь, обслуживание на террасе прекращается.

* * *

Этим вечером ее шаги эхом отдаются в пустом вестибюле океанариума. Она начинает свои обычные приготовления. “Здравствуйте, дорогие”, – говорит она скаляриям по пути в подсобку, потом деловито приветствует синежаберников, японских крабов, остроносого малого бычка и жутких угревидных зубаток. Она смешивает лимон с уксусом и ставит швабру и ведро в коридор. Все это будет ждать ее, когда она вернется.

Как обычно, Марцелл спрятался за своим камнем. Она проскальзывает в дверь насосной и немедленно испытывает облегчение, увидев, что на его аквариуме нет зажимов. Чувство вины захлестывает ее волной. Не решил ли Терри, что где-то его потерял?

Ей вспоминается Кот, свернувшийся калачиком на диване, где она и оставила его, уходя. Неожиданно для самой себя она решила не чинить сетку – во всяком случае, пока.

Каждой твари по щели. Она смеется вслух. Помпы булькают в знак согласия.

Това вытаскивает старую табуретку-стремянку, осторожно взбирается на нее и стаскивает крышку с аквариума осьминога через задний край. Когда она смотрит вниз с высоты, от механической ряби кружится голова. Она закатывает рукав свитера и водит пальцем по поверхности воды, гадая, достаточно ли у нее длинные руки, чтобы дотянуться до осьминога, спрятавшегося в своем укромном месте. Не то чтобы она действительно собиралась это делать. Укромные места должны быть священными.

Но ей и не нужно было обдумывать такие радикальные меры, потому что он сам выплывает и дрейфует к ней, не сводя с нее глаз. Одна из его конечностей двигается туда-сюда, и Това воображает, что он машет ей. Она опускает руку в воду, и у нее перехватывает дыхание – то ли от холода, то ли от абсурдности ее действий, а возможно, и от того и от другого. Почти мгновенно осьминог отвечает, обвивая двумя щупальцами ее запястье и предплечье, отчего в ее руке появляется непривычное ощущение тяжести.

– Добрый вечер, Марцелл, – говорит она церемонно. – Как прошел твой день?

Осьминог сжимает ее руку сильнее, но так деликатно, что Това расценивает это как любезность. Похоже на “очень хорошо, спасибо, что спросила”.

– Значит, в неприятности ты не влезал, – говорит Това с одобрительным кивком. Окрас у него яркий. Обошлось без стычек с кучей проводов в комнате отдыха. – Хороший мальчик, – прибавляет она, но тут же жалеет об этом. “Хороший мальчик” – это то, что Мэри Энн говорит своему Роло, когда тот выполняет команду “сидеть” за печенье.

Если Марцелл и обижается, он этого не показывает. Кончик его руки-щупальца прикрепляется к сгибу локтя Товы, обхватывает ее руку с другой стороны и постукивает по выступающей части локтевой кости, как будто осьминог пытается понять механику сустава. Какой странной, должно быть, кажется ему ее анатомия – сплошные ложбинки и хрупкие кости. Он тычет в обвисшую кожу в районе трицепса – ее оттягивает гравитация, которая с каждым годом становится все настойчивее.

– Кожа да кости. Так говорят Крючкотворщицы, когда думают, что я не слышу. – Она качает головой. – Знаешь, мы дружим уже несколько десятков лет. Раньше мы встречались за обедом каждый вторник, а теперь раз в две недели. Когда Уилл был жив, он посмеивался надо мной всякий раз, как я собиралась на эти встречи. “Не знаю, как ты выносишь этих старых куриц”, – говорил он.

Осьминог моргает.

– Они могут быть ужасными сплетницами. Но они мои подруги…

Това замолкает, и ее слова тонут в гудении и бульканье помп. Как странно здесь, в этом тяжелом и влажном воздухе, звучит ее голос. И что сказали бы Крючкотворщицы, если бы могли видеть ее сейчас? Вот было бы раздолье старым курицам. Това не стала бы их винить. Что она здесь делает, рассказывая историю своей жизни этому странному существу?

Все еще крепко сжимая ее запястье, осьминог проводит щупальцем по родимому пятну на предплечье, которое она ненавидела, когда была молодой и тщеславной. Тогда оно казалось клеймом на ее гладкой бледной коже – три возмутительные кляксы, каждая размером с фасолину. Теперь оно едва заметно среди морщин и пигментных пятен. Но, похоже, у осьминога оно вызывает большой интерес, потому что он опять его трогает.

– Эрик называл его Микки-Маусом. – Това не может удержаться от улыбки. – Я думаю, он завидовал. Говорил, что тоже хочет такое. Однажды, когда ему было лет пять, он взял перманентный маркер и нарисовал родимое пятно у себя на руке, точно такое же, как у меня. – Она понижает голос: – Правда, он этим маркером еще и диван украсил. И рисунки так и не стерлись.

Осьминог снова моргает.

– Ой, как я тогда разозлилась! Но вот что я тебе скажу: когда мы с Уиллом наконец избавились от этого дивана много лет спустя… – Това умолкает и кивает, как будто ее реплике должно хватить порядочности закончить себя самостоятельно. И не добавляет, что пряталась в ванной, когда от них уезжали грузчики. Расставание с каждой частицей Эрика, даже с его недозволенными художествами, было новой потерей.

– Он погиб, когда ему было восемнадцать. Кстати, это случилось здесь. Ну, точнее, там. – Она кивает в дальний конец комнаты, на крошечное окошко, выходящее на Пьюджет-Саунд, погруженный в ночную темноту.

Забирался ли Марцелл когда-нибудь туда и выглядывал ли наружу? Будет ли вид моря для него утешением? Или это будет как пощечина – увидеть свою естественную среду обитания так близко и в то же время так далеко? Това вспоминает, как ее старая соседка, миссис Соренсон, в хорошую погоду иногда ставила клетку с попугаями на крыльцо. Им нравится слушать пение диких птиц, объясняла миссис Соренсон. Это всегда вызывало у Товы странную грусть.

Но Марцелл не следит за ее взглядом, устремленным на маленькое темное окошко. Может быть, он даже не знает о его существовании. Его глаз по-прежнему глядит на Тову.

Она продолжает:

– Он утонул ночью. Вышел в море на маленькой лодке. Совсем один. – Она переступает с ноги на ногу на стремянке, чтобы перестало ныть больное бедро. – На поиски ушли недели, но наконец нашли якорь. Канат был перерезан. – Она сглатывает. – Тело продолжали искать, но я уверена, что к тому времени от него уже ничего не осталось. На дне океана у всего короткий срок.

Осьминог на мгновение отводит взгляд, как будто берет на себя долю вины за своих собратьев, за их положение в пищевой цепи.

– Мне сказали, что он, должно быть, сделал это сам. Другого объяснения нет. – Това прерывисто вздыхает. – Хотя это было очень странно. Эрик был счастлив. Но конечно, ему было восемнадцать, так что кто знает, что творилось у него в голове. И да, мы тогда поссорились… ох, это было глупо. Они с друзьями играли в футбол в доме и попали мячом в одну из моих далекарлийских лошадок[4]. Мою любимую. Она была старенькой, хрупкой… мама привезла ее из Швеции… У нее отвалилась нога.

Това собирается с духом.

– Правда, он злился еще и из-за того, что я заставила его устроиться на работу в билетную кассу. Но что мне было делать, позволить подростку бездельничать все лето?

Любовь к безделью – черта, которую Эрик унаследовал от Уилла. Они вдвоем часами заседали в гостиной, смотрели американский футбол, бейсбол или что там еще в тот момент показывали. После этого Това приходила с пылесосом, высасывала из швов дивана крошки чипсов и вытирала пятна воды, которые их запотевшие банки с газировкой оставляли на журнальном столике. Даже после смерти Эрика Уилл продолжал делать все то же самое каждый раз, когда шла игра, и садился на все ту же подушку, а подушка Эрика пустовала. Бездельничал, как обычно, будто ничего не изменилось. Тову это всегда раздражало.

Найти себе занятие было гораздо полезнее.

– Любой разумный родитель настоял бы на том, чтобы его ребенок устроился на летнюю подработку, – продолжает она с легкой дрожью в голосе. – Конечно, если бы я знала, что случится…

Она машинально засовывает свободную руку в карман фартука, находит тряпку и начинает оттирать белые отложения, коркой покрывающие черный прорезиненный край аквариума. Налет упорствует, но в конце концов уступает. Осьминог продолжает держать ее за вторую руку, хотя его глаз вопросительно мерцает, и Това понимает это как “что ты такое творишь?”.

Она тихо посмеивается.

– Похоже, я ничего не могу с собой поделать.

До грязного бортика с противоположной стороны аквариума не добраться. Она меняет позу, вытягивает руку, и вдруг стремянка начинает шататься у нее под ногами. В мгновение ока щупальца осьминога утекают у нее сквозь пальцы. Она падает и больно ударяется о твердую плитку.

– Боже милостивый! – бормочет она, мысленно обследуя различные части тела. Левая лодыжка побаливает, но встать можно. Она поднимает тряпку, упавшую на пол рядом с аквариумом. Осьминог выглядывает из-за камня, куда, должно быть, ретировался из-за всего этого грохота.

– Я в порядке, – говорит Това со вздохом облегчения. Все цело.

За исключением стремянки.

Она валяется на боку на куче всякого хлама рядом с помпой. Должно быть, вывернулась у Товы из-под ног, когда та пошевелилась. Теперь верхняя перекладина держится только одним краем, а второй оторвался и болтается.

– Ох ты ж господи… – ворчит Това, хромая за стремянкой. Она пробует вернуть перекладину на место, но какой-то детальки не хватает. Она осматривает пол в поисках похожего на винтик предмета, щурясь в бледно-голубом свете, потом достает из кармана фартука очки и вглядывается снова. Ничего.

Она опять пробует приделать перекладину, на этот раз надавливая сильнее, но без толку. Как она объяснит это Терри? Ей не положено взбираться на стремянки, и уж тем более на стремянки в насосных. На мгновение она подумывает просто избавиться от улик. Выбросить сломанную стремянку в контейнер вместе с собранным за вечер мусором. Или даже лучше – вообще убрать ее с места преступления. Забрать к себе домой и выставить на обочину в день сбора мусора. Но что, если Терри проедет мимо ее дома и увидит стремянку? При этой мысли сердце у нее бешено колотится.

– Нет, я не могу этого сделать, – твердо говорит она. И она не может. Това Салливан не лгунья. Придется ему рассказать.

Наверное, Терри ее уволит. В ее возрасте, решит он, риск слишком велик. Она не будет его винить.

Позади что-то хлюпает, а когда она поворачивается, осьминог уже наполовину выбрался из аквариума.

Това замирает в восхищении.

– Терри был прав, – шепчет она, наблюдая, как существо расплющивает одну из своих толстых рук и, кажется, вопреки законам физики пропихивает ее в узкую щель между помпой и крышкой аквариума. Это же невозможно. Щель не больше двух дюймов шириной. Когда осьминог каким-то образом превращает свою огромную мантию, которая размером с хороший арбуз в конце августа, в желеобразную массу и протаскивает в щель и ее тоже, Това понимает, что затаила дыхание в ожидании.

Она выдыхает, когда он сползает по стене, скользит по плитке и ныряет под один из шкафов у стены, полностью исчезая из виду. Когда он долго не появляется, Това начинает гадать, намерен ли он вернуться. Может, он сбежал навсегда. Она сглатывает, удивляясь боли, которую чувствует при этой мысли. Как будто он должен был хотя бы попрощаться.

– А, вот и ты, – говорит она, когда он выбирается из-под шкафа минуту спустя. Глядя ей прямо в глаза, он подползает ближе и одной из своих рук кладет у носка ее кроссовки маленький серебристый предмет.

Това открывает рот. Болтик. Пропавшая деталька.

– Спасибо, – говорит она, но он уже пробирается обратно в свой аквариум.

* * *

На следующее утро, проснувшись и сунув ноги в тапочки, Това снова падает на кровать.

– Это еще что такое? – Она моргает. Левая лодыжка. Только увидев лиловый синяк, расползшийся по всей ступне, она вдруг осознает, что нога болезненно пульсирует.

Предпринимая вторую попытку встать, Това уже готова к последствиям. Морщась, она хромает по коридору на кухню и ставит кофе.

Она держится до самого обеда и только тогда впервые задумывается о том, что, может, стоит позвонить доктору Реми.

Ближе к вечеру она убеждает себя достать маленький телефонный справочник, который хранит в тумбочке в гостиной. Она садится на прежнее место Уилла на диване, закидывает ногу на журнальный столик и, приложив к лодыжке пакет замороженного горошка, перелистывает страницы. Потом кладет справочник рядом с собой на подушку и включает телевизор.

Уже около пяти, когда она наконец звонит. Прием у доктора Реми заканчивается в пять.

– Центр врачебной практики Снохомиша.

В голосе слышится раздражение. Това представляет Гретхен, которая склонилась над стойкой администратора, прижав телефонную трубку к уху, и одновременно возится с курткой и уже собранной сумочкой. Возможно, ей не следовало звонить. Но припухлость на ноге приобрела размер и цвет сливы, и, как ни неприятно это признавать, ей может понадобиться медицинская помощь. Она называет свое имя, дату рождения и кратко описывает ситуацию, умалчивая о том, что инцидент произошел на работе. И она уж точно не упоминает, что все случилось во время разговора с гигантским осьминогом. Она просто говорит, что упала со стула во время уборки, – формально это правда.

– Миссис Салливан, какой ужас. – Тон Гретхен смягчается. – Подождите, я сейчас посмотрю, получится ли поймать доктора Реми.

В трубке включается монотонная музыка, какой-то легкий джаз, который, как полагает Това, должен успокаивать звонящего.

Когда администратор возвращается, ее тон становится сдержаннее.

– Док говорит, что если боль пока терпима, он осмотрит вас завтра утром сразу же, как начнет прием. Я записываю вас на восемь часов. Он говорит, что ногу надо держать в приподнятом положении. И не наступать на нее.

– Конечно, – говорит Това.

– Миссис Салливан, это означает, что сегодня никакой уборки в океанариуме.

Това открывает рот, чтобы возразить, но тут же захлопывает его. Какое дело Гретхен до ее работы? Сначала Итан отчитывает ее, пока пробивает продукты, а теперь еще и это. Хоть кто-нибудь в Соуэлл-Бэй умеет не совать нос не в свое дело?

– Ну естественно, – наконец отвечает она.

– Отлично. Увидимся утром.

Това вешает трубку, потом набирает другой номер.

Она барабанит пальцами по подушке, ожидая, пока Терри ответит. Заметил ли он сломанную стремянку в насосной? Она вкрутила винт на место, но, похоже, чтобы затянуть его до упора, нужна была какая-то другая деталька, и верхняя перекладина так и осталась под наклоном. Она думала, что могла бы сегодня взять старую сумку, в которой Уилл держал инструменты, чтобы нормально починить стремянку. А теперь кто знает, когда она сможет это сделать?

И, кроме того, надо решить вопрос с полами. Кто будет их сегодня мыть? Найдется ли хоть кто-нибудь?

Удивится ли Марцелл ее отсутствию? Он ведь понял, как важно ей было найти винтик. Это до сих пор поражает Тову.

– Това? – говорит Терри. – Что случилось?

С тяжелым вздохом она рассказывает Терри ту же формально правдивую историю, которую рассказала Гретхен.

Это первый раз в ее жизни, когда она не выходит на работу.

Ценные вещи

Кэмерон оглядывает проползающую мимо багажную ленту в поисках своей зеленой сумки. Среди серых и черных чемоданов она должна быть хорошо заметна, но через пару минут он садится на ближайшую скамейку. Он так и знал, что его багаж прибудет последним.

Поглядывая одним глазом на ленту, он берет телефон и начинает просматривать список хостелов. Вот один в нескольких милях от Соуэлл-Бэй. И именно оттуда Кэмерон, естественно, начнет свои поиски. Согласно реестру недвижимости округа, который он изучил в ожидании посадки, Саймону Бринксу принадлежат три дома в этом регионе. Кэмерон увеличивает изображение одной из комнат хостела. Это, конечно, не новенькая квартира с пушистым ковром и плоским телевизором и даже не отстойная конура над баром, но выглядит комната относительно чистой и стоит довольно дешево, так что Кэмерон смог бы прожить там несколько недель на деньги, которые выручит за драгоценности.

Кстати говоря, куда сумка-то подевалась? Кольцо выпускника лежит у него в кармане, а остальные украшения остались там. Конвейер продолжает выплевывать чемоданы, но теперь уже реже. Он представляет, как рабочие в оранжевых жилетах укладывают последние вещи из багажного отсека на одну из тележек, которую везут по летному полю. Какая ужасная система. Миллион всяких заморочек, слишком много погрузок и разгрузок. Миллиард возможностей накосячить.

– Ну чего и следовало ожидать.

Парень примерно его возраста, в очках без оправы, плюхается на другой конец скамейки, разворачивает длинный сэндвич и начинает есть, даже не утруждаясь закрывать рот, пока жует. От стойкого запаха пастрами со специями у Кэмерона сжимается желудок. Да кто ест пастрами в восемь утра?

– Да наверняка они еще появятся, – говорит Кэмерон.

– А ты, походу, нечасто летаешь “Джойджетом”? – Пастрами издает лающий смешок. Соленые огурцы и листья салата перекатываются у него во рту. – Поверь, у них всегда такая фигня. У нас больше шансов сорвать куш в Вегасе, чем увидеть на этой ленте свои чемоданы.

Кэмерон набирает в грудь воздуха, готовясь объяснить, что ведущая акционерная компания только что оценила “Джойджет” в несколько миллиардов, и инвесторы кипятком ссут, потому что прошел слух о первичном размещении их акций на бирже, и даже если они ультрабюджетная авиакомпания, нельзя добиться успеха, регулярно теряя багаж клиентов. Но тут лента со скрежетом останавливается.

– Ну класс, – бормочет Кэмерон.

Мешочек с украшениями. Почему он не оставил его при себе? Сейчас этот мешочек находится где-то между Сакраменто и Сиэтлом или, что более вероятно, в шкафчике какого-нибудь работника багажной службы. Он опускает голову на руки и стонет.

– Видишь? А я что говорил, – резюмирует Пастрами, кивая на ленту, неподвижную, как мертвая змея. – Ладно, пошли подавать заявления.

Кэмерон наблюдает за очередью, растущей перед крошечным кабинетом в дальнем конце зала выдачи багажа. Конечно, на обратной стороне багажного билета мелким шрифтом написано, что они не будут возмещать стоимость ценных вещей. Когда сотрудник авиакомпании сообщил, что его сумка не поместится в полку над креслом, и ее отправили в багажное отделение, Кэмерон как раз прочел эту информацию по диагонали. Но тогда он отмахнулся от малейшей вероятности, что эти оговорки могут относиться к нему. Они предназначены для других людей. У Кэмерона Кассмора нет ценных вещей.

К тому времени, как он добирается до отдела розыска багажа, очередь насчитывает двадцать человек. Пастрами прислоняется к стене рядом с ним, не переставая жевать. Наверное, внутри этой обертки творится какая-то магия, потому что его сэндвич никак не кончается.

– Кстати, я Эллиот.

– Приятно познакомиться. – Кэмерон сосредоточенно утыкается в телефон, всем видом демонстрируя, что у него там какое-то очень важное дело.

– Ну, технически мы не знакомы. Я назвал тебе свое имя, но ты не назвал мне свое.

Неужели этому чуваку заняться нечем?

– Кэмерон.

– Кэмерон. Приятно познакомиться. – Он показывает на свой невыносимый сэндвич: – Есть хочешь? Рад буду поделиться.

– Не, спасибо. Я вообще не любитель пастрами.

Глаза Эллиота округляются.

– Да это не пастрами! Это “Ямвич”.

– Что?

– “Ямвич”! Ну, знаешь, который для веганов? Из той кафешки на Капитолийском холме. В прошлом году они открыли новую точку здесь, в аэропорту.

Кэмерон смотрит на длинную маслянистую булку с тонко нарезанными ломтиками… чего-то.

– Ты хочешь сказать, что это сделано из ямса?

– Ага! А “Рубен” у них просто улет. Точно не хочешь попробовать?

– Я пас. – Кэмерон подавляет усмешку. Ох уж эти хипстеры из Сиэтла, подтверждают все стереотипы.

– Ты уверен? Осталась еще целая половина, я к ней не прикасался…

– Ладно, – соглашается Кэмерон – в основном для того, чтобы закончить разговор, но еще и для того, чтобы успокоить назойливый голос где-то глубоко в мозгу, напоминающий, что он не в том положении, чтобы отказываться от бесплатной еды.

Эллиот ухмыляется.

– Тебе понравится.

Откусывая от сэндвича, Кэмерон продолжает просматривать новостную ленту. Кэти опубликовала селфи со своей собакой. Хэштег #одинокаядамассобачкой. Он хмурится, но новость смягчает приятный хруст во рту. Ямс? Серьезно? А в общем-то… неплохо.

Он кивает Эллиоту:

– Спасибо, бро. Ничего так.

– Это ты еще их французский дип-сэндвич не пробовал.

Очередь еле ползет. Эллиот наконец комкает промасленную обертку и бросает ее в ближайшую урну с идеальной точностью, даже не задев края, что раздражает Кэмерона больше, чем должно бы.

Эллиот поворачивается к нему:

– Похоже, ты не здешний? Приехал сюда по работе? Или в отпуск?

– Семейный визит.

– М-м, мило. А я возвращаюсь домой. Был в Кали на похоронах бабушки.

Покойная бабушка. Ясненько. Кэмерон бормочет:

– Мои соболезнования.

– По правде говоря, она была довольно противная, но нас, внуков, любила, – говорит Эллиот удивительно мягким тоном. – Избаловала нас так, как только бабушки и дедушки умеют, понимаешь?

– Да, а как же, – говорит Кэмерон, выбрасывая и свою обертку в урну.

Конечно, у него никогда не было своих бабушки и дедушки. Дедушка Элизабет щипал его за щеки и угощал карамельками, если ему случалось заглядывать в гости, пока Кэмерон был у Элизабет. Конфеты были слишком липкими и слишком сладкими, и щипал он больновато, и пахло от него всегда чем-то таким стремным и стариковским – вроде смеси застарелой мочи и мази от артрита. Элизабет говорила, что дом престарелых, где он жил, был практически моргом.

– В общем, думаю, теперь она покоится с миром. Ей было всего семьдесят два.

На лице Эллиота появляется грустная улыбка. Кэмерон опускает взгляд, снова чувствуя себя незваным гостем, который подсматривает за обычным человеческим опытом, посторонним, который мельком видит нормальную жизнь, недосягаемую для него самого. Терять бабушку и дедушку, переживать за ценные вещи в чемодане – это все ему недоступно.

Эллиот снимает очки и протирает их краем рубашки, пока очередь продвигается вперед.

– Твоя семья, наверное, тебя ждет. Они в Сиэтле?

– Нет, в Соуэлл-Бэй. Мой папа. – Это слово кажется неприятным и липким на языке, как одна из тех стариковских карамелек.

– Класс. Проведешь время со своим стариком, да?

– Угу, что-то в этом роде.

– Соуэлл-Бэй – неплохое местечко. Там и правда красиво.

– Да, я слышал.

Эллиот склоняет голову:

– Ты никогда там не был?

– Нет. Я имею в виду, папа совсем недавно туда переехал, так что вот так. – Кэмерон позволяет себе легкую улыбку, удивленный тем, как свободно эта ложь слетает с языка.

– Ну да, – говорит Эллиот. – Соуэлл-Бэй. Раньше там было дофига туристов, но теперь все немного заглохло. У них вроде есть океанариум, который еще работает. Сходи туда.

– Обязательно, спасибо, – говорит Кэмерон, хотя, разумеется, он не планирует тратить время на разглядывание рыб, когда ему нужно разыскать Саймона Бринкса.

Очередь ползет вперед. Отделом розыска багажа “Джойджет”, видимо, управляет команда ленивцев и улиток. Он поворачивается к Эллиоту.

– Ты уже с этим сталкивался, да? Сколько мы будем тут торчать?

Эллиот пожимает плечами:

– Да обычно они довольно быстрые. Часа два, может, три.

– Три часа? Да ты издеваешься.

– Ну, за что заплатил, то и получил.

* * *

Ему отвечают после третьего гудка.

– Алло? – выдыхает в трубку запыхавшаяся тетя Джин.

– У тебя все хорошо? – Кэмерон затыкает пальцем другое ухо, чтобы заглушить громкую болтовню группы туристов, которые почему-то решили, что им нужно собраться прямо тут, у него под носом, в дальнем углу зала выдачи багажа.

– Кэмми? Это ты?

– Да. – Он отходит от туристов. – Это я. Что ты делаешь? Почему ты так тяжело дышишь?

В мозг Кэмерона против его воли врывается образ Уолли Перкинса. Он содрогается, готовый бросить трубку.

– Я убираю вторую спальню, – отвечает тетя.

– Ого. Это мощно.

– Ну, я решила, что тебе нужно будет где-то ночевать. – Долгая пауза. – Я узнала про Кэти.

– Новости расходятся быстро.

Кэмерон кусает ноготь. Ему нужно серьезно поговорить с тетей Джин о том, почему она так ему и не рассказала, что родители зачали его вообще в другом штате. Зал выдачи багажа и так не лучшее место для выяснения отношений, а теперь она еще и старается ради него… ладно, по крайней мере, надо хоть сказать ей, где он сейчас. Тут без вариантов.

– Тетя Джин, я никогда бы…

Он обрывает себя, прежде чем мысль успевает закончиться. Никогда бы не стал жить в твоей халупе среди кучи хлама. Несмотря на все его косяки, уж чего-чего, а этого удовольствия ему всегда удавалось избежать.

Если бы только это было единственным, что ему нужно.

Журчание на другом конце линии, сопровождаемое легким шипением пара, говорит ему, что тетя Джин наливает кофе и ставит кофейник обратно на горячую плиту.

– Я знаю, знаю. Ты бы никогда не стал жить здесь со мной, – говорит она. – Но, Кэмми, у тебя ведь нет другого плана.

– Вообще-то он есть! – На мгновение Кэмерон задумывается, не рассказать ли ей весь свой план. Но не здесь же, в аэропорту. – План-то у меня есть. Но дело в том, что…

– Что?

– Мне нужна помощь, небольшая помощь, – говорит Кэмерон, морщась.

Вздох тети Джин разносится по всему Западному побережью.

– Что еще случилось?

С чего начать? Это уже совсем днище – вот так сбежать, а потом звонить и выпрашивать деньги. Он ничуть не лучше своей горе-мамаши. Но какие еще у него варианты? Из отдела розыска багажа на другой стороне коридора выходит Эллиот и направляется к нему, весело махая одной рукой и волоча серый чемодан другой. Везучий засранец.

– Кэмми, что случилось? – упорствует тетя Джин.

Женский голос из висящего на низком потолке динамика блеет, что необходимо постоянно следить за багажом и личными вещами. Какая отвратительная ирония.

Он набирает в грудь воздуха и вкратце, насколько это возможно, рассказывает про кольцо и фотографию, про внезапно купленный билет на самолет, про свой план с хостелом.

После напряженного молчания тетя Джин тихо говорит:

– Ох, Кэмми. Я должна была сказать тебе.

– Ладно, ничего. Но вот в чем самое феерическое дерьмо, – говорит он, заимствуя одно из ее любимых выражений. – Авиакомпания потеряла мою сумку.

Над головой снова орет голос из динамика.

– Ты можешь говорить громче? Я не слышу!

– Они потеряли мою сумку! – Он вообще-то не хотел кричать так громко. Некоторые туристы оглядываются, и вся группа с возмущенным видом отходит подальше.

Тетя Джин цокает языком.

– Ну и что? Тебе нужны носки и нижнее белье?

– Не только это. У меня с собой всего доллара четыре.

– А украшения, которые я тебе отдала? Я уж думала, ты их давно заложил.

– Украшения были в сумке.

На несколько долгих секунд в трубке воцаряется тишина, а потом тетя Джин снова вздыхает.

– Для такого умного человека ты иногда настоящий болван.

* * *

От Эллиота все еще слабо пахнет перцем и горчицей; он тащит Кэмерона через крытый переход к парковке, задавая бесконечные вопросы и не смущаясь односложными ответами. Что, “Джойджет” и правда понятия не имеет, где его сумка? Да. Куда же он тогда поедет? Куда-нибудь. И на чем? На автобусе. К счастью, Эллиот не спросил, чем Кэмерон собирается за все это платить, потому что Кэмерон не смог бы найти способ свести рассказ о двух тысячах долларов, взятых взаймы у тети, к односложному ответу.

Тетя Джин настаивала, что на самом деле это не заем. Когда Кэмерон надавил, она в конце концов сказала, что не может думать об этом в таких терминах, потому что заем – это когда ты ожидаешь получить деньги обратно. Ой.

Но не может же его сумка вечно где-то болтаться? Когда-нибудь багаж прилетит, он заложит эти побрякушки и отправит деньги обратно на сберегательный счет тети Джин, пока еще не истек срок внесения ее круизного депозита. Она не говорила прямо, но Кэмерон знал, что деньги она взяла именно оттуда. Тетя Джин годами копит на круиз по Аляске, отпуск своей мечты. Деньги нужно внести в конце августа, отплытие в сентябре. Кэмерон скорее продаст собственную почку, чтобы расплатиться с ней, чем допустит, что поездка сорвется по его вине.

– Тебя подвезти? Я могу тебя подвезти, – в сотый раз предлагает Эллиот.

– Нет, справлюсь сам.

– Соуэлл-Бэй довольно далеко. Ты будешь ехать на автобусах день и ночь.

– Заночую на обочине, – сухо говорит Кэмерон.

– Эй! – Эллиот припускает трусцой за ним вдогонку. – Знаешь, у меня появилась безумная идея.

Еще более безумная, чем псевдопастрами из ямса? Кэмерон оглядывается через плечо:

– Что?

– Один мой приятель пытается продать кемпер. Довольно старенький, но двигатель пашет отлично. Купишь его – и у тебя будет на чем ездить и где ночевать.

Кэмерон хмурится. Да вроде идея не такая уж и плохая. Но… кемпер? Наверняка это обойдется намного дороже, чем он может себе позволить. Он вытаскивает из кармана телефон и проверяет банковское приложение: вот они, две тысячи долларов. В комментариях висит улыбающийся эмодзи, за которым следует предупреждение: “Не трать их на всякое [эмодзи-какашка]”.

Когда тетя Джин научилась пользоваться эмодзи? И считается ли кемпер “всяким говном”? Возможно. Главным образом для того, чтобы удовлетворить свое любопытство, Кэмерон спрашивает:

– Сколько он хочет?

– Точно не скажу. Пару штук, может?

– Как думаешь, на полторы согласится?

Эллиот ухмыляется.

– Думаю, я смогу его уговорить.

Уродец и друг

На закате городской пляж Соуэлл-Бэй кишит каменными крабами. Однажды летом, когда Эрик был маленьким, Салливаны пошли гулять после обеда, и Эрик нашел краба, который по какой-то жестокой превратности судьбы лишился задних ног с одной стороны. Естественно, он настоял на том, чтобы принести краба домой. Он назвал его Восьминогим Вуди, потому что у того не хватало двух конечностей из десяти. Несколько недель Эрик и Уилл наблюдали, как бедняга Вуди неуклюже ползает по стеклянному аквариуму, в который положили гравий с дорожки. Това не выбрасывала картофельные очистки и обрезки цукини, чтобы вечером кормить ими Восьминогого Вуди, а Уилл пару раз заезжал в зоомагазин в Элланде за артемиями, которые краб с удовольствием поглощал.

Для краба Вуди прожил довольно долго, но однажды утром Това обнаружила, что он замер на бегу и его пристально вглядывающиеся куда-то глаза застыли в одном положении. Уилл взял трупик пальцами, собираясь выбросить его в сад, но тут Эрик в панике выбежал из своей комнаты и стал требовать для краба достойного захоронения. Он упал на пол, обхватил отца за ногу и будто приклеился к ней, как один из тех протестующих хиппи, которые приковывали себя цепями к деревьям, полные решимости бороться с несправедливостью.

Памятник работы Эрика до сих пор стоит в саду, под разросшимися папоротниками. Покойся с миром, Восьминогий Вуди, уродец и друг.

Никогда Това не сочувствовала этому бедному крабу больше, чем сейчас, когда она сама ковыляет по кухне и на левой ноге у нее этот нелепый ортез из литого пластика. Шесть недель, сказал доктор Реми. Шесть бесполезных недель, в течение которых она не сможет выполоть одуванчики со своих грядок с ревенем. Шесть сводящих с ума недель, в течение которых на плинтусах в прихожей будет собираться пыль. Шесть невыносимых недель, в течение которых полы океанариума будут на попечении того, кого Терри сможет найти ей на замену.

– У тебя четыре здоровые ноги, – замечает она Коту. – Может, одолжишь мне одну?

Кот в ответ принимается вылизывать лапу.

Не успевает она заняться кофеваркой, как раздается звонок в дверь.

– О господи. – Она медленно ковыляет к входной двери.

– Това! – Сквозь оконное стекло доносится резкий, звонкий голос Дженис. – Извини, что без предупреждения. Ты дома?

Това неохотно поворачивает задвижку.

– Ой, отлично, – говорит Дженис, вваливаясь в дом с запеканкой в руках. Ее голос звучит привычно ровно, когда она сообщает: – На этой неделе ты пропустила собрание Крючкотворщиц.

– Да. Я приболела.

Дженис усмехается:

– Как бы не так! (Снова эти фразочки из ситкомов.) Что у тебя случилось? Ты упала на работе? Так Итан из магазина сказал. – Она ставит форму для выпечки на кухонную стойку.

Кровь отливает от лица Товы. Итан? Откуда ему знать?

– Так вот, я, конечно, молчу, – говорит Дженис, поднимая руку в примирительном жесте, – но если тебе нужен адвокат, я знаю одного человека. – Она тянется за своей сумкой: – У меня есть с собой его номер.

– Дженис, прошу тебя. Это просто растяжение.

– Сильное растяжение.

Дженис косится на ортез. Потом снимает прозрачный розовый шарфик и вешает его вместе с сумкой на спинку одного из кухонных стульев. Напевая себе под нос, она берет форму с запеканкой, несет ее к холодильнику и начинает шарить внутри в поисках свободного места.

– Посмотри на нижней полке, – бормочет Това.

– Ага! Вот сюда. – Дженис отряхивает руки. – Это Барб для тебя приготовила. Кажется, с картошкой и луком-пореем. Что-то вроде того. Она все говорила о каком-то рецепте, который нашла в интернете.

– Очень мило с ее стороны. – Това хромает к кофеварке. – Поставить кофе?

– Нет, ты садись. И подними ногу. – Дженис поспешно встает перед ней и загораживает графин с водой. – Я приготовлю кофе.

Он у Дженис всегда слабоват, но Това сидит, как велено, внимательно наблюдая, как Дженис отмеряет молотый кофе и воду.

– А кошку кормить надо? – Дженис опускает на нос свои круглые очки, чтобы скептически взглянуть на Кота, который устроился под стулом Товы. Жест солидарности с его стороны.

– Спасибо, но он уже позавтракал, – говорит Това. Потом, пока Дженис не успела ничего придумать насчет готовки, добавляет: – Мы оба позавтракали.

Кот переворачивается на бок, демонстрируя свой новый округлый живот. От всех этих запеканок он поправился, и ему идет. Килограммы поддержки, как ласково говорит Това.

– Ладно, остынь. Я просто пытаюсь помочь. – Дженис ставит две дымящиеся кружки на стол и садится. – Ты ходила к доктору Реми?

– Конечно, – сердито отвечает Това.

– И?

– Я же говорила. Растяжение.

– И как долго ты не сможешь работать?

– Несколько недель, – честно говорит Това. Она умалчивает о том, что доктор Реми направил ее на костную денситометрию и предупредил, что в ее возрасте, наверное, не стоит возвращаться к работе. Наверное, сказал он. Еще ничего не известно точно. Так зачем упоминать об этом?

– Несколько недель, – повторяет Дженис, скептически разглядывая ортез. – В общем, я пришла не просто так. Не только для того, чтобы убедиться, что ты, ну, знаешь, жива.

– Понятно. – Това оценивающе делает глоток кофе, приготовленного Дженис. Можно было бы добавить еще столовую ложку, но вышло вполне сносно.

– На самом деле я пришла по двум причинам.

Това выжидающе кивает.

– Хорошо, и вот первое, что я должна тебе сообщить. Если бы ты пришла к нам в прошлый вторник, ты бы услышала важные новости от Мэри Энн, но раз тебя не было…

– Какие новости?

– Она переезжает к дочери.

– К Лоре? В Спокан?

– Именно, – подтверждает Дженис.

– Когда?

– В следующем месяце. Выставляет дом на продажу.

Това медленно кивает:

– Понятно.

Дженис снимает свои круглые очки, берет бумажную салфетку из подставки на столе и протирает стекла. Щурясь, она говорит:

– Это к лучшему. Лестница у нее в доме крутая, ты же знаешь, и прачечная в подвале…

– Да, тяжеловато, – соглашается Това. Прачечная в подвале была виной прошлогоднего падения Мэри Энн, тогда ей посчастливилось отделаться всего несколькими швами. – Это замечательно, что она будет жить с Лорой. И Спокан. Это серьезная перемена.

– Да, серьезная. – Дженис надевает очки. – Мы планируем устроить прощальный обед. Он может состояться через несколько недель, в зависимости от того, как быстро все устроится, но ты ведь, конечно, придешь?

– Конечно. Я его не пропущу, даже если мне придется туда ковылять, – говорит Това. И она говорит это серьезно.

– Хорошо. – Дженис поднимает глаза, ее лицо непроницаемо. – Знаешь, после того как Мэри Энн уедет, мы останемся втроем. Рано или поздно нам пора будет задуматься о своих планах на отдаленное будущее.

Това глубоко вздыхает, пытаясь представить, что будет с Крючкотворщицами, если останутся только она, Барб и Дженис. Без Мэри Энн и ее магазинного печенья, разогретого в духовке. Они встречаются каждый вторник на протяжении нескольких десятков лет. Ходить на эти встречи – ее давняя привычка.

– В общем, нам будет о чем поговорить. – Дженис встает и накидывает на плечи шарф. Скрип ее стула по линолеуму заставляет Кота, который, по-видимому, заснул, поднять голову и недоверчиво приоткрыть один глаз. – Мне надо бежать. Тимоти приглашает меня на обед в этот новый ресторан мексиканской кухни в Элланде.

– Очень мило, – говорит Това, направляясь за Дженис к входной двери.

Сын Дженис всегда водит мать куда-нибудь поесть. Она представляет, как они макают чипсы из тортильи в общую тарелку с гуакамоле.

– Ой! Я чуть не забыла про вторую причину. – С коротким смешком Дженис разворачивается и достает из сумки телефон. – Вот. Это твое.

Това хмурится:

– У меня нет мобильного телефона.

– Теперь есть, – возражает Дженис. – Это старый сотовый Тимоти, ничего особенного. Но в чрезвычайной ситуации пригодится. – Она незаметно косится на ортез.

Това сжимает зубы.

– Сколько раз я объясняла, что мне это не нужно? У меня в гостиной есть отличный телефон. Мне не нужно носить еще один с собой в сумке.

– Нужно, Това, если ты собираешься жить здесь одна. Не говоря уже о том, чтобы работать одной в этом океанариуме, когда бы ты туда ни вернулась. Что, если ты опять упадешь? Мы об этом поговорили. И все согласились. Тебе нужен телефон.

После долгой паузы Това протягивает руку, чтобы Дженис положила телефон в ее раскрытую ладонь.

– Спасибо, – тихо говорит она.

– Вот и славно. – Дженис улыбается. – Я попрошу Тимоти позвонить, чтобы он тебе объяснил, что к чему. И я буду с тобой на связи по поводу обеда в честь отъезда Мэри Энн. А пока, если тебе что-нибудь понадобится…

– Конечно.

После ухода Дженис Това запирает дверь на задвижку.

* * *

На ужин будет картофельная запеканка с луком-пореем. Барб не славится своими кулинарными талантами, но блюдо вкусно пахнет и соблазнительно пузырится, когда Това заглядывает в дверцу духовки. В любом случае это приятное разнообразие, а то обычно она ужинает курицей и рисом. Надо будет послать Барбаре записку с благодарностью.

Звенит таймер. Това наклоняется, чтобы вытащить дымящуюся форму из духовки. Она уже наполовину ее вытянула, осторожно балансируя на здоровой ноге, когда что-то в кармане вдруг набрасывается на нее.

Дзинь!

Запеканка падает на пол, разбрызгивая масло и сыр. Дзинь! Това делает шаг к кухонной стойке по жирному линолеуму, ортез скользит, и она падает на копчик во второй раз за неделю.

Дзинь, дзинь, дзинь!

Това вытаскивает злосчастный телефон, и маленькая полоска экрана сообщает, что звонящий неизвестен. Стиснув зубы, она отбрасывает телефон прочь.

Почему люди не могут просто перестать совать нос в чужие дела?

Но теперь она должна встать, и это будет непростая задача. Каждый раз, когда она пытается подняться, ноги разъезжаются. Телефон лежит брюхом вверх, как серебристый жук, в дальнем углу кухни. Все равно она не знает, как им пользоваться, даже если бы смогла до него добраться. Наконец ей удается залезть на стул.

– Господи, – бормочет она и изводит до нелепости огромное количество бумажных салфеток, чтобы вытереть руки от картофельной запеканки с луком-пореем.

* * *

Курица с рисом. Ужин прошел на диване, с тарелкой на коленях. Точно так же, бывало, ел Уилл, когда шла игра.

– Да уж, вот это мы даем. Как низко мы пали, а, Кот? – Она гладит его мягкий лоб, берет пульт и включает вечерние новости.

Говорящие головы бубнят о фондовом рынке и о погоде, но Това не может на этом сосредоточиться. Ее мысли возвращаются к важным новостям про Мэри Энн. Начало ее конца, первое предложение ее последней главы. Неспособна жить дальше самостоятельно. Вернулась к зависимости от других, как в детстве. По крайней мере, у ее дочери Лоры хватает ума взять ее к себе, а не отправлять в один из этих домов.

О Барбаре позаботятся ее девочки в Сиэтле. А Дженис? Они с Питером уже и так живут на цокольном этаже дома Тимоти, под крылом сына и невестки, чья активная жизнь протекает наверху. Каждому в какой-то момент приходится куда-то переехать.

Средняя продолжительность жизни мужчин на несколько лет короче, чем у женщин, и Това всегда считала это несправедливостью, которую никто не замечает. Смерть Уилла была относительно ясной – по крайней мере, для самого Уилла. Рак, госпитализации, лечение, все это было чудовищно, но почти такими же ужасными были возня с документами, апелляции по страховке, всякие приготовления. Поздними вечерами Това проводила целые часы в одиночестве за кухонным столом, мучительно пытаясь со всем этим разобраться. Кто отплатит ей тем же, когда придет ее время? Или из-за отсутствия наследников поток бумажной волокиты просто канет в бездну?

Она ставит миску с курицей и рисом на журнальный столик (естественно, на подставку) и направляется к каминной полке, шаркая пластиковым ортезом по ковру. Она проводит рукой по гладким кедровым углам, которые шлифовал вручную и покрывал морилкой ее папа. Самый остов этого дома вырублен его топором – мастерство прежней эпохи, прекрасная шведская работа, которая переживет столетия. Сколько еще проживет она сама, прежде чем что-нибудь затеплит огонек ее дряхлости? Узкая лестница, неровная дорожка? Выпавшая из рук форма для запеканки, скользкий от сливок и картошки пол?

Найдут ли ее на кухонном полу? Вызовут ли “скорую”, чтобы отвезти ее в больницу? Кто будет заполнять документы на госпитализацию, прикрепленные зажимом к планшету? И это будет только начало.

Разве что…

Та брошюра, которую она привезла из “Чартер-Виллидж”.

Пожалуй, пришло время заполнить заявление.

Фирменное блюдо

Кэмерон не эксперт по кемперам, но он совершенно уверен, что ему досталось полное говно.

Двигатель гремит, разболтанный ремень подвывает, когда кемпер пыхтит по трассе I-5. Приятель Эллиота предупредил, что едет машина слегка неровно, и даже сказал, что запасной ремень, до сих пор не распакованный, лежит в бардачке. Ну, Кэмерон хотя бы уговорил его сбить цену до тысячи двухсот баксов.

Может, этот кемпер и говно, но стать владельцем автомобиля прямо-таки приятно. Даже если заплачено за него деньгами, взятыми “не взаймы” у тети Джин.

И вот, потратив шесть из оставшихся восьмисот долларов на дорогущий латте, Кэмерон на полной скорости мчится по шоссе в двух часах езды к северу от Сиэтла, приближаясь к своей цели. Водительское сиденье обито затхлой, колючей коричневой тканью, от которой почему-то чешется спина даже через рубашку. Матрас в плане комфорта и запаха немногим лучше. Прошлую ночь он провел почти без сна в дальнем углу автостоянки в какой-то промзоне к югу от Сиэтла. Он все ворочался и ворочался с боку на бок, когда услышал шорох шин по гравию, вскочил и увидел через крошечное окошко кемпера, как подъехала полицейская машина, силуэт которой безошибочно угадывался в предрассветных сумерках. Он перелез на водительское сиденье и рванул оттуда.

Не лучшая первая ночь в Вашингтоне. Но сегодня новый день.

До Соуэлл-Бэй, согласно последнему дорожному знаку, двадцать миль. Двадцать миль до Саймона Бринкса. Сколько он протянет на восемьсот долларов? Либо пока не найдет Бринкса, либо пока не воссоединится с сумкой. Выжить на восемьсот баксов вполне реально.

Дворники кемпера толком не стирают морось с лобового стекла, поэтому он подается вперед и, щурясь, вглядывается в скользкую ленту шоссе. Стоп-сигналы заливают приборную панель красным, и он резко тормозит, когда впереди материализуется стена стоящих машин. По крайней мере, тормоза работают. Он барабанит пальцами по рулю и, потихоньку продвигаясь вперед, поглядывает на замшелые отбойники и заросшую сорняками обочину. Здесь все такое зеленое. И лес – огромные хвойные деревья, растущие так тесно, что при взгляде на них Кэмерону становится слегка не по себе: на их месте он бы страдал клаустрофобией.

Осталось десять миль, потом пять, потом две. В стороне от шоссе стоит знак “Добро пожаловать в Соуэлл-Бэй”, выцветший и ржавый. Кэмерон едет прямо туда, где, как он выяснил, расположена контора Саймона Бринкса, которая оказывается невзрачным помещением в небольшом офисном здании у шоссе. “Бринкс Девелопмент, Инкорпорейтед”, – гласит вывеска. У Кэмерона появляется дурное предчувствие, потому что на стоянке нет ни одной машины. Ну естественно, дверь заперта.

Что ж, еще рано. Может быть, Бринкс и его сотрудники просто не жаворонки. Кэмерон вон тоже не жаворонок. Это явно передалось ему по наследству.

Что теперь? Может, в океанариум сходить? Вдруг там кто-нибудь знает, когда открывается офис “Бринкс Девелопмент”.

Полосы плесени стекают по металлическому куполу, испещренному похожими на струпья клочками мха и птичьего помета. В небе кружат чайки. Кэмерон идет через парковку, которая тоже до странности пуста. Дернув дверь и обнаружив, что она заперта, он понимает почему.

– Открывается в полдень, – бормочет он, читая вывеску. Ну конечно. Что с этим городком не так? Такое ощущение, что он полусонный или, может, даже полумертвый. Кэмерон смотрит на пустынный променад. Если бы он не знал наверняка, подумал бы, что поблизости спускают канализацию, потому что – фу, ну и запах. Но это просто припекшиеся водоросли на камнях. Пахнут серой, как тухлые яйца. Крошечные волны одна за другой набегают на стену набережной.

До полудня еще час. Дурацкое время. Для завтрака слишком поздно, для обеда слишком рано, но можно выпить кофе. На главной дороге было какое-то кафе.

Дважды кемпер чуть не буксует по дороге на холм. А наконец добравшись до вершины, Кэмерон выдыхает, хотя даже не осознавал, что задерживал дыхание.

* * *

Кафе-кулинария примыкает к небольшому продуктовому магазину, который выглядит заброшенным. Зайти внутрь – как будто попасть во временной разрыв. Через несколько секунд откуда-то из узких проходов доносится шорох. Кэмерон уже почти ждет, что сейчас появится какой-нибудь герой черно-белого фильма.

Но появляется пожилой рыжебородый мужчина. Его живот обтянут зеленым фартуком с надписью “Шоп-Уэй”, а в мощных руках он держит упаковки рамена, которые, очевидно, раскладывал по полкам.

– Доброе утро, – говорит он. – Вам помочь? Что вы ищете?

– Кофе. Я думал, тут у вас ресторан.

– Кафе-кулинария там. Идите за мной. – Он сваливает упаковки рамена кучей на полу.

– Я могу подождать, – говорит Кэмерон, кивая на кучу. – Я, в общем-то, не тороплюсь.

Рыжебородый опять поворачивается к нему:

– Чепуха. Я позову Таннера. – И тут же, не теряя ни секунды, орет: – Таннер!

Откуда-то из лабиринта тесных, узких проходов материализуется угрюмый подросток, тоже в зеленом фартуке “Шоп-Уэй”. Волоча ноги, он протискивается мимо Кэмерона и проходит вперед.

– А, вот ты где, – говорит Рыжая Борода, включая свет в кафе-кулинарии.

Наряду с легким душком чистящего средства здесь ощущается застарелый запах еды. Что-то вроде перца и лука. Как в “Гамбургер-хелпер”[5]. Это напоминает Кэмерону ту паршивую старую квартиру, в которой он жил до переезда к Кэти, где из коридора всегда можно было узнать, что у твоих соседей на обед.

Таннер протягивает ему несколько ламинированных листков.

– Вот меню, – поясняет Рыжая Борода без всякой надобности. – Посмотрите, что у нас есть, и мой помощник примет у вас заказ.

Кэмерон изучает меню. Угол у него как будто отгрызла чья-то собака или, может, чей-то ребенок.

– Я бы взял черный кофе, – говорит он, хотя в животе у него урчит.

– Таннер, давай фирменное блюдо, – командует Рыжая Борода, и, прежде чем Кэмерон успевает возразить, парень тупо кивает и вприпрыжку убегает. Где-то на невидимой кухне звякает сковородка, оживает оборудование. Рыжая Борода наклоняется к Кэмерону и доверительно сообщает: – Горячий сэндвич с пастрами.

Далась же им эта пастрами! Кэмерон надеется, что на этот раз она будет не из ямса.

– Ладно, – нерешительно соглашается он.

– За счет заведения. Таннер у нас пока салага. Пытаюсь вот загнать его на кухню, но в последнее время жертв у нас немного. – Ухмыляясь, Рыжая Борода усаживается на пластиковый диванчик напротив и проводит ладонью по веснушчатой голове. – Поболтаем?

Кэмерон пожимает плечами.

– Да я ненадолго. Я просто для неместных всегда на все сто выкладываюсь. Чтоб был достойный прием. – Рыжая Борода подмигивает.

– Как вы угадали?

– Я здесь всех знаю, – усмехается Рыжая Борода. – Вы откуда?

– Из Калифорнии.

Рыжая Борода тихонько присвистывает.

– Из Калифорнии. Только не говорите, что вы из этих умников, которые на недвижимости деньги делают. Ну, знаете, спекулянтов таких.

При мысли о недвижимости Кэмерон издает горький смешок.

– Да нет. Просто приехал сюда искать… семью.

Мужик склоняет лысеющую голову набок.

– Да? То-то вы вроде показались мне знакомым.

Кэмерон оживляется. Почему он сразу об этом не подумал? Рыжей Бороде, наверное, за шестьдесят, так что он хоть и старше его отца, но от силы лет на десять. И он из тех вездесущих людей, которые знают все и вся, сам же так сказал.

– Да, – говорит Кэмерон. – Вообще-то я ищу отца.

– Как его зовут?

– Саймон Бринкс. Вы его знаете?

При этом имени глаза Рыжей Бороды округляются.

– Не-е, лично не знаком. Извините.

Из кухни доносится гул пульсирующих басов – какая-то песня, которую Кэмерон слышал миллион раз, но не знает название. Вот это и значит быть тридцатилетним? Когда ты не в курсе, какая музыка нравится молодежи? Он еще заметил, что публика на последнем концерте “Мотыльковой колбасы” была как-то старовата. Они что, превратились в классическую рок-группу?

Ну теперь-то они уже никакая не группа.

Рыжая Борода морщится:

– Скажу ему, чтоб выключил эту ерунду. – Он начинает подниматься.

Кэмерона захлестывает волна сочувствия к бедному Таннеру, и он вскидывает руку:

– Да пусть. Я не против.

– Для вас, детей, этот грохот за музыку сходит! – Рыжая Борода качает головой.

– А по-моему, это не так уж и плохо, я как соло-гитарист “Мотыльковой колбасы” в музыке разбираюсь. – Кэмерон еще не успевает договорить, а уже жалеет, что открыл рот. Надо ж было такую хрень ляпнуть.

– “Мотыльковой колбасы”? Той самой “Мотыльковой колбасы”?

– Вы… слышали о нас?

У Кэмерона отвисает челюсть. Их последний сингл скачали больше сотни раз, и они-то думали, что все эти люди – завсегдатаи “Деллз”, но, может, одним из них был Рыжая Борода. Да Брэд просто обалдеет, когда узнает, что кто-то слушает “Мотыльковую колбасу” за тысячу миль от Модесто. Он наверняка даже будет умолять Кэмерона возродить группу.

Рыжая Борода серьезно кивает:

– Я ваш большой поклонник.

– Ух ты, – говорит Кэмерон, на этот раз у него действительно нет слов.

– Ой, не делай ты такое лицо. Теперь мне прям стыдно. – Щеки Рыжей Бороды становятся чуть ли не такого же цвета, как борода. – Я ж тебя подначивал.

– А-а… – говорит Кэмерон, краснея.

– Так ты не шутил. Что это за название такое – “Мотыльковая колбаса”?

Идиотское название.

Рядом с ними возникает Таннер.

– Фирменное блюдо.

С равнодушным вздохом он ставит на стол овальную тарелку с горой картошки фри. Где-то под ней предположительно прячется сэндвич. Пахнет невероятно вкусно.

– И? – Рыжая Борода свирепо смотрит на Таннера.

– И… приятного аппетита?

Рыжая Борода сердито фыркает.

– А кофе где?

Кэмерон поднимает руки:

– Да ладно вам.

– Нет, не ладно. – Ноздри Рыжей Бороды раздуваются. – Клиент заказал черный кофе? Так иди и приготовь! – Потом он поворачивается к Кэмерону: – Прости.

Таннер с угрюмым видом плетется на кухню – надо полагать, чтобы все-таки приготовить кофе. Кэмерон надеется, что пацан в него не плюнет.

– Ну, кофе тоже за счет заведения. Не буду мешать. Приятного аппетита. – Рыжая Борода поднимается с дивана. – Удачи в поисках отца.

* * *

Выходя из магазина, Кэмерон щурится от сероватого света. Как небо может быть одновременно пасмурным и слепящим? Он шарит в кармане в поисках солнечных очков и, возможно, именно поэтому не замечает, что с кемпером что-то не так, пока не доходит до середины парковки.

Машина кренится на один бок.

– Нет. Нет, нет, нет, – стонет Кэмерон, торопливо обходя кемпер сзади и обнаруживая именно то, чего он боялся, – полностью спущенное колесо с пассажирской стороны. – Да твою ж мать! – кричит он и пинает диск, больно ударившись большим пальцем ноги.

Морщась, он садится на бордюр. После оплаты эвакуатора и замены шины денег останется совсем мало. Он снова проверяет телефон, чтобы посмотреть, не звонили ли из “Джойджет” с последними новостями о его багаже. Ничего, кроме сообщения от Элизабет: “Как дела, Кэмеврун?”

– Хреново. Даже хуже, чем хреново, – бормочет он самому себе. И тут, к своему стыду, замечает с другой стороны парковки владельца магазина, который стоит на пороге и смотрит на него; ладонь приставлена ко лбу козырьком, рыжая борода развевается на ветру.

– Похоже, тебе нужно протянуть руку помощи? – Рыжая Борода приближается к Кэмерону. Останавливается перед ним и в самом буквальном смысле протягивает руку: – Кстати, меня Итан зовут.

– Спасибо. – Кэмерон отвечает на рукопожатие и идет за ним обратно в магазин.

1322-й день в неволе

Мне нравятся отпечатки пальцев, но это уже перебор.

Она не приходила убирать три дня. Стекло стало жирным и склизким. Полы тусклые и все покрыты грязными следами. Это нехорошо.

Вы же знаете, что у меня три сердца, да? Это должно казаться вам странным, учитывая, что у людей и большинства других живых существ сердце только одно. Хотелось бы мне претендовать на более высокий уровень духовного бытия благодаря многочисленности своих органов кровообращения, но, увы, два из моих сердец, по сути, отвечают только за легкие и жабры. А вот третье называется “системным сердцем”, и оно питает все остальное.

Я привык к тому, что мое системное сердце останавливается. Оно прекращает работать, пока я плаваю. Это одна из причин, по которой я обычно избегаю большого главного аквариума: там надо слишком много плавать. Ползание гораздо мягче воздействует на мою кровеносную систему, но дно главного аквариума, хотя и изобилует деликатесами, патрулируется акулами. Долгое плавание утомляет меня, так что, полагаю, можно сказать, что я хорошо приспособлен к жизни в маленькой коробке.

Люди иногда говорят “у меня замерло сердце”, чтобы выразить свое удивление, потрясение, ужас. Сначала это сбивало меня с толку, потому что мое сердце замирает, и причем надолго, каждый раз, когда я плаваю. Но когда уборщица упала со стремянки, я ведь не плавал. И все-таки оно пропустило удар.

Я надеюсь, что она вернется, и не только из-за грязи на стекле.

Зеленый купальник

Ночь, когда погиб Эрик, пришлась на среду.

В 1989 году каждую среду днем в культурном центре Соуэлл-Бэй проходили занятия танцевальным фитнесом в джазовом стиле, и Това редко их пропускала. Под спортивные штаны она надевала изумрудный гимнастический купальник, облегавший ее стройную тридцатидевятилетнюю талию. Уиллу нравился этот купальник; он всегда говорил, что цвет подходит к ее глазам.

В ту среду она пришла домой и начала снимать спортивную одежду, собираясь, как обычно, принять ванну, но Уилл ей помешал. Летнее солнце проникало в окно спальни, окутывая их секс головокружительным сиянием. “Только подумай, – сказал Уилл, улыбаясь, когда они лежали на простынях, отбросив смятое одеяло к изножью кровати. – Скоро дом все время будет в нашем полном распоряжении”.

Осенью Эрик должен был поступить в Вашингтонский университет. Где он был в тот день? Това до сих пор не знает. Полиция неоднократно спрашивала ее, но все, что она могла им сказать, – что он, скорее всего, гулял с друзьями. Естественно, он всегда гулял с друзьями, ему же было восемнадцать. Това перестала внимательно следить за тем, с кем и когда он встречается, еще пару лет назад. Он был хорошим ребенком. Прекрасным ребенком.

Зеленый купальник в тот день так и не попал в корзину для грязного белья. Остался висеть на подлокотнике чарльстонского кресла в углу гостиной, куда Уилл бросил его, когда снял с жены. На следующий день, после того как Уилл и Това сообщили, что Эрик так и не вернулся с вечерней смены на причале, и к ним в дом явилась полиция Соуэлл-Бэй, купальник все еще висел там и портил вид чисто прибранной комнаты. Неофициальная часть протокола.

Това помнит, как смотрела на зеленый купальник, пока полицейские разговаривали между собой. Она тогда еще не думала, что это все может быть правдой. Эрик у друга. Спит на чьем-нибудь диване. Забыл позвонить. И с хорошими детьми такое время от времени случается, правда же? Даже с прекрасными детьми.

В какой-то момент кто-то из них переложил купальник в корзину. Това, должно быть, постирала его, потому что кто еще в доме занимался стиркой? Точно не Уилл. Но она не помнит. Это провалилось в какую-то пустоту, как и многое другое, как только пропажа Эрика была подтверждена и его объявили погибшим.

Чарльстонское кресло по-прежнему стоит на месте, хотя несколько лет спустя Това сменила на нем обивку. Она выбрала ткань с узором пейсли в оттенках синего и зеленого, которая должна была выглядеть жизнерадостно. Но почему-то кресло всегда казалось причастным к произошедшему, несмотря на свой новый облик.

От него она избавится в первую очередь, когда переедет.

* * *

Това никогда не предполагала, что проведет столько лет в доме, в котором выросла. Но многое в ее жизни пошло не так, как она предполагала. Ей было всего восемь, когда папа построил этот дом.

Средний этаж предназначался для жилых комнат. Нижний, утопленный в склон холма, служил погребом для хранения яблок, репы и банок с лютефиском[6]. На верхнем, третьем этаже, сделали чердак для маминых сундуков.

Сундуки были полны вещей, которые родители Товы не могли оставить в Швеции, – реликвий, которые не вписывались в их новую американскую жизнь. Вышитое постельное белье; свадебный фарфоровый сервиз, доставшийся по наследству от какой-то забытой прабабки; деревянные шкатулки и статуэтки, искусно раскрашенные в красные, синие, желтые цвета. Дождливыми вечерами Това и Ларс забирались по лестнице на чердак и играли под его голыми стропилами. Пикники с далекарлийскими лошадками, которых они расставляли на отделанных кружевом скатертях, чай, налитый в надколотые чашки из костяного фарфора.

А потом, несколько лет спустя, папа решил, что пришло время заменить приставную лестницу обычной. Летом он нанял двух своих лучших помощников. Они работали от рассвета до заката. Здоровье папы уже тогда начало ухудшаться. Това помнит, как он отдыхал на стуле в прихожей, пока молодые парни забивали гвозди в кедровые доски.

Как только лестница была построена, помощники утеплили потолок минеральной ватой и отшлифовали половицы. Папа тем временем занимался обустройством чердака: в одном углу сделал кукольный домик, а в другом – прочный стол. Он сколотил два деревянных стула, вырезал на их ножках цветущие виноградные лозы, а на спинках – дорожку звезд.

Когда все было сделано, пришла мама со своей шваброй. Папа стряхнул паутину с тканого коврика, который ждал свернутым в углу, и разложил его в центре готовой комнаты. Все они, Това, Ларс, мама с папой и двое помощников, стояли на этом коврике и любовались. Солнечный свет с трудом пробивался сквозь грязное мансардное окно. Мама принялась энергично оттирать его тряпкой, смоченной в уксусе, пока оно не засияло.

– Теперь, – сказал папа, похлопывая по оконной раме, – у вас, дети, есть подходящее место для игр.

Но они больше не были детьми. Ларс уже стал подростком, а Това была младше всего на два года. Они немного поиграли на переоборудованном чердаке, но вскоре их интерес угас. Това считала, что папе даже в некотором роде повезло так и не увидеть, как они забросили чердак, над которым он усердно работал.

На самом деле этот чердак должен был стать игровой комнатой для внуков. Но, конечно, внуков у них с Уиллом так и не появилось.

Эрик был еще маленьким, когда Уилл и Това переехали обратно в этот дом, чтобы заботиться о маме. Това хотела раздарить детские игрушки Эрика, но мама настояла, чтобы она приберегла их для своих внуков. Поэтому Това спрятала их на чердаке.

Они так и остались там после смерти Эрика. Они остаются там и сейчас.

Единственное, что изменилось, – это мансардное окно. Уилл нанял рабочих, чтобы заменить его. Это было через несколько лет после смерти Эрика, когда с Уиллом произошел инцидент. Так может подействовать на человека горе. Тове не нравится думать об инциденте. На Уилла это было не похоже. Но, с другой стороны, будешь тут сам на себя не похож, когда теряешь ребенка.

Това с присущей ей практичностью сказала, что зато в результате инцидента у них появилось новое окно. Оно было больше и давало много света.

Теперь, когда она пересекает чердак, ей кажется, что она может пройти прямо сквозь стекло и шагнуть наружу, на верхушки деревьев. Это и правда красивая комната. Отсюда открывается лучший вид на море.

Однажды они с Уиллом пригласили агента по недвижимости, просто чтобы прикинуть стоимость.

– Невероятно! – восторгалась агент. – Весь дом просто невероятный. Никогда не догадаешься, что он тут есть!

Это была правда. Дом прятался под склоном холма, а крутая каменистая дорожка, которая к нему вела, заросла кустами ежевики, и легко можно было проехать мимо и так и не узнать, что он там есть.

Агент провела кончиками пальцев по перилам лестницы и восторженно заахала, глядя на парящие своды чердака, устремленные вверх, как в соборе. Она взяла с полки игрушечную машинку, у которой не хватало одного колеса. Машинку Эрика.

– Конечно, от всего этого нужно будет избавиться, прежде чем мы выставим дом на продажу, – сказала агент.

Они решили не продавать.

Игрушечная машинка все еще стоит на полке. Това берет ее и кладет в карман халата.

На этот раз все будет по-другому.

* * *

Уже очень поздно, когда Това наконец идет в кровать. Кот спит, свернувшись калачиком на покрывале, его бок плавно поднимается и опускается. Она осторожно откидывает одеяло, чтобы не разбудить его, и улыбается про себя. Никогда бы не подумала, что будет делить постель с животным, но она рада, что он здесь.

Она уплывает в странный мир. Должно быть, это сон, но она не знает точно, потому что все кажется таким обыденным. В этом сне она лежит здесь, на своей жесткой кровати, обхватив себя руками, но потом руки начинают расти, обвиваясь вокруг нее, как будто она спеленатый младенец. На руках появляются присоски, миллион крошечных присосок, каждая из которых прорастает сквозь кожу, а щупальца все удлиняются, пока не образуют кокон, и тогда все становится темным и безмолвным. Ее охватывает какое-то сильное чувство, и через несколько мгновений она понимает, что это облегчение. Кокон теплый и мягкий, и она одна, в блаженном одиночестве. Наконец она проваливается в сон.

Не самая престижная работа

Кэмерон сидит за столом на кухне Итана, раздумывая, идти ему куда-то или пока остаться здесь. Итан позвонил своему приятелю, который работает на эвакуаторе, и тот, хоть, кажется, и без особого восторга, бесплатно довез кемпер Кэмерона сюда, к дому Итана. Кэмерон поблагодарил его чуть не миллион раз. Со спущенным колесом все еще нужно разобраться, но, по крайней мере, он хоть не застрял на парковке продуктового магазина.

Но на все это ушло несколько часов. Сейчас пять. А он ведь планировал вернуться в “Бринкс Девелопмент”.

– Ты точно не против, если моя машина будет стоять здесь?

– Только уговор: по утрам не шуметь. Я в магазине допоздна работаю.

– Я не жаворонок, – смеется Кэмерон. По крайней мере, сегодня ему не придется ночевать на какой-то подозрительной парковке. Сделав еще один глоток виски, он чувствует, как помаленьку расслабляется. Впервые с тех пор, как он покинул Модесто, ему почти спокойно.

– Сказать по правде, я рад компании.

– Аналогично, – соглашается Кэмерон.

И хотя Итан сказал, что не знаком с Саймоном Бринксом, он может быть полезен. Кажется, он здесь всех знает. Сколько рукопожатий разделяет их с Бринксом? Даже богатеям время от времени приходится покупать молоко.

Кэмерона осеняет идея. Блестящая идея.

– Итан, – отваживается он.

– Мм?..

– В “Шоп-Уэй” случайно нет вакансий? – Кэмерон наклоняется к нему через стол: – Я что хочу спросить, ты бы меня нанял?

Итан, кажется, на минуту задумывается.

– Я могу работать на кассе. – Кэмерон в жизни не пользовался кассовым аппаратом, но неужели это так трудно? – Раскладывать товар на полках. Протирать столы. Что угодно.

– Извини, но у нас столько работы нет. – Итан качает головой. – Мне пришлось бы выгнать Таннера.

Приунывший Кэмерон допивает свой скотч.

– Ладно. Забудь.

– Но если ты ищешь работу, есть у меня одно местечко на примете. – Итан наливает ему еще скотча. Янтарная жидкость, наполняя бокал, источает теплый, опьяняющий аромат. – Могу связать тебя кое с кем, если хочешь.

Кэмерон подпирает подбородок кулаком. Гребаная шина. Приятель Итана, тот, который с эвакуатором, тихо присвистнул, когда присел на корточки, чтобы осмотреть ее. Что-то там с треснувшим ободом, с погнутой колесной аркой. Фигово. Когда несколько лет назад он помял обод на своем старом джипе, ремонт обошелся в несколько сотен долларов. А сейчас, помимо прочего, и багаж все еще не нашелся, и тете Джин надо вернуть деньги на круиз. Работа нужна позарез.

– Это, в общем, должность технического сотрудника, – добавляет Итан. – Работа не самая престижная.

– Пойдет. – Кэмерон поднимает голову. – Как с ними связаться?

– По правде говоря, у меня где-то здесь бланк заявления валяется. Приятель дал мне сразу стопку, чтоб я разложил их на прилавке в отделе кулинарии. – Итан встает и выходит из кухни, бросив через плечо, что сейчас придет.

Минуту спустя он возвращается, размахивая листом бумаги.

– Я его сейчас же заполню. – Кэмерон берет ручку, которая лежит на столе.

По лицу Итана медленно расползается улыбка.

– Ну, с моей рекомендацией считай, что ты уже принят. Что скажешь, если мы чутка повеселимся?

* * *

На следующее утро, без четверти одиннадцать, Кэмерон идет в океанариум. На этот раз дверь распахивается.

Итан, судя по всему, утром первым делом позвонил своему приятелю, а потом, в десять, постучал в дверь кемпера и разбудил крепко спящего Кэмерона. Зеленые глаза Итана сияли – похоже, их вчерашние ночные посиделки на нем совершенно не сказались. Бодрым тоном он сообщил Кэмерону, чтобы через час тот явился на собеседование.

– Запомни, его зовут Терри и он помешан на своих рыбах, но мужик замечательный, – объяснял Итан, кажется, уже в десятый раз. – Расслабься, он стопроцентно тебя возьмет.

Этот Терри, который крутится на офисном кресле, явно выглядит не так, как можно было ожидать от “помешанного на рыбах”. Вполне мог бы играть в полузащите. Он говорит по телефону, но кивает Кэмерону: входите, мол.

– Извините, – одними губами произносит он, прежде чем вернуться к своему разговору.

Кэмерон неловко застывает в дверном проеме, разрываясь между нежеланием подслушивать и желанием делать так, как ему сказали. Не стоит начинать собеседование с игнорирования распоряжений начальства.

Рыбный энтузиаст понижает голос:

– Това, я скажу вам то же самое, что и в прошлый раз, когда вы мне звонили. Если ваш врач говорит – шесть недель, я настаиваю, чтобы вы соблюдали его рекомендации.

Нахмурив брови, он с неудовольствием выслушивает ответ.

– Ладно. Отлично. Четыре недели, и посмотрим.

Еще одна пауза.

– Да, конечно, я удостоверюсь, что он справится.

Пауза.

– Да, я знаю, что вокруг мусорных корзин скапливается грязь.

Пауза.

– Да, я прослежу, чтобы он пользовался чистым хлопком. Полиэстер оставит на стекле разводы. Понял.

Пауза.

– Хорошо. Вы тоже берегите себя.

Его голос, в который прокрадывается нотка нежности, звучит с каким-то неопределенным акцентом – возможно, карибским. Не то чтобы Кэмерон бывал на Карибах.

С долгим вздохом рыбный энтузиаст кладет трубку, качает головой и встает, чтобы протянуть руку:

– Терри Бейли. Вы, должно быть, на собеседование?

– Ага. – Кэмерон расправляет плечи, припоминая, что сказал ему Итан. – То есть да, сэр. Должность технического сотрудника. – Он передает свое заявление через стол.

– Хорошо, хорошо.

Терри снова садится и начинает просматривать заявление. Кэмерон тоже садится, внезапно сожалея обо всем, что там написал. Они с Итаном выхлебали почти целую бутылку скотча, и Итан заверил его, что это вообще не имеет значения, что одна его, Итана, рекомендация – стопроцентная гарантия.

Может быть, они перебрали с весельем.

Терри хмурится:

– Вы обслуживали аквариумы в “Си Уорлд Орландо”?

– Верно. – Кэмерон кивает.

– И вы были частью команды, которая устанавливала аквариум для акул в Мандалай-Бэй? Это… в Лас-Вегасе?

– Да. – Кэмерон чувствует, как губы у него дергаются. Слишком махнул?

Голос Терри становится тусклым.

– Выставка акул в Мандалай-Бэй состоялась еще в… кажется, в 1994 году?

– Ага. Золотое было времечко. – Кэмерон хихикает, пытаясь изобразить невозмутимость.

Терри на это не покупается.

– Вы тогда даже еще не родились.

Кэмерон родился в 1990 году, но лучше не сообщать об этом Терри. Так что он говорит:

– Да, кое-что я, может, и преувеличил.

– Ладно. Спасибо, что уделили мне время. Можете идти.

Кэмерон поднимает глаза, удивленный тем, как сильно эти слова его задевают.

– Я серьезно. – Голос у Терри равнодушный. – Вы зря тратите мое время.

– Подождите! – Кэмерон сам ужасается своему жалкому, умоляющему тону. Но эта сраная шина. Круиз тети Джин. Ему просто позарез нужно подзаработать, и как можно быстрее. Он показывает на заявление: – Ладно. Здесь все неправда.

– Да что вы говорите.

– Итан сказал, что вам это покажется забавным.

Терри вздыхает.

– Нет, послушайте, – продолжает Кэмерон. – У меня сейчас трудная ситуация. Я умею делать мелкий ремонт, проводить техобслуживание, все, что нужно… У меня многолетний опыт работы. Я строил элитное жилье для богатеев в Калифорнии. – Он не добавляет, что его увольняли миллион раз, но боится, что это у него на лбу написано.

Терри откидывается назад, скрещивает руки на груди, выгибает бровь. Универсальный знак, означающий “ладно, я слушаю”.

– Я покрыл защитной пропиткой больше каррарского мрамора, чем вы можете себе представить, – с жаром продолжает Кэмерон. – Все, что вам понадобится, я сделаю. Обещаю.

Терри изучает его заявление так долго, что это кажется уже нелепым. Наконец он поднимает взгляд и пристально смотрит на Кэмерона:

– Меня не волнует ни Калифорния, ни каррарский мрамор. И я не в восторге от этой твоей выходки.

Кэмерон смотрит на свои руки, сцепленные на коленях. Это до странности похоже на тот вызов в кабинет директора, когда ему устроили выволочку за то, что он тайком пронес в школу сигареты. Наверное, он заслуживает этого сейчас, как заслуживал тогда.

– Знаешь, – продолжает Терри, – когда я поехал подавать документы в университет в Соединенных Штатах, мои результаты вступительных тестов были так себе. Но море я знал, и знал отлично. Я вырос на рыбацкой лодке недалеко от Кингстона. – Он перекладывает стопку бумаг на своем захламленном столе. – Я знал, что хочу приехать сюда, чтобы изучать биологию океана, и многие люди давали мне шанс, чтобы это произошло.

Кэмерон поднимает взгляд на диплом в рамке, висящий за столом. Summa cum laude. По-видимому, Терри не просто рыбный энтузиаст. Он в своем роде рыбный гений.

– Так вы… хотите дать мне шанс?

– Не совсем. – Терри пристально смотрит на него. – Похоже, ты из тех, у кого было много шансов. Возможностей, которые ты даже не осознавал. Но ты их профукал.

Упс.

– Как бы то ни было, шанс я тебе дам, но не потому что ты его заслуживаешь. Я пойду на уступку Итану. Когда-то я вчистую обставил его в покер, и он до сих пор на эту тему не затыкается. – Терри хихикает.

– Спасибо, сэр. Вы об этом не пожалеете.

– Разве ты не хочешь спросить, в чем заключается работа?

– Я думал, это техническое обслуживание. – Не мог же Итан не рассказать про его опыт в сфере строительства. Кэмерон представлял, как будет латать крыши и чинить протекающие краны.

– Ну да. Готовить корм. Мыть ведра. Такого рода вещи.

– Ладно.

Корм. Не так уж это и плохо, да? И в любом случае это только до тех пор, пока не появится его багаж или он не найдет Саймона Бринкса, смотря что произойдет раньше. Этого он Терри, конечно, не говорит.

– Двадцать баксов в час, двадцать часов в неделю.

Кэмерон делает в уме подсчеты, и его оптимизм улетучивается. Учитывая налоги и траты на бензин, он сможет расплатиться с тетей Джин только к концу лета, даже если ему удастся сэкономить на еде, питаясь просроченными продуктами, которые Итан приносит из магазина. Конец лета – это слишком поздно для внесения аванса на круиз.

– Я бы мог делать еще какую-нибудь работу, если вы предложите, – говорит Кэмерон.

Терри складывает руки домиком и, немного подумав, спрашивает:

– Чистоту блюсти умеешь?

Кэмерон машинально опускает взгляд на свою футболку и шорты, которые, наверное, следовало бы бросить в стирку дома у Итана. Потом он понимает, что Терри, должно быть, имеет в виду другое. Его… отношения с полицией.

– Ну, вообще я перед законом чист. Есть пара мелочей. В тот раз бар закрывался, и…

Терри качает головой:

– Нет. Я имею в виду, убирать у меня будешь? Например, полы мыть умеешь?

– А-а. – Кэмерон раздумывает. – Да, а как же.

– Я могу дать тебе еще работу. По вечерам. Но, – Терри предостерегающе поднимает палец, – это временно. Мне нужен кто-то, кто заменит мою постоянную уборщицу на несколько недель.

– Хорошо.

– И учти, Кэмерон Кассмор. Итан Мак, возможно, не очень хороший советчик для желающих устроиться на работу, но он мой очень хороший друг. Я даю тебе шанс, потому что он за тебя ручается.

– Ясно, – кивает Кэмерон.

– Не подведи его.

* * *

В ожидании Итана Кэмерон бродит по пирсу. Полуденное солнце бросает на водную поверхность яркие полосы серебра. От группы серфингистов в сторону причала расходится легкая рябь.

Пальцы нащупывают в кармане ключ-карту. Раньше никто из боссов не доверял ему ключ. Кэмерон достает его и делает фото на фоне воды, которое потом посылает тете Джин.

Когда он нажимает “отправить”, телефон звонит. Кэмерон сразу узнает номер – тот самый, который он набирал на этой неделе уже тысячу раз. Оставил полдюжины голосовых сообщений. Сердце учащенно стучит, когда он нажимает на зеленую кнопку.

– Кэмерон слушает, – говорит он, напуская на себя деловой вид.

– Здравствуйте. Это Джон Холл из “Бринкс Девелопмент”, офис в Соуэлл-Бэй. – Голос звучит устало. – Вы оставили нам несколько сообщений. Могу ли я вам чем-нибудь помочь?

– Ага! – Кэмерон делает вдох, чтобы собраться. – То есть да. Я бы хотел договориться о встрече с мистером Бринксом.

– Боюсь, в данный момент это невозможно.

– Почему?

– Мистер Бринкс большую часть времени работает в своем офисе в Сиэтле. Я бы порекомендовал вам попытаться связаться с ним там.

– Я пытался! – Как будто Кэмерон туда не звонил. Это же номер, указанный на их дурацком сайте. – Мне сказали, что он недоступен.

– Ну, тогда, я полагаю, он недоступен. – Тон у Джона Холла бесстрастный.

– Но он не может быть недоступен! – Кэмерона бесит, что его голос становится плаксивым, как когда он умолял Кэти не выбрасывать его барахло из окна. – Пожалуйста. Это важно.

Джон Холл на другом конце линии перебирает какие-то бумаги или что-то в этом роде. Вдалеке звучит гудок поезда, и Кэмерон может поклясться, что слышит тот же поезд здесь, на пирсе. Как он мог подобраться так близко и в то же время остаться так далеко?

Наконец Холл спрашивает:

– Повторите еще раз, кто вы?

– Кэмерон Кассмор. Я… родственник.

– Понимаю. Что ж. – Наступает долгая пауза, а потом Холл продолжает осторожным тоном: – Возможно, вы знаете, что в это время года мистера Бринкса часто можно найти в его летнем доме.

– В летнем доме? Где?

Холл смеется.

– Я не могу просто дать его адрес. Возможно, кто-нибудь из ваших родственников вам расскажет.

К тому времени, как Кэмерон осознает, что ему сказали, связь оборвалась. Ссутулившись, он тяжело опускается на скамейку. И вот где ему искать какой-то загородный особняк?

Прежде чем убрать телефон обратно в карман, он видит ответ тети Джин: эмодзи с шампанским, за которым следует “Я горжусь тобой, Кэмми”.

1324-й день в неволе

Терри произвел замену. Заменил старую модель на новую, как могли бы сказать вы, люди.

Он проходил мимо моего аквариума по дороге на собеседование. Плечи ссутулены и чуть ли не касаются мочек ушей, ладони влажные: явно встревожен. Когда он уходил, его шаги были плавными, расслабленными. Я понял, что собеседование прошло успешно.

Что-то в его походке казалось… знакомым. Жаль, что я не успел получше его изучить, он ушел слишком быстро. Но я думаю, что скоро у меня будет шанс. Возможно, сегодня вечером.

Давно пора. Прошлой ночью я прогулялся по коридору, чтобы посмотреть, линяют ли каменные крабы, так как они самые вкусные, когда панцири у них мягкие. Состояние пола, откровенно говоря, удручающее. Вернувшись к своему аквариуму, я потратил немало времени, выковыривая грязь, застрявшую между присосками.

Я очень надеюсь, что молодой человек приступит к своей новой работе уже сегодня. Каменные крабы еще не линяли, но начнут линять завтра. Я не получу удовольствия от еще одного путешествия по этим отвратительным полам.

Что же касается прежней уборщицы, я могу только предположить, что она больше не вернется. Я буду по ней скучать.

Любительница помогать страдальцам

У Кэмерона такое ощущение, что его ударили по спине бейсбольной битой. Резать макрель и таскать полные ведра рыбы по всему океанариуму – та еще работка. Поясница ноет, и под левой лопаткой неприятно тянет, и какая-то надоедливая хрень в шее щелкает каждый раз, когда он поворачивает голову направо, а это происходит довольно часто из-за того, что в кемпере разбито зеркало с пассажирской стороны.

Еще и этот матрас. После нескольких ночей терпение Кэмерона лопнуло. Предыдущему владельцу кемпера он, похоже, заменил писсуар. Прошлой ночью вонь застарелой мочи была такой сильной, что Кэмерон вытащил матрас на улицу и бросил на дорожку Итана, решив спать на засаленной фанере. Не может же это быть настолько плохо, подумал он в полусне. Оказывается, еще как может. Старость не радость. Тридцатник как-никак.

По крайней мере, колесная арка и сама шина теперь в полном порядке. И обошлись всего в семьсот из его восьмисот долларов. Если исходить из того, что сумка волшебным образом не найдется, придется выживать на последнюю сотню до первой зарплаты в океанариуме, которая будет в эту пятницу. Еще три дня.

Морщась от очередного щелчка в шее, он в последний раз поворачивает направо и въезжает в главный торговый квартал Соуэлл-Бэй с жалкой чередой магазинов. Контора риелтора, о которой ему рассказывал Итан, прямо в центре. Он паркуется перед входом и проходит мимо древнего паркомата, который едва ли еще в рабочем состоянии. Когда он открывает дверь, та издает вялый перезвон, как детская игрушка с садящимися батарейками.

– Чем я могу вам помочь? – Риелтор – женщина средних лет с обесцвеченными волосами и узким невыразительным лицом.

Кэмерон представляется и объясняет, что ищет Саймона Бринкса.

Риелторша смеется и качает головой:

– Ну, я видела его рекламу, но не могу сказать, что я с ним знакома.

– Он занимается недвижимостью, и вы занимаетесь недвижимостью. И что, нет совсем никакой возможности связаться с ним? – Кэмерон бросает взгляд на табличку на столе. Джессика Снелл. – Не хотите сделать доброе дело, Джесс?

– Джессика, – говорит она сухо.

Он обводит глазами пустой кабинет. К стене кнопками прикреплен уже перевернутый на август календарь с рекламой какого-то производителя туристического снаряжения: одинокая фигура в лодке, забрасывающая удочку в воду туманного озера. Сейчас еще даже не середина июля, и почему-то преждевременное переворачивание календаря Кэмерона дико раздражает.

– Пожалуйста. – Мило улыбаясь, он складывает ладони в молитвенном жесте. – Мне правда нужно его найти.

Агентша прищуривается, и от кислой гримасы ее пергаментная кожа собирается в складки, как старая бейсбольная перчатка. Поправляя очки, она говорит:

– Скажите еще раз, кто вы?

Он повторяет свое имя. После некоторого колебания он добавляет:

– Я сын Бринкса.

– Сын?

– Вероятно. Или… возможно. – Кэмерон расправляет плечи. – То есть у меня есть веские основания полагать, что он мой отец.

Джессика Снелл поднимает бровь.

– Веские доказательства. У меня есть веские доказательства.

– Тогда я не понимаю, зачем вам моя помощь. – Риелторша пожимает плечами. – Просто спросите кого-нибудь еще из ваших, как вы утверждаете, родственников. Мать?

– Моя мать бросила меня, когда мне было девять.

– Боже мой. Это ужасно. – Ее глаза слегка округляются, выражение лица смягчается. Крючок, леска, грузило. Он – рыбак с того календаря, а она – рыбка гуппи, ждущая в озере.

– И у меня других родственников особо и нет, понимаете? – При этих словах Кэмерон скрещивает пальцы за спиной. Ну конечно, учитывая ситуацию, тетя Джин поняла бы необходимость этого крошечного отступления от правды.

Джессика Снелл кивает, вокруг ее глаз собираются сочувственные морщинки.

– Так что да. Я никогда не видел своего отца, – продолжает Кэмерон. – Моя мать не давала нам встречаться.

Она и правда не давала, разве не так? В любой момент за девять лет, проведенных с Кэмероном, она могла бы рассказать ему что-нибудь – что угодно – о его отце. И в любой момент после этих девяти лет могла бы связаться с сыном. По крайней мере, предпринять попытку расхлебать ту кашу, которую заварила. По крайней мере, дать Кэмерону возможность спросить об отце. Так что да, это правда. Как и во многих других вещах, в этом тоже виновата его мать. И в фигуральном смысле именно его мать не давала им встречаться. Если бы она не была таким человеком-катастрофой, может, Саймон – или кто бы там ни был его отцом, если это не тот парень с фотографии, – не ушел бы.

Снелл покусывает тонкую нижнюю губу и быстро оглядывается по сторонам, как будто собирается совершить какой-то проступок.

– Вот что. Я в прошлом году не смогла попасть на региональную выставку. – И с раздражением поясняет: – То есть я могла бы, я даже была зарегистрирована, но потом оказалось, что у моей дочери фортепианный концерт, и хотя это крупнейшая выставка в округе, трудно совмещать такие вещи, понимаете?

Кэмерон уверенно кивает, как будто глубоко сопереживает этой дилемме. Посмотрев вниз, он замечает на столе Джессики керамическое пресс-папье – большую и жизнерадостную зеленую лягушку. На подставке веселеньким шрифтом написано: “Тоска зеленая – это не про нас”. Тетя Джин одобрила бы.

Агентша снова поправляет очки. Почему она не подгонит их по размеру? Это же легко сделать с помощью маленькой отвертки.

Она продолжает:

– Так вот, насчет выставки. Я ее пропустила, но уверена, что Бринкс поехал. Судя по тому, что я слышала, он обожает такие мероприятия. По слухам – любитель бесплатной выпивки. – Она отставляет в сторону мизинец и большой палец и слегка наклоняет руку к себе.

Подавляя желание погладить округлую спинку лягушки с пресс-папье, покрытую слоем пыли, Кэмерон снова кивает.

– В общем, они рассылают каталог участников всем зарегистрированным. Я могла бы поискать его.

– Огромное вам спасибо. Это так много значит для меня. – Улыбка Кэмерона становится шире, а щеки Снелл слегка краснеют.

– Садитесь. Мне нужно время, чтобы откопать этот каталог.

Когда Снелл исчезает в какой-то задней комнате, Кэмерон садится. В его сознании начинает разыгрываться сцена: седовласый мужчина в идеально сидящем костюме жестом приглашает его к бару полированного красного дерева и подзывает бармена. “Ты должен узнать, что такое хорошая жизнь, сынок”, – говорит мужчина, опершись локтем на блестящую стойку и похлопывая по мягкому стулу рядом с собой, обитому безукоризненно чистой бордовой кожей – совсем не то что жесткие стулья в “Деллз”, на которых навсегда остались потертости от задниц. Мужчина тепло улыбается Кэмерону, и на левой щеке у него появляется ямочка, такая же, как у Кэмерона, и что-то внутри него бурлит, словно вот-вот перельется через край, и он далеко не сразу осознает, что это пьянящий коктейль радости и облегчения. Два бокала беззвучно наполняет золотистая жидкость – может, коньяк, а может, первоклассный виски, как у Итана. Алкоголь каскадом стекает по огромным кубикам льда, и мужчина уже собирается ласково похлопать его по спине, когда…

Динь-дон!

Он резко поворачивает голову и видит девушку, которая стоит, сжав кулаки, в дверях офиса по продаже недвижимости. С ее волос капает вода. Горячая штучка, однозначно самая привлекательная из всех, кого он видел в Соуэлл-Бэй. Почему-то разъяренное выражение лица делает ее еще сексуальнее.

Девушка кричит: “Джесс!” – будничным и раздраженным тоном, и у Кэмерона закрадывается подозрение, что это повторяется постоянно. Все еще любуясь незнакомкой, он поздравляет себя с тем, что угадал, назвав так риелторшу.

Он тычет большим пальцем в сторону задней комнаты:

– Она там.

– Допустим. И когда, по-вашему, она вернется?

В ее голосе слышится нетерпение. Она скрещивает руки, отчего ее маленькие, но упругие груди приподнимаются в вырезе майки, и через мгновение Кэмерон ловит себя на том, что ерзает на стуле. Ему что, двенадцать лет? Хотя вообще-то после Кэти прошел почти месяц.

Он стискивает зубы.

– Без понятия. Скоро.

– Что она делает?

– Ну, обслуживает меня. Своего… клиента.

Девушка издает смешок и делает шаг к нему. От нее пахнет солнцезащитным кремом.

– Вы ее клиент?

– Почему бы и нет?

– Ой, ну даже не знаю. Может, потому, что Джессика Снелл продает дома стоимостью в несколько миллионов долларов? От вас воняет хуже, чем из туалета на стадионе во время четвертого периода, когда играет “Сихокс”. А еще у вас на подбородке что-то коричневое – искренне надеюсь, ради вашего же блага, что это шоколад.

Рука Кэмерона взлетает к лицу, он вспоминает протеиновый батончик в шоколадной глазури, который ел на завтрак. В этом сраном кемпере не найдешь ни одного нормального зеркала. Откуда ему было знать?

– Ладно, я здесь не для того, чтобы покупать особняк, но Джесс мне кое с чем помогает.

– Да мне-то что, – бурчит она. Проводит рукой по волосам, с которых течет вода, потом поднимает волнистую копну, обнажая розовые бретельки купальника, завязанные узлом на шее.

Девушка вскидывает подбородок, повернувшись в сторону задней комнаты, и снова кричит:

– ДЖЕСС!

– Господи боже, Эйвери.

Снелл идет к ним по коридору, на ее лице снова знакомая хмурая мина.

Эйвери не стесняется в выражениях.

– Ты опять какую-то ерунду устроила с горячей водой.

– Я уменьшила температуру в котле.

– Уменьшила до чего, до субарктических показателей?

– Я просто пытаюсь сократить наши счета за коммуналку.

– Да я лучше отдам несколько лишних баксов газовой компании, чем отморожу задницу в душе!

Девушка. Душ. Кэмерон пытается вызвать в голове другой образ, какой угодно, лишь бы другой, и вспоминает эпидемию хламидиоза в парке мобильных домов “Велина”.

Джессика Снелл упирает руки в бедра.

– Большинство людей не принимают душ на рабочем месте.

– Ой, да ладно, – говорит Эйвери с колким смехом. – Ты же знаешь, что я занимаюсь серфингом по утрам и хожу сполоснуться перед открытием магазина. Я сейчас себе задницу отморозила.

Джессика Снелл выпячивает подбородок, глядя на молодую женщину, которая, как Кэмерон уже догадался, имеет отношение к магазину по соседству. Он вспоминает, что видел рядом магазин товаров для серфинга. Снелл фыркает:

– Договор аренды нигде не гарантирует неограниченную подачу горячей воды.

– По-моему, все зависит от того, порядочные ли люди твои соседи. – Эйвери бросает на Кэмерона полный надежды взгляд, как будто он может героически вступиться за нее.

Но в руке у риелторши бумага – карта, которая, возможно, ведет к его непутевому папаше. Он пожимает плечами, как незаинтересованная сторона.

Эйвери бросает неласковый взгляд на Кэмерона, потом свирепо смотрит на Снелл.

– Проехали. Я оплачу лишние расходы. Не снижай температуру горячей воды.

Она раздраженно выходит на улицу в облаке кокосового аромата, хлопнув дверью офиса под еще одну противную трель.

– Простите. – На лице агентши появляется нервная улыбка.

– Ничего страшного.

– У меня хорошие новости. Я нашла адрес Саймона Бринкса. – Передавая ему листок, она тихо добавляет: – Удачи, я буду за вас молиться. Надеюсь, ваше воссоединение с отцом будет счастливым.

Кэмерон еще раз благодарит ее и прячет листок в карман.

– Это был шоколад. – Кэмерон делает несколько шагов по тротуару и подходит к Эйвери, которая устанавливает рекламный щит возле магазина товаров для серфинга или как он там называется.

– Что? – Она щурится, поднимая руку, чтобы заслониться от яркого утреннего солнца.

– Это коричневое пятно у меня на лице. Это было не говно. Это был шоколад.

– Спасибо, что сообщили. – Ее голос абсолютно сух.

– Мне показалось, что вы как-то слишком заинтересовались моим состоянием.

– Угу. – Эйвери отряхивает руки и широким шагом направляется к открытой двери магазина. “Товары для водного спорта в Соуэлл-Бэй”, – гласит вывеска, красующаяся в витрине. Когда Кэмерон входит следом, его встречают аккуратные ряды высоких толстых досок для серфинга с одной стороны и пластиковые каяки и каноэ, сложенные в стопки у противоположной стены.

– Я хотел сказать, что я не какой-нибудь там неадекват, – не унимается он. Но вообще-то ведет себя он не очень адекватно и, похоже, теперь не в состоянии остановиться. И этот идиотский матрас! От него, наверное, и правда воняет мочой. Он отступает на шаг, увеличивая расстояние между собой и задней частью обрезанных шорт Эйвери, которые сидят на ней идеально.

Она поворачивается к нему, ее лицо ничего не выражает.

– Тебе помочь что-нибудь здесь найти или?..

– Может, я просто смотрю.

– Отлично. Смотри дальше. Но ничего не сломай.

– Я что, ребенок?

Эйвери ухмыляется.

– Все лицо в шоколаде, и пахнет от тебя так, будто ты написал в штаны. Так что раз ты сам так считаешь…

– Ладно, я ни к чему не буду прикасаться. Можешь заверить своего босса, что я не оскверню его товар своей грязью.

– Я и есть босс. – Она склоняет голову набок. – Это мой магазин.

Кэмерон открывает рот, но, к своему удивлению, не может придумать никакого остроумного ответа. Она же не может быть намного старше его. Все, что у него есть, – это отвратный кемпер, а у нее целый магазин.

– Слушай, знаю я таких, как ты. – Теперь в ее голосе слышатся резкие нотки. Она сурово скрещивает руки на груди. – Не понимаю, чего ты добиваешься, но ты заигрывал с Джесс, чтобы она оказала тебе какую-то услугу. Я это знаю.

– Почему тебя это волнует? У вас не самые добрососедские отношения.

– Меня волнует, потому что я такое терпеть не могу. – Эйвери оглядывает его с ног до головы. – А ты вообще кто? Я никогда раньше тебя здесь не видела.

– Я просто обратился за помощью, – говорит Кэмерон, а потом, после паузы, добавляет: – Я пытаюсь найти своего отца.

– А-а. – Тон Эйвери немного смягчается, и она опускает руки, что открывает Кэмерону обзор на ее эффектную маленькую грудь. Она делает глубокий вдох. – Прости. Я не хотела так на тебя набрасываться. День с самого утра не задался.

– Мне знакомо это чувство, поверь. – Кэмерон улыбается, и Эйвери оттаивает еще немного, протягивая ему ладонь для рукопожатия, когда он представляется. Как только он отпускает ее руку, в шее опять, как нарочно, щелкают позвонки.

Эйвери морщится от этого звука.

– Ой. У тебя все хорошо?

– Да вроде. Просто спал в неудобной позе. – Он сожалеет об этих словах, как только произносит их. Это так кадрят девушек в тридцать с небольшим? Жалуясь на боль в спине? Конечно, он не добавляет, что причина его недомогания – самый омерзительный кемпер на свете. Солнце продолжает подниматься по утреннему небу, и через витрину магазина струится теплый свет. Кэмерону приходит в голову, что утром перед уходом надо было помыть матрас из шланга, а днем на жаре он мог бы высохнуть. Почему такие вещи никогда не приходят ему в голову вовремя?

– Значит, шею защемило. У меня есть кое-что. Момент. – Эйвери ныряет за прилавок, появляется оттуда через секунду и протягивает ему маленькую баночку. Какой-то крем с ярко-оранжевым ценником на крышке. 19 долларов 95 центов.

– Полностью натуральный, – объясняет она. – Я им пользуюсь, когда тело болит от долгих занятий серфингом.

Кэмерон чувствует, как его брови ползут вверх. Двадцать баксов за органический вазелин. Он заставляет себя слабо улыбнуться.

– Спасибо, но я пас.

– Это за счет заведения.

– Правда, не стоит.

– Может, просто возьмешь уже? – Эйвери широко улыбается и пододвигает к нему баночку. – Я люблю помогать страдальцам.

Чуть позже Кэмерон выходит на улицу с лоснящейся от дорогого бальзама шеей и с номером Эйвери в памяти телефона.

* * *

Итан сидит у себя на крыльце, когда машина Кэмерона въезжает на дорожку. Кэмерон направляется к дому, осознавая, что на его лице застыла совершенно идиотская улыбка.

– Тебе кто-то звонил, – говорит Итан. – Из какой-то авиакомпании. Оставили номер, чтобы ты перезвонил, когда вернешься домой.

– Спасибо, Итан.

Пульс Кэмерона учащается. Его сумка. Хорошо, что он вписал в свою заявку городской телефон Итана, когда в последний раз проверял ее статус. С недавнего времени зарядки его мобильника хватает примерно на две секунды. О покупке нового раньше не могло быть и речи, но теперь, когда у него есть работа и сумка с украшениями уже в пути, можно будет присмотреться к новой модели, которую выпустили этой весной, с шестью камерами или чем там еще. Она чуть ли не обед может сама приготовить.

Все еще улыбаясь, он ныряет в кемпер и набирает номер.

– Вас приветствует бюро розыска багажа “Джойджет”, – отвечает женщина, и в ее голосе слышится что угодно, только не приветливость.

Кэмерон называет номер своей заявки.

– Так, значит, когда доставят мою сумку?

– Одну минуту, сэр. – Она молотит по клавиатуре, кажется, целый час. Стук клавиш эхом отдается в динамике его телефона: щелк-щелк-щелк. Она что, роман там строчит? Наконец она говорит: – Да, мы действительно нашли ваши потерянные вещи.

– Прекрасно. Вам продиктовать мой адрес?

– Сэр, я боюсь, что ваши вещи находятся в Неаполе.

– В Неаполе… во Флориде?

– В Неаполе в Италии.

– В Италии? – Голос Кэмерона становится на октаву выше. – А “Джойджет” вообще летает в Италию?

– Подождите минутку, сэр… дайте я кое-что проверю. – Удары по клавиатуре теперь почему-то звучат еще агрессивнее. – А, я поняла, что произошло. Каким-то образом ваша сумка попала к одному из наших европейских партнеров. – Она тихонько присвистывает. – Ого, это ужасно, даже для нас.

– Да, вы так думаете? – Кэмерон изо всех сил старается, чтобы его голос звучал спокойно. – Так как же мне вернуть ее обратно? Там есть… вещи, которые… для меня важны.

– Сэр, мы советуем всем пассажирам забирать ценные вещи, прежде чем идти на регистрацию…

– Но у меня не было выбора! – взрывается Кэмерон. – Меня, как и миллион других людей, заставили сдать ручную кладь у выхода на посадку, потому что ваши полки размером со спичечный коробок. Люди, которые у вас самолеты проектируют, вообще в курсе, как выглядит стандартный чемодан?

После долгой паузы сотрудница бюро говорит:

– Сэр, мне придется перенаправить вас в офис нашего европейского партнера, который присвоит вашей заявке новый номер. Я могу начать оформление документов здесь, а потом передам вас им. Не могли бы вы назвать свою фамилию…

Эпитафия и ручки

День Товы начинается рано. Ей нужно многое успеть.

Сначала она едет в центр города и паркуется перед конторой риелтора – задача непростая из-за того, что какой-то огромный старый кемпер занимает целых два места между агентством и магазином товаров для водного спорта. Загораживает обзор, не давая видеть встречные машины. В девять утра в четверг в центре Соуэлл-Бэй не слишком много встречных машин, но осторожность никогда не помешает.

Бросив последний возмущенный взгляд на здоровенную машину, Това заходит в агентство. Джессика Снелл с любопытством поднимает голову, когда она появляется в дверях.

– Могу я вам чем-нибудь помочь, миссис Салливан?

– Да, пожалуй.

Това спокойно произносит заранее отрепетированную речь и через полчаса покидает контору, договорившись с риелтором о предварительном осмотре дома сегодня днем.

Потом она идет через весь квартал к банку. Для подачи заявления в “Чартер-Виллидж” нужны банковский чек и копия выписки со счета. Им надо убедиться, что она может себе это позволить, думает Това. Хотелось бы, чтобы ей поверили на слово, что с финансами проблем не будет. Ее счета в городском банке Соуэлл-Бэй всегда были внушительными – значительная сумма, которую она получила в наследство от матери, за все эти годы почти не уменьшилась. Тове никогда не приходилось много тратить.

Когда она открывает дверь банка и входит в вестибюль, где, как обычно, пахнет свежей типографской краской и мятными конфетами, ей приходит в голову, что за время пребывания в “Чартер-Виллидж” Ларс, должно быть, израсходовал всю свою половину родительского наследства. Когда адвокат разобрался в его финансах, оказалось, что речь идет всего о нескольких сотнях долларов. Можно сказать, что Ларс умер, оставив после себя фактически один халат. Какое-то мгновение она колеблется. В “Чартер-Виллидж” действительно ведут слишком уж роскошный образ жизни. Это не в ее стиле. Но, по крайней мере, там чисто. И Ларс же прожил там больше десяти лет. Если подсчитать ежемесячные взносы, все сходится.

– Спасибо, Брайан, – говорит она кассиру, который вручает ей выписку, слегка приподняв бровь.

Отец Брайана, Сезар, раньше играл в гольф с Уиллом. Она гадает, позвонит ли Брайан отцу и расскажет ли о сегодняшней операции. Она твердо решает не обращать внимания. Все равно это обязательно случится. Люди будут болтать. Люди в Соуэлл-Бэй всегда болтают.

Следующий пункт назначения – дом Дженис Ким. У сына Дженис есть какой-то навороченный сканер, и когда Това позвонила сегодня утром, чтобы спросить, может ли она заглянуть к ним и воспользоваться этим сканером, Дженис сразу согласилась.

– Ты как, нормально? – Дженис опускает очки, скептически разглядывая ортез. Тове не свойственно внезапно напрашиваться в гости.

– Конечно. Почему ты спрашиваешь? – Това старается, чтобы голос звучал ровно. Копия водительских прав нужна для подачи заявления, но об этом она умалчивает.

Дженис помогает отсканировать карточку и показывает, какие кнопки нажимать на принтере. Когда они заканчивают, она спрашивает:

– Не хочешь остаться на кофе?

Това это предвидела. Она включила в свой график кофейную остановку у Дженис.

Час спустя, выйдя из дома Ким, Това едет в Элланд. Это заняло бы всего десять минут, если бы она поехала по федеральной трассе, но Това, как всегда, выбирает проселочные дороги. Полчаса спустя она заходит в сетевой магазин, указанный в телефонном справочнике округа Снохомиш в разделе “Фотографии на паспорт”. Для подачи заявления требуются две фотографии, а поскольку Тове никогда не выдавали заграничный паспорт, у нее их нет.

Молодая женщина, которая явно не может скучать на работе еще сильнее, чем уже скучает, велит Тове встать у пустой белой стены и снять очки, что она и делает без возражений, сжимая их в руке и щурясь на камеру, когда дважды загорается вспышка.

– С вас восемнадцать пятьдесят, – говорит продавец, протягивая небольшой конверт с двумя квадратными неулыбчивыми фотографиями, вложенными внутрь.

– Восемнадцать долларов?

– И пятьдесят центов.

– Боже милостивый. – Това достает из кошелька двадцатидолларовую купюру. Кто бы мог подумать, что две крошечные фотографии стоят так дорого?

Последнее на сегодня дело приводит ее обратно на северную окраину Соуэлл-Бэй, которая почти в часе езды от Элланда, в мемориальный парк Фэрвью. День выдался чудесный, и ворота распахнуты, как приветственные объятия, под ясным, безоблачным небом. Вокруг кладбищенской лужайки вьется тропинка, которая плавно изгибается то в одну, то в другую сторону, но нигде не выпрямляется. Как будто она специально придумана так, чтобы идти было как можно приятнее. Газоны вокруг одинаковых надгробий безупречны и тщательно подстрижены.

Она опускается на колени в траву и проводит рукой по гравировке на его памятнике. Гладкий отполированный камень теплый под пальцами – нагрелся на жарком июльском солнце. Уильям Патрик Салливан, 1938–2016. Муж, отец, друг.

Когда Това представила эпитафию координатору мемориального парка Фэрвью, у этой женщины хватило наглости спросить, уверена ли она, что не хочет добавить что-нибудь еще. Она объяснила, что в цену входит 120 знаков, а Това использовала только половину. Но иногда многого и не надо. Уилл был простым человеком.

Рядом с надгробием Уилла – надгробие Эрика. Това этого не хотела, но Уилл настоял. Ее всегда беспокоило, что памятник Эрику здесь, в поле, посреди травы, хотя его тело так и осталось в море. Но камень стоит тут, и чрезмерно вычурным шрифтом на нем выгравировано: “Эрик Питер Салливан”. Человек, которого нанял Уилл, даже не потрудился правильно написать имя Эрика. Его вторым средним именем должна была быть девичья фамилия Товы, Оскарссон. Това всегда представляла, как украдет надгробный камень Эрика и сбросит его с края пирса, но, конечно, такое делать нельзя.

На третьем в ряду камне ничего не написано, он предназначен для нее. В бланке заявления об этом тоже есть несколько вопросов. Пожелания, предпочтения. Това думает, что такое заявление должно служить дополнением к юридическим документам. Конечно, она ясно изложила свои предпочтения в собственных бумагах, но вдруг кто-нибудь попытается настоять на отпевании? Та же Барб вполне могла бы сделать нечто подобное. Това должна обсудить с ней эту тему перед отъездом. Мемориальная табличка ее устроит, но вот без отпевания она предпочтет обойтись.

Невдалеке раздаются голоса. Она оборачивается и видит старую миссис Кретч, неспешно идущую по тропинке. Святые угодники, ей, должно быть, уже за девяносто. Но, судя по всему, она держится бодро. Сегодня она привела с собой свою правнучку, похожее на жеребенка создание с ногами длинными и прямыми, как пара вязальных спиц.

– Здравствуйте, миссис Салливан, – говорит правнучка, когда они проходят мимо. Старая миссис Кретч кивает, ее глаза встречаются с глазами Товы ровно настолько, чтобы успеть бросить на нее сочувственный взгляд.

– Добрый день, – отвечает Това.

На тощую руку правнучки надета корзинка. Они останавливаются через шесть участков и начинают готовиться к пикнику. Когда они раскладывают еду, до Товы доносится запах цыпленка из кулинарии. Потом обе женщины начинают беседовать со своим умершим родственником, нимало не смущаясь тем, что обращаются к ухоженному газону и холодному серому надгробию. Разговаривают с пустотой, которая не отвечает.

Това никогда не говорила с могилой Уилла вслух. Зачем ей это? Его усталое, измученное болезнью тело, которое превращается в прах под землей, не может ее услышать. Пораженная раком плоть не может ответить. Она не может заставить себя подражать Мэри Энн Минетти, которая хранит прах своего мужа в урне на каминной полке и ежедневно беседует с ним. “Он слышит меня с Небес”, – говорит Мэри Энн, на что Това просто кивает, потому что это утешает подругу и никому не вредит. Так же обстоит дело и с Кретчами. Отчего же, когда они весело разговаривают с покойным, словно он сидит на их красно-белом клетчатом одеяле, потягивая лимонад вместе с ними, в ней просыпается желание стать невидимкой?

Но все когда-то бывает в первый раз. Обе женщины встают, и правнучка устало машет на прощанье, когда они уходят, а с ними их длинные и вытянутые послеполуденные тени. Това должна покончить с делом – с тем, ради чего она сюда пришла. Она сосредоточенно смотрит на надгробный камень Уилла, облизывает губы. И тихим голосом говорит:

– Я продаю дом, милый.

Она проводит по надгробию пальцем, как будто это действие может вызвать у нее на глазах слезы.

* * *

В тот же вечер, показав Джессике Снелл дом и поужинав разогретой запеканкой, Това достает заявление и собранные документы.

Десять минут спустя она снова за рулем. Первая же строчка инструкции поставила ее в тупик. “Пожалуйста, заполняйте бланк черными чернилами”. Значит, еще одно дело на сегодня – купить подходящую черную ручку. Перепробовав все свои письменные принадлежности, она пришла к выводу, что ни в одной из ее ручек нет по-настоящему черных чернил. Тщательный осмотр показал, что даже те из них, которые подавали самые большие надежды, всего лишь серовато-синие.

– Това! Привет, дорогуша, – окликает ее Итан Мак, который протирает столы в отделе кулинарии “Шоп-Уэй”.

– Здравствуй, Итан.

Прямо у входа в бакалею стоит стеллаж со всякой мелочевкой, включая ручки. Това изучает варианты: роллер или ручка с фетровым наконечником? Гелевая или шариковая?

Итан засовывает тряпку в карман фартука и неторопливо подходит к ней, пробираясь на свое место за кассой.

– Как твоя больная нога?

Това опирается на трость. Ее единственная уступка.

– Потихоньку, спасибо.

– Это хорошо! Вот что значит современная медицина. А представляешь, каково жилось пещерным людям? Подвернешь ногу, и тебя бросят на съедение динозаврам!

Това приподнимает бровь. Не может быть, чтобы он это серьезно. Динозавры никогда не жили одновременно с так называемыми пещерными людьми, да и вообще с какими бы то ни было людьми. Их разделяло шестьдесят пять миллионов лет. С другой стороны, вдруг у Итана никогда не было возможности это узнать? Това, как и все матери мальчиков, получила основательное образование в области динозавроведения, когда Эрик был маленьким. В какой-то момент он взял в библиотеке столько литературы о динозаврах, что Тове перестали выдавать книги.

Итан переминается с ноги на ногу со смущенным видом.

– Ну так что, тебе помочь?

– Мне нужна черная ручка.

– Ручка? Не дам я тебе платить за какую-то ручку! Вот. – Он выдергивает ручку из-за уха, где она, должно быть, пряталась в рыжеватых завитках. – Правда, не помню, синяя она или черная. – Он пытается расписать чернила, что-то царапая на клочке бумаги рядом с кассовым аппаратом. Сосредоточиваясь, он высовывает кончик языка.

– Спасибо, но я возьму эти. И с радостью заплачу за них. – Това кладет на прилавок две упаковки классических шариковых ручек.

Ручка Итана наконец-то начинает писать, оставляя на клочке бумаги беспорядочные каракули.

– Эх! Эта все равно синяя. Но ты можешь взять ее как запасную. Ручек никогда не бывает много! – Он протягивает ее Тове.

Та усмехается:

– Я бы поспорила. Когда Уилл был жив, он таскал ручки из ресторанов и банков. Наш ящик для мелочей постоянно был ими забит.

– Да оно и неудивительно. Я частенько делал вид, что не замечаю, когда он год за годом то и дело уводил у меня шариковые ручки. Он пару раз в неделю заглядывал сюда – сэндвич взять, книгу почитать, но уж это ты и так знаешь.

Улыбка надолго застывает на губах Товы, как будто раздумывая, сойти ей с лица или нет.

– Да, ему нравилось проводить здесь время, – наконец говорит Това с теплотой в голосе. – Спасибо, что не стал заявлять в полицию из-за ручек.

Итан отмахивается.

– Хороший человек он был, Уилл Салливан.

– Да.

– Вот. – Что-то в голосе Итана напоминает Тове суфле, начавшее опадать. – Думаю, это тебе точно не нужно.

Он засовывает ручку, которую предлагал ей, в карман фартука.

– Это очень мило с твоей стороны. Но в бланке требуют использовать именно черные чернила.

– В бланке? – Итан бледнеет, его тон теперь настороженный. – Что это за бланк, дорогуша?

– Заявление, – спокойно отвечает она.

– Я так и знал! – У Итана дергаются губы. – Ты все-таки это делаешь. Переезжаешь в этот… дом. Това, дорогуша. В такое место! Это… не твое.

– Прошу прощения?

Итан сопит.

– Я имею в виду, что оно тебе не подходит.

– “Чартер-Виллидж” – одно из лучших учреждений подобного рода во всем штате.

– Но твой дом в Соуэлл-Бэй.

К ужасу Товы, у нее начинает щипать в глазах. Она сжимает зубы, пытаясь усилием воли прогнать слезы. Ровным тоном она объясняет:

– Мистер Мак, я человек практичный, и это практичное решение. Я уже немолодая женщина. Я…

Она опускает глаза на ортез. Итан тоже переводит туда взгляд, и Това могла бы поклясться, что его скрытая пышной бородой нижняя челюсть дрожит. Она кладет руку на его веснушчатое предплечье, и жесткие волоски щекочут ладонь. Кожа у него на удивление теплая.

– Я не собираюсь переезжать прямо сейчас, Итан.

Формально это правда. Для продажи дома потребуется некоторое время. Сотрудникам “Чартер-Виллидж” тоже потребуется время, чтобы просмотреть ее банковские выписки, фотографии за восемнадцать долларов и бланки, заполненные черными чернилами.

– Да, – вот и все, что отвечает Итан.

– И это правильно, – добавляет она. – Кто еще обо мне позаботится?

Вопрос надолго повисает в воздухе. Наконец Итан говорит:

– Ну, это важное дело. Тогда эти ручки тебе не нужны. – Он кивает на две упаковки. – Они просто дрянь. – Проведя пальцем вдоль стеллажа, он достает другую упаковку, на этот раз с более броским логотипом. – А вот эти – высший сорт.

– Их и возьму. Спасибо.

– Всегда пожалуйста, дорогуша.

Она прочищает горло.

– Сколько?

Он отмахивается:

– Я же сказал. Не дам я тебе платить за ручку. Это за счет заведения.

– Нет-нет. – Во второй раз за день Това достает из кошелька двадцатку. – Пробей их позже, а сдачу оставь себе. За рекомендацию. Спасибо.

– Если хочешь поблагодарить меня, – выпаливает Итан, – может, как-нибудь выпьешь со мной чаю?

Това замирает.

– Чаю? Здесь? – Она бросает взгляд на кафе.

– Ну нет, не здесь. Честно говоря, чай здесь паршивый. Но можно и здесь, если хочешь. На самом деле я еще не придумал. – Итан прикусывает нижнюю губу и барабанит толстыми пальцами по кассе. – Тогда где-нибудь в другом месте? Или, может, вообще нигде. Неважно. Отстойная идея.

– Это не отстойная идея. – Това сама поражена, что повторила жаргонное словечко. Это так Дженис набирается своих фразочек из ситкомов? Не успев толком подумать, она продолжает: – Конечно, мы можем как-нибудь выпить чаю. Или даже кофе.

Итан качает головой:

– Ох уж вы, шведы, с этим вашим кофе.

Това чувствует, что краснеет, и сомневается, стоит ли пошутить в ответ о его шотландском происхождении, но, прежде чем она успевает что-то сказать, он протягивает ей клочок бумаги, тот самый, на котором что-то калякал. Синими чернилами на обороте он написал свой номер телефона.

– Позвони мне, дорогуша. Мы что-нибудь придумаем. Прежде чем ты… уедешь.

Това кивает и торопливо выскальзывает из “Шоп-Уэй”, поражаясь, как трудно вдруг стало дышать.

* * *

Уже одиннадцатый час, и дневное сияние наконец-то погасло. По дороге домой Това делает незапланированный поворот.

Еще одно дело на сегодня.

Парковка океанариума пуста, если не считать потрепанного кемпера, того самого, который утром стоял у офиса Джессики Снелл. Может, его владелец – рыбак. Това осматривает пирс в поисках фигуры с удочкой, но там пусто.

Доковыляв до входной двери, она останавливается. Терри, естественно, запретил ей убирать, но он не давал четких указаний не пользоваться своим ключом для светского визита. Более того, когда она хотела вернуть ключ, он настоял, чтобы она оставила его у себя, что она восприняла не только как доказательство своей надежности, но и как веру в ее стойкость. “Вы и оглянуться не успеете, как уже вернетесь”, – сказал Терри.

Та же сила, которая сегодня повлекла ее к могиле Уилла, теперь привела ее сюда. Надо… кое с кем поговорить. Надо сообщить осьминогу о своем плане переехать в “Чартер-Виллидж”. Хотя ни Уилл, ни осьминог Марцелл не понимают ее, оба заслуживают знать. И хоть это и не так срочно, вдруг Марцелл подскажет выход из истории, в которую ее впутал Итан Мак со своим чаем. Или лучше никому не рассказывать? Может, если сделать вид, что ничего не было, приглашение просто испарится? Она представляет, как будет сверкать проницательный, всезнающий глаз Марцелла, как будет укоризненно колыхаться его щупальце. Това цокает языком, досадуя на свое поведение. Она в десять раз хуже, чем Мэри Энн Минетти и старая миссис Кретч вместе взятые.

Дверь со щелчком открывается. Помимо прочего, надо признать, что ей еще и любопытно, как в ее отсутствие здесь обстоят дела с гигиеной.

Она задерживает дыхание, готовясь увидеть грязную плитку и заляпанные стекла, но, к ее удивлению, все выглядит очень достойно. Новенький, которого Терри пригласил ей на замену, справляется неплохо. Это порождает вполне закономерное легкое разочарование – смутное понимание того, что незаменимых нет. Но в целом такое развитие событий ее устраивает. Не раз мысль, что океанариум будут убирать недостаточно тщательно, заставляла ее отложить увольнение на потом. Возможно, новый сотрудник сможет занять ее место.

Направляясь по коридору к аквариуму с осьминогом, она ступает настолько тихо, насколько позволяет ей злополучный ортез. Правда, необходимости в этом нет, потому что она здесь единственный человек. Произнесенные шепотом приветствия, адресованные всем старым друзьям – японским крабам, угревидным зубаткам, медузам и морским огурцам, – на мгновение повисают в темном коридоре и растворяются в голубовато-зеленом воздухе, как струйка дыма. Даже если бы эти существа могли, они никогда бы никому не сказали, что она была здесь. Это будет их секретом.

Она проходит мимо статуи морского льва и, как всегда, останавливается, чтобы погладить его по голове, наслаждаясь мимолетным воспоминанием о сыне, образ которого вспыхивает внутри, когда она прикасается к чему-то, что он так обожал.

Подходя ко входу в комнату за аквариумом с осьминогом, Това хмурится. Из-под двери просачивается флуоресцентное свечение. Кто-то не выключил свет.

А потом за дверью раздается ужасный грохот.

Так трусами нас делает раздумье

Кэмерон моргает. Морщась, он трет висок, который пульсирует болью, – видимо, ударился о стол, когда падал. Он вытирает испачканные кровью пальцы о рубашку и мстительно пинает сломанную стремянку. Если бы он захотел, то, вероятно, мог бы засудить эту контору к чертовой матери. Оборудование в негодном состоянии. Травма на рабочем месте. Но вдруг кто-нибудь попросит его объяснить, что он вообще здесь делал?

– Ты, – говорит он, поднимаясь с пола и свирепо глядя на существо.

Оно так и не сдвинулось с места. Скорчилось, как какой-то тарантул-переросток, зарывшись в хаос трубок, баков и деталей насосов в самом дальнем углу полки над аквариумами. Оно каким-то образом вскарабкалось туда, когда Кэмерон попытался загнать его обратно в аквариум ручкой от швабры, которой теперь снова в него тычет.

– Да что за хрень, чувак? Я же хочу тебе помочь.

Массивное туловище колышется, как при вздохе. По крайней мере, он все еще жив, но, вероятно, это ненадолго. Осьминоги могут некоторое время прожить без воды (однажды Кэмерон видел документальный фильм на каком-то канале про дикую природу), но этот пробыл, так сказать, в увольнении на берегу почти двадцать минут, и это только считая с того момента, как Кэмерон застиг его в попытке выскользнуть через заднюю дверь, которую сам же и подпер, чтобы не закрывалась.

А ведь могли бы и предупредить, что экспонаты склонны к побегу. Да как такое вообще возможно? Логично было бы ожидать, что в океанариуме, где ходят посетители, аквариумы запираются надежно. Честно говоря, учитывая, что в большом центральном аквариуме нарезают круги акулы, вся эта ситуация вызывает у Кэмерона беспокойство, особенно, блин, теперь, когда у него голова в крови. Могут ли акулы чувствовать запах через стекло?

– Ну давай же, приятель, – умоляет он.

Висок по-прежнему ноет, Кэмерон поправляет перчатки, которые надел после того, как осьминог попытался обвить его запястье, и придвигает ручку швабры ближе. Он ждет, что существо… что? Соскользнет по ручке, как по спусковому столбу? Но не может же он позволить упрямому придурку просто сдохнуть там, а руками он больше ни за что к нему не прикоснется, даже в перчатках. Этот осьминог выглядит так, будто хочет его убить.

– А ну вылезай сейчас же. Марш к себе в аквариум.

Кончик щупальца вызывающе дергается, сбивая пару узких металлических контейнеров на пол. Они падают друг за другом с двойным лязгом.

Ну вот за это Кэмерона и уволят. Сколько раз за всю жизнь человека могут увольнять? Должен же быть какой-то оговоренный законом предел.

За спиной у него что-то тихо цокает. Потом раздается женский голос, дрожащий, но звонкий.

– Эй! Кто здесь?

Чуть не уронив швабру, он поворачивается. В дверях стоит маленькая женщина. Почти миниатюрная, никак не выше пяти футов. Она старше – может быть, совсем немного, – чем тетя Джин, ей за шестьдесят, а то и все семьдесят. На ней фиолетовая блузка, левая нога упрятана в пластиковый ортопедический сапог.

– Ой. Э-э… здрасте. Я просто…

Женщина вдруг ахает, прерывая его. Она заметила существо, съежившееся на верхней полке.

Кэмерон нервно теребит руки.

– В общем, я просто пытался…

– Подвиньтесь-ка, дружок.

Она протискивается мимо него. Ее голос теперь тихий и спокойный, дрожь из него исчезла. Двигаясь быстрее, чем можно было ожидать, учитывая ее возраст и этот ортез, она в три широких шага пересекает комнату, смотрит на сломанную стремянку и качает головой. А потом каким-то невероятным образом взбирается на стол. Когда она выпрямляется во весь рост, ее лицо оказывается почти на одном уровне с осьминогом.

– Марцелл, это я.

Осьминог чуть-чуть подается из угла ей навстречу и смотрит на нее, моргая своим жутким глазом. Кто эта женщина? Да и как она вообще сюда попала?

Она ободряюще кивает:

– Все хорошо.

Она протягивает ладонь, и, к изумлению Кэмерона, существо обвивает ее запястье одной из своих рук. Она повторяет:

– Все хорошо. Сейчас я помогу тебе спуститься, ладно?

Осьминог кивает.

Стоп. Охренеть, ну нет же. Или все-таки да? Кэмерон трет глаза. Они что, закачивают сюда галлюциногены по вентиляционным трубам?

Это многое прояснило бы в сегодняшнем вечере.

Цепляясь за руку маленькой женщины, осьминог ползет по полке. Женщина, хромая, ковыляет по столу и ласково зовет его за собой. Как только существо оказывается над своим аквариумом, женщина кивает Кэмерону:

– Откройте крышку, пожалуйста.

Он повинуется, сдвигает крышку и держит ее открытой настолько широко, насколько это возможно.

– Ну, давай, – шепчет женщина.

Осьминог с тяжелым шлепком падает внутрь, из аквариума летят холодные солоноватые брызги. Кэмерон невольно отшатывается, а когда опять переводит взгляд на аквариум, осьминог уже исчез, только камешки рядом с его убежищем на дне слегка шевелятся.

Женщина начинает слезать, стол скрипит. Кэмерон подскакивает, подхватывает ее под локоть и помогает спуститься на пол.

– Спасибо. – Она отряхивает руки, поправляет очки и окидывает его взглядом. – Вы поранились, дружок? С этой ссадиной не помешало бы что-нибудь сделать.

Шаркая, она подходит к своей сумочке, которую бросила по дороге, с минуту роется в ней и протягивает ему пластырь.

Кэмерон отмахивается:

– Да ничего страшного.

– Нет, возьмите, – настаивает она не терпящим возражений тоном.

Он берет пластырь, разворачивает его и приклеивает к виску неоново-розовую полоску. Ну и видок. Хотя все равно сегодня вечером это никто, кроме Итана, не оценит.

– Хорошо. – Она кивает. И продолжает ровным голосом: – Так, с этим разобрались. Может, вы мне объясните, что здесь произошло?

– Я ничего не делал! – Кэмерон тычет пальцем в аквариум: – Этот вот сбежал. Я пытался вернуть его в воду.

– Его зовут Марцелл.

– Ладно. Марцелл попытался меня надуть. А я пытался ему помочь.

– Напав на него со шваброй?

Он фыркает:

– Ну не всем же быть заклинателями осьминогов или чем вы тут занимались. Слушайте, я сделал все, что мог. Если бы не я, этот осьминог был бы уже где-нибудь посреди океана.

– О чем вы?

– О том, что, когда я нашел его, он выползал на улицу через заднюю дверь.

У старушки открывается рот.

– Боже милостивый.

– Ага.

Может, его не уволят. Может, ему повысят зарплату. Если бы не он, в конце концов, им бы пришлось искать другого осьминога. Сколько стоит гигантский осьминог? Наверняка недешево.

Тон старушки становится резче:

– А почему задняя дверь была открыта?

– Потому что я мусор выносил. Ну, знаете, делал свою работу. Никто же не говорил мне, что дверь нельзя подпирать.

– Понятно.

– Но теперь-то я ее буду закрывать.

– Да, разумная мысль.

При этих словах Кэмерон ловит себя на том, что вытягивается перед ней. Почему у него такое ощущение, что она его босс? И что она здесь делает? Надо бы это выяснить. Последнее, что ему нужно, – это чтобы Терри обвинил его в том, что он во время смены впустил в здание какую-то непонятную старушенцию. Он снова оглядывает ее. Веса в ней не больше восьмидесяти фунтов. Вряд ли грабительница. Кроме того, ее с этим осьминогом явно что-то объединяет. Может, она морской биолог на пенсии. Или волонтер. Работает с пожилыми посетителями.

– Могу я спросить, что вы здесь делаете? – Он старается сформулировать вопрос как можно вежливее. – В смысле, вы, конечно, милая, но сюда никто не должен заходить – по крайней мере, меня не предупреждали.

– Боже. Ну еще бы. Наверняка я вас напугала. Извините. Я Това Салливан, уборщица. – Натянутая улыбка искажает ее тонкие губы, когда она указывает на ортез: – Пострадавшая уборщица.

– А-а. Приятно с вами познакомиться, – говорит он, но на самом деле думает: нифига себе. Эта хрупкая маленькая женщина выполняет ту же работу, с которой он даже справиться не может, чтобы не чувствовать себя так, словно только что пробежал марафон? Прошло две недели, а ноги все равно болят после каждой смены. Он добавляет: – Я Кэмерон Кассмор, нынешний уборщик. Точнее, технически я временный уборщик. Мне очень жаль, что вы подвернули ногу. Когда Терри меня нанимал, он сказал, что вроде бы вас не будет несколько недель.

– У меня все хорошо. Глупая случайность. – Това почти незаметно косится на сломанную стремянку. – Я рада, что Терри нашел вас, Кэмерон. Судя по тому, что я видела, вы вполне компетентны. Как оказалось, по не связанным с травмой причинам я не смогу выйти на работу дольше, чем предполагалось. Так что, пожалуй, это хорошее решение.

Кэмерон молчит, переваривая эти новости. Более длительная подработка для него не конец света. За две недели он нисколько не ближе к Саймону Бринксу, чем был, когда только приехал сюда. Информация, которую дала ему Джессика Снелл, видимо, устарела – когда Кэмерон позвонил, номер был отключен.

– Да, было бы круто. Работа здесь неплохая.

– Это прекрасная работа. – Това улыбается, но натянуто, как будто сдерживает грусть.

Ладно, она приятная женщина, но кто в здравом уме любит намывать плитку и скрести полы? Он переминается с ноги на ногу.

– Так вы, значит, иногда заглядываете сюда… типа просто так?

– Я пришла повидать Марцелла. – Ее голос становится тише. – И я понимаю, что просить об этом может быть неприлично, учитывая, что мы едва знакомы, но я была бы признательна за ваше молчание.

– Почему?

Ну класс. Все-таки у него будут неприятности с Терри.

Това делает глубокий вдох.

– Имейте в виду, я не оправдываю ложь. Но, видите ли, Марцелл иногда путешествует по вечерам, хотя до сегодняшнего дня я не подозревала, что он склонен выходить на улицу. – Она хмурится. – Такого раньше не было, и это меня беспокоит. Но я уже давно знаю о его странствиях. Он необыкновенно ловко сбегает из аквариума.

– И никто больше не знает. – Кэмерон кивает, начиная понимать.

– С полной уверенностью не знает никто. Но Терри подозревает. Если бы он знал наверняка, он бы точно что-то предпринял.

– Например, заколотил бы аквариум?

Това кивает.

– Это привело бы Марцелла в отчаяние. Но меня беспокоит кое-что более серьезное. Марцелл стар, Кэмерон, а блуждающий по коридорам осьминог – это проблема.

Он правильно ее понял? Неужели Терри, рыбный энтузиаст, усыпил бы одного из своих питомцев? Жестоко. Но что, если осьминог вылезет днем и нападет на какого-нибудь ребенка, который пришел на экскурсию? Она, похоже, права насчет проблемы. Он скрещивает руки на груди.

– Марцелл – ваш друг.

– Да, пожалуй.

– Когда вы полезли туда его спасать, вы совсем его не боялись.

Това цокает языком.

– Конечно, нет! Он миролюбивый.

– Ну, это все равно было очень круто.

– Спасибо вам за такие слова.

Она ненадолго переводит взгляд на пол, потом снова поднимает на него свои проницательные зеленовато-серые глаза:

– Так что? Это будет нашим секретом?

Кэмерон колеблется. Конечно, если Терри узнает, что он соучастник этого… что бы это ни было, работе кранты и всем надеждам расплатиться с тетей Джин тоже кранты. А поиски Саймона Бринкса? Им тоже кранты. Нельзя допустить, чтобы его уволили. Не в этот раз.

Но мысль о том, что эта милая маленькая старушка может лишиться своего друга, заставляет его чувствовать себя ужасно. И то, как этот осьминог уставился на него своим странным глазом, похожим на человеческий, и вероятность эвтаназии… Он пожимает плечами:

– Хорошо, будет.

– Спасибо. – Она кивает.

Кэмерон поднимает швабру, которую бросил на пол, и прислоняет сломанную стремянку к стене, чтобы кто-нибудь ее потом починил.

– Так трусами нас делает раздумье, да?

Она замирает.

– Что вы сказали?

– Так трусами нас делает раздумье[7]. – Он чувствует, что краснеет. Вечно умудряется вставить в разговор какую-нибудь занудную дребедень. Он начинает объяснять: – Это просто какая-то дурацкая цитата из Шекспира. Из…

– “Гамлета”, – тихо произносит она. – Мой сын очень его любил.

Надо быть готовым к неожиданностям

У Товы сохранились только отрывочные воспоминания о том, как она ехала сюда из Швеции. В конце концов, ей тогда было всего семь, а Ларсу всего девять. Путешествие на поезде из Уппсалы, неловкое прощание с отцом в отеле в Гетеборге – он улетел в Америку самолетом на несколько недель раньше семьи, чтобы уладить все с документами и жильем. В отеле были плотные белые простыни, пахнущие лавандой, и телевизор на столе, который Това и Ларс смотрели по нескольку часов в день, ожидая дня отъезда, а в ресторане внизу подавали шоколадный пудинг в крошечных бокальчиках, и Ларс однажды съел столько, что у него заболел живот и его вырвало прямо на белые простыни. Она помнит, что пароход “Вадстена” выглядел как большой серый слоеный пирог, когда таксист высадил их у причала тем ясным майским утром 1956 года. Две недели спустя они прибыли в Портленд, штат Мэн, где снимали квартиру два года, прежде чем снова сорваться с места и переехать сюда, в Вашингтон, в Соуэлл-Бэй, якобы для того, чтобы быть ближе к узкому кругу дальних родственников, хотя Това никогда не встречала никого из этой предполагаемой родни. Они всегда были вчетвером.

Те недели на океанском лайнере почти полностью выпали у Товы из памяти, а жаль, потому что это, наверное, было самое большое приключение в ее жизни.

Одно из немногих ее четких воспоминаний, связанных с “Вадстеной”, – это Морж. Конечно, на самом деле его так не звали, просто Това и Ларс дали это прозвище пассажиру с длинными седыми усами, свисающими по обе стороны рта, как пара клыков.

Морж любил играть в карты. После обеда в гостиной, пока Ларс расставлял своих игрушечных солдатиков вдоль красных бархатных спинок диванов, Морж пытался уговорить Тову и ее мать сыграть в кункен. Сначала мама отказывалась – мол, леди не должны принимать участие в карточных играх, но в конце концов смягчилась. В тусклом свете стеклянных ламп Това научилась играть в кункен, червы и двадцать одно. Иногда, хитро подмигивая, Морж тасовал карты, предлагал ей угадать, какую именно он держит в руке, а потом переворачивал эту карту, чтобы доказать ее неправоту, и наконец вытаскивал ту, которую она назвала, из-под воротника или из манжеты.

“Надо всегда быть готовым к неожиданностям, девочка”, – говорил Морж, посмеиваясь, когда маленькая Това хмурилась из-за того, что ее в очередной раз одурачили.

Теперь она хмурится, наблюдая, как этот молодой человек поднимает два упавших контейнера и возвращает их на полку, похоже не обращая внимания на то, что поставил их вверх дном. В течение последних двух недель Барб Вандерхуф, Итан Мак и иже с ними без устали сплетничали об аферисте из Калифорнии, каком-то бездомном, который пришел на ее место. Но у Кэмерона чистые ногти и красивые белые зубы. Он прилично одет. По-видимому, хорошо разбирается в Шекспире. Он обещал сохранить ее тайну, и по какой-то причине, которую она не сумела бы объяснить, он ей нравится. Она могла бы довериться ему.

Он не такой, как она думала.

Из-за сырости в насосной розовый пластырь уже начал отклеиваться и держится на его влажном виске только уголком. Това подавляет сильное желание протянуть руку и придавить его большим пальцем. Когда он замечает, что она наблюдает за ним, на его лице появляется застенчивая улыбка.

– Извините, честное слово, обычно я не цитирую мертвых бардов. Сегодня странный вечер.

Он моргает, как будто не понимая, происходит все это на самом деле или нет, и Тове это чувство очень хорошо знакомо.

Она заглядывает из-за плеча Кэмерона в аквариум Марцелла: поверхность воды вокруг помпы мягко мерцает, а самого осьминога и след простыл. Что было бы, если бы она не приехала?

– Пожалуй, так и есть. – Она откашливается. – Так вот. Как вам здешние условия работы? Терри показывал, что нужно делать? И есть ли у вас все необходимое?

Едкий запах этой зеленой гадости уже начал проникать в ноздри. Бутыль с уксусом в ее багажнике могла бы исправить положение.

– Ну-у… да. Возить шваброй по полу – это вроде не бином Ньютона.

Това цокает языком.

– Может, и нет, но это надо делать подобающим образом.

– А я делаю… неподобающим?

– Сейчас увидим. Пойдемте, дружок. – Това открывает дверь и жестом приглашает Кэмерона следовать за ней в круговой коридор. Полы, как она отметила еще по пути сюда, выглядят прилично, но по стеклам аквариумов тянутся ворсистые полосы. Това проводит пальцем по одной из них. – Стекла надо мыть хлопковой тряпкой. Не полиэстером.

Кэмерон обиженно скрещивает руки на груди.

– По-моему, все и так нормально.

– Тогда вам надо присмотреться повнимательней.

– Вы что, эксперт по мытью стекол?

Това неодобрительно хмыкает.

– Многолетний опыт.

– Ну, мне никто слова не сказал ни про лен, ни про хлопок, ни про все остальное, – сердито говорит Кэмерон. – Я взял те тряпки, которые здесь лежали. Откуда мне было знать?

С этим не поспоришь. Нужно будет побеседовать с Терри: если этот паренек устроится сюда на постоянной основе, хорошо бы его кое-чему научить. Она подходит к одной из мусорных корзин и указывает на нее:

– А еще видите вот это? Пакет надо цеплять по всему краю, иначе он соскользнет, когда корзина наполнится. Тогда мусор будет вываливаться на дно, и убирать придется еще больше.

– Ой, ну ладно вам. Я в курсе, как положить пакет в мусорное ведро.

– Очевидно, что не в курсе. – Тон Товы становится резче. – Уж не знаю, как принято это делать в Калифорнии, но…

– Подождите, что? – перебивает ее Кэмерон. – Как вы узнали, что я из Калифорнии?

– Люди в Соуэлл-Бэй болтливы. – Това поджимает губы. Хотела бы она взять свои слова обратно. Как часто она сама становилась предметом городских сплетен?

– Ага, я уже заметил. – Кэмерон делает паузу, и что-то в его глазах поблескивает. – Я уверен, сплетники были бы в восторге, если бы узнали, что вы сегодня вечером приходили сюда. В гости к осьминогу.

У Товы открывается рот, но она тут же снова сжимает губы.

– Не волнуйтесь, я никому не скажу. Я обещал, – бормочет он. Она по-прежнему пристально смотрит на него, и он продолжает: – Есть еще какие-нибудь интересные советы?

Това поднимает подбородок.

– Да, есть еще кое-что. Про дверь. Я думаю, вы согласитесь, что едва ли допустимо позволять одному из самых популярных экспонатов океанариума бродить по улицам.

Кэмерон с затравленным видом вздыхает, на мгновение почти незаметно закатывая глаза. Эта пантомима распутывает какую-то нить в глубинах памяти Товы, почти так же вел себя и Эрик-подросток, когда она его раздражала. Она снова цокает языком. Молодежь! Хотя ее новому знакомцу, судя по всему, должно быть по меньшей мере двадцать пять, у Товы складывается отчетливое впечатление, что ему было бы неплохо повзрослеть.

– Как можно думать, что это моя вина? – запальчиво вопрошает Кэмерон. – А вообще-то меня могли бы предупредить, что здесь бродит кракен на свободном выгуле. И, может, стоит поставить на его аквариум замок.

– Марцелл умеет открывать замки, – отвечает Това. – Как, по-вашему, он покинул насосную?

Парнишка хмурится. На сей раз с остроумной репликой он не находится, так что спрашивает:

– Зачем он это делает?

Това молчит, задумавшись. Это вопрос, который она задавала себе много раз и на который у нее нет четкого ответа. Она выбирает наиболее вероятный вариант.

– Мне кажется, ему просто скучно.

Кэмерон пожимает плечами:

– Думаю, было бы отстойно провести всю жизнь в крошечном аквариуме.

– Да, – соглашается Това.

– Особенно когда ты такой умный.

– Марцелл очень сообразителен.

В глазах Кэмерона мелькает паника.

– Что мне делать, если это случится снова? Я имею в виду, если он вылезет. Пока я здесь убираю.

– Оставить его в покое, разумеется, – говорит Това, потому что какой еще может быть ответ? Замахиваться на осьминога шваброй – это никуда не годится.

– Ясно. Оставить в покое. – Кэмерон бросает подозрительный взгляд в конец коридора, как будто Марцелл может скрываться там.

Но одна мысль упорно преследует Тову. Если бы она оставила осьминога в покое в тот вечер, когда обнаружила его под столом в комнате отдыха безнадежно запутавшимся в проводах, что бы с ним стало? До сегодняшней его попытки выбраться на улицу она думала, что Марцеллу хватает здравого смысла избегать смелых эскапад подобного рода и ограничиваться своими обычными ночными выходками: дразнить морских коньков и шарить в аквариуме с морскими огурцами в поисках полуночного перекуса. При мысли о том, что Марцелл умрет в одиночестве, ее охватывает внезапный ужас, смутный стыд из-за того, что она не смогла бы это предотвратить, даже если бы работала здесь как обычно. В конце концов, он ведь мог выбраться из своего аквариума в любое время посреди ночи, когда океанариум пустует, и попасть в беду.

Возможно, позволить Марцеллу сбежать из океанариума было бы милосердным решением. Он мог бы отправиться в гости к Эрику, опуститься глубоко-глубоко, на самое дно Пьюджет-Саунд. Эта мысль кажется Тове прямо-таки крамольной. Она не может удержаться от улыбки.

Парнишка косится на нее:

– Что тут смешного?

– Так, ничего.

– Давайте, Това. Поделитесь со всем классом. – Крошечная искорка мелькает в глазах Кэмерона: он добродушно поддразнивает ее.

– Поверьте, ничего.

– Так не бывает, чтоб прям совсем ничего, – улыбается Кэмерон. Он и правда милый молодой человек, когда не дерзит. Эрик тоже был таким – они с Уиллом, бывало, всплескивали руками от некоторых его выходок, но он умел быть обаятельным без всяких усилий, быть таким человеком, с которым каждый хочет подружиться.

Ей в голову приходит идея.

– Идите-ка сюда, – зовет она, шаркая обратно к насосной. – У меня есть план.

– План? Какой?

– План на тот случай, когда Марцелл опять вылезет из аквариума.

– Я думал, вы сказали, что я должен оставить его в покое. – Кэмерон догоняет ее. – Вы собираетесь показать мне, как его поймать?

Она поворачивается к нему:

– Не совсем. Я собираюсь показать, как с ним подружиться.

– Подружиться? – Кэмерон останавливается как вкопанный. – Какая-то сомнительная затея. Эта ваша Сцилла была не очень-то белой и пушистой, когда я имел удовольствие с ней познакомиться.

– Надо быть готовым к неожиданностям, дружок. – Това улыбается.

1329-й день в неволе

Большая часть того, что говорят люди, – бессмыслица, но, пожалуй, нелепее всей остальной чуши, которую они извергают, их склонность прославлять собственную глупость. Под этим я подразумеваю абсурдные утверждения наподобие “меньше знаешь – крепче спишь”. Или, что еще хуже, “счастье в неведении”.

Вы можете возразить против моих размышлений на предмет счастья, указав на то, что я заключенный в этой ужасной тюрьме. Что может знать о радости головоногий моллюск, живущий в неволе? Я никогда больше не познаю острых ощущений дикой охоты в открытом море. Я никогда не искупаюсь в серебряном мерцании лунного света, который сочится в воду с бесконечного полуночного неба. Я никогда не смогу спариться с самкой.

Но у меня есть знания. В той мере, в какой счастье возможно для такого существа, как я, оно состоит в умножении знаний.

Как я уже упоминал, у меня большие способности к обучению. Я с легкостью разгадал все головоломки и трудные задачи, которые давал мне Терри: открыл запертую коробку с морским гребешком внутри, прошел маленький пластиковый лабиринт с мидией в конце. Раз плюнуть, как сказали бы люди. Потом я научился открывать крышку своего аквариума и отпирать дверь насосной. Я научился точно рассчитывать, как далеко я могу забраться и как долго продержусь, прежде чем начну страдать от Последствий.

Возможно, это и не счастье, если оно вообще существует, но с этим знанием я достиг чего-то сродни удовлетворенности. Или, если выразиться точнее, временного облегчения страданий.

Ах, люди, которым для счастья достаточно неведения! Здесь, в царстве животных, неведение опасно. Бедная сельдь, брошенная в аквариум, совершенно не подозревает о притаившейся внизу акуле. Спросите селедку, крепче ли она спит из-за того, что меньше знает.

Но люди тоже могут страдать от собственной невнимательности. Сами они этого не видят, но я-то вижу. Такое происходит постоянно.

Возьмем, например, отца и сына-подростка, за которыми я недавно наблюдал, когда они стояли здесь, перед моим аквариумом. Вот они разговаривают о предстоящем спортивном матче, и отец хлопает мальчика по спине. Он уверен, что его сын одержит победу, и говорит ему: “У тебя такой же сильный бросок, как и у меня, а я был лучшим квотербеком во всем штате”. Не знаю, что такое квотербек, но могу сказать вам вот что: у мальчика нет генетического родства с этим мужчиной. Его отец – рогоносец. Должен признаться, это одно из моих любимых человеческих слов.

Минуту спустя к ним присоединяется мать ребенка, и они втроем не торопясь идут смотреть на остроносого малого бычка по соседству, не подозревая, что измена однажды расколет их семью.

Вы спрашиваете, откуда я знаю? Я наблюдаю. Я очень догадлив – настолько догадлив, что это может быть за пределами вашего понимания.

Физический облик потомства формируют миллионы генов, и многие из этих взаимосвязей понятны мне так же, как вам понятны буквы на странице. За тысячу триста восемнадцать дней, проведенных в этой несчастной тюрьме, я отточил свою наблюдательность. В случае с сыном-спортсменом и рогоносцем-квотербеком, его опекуном, список непохожих черт был бы слишком длинным, чтобы перечислять их здесь, но: форма носа, оттенок глаз, точное расположение мочки уха. Интонации, походка. Ох уж эта походка! По ней всегда легко определить родство. Люди двигаются одинаково (или, в данном случае, неодинаково) гораздо чаще, чем сами осознают.

Прежняя уборщица и тот, кто ее сейчас заменяет. У них одинаковая походка.

А еще у них обоих есть ямочка в форме сердца, которая расположена необычайно низко на левой щеке. И зеленовато-золотистые крапинки в глазах. И схожая манера монотонно напевать, пока они моют полы (честно говоря, манера эта довольно раздражающая, хотя жужжание моей помпы, к счастью, все заглушает).

“Это ничего не доказывает”, – скажете вы, пренебрежительно махнув рукой. Случайное совпадение. Наследственность бывает непредсказуема. Вы припомните феномен двойников: существуют почти одинаковые люди, родившиеся в разных концах света и не имеющие друг к другу никакого отношения.

Вы, как и я, знаете, что у нее нет живых наследников. Вы знаете, что ее единственный ребенок умер тридцать лет назад. Вы знаете и о ее горе тоже. О горе, которое определило всю ее жизнь. О горе, которое сейчас подталкивает ее всякий раз выбирать одиночество. В конце концов, боюсь, оно может толкнуть ее на что-то худшее.

Ваш скептицизм понятен. Это все на первый взгляд не поддается логике.

Я мог бы привести еще доказательства, хотя сейчас мне нужно отдохнуть. Это общение изматывает меня, а наш разговор несколько затянулся.

Но вам лучше мне поверить, когда я скажу вот что: молодой мужчина, который недавно взял на себя обязанности по поддержанию чистоты, является прямым потомком уборщицы с вывихнутой ногой.

Резко влево, потом вправо

После месяца хождения по кругу Кэмерон наконец находит зацепку.

Неуловимый строительный магнат Саймон Бринкс проводит летние выходные на островах Сан-Хуан, на роскошной вилле в тосканском стиле, притаившейся на утесе с видом на какой-то малоизвестный пролив. Так гласит старая журнальная статья, которую Кэмерон откопал на каком-то малоизвестном сайте. Как только он нашел город и фотографию, добыть адрес было достаточно легко. Это в двух часах езды от Соуэлл-Бэй.

Значит, четыре часа в машине в одиночестве. Кэмерон листает список контактов в телефоне. Его палец зависает над номером Эйвери.

Это же странно, да – в качестве свидания потащить ее с собой вытрясать деньги из потенциального биологического отца? Да, и еще как. Достаточно ли Эйвери странная, чтобы на такое согласиться? Ну, возможно. С Эйвери все как-то пятьдесят на пятьдесят, и хотя им удалось несколько раз выпить кофе и однажды даже поужинать вместе в пабе в Элланде, в половине случаев у нее возникают какие-то накладки с графиком, который для одинокой женщины выглядит слишком уж перегруженным, и ей приходится отменять встречу. Из-за магазина, думает Кэмерон. Что он понимает в бизнесе? Затаив дыхание, он нажимает на кнопку.

– Привет. (Похоже, она рада его звонку.)

– Сегодня у меня будет небольшое приключение. Хочешь со мной? – Кэмерон объясняет ей свой план.

Из динамика доносится вздох.

– Не могу, я занята в магазине. Но мы обязательно должны пересечься позже на этой неделе.

– Конечно. Позже на этой неделе.

– Нет, правда, – говорит она серьезно. – Покатаемся на досках. Я посмотрю, когда у меня будет время.

Усевшись в садовое кресло Итана, он закинул ноги на бампер кемпера, а теперь, попрощавшись с Эйвери, кладет туда еще и телефон. Когда он только сюда приехал, было мерзко и дождливо, но сейчас погода идеальная. Все цвета кажутся невероятно яркими, от голубизны широкого неба до темной зелени деревьев. Ничего общего с той удушающе жаркой и пыльной духовкой, в которую летом превращается Модесто. Он вытягивает правую руку, изучая свои пальцы, а потом сгибает их и посылает удар кулаком вверх, в безоблачное летнее небо.

Наконец-то ему улыбается удача.

Во-первых, Эйвери. Он никогда раньше не удостаивался внимания такой девушки, как Эйвери, и почему-то ее уклончивость только добавляет ей привлекательности.

Во-вторых, он вот-вот встретится со своим потенциальным отцом.

И еще: он уже месяц как продержался на работе. Он даже ее не ненавидит. И кто бы мог подумать? Он режет рыбу. И моет полы. Не особо престижно, но уединение ему нравится, особенно по вечерам. В половине случаев во время уборки он в океанариуме один. В такие вечера он колотит по торговому автомату до тех пор, пока из него что-нибудь не выпадет – пачка печенья там или черствые кексы, которые все равно никто не хочет брать, – вставляет наушники и кайфует, пока моет полы. В другие дни компанию ему составляет та странная женщина. Това. Она продолжает приходить, хотя вообще-то на больничном. Кэмерон обещал ее не выдавать. Он не против ее присутствия. Непонятно, почему она так одержима этим осьминогом, и подружиться с ним у Кэмерона пока не очень выходит, но ее общество, как ни удивительно, ему приятно.

Позади хлопает сетчатая дверь. Минуту спустя из-за кемпера появляется Итан. Выцветшая футболка “Лед Зеппелин” тесновата ему в талии. Он щурит глаза, глядя на Кэмерона.

– Утречко что надо, скажи?

– Ага. И знаешь что? – Кэмерон пересказывает ему связанное с Саймоном Бринксом открытие и свой разговор с Эйвери.

Итан кивает:

– Ну, тогда поехали. Возьмем мой пикап.

Кэмерон вскидывает голову:

– Что?

– У тебя уши кашей забиты, парень? Я сказал, возьмем мой пикап!

– Ты хочешь поехать со мной?

– Конечно! Ты думаешь, я позволю тебе навалять этому засранцу в одиночку? – Итан радостно улыбается. – Отличное развлечение, как по мне.

– Хорошо, – медленно говорит Кэмерон. – Поедем вместе.

– В любом случае там красотища, особенно в это время года. Устроим маленькое приключение. Я буду твоим гидом.

Гидом?

Итан продолжает:

– Там по дороге, рядом с шоссе, есть отличное местечко, где готовят рыбу с картошкой фри.

Рыба с картошкой? Да кому сдалась эта рыба?

– Ладно. Но сначала мы найдем Бринкса.

– Сначала деньги, потом рыба с картошкой. Такое нельзя не попробовать.

* * *

У Кэмерона до сих пор в голове не укладывается, как здесь выглядит море. Как будто чудовище с сотнями длинных пальцев вцепилось в край континента: щупальца каналов насыщенного синего цвета прорезают темно-зеленый берег в самых неожиданных местах. Он то и дело удивляется появлению воды то слева от машины, то за поворотом уже справа, а потом одному мосту за другим (сколько раз можно пересечь один и тот же водоем?), пока Итан едет по бесконечной двухполосной дороге, обочина которой усеяна магазинами рыболовных снастей, заправками и убогими ресторанчиками, не вызывающими большого желания пробовать рыбу с картошкой.

– Немножко осталось, – кричит Итан, хотя это явно противоречит крошечной карте на прикрепленном к приборной панели телефоне, которая показывает, что дорога займет еще час.

Мощную руку, похожую на веснушчатую сосиску, Итан выставил в открытое окно, настояв, что окна надо опустить, потому что сегодня шикарный день для путешествий. Из-за ветра со скоростью пятьдесят миль в час и акцента трудно разобрать, что он говорит.

Сжимая кольцо выпускника во влажной ладони, Кэмерон в тысячный раз мысленно рисует схему предстоящей очной ставки.

Вот один из вариантов. И, наверное, это идеальный вариант. Саймон Бринкс будет потрясен, увидев его. Он сразу узнает Кэмерона, и у него отвиснет челюсть. Хотя он может оказаться из разряда мудаков, которые пытаются все отрицать, поэтому у Кэмерона в кармане фотография. И тогда Бринкс во всем признается.

Куда более далекий от идеала вариант предполагает, что Бринкс посмотрит на него с недоверием. Сразу заговорит о привлечении адвокатов, о тестах ДНК. Будет держать язык за зубами, пока все не будет доказано.

Но что, если все будет доказано и Бринкс захочет поддерживать с ним отношения? Об этом постоянно твердит Элизабет, когда звонит спросить, как дела. Она, похоже, убеждена, что у Саймона есть какой-то дремлющий отцовский инстинкт, который пробудится при появлении давно потерянного сына. Прямо как в кино. Ответ Кэмерона на это всегда один и тот же: если бы он хотел быть отцом, он бы стал им тридцать лет назад. Жизнь – это не какой-то там попсовый голливудский сценарий.

Тетя Джин тоже продолжает настаивать на отношениях, хотя Кэмерон подозревает, что в глубине души она сомневается, стал бы такой человек, как Саймон Бринкс, вообще встречаться с ее сестрой. В прошлый их разговор, когда Кэмерон сказал, что улетит домой первым же самолетом, если сможет выбить из Бринкса чек, она неодобрительно вздохнула. “Да побудь ты пока там, если нужно, – сказала она. – Уж купил этот нелепый кемпер, пусть хоть на что-то пригодится. Да и вообще жизнь там, кажется, тебе подходит”.

Ну, это правда.

Но отношения с потенциальным папашей Кэмерону и даром не сдались. Он здесь не за этим. Он хочет получить алименты за восемнадцать лет, которые этот ушлый засранец так и не заплатил. Кэмерона вполне бы устроил единовременный платеж. Десять штук? Двадцать? Он бы сразу отправил их тете Джин. Кэмерон перед ней в долгу за все, через что заставил ее пройти за эти годы, не говоря уже о деньгах, которые вбухал в кемпер. Он уже вернул почти половину, но осталась еще приличная сумма.

– О, глянь-ка! – Итан слегка притормаживает, указывая на грунтовую дорогу, ответвляющуюся от шоссе. – Если вдруг захочешь понаблюдать за китами, тут отличное место. Я как-то раз сюда подругу привез, и мы видели косаток, которые резвились, как котята. Красотища. А как мы той ночью занимались любовью…

– Э-э, спасибо, – прерывает его Кэмерон. Что это всех стариков на любовь потянуло? – Буду иметь в виду.

– Да я так просто. Вроде у тебя девушка есть.

– Не думаю, что Эйвери захочет тащиться сюда, чтобы посмотреть на китов.

– Ты сначала пригласи, а потом говори. Они такие величественные создания. – Итан поворачивается к нему и подмигивает, и пикап выезжает на встречку как раз в тот момент, когда из-за поворота впереди выскакивает машина. Он еле успевает вырулить на свою полосу. – Ах ты ж! Надо следить за дорогой. В общем, там хорошая песчаная коса, можно погулять, пособирать чего на берегу. Много морских звезд и плоских ежей.

– Если бы я хотел показать Эйвери морских звезд и ежей, просто привел бы ее к себе на работу, – сухо отзывается Кэмерон. – У нас самая большая во всем штате коллекция местных иглокожих. По крайней мере, так говорит Това.

Итан поворачивает голову и так долго не сводит глаз с Кэмерона, что это начинает пугать. Его пушистая борода подергивается, как будто он кусает губу. Кэмерон вцепляется в край сиденья. А как же следить за дорогой?

Наконец взгляд Итана возвращается к приборной панели. Какое-то время они едут молча. Потом он спрашивает тихим голосом:

– Ты знаком с Товой Салливан?

Упс. Это же секрет. Никто не должен знать о визитах Товы в океанариум. Не в первый раз Кэмерон недоумевает, почему это так важно. Подумав с минуту, он решает, что не так уж оно и важно. Старики иногда чудят. И вообще, Итану-то какая разница? После паузы он отвечает:

– Да, Това время от времени приходит помочь.

– Я думал, она на больничном.

– Так и есть. Забудь, что я что-то говорил.

– У нее все в порядке? – В голосе Итана слышится тихое благоговение.

– Все хорошо. Нога вроде получше.

– Очень рад это слышать, – бормочет Итан. Его румяные щеки еще краснее, чем обычно.

Лицо Кэмерона расплывается в ухмылке:

– О боже. Она тебе нравится.

– Ну а кому бы она не понравилась?

– Да ладно гнать-то. По тебе же все видно.

Теперь уши у Итана тоже малиновые.

– Она очень милая женщина.

– Она очень милая женщина, – насмешливо повторяет Кэмерон. Он легонько хлопает Итана по плечу: – Давай, приятель. Выкладывай. У вас что-то было или как?

– Что-то было? – Губы Итана складываются в суровую линию. – Я бы в жизни не стал ухаживать за замужней женщиной. А миссис Салливан до недавнего времени была замужем.

– Ой. – Плечи Кэмерона опускаются. – Я не знал.

– Да. Муж был человек порядочный. Умер от рака поджелудочной пару лет назад.

Кэмерон разглядывает сложенные на коленях руки. Почему-то немного обидно узнать это только сейчас. Она не соизволила поделиться с ним этой важной информацией.

– Жизнь у нее непростая, – продолжает Итан, – то сын, то теперь муж.

– В смысле?

– Ты не знаешь? Ну да, оно и понятно. Наши все знают, но ты здесь совсем недавно. И люди уже не говорят об этом так много, как раньше.

С дрожью Кэмерон вспоминает слова Товы. Люди в Соуэлл-Бэй болтливы. Он бормочет:

– Я не знал, что у нее был сын.

– Не мое дело об этом рассказывать, но я думаю, неважно, от меня ты узнаешь или от кого другого. – Итан делает глубокий вдох. – В общем, в конце восьмидесятых ее сын работал на причале. Эрик его звали. Чертовски умный пацан. Отличник. Увлекался парусным спортом, был капитаном команды. Ну, ты понял.

– А как же, – говорит Кэмерон. В каждой школе есть такой Эрик.

– Короче, он был… ох, черт побери. Я что, пропустил поворот? – Итан хватает свой телефон и вглядывается в экран. – Ну, Ронда? Почему ты меня не предупредила?

Кэмерон выгибает бровь:

– Ронда?

– Я так женщину из навигатора зову. И на этот раз она дала маху. – Телефон со звоном падает в подстаканник. – Дом твоего папаши остался там, в миле отсюда, – говорит Итан, тыча большим пальцем за спину.

– А дальше? Про сына Товы? – Кэмерон до побелевших костяшек вцепляется в дверную ручку, когда пикап резко разворачивается посреди дороги, где это совершенно точно не разрешено.

– Ай, да забудь об этом.

– Давай рассказывай!

– Не надо было мне поднимать эту тему. Это все грустно. – Шины шуршат по асфальту, и пикап набирает скорость, теперь двигаясь на юг. Между густыми верхушками деревьев проглядывают полоски голубой воды. – Ее сын умер. Утонул. Когда ему было восемнадцать.

– О боже. – Кэмерон выдыхает. – Это ужасно.

– Да, – тихо говорит Итан. – Ну вот мы и приехали.

Он съезжает на какую-то безымянную гравийную дорогу, вздымая огромное облако пыли, от которой они оба кашляют.

Кэмерон поднимает стекло, скептически оглядывая дорогу. Она вся в выбоинах и заросла сорняками.

– Ты уверен?

Итан подносит телефон к глазам, еще раз проверяя адрес.

– Ага. Точно оно.

* * *

Ясен хрен, это не оно.

Теоретически здесь мог бы разместиться загородный дом миллиардера. С крутого берега с трех сторон открывается вид на темно-синее море. Но здесь нет ни виллы в тосканском стиле, ни потенциального горе-папаши с огромным состоянием, развалившегося у бассейна и потягивающего напитки из золотого кубка. Просто засыпанная гравием мрачноватая поляна, которая напоминает Кэмерону съемочную площадку для фильмов, в которых какие-то подростки обжимаются в машине и на них нападает серийный убийца.

– Зашибись, – бормочет он, пиная по земле сосновую шишку. Она долетает до края и скатывается вниз по склону.

– Значит, не оно, – сообщает Итан и без того очевидную вещь.

– Явно нет.

Может, Кэмерон не так хорошо гуглит, как ему казалось. Они возвращаются в пикап и с ревом трогаются в обратный путь по неровной дороге.

В одном месте Итан притормаживает, когда надо было прибавить газу. Типичная ошибка новичка. Теперь они застряли. Колеса вращаются без толку, сколько бы Итан ни жал на педаль.

– Ну все, хорош уже. Ты в колею попал, – снисходительно объясняет Кэмерон. Конечно, дорога не фонтан, но никаких особых навыков вождения не требует. Просто ерунда по сравнению с калифорнийскими пустынями, по которым они с Кэти гоняли на его старом джипе, пока этот джип не отобрали.

– Чертова колея, – бурчит Итан себе под нос, еще сильнее нажимая на газ. Мотор стонет и скулит, как будто ему тоже надоела эта бессмысленная авантюра.

Кэмерон вздыхает.

– Дай-ка я попробую.

– Ты? – Итан хмурится, но смотрит с любопытством, а возможно, и с надеждой. – Ну пробуй.

Он глушит двигатель и бросает Кэмерону ключи.

– Окей. А теперь давай, выходим.

– Выходим?

– Да, выходим. – Кэмерон пытается скрыть нетерпение в голосе, когда вылезает из кабины. – Нам нужно понять, что там такое. Возможно, надо улучшить сцепление. У тебя есть что подложить под задние колеса? – Он осматривает дорогу, которая исчезает в темном, густом лесу. Ничего общего с бескрайней пустыней. Но впереди валяется небольшой булыжник, который может пригодиться. Кэмерон указывает на него Итану и командует: – Бери вон тот камень.

Итан явно удивлен. Даже впечатлен. Кэмерон слегка улыбается.

– Опыт езды по бездорожью в пустыне.

– А-а. – Итан кивает и широким шагом направляется к камню.

К тому времени, как он возвращается, Кэмерон уже насыпал толстый слой сухой земли перед задними колесами и теперь заглядывает под раму, замеряя углы ребрами ладоней, как будто это маленькие транспортиры.

Кэмерон объясняет свой план:

– Сначала мы толкаем пикап вперед, хоть на пару дюймов, и заклиниваем правое колесо этим камнем. Потом резко поворачиваем влево и выезжаем из колеи, а как только задние колеса зацепятся, сразу круто берем вправо.

– Влево? – Итан смотрит налево, на стену деревьев. Между краем переднего бампера и первым рядом толстых стволов фута примерно два. – Может, не надо?

– Сработает. Это просто физика.

У Кэмерона было много похожих разговоров с друзьями-водителями. В отличие от него, они не понимали, что существуют силы, которые направляют машину в ту или иную сторону, даже когда это кажется невозможным. Шестеренки у них в голове крутились вхолостую, так же как и колеса. Убежденно глядя в лицо Итану, который явно сомневается, Кэмерон добавляет:

– Доверься мне.

– Ну хорошо.

Влево, резко вправо, брызги смешанной с гравием грязи в зеркале заднего вида, и вот со скручивающим желудок рывком, который пугает даже Кэмерона, машина вылетает из ямы. Как только они выбираются из колеи, он хихикает. Он и забыл, как это весело, и хоть этот пикап не джип, он не так уж и плох на бездорожье. Кэмерон оглядывается и видит, что Итан чуть в штаны не наложил. Ехидная усмешка приподнимает уголок его рта, и он нарочно направляет передние колеса в выбоину, отчего они оба подпрыгивают.

– Хочешь еще повеселиться?

Итан, сидящий рядом, запрокидывает голову и издает дикий, почти звериный клич:

– Валяй!

Кэмерон бьет по газам. Это куда веселее, чем рыба с картошкой.

1341-й день в неволе

Морские обитатели – мастера обманывать. Я уверен, вы знаете о морском черте, который рыскает в темных водах, и его светящаяся приманка привлекает добычу прямо к нему в пасть. У нас здесь нет морских чертей (и я не могу сказать, что сожалею об этом), но когда-то в вестибюле висел посвященный им плакат.

Мы все обманываем, чтобы получить то, что нам нужно. Морской конек выдает себя за клубок водорослей. Саблезубая морская собачка притворяется рыбой-чистильщиком и выжидает своего часа, чтобы полакомиться кусочком добродушного хозяина. Даже моя способность менять цвет, моя маскировка тоже обман. Причем, боюсь, обману этому осталось недолго, поскольку мне становится все труднее адаптироваться к окружающей среде.

Люди – единственный биологический вид, который искажает правду ради собственного развлечения. Они называют это шутками. Или анекдотами. Или каламбурами. Говорят одно, когда имеют в виду другое. Смеются или притворяются, что смеются, из вежливости.

Я не умею смеяться.

Но сегодня я услышал анекдот, который показался мне не только неглупым, но и своевременным. Я должен предупредить вас, что концовка там довольно жуткая.

Молодая семья остановилась перед моим аквариумом, и отец (потому что обычно такие анекдоты рассказывают именно отцы) повернулся к маленькому ребенку и начал:

– Идет человек по лесу, услышал кукушку и говорит: “Кукушка, кукушка! Скажи, сколько мне осталось жить на белом свете?” Она ему и отвечает: “Ку!”

(Не спрашивайте меня, почему человек решил задать подобный вопрос птице. Шутки часто не имеют никакого смысла.)

– И что дальше? – спросил мальчик, уже начиная хихикать.

– А он ей: “А почему так ма?..”

Я бы рассмеялся, если бы это было возможно.

Почему так ма. И правда. Я уже чувствую, как клеткам моего организма все тяжелее выполнять свои обычные функции. Завтра начинается новый месяц, и, возможно, это будет последний раз, когда я увижу, как Терри переворачивает календарь у себя на стене. Мой неизбежный конец все ближе.

Правда в мартини

Прощальный обед Мэри Энн Минетти начинается в один жаркий полдень в начале августа. Това приходит в “Элланд Чопхаус” на десять минут раньше. Безжалостный солнечный свет бьет в глаза, и она щурится, поднимаясь по ступенькам ресторана в самой элитной части прибрежного района Элланда. Нога все еще побаливает и как будто усохла после нескольких недель в ортезе.

– Миссис Салливан! – окликает ее сзади знакомый голос, и чья-то рука подхватывает под локоть.

– Лора, дорогая. Как у тебя дела? – Това кивает дочери Мэри Энн, подтянутой женщине за сорок, и, опираясь на ее руку, поднимается вместе с ней по лестнице.

По словам Мэри Энн, Лора приехала на прошлой неделе, чтобы помочь матери подготовиться к переезду. И именно Лора организовала этот обед и выбрала этот модный ресторан. Това подозревает, что сама Мэри Энн предпочла бы выпить кофе у себя дома, хотя, наверное, сейчас, когда там складывают вещи и готовятся к приходу риелторов, это невозможно.

– Все хорошо. – Лора кивает, придерживая для них обеих входную дверь. – И я рада видеть, что вы идете на поправку. Мама рассказала мне, что вы упали. – Она сочувственно смотрит на ногу Товы.

– Это было всего лишь растяжение.

– Я знаю, но в вашем возрасте…

Бодрое приветствие молодой женщины за стойкой администратора избавляет Тову от необходимости отвечать. Держа в руках стопку меню немыслимой высоты, администратор ведет их через весь зал к длинному пустому столу под окнами, выходящими на море. По крайней мере, вид здесь прекрасный.

– Ваш официант подойдет через пару минут. Я могу пока что принести вам выпить, если хотите, – предлагает администратор, обходя стол и раскладывая меню у каждого стула. Их тут явно не меньше тридцати. Боже милостивый. Сколько же народу пригласила Лора?

– О да. Джин-тоник, пожалуйста. – Лора бросает сумочку на стол и тяжело вздыхает: – Я все утро помогала матери собирать вещи в доме, где она прожила полвека. Лучше сделайте двойной.

– Конечно, мэм.

Това опускается на стул ближе к краю стола, представляя, как фарфоровые статуэтки и отполированные крестики, которые всегда были выставлены на кухонной полке над раковиной Мэри Энн, заворачивают в салфетки и укладывают в картонную коробку, где они, вероятно, пролежат многие годы, пока на них не наткнется какой-нибудь несчастный младший член семьи, который должен будет решить, как от всего этого избавиться. Она заставляет себя улыбнуться администратору, которая, видимо, ждет, пока она закажет напиток.

– Просто кофе, пожалуйста. Черный.

Администратор, кивнув, оставляет обеих женщин наедине. Повисает долгое молчание, и Това жалеет, что не захватила с собой вязание. Наконец она спрашивает:

– Как поживают девочки?

Дочь Лоры, Татум, и маленькая внучка, Изабель, живут с Лорой в Спокане. Теперь Мэри Энн, которая стала прабабушкой всего в семьдесят, тоже будет жить с ними. Конечно, ребенок у Татум появился незапланированно, но Това не может не удивляться тому, как все в итоге обернулось. Четыре поколения женщин под одной крышей.

Лора кивает:

– У девочек все хорошо. Прекрасно. Изабель уже ходит.

– Замечательно, – говорит Това.

– Да. – Лора улыбается, но в подробности не вдается – в обществе Товы люди почти никогда не вдаются в подробности, если речь заходит о детях, и это бывает палкой о двух концах.

Снова воцаряется неловкое молчание, поэтому Това спрашивает:

– Как работа, дорогая?

– Ну… как работа. – Лора весело хихикает и начинает рассказывать о технологических нововведениях, которые все лето внедряют в университете, где она преподает психологию. Това слушает и кивает. Это и правда похоже на кошмарный сон. Лора грустно вздыхает и поясняет: – Вот поэтому нам и нужно так быстро перевезти маму. Во всяком случае, до начала осеннего семестра. Я чувствую себя ужасно из-за того, что вам толком не удалось попрощаться. Я знаю, как вы все дружите. Уже много лет.

– Всегда есть телефон.

– Мы дадим маме планшет. Так что она сможет посещать встречи Крючкотворщиц виртуально! – Лора сияет: что бы она ни имела в виду, она явно очень довольна своим решением. – А вы как? Когда вернетесь к работе в океанариуме?

Това оживляется и пересказывает Лоре свой недавний разговор с Терри. Он разрешил ей приходить “помогать новенькому”, как он выразился. Ничто не могло бы обрадовать Тову сильнее: такой уговор позволит ей научить Кэмерона выполнять свою работу подобающим образом, и она вполне успеет это сделать до отъезда в “Чартер-Виллидж” в конце месяца. О том, что ей нравится проводить время с этим парнишкой, она умалчивает.

– Мама! Сюда! – кричит Лора. Мэри Энн машет ей с другого конца зала, а следом идут Барб Вандерхуф и Дженис Ким с Питером.

– Ого! – всплескивает руками Барб, когда они приближаются к столу. На ней топ с блестками, который слишком плотно облегает грудь. – С ума сойти! Какая роскошь! – Она заключает Лору в объятия.

Дженис пробирается на стул рядом с Товой.

– Как дела, Това?

– Как нога? – Питер Ким садится рядом с женой.

– Прекрасно, спасибо, – отвечает Това, надеясь, что ее травма не станет темой сегодняшнего разговора.

– Это хорошо. Но что у тебя с рукой?

Това одергивает рукав, пытаясь прикрыть новую линию следов от присосок.

– Ничего страшного. Должно быть, от солнца.

Питер хмурится, и Това видит, что он уже мысленно надевает докторский халат, собираясь расспросить ее подробнее, но его, к счастью, прерывает почетная гостья:

– О боже. Спасибо вам всем, что пришли!

Мэри Энн по-девичьи хихикает и занимает отведенное ей место в центре стола, а тем временем собираются все новые и новые гости. Това узнает нескольких прихожанок церкви Святой Анны, членом совета которой Мэри Энн была в течение многих лет, и ее соседок. В считаные минуты большинство мест заполняется, и пустыми остаются только два сбоку от Товы. Она с облегчением кладет сумочку на один из стульев.

– О, какая тут шумная компания собралась! – К ним подходит молодой человек с темно-коричневой кожей и смеющимися глазами, который несет два графина с водой. Омар, судя по бейджику. – Хорошо, что я надел кроссовки, потому что сразу вижу: вы меня загоняете!

За столом прокатывается одобрительный смех.

– Мы пришли веселиться! – Барб Вандерхуф поводит плечами, как будто танцуя.

Омар изображает пальцами пистолеты и целится в нее:

– Вот это настрой!

– Наша дорогая подруга Мэри Энн уезжает. – Барб показывает на Мэри Энн, и та краснеет. – В Спокан.

– Ужас! В Спокан! Мне очень жаль. – Омар корчит такую гримасу, как будто только что съел лимон, но его глаза по-прежнему поблескивают.

– Эй, полегче! Я вообще-то живу в Спокане! – Лора со смехом поднимает свой пустой бокал для коктейля.

Помощник официанта, у которого какой-то замученный вид, наконец приносит Тове кофе. Она разглядывает густую черную жидкость, прежде чем сделать глоток. Кофе горячий и крепкий. Това берет меню и начинает его читать, цокая языком при описании блюд: взбитый крем с базиликом, соус из выпаренной репы негибридных сортов. Где же супы и салаты? Миска кукурузной похлебки пришлась бы очень кстати.

– Эти места заняты?

Низкий голос, смутно знакомый, отвлекает ее внимание от меню. Она поднимает глаза на высокую фигуру. Без велосипедных шорт, космических солнечных очков и шлема этот человек уже не выглядит так странно, но это Адам Райт, который помог ей разгадать кроссворд в Гамильтон-парке несколько недель назад.

– О! Здравствуйте. – Он расплывается в улыбке, тоже узнав ее.

– Приятно видеть вас снова, – говорит Това, убирая свою сумочку со стула. Рядом с Адамом стоит невысокая женщина с вьющимися темно-рыжими волосами.

– Это Сэнди Хьюитт, – говорит он, сжимая руку своей спутницы, когда они оба садятся. – Сэнди, познакомься с Товой Салливан.

– Здравствуйте, – говорит Това, кивая.

Помощник официанта возвращается с двумя мартини на подносе. Он осторожно ставит их перед новоприбывшими.

Адам делает большой глоток, и это напоминает Тове о том, как он залпом выпил ее бутылку воды в парке.

– Мы с Лорой вместе ходили в воскресную школу при церкви Святой Анны, – объясняет он. – Она слышала, что я вернулся в город, и каким-то образом втянула меня в эту суматоху с переездом ее матери. А я теперь втянул еще и свою лучшую половину. – Он подмигивает Сэнди.

– Им с ним повезло. – Она улыбается и сжимает бицепс Адама. – И я всегда рада помочь, хотя перетаскивание тяжестей – это не мое. Но Лора была так мила, что пригласила и меня на обед. Здорово познакомиться со столькими жителями Соуэлл-Бэй сразу.

– Да, Лора сделала все возможное и невозможное, пригласив так много гостей. – Това отхлебывает свой кофе.

– Наверное. – Сэнди склоняет голову набок. – Так откуда вы знаете Адама?

Помедлив, Това тихо говорит:

– Адам был другом моего сына.

Адам поджимает губы. Потом наклоняется к уху Сэнди, и большая часть объяснений, произносимых шепотом, Тове не слышна, но она улавливает слова “тот мальчик, который…”

Глаза Сэнди округляются, она бросает на Тову сочувственный взгляд и тут же принимается тщательно изучать меню. Пригладив волосы, она садится прямо и складывает руки в замок.

– Ну что ж, – весело восклицает она, обращаясь ко всей компании за столом. – Кто решил, что закажет? Я слышала, что стейк из пашины тут пальчики оближешь!

* * *

Кукурузную похлебку, как оказалось, в “Элланд Чопхаус” не подают. Но Омар рекомендует тыквенный крем-суп с карри, который, к удивлению Товы, просто чудесен. Она съедает все до последней капли вместе с ломтем хлеба на закваске, а Адам Райт и Питер Ким тем временем жалуются друг другу через их с Дженис головы на серию поражений “Маринерс” – тема, которая Тову нисколько не интересует.

– Бейсбол. Кого он вообще волнует, а? – говорит Дженис.

Това улыбается, потом промокает салфеткой уголки рта.

– Скучнее, чем смотреть бейсбол, только говорить о нем.

Питер Ким игриво сжимает плечо жены:

– Прости, что наскучил тебе, дорогая.

– Может, я проклят, – смеется Адам Райт. – Стоит мне вернуться в город, и вдруг они начинают лажать. Надо было остаться в Чикаго.

Он допивает свой мартини, улыбается Сэнди, снимает одну толстую зеленую оливку с пластиковой шпажки в форме меча и предлагает ей вторую, закидывая руку за спинку ее стула.

Дженис наклоняется к Сэнди:

– Есть успехи в поисках жилья?

– Ой, да! – Сэнди радостно улыбается. – Мы выбрали одну из новостроек. Жилой комплекс в южной части города.

– Идеально. Вы сможете сделать все именно так, как вам хочется.

– Вот именно! Адам планирует оборудовать себе на цокольном этаже берлогу. Чтобы смотреть там бейсбол.

Лицо Питера Кима озаряется.

– Отлично! Я приду в гости, когда будет матч!

Все четверо смеются.

Сэнди обращается к Тове:

– А что насчет вас, миссис Салливан?

– Что вы имеете в виду? – не понимает Това.

– Ваш дом. Какие-нибудь предложения уже поступали?

Дженис роняет вилку и поворачивается к Тове.

– Джессика Снелл упомянула об этом перед закрытием, – продолжает Сэнди. – Что ваш дом только что появился на рынке. Нам он, конечно, не подходит. Нам нужно по крайней мере пять спален, чтобы внуки приезжали в гости.

– Потенциальные внуки, – поправляет ее Адам. – Гипотетические внуки.

Това комкает салфетку на коленях.

– Но это такой великолепный дом, – не умолкает Сэнди. – Джессика сказала, что, по ее мнению, он быстро уйдет. Кто-нибудь его купит.

– Да, пожалуй, – тихо говорит Това.

– Това. – Голос Дженис звучит резко. – О чем это она?

– Ой. Разве это не?.. Я имею в виду, разве вы не знали?.. – Щеки Сэнди становятся такими же красными, как перец, которым нашпигованы оливки в новом мартини Адама.

– Ничего страшного. – Това откашливается. – Сэнди права. Я продаю дом. Я забронировала номер люкс в “Чартер-Виллидж” в Беллингеме.

За столом воцаряется тишина.

– Что? – ахает Мэри Энн.

– Почему ты ничего не сказала? – требовательно спрашивает Барб.

– А как же дом? – вторит ей Дженис.

– Такой красивый! Дом твоего отца!

– И все твои вещи, Това!

– У тебя так много красивых вещей! Ты же не собираешься их все отдать?

– Куда ты их денешь?

– Это же столько всего надо сделать!

– Такой чердак, поверить не могу!

– А кедровые сундуки твоей матери? Как же их жаль!

– Я вполне способна разобраться со своими вещами сама, – говорит Това напряженным голосом. Это прерывает поток непрошеных комментариев.

В любом случае уж кому-кому, но никак не Крючкотворщицам рассуждать о ее имуществе. Мэри Энн всюду расставляет свои статуэтки, а в доме Дженис целую комнату занимает компьютерное оборудование, большая часть которого явно не имеет никакого практического применения. А уж Барб и вовсе по причине, которую так толком никто и не понял, еще до замужества начала коллекционировать слоников. Ее комната для гостей битком набита слониками. Пусть о своих вещах беспокоятся.

Дженис кладет руку Тове на плечо:

– Тебе не нужно этого делать, ты же знаешь. Мы с Питером всегда говорили, что ты могла бы жить с нами, что ты могла бы…

– Ни в коем случае, – твердо говорит Това. – Я бы никогда не стала так вас обременять.

Дженис качает головой:

– Ты нас нисколько не обременяешь, Това.

* * *

Пока убирают посуду, Мэри Энн обходит стол, чтобы поблагодарить всех за то, что пришли. Дженис и Питер Ким прощаются, объясняя, что опаздывают на занятия по гончарному делу. Барб Вандерхуф и ее слишком обтягивающие блестки, пританцовывая, выходят из зала и направляются на еженедельный прием к психотерапевту. Омар приносит Лоре счет и шутит, что Мэри Энн перебаламутит весь Спокан. Адам Райт проглатывает остатки третьего мартини и сжимает предплечье Мэри Энн:

– Спасибо, что пригласили нас!

– Это было так мило! – вторит ему Сэнди, которая, похоже, забыла, как совсем недавно обрушила на всех ошеломляющую новость.

К счастью, остальные гости, видимо, восприняли ее спокойно, хотя Това уловила, как Дженис и Барб шептались о том, что надо ее переубедить.

Мэри Энн натянуто улыбается, присаживаясь на пустой стул рядом с Товой:

– Я же увижу тебя перед отъездом в эти выходные?

– Конечно. Я к тебе зайду.

– Я буду рада. – Голос Мэри Энн немного дрожит.

Лора поспешно подходит к матери и встает позади, обнимая ее за плечи.

– Это так здорово, что ты берешь маму к себе. – Адам поворачивается к Мэри Энн, откидываясь на спинку стула. – Нет, ну как же я счастлив, что у меня есть дети, даже если это означает, что я никогда не избавлюсь от бывшей жены. Потому что это был бы ад – состариться в одиночестве. Разве не поэтому люди заводят детей?

Сэнди толкает его в бок:

– Не будь смешным, лапуля.

Лора пристально смотрит на него, но ничего не отвечает – только протягивает руку, чтобы взять его еще не до конца опустевший бокал мартини и отдать проходящему официанту.

– Вот я идиот. – Адам вскидывает руку и тут же опускает ее. – Това, простите. Я не это имел в виду. Вы не состаритесь в одиночестве. Даже если Эрика больше нет.

– Ничего страшного, – тихо говорит Това. – Это было очень давно.

– Я помню это так, будто это было вчера. – Голос Адама теперь звучит яснее.

Мэри Энн прикрывает рот ладонью, а Лора упирает руки в бедра, бросая на него испепеляющий взгляд. Но Това поворачивается к Адаму, внезапно осознав, что сердце у нее под блузкой колотится.

– Я всегда рада, когда люди делятся воспоминаниями.

Он проводит рукой по лицу.

– Ну, я уверен, что тут нет ничего такого, чего бы вы уже не знали. Я помню, когда видел его в последний раз. В тот день мы взяли начос в закусочной, прежде чем он пошел на работу. Мы планировали на следующий день поехать ко мне, в наш загородный домик. Он собирался, как обычно, стащить пиво из вашего холодильника. – Он смущается. – Э-э, извините.

Това отмахивается:

– Ерунда.

– В общем, – продолжает Адам, – он хотел произвести впечатление на ту девушку, как там ее звали. Собирался взять ее с собой.

Това недоверчиво усмехается. Воровать пиво из холодильника? Это похоже на ее сына. Но все остальное? Она качает головой:

– Я не помню, чтобы в то время у Эрика была девушка.

– Не скажу, кем она ему приходилась формально, но у них были отношения. – Адам хмурится и морщит лоб. – Черт. Как же ее звали?

Лора кладет руку Тове на плечо:

– Вы в порядке?

– Това? Дорогая? – вторит своей дочери Мэри Энн.

– Все отлично. – Голос Товы звучит так, словно он доносится из пещеры. Она встает и благодарит Лору за обед, коротко обнимает Мэри Энн и слышит себя будто со стороны, когда прощается с Адамом Райтом и Сэнди Хьюитт.

Цок-цок, цок-цок. Стук ее собственных босоножек по деревянному полу ресторана, кажется, гонит ее прочь от стола. Снаружи ее встречает безжалостное послеполуденное солнце, и она прикрывает лицо рукой, шагая через парковку “Элланд Чопхаус” прямиком к своей машине. Только когда она уже сидит на водительском сиденье, включив зажигание и слыша звуки радио, она понимает, что все это время задерживала дыхание. Теперь она выдыхает так резко, и воздух такой горячий, что у нее запотевают очки.

Значит, Уилл был прав.

У него была девушка.

В тени пирса

Дом Эйвери небольшой, обшитый желтым виниловым сайдингом, и находится в жилом комплексе рядом с автомагистралью. Это за чертой города, и неудивительно, что после утреннего серфинга Эйвери обычно принимает душ в магазине, даже если вода ледяная, вместо того чтобы ехать домой. Вдоль подъездной дорожки разбросаны садовые инструменты и мешки для мусора, и Кэмерон с трудом находит место, чтобы припарковать свой кемпер.

Она появляется в дверях, держа в руке кофейную кружку. Спортивные шорты низко сидят на бедрах, между поясом и майкой проглядывает полоска смуглой кожи. Черт. Внезапно он очень радуется, что она предложила им встретиться здесь, а не в ее магазине, чтобы покататься на досках. Она заявила, что ей не нравится приходить на работу в выходные, но, может, она планирует что-то большее?

Щурясь на солнце, она говорит:

– Ты приехал!

Кэмерон выпрыгивает из кабины и засовывает ключи в карман.

– А ты чего ожидала?

Она усмехается:

– Честно говоря, я вообще-то не встречаюсь с парнями, которые моложе. Они часто сливаются без объяснений.

– С парнями, которые моложе? И сколько, по-твоему, мне лет?

– Двадцать четыре?

– Как насчет тридцати? – Кэмерон одним прыжком преодолевает несколько ступенек, ведущих к парадному входу. – Но я тебя прощаю. Это трудно угадать, учитывая мой юношеский пыл и атлетизм.

Эйвери закатывает глаза.

– Щеки будешь надувать, когда встанешь на доску. Тогда и поговорим о твоем атлетизме.

– Я не сомневаюсь, что буду в воде как рыба… в воде.

– Угу. – Эйвери ухмыляется. Показывает на открытую дверь: – Зайдешь ненадолго? Я еще не собрала сумку.

– Конечно. А как насчет тебя?

Эйвери озадаченно поворачивается к нему:

– Что насчет меня?

– Сколько тебе лет? – В голос Кэмерона прокрадывается нотка беспокойства.

– В прошлом месяце исполнилось тридцать два. – Она смеется над облегчением, отразившимся на его лице, потом наклоняется, чтобы поднять с ламината одинокий носок. – А ты думал – сколько?

– Ну естественно, чуть за двадцать.

Она бьет его носком:

– Прекрати.

Кэмерон улыбается своей лучшей улыбкой.

– А что, почему бы и нет? Ты…

Его прерывает недовольное ворчание из другой комнаты. Оттуда выскакивает мальчик-подросток. Он почти такой же высокий, как Кэмерон, с лохматыми темными волосами и оливковым цветом лица, как у Эйвери. Не глядя на Кэмерона, мальчик демонстрирует ей коробку хлопьев и ноет:

– Мам! У нас “Чириос” кончились.

У Кэмерона отвисает челюсть. Ребенок? Ребенок-подросток?

На лице Эйвери мелькает удивление, потом она тяжело вздыхает.

– Кэмерон, это Марко. – Она поворачивается к подростку, который смотрит на Кэмерона так, как смотрят на говно. – Солнце, это мой друг Кэмерон.

– Привет, – говорит Кэмерон и кивает.

– Салют. – Марко выпячивает подбородок.

– Не обращай на него внимания. Ему пятнадцать. И я думала, что он сегодня утром ушел к другу, – говорит Эйвери, взъерошивая волосы Марко, который терпит это пару секунд, прежде чем вывернуться из-под ее руки.

Кэмерон трижды прокручивает цифры в уме, чтобы убедиться, что он все понял правильно. Семнадцать. У Эйвери родился ребенок, когда ей было семнадцать!

– Марко, солнце, что мы делаем, когда у нас заканчиваются “Чириос”?

Марко закатывает глаза:

– Список.

– Именно. Мы добавляем их в список покупок, – говорит она строгим тоном. – Я уверена, что ты найдешь себе поесть что-нибудь другое.

– Чипсы у нас тоже кончились, – бурчит Марко.

– О господи, – сухо говорит Эйвери. – Слушай, я попробую попозже зайти в магазин. Мы с Кэмероном собираемся покататься. Не разгроми весь дом, пока меня не будет, ладно?

– Можно Кайл и Нейт придут в гости?

– Если ты пообещаешь, что вы будете заниматься хоть чем-нибудь, кроме как весь день рубиться в видеоигры. Хоть на велосипедах покатайтесь. И газон пора подстричь.

– Окей. Я подстригу.

– Отлично. Хорошо вам повеселиться. И вот. – Она бросает в него носок. – Потерялся по дороге в корзину.

Ее последние слова накрывают Кэмерона взрывной волной. Это именно то, что Кэти обычно говорила ему, когда он бросал свою одежду на полу в спальне.

– Я должна была тебе сказать. – Эйвери прикусывает губу и смотрит в окно кемпера. – Извини.

– Нет! Я не против. Совершенно не против.

Кэмерон кладет локоть на край открытого окна. Не против? К его удивлению… да, пожалуй, так оно и есть. Когда он увидел Эйвери в роли мамы, это почему-то произвело на него такое впечатление, какого раньше не производила ни одна девушка. Он сворачивает с шоссе и едет по длинному извилистому склону к воде. При переключении передачи кемпер дергается, этот дурацкий разболтанный ремень визжит, и Кэмерон уже начинает жалеть, что настоял на том, чтобы они ехали на машине. Он же хотел похвастаться. Сейчас кемпер выглядит вполне неплохо. Он отдраил все внутри уксусом с лимоном, и даже на окнах нет разводов. А еще купил дешевый, но новый матрас.

Она бросает на него косой взгляд:

– Ты не против, что у меня есть ребенок?

– Ну, по крайней мере, я знаю, что ты не изображаешь недотрогу, – говорит он, и на последнем слове его голос срывается. Не перешел ли он черту?

Но Эйвери разражается смехом и игриво толкает его в плечо:

– Я тебя в воду спихну.

– Э, нет! У меня нет плавок.

Это правда. Все пляжные шорты Кэмерона в черном мешке для мусора, куда они отправились после того, как Кэти выбросила их со своего балкона. Этот мешок, наверное, теперь у Брэда и Элизабет в подвале.

Эйвери недоверчиво смотрит на него:

– Почему?

– Сейчас с собой нет.

– Ты же знаешь, у нас в магазине есть плавки.

– Слишком дорогое удовольствие. Как думаешь, сколько мне платят за то, что я разделываю макрель и отмываю стол от рыбьих кишок?

– Не придуривайся. Я бы тебе подарила.

– Нет, хватит с меня подачек. Хотя та штука, которой ты мне дала помазать шею, была потрясающей.

– Ладно. – Эйвери качает головой, улыбаясь. – Надеюсь, тебе нравится ходить в холодной и мокрой одежде.

Крошечные волны набегают на галечный берег. Насколько это может быть сложно? Тем не менее Эйвери проводит детальный инструктаж.

– Итак, ноги надо поставить сюда. – Она показывает на середину доски. – И держи весло вот так, – продолжает она и демонстрирует.

Кэмерон кивает, слушая вполуха, пока она дает еще миллион указаний.

– И последнее, – весело заключает она, грациозно опуская свою доску на воду, – не падай!

Легкий ветерок треплет край ее спортивных шорт, отвлекая его.

– Не упаду, – обещает он.

Ложится на живот, как она и говорила, и отталкивается от берега. Но как только он поднимается на колено, готовясь встать, его начинает качать. С оглушительным всплеском нога соскальзывает с доски и погружается в крупный песок шестью дюймами ниже поверхности воды.

– Сука! – выдыхает он. От ледяной воды перехватывает дыхание. Холод ошеломляет.

– Пять секунд. – Эйвери насмешливо оглядывается через плечо. – Рекорд.

– Я просто пробовал воду.

– Расставь ноги пошире.

Каким-то образом Кэмерону удается взгромоздиться на доску. Эйвери права: если расставить ноги, выходит лучше. Когда она с нажимом говорит, что ведет его по своему стандартному маршруту для начинающих, он никак не реагирует. Вода в Пьюджет-Саунд жутко холодная.

Он гребет за ней вдоль длинного изогнутого мола. Чайка на самом его краю наклоняет голову и смотрит с комичной сердитостью. Разглядывая угрюмую птицу, Кэмерон снова едва не теряет равновесие, но на этот раз удерживается на ногах. С каждым гребком он чувствует себя все увереннее.

Они на полпути к пирсу, когда Эйвери откладывает весло и, скрестив ноги, садится на свою доску. Глаза Кэмерона округляются. Он что, и это должен провернуть?

Она хихикает.

– Это не так сложно, как кажется. Следи за центром тяжести, когда будешь садиться.

Затаив дыхание, Кэмерон старательно следует ее указаниям и вскоре обнаруживает, что сидит, покачиваясь на волнах.

– Прикольно, – говорит он.

– Ага. – Эйвери устраивается на доске полулежа, опираясь на локти. Ее рубашка задирается, открывая идеальный маленький пупок. – В Соуэлл-Бэй чуть ли не самая спокойная вода во всем Пьюджет-Саунд. Это одна из причин, по которой я переехала сюда.

– Когда это было?

– Лет пять назад? Да, точно. Марко было десять. Мы переехали из Сиэтла.

– Это, наверное, было тяжело.

– Он держался молодцом. Его отец устроился на работу в Анакортесе, а из Соуэлл-Бэй туда в два раза ближе. – Она зачерпывает рукой воду. – Кроме того, я всегда хотела открыть магазин товаров для водного спорта, чего никогда не смогла бы позволить себе в Сиэтле.

– А чем ты занималась раньше?

– Перебивалась случайными подработками, а когда Марко был маленьким, в основном работала мамой. Его отец – матрос на рыболовецком траулере, так что его график постоянно меняется. – Она смотрит на залив. – Летом он видится с Марко нечасто. Но он неплохой человек.

– Разве бывшие не всегда плохие? – Кэмерон пододвигает ногу к краю доски и опускает ступню в воду. Все еще холодно, но солнце здесь такое безжалостное, что это почти приятно.

Эйвери улыбается.

– На самом деле мы с Джошем хорошие друзья. Мы даже никогда не встречались. Просто переспали один раз за год до окончания школы – и бац! Теперь у нас ребенок, который связывает нас на всю жизнь.

– Бац? Это вот так и выглядят роды?

– Поверь, тебе не стоит знать, как выглядят роды. – Эйвери переворачивается на живот и кладет подбородок на руки. – Прости, что Марко вел себя с тобой как придурок. Честно говоря, я нечасто привожу парней домой, а когда привожу, не всегда все идет хорошо…

– Все нормально. Ему пятнадцать. Ему можно быть Оскаром Ворчуном, жить в мусорном баке и все такое.

– В мусорном баке? Его комната больше похожа на целую свалку! Я туда уже и заходить не рискую.

– Поверь мне, это мудрое решение, – говорит Кэмерон со смехом.

В глубине залива с жужжанием проплывает скоростной катер, и через минуту его доска мягко ударяется о доску Эйвери – их сталкивает череда небольших волн. Их уже отнесло течением почти до пирса – деревянного настила на высоких столбах. В самом его конце дурачатся несколько подростков, ходят на цыпочках по наклонным перилам, как по натянутому канату. Глаза Эйвери сужаются, когда она наблюдает за ними.

– Хорошо хоть Марко таких идиотских фокусов не выкидывает. – Она качает головой. – Тут глубина футов где-то тридцать, в зависимости от прилива. А внизу огромные острые камни. Старые сваи. Если неправильно войти в воду, тебе конец.

– Ужас. – Кэмерон не большой поклонник высоты.

Эйвери гребет в тень пирса, где вода становится чернильной, и Кэмерон следует за ней. Здесь, внизу, стоит холодный маслянистый запах. Водоросли насыщенных оттенков сепии цепляются за сваи у самой поверхности воды.

Внезапно Эйвери произносит:

– Однажды я уговорила человека не прыгать.

– Не прыгать?

– Женщину. С этого пирса. – Она тычет веслом в сваю, покрытую, как коркой, ракушками морских желудей.

– Ого. Как?

– Я вытащила доску на берег и вышла на пирс помочь ей. Поговорила с ней. – Эйвери содрогается. – Остановила.

– Я бы даже не знал, с чего начать, как кого-то остановить.

– В основном я просто слушала. – Эйвери пожимает плечами. – Но это было так странно. Я никогда ее раньше не видела. Соуэлл-Бэй – такой маленький городок. Когда в нем появляется кто-то новый, это событие.

– Я заметил. – Кэмерон думает о Тове и ее сплетницах-спицесоветчицах или как там они себя называют. И о том, как Итан обожает пересказывать ему все городские скандалы, когда возвращается домой из магазина. – Так что ты сделала, когда уговорила ее спуститься?

– Помогла ей дойти до машины. Думаю, я могла бы вызвать полицию, но… – Она глубоко вздыхает, натягивает вымученную улыбку. – Короче, зачем я тебе это рассказываю? Я просто хотела сказать, что Марко в жизни бы из дома больше не вышел, если бы я узнала, что он там баловался.

– Ему повезло, что у него такая хорошая мама.

– Ну, моя собственная мама мне с рук ничего не спускала. Наверное, так меня воспитали.

– Хотел бы я, чтобы меня так воспитали. – Не сводя глаз с воды, Кэмерон рассказывает Эйвери, как мать оставила его в доме тети Джин и больше не вернулась.

– Боже, мне так жаль, Кэмерон. – Она достает из воды весло, цепляет им доску Кэмерона и подтягивает ближе. Их доски мягко стукаются друг о друга, и она кладет руку ему на колено.

По пирсу над ними стучат шаги, эхом отражаясь от деревянного настила. Один из подростков издает вопль, и какую-то секунду Кэмерону кажется, что сейчас распаленное тестостероном тело полетит вниз, в темную воду. Но потом раздаются раскаты смеха.

Он ежится.

– Иногда я гадаю, жива ли она вообще. – Его голос становится тише. – Но потом я думаю, что если жива, это еще хуже. Получается, она где-то пропадала все эти годы и никогда больше не пыталась стать мне настоящей матерью, понимаешь?

– Твоя тетя тоже не получает от нее никаких известий?

– Нет.

Эйвери проводит пальцем по краю своей доски, оставляя дорожку из маленьких капелек.

– Должно быть, твоей матери действительно было тяжело.

– Ей было тяжело?

– Уйти, я имею в виду. Оставить тебя с кем-то, кто справится лучше, чем она.

Кэмерон тихо фыркает, собираясь возразить, но не может подобрать слов. Конечно, он слышал нечто подобное и раньше, люди говорили, что когда мать бросила его с тетей Джин, это обернулось для него благом. Что это был чуть ли не акт милосердия. Даже сама тетя Джин так говорила. Это всегда казалось ему феерической чушью – пустые банальности, которые должны были его утешить. Но почему-то, когда он услышал эти слова от Эйвери, они стали реальными и осязаемыми.

Когда он был маленьким, он часто представлял, какой была бы его жизнь с матерью, но в этих фантазиях мама всегда была… ну, типичной мамой. Некой вариацией мамы Элизабет, с ее видео по аэробике и знаменитым рецептом печенья со сливочной начинкой. Естественно, переживать такую потерю было адски больно. Но, может, Эйвери права. Этой мамы никогда и не могло существовать.

– Я прошла через такое дерьмо, когда узнала, что беременна Марко, – продолжает Эйвери. – Были разные варианты, ты понимаешь. И у каждого человека в моей большой беспардонной семье было свое мнение по этому поводу. Они думали, что я в любом случае сломаю себе жизнь.

– Люди чаще всего кретины, и мнения у них кретинские, – говорит Кэмерон. – И попрошу заметить, ты потрясающе справляешься со своей жизнью.

– Ну да, вроде как. – На ее лице мелькает нарочито скромная улыбка, прежде чем оно снова становится серьезным. – Но тогда мне было семнадцать. Я понятия не имела, что делаю. Решила рожать, но были периоды, когда я думала, что было бы лучше – если не для меня, то для Марко – отдать его кому-нибудь другому.

– Ты собиралась отдать его на усыновление?

– Почти решилась на это. – Она подтягивает колени к груди. – Мои родственники продолжали говорить, что так будет лучше для всех. И, как видишь, в моем случае они были не правы. Но я понимала их доводы. Иногда это бывает правильным выбором.

Кэмерон мысленно видит, как уверенно Эйвери взъерошивает Марко волосы. Как не спускает сыну грязные носки на полу. Ему самому еле-еле хватило на отстойный кемпер, который он купил на выклянченные у слишком щедрой тетушки деньги, а она вырастила целого человека, не говоря уже о покупке дома и магазина спорттоваров, и не раздумывает дважды, прежде чем бесплатно отдать двадцатидолларовую баночку органического вазелина такому придурку, как он. Действительно любительница помогать страдальцам.

– У моих друзей, Элизабет и Брэда, будет ребенок, – говорит он, хотя и сам не знает почему, это взялось откуда-то с потолка. – Ну, то есть, у моих лучших друзей. Мы трое давно очень близки.

– Это здорово, – говорит Эйвери.

– Да. Это круто. – Кэмерон медленно кивает. – Они понятия не имеют, что делают, но я думаю, они разберутся.

– Конечно. Миллиарды людей как-то разобрались.

Кэмерон улыбается.

– Они бы тебе понравились. Брэд зануда, но он чувак что надо. Уверен, вы с Элизабет стали бы хорошими подругами. – Он опускает руку в холодную темную воду. – Я бы хотел, чтобы ты с ними познакомилась. Ну, то есть, когда-нибудь. – Он потирает шею, к которой внезапно приливает кровь.

– Конечно, я бы с удовольствием. – Эйвери встает на колени и погружает в воду весло. – Давай возвращаться, а? Под пирсом холодно.

Час спустя, когда они огибают оконечность мола, та же самая недовольная чайка бросает на них еще один суровый взгляд.

– Выше нос, подруга, – говорит Кэмерон, посмеиваясь про себя. Набрался от Итана.

Чайка нахохливается, раскрывает клюв и издает самый громкий и сердитый крик, на который когда-либо была способна птица.

Достаточно соскользнуть ногой на пару дюймов назад, чтобы центр тяжести сместился, и вот с мощным всплеском Кэмерон оказывается в воде. Опять.

Выныривая и хватая воздух, он кричит:

– Твою ж мать, холодно-то как!

Куда делась Эйвери? Барахтаясь в ледяной воде, он крутит головой по сторонам. Он, наверное, выглядит как тюлень какой-нибудь. Или морской лев? Он не может вспомнить, какое из ластоногих обитает на северо-западе Тихого океана. Может, это у него мозг от холода отказывает? Гипотермия?

– Помочь? – Вот она, гребет к нему на своей доске. Вся трясется. От смеха.

– Обойдусь, – бурчит он, пытаясь залезть обратно на скользкую доску. Как только он ставит на доску колено, та выскальзывает, и он снова уходит под воду.

Когда он выныривает, Эйвери выдает череду непонятных команд:

– Перенеси вес, согни колено, напряги корпус, нет, другое колено, вот этот локоть, возьмись этой рукой, нет, правой, нет, другой правой рукой…

Наконец ему удается взобраться на доску. Он сидит как полный придурок, весь мокрый, тяжело дыша, и тут чайка взлетает с камня и проносится мимо них.

– Засранка пернатая, – бормочет он, потрясая кулаком.

Эйвери наконец-то справилась со смехом. Она вытирает глаза краем рубашки.

– Так близко к берегу! У тебя почти получилось.

– Ну надо же, спасибо, что веришь в меня. – Улыбка приподнимает уголок его рта. – А поскольку я уже мокрый…

Он ныряет в ледяные волны и плывет прямо к ее доске. Ее крики под водой плохо слышны, и он сильно ударяет по доске. Эйвери падает на него, визжа и толкая его под воду, а доска всплывает в нескольких футах от нее.

Он выныривает, ухмыляясь:

– Теперь мы оба мокрые!

– Ну все, тебе конец. – Ее голос как наждачная бумага, но глаза искрятся. Он притягивает ее к себе за талию, ее тело под водой практически невесомое. Она обхватывает ногами его бедра. Это безумно горячо, даже несмотря на то, что он уже успел онеметь от холода до самых подмышек.

– У тебя нет с собой сменной одежды, – говорит он, стуча зубами. – Я заметил, что ты не взяла сумку. – Его губы в одном вдохе от ее губ.

Она шепчет:

– Потому что я никогда не падаю.

– Хорошо, что у меня в кемпере есть одеяла.

Она со смехом слегка отстраняется.

– Кэмерон, если ты что-нибудь скажешь о том, что нам нужно снять эту мокрую одежду…

Он притворяется оскорбленным.

– Ну нам же нужно ее снять, разве нет?

– И если ты, чтоб тебя, скажешь хоть одно слово о том, как ты рад, что мы приехали сюда на твоем кемпере, потому что у меня дома Марко и его друзья…

– Ну? Разве ты не рада?

– Рада.

Она снова придвигается ближе и целует его, сначала нежно. Ее губы соленые и дрожащие, но потом она открывает рот ему навстречу, и это тепло, сладко, опьяняюще. Вдруг она вырывается, со всплеском рассекая воду. Схватившись за свою доску, одаривает его дерзкой улыбкой, которая чуть не сводит его с ума, и говорит:

– Кто последний до берега, тот тухлое яйцо.

У него была девушка

У него была девушка.

Как ядовитый плющ, эта мысль вьется в голове Товы, целыми днями преследует ее, чем бы она ни занималась. Когда она по утрам заправляет постель: у него была девушка. Когда ждет, пока приготовится кофе: у него была девушка. Когда вытирает пыль с плинтусов (потому что такой у нее обычай по средам, даже если мир перевернулся с ног на голову): девушка, девушка, девушка.

Несмотря на свою популярность, встречался Эрик с немногими. В старшей школе у него было несколько подружек, и полиция подробно поговорила с каждой из них. Не как с подозреваемыми, конечно, их никогда так не называли. Но как с людьми, которые когда-то были близки с Эриком, которые могли знать, что он делал той ночью, играл ли он в какую-то игру, хотел ли сбежать из дома или…

С Эшли Баррингтон за год до того Эрик ходил на осенний школьный бал, но Эшли ничего не знала – в ту ночь, когда это случилось, ее не было в городе, она уехала в круиз со своей семьей. Дженни-Линн Мейсон, которую он приглашал на выпускной, тоже ничем не помогла, так как накануне ездила на вечеринку в Сиэтл и осталась на ночь у подруги. Была еще Стефани Ли. Когда полиция снова обратилась к Тове, она назвала это имя – имя одноклассницы, которая весной несколько раз приходила к ним домой на так называемые занятия. Стефани сказала, что она была дома и спала. Сначала полицейского это не убедило, но в конце концов он пришел к выводу, что это правда и что ей действительно ничего не известно.

У него была девушка. Как Това могла не знать? Перед глазами все расплывается, когда она пытается сосредоточиться на разложенной перед ней газете с ежедневным кроссвордом. Семь букв: поэтическое предание о событиях прошлого. Конечно, правильный ответ ЛЕГЕНДА, но рука хочет написать Д-Е-В-У-Ш-К-А. Или даже имя этой девушки. Как ее звали? Не хранится ли это имя в недрах ее собственной памяти? Имя, которое она слышала, но которому не придала никакого значения? Не вспомнил ли его Адам Райт? Да и пытался ли он вообще? Она попробовала найти Райта в телефонном справочнике, но его там не оказалось, что, пожалуй, вполне закономерно, потому что он вернулся в город совсем недавно. Да и в любом случае, возможно, он даже не вспомнил бы их разговор в “Элланд Чопхаус”. Он тогда выпил довольно много мартини.

Это тоже не дает Тове покоя. Известно ли кому-нибудь хоть что-то об этом Адаме Райте? Кто сказал, что на разгоряченную алкоголем и сытным обедом память можно рассчитывать? Он был школьным приятелем Эрика, но не его близким другом. Он сам так сказал.

Она ковыряет покрытие, отслоившееся от уголка кухонного стола. Ужасная привычка. Надо сразу же приклеить его суперклеем. Но она продолжает ковырять. Почему все трещит по швам?

Если бы в тот день она не взяла в Гамильтон-парк кроссворд, если бы они не завели разговор – боже милостивый, и ведь не о чем-нибудь, а о Дебби Харри из “Блонди”… узнал бы он ее в “Элланд Чопхаус”?

Почему он только сейчас вспоминает подробности той ночи?

Почему Эрик вышел в море на той лодке?

Почему Адам не может вспомнить имя девушки?

Почему Эрик не рассказывал о девушке?

Почему все это всплывает только теперь?

– Почему? – спрашивает она Кота, который устроился в солнечном пятне на линолеуме. Кот вылизывает лапу и щурится.

Уже много лет Това не задавалась сразу столькими вопросами, связанными с Эриком. Это изматывает ее до такой степени, что после обеда она ложится на диван вздремнуть, чего не делала давным-давно.

* * *

В ее сон врывается телефонный звонок. Това нащупывает трубку, чуть не роняя ее, и хрипит:

– Алло?

– У меня отличные новости! – Голос женский, и на долю секунды в сознании Товы вспыхивает: девушка. Но это Джессика Снелл, риелтор.

– Да? – Това садится и потирает висок.

– У нас есть предложение. На десять тысяч больше, чем мы запросили! – Джессика Снелл немедленно обрушивает на Тову множество подробностей о покупателях и об их предложении, а также указаний, что Тове следует делать дальше, если она хочет его принять. – Правда, мы еще даже не провели открытый показ, так что я не стану вас винить, если вы захотите пока подождать… но могу сказать вам, что это хорошее предложение. Мы выбрали агрессивную стратегию. Мы могли бы сделать встречное предложение и снять дом с продажи до открытого показа. Что вы об этом думаете?

– Да, да. – Това берет пачку газет и ручку и записывает цифры на полях рядом со вчерашним наполовину решенным кроссвордом. В последнее время у нее просто не хватало сил разгадывать их до конца. Почему-то это кажется не таким важным, как раньше. – Да, давайте сделаем.

– Отлично. Я пришлю вам документы по электронной почте. Давайте посмотрим, какой у вас… у нас в базе нет вашей электронной почты?

Това фыркает.

– У меня нет электронной почты.

– А, верно, вы принесли агентский договор ко мне в офис, – продолжает Снелл, не сбиваясь ни на секунду. – Нет проблем, можем все устроить и таким образом. Я принесу распечатанный экземпляр встречного предложения к вам домой сегодня вечером, хорошо?

– Очень хорошо.

Повесив трубку, Това переводит дыхание. Они согласятся. Договор будет подписан. Дом будет продан.

На кухне она наливает чашку холодного кофе из кофеварки, ставит его в микроволновку и выходит через заднюю дверь. На крыльце, в пятне солнечного света, развалился Кот, и, увидев его, Това горько вздыхает. Когда она садится на маленькую садовую скамейку, Кот запрыгивает к ней на колени, кладет лапы ей на грудь и утыкается головой в подбородок.

– Что мы будем с тобой делать, малыш? – Това гладит очень мягкую шерстку у него за ушами. – Едва ли ты сможешь вернуться к жизни на улице.

В ответ он мурлычет. Наверное, этот вопрос надо отложить на потом.

Она вздыхает:

– Пожалуй, оно и к лучшему, что ты не понимаешь ни слова из того, что я говорю.

* * *

У него была девушка.

Когда Това подписывает бумаги Джессики Снелл, мысль о девушке продолжает мелькать на периферии сознания. Она стучит, стучит, стучит в мозгу, пока Това готовит ужин. Она витает вокруг, как назойливая муха, во время короткой поездки вниз по склону к океанариуму. Поворот на парковку возникает из ниоткуда, и Това чуть не пропускает его. Поворот, где она притормаживала, должно быть, по меньшей мере тысячу раз.

Безумие. Вот так оно и начинается. Она сходит с ума. Из-за неосторожной реплики человека, перебравшего с мартини.

Кэмерон сегодня какой-то отрешенный, и они работают в тишине: она наполняет ведро водой с уксусом, он споласкивает и отжимает швабру. Наконец, когда они продвигаются вдоль восточной стороны здания, она спрашивает:

– Есть новости про твоего отца, дружок?

– Не-а.

– Мне жаль. – И, придавая своему голосу неестественную веселость, она прибавляет: – Рано или поздно ты его найдешь, и когда это случится, он будет очень рад.

– Угу, может быть. – Кэмерон моет полы впереди, за поворотом.

Она догоняет его, останавливаясь, чтобы поглядеть на Марцелла сквозь толстое стекло аквариума. Осьминог выплывает из-за своего камня, моргая в знак приветствия, и прижимает одно из щупалец к стеклу. Идеально круглые присоски, которые он с чмоканьем прилепляет к гладкой поверхности, похожи на миниатюрные фарфоровые тарелочки для целой армии куколок.

Ее осеняет идея. Паренька надо расшевелить.

Охотник за сокровищами

– Давай возьмем другую стремянку?

Кэмерон скептически наблюдает, как Това оттаскивает в сторону старую сломанную стремянку и приносит новую. Кто-то должен разобраться с этой рухлядью. Может, он отнесет ее в мусорный бак, когда будет сегодня уходить.

– В прошлый раз он прятался, – сообщает Кэмерон. – С чего вы взяли, что сегодня будет по-другому?

– Сегодня у него настроение получше.

– Ой, да ладно. Настроение получше?

Даже сама заклинательница осьминогов не может знать, какое там настроение у беспозвоночного. Или может? Кэмерон заглядывает в аквариум. Марцелл выглядит как всегда – парит в воде, как какой-то таинственный пришелец, а его пугающий подвижный глаз словно обладает собственным разумом. Кэмерон бы не удивился, если бы обнаружилось, что внутри Марцелл состоит из проводов и микросхем. Морской робот-шпион, засланный из далекой галактики. Нет ли случайно фильма с таким сюжетом? Если нет, то надо его снять. Он мог бы написать сценарий.

Он медлит перед стремянкой и бросает взгляд на аквариум по соседству. Угревидные зубатки. Серьезно, таких уродливых рыб Кэмерон еще никогда не видел. Две из них выбрались из своих укрытий и замерли рядом с камнем, жуткие зубы торчат из выпирающих нижних челюстей.

– Может, лучше с ними поиграем? Вид у них такой же дружелюбный.

Игнорируя его саркастическую реплику, Това взбирается на стремянку и опускает руку в аквариум. Кэмерон наблюдает, как Марцелл обвивает ее запястье. Това дотрагивается до верха его мантии, и существо словно ластится к ее руке, как это раньше делала нелепая маленькая собачка Кэти, когда сидела у нее на коленях.

– Сейчас ты поздороваешься с моим другом Кэмероном и на этот раз будешь дружелюбен, – говорит Това осьминогу. Она жестом приглашает Кэмерона сменить ее на стремянке. Он закатывает глаза. Но Марцелл, кажется, слушает, потому что отпускает ее руку и переводит свой непроницаемый взгляд на Кэмерона, выжидающе зависнув в голубоватой воде.

– Хорошо, – бормочет Кэмерон, снимая свою любимую толстовку и бросая ее на стол, прежде чем залезть на стремянку. Он опускает руку в аквариум. Водичка бодрит. Еще холоднее, чем Пьюджет-Саунд, в температуре которого Кэмерон после прогулки с Эйвери теперь считает себя экспертом.

Существо тянет щупальце вверх, касается его ладони.

– Эй! – Он инстинктивно выдергивает руку из воды, что вызывает тихий смешок у наблюдающей за ним Товы.

– Бояться вполне нормально, – говорит она.

– Я не боюсь, – бурчит Кэмерон. – Просто очень холодно.

– Попробуй еще раз, – подбадривает она.

Теперь он перебарывает желание вытащить руку и позволяет Марцеллу пробежаться вдоль вен на тыльной стороне ладони, изучить костяшки пальцев. Вдруг осьминог молниеносно обвивает кончик щупальца вокруг его запястья. Каждая присоска ощущается как отдельное крошечное существо, и не успевает Кэмерон опомниться, как по его руке словно уже ползут сотни таких существ.

К своему удивлению, он смеется.

Това тоже смеется.

– Забавно, да?

– Ага.

Он смотрит вниз, в воду. Глаз Марцелла поблескивает, как будто он смеется вместе с ними. Мускулистое щупальце обвивается вокруг руки Кэмерона плотнее, теперь уже доходя до локтя. Насколько он вообще сильный?

Кэмерон так поглощен кровообращением в своей руке, что не замечает еще одного щупальца, пробирающегося у него за спиной, пока Марцелл не похлопывает его по другому плечу. Кэмерон резко поворачивается – и осьминога там, конечно, нет. Он это что, нарочно придумал? Как бы пошутил?

– Ага, он тебя разыграл! – Глаза Товы искрятся. – Мой муж часто так дурачил нашего сына. Уловка старая как мир.

Осьминог убирает щупальца. Спустившись со стремянки, Кэмерон рассматривает следы от присосок на внутренней стороне руки.

– Они быстро пройдут, – заверяет Това.

– Ваши не проходили долго, – возражает Кэмерон.

– Моей коже семьдесят лет, дружок. Твоя заживет быстрее.

Да и какая разница? Отметины выглядят даже прикольно, как татуировка. Может, Эйвери будет впечатлена. Кэмерон берет с полки рулон бумажных полотенец и вытирает руку. Он уже собирается повернуться и свободным броском отправить комок в урну, стоящую в углу крошечной насосной, когда что-то в аквариуме осьминога привлекает его внимание. Что-то блестящее, едва заметное в песке рядом с большим камнем, за которым существо исчезло с минуту назад.

– А это что такое? – спрашивает он Тову.

Она поднимает на него растерянный взгляд.

– Вон та блестящая штука. – Он нагибается и смотрит сквозь стекло, и Това делает то же самое, поправляя очки.

– Боже милостивый. – Това хмурится. – Я не знаю.

Как по команде, одна из рук осьминога высовывается из убежища за камнем и тычет кончиком в песок. Кэмерон сразу вспоминает тетю Джин, когда та засыпает на диване, теряет очки и вынуждена полуслепо шарить рукой по подушкам.

– Я думаю, он ищет эту вещь, – говорит Кэмерон, сам не до конца веря собственным словам. Это существо что, слушало их?

Прежде чем Това успевает ответить, осьминог наконец нащупывает таинственный объект и стряхивает с него песок. Кэмерон всматривается сквозь стекло. Серебряная вещица в форме капли, шириной, наверное, в дюйм. Блесна? Нет, серьга. Женская серьга.

Вжух – и осьминог утаскивает серьгу в свое убежище.

Това почему-то запрокидывает голову и смеется.

– Что тут смешного?

Она прижимает руку к груди.

– Должна признаться, я думаю, что наш Марцелл в некотором роде охотник за сокровищами.

– Охотник за сокровищами?

Пока Кэмерон идет за Товой из насосной, она рассказывает ему какую-то байку о потерявшемся ключе от дома, который осьминог как будто бы выкопал в своем убежище и однажды вечером вернул ей. Кэмерон кивает, но сомневается, что в это стоит верить. Това приятная женщина, но некоторые ее россказни про осьминога просто бред сумасшедшего. Работу они продолжают в уютной тишине. Мысли Кэмерона снова начинают блуждать: он прокручивает в голове ночь с Эйвери, запах какого-то фруктового шампуня от ее волос на его подушке. Он не будет снова проверять телефон, чтобы посмотреть, ответила ли она. Нет. И сегодня вечером по дороге домой он не пойдет мимо магазина спорттоваров, хотя и знает, что тот будет закрыт. Точно нет. Такие обещания он дает самому себе, рассеянно вытряхивая мусор и собираясь вставить в корзину новый мешок.

– Не забудь натянуть его по всему краю, – кричит Това с другого конца коридора.

Как она вообще его увидела? У нее что, глаза на затылке? Может быть, она тоже робот-шпион из далекой галактики? Это было бы отличным поворотом для его сценария.

– Он и так натянут. Смотрите. – Он показывает на край корзины.

– Вытяни его наружу побольше. Это займет всего пару лишних секунд.

– И так сойдет!

– Он начнет сползать, когда наполнится.

– Ну вот когда это случится, кто-нибудь его поправит.

Това поворачивается к нему, скрестив руки на груди.

– Разве мама не научила тебя делать все правильно с первого раза?

Кэмерон пристально смотрит на нее.

– У меня никогда толком и не было мамы.

Краска сходит с лица Товы.

– Она была… в общем, у нее были проблемы. С веществами. Я не видел ее с тех пор, как мне исполнилось девять.

– О боже. Мне так жаль, Кэмерон.

– Все нормально, – бормочет он, вытягивая мешок и злясь, что это действительно заняло у него всего пару лишних секунд. Когда он поднимает глаза, Това яростно вытирает несуществующее пятно на стекле, не желая встречаться с ним взглядом.

– Правда, все нормально, – настаивает Кэмерон. – Откуда вам было знать?

– Вовсе не нормально. Мне следует быть осторожнее с тем, что я говорю.

– Нет, не стоило мне так на вас набрасываться из-за этого. Я просто устал. – Кэмерон шумно выдыхает. – Терри попросил сегодня нарезать побольше трески для акул, а Маккензи нет, она заболела, так что я еще и ее заменял, а телефон все звонил и звонил, и… в общем, это был долгий день.

– Ты очень усердно работаешь.

– Ну, наверное. – Ее слова постепенно вливаются в него, согревая, как горячий куриный бульон в холодный день. Наверное, это самый приятный комплимент, который ему когда-либо делали.

– Точно. – Това улыбается ему, одобрительно кивает и возвращается к протиранию стекла.

– По правде говоря, у меня не было мамы, но была тетя Джин, – осторожно начинает он. Берет швабру и принимается елозить ею вдоль плинтуса. – Именно она вырастила меня после того, как мама ушла.

Това поднимает глаза:

– Расскажи о ней.

– Она одна из самых замечательных женщин на планете, но вам она может не понравиться.

– С какой стати она должна мне не нравиться?

На лице Кэмерона появляется заговорщическая ухмылка.

– Я уверен, что она и понятия не имеет, как правильно вставлять мешки в мусорные корзины.

Смех Товы эхом разносится по пустому коридору.

1349-й день в неволе

Они этого не видят.

Несколько недель они работали вместе. Как они могут не видеть?

Я неоднократно изучал свою Коллекцию, размышляя, не может ли какой-нибудь из этих предметов указать им правильное направление. Все тщетно. А моя Коллекция теперь в беспорядке. Все перевернуто, разбросано и вываливается из моего убежища. Это опасно. Если я не приму меры, при следующей чистке аквариума мою Коллекцию обнаружат. Правда, я боюсь, что во время следующей чистки меня уже не будет в живых.

Но я должен держаться ради них. Я не могу допустить, чтобы эта история кончилась ничем. Но я подозреваю, что именно так и случится, если я не вмешаюсь.

Срок беременности у человека составляет примерно двести восемьдесят дней. Зачатие, должно быть, состоялось незадолго до той ночи, когда произошел несчастный случай. Но обычно мать понимает, что вынашивает эмбрион, только спустя несколько недель. А в тех случаях, когда производство потомства не планировалось, даже спустя несколько месяцев. За время моего заключения, наблюдая за постоянными посетителями, которые приходят и уходят, я видел, как этот сценарий повторялся бесчисленное количество раз.

Если Това узнает дату его рождения. Его фамилию. Будет ли этого достаточно? Я должен попытаться.

Почему мне так важно, чтобы она узнала? Я и сам не совсем понимаю. Но мой собственный конец приближается вместе с концом ее пребывания здесь. Если они не выяснят все в ближайшее время, в их знаниях друг о друге так и останется пробел. Дыра.

Как правило, дыры мне нравятся. Дыра в верхней части моего аквариума дарит мне свободу.

Но дыра в ее сердце мне не нравится. У нее оно только одно, а не три, как у меня.

Сердце Товы.

Я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь ей заполнить пустоту в нем.

Некоторые деревья

Башня из кухонных полотенец грозит рухнуть, когда Това добавляет сверху еще одно. Подобными стопками заставлен весь пол на чердаке. Гладкие балки под высоким, как в соборе, потолком, купаются в послеполуденном свете, льющемся через большое панорамное окно. Сама Това, впрочем, совсем не лучится радостью. Она терпеть не может груды вещей повсюду.

А вот Уилл славился своей любовью сваливать все в кучу. Квитанции, старые почтовые объявления, журналы, которые он уже дважды прочитал, клочки бумаги, на которых он накалякал какую-нибудь заметку, которую даже сам не мог расшифровать. По мнению Уилла, все это нужно было хранить. Когда Това ворчала на него из-за беспорядка, он просто собирал свой хлам в стопку, выравнивал углы и пристраивал стопку на край какой-нибудь столешницы или комода с удовлетворенным хмыканьем. Видишь? Красиво и опрятно.

Това ждала, пока он задремлет в глубоком кресле, а потом со вздохом отправляла все в надлежащее место, которым иногда бывал шкафчик для документов, но чаще мусорное ведро. Когда из-за рака Уилла бумаг накопилось столько, что маленький шкафчик их уже не вмещал, Това купила еще один, увеличив пространство для хранения документов, чтобы каждый листочек от страховой компании, каждый счет за медицинские услуги имел собственное место. Пускай забота о муже, чье тело все больше поражал рак, на время заняла всю ее жизнь, но она не потерпела бы, чтобы бумаги заняли все поверхности у нее на кухне.

– Просто катастрофа, да? – Това задает этот вопрос Коту, который поднимается по лестнице на чердак. Несколько секунд спустя появляется серый хвост, возникает за коробкой, как вопросительный знак. Кот с невероятной грацией, изгибая стройное тело, петляет между стопками и добирается до солнечного пятна рядом с Товой, не потревожив ни пылинки. Он бросает на нее скучающий взгляд, ложится на бок и закрывает желтые глаза.

Това улыбается, и ее раздражение слегка подтаивает.

– Я смотрю, ты притопал сюда только для того, чтобы вздремнуть на работе, да? – Она гладит Кота, и его бок начинает подрагивать от мурлыканья.

Комната поделена на три зоны. Во всяком случае, это уже хоть что-то. Уже система. Завтра приедут Дженис с сыном Тимоти, который возьмет с собой пару друзей, и Барб. Они вызвались помочь ей с сортировкой и вывозом вещей. Това пообещала заказать на всех пиццу, хотя брать доставку, когда в морозилке полным-полно запеканок, кажется расточительством. Но ей действительно нужна помощь, и лучше пусть эта помощь исходит от людей, которых она знает, чем если бы ее семейными реликвиями распоряжался неизвестно кто. Кроме того, Барб и Дженис постоянно звонили, предлагая свою помощь. Придется им уступить.

Первая зона намного меньше, чем две другие, и предназначена для вещей, которые Това возьмет с собой в “Чартер-Виллидж”: пара старых игрушечных машинок Эрика, несколько фотографий и то, что осталось от фарфорового чайного сервиза ее матери; Това мечтает, как будет время от времени пить кофе из тонких чашек. Очень жаль, что все это не использовалось годами. Десятилетиями.

Кусочек салфетки, в который было завернуто блюдце, она скатывает в шарик и бросает в ближайшую к двери зону – в мусор. Сюда же отправляется большое количество фотографий и других памятных вещей. Хотя кажется странным выбрасывать то, что так тщательно берегли, куда еще все это девать? Дженис предлагала отвезти на склад, но зачем? Больше не осталось никого, кому это было бы нужно.

Самая большая куча – это вещи, которые пойдут на благотворительность. На следующей неделе должен приехать грузовик из местного секонд-хенда. Большинство игрушек Эрика лежат в этой куче – возможно, с ними будут играть чьи-нибудь внуки. Рядом со старыми игрушками стоит столовый сервиз из костяного фарфора, принадлежавший ее матери. Он пережил путешествие через океан, так что должен пережить и поездку в секонд-хенд в центре города, а вот купит ли его кто-нибудь, когда он туда приедет, – это другой вопрос. Сначала она пыталась отдать его Дженис, но Дженис сказала, что у нее нет места. Барб тоже негде все это хранить, у нее свои слоны. Това подумывала о том, чтобы предложить его Маккензи, девушке, которая работает в кассе океанариума, или даже молодой женщине, которая держит магазин товаров для водного спорта рядом с офисом Джессики Снелл. Но молодым женщинам больше не нужен костяной фарфор. Им не нужны старые шведские вещи. У них своя посуда – вероятно, из “Икеа”. Новые шведские вещи.

В зону для секонд-хенда отправились и пять деревянных далекарлийских лошадок, прямоногих фигурок, искусно расписанных желтым, синим и красным. Шестая, которую сломал Эрик, пропала много лет назад. Това всегда думала, что, возможно, как-нибудь найдет ее и починит, но что толку от этого сейчас? Она берет одну из лошадок и разглядывает ее. Если она заберет их с собой, вся коллекция так и останется в “Чартер-Виллидж”, чтобы потом ее выбросил кто-нибудь другой. Даже большезубый адвокат и его частный детектив не смогут найти того, кому они были бы нужны.

И тем не менее далекарлийские лошадки переходят из одной кучи в другую. Они поедут с ней в дом престарелых.

Теперь очередь стопки пожелтевших наволочек; розы по краям ее мать вышивала вручную. От простыней пахнет плесенью, когда Това бросает их на ближайшую гору белья, – конечно, их надо будет постирать, перед тем как отдавать.

Все эти вещи хранились для того, чтобы она когда-нибудь передала их своим детям; это реликвии, которые должны были передвигаться по ветвям генеалогического древа. Но генеалогическое древо давным-давно перестало расти, его крона поредела и истончилась, из старого гниющего ствола не выросло ни единого живого побега. Некоторые деревья предназначены не для того, чтобы выпускать новые нежные ветви, а для того, чтобы стоически доживать свой век и тихо гнить.

Она разворачивает следующий предмет, который отправится в секонд-хенд, – льняной фартук, прочная ткань вся в заломах. Его надевала ее мать, когда занималась выпечкой. Това подносит фартук к лицу, он пахнет кислым, как испорченная мука. Складывая истрепавшиеся завязки, она пытается отогнать мысль, которая не дает ей покоя весь день. У него была девушка.

Если бы Эрик не погиб той ночью, девушка могла бы стать ее невесткой. Сама Това, возможно, носила бы этот фартук, показывая жене сына, как печь его любимое сдобное печенье, а потом передала фартук ей, когда пришло бы время.

Пора прекращать эти абсурдные размышления. Кем бы эта девушка ни была, Эрик не любил ее настолько, чтобы хоть раз о ней упомянуть.

Эта мысль, как обычно, причиняет боль.

Послеобеденный сон Кота заканчивается, когда в окно врезается слепень, соблазняя его на настоящую, хотя и совершенно бессмысленную погоню. Това наблюдает, как серый охотник прыгает на окно, стуча лапами по стеклу, а слепень спокойно вьется снаружи.

– Я тебя понимаю, – говорит она, сочувственно кивая.

Знать, что что-то существует и все же постоянно от тебя ускользает, – это действительно пытка. С недовольным мяуканьем Кот уходит, петляя по лабиринту стопок, и исчезает на лестнице.

Това смотрит на наручные часы: почти пять.

– Кажется, пора подумать об ужине, – бормочет она, ни к кому не обращаясь, поднимается с низенького стула, отчего сразу начинают ныть суставы, и пробирается через разбросанные повсюду вещи. Это на нее не похоже – оставлять работу недоделанной. В ней просыпается дух бунтарства, и она поворачивается спиной к неразобранным кучам и, стараясь не особо наступать на все еще побаливающую ногу, спускается по лестнице.

В планах на ужин… опять сэндвич с яичным салатом. Всю неделю она не ела ничего, кроме яичного салата. (В рекламной брошюре на прошлой неделе был скидочный купон: купи дюжину, вторая бесплатно.) Но сегодня вечером она не может заставить себя съесть еще один сухой сэндвич.

Да, в последнее время она ходит за покупками по утрам. Не потому что избегает Итана и его приглашения на кофе. Конечно, нет. Това снова смотрит на часы: она уверена, что сейчас его смена. Она проводит рукой по лицу, которое кажется таким же дряхлым, как старые вещи на чердаке, как будто пыль осела в каждой складке и морщинке. Дружеская беседа с Итаном сейчас была бы очень кстати.

– Я в магазин, – сообщает она Коту, который теперь сидит на подлокотнике дивана и, без сомнения, оставит после себя клоки серой шерсти, а Тове придется их потом счищать щеткой для ворса. Ну что ж. Диван, конечно, не поедет с ней в “Чартер-Виллидж”, он слишком велик. Да и в любом случае, бывают вещи и похуже кошачьей шерсти.

На Соуэлл-Бэй опустилось густое марево, и несколько скучающих подростков, вялых и ленивых от палящего солнца, расположились на обочине перед магазином, раскинув руки и ноги и напоминая Тове долговязых насекомых. Она досадливо цокает языком, переступая через вытянутую ногу одного из парней по пути к входной двери.

Дверь позвякивает, Итан Мак поднимает взгляд от кассы и с широкой улыбкой восклицает:

– День добрый, Това!

От ледяного кондиционированного воздуха руки Товы покрываются мурашками. Надо было взять с собой свитер.

– Добрый день, Итан.

Внезапно осознав, что не находит других слов, она спешит в отдел овощей и фруктов. Там температура еще ниже. Она набирает полный пакет блестящих черешен “рейнир” и кладет его в корзину, потом, поколебавшись, набирает еще один пакет. Сезон черешни такой короткий, а ягоды и правда выглядят очень заманчиво.

– Ого, три бакса за фунт! Просто даром.

Това поворачивается и видит какую-то знакомую женщину, которая надкусывает черешню. Она не сразу понимает, что это Сэнди с обеда Мэри Энн. Подруга Адама Райта. Не существующего в телефонном справочнике Адама Райта.

– Ой, миссис Салливан, верно? – Сэнди вытирает с губ сок тыльной стороной ладони, потом застенчиво улыбается. – Приятно видеть вас снова. Кажется, вы поймали меня на месте преступления.

– Не бойтесь. Я не скажу хозяину, – говорит Това с легкой улыбкой. – Рада видеть вас, Сэнди. Я надеюсь, что вы с Адамом уже тут обживаетесь.

Ее терзает чувство вины, когда она вспоминает, как проезжала через их новый район, надеясь, что случайно застанет кого-нибудь из них за вытаскиванием писем из почтового ящика или стрижкой газона. Люди имеют право на частную жизнь. Она как никто другой должна это понимать. И даже если бы ей удалось поймать их, с чего она взяла, что Адам помнит о предполагаемой подруге Эрика больше, чем рассказал на обеде? В конце концов, та ночь была тридцать лет назад.

И все же Това не может выбросить его слова из головы. Она снова ежится.

Сэнди берет из ящика еще одну черешню и отрывает плодоножку.

– Спасибо, да, я уже начинаю чувствовать себя как дома. Здесь так красиво. Здорово жить вдали от шума и суеты большого города. – Раскусив черешню пополам, чтобы вынуть косточку, она издает гортанное “м-м-м” и целует кончики пальцев. – Серьезно, вы должны попробовать. Они изумительные.

– Эй, вы там! Бесплатно на пробу не даем! – В овощной отдел врывается Итан, потрясая толстым пальцем. Лицо Сэнди становится белым как мел, но Това улыбается и качает головой. Глаза Итана искрятся.

Он легонько толкает бедняжку Сэнди в плечо:

– Да я ж просто подтруниваю над вами. Никто и не узнает, если вы угоститесь парой штучек. Шикарный сезон для черешни в этом году, а?

Сэнди издает нервный смешок.

– Фух. Я думала, меня вот-вот выгонят из единственного в городе продуктового.

– Да нет, конечно. Мы здесь очень гостеприимные, правда же, Това?

Това склоняет голову набок.

– Еще бы.

Итан хихикает и засовывает большие пальцы за лямки фартука.

– Ну, дамы, я вас оставлю снимать пробу и делать покупки. Крикните, как будете готовы расплатиться.

Он весело кивает, поворачивается и, тяжело переваливаясь, подходит к соседней витрине с горой мускусных дынь и принимается их поправлять.

– А в этом городе те еще персонажи, да? – задумчиво бормочет Сэнди, наблюдая за ним. – Адам всегда пытался описать Соуэлл-Бэй и его… ну, уникальность. Но должна признаться, я не понимала этого, пока сама сюда не приехала.

– Это да. – Това смотрит на плитку под ногами. Вероятно, ее тоже включили в список городских персонажей.

– Знаете, я никогда не думала, что буду жить в маленьком городке. Все такие дружелюбные, но в то же время такие… даже не знаю. Лезут не в свое дело.

– Мы предпочитаем говорить, что заботимся друг о друге.

Натянутый, тонкий смешок срывается с накрашенных коралловой помадой губ Сэнди, когда она кладет пакет с черешнями на весы.

– Адам уверяет, что я к этому привыкну.

– Я уверена, что Адам прав. – Това заставляет себя улыбнуться. О чем болтают люди в “Чартер-Виллидж”? Будет ли она “тем еще персонажем” и там тоже? Может, она встретит кого-нибудь, кто был дружен с Ларсом. Хорошо это или плохо?

– Кстати, об Адаме. – Сэнди подается к ней и переступает с ноги на ногу в своих украшенных стразами босоножках, как будто находиться в отделе овощей и фруктов единственного в городе продуктового магазина ей внезапно расхотелось. – Я должна извиниться за его поведение в ресторане. Напиться в полдень! Но у него был такой стресс из-за переезда, и на работе, и…

Това прерывает ее:

– Все в порядке, дорогая.

Она говорит серьезно.

– Хорошо. – У Сэнди по-прежнему ужасно смущенный вид. – Но есть еще кое-что. По поводу того… разговора.

Това ждет продолжения, с тревогой чувствуя, что ее сердце учащенно бьется.

– Он вспомнил ее имя. Я имею в виду, имя девушки, с которой встречался ваш сын.

Горы черешен сливаются в бурлящее розово-красное море. Това опирается на весы для продуктов, борясь с этим внезапным головокружением, в мозгу теперь бешено вращаются слова имя девушки.

– Миссис Салливан? С вами все хорошо?

– Вполне, – слышит Това свой хриплый голос.

– Ладно. – Сэнди колеблется и продолжает неуверенно: – Адам считал, что я не должна ничего говорить, но я просто подумала, что если бы я была на вашем месте… Я имею в виду, если бы я потеряла ребенка и была бы какая-то информация, которую я не знала, даже что-то незначительное…

Вы бы хотели знать. Това плотно смыкает веки, пытаясь замедлить головокружение.

– Короче, ее звали Дафна – по крайней мере, так сказал Адам. Он не смог вспомнить ее фамилию, но сказал, что она училась с ним в одной школе.

– Дафна, – повторяет Това. Имя вязкое и комковатое на языке, как старая жвачка.

Повисает долгая пауза. Наконец Сэнди бормочет:

– Ну, теперь вы знаете.

Она берет свою продуктовую корзину. Това смотрит на нее, и в ее слегка припухших глазах стоят слезы.

– Спасибо, Сэнди.

Неловко кивнув и быстро коснувшись руки Товы, Сэнди направляется к кассе. Краем глаза Това замечает, что Итан пристально смотрит на нее.

Он подходит к ней, все еще держа по дыне в каждой руке.

– Что это Сэнди Хьюитт только что тебе сказала?

Това хмурится, внезапно чувствуя себя бутоном розы под холодным темным небом. Лепестки плотно сжаты.

– Так, ничего.

– Она назвала имя.

– Это давняя ерунда.

– Она сказала “Дафна”, так же?

Това поднимает свои пакеты с черешней.

– Пожалуй, я готова расплатиться. Не мог бы ты отнести это на кассу и пробить?

* * *

Сегодня ужина не будет.

Два фунта собранной в разгар сезона черешни “рейнир” вместе с наспех добавленными в пакет другими продуктами лежат на кухонной стойке. Рядом валяется сумочка, которую Това небрежно бросила, вместо того чтобы повесить на место на крючке у двери.

На чердаке Това роется в грудах белья и фарфора, почти не замечая беспорядка. На последней полке у окна, в нижнем ряду, лежит книга – “Выпускной альбом средней школы Соуэлл-Бэй, 1989 год”.

Тридцать лет назад она внимательно изучила эту книгу, надеясь найти что-то. Хоть что-нибудь. И было бы нечестно умолчать о том, что за прошедшие годы она или Уилл время от времени заглядывали в альбом всякий раз, когда какой-нибудь весенний ручеек ностальгии пробивался сквозь каменную дамбу. Она помнит каждую фотографию Эрика, какие только есть в этом альбоме.

Но на этот раз Това ищет не Эрика.

Губы немеют, во рту пересыхает, когда она долистывает до указателя имен. Шрифт такой крошечный, что нужны очки; неловкими пальцами она находит их в нагрудном кармане блузки и поспешно надевает. Она судорожно глотает воздух, прочитав имя, и оно застревает у нее в груди, когда она проводит пальцем по столбцам текста, впитывая каждое слово, пока, наконец, не доходит до конца алфавита – и тогда прерывисто выдыхает. Такое имя только одно.

Кассмор, Дафна Э.

Страницы 14, 63 и 148.

Замятие бумаги

– Прекрати так на меня смотреть.

По-прежнему свирепо глядя на Кэмерона, осьминог просовывает кончик щупальца в крошечную щель над фильтром помпы в задней части аквариума. Угрожает.

– Я знаю, ты меня слышишь. – Кэмерон устало потирает лоб. Что он вообще несет? Осьминоги не понимают английский. И любой другой язык тоже. Так ведь? – Проголодался, приятель? Где же ты был раньше, когда я таскал по всему океанариуму ведро макрели? Или есть макрель ниже твоего достоинства?

Существо смотрит с притворной застенчивостью – сама невинность. Кончик его щупальца тихонько проскальзывает в щель.

– Ну уж нет. Сегодня никаких выходок.

Швабра с грохотом падает на пол кругового коридора, и Кэмерон бросается ко входу в насосную. Надо что-то сделать с этим дурацким аквариумом, чтобы тот не открывался, и плевать ему на все рассказы Товы о потребности этого чудища в свободе. Все равно ее тут нет. Что странно. Он бы никогда не подумал, что она из тех, кто исчезает, не сказав ни слова, но чем дальше, тем яснее становится, что она уже не появится.

Может быть, именно поэтому у кракена такой разъяренный вид.

– Сиди на месте, – командует Кэмерон, обматывая найденный на столе кусок бечевки вокруг помпы и привязывая его к опорному столбу рядом с аквариумом. Осьминог дрейфует к помпе, изучает творчество Кэмерона. Потом долго и пристально смотрит на Кэмерона испепеляющим взглядом, прежде чем нырнуть в свое убежище, оставляя за собой шлейф пузырьков.

– И тебе спокойной ночи, – бормочет Кэмерон. Его мучит едва ощутимое чувство вины, но он поступил правильно. Мысль о том, чтобы иметь дело с бродячим осьминогом без Товы, которая помогла бы в случае чего, честно говоря, ужасает. Должно быть, поэтому он аж подпрыгивает на месте, когда что-то звенит.

Это его новый телефон. Он еще не до конца привык к звукам, которые тот издает. Он не смог раскошелиться на суперсовременную модель, но и эта вполне достойная. По крайней мере, заряда хватает больше чем на десять минут.

Может, это снова Эйвери? При одной мысли об этом учащается пульс. Они весь день обменивались игривыми сообщениями. Но когда он проверяет, сообщение оказывается не от Эйвери. Оно от Элизабет: “Позвони мне”.

Ребенок. Когда она должна была родить? Кажется, Кэмерон приехал в Соуэлл-Бэй только вчера, но прошло почти два месяца. Положив телефон на тележку, он вставляет наушники и перезванивает ей.

– Привет, – немедленно отвечает Элизабет.

– Подлизабет? Ты как? – Кэмерон чувствует, что сердце у него все еще колотится. Много чего может пойти не так, когда ждешь ребенка. Но она тихо посмеивается над его испуганным тоном, и это, вероятно, означает, что она не истекает кровью на больничной койке.

– Я нормально, Кэмеврун. Ну, по большей части. Врач прописал мне постельный режим.

– Постельный режим?

– Да, у меня были схватки. А они хотят, чтобы пришелец доходил до готовности еще несколько недель.

– Ой. Ну, нам же не нужен полусырой пришелец.

– Так что теперь я прикована к кровати.

– Хочешь сказать, что весь день валяешься без дела в буквальном смысле? Звучит потрясающе. – Кэмерон отжимает швабру.

– Это ужасно! Мне так скучно.

– Зато Брэд с тобой все время носится, наверное?

– Он пытался приготовить мне жареный сэндвич с сыром. Пришлось вызывать пожарных.

Элизабет в его наушниках смеется, и ее смех кажется таким близким. В животе Кэмерона внезапно поселяется ужасное чувство пустоты.

– Короче, – продолжает Элизабет, – на днях я смотрела какую-то передачу на канале про путешествия. Потому что именно так я теперь провожу время. Клянусь, я смотрю всякую бессмысленную чушь по четырнадцать часов в день.

– Все равно звучит круто, – говорит Кэмерон и наклоняется, чтобы поднять с пола обертку от конфеты.

– Это отстойно. Но неважно. Там показывали Саймона Бринкса. У него брали интервью о трендах в сфере продаж загородных домов или что-то такое, скукотень, в общем. Я и не особо смотрела, пока не услышала это имя. Сразу подумала о тебе. Решила, что позвоню и узнаю, как дела.

– К сожалению, на фронте Саймона Бринкса особого прогресса нет. – Кэмерон рассказывает ей, что пока все глухо.

– Тебе хотя бы там нравится? – Вопрос несколько раз прерывается пугающими постанываниями. – Извини, спина просто отваливается. Мне пришлось лечь поудобнее. Представь себе выброшенного на берег кита, который пытается перевернуться.

– Да уж, Подлизабет. Вот это зрелище. – Он смеется. – Но да, я думаю, мне тут нравится. – Он делает паузу. – Я встретил девушку.

Элизабет взвизгивает, и следующий участок пола моется быстро, потому что Кэмерон рассказывает ей отцензурированную версию развития своих отношений с Эйвери.

К тому времени, как они заканчивают разговор, он уже прошел полный круг и снова вернулся к аквариуму осьминога. Гигант тусуется в нижнем углу, наблюдая за Кэмероном и легонько колыша щупальцами в воде.

– Хороший мальчик. Хороший осьминог, – бормочет он.

Из вестибюля доносится позвякивание ключей.

Това? Он сам удивляется, насколько это его радует.

Но шаги слишком тяжелые, и походка слишком быстрая. Через минуту из-за поворота появляется Терри. Кэмерон пытается скрыть свое разочарование.

– Привет, парень. – Босс широко улыбается. – Все хорошо?

– Да, все отлично. – Кэмерон вздергивает подбородок, пытаясь изобразить профессионализм. Хорошо, что его не застукали за разговором с Элизабет.

– Прекрасно. Я просто заскочил проверить, как ты тут работаешь.

Глаза Кэмерона округляются.

– Шучу! Я забыл кое-что у себя в кабинете. – Терри хихикает.

– Классная шутка, сэр.

– Продолжай в том же духе, парень. Я пройду с другой стороны, чтобы не испачкать чистый пол. – Он уже почти скрывается за поворотом, когда вдруг останавливается и поворачивает назад: – Да, Кэмерон. Я как раз собирался проверить те документы. Ты успел их заполнить?

– М-м, пока нет. – Терри уже давно периодически пинает его, чтоб он заполнил какой-то бланк для обслуживающего персонала.

Терри скрещивает руки на груди:

– Прошло два месяца.

– Я знаю. Простите.

– Займись ими как можно быстрее, – говорит Терри. – Я знаю, что это нудятина, но я и так уже долго закрывал на это глаза. Правила есть правила.

– Сделаю сегодня.

– Мне нужна еще и копия твоих водительских прав.

Кэмерон похлопывает себя по заднему карману. Бумажник на месте.

– Ага, хорошо.

– Отлично, – говорит Терри. – Оставь их сегодня на моем столе перед уходом, договорились?

– Будет сделано, сэр.

* * *

Возня с бумагами не сильная сторона Кэмерона. Сидя за столом в вестибюле океанариума и держа ручку над помятым бланком, залитым голубым светом аквариумов, Кэмерон невольно вспоминает историю с Мерсед-Вэлли.

Технический колледж Мерсед-Вэлли, может, и не входит в Лигу плюща, но когда-то Кэмерон туда поступил. Ему даже предложили полную стипендию. Все, что от него требовалось, – это заполнить кое-какие документы, и дело было бы сделано. Халявные деньги за подписание пары бланков.

Кэмерон просмотрел каталог курсов и выбрал себе несколько. Особенно ему хотелось заняться философией. Но бланки на получение стипендии так и лежали стопкой на его журнальном столике, собирая жирные пятна от бортиков пиццы и потные круги от пивных банок.

Тетя Джин была в ярости. Обвинила его в том, что он загубил свое будущее. Все, что ему нужно было сделать, – заполнить чертовы бланки! Это заняло бы двадцать минут. Да что с тобой не так? – спросила она.

Хороший вопрос.

Десять минут спустя он кладет бланк на стол Терри и тут вспоминает, что должен был сделать еще и копию водительских прав. Пыльный ксерокс в углу кабинета Терри оживает с гудками и попискиваниями, и это похоже на взлет космического корабля. Пока аппарат включается, Кэмерон берет мятную конфету из маленькой баночки на столе Терри.

Когда все наконец готово, он пристраивает свою карточку на стекло и нажимает большую зеленую кнопку. Ксерокс начинает копирование, но через несколько мгновений выдает серию сигналов тревоги.

“Замятие бумаги в лотке С”, – читает Кэмерон на крошечном экране. Он садится на корточки и внимательно изучает лотки для бумаг. Их только два: A и B.

Это же невозможно.

Он открывает все крышки, лотки и дверцы, какие только может найти, но нигде нет ни лотка С, ни каких-либо признаков замятой бумаги. Он снова нажимает на зеленую кнопку, однако на экране просто мигает то же самое сообщение. Он выключает копировальный аппарат, снова включает, и так три раза. Тот упрямо твердит, что в несуществующем лотке что-то застряло.

– Что за идиоты это придумывали, – бормочет Кэмерон, вытаскивая свои водительские права и выключая ксерокс окончательно.

Пожав плечами, он бросает права поверх бланков на столе Терри. Заберет завтра вечером.

1352-й день в неволе

Да, мне и правда нравится держать молодого человека в напряжении. Поверьте, я это не со зла. Совсем наоборот. Некоторым людям для их же собственного блага нужно, чтобы им подбрасывали задачи потруднее. Я это прекрасно знаю по себе. Мой мозг – мощное устройство, но обстоятельства не дают ему работать в полную силу, и новый уборщик во многом такой же.

Конечно, я хочу, чтобы у его истории был счастливый конец. И у истории Товы тоже. Это, можно сказать, мое предсмертное желание.

В общем, перейдем к теме сегодняшнего вечера – к бюрократии. Люди и бумаги. Такое расточительство. Если бы их способности к запоминанию не были столь ограничены, возможно, им не понадобилось бы вести так много записей.

Но сегодня вечером я должен быть благодарен бумажной волоките.

Веревка на аквариуме не стала для меня препятствием. Когда пришло время, после того как новый сотрудник закончил уборку и ушел, я ослабил узел и открутил помпу точно так же, как я всегда это делаю. Должна ли меня оскорбить такая недооценка моих способностей?

Дорога к офису Терри была полна соблазнов, но с возрастом Последствия проявляются все быстрее, поэтому я отказался от всех лакомых моллюсков, попадавшихся на пути. Гуидаки этим вечером выглядели особенно аппетитными. Люди смеются над их внешним видом, однако текстура у них приятно упругая.

Но сегодня никаких гуидаков. У меня были более важные планы. И, честно говоря, в последнее время у меня почти нет аппетита.

Поднявшись по краю стола Терри, я нашел главную цель моей миссии.

Водительские права. Точно такие же, как в моей Коллекции. В них указаны полное имя человека и дата его рождения.

Секунды шли, Последствия надвигались, и я понес тонкую пластиковую карточку по коридору. К тому времени, когда я добрался до места назначения, я уже начинал чувствовать слабость. С усилием я засунул карточку под хвост статуи морского льва.

Путешествие обратно было, мягко говоря, долгим и трудным. Не раз, таща свое тяжелое тело по коридору, я задумывался о том, что могу погибнуть. Прямо здесь и сейчас. Никогда больше не отведать морского гребешка. Никогда не почувствовать, как мои щупальца присасываются к прохладному стеклу, не ощупать ее человеческое запястье, не потрогать сокровища из моей Коллекции. Если бы я умер раньше времени, стоила бы того эта вылазка?

Несомненно.

Това сегодня не пришла. Она может не прийти и завтра, но в конце концов она придет. Я уверен, что она не уйдет, не попрощавшись.

Она не сможет удержаться, чтобы не пройтись тряпкой для пыли под хвостом морского льва. Она никогда не может удержаться. Она же знает, что, кроме нее, никто этого не делает.

А когда она начнет протирать пыль, то увидит, что я оставил там для нее. И тогда она все поймет.

Фальшивый чек

Итан наливает односолодовый “Лафройг” в стакан с двумя кубиками льда, а потом устраивается на своем маленьком бугристом диванчике. В гостиную пробирается вечер, в выходящем на дорогу окне неторопливо гаснет дневной свет – так же медленно, как исчезает виски из стакана.

Кассмор.

Эта фамилия засела у него в голове с тех пор, как Кэмерон впервые представился. Он знает ее, но откуда? Только когда он сегодня утром чистил зубы, в голове ни с того ни с сего всплыло воспоминание.

Фальшивый чек.

Такое случалось довольно часто в те дни, когда продукты еще было принято оплачивать чеками. Ты выписываешь чек, а на счете не хватает денег – попадаешь в черный список. Кажется, это было где-то в девяностых.

Итан помнит эти старые-старые, измятые листочки, которые были прикреплены кнопками к прилавку под кассовым аппаратом, когда он покупал “Шоп-Уэй”. Фальшивые чеки от клиентов. В знак предостережения. Некоторые из них висели там в течение многих лет, как, например, этот. Имя Дафны Кассмор было напечатано в углу, над графой для адреса. Чек был на какую-то ничтожную сумму. Шесть с небольшим долларов.

Итан сразу же снял эти чеки. Он не стал бы так управлять магазином. Но имена он запомнил.

Увидеть связь между Дафной и Кэмероном было довольно просто. Несколько кликов на сайте для исследования родословных, где он купил премиум-подписку несколько месяцев назад, привели его от Дафны Кассмор (которая позже вышла замуж и стала Дафной Скотт) к ее сестре, некоей Джин Бейкер, шестидесяти одного года, из Модесто, Калифорния. Активность мисс Бейкер в интернете, по-видимому, во многом объясняется тем, что она состоит в нескольких сообществах для любителей добывать и сбывать старые вещи. Итан знает таких людей – они превращают в хобби покупку и продажу всякого барахла. А Кэмерон жаловался на тетину склонность к патологическому накопительству. Все сходится.

Итан допивает остатки скотча из стакана. Он рад, что больше никто не выписывает чеки. Видеть, как так называемых жуликов выставляют на всеобщее обозрение, как их позор становится достоянием общественности… это жестоко. А фальшивый чек Дафны Кассмор всегда вызывал у него особенную жалость к тому, кто его выписал. Чтобы тебя распинали из-за такой ничтожной суммы? Какой жалкий продуктовый трофей стоимостью в шесть долларов заставил ее так низко пасть в глазах всего магазина?

Падать вряд ли пришлось очень долго.

Во всяком случае, судя по отрывочным рассказам Кэмерона о своей маме, так оно и есть. Парнишка говорит о ней мало, но Итан услышал достаточно, чтобы сделать вывод: здесь замешаны наркотики. Может ли он винить Кэмерона? Она его бросила.

В гостиной уже совсем темно, и Итан чуть не спотыкается о брошенные на полу кроссовки, когда идет на кухню, чтобы налить себе еще “Лафройга”. В глубине души он чувствует, что должен посвятить Кэмерона в городские сплетни, потому что теперь, когда Сэнди Хьюитт открыла рот посреди “Шоп-Уэй”, они все равно будут распространяться. Рано или поздно парень все узнает сам, до него дойдет слух, что его мать могла что-то знать об исчезновении мальчика-подростка тридцать лет назад. Могла знать и никому ничего не сказала. Может ли это еще сильнее запятнать ее образ в голове Кэмерона? Но ведь все это, конечно, произошло за много лет до его рождения.

Или нет?

Сколько Кэмерону лет? Итан не может припомнить, говорил ли тот когда-нибудь о своем возрасте, но ему же не больше двадцати пяти, да?

И потом, остается еще вопрос с Товой.

Насколько хорошо можно узнать человека, много лет складывая его покупки в пакеты? Достаточно хорошо, чтобы не сомневаться, что сейчас она ищет информацию о Дафне Кассмор. И не остановится, пока не найдет эту женщину, которая, по ее мнению, может рассказать ей то, что рассказать нельзя. Итан убежден, что Това никогда не верила в официальную версию смерти Эрика.

И что тогда произойдет?

Он должен сказать ей, что Кэмерон – сын Дафны Кассмор. Она должна услышать это от друга. Они с пареньком близко сошлись. Как ему удалось пробить панцирь Товы, для Итана остается загадкой; сам он пытается сделать это вот уже почти год. Но если мать Кэмерона потенциально причастна к тому, что случилось с Эриком, о чем Това будет думать всякий раз, когда посмотрит на Кэмерона?

Уже одиннадцатый час, но Това Салливан ложится поздно. Собравшись с мыслями, Итан берет телефон. Он пригласит ее на ужин.

Недостатки бесплатной еды

Кэмерон выбрасывает противный залежавшийся персик – почти целый, он от него только один раз откусил – в урну на самом краю пирса. Продукты с истекшим сроком годности, которые притаскивает домой Итан, – это, конечно, палка о двух концах. Но летом он сэкономил на еде просто уйму денег, а в придачу бесплатно парковал кемпер рядом с домом Итана. Он перед Итаном в большом долгу, как ни крути.

По небу над Пьюджет-Саунд рассыпаются звезды, и их отражения серебрятся в чернильной воде красивым узором огней, напоминая Кэмерону о темных веснушках у Эйвери на носу. Он отворачивается от воды и направляется обратно к кемперу, где заряжается его телефон. Не в первый раз он задумывается, каково было бы припарковаться здесь, на берегу, чтобы, проснувшись, увидеть за лобовым стеклом сплошную воду. Он собирался попробовать, но Итан говорит, что его приятель Майк – патрульный полицейский, который дежурит в ночную смену, – вызовет эвакуатор, и сделает это с большим удовольствием. Будет ему хоть какое-то занятие в скучные предрассветные часы. Может быть, когда-нибудь Кэмерон поселится здесь и у него будет дом с видом на залив. Все может быть, если только получится найти Саймона Бринкса.

Но это светлое будущее. А сегодня он поедет обратно и опять поставит машину на подъездной дорожке Итана, но сначала зайдет в свое банковское приложение – проверить, пришла ли последняя зарплата. Пришла. Как раз та часть денег, которой ему не хватало, чтобы полностью расплатиться с тетей Джин. Его охватывает радостное волнение, и он подтверждает перевод, добавляя к сумме небольшой бонус просто потому, что может себе это позволить. В комментарии он отправляет ей эмодзи-сердечко, но она, наверное, спит. Уже двенадцатый час.

Осталась пара сотен баксов. Тратить их нельзя. Никак нельзя. Но он открывает хорошо знакомый сайт, где продается музыка инди-групп. Раньше там были выложены и треки “Мотыльковой колбасы”, однако сайт нужен ему не за этим. Любопытства ради он забивает в поиск собственное имя, но результатов нет. Неудивительно. Брэд, наверное, попросил удалить их композиции. Ну что ж. Кэмерон продолжает поиск, пока не находит две малоизвестные группы, специализирующиеся на музыкальных импровизациях, – насколько он знает, очень даже неплохие. “Дэд”, “Фиш”, все в таком духе – во вкусе Итана и в то же время что-то новенькое. Пусть Кэмерон Кассмор уставший от жизни неудачник, который живет в отвратном кемпере, но уж в хорошей музыке он разбирается. Он покупает цифровые альбомы обеих групп и вводит адрес электронной почты Итана.

Хоть так для начала.

* * *

Когда раздается звонок, за окнами кемпера еще чернота. Кэмерон шарит вокруг, нащупывая телефон. На экране высвечивается номер тети Джин, и у него сводит живот. В последний раз она звонила ему посреди ночи, когда лежала в больнице с разбитой головой и раздробленным бедром, а в ее палате сидели двое полицейских и просили дать показания по поводу драки на парковке у “Деллз”.

– Алло? – говорит он и замирает. В тот раз до больницы было двадцать минут езды. Сейчас он не хочет даже думать о том, сколько займет дорога.

– Все в порядке, Кэмми, – говорит она, явно уловив в его голосе тревогу.

– Тогда почему ты звонишь сейчас? – Он смотрит на время. – В час ночи?

– Я тебя разбудила?

– Ну да.

– Думала, ты будешь в баре или еще где-нибудь.

– Нет. Я уже десятый сон видел. Сегодня уработался до упаду.

– Извини. Я просто хотела сказать, что получила твой перевод. Ты послал слишком много денег. – Тетя Джин фальшиво присвистывает. Она что, пьяная? Рядом слышен приглушенный мужской голос, и Кэмерон думает, уж не Уолли ли Перкинс сейчас с ней.

Он садится, протирает глаза.

– Лишние деньги – это проценты.

Он не поясняет, что все рассчитал в уме, основываясь на текущей процентной ставке и на том, какой доход она могла бы получить от облигаций, если бы вложила деньги в них, – а она бы, конечно, никогда их туда не вложила, но какая разница?

– Мы никогда не говорили о процентах, – холодно отвечает она.

– Но я был тебе должен. – Он не прибавляет, что должен ей за все гораздо больше.

– Ничего ты мне не должен. (Язык у нее и правда заплетается. Явно виски.) Ты же знаешь, я никогда не ждала, что ты будешь возвращать мне эти деньги.

– Ну естественно, я собирался их вернуть. – Кэмерон делает паузу, сбрасывает одеяло. – На самом деле я подумал, что как только получу от Саймона Бринкса все, что мне причитается, эти деньги могли бы пойти на первый взнос.

– Первый взнос?..

– Я бы опять купил тебе жилье в городе. Вытащил бы тебя из этого парка мобильных домов.

– Так уж вышло, что мне тут нравится.

В разговор вклинивается раздраженный мужской голос. “Что происходит?” – “Уолли, ты знал, что мы, оказывается, живем на помойке?”

– Я никогда не говорил, что это помойка! – с жаром возражает Кэмерон.

– Прямо не говорил, да, – сухо отзывается тетя Джин. – Слушай, я рада, что у тебя внезапно столько денег, что ты можешь направо и налево покупать дома людям, которые в них не нуждаются. Почему бы тебе не оставить эти деньги себе и не устроить собственную жизнь?

– А я, по-твоему, что пытаюсь сделать? Не моя вина, что мне выпали такие хреновые карты.

– Нет, не твоя. Но как теперь сыграть эту партию, решаешь ты.

Раздается плеск и позвякивание кубиков льда, потом секундная пауза и все повторяется по новой. Два стакана.

Кэмерон распахивает заднюю дверцу кемпера, выбирается наружу и начинает расхаживать туда-сюда. Дорожка под босыми ногами еще теплая после жаркого летнего дня.

– Как могу, так и играю. А ты могла бы и сказать мне, что я родом из Соуэлл-Бэй.

Тетя Джин фыркает:

– И чем бы это тебе помогло?

– Я бы, может, нашел своего отца до того, как мне стукнуло, знаешь ли, тридцать.

– Этот человек не твой отец.

– Почему ты так уверена?

– Она была моей сестрой, Кэмми. – Голос тети Джин теперь звучит устало, почти подавленно. – Несмотря на все недостатки твоей матери, ее не назовешь полной дурой. Будь твой отец какой-нибудь крупной шишкой… или хоть сколько-нибудь полезным членом общества или, в конце концов, просто будь он жив… Не знаю, Кэмми. Я думаю, если бы это было так легко, она бы сделала все, чтобы он стал частью твоей жизни.

– Она сама сделала все, чтобы не быть частью моей жизни. – Кэмерон пинает сорняк в трещине на дорожке. – Похоже, отпускать людей ей дается без труда.

– Отпускать бывает труднее всего, – мягко возражает тетя Джин.

Лицо Кэмерона искажает невольная гримаса. Вроде бы то же самое сказала и Эйвери, когда они катались на досках под пирсом, но почему-то, стоило тете Джин все это произнести, и ему захотелось со всей силы пнуть бетонную дорожку.

– Слушай, мне пора на боковую, – говорит он. – Завтра утренняя смена.

Это неправда. Он выходит на работу только с полудня, но ответственный человек вполне мог бы выбрать такой предлог, чтобы закончить этот ночной разговор.

Тетя Джин на пару секунд прикрывает телефон ладонью, обмениваясь репликами с Уолли Перкинсом.

– Ладно, Кэмми. Но я бы хотела увидеться с тобой, когда мы в следующем месяце будем проезжать через Сиэтл перед нашим круизом.

Мы?

– Конечно, – говорит Кэмерон. Да плевать. Он отключается, захлопывает за собой дверцу кемпера и плюхается обратно на матрас.

Не свидание

В следующую субботу в пять часов Това приезжает к Итану.

Это не свидание.

Стеклянная бутылка холодит руку, когда Това прижимает ее к сгибу локтя, как будто неуклюже держит младенца. Ей кажется, что уж лучше вручить подарок Итану таким образом, чем как это сделала Барбара: грубо схватила бутылку за горлышко и сунула ее Тове, без умолку тараторя, что это каберне фран прошлого сезона с винодельни в Вудинвилле и что оно такое восхитительное, что Това просто обязана взять бутылку на свидание.

Это не свидание. Това повторяла это снова и снова. Миллион раз, как мог бы сказать Кэмерон. Это не более чем ужин.

Причем короткий ужин. Она настояла на этом, когда принимала приглашение, сославшись на то, что ей нужно продолжать собирать вещи для переезда. По правде говоря, все свободное время она тратила на изучение всех книг, какие только нашлись в публичной библиотеке округа Снохомиш, в поисках любой информации о Дафне Кассмор. Но поиски зашли в тупик, и Това узнала очень мало полезного. Что плохого в том, чтобы устроить выходной и поужинать с другом?

С другом? А Итан ей друг?

В любом случае приходить в гости без подарка было бы невежливо. Това сама не очень любит вино, но так принято. Где-то в глубине души она благодарна Барб за настойчивость. Когда бы не Барб, она, возможно, нарушила бы этикет, приехав с пустыми руками, а даже если бы догадалась взять вино сама, нельзя же просто зайти в магазин и купить его у Итана.

Высоко подняв голову, Това шагает по короткой дорожке к приземистому дому. Ее нога уже почти не болит, осталась лишь легкая хромота. Пышная гортензия с нежно-голубыми цветами лезет на маленькое крылечко. Това убирает ветки с дороги и, не давая себе времени передумать, нажимает на дверной звонок.

– Добрый вечер, Това, – говорит Итан, отступая назад и жестом приглашая ее войти. Его голос до странного тих. Она протягивает ему бутылку, и он ее благодарит, а потом предлагает повесить сумочку, указывая на слегка покосившуюся вешалку в углу.

– Спасибо, но мне она не мешает. – Това прижимает сумку к бедру, как библейский фиговый листок. Как будто без нее она осталась бы голой.

– Тогда отлично, – говорит Итан.

Идя по опрятному ковру, Това не может не обратить внимания на главную достопримечательность в доме: целая стена гостиной занята коллекцией пластинок, но шпон дешевого стеллажа, на котором они расставлены, отслаивается от ДСП. Будь это их дом, Уилл приклеил бы обшивку на место. Това подавляет желание отколупнуть ее, как наполовину сорванную корочку с раны, которую лучше оторвать совсем, чтобы она ни за что не цеплялась.

Чужой дом всегда показывает гостю что-то сокровенное. Она оглядывается в поисках фотографий, но их нет. Зато стены украшены концертными афишами в красивых рамках: “Грэйтфул Дэд”, Хендрикс, “Роллинг Стоунз”. Такая комната могла бы скорее принадлежать подростку, но почему-то кажется, что Итану она идеально подходит.

Това идет за ним на маленькую кухню, где на удивление чисто и пахнет грибами, и по дороге они болтают о пустяках. Тове никогда не нравились такие беседы ни о чем, и сейчас это дается ей с трудом. Когда Итан протягивает ей бокал, до краев наполненный восхитительным каберне фран от Барб, она принимает его с благодарностью.

– За твое здоровье, дорогуша, – говорит он.

– За твое здоровье, – вторит Това, чокаясь с ним.

Спустя несколько минут и еще несколько глотков она берет с кухонной стойки солнечные очки, узнав в них очки Кэмерона.

– С твоей стороны было очень любезно пустить его к себе.

Итан наливает немного красного вина в сковородку, которая шипит в ответ, выдыхая огромное облако пара.

– Сказать по правде, приятно, когда ты не один.

Това кивает. Она знает, что он имеет в виду. Ей нравится общаться с Кэмероном в океанариуме.

– Да, соглашусь.

– Ты знаешь, я вырос в семье из четырнадцати человек. Одиннадцать братьев и сестер. Когда я был маленьким, я всегда представлял, что, когда вырасту, мой дом будет заполнен до отказа.

Това позволяет себе улыбнуться.

– Я думала, это ирландцы славятся большими семьями.

– Ну, мы, шотландцы, им не уступаем. – Он улыбается в ответ, поливая грибным соусом две большие куриные грудки, разложенные по тарелкам. К удивлению Товы, ее рот наполняется слюной. Когда для нее в последний раз готовили такой прекрасный ужин?

* * *

Они как раз заканчивают есть, когда хлопает сетчатая дверь. Минуту спустя в кухню с мрачным лицом влетает Кэмерон. Сердитый вид на мгновение сменяется растерянным, когда он видит Тову, сидящую за столом напротив Итана.

Но потом свирепый взгляд возвращается, хотя он направлен исключительно на Итана.

– Можно тебя на секунду? – Это звучит так, как будто у него стиснуты зубы.

– Конечно. Валяй, – говорит Итан.

– Я был в магазине спорттоваров, и туда со своими приятелями зашел Таннер, тот парень, который у тебя работает. И знаешь, о чем они трепались? – Тон у Кэмерона холодный. – Что ты говорил о моей…

– Все, ладно. – Итан вскакивает с места. Бросив на Кэмерона многозначительный взгляд, он ведет его в гостиную. На ходу он оборачивается, извиняется перед Товой и просит ее спокойно доедать ужин – он отойдет всего на минутку. Они с Кэмероном уходят – наверное, в какую-то заднюю комнату маленького дома, где их не будет слышно.

Что там у мальчика случилось? Това чувствует укол вины. Может, она бы знала, если бы не пропустила последние два дня уборки.

Всего минутка тянется и тянется. Това решает, что пока можно начать наводить порядок на кухне. Хоть какое-то занятие. Ужас что на этой кухне творится после готовки. Това, у которой из-за вина в голове какая-то непривычная легкость, ищет губку и цокает языком, когда не находит ее нигде поблизости от раковины. Чем же Итан моет посуду? Нигде в поле зрения нет ни губки, ни кухонного полотенца.

Может, поискать в ящике рядом с раковиной? Правда, похоже, это ящик для всяких мелочей. Това открывает следующий, но и там тоже целая коллекция бумаг, инструментов, разных вещиц. Това вздыхает. Почему мужчины все время так делают? Будь воля Уилла, каждый комод в их доме перешел бы в разряд ящиков для мелочевки. Она издает тихий смешок, думая о Марцелле и о коллекции, зарытой в его убежище. По-видимому, эта склонность мужчин собирать всякий бесполезный хлам выходит за рамки биологического вида.

Под раковиной должно быть что-нибудь для мытья посуды, но когда Това открывает шкафчик, ее встречают коробки с хлопьями и упаковки риса быстрого приготовления, который готовят в микроволновке. Она застывает в замешательстве.

Кто же устраивает кладовку под раковиной?

Прилив адреналина вызывает у нее головокружение. Она столько могла бы здесь сделать. Преобразовать всю кухню. Протереть внутри шкафчики и выдвижные ящики. Итан хоть понимает, как сильно ему нужен кто-то вроде нее?

Она закрывает глаза и делает вдох, чтобы успокоиться. Сейчас надо сосредоточиться на посуде.

Снова заглянув в шкафчик под раковиной, она замечает тряпку. При ближайшем рассмотрении оказывается, что это старая белая футболка с выцветшим принтом. Явно тряпка. Идеально подходит.

Но вот последняя тарелка поставлена на сушилку, и она проводит футболкой по столешницам, вытирая лужицу каберне фран, которое пролилось из-за неловкости Итана. Вино пропитывает мокрый хлопок, и когда она ополаскивает тряпку и отжимает ее в раковине, пятно приобретает приглушенный фиолетовый оттенок. Това оглядывает чистую кухню, ее переполняет гордость, и тут, словно по сигналу, из другой комнаты доносятся голоса. Итан с Кэмероном возвращаются. Может, примирились.

Кэмерон даже не смотрит ей в глаза и тут же выходит через заднюю дверь. Минуту спустя, чихая, оживает мотор кемпера.

– Това, дорогуша, – говорит Итан. Голос у него сдавленный.

– У вас все хорошо? – осторожно спрашивает Това, делая шаг к нему.

– Я должен тебе кое-что сказать. – Он переминается с ноги на ногу. Кажется, он даже не заметил, что Това вымыла всю кухню.

– Ну и что же? – допытывается Това, но потом начинает сомневаться, стоило ли это делать. Ей вдруг отчаянно хочется оказаться дома, на своем диване. Смотреть вечерние новости. Типичные, предсказуемые шутливые переругивания Крейга Морено, Карлы Кетчум и метеоролога Джин Дженнисон. Она кладет скомканную бывшую футболку на столешницу и нервно переплетает пальцы.

Взгляд Итана останавливается на этом комке. Он вытаращивает глаза:

– Что за?..

Он подходит и берет в руки испачканную вином тряпку. Краска отливает от его румяных щек.

Това напрягается.

– Что ты натворила?

– Вымыла посуду. – Това упирает руки в бедра. – Я прибралась на кухне, вымыла тарелки, вытерла столешницы. У меня была мысль разобрать беспорядок у тебя под раковиной, но…

– Ох. – Голос у Итана хриплый. Он бросает тряпку на стол, опускается на один из стульев, роняет большую голову на руки и сдавленно говорит: – “Грэйтфул Дэд”, Мемориальный стадион. 26 мая 1995 года.

– Это о чем?

Он поднимает голову, его глаза сверкают.

– Их последний концерт в Сиэтле. Один из последних концертов Джерри Гарсии.

– Я не… но… – У Товы кружится голова. Джерри Гарсия был солистом “Грэйтфул Дэд” и скончался в 1995 году, это она помнит. Составители кроссвордов иногда загадывают эти факты в той или иной формулировке, что всегда кажется ей несколько банальным кивком поп-культуре.

– Футболка. Она была с того концерта. Это редкий экземпляр. – Итан глубоко вздыхает.

– Но она лежала под раковиной.

Итан машет рукой в сторону шкафчика:

– Правильно. В том шкафу.

– Это не шкаф. Это шкафчик.

– И то и другое – тумбочки с дверцами! В чем разница?

Това скрещивает руки на груди:

– Ну, большинство людей держат под раковиной чистящие средства.

– Меня не волнует, что делает большинство людей. – Он щиплет себя за переносицу. – Пятна от красного вина. Они же отстирываются, да?

– Может быть, они станут бледнее, – говорит Това. – Если стирать с концентрированным отбеливателем.

– Но от него…

– Да, – признает она. – Все остальное тоже вылиняет.

Итан ничего не говорит, тяжело встает, шагает к стойке, выливает остатки каберне фран от Барб в свой бокал и допивает его одним глотком. Това наблюдает за ним, ее зубы внезапно крепко сжимаются, а ноги как будто прирастают к земле. Кто же хранит ценную одежду в кухонном шкафчике? Да еще и в таком ужасном виде, страшно выцветшую и заношенную?

Нет, не страшно заношенную. Очень любимую.

– Прости, Итан.

Он отвечает:

– Ничего, дорогуша.

– Мне уже пора, – говорит Това дрожащим голосом. – Спасибо за ужин.

– Пожалуйста, подожди. Я должен сказать тебе кое-что важное. На самом деле я пригласил тебя сегодня, чтобы…

Но Това, прижимая сумочку к бедру, решительно идет к выходу. Дверь тихо закрывается за ней.

Редкий экземпляр

Това никогда особо не интересовалась рок-музыкой – по крайней мере, современной. В юности, конечно, ей нравились Чак Берри и Литл Ричард. И сам король Элвис Пресли. Когда они с Уиллом только поженились, он по субботам водил ее на танцы в концертный зал в центре города, и там они танцевали джиттербаг, пока не отекали ноги. Но назвать музыкой то, что звучало из комнаты Эрика-подростка, когда он включал свой бумбокс? Просто шум, да и только.

Сочетание гитары и барабанов, доносящееся из динамика ноутбука Дженис Ким, – это что-то среднее. Това мало что может разобрать из того, что поет солист, но голос приятный. Музыка кажется блуждающей, извилистой. Пожалуй, даже недурно.

– Подожди, дай я убавлю громкость, – говорит Дженис, тыча пальцем в клавиатуру. – Скажи, раздражает, когда на сайты встраивают скрипт для автоматического воспроизведения музыки?

– Ой, да, – говорит Това, хотя не совсем понимает, что это значит. В другом конце комнаты, на своем плюшевом пуфе, поднимает голову Роло. Крошечный песик зевает, встает и хорошенько встряхивается всем телом, прежде чем подбежать к ним. Дженис сажает его к себе на колени, а Това гладит по шелковистой голове.

– Ага, ну вот. Ты же это ищешь, да?

Дженис увеличивает фотографию тощего мужчины, держащего в руках выцветшую белую футболку, точно такую же, как та, которую Това испортила накануне в доме Итана. К тому времени, как она вернулась к себе, Итан уже оставил сообщение на автоответчике, настаивая, чтобы она не переживала из-за футболки. Сегодня утром он еще и отправил сообщение на ее мобильный телефон, извиняясь за неприятное окончание прошлого вечера и умоляя перезвонить ему. Она подумывала о том, чтобы перезвонить, но не знала, что ему сказать, да и в любом случае обратиться за помощью к Дженис сейчас важнее.

Футболка была ему дорога. Това должна все исправить.

– Да, это оно. – Она смотрит, как Дженис пролистывает еще несколько фотографий футболки, которая разложена на деревянном обеденном столе и снята спереди и сзади.

– Конкретно этот интернет-аукцион я не знаю, – говорит Дженис, вглядываясь в экран. – Но шифрование надежное, так что, думаю, тут все честно.

– Хорошо. – Това кивает. К счастью, Дженис не стала долго расспрашивать Тову, почему она пытается купить сувенирную футболку с концерта “Грэйтфул Дэд” 1995 года. Похоже, с тех пор как она объявила о своем намерении переехать в “Чартер-Виллидж”, оставшиеся Крючкотворщицы ходят вокруг нее на цыпочках.

– Так, вот сюда ты вводишь номер своей кредитной карты. – Дженис переключает экран. Ее брови хмурятся, когда загружается новая страница. – Нет, тут какая-то ошибка.

– Что такое?

– Здесь написано, что эта футболка стоит две тысячи долларов.

Роло тявкает, очевидно разделяя потрясение Дженис.

– Ясно. – Това сдерживает возглас изумления и продолжает как ни в чем не бывало: – Ну что ж. Это редкий экземпляр.

Глаза Дженис сужаются:

– С каких это пор ты коллекционируешь концертную атрибутику? Это тебе к чему, Това?

– Так, пустяки, – отмахивается Това, – я просто должна кое-что уладить.

Она лезет в сумочку и роется в кошельке, пока не находит свою единственную кредитную карту, которой пользуется только тогда, когда расплатиться наличными невозможно.

– У человека, который это продает, жизнь наладится, это уж точно, – бормочет Дженис, беря карточку и вводя цифры. Прежде чем нажать зеленую кнопку “оплатить”, она бросает на Тову последний скептический взгляд. – Ты уверена?

– Да. Давай.

Това сама не знает, почему сердце у нее колотится так быстро. Это всего лишь вещь взамен той, которую она испортила, и две тысячи долларов вряд ли нанесут большой ущерб ее банковскому счету.

В центре экрана ноутбука несколько секунд вращается кружок, а потом Дженис говорит: “Так, ну вот”, и на экране появляется “Спасибо”.

– Я распечатаю квитанцию, когда она придет мне на электронную почту. Похоже, отправка у них в течение двух-трех недель.

– Трех недель? – Това качает головой: – Нет, я не могу ждать три недели.

– Ты не можешь подождать три недели? Эту старую грязную футболку?

– Нет. – Това сжимает зубы. Вот и еще одна причина, по которой эта мания все покупать через интернет просто глупа. Кто же захочет ждать доставки три недели?

– Ну, здесь написано, что ты можешь забрать ее сама. – По экрану проносятся слова и схемы, пока Дженис прокручивает страницу. Она с сомнением смотрит на Тову: – У них склад в Туквиле.

Туквила находится к югу от Сиэтла, недалеко от аэропорта. Поездка туда из Соуэлл-Бэй займет по меньшей мере три часа. А то и больше – из-за пробок в центре Сиэтла.

– Так я и сделаю. Ты можешь изменить условия?

У Дженис открывается рот.

– Серьезно?

– Серьезно, – эхом повторяет Това.

– Ладушки. – Со скептическим видом Дженис нажимает еще несколько кнопок. Чуть погодя принтер оживает, и из него выползает листок. Дженис опускает Роло на пол, забирает листок и передает его Тове. Это зернистая распечатка маленькой карты с адресом в Туквиле.

– Отлично. Спасибо за помощь, – говорит Това, уверенно кивая, складывает листок и прячет его в сумочку.

– Ты собираешься ехать в такую даль?

– Думаю, что да.

– Когда ты в последний раз ездила через Сиэтл? А по автостраде, Това?

Това не отвечает, но это было, когда Уилл проходил один из последних курсов терапии. Он лечился у специалиста из Вашингтонского университета. Увы, экспериментальный препарат не очень помог, но, конечно, они должны были попробовать.

– Я с тобой, – говорит Дженис. – Попрошу Питера поехать с нами. Он умеет водить. Дай я посмотрю в свой ежедневник, мы выберем день, и…

– Нет, спасибо, – прерывает ее Това. – Я могу поехать сама. Я бы хотела сделать это сегодня.

Дженис скрещивает руки на груди:

– Ну, думаю, ты знаешь, что делаешь. Будь осторожна. Возьми мобильный телефон.

* * *

Стоящие в пробке на автостраде машины теснятся, как сельди в консервной банке. Стоп-сигналы мигают красным и розовым сквозь мокрое лобовое стекло, с которого дворники стирают морось, несколько необычную для середины лета, когда чаще всего жарко и сухо. Конечно, дождь должен был начаться именно во время первой поездки Товы по автостраде за два года.

Хэтчбек слегка подается вперед. Все, кто стоит в средней полосе Товы, похоже, переходят направо. Может быть, слева что-то перегораживает дорогу. Това уже собирается включить поворотник, когда в подстаканнике звонит мобильный телефон.

Това тычет пальцем в экран:

– Алло?

Ничего не происходит. Дженис показала ей, как переключить телефон в режим громкой связи, но теперь она не может вспомнить, какой из маленьких круглых значков это делает. Она пробует ткнуть в другой значок и говорит снова, громче:

– Алло?

– Миссис Салливан? – спрашивает из телефона мужской голос.

– Да, – говорит Това. – Это я.

– Здравствуйте, это Патрик, я из приемной “Чартер-Виллидж”. Как у вас дела?

– Хорошо, спасибо. – Това бросает последний косой взгляд в зеркало заднего вида и, затаив дыхание, выруливает на нужную полосу. Потом выдыхает, гадая, слышит ли это Патрик в телефоне.

– Я рад. Я звоню, чтобы убедиться, что можно проводить ваш платеж.

– Понятно, – говорит Това.

– Мы еще не получили ваше разрешение. Может быть, оно затерялось на почте?

– Ну да, вы же знаете, как в наше время работает почта.

Теперь все машины, которые съехали вправо, пытаются пробиться в левый ряд. Почему люди не могут решить, что им делать? Эти машины напоминают Тове косяк бестолковых рыб, которые пытаются увернуться от хищника, двигаясь в унисон и не понимая, что они спасаются от акулы с одной стороны только для того, чтобы быть съеденными тюленем с другой.

Патрик откашливается.

– Собственно, я звоню, потому что нам нужно провести платеж, чтобы ваш заезд состоялся в назначенную дату, которая – подождите, дайте проверю, – о, уже на этой неделе.

Това давит на педаль тормоза немного сильнее, чем намеревалась.

– Да, верно.

– Неудивительно, что начальник обратил на это мое внимание. Что ж, учитывая обстоятельства, я могу воспользоваться вашим устным разрешением на перевод денег. Это вас устроит?

Това объезжает фуру с полуприцепом, возвращаясь на свою прежнюю полосу, которая теперь движется с приличной скоростью, а другая стоит. Как это странно. Каждое маленькое решение, какую полосу выбрать, определяет, как именно и когда вы доберетесь туда, куда направляетесь. Когда Уилл был жив, он иногда сопровождал Тову в походах за продуктами и регулярно выбирал ту очередь в кассу, которая двигалась медленнее. Они обычно шутили, что у него просто талант.

Они с Уиллом ходили в магазин в день смерти Эрика, вечером, перед ужином. Това помнит, как купила коробку тех бисквитно-кремовых батончиков, которые всегда нравились Эрику. Выбрал ли Уилл в тот день медленную очередь? Если бы он выбрал ту, которая двигалась быстрее, успели бы они вернуться домой и увидеть Эрика до того, как он уехал на причал? Поймали бы они его на краже пива из холодильника? Упомянул бы он, что встречается с девушкой? Сказал бы Тове, что ее зовут Дафна и ему не терпится пригласить ее на ужин?

Изменило бы это хоть что-нибудь?

– Алло? Миссис Салливан? Вы слышите?

– Да. – Това моргает, глядя на телефон в подстаканнике. – Я слышу.

– У вас все в порядке? – В голосе Патрика слышится нотка беспокойства. Това представляет, как он склонился над телефоном за одним из столов в офисе со стеклянными стенами, мимо которого она проходила во время своего визита в “Чартер-Виллидж”.

– Давайте, – говорит она. – Проводите платеж.

Не было даже открыток

Кэмерон уже вымыл половину океанариума, когда взволнованная Това поспешно входит через парадную дверь почти на час позже обычного.

– Прости, я опоздала, – говорит она.

– Да ничего. Мы ведь уже решили, что я в состоянии справиться сам.

Он улыбается, но не добавляет, что расстроился, когда она не появилась вовремя. Что, как ни странно, он с нетерпением ждет их совместных вечеров. И сегодня ему было немного одиноко. Они с Итаном едва ли парой слов обменялись с момента ссоры. Вся эта чушь, которую Итан растрезвонил по всему городу… в этом даже смысла никакого нет. Что-то насчет фальшивого чека. Тысячелетней давности. Как будто Кэмерону нужно напоминать, что его мать ничтожество.

Това кивает, потом заговорщически склоняется к нему:

– На этот раз я не буду перепроверять пакеты в мусорных корзинах. Я тебе доверяю.

Кэмерон ахает, изображая удивление.

– Вы доверяете мне заправлять корзины! Ого, да это успех. – Он смеется, и Това смеется вместе с ним. – Так где вы все-таки были?

– Ой, это настоящее приключение.

Това берет тряпку и, протирая стекло аквариума с угревидными зубатками, начинает рассказывать прямо-таки невероятную историю об атрибутике “Грэйтфул Дэд” и об онлайн-аукционах, а также о каком-то парне со склада в Туквиле, который чуть было не отказался отдать ей покупку, потому что она не смогла подтвердить адрес электронной почты подруги, которым воспользовалась за неимением своего. Рассказывая, она оттирает со стекла отпечаток пальца. Ее щеки раскраснелись, что для нее совсем не характерно.

– Боже милостивый, – говорит она с легким смешком. – Ты посмотри – болтаю без умолку.

– Да ладно вам. Отличная история, – хихикает Кэмерон. – И я могу помочь вам настроить электронную почту, если хотите. Это бесплатно.

– У меня нет компьютера.

– Так и у меня нет. Моя почта приходит на телефон.

– На телефон, – говорит она, пренебрежительно взмахивая тряпкой. – Ох уж эта молодежь со своими телефонами.

– Зато благодаря смартфону вы могли бы общаться с друзьями, когда уедете.

При этих словах лицо Товы каменеет. Разве он должен был поднимать этот вопрос? Ее отъезд уже не большой секрет? Хотя как он мог быть секретом? Итан уже несколько раз упоминал о нем. Он не очень-то рад, что женщина, в которую он безнадежно влюблен, уезжает на север.

– Благодаря смартфону. Возможно. – Она улыбается. – Жаль, что вчера вечером у Итана мы даже поздороваться не успели. – Она как будто читает его мысли.

– Итан с таким нетерпением ждал вашего свидания. Как все прошло?

Това поджимает губы:

– Это было не свидание.

– Ладно. Ваш… ужин.

Това складывает тряпку, засовывает ее в задний карман и опирается на тележку.

– Знаешь, к моменту смерти Уилла мы прожили в браке сорок семь лет. Я не могу ходить на свидания.

– Почему?

Она вздыхает, как будто ответ невозможно объяснить. Некоторое время они работают вместе в тишине, двигаясь по круговому коридору, пока не останавливаются перед статуей морского льва. Кэмерон тщательно моет полы, забираясь в каждый уголок ниши, под скамейки и за мусорную корзину.

Това протирает лысую голову статуи тряпкой.

– Под хвостом у него тоже нужно помыть, дружок.

– Под чем?

– Под хвостом у льва. Вот, я тебе покажу. – Она начинает засовывать свою тряпку для пыли под блестящий медный хвост. Кэмерон борется с желанием закатить глаза. Туда-то как может попасть грязь?

– Знаю, знаю. Все надо делать правильно, – бурчит Кэмерон, но Това не слушает. Она пытается разглядеть что-то в зазоре между хвостом и полом.

Потом медленно выпрямляется, не отрывая глаз от предмета, который держит в руках. Кредитная карточка? Судя по выражению ее лица, она вот-вот должна сказать “боже милостивый”, или “подумать только”, или “святые угодники”, но долгое время она не произносит ничего.

– Это твои водительские права? – наконец шепчет она, показывая ему карточку.

Это действительно его права. Кэмерон планировал забрать их из своего шкафчика – Терри обещал их там оставить, когда будет уходить сегодня вечером. Как они сюда попали?

– Вообще-то да. – Он протягивает руку, чтобы взять карточку, но Това крепко сжимает ее и вглядывается внимательнее.

– Кэмерон, – медленно произносит она. – Я знаю, что ты приехал в Соуэлл-Бэй искать своего отца. И я знаю, что ты не поддерживаешь отношения с матерью. Но как ее зовут?

Он хмурится:

– А что?

Това терпеливо ждет.

– Ее зовут Дафна.

– Дафна Кассмор?

– Э-э, ну да.

Да в чем дело? Он снова протягивает руку за правами, и на этот раз Това отдает их. Ее лицо такое же бледное и тонкое, как лунный свет, льющийся через окно в крыше.

– Она встречалась с ним, – тихо говорит Това. – Твоя мать – та самая девушка.

* * *

Узнать историю исчезновения Эрика от самой Товы, а не от Итана, – совсем другое дело. Они сидят на противоположных концах скамейки в нише, лицом друг к другу, и их разделяет гладкая спина морского льва. Тихим ровным голосом Това рассказывает Кэмерону, как ее сын однажды летом, в июне, после окончания школы, вечером пошел работать на причал и не вернулся домой. Про исчезновение лодки, которое никто не заметил. Про перерезанный канат якоря.

– Я никогда в это не верила. – Това качает головой. – Я никогда не верила, что он сделал это сам. Когда я узнала, что Эрик, возможно, встречался с девушкой – девушкой, о которой его друзья толком не знали…

– Подождите. Эта девушка. С чего вы взяли, что это была моя мама?

Това трет черное пятно на скамейке. Вероятно, след чьего-то ботинка.

– Бывший одноклассник сказал. Давно забытое воспоминание.

– И полиция никогда не разговаривала с этим одноклассником?

Това цокает языком.

– Адам не был его близким другом, и расследование велось тщательно только в самом начале. Без свидетелей и без единой зацепки… полагаю, им надо было как-то закрыть дело.

– Вы думаете, моя мама могла иметь какое-то отношение к… – Кэмерон тихо присвистывает.

Това поднимает глаза, ее лицо непроницаемо.

– Я не знаю. Но, похоже, она с ним встречалась. Она могла быть с ним в ту ночь. Она могла бы рассказать мне… – Она осекается и сглатывает, прежде чем продолжить: – Ты не знаешь, как я могу с ней связаться?

Он качает головой.

– Я не видел ее с девяти лет.

– Вы совсем не общались? Не было даже открыток?

Эти слова проворачиваются у него в животе, как нож. Сколько раз он думал то же самое? Тетя Джин всегда настаивала, что мать любит его. Что она ушла, потому что так было лучше для него. Что, возможно, когда-нибудь она победит своих демонов и будет готова к отношениям. Но что это за могущественные демоны такие, которые мешают купить открытку за девяносто девять центов и наклеить на нее марку? Как часто он убеждал себя, что на самом деле она умерла, потому что это менее больно, чем думать, что он ей настолько безразличен?

– Нет. Даже открыток.

Он встает и выходит из ниши. Глаза щиплет от подступающих слез, и он не хочет, чтобы она это видела. Надо просто хорошенько сморгнуть пару раз.

Я думаю, если бы это было так легко, она бы сделала все, чтобы он стал частью твоей жизни. Слова тети Джин сверлят его мозг. Несмотря на все недостатки твоей матери, она не была полной дурой. Если его отец умер… погиб в результате какого-то несчастного случая, когда им обоим было по восемнадцать… что ж, это было бы веской причиной его отсутствия в жизни Кэмерона. Он крепко зажмуривает глаза. Возможно ли такое? Тогда Това была бы ему… Нет, это исключено. Она такая миниатюрная и такая странная. Больше никто в его семье не миниатюрный и не странный. И это означало бы, что его мать не так ужасна, что она, может быть, даже скорее благородная мученица, чем виновница его страданий. Такое уж совсем никуда не вписывается, поэтому он выбрасывает все это из головы.

Това подходит и встает рядом с ним перед большим аквариумом по центру. Они наблюдают, как мимо проплывает косяк трески, подгоняемый искусственным течением. Кэмерон знает, что если они подождут четыре минуты, рыбы появятся снова. Что за жизнь, бесконечные круги.

– Мне жаль, – говорит Това. Она кладет руку ему на плечо. Не гладит и не сжимает, просто кладет ладонь, как будто этим пытается забрать себе часть его боли. Такое теплое прикосновение, почти материнское… Нет, он гонит от себя эту мысль. Това просто проявляет к нему доброту, потому что она необычайно добрая, несмотря на кажущуюся непреклонность. Он смотрит на нее сверху вниз, пораженный тем, насколько сильна эта маленькая женщина, сколько горя вынесла ее девяностофунтовая фигурка. И теперь она впитывает часть его горя тоже.

Сколько способен выдержать один человек?

В аквариуме появляется большая серая шестижаберная акула, ее тупой нос медленно выписывает дуги по песку, как будто она что-то ищет.

– Мне тоже жаль, что так случилось с Эриком. Мне жаль, что моя мама может быть замешана в этом, – говорит Кэмерон.

– Едва ли это твоя вина, дружок. Но спасибо.

Глаз-бусинка замечает их, и акула на секунду замирает, прежде чем поплыть дальше.

Губы Товы кривятся в натянутой улыбке.

– Нас ждут полы.

* * *

Когда Кэмерон возвращается с работы, у Итана выключен свет, что рушит все его планы по примирению. Оказывается, в той невнятной чуши, которую нес Итан, все-таки был смысл. И в глубине души Кэмерон сильно подозревает, что это не просто слухи. Его мама замешана в самой большой трагедии этого городка.

Он все ждет, что эти новости расстроят его или разозлят, но, как он ни старается, ему не удается вызвать в себе никаких эмоций. Да и какое это имеет значение? Пусть себе сплетничают. Болтовня местных о Дафне Кассмор Кэмерона не трогает. Ему абсолютно наплевать на Дафну Кассмор.

Он роется в мини-холодильнике кемпера, пока не находит один из готовых обедов в пластиковом лотке: крекеры, сыр и мясная нарезка. Итан принес их домой из магазина на прошлой неделе и настоял, чтобы Кэмерон взял несколько себе. У них истек срок годности, поэтому магазин не может их продавать, объяснил он, но в этих продуктах столько консервантов, что они практически не протухают. Кэмерон открывает упаковку, и тоненькая стопка салями в квадратном отделении начинает источать острый запах. Он кладет несколько кусочков на крекер и только собирается откусить, когда звякает телефон.

Это Эйвери. “Не спишь?”

“Только что вернулся с работы”. Потом он печатает подробный отчет про всю эту историю с его матерью, Товой и Эриком. Весь экран уже заполнен текстом, и тут он передумывает и стирает сообщение. Такие новости не для переписки.

Эйвери опять пишет: “Покатаемся на досках на этой неделе? В среду днем. У тебя же выходной?”

Кэмерон ухмыляется в полумраке кемпера. Печатает: “Во сколько?”

“В четыре? Встретимся в магазине. Я могу сбежать пораньше”.

Ну хоть не предложила встретиться ни свет ни заря. В четыре часа его устроит. Он посылает в ответ поднятый большой палец.

“На этот раз возьми сменную одежду. Или… не бери”. Эйвери добавляет подмигивающий эмодзи.

Что-то теплое, похожее на удовлетворение, разливается по телу Кэмерона, когда он ныряет в постель.

Что, если

Это было почти три года назад – день, когда Крючкотворщицы узнали, что внучка Мэри Энн Минетти, Татум, забеременела. Но воспоминания врываются в сознание Товы, как будто это было вчера.

Остальные Крючкотворщицы были, как и полагается, возмущены этой новостью. Но Това, к своему стыду, испытывала только зависть.

Восемнадцать. Татум было восемнадцать, и, естественно, она оказалась перед трудным выбором. Крючкотворщицы обсуждали ситуацию, в которой оказалась Татум, но Това могла думать только об одном: что, если.

Что, если бы на ее месте был Эрик? Для него результат обмена генетическим материалом выглядел бы иначе, но что, если бы он успел стать отцом в восемнадцать лет, перед тем как его жизнь оборвалась? У Товы был бы внук или внучка. Каким бы это было подарком!

Татум решила рожать. Лора, дочь Мэри Энн, помогала ей ухаживать за незапланированной внучкой, и, насколько могла судить Това, жизнь у них текла своим чередом. Конечно, так бывает не всегда. У семьи Мэри Энн были средства, чтобы помочь Татум, и она сама хотела оставить ребенка, а отец, кажется, по-прежнему поддерживает их и участвует в воспитании дочери. Это идеальный расклад. Но в аналогичных ситуациях исход может быть и другим. И таких случаев предостаточно.

Дата рождения на водительских правах Кэмерона въелась в мозг Товы. Он родился на следующий год после смерти Эрика, в феврале.

И его мать. Кем бы она ни была. Она встречалась с Эриком. Предположительно встречалась.

Что, если отец, которого ищет Кэмерон, вовсе не его отец? Она мысленно перебирает все, что только в состоянии припомнить из предыдущих бесед с пареньком, все, что он мог рассказать о человеке, которого ищет. Застройщик, про которого пишут на рекламных щитах. Он говорил что-то о фотографии и о кольце, но Това не может вспомнить никаких подробностей. Ничто в словах Кэмерона не намекало на Эрика. И к тому же Кэмерон убежден, что нашел нужного человека. Полностью в этом уверен.

Эрик тоже был таким уверенным.

Това поглаживает пальцем подлокотник шезлонга, проводя ногтем вдоль волокон дерева. Вечерний ветерок колышет подсолнухи в ее залитом лунным светом саду, и они покачивают головами, как верные слушатели, которые соглашаются с каждой ее мыслью, хоть она и выдает желаемое за действительное. Все эти мысли – чепуха. У Эрика не могло быть ребенка. Дафна Кассмор могла встречаться и с другими молодыми людьми, когда ей было восемнадцать. Беззаботные восемнадцать. Лето после окончания школы. Кто бы осудил ее за это?

Если бы Дафна Кассмор забеременела от Эрика, это было бы просто необычайной удачей. Но она ведь как-то нашла бы Тову, верно? Какая мать лишит своего ребенка бабушки и дедушки? Да и в любом случае Това не верит в необычайные удачи.

Кот садится на перила и наклоняет к ней голову. И снова она задается вопросом, что же с ним делать. Продажа дома и переезд в “Чартер-Виллидж” неизбежны. Брать туда домашних животных нельзя. Она уточнила.

Кот подбирается, будто готовясь запрыгнуть Тове на колени, но вместо этого соскальзывает на землю и сворачивается калачиком у ее ног.

Как будто уже пытается отдалиться от нее.

Отличный костяк

Това моет кошачью миску после завтрака, когда звонит Дженис, чтобы пригласить ее на обед. Сходить куда-то пообедать в понедельник? К чему бы это? Дженис хочет встретиться в кафе-кулинарии “Шоп-Уэй” и, похоже, удивляется, когда Това вместо этого предлагает ресторан мексиканской кухни в Элланде.

– Ты серьезно? Ну хорошо. Я за тобой заеду, – говорит Дженис.

Они сидят на мягких плюшевых диванах, на столе между ними чипсы из тортильи и сальса, и тут Дженис наконец заговаривает об этом.

– На этой неделе у тебя последняя встреча с Крючкотворщицами, да?

Това кивает.

– Похоже, ты решила, что раз уж нас осталось только три, мы отпустим тебя без прощальной вечеринки?

– Ой, какая ерунда. Мне не нужна вечеринка.

– А Барб сказала, что принесет пирог. – Дженис погружает чипс в сальсу. – Так что хотя бы это у нас будет.

– Как предусмотрительно со стороны Барбары, – говорит Това. – Пирог – это прекрасно.

– Прекрасно, – повторяет Дженис. – Това, извини за выражение, но не могла бы ты хоть раз прекратить придуриваться и сказать мне прямым текстом, для чего тебе нужно это делать?

Ах, так вот оно что.

– Прошу прощения?

– Это! – Дженис обводит руками зал, как будто во всем виноват интерьер ресторана с его яркими настенными украшениями из макраме. – Продавать дом! Уезжать из Соуэлл-Бэй! Ты прожила здесь всю жизнь.

– “Чартер-Виллидж” – очень хорошее место, – кротко говорит Това.

– Может, так оно и есть, но сейчас наши золотые годы. Почему ты хочешь провести их с какими-то незнакомыми людьми? – Голос Дженис срывается. – А как же мы?

Това начинает отвечать, но слова застревают в горле.

– И кроме того, – продолжает Дженис, сурово поднимая палец, как прокурор в какой-нибудь судебной драме, которые она так любит смотреть, – что насчет Итана Мака?

Това вздрагивает.

– Что насчет него?

– Това, он в тебя по уши влюблен. Почему ты не можешь дать ему шанс?

– Итан замечательный человек, но мы с Уиллом были…

– Ой, перестань. Слушай, я понимаю, что у меня не такая ситуация, но мы с Питером говорили об этом. Когда один из нас уйдет, другой должен жить дальше. Мы не настолько стары, Това. У нас еще годы впереди. Даже десятилетия. Семьдесят – это новые шестьдесят!

У Товы невольно вырывается короткий смешок.

– Где ты это услышала? В сериале?

– Неважно. Пожалуйста, Това, подумай еще раз. Если это действительно то, чего ты хочешь, тогда ладно, поезжай. Но это не единственный путь.

– Дженис, ты должна кое-что понять. – Това отдергивает руку. – Я не такая, как ты, Мэри Энн и Барбара. У меня нет детей, которые приедут ухаживать за мной, когда я упаду. У меня нет внуков, которые будут заезжать, чтобы прочистить мне канализацию или убедиться, что я не забываю выпить таблетки. И я не буду перекладывать это бремя на своих друзей и соседей.

– Вот в чем твоя проблема, – мягко говорит Дженис. – Ты считаешь, что это бремя.

– “Чартер-Виллидж”, может, и не единственный путь, но это лучший путь. – Това сжимает зубы. – И, кроме того, все уже решено. Я собираюсь подписать бумаги о продаже дома в среду.

– И когда ты переезжаешь в “Чартер-Виллидж”?

– На следующей неделе, так что пока поживу в отеле в Эверетте.

С улыбкой побежденного человека Дженис произносит:

– Тогда, видимо, нам с Барб придется тебя навещать. Может, ты сумеешь записать нас на сеанс в роскошный спа-салон.

– Конечно, – говорит Това.

Пару минут спустя появляется жизнерадостная официантка и с веселой улыбкой оглашает список фирменных коктейлей “Маргарита”. Дженис просит диетическую содовую воду. Това заказывает черный кофе. Официантка кивает и быстро уходит, но тут же возвращается, чтобы извиниться и объяснить, что в данный момент у них нет молотого кофе. Днем на него не очень большой спрос. Согласна ли Това подождать пятнадцать минут, пока он сварится? Или, может, ее заинтересует что-нибудь из эспрессо-бара? Капучино, латте, мокко?

– Давайте маленький латте, – неохотно говорит Това. Эспрессо-бар. Какое расточительство.

* * *

Во вторник днем Това готовится к походу в “Шоп-Уэй”, первому после того катастрофического ужина в доме Итана.

И, возможно, последнему. Просто нужно купить кое-что самое необходимое. В холодильнике еще много еды, а дата отъезда приближается. Она бы никогда не подумала, что может так редко выбираться за продуктами, но эти запеканки из морозилки все не кончаются и не кончаются. Картошка, лапша, соус и сыр придали щекам Товы некоторую округлость, которой она полюбовалась в зеркале сегодня утром после того, как приняла ванну. Одевшись, она даже нанесла на скулы немного румян.

Перед уходом она четыре раза проверяет, лежит ли в сумке футболка “Грэйтфул Дэд”. В конце концов, это не просто поход в магазин. Выходя через парадную дверь, она с некоторым удивлением видит, что на коврике перед входом ждет свернутая в трубочку газета. Этим утром она была так занята, что ей и в голову не пришло забрать газету. Она отменила подписку, но когда на днях сказала об этом разносчику, он просто пожал плечами и ответил, что с тем же успехом может приносить ей газеты, пока она еще не уехала, а то у него все равно они всегда остаются. Това улыбнулась и поблагодарила его. Он славный парень, и на прошлое Рождество она оставила ему хорошие чаевые.

Как бы то ни было, ее потребности в кроссвордах теперь удовлетворяются другими способами. На прошлой неделе Дженис предложила посоревноваться: Тове пришло от нее сообщение на мобильный телефон, и после нажатия кнопки на маленьком экране появилось множество кроссвордов.

Так много кроссвордов. Сколько хочешь. Разве это не замечательно?

Конечно, пока что Това каждый раз выигрывала, но Дженис быстро наверстывает.

Когда Това входит в магазин, Итан занят в кафе-кулинарии. Засунув ручку за ухо, он прерывает разговор с клиентом на полуслове и машет рукой.

– Здравствуй, Итан, – говорит она ровным голосом и берет из стопки у входа корзину для покупок.

– Добрый день, дорогуша, – отвечает он, бросая на нее обреченный взгляд, и продолжает принимать заказ у группы гостей, расположившейся за столиком в углу.

Това делает покупки вдумчиво, изучая каждый товар, который добавляет в корзину, с особой тщательностью. Джем и желе по акции: купи один, второй бесплатно. Но Тове не нужны два желе. Возможно, ей даже одно не нужно. Конечно, в “Чартер-Виллидж” ей не понадобится собственный джем, хотя в ее комнате и будет мини-кухня с холодильником. Она останавливается на маленькой баночке с малиновым джемом, которую можно взять с собой, если она не доест его на этой неделе.

Когда она заканчивает выбирать, работают две кассы, и она с облегчением видит, что Итан принял заказ у клиентов в кафе и теперь стоит за левой кассой. Разумеется, она становится к его кассе, несмотря на то что очередь туда длиннее. Това раскладывает свой скромный набор продуктов на ленте и аккуратно кладет футболку, которую до этого тщательно свернула валиком, в самом конце, пристраивая ее между молоком и блестящим оранжевым грейпфрутом.

– Поздравляю с продажей дома. – Итан прочищает горло, как будто пытаясь откашлять неловкость. Он пробивает хлеб, джем, кофе, яйца. Не поднимая глаз, сканирует упаковку хлебцев, взвешивает одно-единственное зеленое яблоко. Наконец он берет белую футболку и, правой рукой направляя на нее сканер, дважды поворачивает ее левой в поисках штрих-кода, прежде чем на его лице мелькает догадка. Он встряхивает футболку, и его рот приоткрывается.

– Да где же это ты?.. – Это звучит так, словно его голос зажали в тиски. – Я имею в виду, как ты нашла?..

– Купила через интернет, – с достоинством отвечает Това.

– Что?

– Это был один из онлайн-аукционов. Мне помогла Дженис Ким, – признается она.

Внезапно посуровев, он спрашивает:

– Сколько ты потратила на нее, Това?

– Я не понимаю, каким образом это тебя касается.

Он снова сворачивает футболку валиком и возмущенно трясет ею.

– Они дорогие. По несколько тысяч долларов.

В очереди за Товой стоят уже три покупателя. Двое из них вовсю прислушиваются, стремясь не пропустить ни слова из разворачивающейся драмы.

– Не из-за чего тут злиться, – шипит она. – Это просто замена вещи, которую я испортила.

Итан прижимает футболку к груди.

– Это была всего лишь футболка, – бормочет он.

– Она была важна для тебя, – говорит Това дрожащим голосом.

– Многие вещи важны для меня.

– Прости, – шепчет Това.

– Не говори так, дорогуша. – Большие зеленые глаза Итана смотрят устало. – Я бы отдал сотню этих чертовых футболок, чтобы переиграть тот ужин у себя дома. – Он снова разворачивает футболку, рассматривает фотографию концерта “Грэйтфул Дэд”. Улыбается Тове. – Ты действительно купила ее через интернет?

– Действительно. И поехала в Туквилу, чтобы забрать ее.

Глаза Итана округляются:

– Ты аж туда ездила?

– Да.

– По автостраде?

– Ну, другой подходящей дороги не было.

– Ты потрясающая женщина, Това. Ты в курсе?

Това не знает, что ответить, поэтому просто протягивает стопку купюр, чтобы заплатить за продукты. Но дома, намазывая масло на хлебец и нарезая одно-единственное зеленое яблоко, она прокручивает в голове его слова.

* * *

Това встречается с Джессикой Снелл в адвокатской конторе в Элланде в среду в одиннадцать утра, как они и договорились, чтобы подписать все необходимые бумаги.

Документы, оказывается, еще не совсем готовы. Тугой узел в груди Товы на мгновение ослабевает при мысли о том, что ей, возможно, не придется делать этого сегодня. Но это просто сбой копировального аппарата, который задержит процесс всего на несколько минут. Администратор приносит глубочайшие извинения за эту заминку и предлагает Джессике и Тове кофе; Джессика отказывается, но Това с радостью соглашается. Кофе водянистый, а у бумажного стаканчика восковой привкус, но Това все равно пьет маленькими глотками. Пока они ждут в небольшом конференц-зале, Джессика подробнее рассказывает о покупателях, хотя не то чтобы Това просила делиться с ней этой информацией. Это семья из Техаса. Трое детей. Мужа перевели сюда по работе, и этим летом они с женой отправились в поездку по окрестностям, чтобы посмотреть недвижимость. Они влюбились в дом Товы. Вид, архитектура. Они сказали, что хоть и будут кое-что обновлять, но в доме отличный костяк.

– Моему отцу было бы приятно это услышать, – вежливо говорит Това.

Наконец-то приносят документы. Женщина в слаксах и блузке цвета дыни садится рядом с Товой и показывает ей, где поставить подпись. Ручка Товы царапает по бумаге, когда она расписывается.

– Покупатели очень благодарны за вашу готовность быстро закрыть сделку, – говорит Джессика. – Их агент хотел, чтобы я передала это вам.

– Пожалуйста, – говорит Това. Быстрое закрытие сделки удобно ей самой. Зачем затягивать? Техасцы тоже проявили любезность, отложив передачу ключей на пару дней, которые потребуются, чтобы ей было где жить до отъезда в “Чартер-Виллидж”.

– И это не совсем обычно, но еще они отметили, что их потрясла феноменальная чистота и порядок в доме, – говорит Джессика с искренней улыбкой. – Их агент сказал мне, что, по словам жены, дом выглядел как на картинке из журнала. Я подумала, что вы, наверное, будете рады это слышать.

Това издает тихий смешок.

– Я уверена, вы знаете, что уж кто-кто, а я большая любительница чистоты и порядка.

– Все в Соуэлл-Бэй это знают. Нам будет вас не хватать, Това.

С улыбкой и поздравлениями женщина в блузке цвета дыни пожимает ей руку, а потом и Джессика Снелл тоже. Тове никогда не нравилось пожимать руки – ну, во всяком случае, людям. Осьминоги – это совсем другая история. Но она отвечает на рукопожатия.

Итак, дело сделано.

* * *

Позже в тот же день Това решает подняться на чердак, к стопкам постельного белья и фотографий, к которым никто не прикасался с обеда Мэри Энн. Сейчас самое время покончить с этим.

Стропила под потолком светятся в лучах послеполуденного солнца. Това ложится на спину между горами вещей и смотрит на балки, как делала это подростком. Как будто дом – это огромное деревянное чудовище, а она видит изнутри его грудную клетку. У него действительно отличный костяк, и он станет хорошим домом для новых жителей. Для этой семьи из Техаса. Для их троих малышей.

Станет ли чердак игровой комнатой для детей? Това надеется на это. Она представляет трех счастливых братьев и сестер, которые смеются вместе под этими стропилами и разговаривают друг с другом тоненькими голосками с техасским акцентом. Возможно, детей будет больше, возможно, родители захотят еще, и семья будет расти, заполняя дом до отказа, как в несбывшейся мечте Итана. Родители состарятся на вершине этой семейной горы, которую сами воздвигли, и даже если какие-то ее куски время от времени будут откалываться, гора все равно устоит.

Им не придется упаковывать кухонные полотенца в одиночку.

Она делает глубокий вдох и садится. “Хватит”, – говорит она вслух. Достаточно того, что она позволила одной-единственной летней ночи восемьдесят девятого года определить всю ее жизнь. Хватит искать ответы, которых больше не существует. Хватит жить в этом доме, с этими призраками. “Чартер-Виллидж” станет новым началом.

В течение следующих двух часов она упаковывает оставшиеся полотенца, простыни и прочие пожитки. В коробку с книгами, которые она хочет оставить себе, – заполненной только наполовину, чтобы не была слишком тяжелой, – она кладет выпускной альбом средней школы Соуэлл-Бэй, где впервые нашла Дафну Кассмор.

Она помнит улыбающуюся девушку на фотографии, которая теперь спрятана между страницами тяжелой книги. Была ли безнадежной попытка ее отыскать? Возможно. Но разве Това могла не попытаться? Где бы и кем бы она ни была, Дафна Кассмор – последний человек, который видел Эрика живым. Това теперь всегда будет искать в толпе лица, хоть немного похожие на ту фотографию в альбоме.

За панорамным окном безупречно голубое небо возвышается над водой, которая мерцает мягкой рябью, когда скоростной катер, пересекая залив, оставляет за собой клинообразный след. Как странно будет жить в “Чартер-Виллидж”, в нескольких милях от берега. Как странно просыпаться утром и не видеть воды.

– Хотела бы я, чтобы ты мог мне все рассказать, – говорит она заливу. Она всегда будет этого хотеть. Но даже знание того, что произошло той ночью, не может вернуть его обратно. Ничто не может.

Она закрывает клапаны коробки и заклеивает ее скотчем.

Большая смелая ложь

В финале концерта “Мотыльковая колбаса” всегда исполняла одни и те же несколько композиций. Кэмерон наигрывает на своем “Фендере” вступительные аккорды последней песни, и хотя гитара не подключена к сети, звук наполняет всю маленькую гостиную Итана, где Кэмерон растянулся на диване и ждет, пока внизу высохнет его одежда. В конце концов, сегодня среда, а Това всегда твердит, что среда – день стирки. По-видимому, это впечаталось в мозг Кэмерона, потому что первое, что он сделал, не задумываясь, как только проснулся сегодня утром, – это собрал грязную одежду с пола кемпера, взял большой флакон контрафактного “Тайда” и направился в прачечную в подвале Итана.

Эффектным жестом он берет один из самых сложных аккордов. Ух, получается. Этим летом он почти не играл, и грубые металлические струны больно врезаются в нежные подушечки пальцев. Но это приятная боль.

Зевая, он кладет гитару между двумя бугристыми диванными подушками, зачерпывает хлопья из миски на столике и вытирает молоко с подбородка тыльной стороной ладони, а потом встает и неторопливо подходит к окну. Отсюда кемпер выглядит каким-то грязноватым, в солнечных лучах заметно, что лобовое стекло заляпано. Может, стоит вымыть его днем, прежде чем ехать с Эйвери кататься на досках.

Трава на лужайке перед домом Итана местами выцветает в рыжевато-коричневый. Все продолжают говорить, как сейчас жарко и сухо. “Жарко и сухо” в Модесто имеет другое значение, но в последнее время Кэмерон ловит себя на том, что кивает, как будто Модесто медленно выветривается у него из головы. Когда это начало происходить?

– Доброе утро.

Итан проходит через гостиную, оставляя за собой запах мыла. Кэмерон следует за ним на кухню. Борода у Итана влажная, и он явно попытался пригладить жесткие завитки, которые обычно стоят торчком на его лысеющей голове. Вместо потрепанной футболки с логотипом старой рок-группы и привычных фланелевых штанов на нем полосатая рубашка поло. Кэмерон и не подозревал, что у Итана есть настолько… нормальные вещи. Рубашка заправлена в брюки хаки, которые на дюйм ему коротковаты и под выпирающим животом перетянуты ремнем из плетеной кожи.

– Почему ты одет как статист из “Гольф-клуба”?[8] – Уголок рта Кэмерона шутливо приподнимается. – Очередное свидание с Товой?

Итан наливает в чайник воду из-под крана.

– С Товой? Нет. – Он ставит чайник на подставку и щелчком включает его. – То есть я, конечно, заеду к ней на этой неделе, чтобы попрощаться.

– Да. Конечно. – Кэмерон хотел бы взять свои слова про “Гольф-клуб” обратно.

– Сегодня провожу собеседование в магазине, – говорит Итан. Он достает из буфета термокружку и, как обычно, бросает в нее пакетик чая “Инглиш брэкфаст”. – Нужно нанять нового менеджера в дневную смену, хотя бы на время. Ты же слышал, да, что случилось с Мелоди Паттерсон? Ее сын тяжело заболел. Пришлось его положить в детскую больницу в Сиэтле. Она берет длительный отпуск, чтобы ухаживать за ним.

– Ужасно, – говорит Кэмерон. И это правда. Мелоди Паттерсон приятная женщина. Но по-настоящему ранят его самые первые слова Итана, которые затмевают трагедию бедняги Мелоди и пронзают его насквозь.

Менеджер. Итан вообще рассматривал его кандидатуру на эту должность? Кэмерон вспоминает свой первый вечер здесь, когда, опьянев от дорогого скотча, попросил устроить его на работу в магазин.

Теперь Итан рассказывает о муже Мелоди и что-то о медицинской страховке ребенка, с ней настоящий геморрой. Все эти подробности, конечно, вообще не его дело, но Итан явно не видит берегов, когда болтает со своими покупателями, сканируя их молоко и взвешивая помидоры.

– Погоди, – перебивает Кэмерон. – Ты еще принимаешь заявления?

– На должность менеджера? Ну да. А что, у тебя есть кто-нибудь на примете?

Кончики ушей Кэмерона горят так сильно, что, наверное, уже светятся.

– Я, само собой.

– Ты? – Вид у Итана искренне удивленный. – Ну… может быть. – Потом он качает головой. – Понимаешь, это ж работа менеджера. Вообще я ищу кого-то с большим опытом. Нужно во всем ориентироваться. Учет товаров, касса, даже немного бухгалтерия. Это надо уметь.

– Ты и правда думаешь, что я не смог бы делать… – Кэмерон подхватывает слова, прежде чем они успеют сорваться с языка. Ты и правда думаешь, что я не смог бы делать твою работу? Он пытается еще раз: – Слушай. Допустим, у меня нет большого опыта. У меня даже нет образования или чего там еще. Но мы оба знаем, что я умный. – Его голос дрожит. – Я очень умный.

Глаза Итана округляются.

– Я никогда не говорил, что ты не умный, Кэмерон.

– Значит, тогда я могу научиться.

– Да, можешь. – Итан открывает крышку своей термокружки. – Если ты правда хочешь работать в продуктовом бизнесе, я тебе расскажу, что к чему. Буду очень рад. Но сейчас мне нужно взять на эту должность кого-то… компетентного.

– Ой, я тебя умоляю. – Кэмерон раздраженно подходит к окну, чуть не споткнувшись по пути об один из стульев. – Какие вообще компетенции нужны для работы в “Шоп-Уэй”? Умение болтать без умолку?

Он оборачивается и сердито смотрит на Итана.

И без того красные щеки Итана становятся еще краснее.

Кэмерон знает, что надо перестать, но никак не может угомониться.

– Копаться в грязном белье всего города. (Он нарывается.) Сплетничать о чужой личной жизни. (Нарывается еще больше.) Распространять слухи о моей маме.

– Я пытался найти ее. – Голос Итана тихий, но твердый. – Я пытался помочь.

– Я не просил тебя помогать.

– Я делал это не для тебя.

Кэмерон собирается огрызнуться, но тут слова Итана доходят до него.

– Я делал это для нее, – продолжает Итан. – Для Товы. Чтобы помочь ей… найти ответы.

Из подвала доносится приглушенное жужжание сушилки. Цикл стирки завершен.

– Как скажешь, – бормочет Кэмерон и уходит к своему кемперу. Он вернется за чистыми вещами позже.

* * *

Сон плохой, прерывистый, но уж лучше, чем ничего. Тетя Джин всегда говорила, что когда утром все идет через жопу, первым делом надо вернуться в постель и начать сначала.

Похоже, это как раз про сегодня.

Но в какой-то момент Кэмерон, должно быть, заснул по-настоящему, потому что, когда он просыпается от непрекращающегося жужжания, уже не утро. В окна кемпера льется дневной свет, и он щурится, роясь в постели в поисках телефона.

Блин. Эйвери. Катание на досках. Уже что, пятый час? В кемпере жарко и душно, как всегда, когда машина весь день печется на солнце. Где этот сраный телефон? Что случилось с будильником, который он ставил?

Наконец он находит телефон на полу, под грязным носком, который, видимо, избежал утренней стирки. Он собирается ответить, и вереница извинений уже готова сорваться с неповоротливого со сна языка, и тут он понимает, что сейчас только три. Потом осознает, что за номер. Код региона Сиэтл, но это не Эйвери.

– Алло?

Женский голос спрашивает:

– Мистер Кассмор?

– Э-э, да? То есть да, это я.

– Отлично. Я рада, что дозвонилась до вас. Это Мишель Йейтс из “Бринкс Девелопмент”.

Кэмерон напряженно ждет.

– Я знаю, что вы несколько раз связывались с нами, пытаясь договориться о встрече, и приношу извинения за задержку. Мистера Бринкса не было в городе. Но он вернулся, и так получилось, что сегодня в его расписании появилось свободное время. Я знаю, что предупреждаю в последнюю минуту, но не готовы ли вы встретиться?

– Встретиться? С… ним? Сегодня?

– Это Кэмерон Кассмор, застройщик, верно? – В голос Мишель прокрадывается нотка сомнения.

Вообще-то это была маленькая невинная фантазия.

Мишель продолжает:

– Вы пару недель назад оставили несколько сообщений с просьбой о встрече с мистером Бринксом по поводу новой возможной сделки?

Ладно, может, это была самая настоящая ложь.

Кэмерон прокашливается.

– А. Да, разумеется. Это я. – Он не может поверить, что та чушь, которую он наплел им на голосовую почту, сработала. Действительно сработала. Все эти недели он пытался прорваться в закрытые офисы, блефовал напропалую, а сработало именно это. Наглая ложь. Не обращая внимания на угрызения совести, он говорит: – Да, я могу приехать. В котором часу?

Мишель предлагает приехать в шесть и дает адрес в Сиэтле, который он записывает на обороте чека с заправки.

– Вам придется спуститься на лифте на цокольный этаж, – добавляет она, что кажется Кэмерону странным. Офис на цокольном этаже?

Отключившись, Кэмерон тут же звонит Терри, который отвечает после четвертого гудка, и его голос звучит рассеянно.

– Мне неудобно об этом просить, – говорит Кэмерон, – но ничего, если я приду сегодня немного позже обычного? У меня есть… дело.

Он набирает воздуха и подробно излагает Терри – как он надеется, сдержанным тоном – всю ситуацию с Саймоном Бринксом.

– Конечно, Кэмерон. – Интонация у Терри по-прежнему озабоченная. Слышал ли он хоть слово из того, что сказал Кэмерон?

– Спасибо, сэр. И, м-м… может, мы могли бы как-нибудь поговорить о том, чтобы нанять меня на работу? Ну, вы понимаете… не временно?

– Конечно, конечно. – Поток приглушенных голосов на линии. – Слушай, парень, мне нужно бежать. Не беспокойся о сегодняшнем вечере, приезжай как получится, хорошо?

– Хорошо.

Он заканчивает разговор, решив не обращать внимания на странности Терри. Наверное, просто застал его в неудачный момент. Потом открывает приложение с картами и вводит адрес в Сиэтле, который дала ему Мишель. Два часа езды. А это значит, что в четыре ему нужно быть в дороге. Не на доске для серфинга.

Эйвери поймет. Он заедет в магазин по пути из города и скажет ей лично.

* * *

Около четырех он толкает дверь магазина товаров для водного спорта.

Из-за стойки с гидрокостюмами в дальнем углу появляется фигура. К удивлению Кэмерона, это не Эйвери.

Это ее сын, Марко.

Мальчишка сухо кивает ему и молча ныряет обратно за стойку.

– Привет, – обращается к нему Кэмерон. – Мама здесь?

– Ушла по делам, – говорит Марко. Он стоит на коленях на блестящем деревянном полу рядом с открытой коробкой, держа в руках какую-то черную пластиковую штуковину со спусковым крючком и тонкой полоской вощеной бумаги, свисающей с носика. Пистолет для наклейки ценников.

– Я не знал, что ты здесь работаешь. – Кэмерон показывает на витрину с ярко-оранжевыми ластами. Их не было, когда он приходил сюда в последний раз. Они выстроены в идеальный ряд от самых маленьких до самых больших. Как будто кто-то украл лапки у семейства уток и повесил их на стену.

Марко хмыкает:

– Будто у меня есть выбор.

Он наклеивает ценник на бирку неопренового спасательного жилета и надевает его верхнюю петлю на длинный металлический крючок, торчащий из стены.

– А. Принудительный детский труд. Обряд посвящения. – Кэмерон смеется.

Марко не отвечает.

– Так что, есть идеи, когда твоя мама вернется? – Кэмерон бросает взгляд на дверь. – Мы должны были встретиться здесь в четыре. – Он проверяет время. Без пяти.

Марко поднимает глаза:

– Должны были?

– Да. Мы собирались покататься на досках, но… кое-что изменилось. – Кэмерон прикусывает губу – он чуть было не выдал Марко всю историю. Он не обязан ничего объяснять подростку.

– Ты просто хочешь ее продинамить. – Голос у Марко ровный.

– Конечно, нет. Она все поймет.

Марко выстреливает еще одной наклейкой.

– Ага.

– И я пришел сюда, чтобы сказать ей это сам. – Кэмерон снова проверяет время. Почти четыре. Самая важная встреча в его жизни. Он не может опоздать. Он откашливается. – Короче, мне нужно идти. Не мог бы ты передать своей маме, что я заходил? Сказать ей, что мне жаль, что все сорвалось?

– Конечно. Я ей скажу.

– Спасибо, чувак. – Кэмерон выбегает из магазина, и в четыре часа он уже едет к автостраде.

Сноб

Сиэтл – это головокружительный лабиринт зданий и улиц, туннелей и закоулков, небоскребов, которые построены будто прямо на шоссе, точно сооружения из гигантского набора “Лего”. Съезды налево, съезды направо, виадуки и скоростные полосы, эстакады и подземные переходы, и все они обвивают друг друга, как огромные бетонные спагетти, прижатые к склону холма, который круто поднимается из воды.

Он проезжал через этот город раньше, по дороге из аэропорта, но теперь зрелище поражает сильнее. По сравнению с Модесто это действительно другой мир.

Заметив приближающийся съезд на Капитолийский холм, он включает поворотник. Сначала прямо, потом налево, через три квартала направо. На всякий случай он запомнил череду поворотов – весь маршрут по городу после автострады.

Наконец он сворачивает на нужную улицу и начинает искать глазами ее название, навлекая на себя раздраженные гудки проезжающих мимо машин: он слишком медленно продвигается вперед, рассматривая идущие одна за другой витрины, кофейни, фреш-бары и секонд-хенды с одеждой, развешанной на стойках прямо вдоль тротуара. Без десяти шесть, стоит прекрасный августовский вечер, и жизнь кипит – улицу заполонили хипстеры, горожане с собаками на поводках и те, кто спешит домой в пригород, их можно узнать по портфелям и целеустремленной походке.

Вот и адрес, который дала ему Мишель Йейтс. Он дважды сверяется с записями – не перепутал ли что? – потому что это обычная серая дверь. После нескольких недель ожидания этой встречи… вот это и есть “Бринкс Девелопмент”? Он-то думал, что увидит какую-нибудь сияющую офисную башню, но, возможно, именно так живут успешные люди в Сиэтле. Наструганный на терке ямс вместо пастрами и скромные конторы вместо стальных небоскребов.

Каким-то чудом, делая второй круг по кварталу, он замечает прямо перед собой свободное место.

Он выключает зажигание и проверяет телефон. От Эйвери по-прежнему ничего. Отправить сообщение? Нет, он позвонит ей потом. К тому времени ему будет что рассказать об отце. Стук дверцы кемпера тонет в шуме оживленного города. Он опускает в счетчик две монеты в двадцать пять центов с прилипшими крошками, которые выкопал из ящичка в консоли машины.

К удивлению Кэмерона, простая серая дверь не заперта. За ней невзрачный коридор – по-видимому, жилого дома. На стене слева несколько слегка помятых металлических почтовых ящиков. На полу валяются листовки и обрывки рекламных проспектов.

Справа лестница, которая ведет только наверх. Прямо напротив, у задней стены, находится лифт, и Кэмерон замечает, что кнопки вызова есть как для подъема, так и для спуска. Мишель сказала, что надо спуститься на лифте на цокольный этаж.

– Вниз по кроличьей норе, – бормочет он себе под нос, когда лифт звякает.

Его встречает странный запах. Что-то восковое и пряное, вроде корицы, неуместное для середины лета. Этот запах ощущается сразу, как только открываются двери лифта. Должно быть, он исходит от свечей, которые тут повсюду – они стоят вдоль зеркал по обеим сторонам темного коридора, отчего кажется, что миллион маленьких огоньков уходит в бесконечность. Присмотревшись внимательно, Кэмерон обнаруживает, что свечи не настоящие. Что даже логично. Какие нормы пожарной безопасности позволят ставить так много свечей на цокольном этаже?

Да что это за место такое?

Он идет по потертому серому ковру, сворачивает за угол и оказывается в самом крошечном в мире баре.

Там пусто. Короткая стойка, пять стульев. Свет ламп отражается от латунных потолочных плиток, погружая комнату в теплую желтизну.

На стойке бара в подставке маленький бумажный квадратик. Меню. “Крафтовые напитки от «Барракуды»”, – написано сверху, а дальше следует список идиотских названий. Он моргает, глядя на цены, чтобы убедиться, что правильно их прочитал. Неужели люди не понимают, что могут купить упаковку из шести банок пива в любом продуктовом за половину цены одного из этих крафтовых напитков? Он выдвигает барный стул и садится.

Что-то звякает, Кэмерон поднимает глаза и видит девушку, появившуюся в дверном проеме за стойкой. У нее короткие ярко-зеленые волосы, которые напоминают Кэмерону примятую траву. Она держит в каждой руке по стопке стаканов для коктейля, и ее брови едва заметно выражают удивление, а потом она начинает переставлять посуду на какую-то невидимую полку внизу.

– Мы открываемся в восемь, – говорит она, не глядя на Кэмерона.

– У меня встреча. – Он делает паузу. – С мистером Бринксом.

Девушка с травяными волосами поворачивается к нему. Выражение ее лица болезненно пустое, как будто Кэмерон – самое неинтересное явление, с которым она когда-либо сталкивалась.

– Я серьезно, – говорит он. – Мишель обо всем договорилась.

Он надеется, что можно называть Мишель просто по имени.

Девушка пожимает плечами.

– Хорошо, – говорит она и уходит. – Я ему сообщу.

* * *

Саймон Бринкс.

За последние два месяца Кэмерон столько раз мысленно повторял это имя, изучил столько фотографий человека с безупречной прической, расклеенных на огромных рекламных щитах, что когда из двери за стойкой с усталой улыбкой выходит какой-то растрепанный мужик, он почти не верит, что это тот самый.

– Здрасте, – говорит Кэмерон, и его голос внезапно дрожит от волнения. – Я…

– Я знаю, кто вы, Кэмерон. – Саймон широко улыбается.

– Знаете? – Сердце Кэмерона колотится, но от нервов это или от злости? Почему-то у него пропало желание заехать этому человеку в нос или стребовать с него денег.

– Как думаете, почему я предложил увидеться здесь? – Саймон Бринкс обводит рукой крошечную комнатушку. – Как вы наверняка уже поняли, у меня много офисов и помещений, но этот бар изначально был создан для Дафны. Это идеальное место для нашей встречи.

Пульс у Кэмерона теперь грохочет. Для Дафны? Неужели Бринкс собирается вот так просто признаться в том, что всю жизнь был никчемным родителем?

Саймон улыбается.

– Вы видели Натали. – Он кивает в сторону двери, за которой исчезла девушка с травяными волосами. – Она знает всю историю.

– Всю историю. – Кэмерон с трудом выдавливает из себя слова.

– Ну конечно. Она моя дочь.

Дочь. У него кружится голова. Отец и… сестра? Его взгляд невольно снова устремляется к дверному проему за стойкой. Может ли эта девушка со странными волосами и правда быть его сестрой?

Саймон складывает руки в замок и опирается на стойку.

– Знаете, у вас глаза вашей матери.

– Моей матери. – Кэмерон с трудом сглатывает.

– У Дафны были невероятные глаза.

Кэмерон резко втягивает воздух. У нее же и правда были красивые глаза? Он не уверен, придумал это или действительно помнит.

– Ну так вот, – говорит Бринкс, слегка пожимая плечами, что, кажется, переводит разговор в более непринужденное русло. – Могу я налить тебе выпить?

– Выпить?

– Я делаю классный “Олд фешен”.

– Э-э, просто пиво подойдет. Любое, – выпаливает Кэмерон. У него горят уши. Почему его это волнует? Что, умение произвести впечатление на отца – это генетическая предрасположенность?

Не говоря ни слова, Бринкс лезет в холодильник под прилавком и выпрямляется, зажав в пальцах две бутылки с длинным горлышком. Бутылки шипят, когда он откручивает крышки.

– За твое здоровье, – говорит он, поднимая одну.

– За твое здоровье, – вторит Кэмерон. Насколько странной будет эта история? Когда он расскажет это сначала Эйвери, потом Элизабет?

– Итак, ты, конечно, хочешь узнать о своей матери, – начинает Бринкс, сделав большой глоток пива.

Кэмерон усилием воли расправляет плечи. Хватит трусить. Ровным голосом он говорит:

– Я хочу узнать о тебе.

– Да? – Саймон склоняет голову набок. – Ну ладно. Все думают, что я такой загадочный, но для тебя я открытая книга. – Он улыбается. – Так что валяй.

– Почему ты… – Кэмерон сглатывает, собирается с духом, прежде чем попробовать снова. – Я имею в виду… как ты мог. – Рыдание подступает к горлу. Почему он не составил запасной план на тот случай, если не сможет подобрать слова?

– Как я мог что? – Саймон Бринкс почесывает подбородок. – Отпустить ее? Ну, мне она была дорога.

Лицо Кэмерона каменеет, и в голосе плещется неразбавленная кислота, когда он выплевывает:

– Но я тебе никогда не был дорог.

– Ты? Конечно, ты мне дорог. Ты ее сын. Но что я мог поделать, когда она…

– Я и твой сын тоже! – Голос Кэмерона дрожит.

Саймон Бринкс делает шаг назад, справляется с удивлением.

– Мне жаль, Кэмерон. Но нет, – мягко говорит он.

– Я твой сын, – повторяет Кэмерон.

Бринкс качает головой:

– У нас с Дафной никогда ничего не было.

– Видимо, было. – К ужасу Кэмерона, его подбородок начинает дрожать. Он знал, что это может случиться. Это тупик. Он же готовил себя к этому, или так ему казалось. Так почему же сейчас он вот-вот сорвется?

– Как я уже сказал, я не удивлен, что ты здесь, Кэмерон, но…

– Почему ты подарил ей свое кольцо выпускника? – Кэмерон выуживает его из кармана и бросает на стойку. Саймон берет кольцо, рассматривает, и на его лице проступает слабая улыбка. Когда он переворачивает кольцо и смотрит на внутреннюю сторону, улыбка пропадает.

– Это не мое, – тихо говорит он.

– Ой, да ладно. Я видел фотографию.

Бринкс осторожно кладет кольцо на стойку.

– Дафна была моей лучшей подругой, – говорит он. – Слушай, я знаю, как это звучит, но мы действительно были просто друзьями. Лучшими друзьями.

Кэмерон собирается огрызнуться. Но потом вспоминает постоянные шуточки тети Джин по поводу него самого и Элизабет. Чувство безнадежности оседает в животе, как свинцовый шарик. Он не ближе к своему отцу, чем был два месяца назад.

– Ты никогда, э-э… не спал с ней? – Кэмерону самому противно, как грубо звучит этот вопрос.

– Нет, точно не спал, – усмехается Бринкс. Потом его лицо мрачнеет. – Слушай, я могу сдать мазок изо рта, если хочешь. Тут я уверен на сто процентов. – Он берет кольцо и снова переворачивает его, прежде чем положить обратно на стойку. – Подожди, я сейчас приду.

Он возвращается через несколько минут с потрепанной книгой в твердом переплете, в кулаке что-то зажато. От книги поднимается облачко пыли, когда он кладет ее на стойку. На обложке написано: “Средняя школа Соуэлл-Бэй, выпуск 1989 года”. Похоже, именно отсюда взяты все те фотографии, которые кто-то отсканировал и опубликовал, включая фотографию Саймона и Дафны на пирсе. Бринкс раскрывает ладонь.

– Видишь, вот это мое.

Кэмерон берет кольцо в левую руку, а в правой держит то, которое принес с собой. Вес как будто одинаковый. Так близко, но… мимо.

Бринкс кивает в сторону задней стены бара:

– Там есть большая комната, еще не законченная. Я использую ее как склад. Но, наверное, в какой-то степени даже логично, что все школьные вещи хранятся в этом баре. В конце концов, это же задумывалось как наше место.

“Наше место”? Что это должно означать? Кэмерон переворачивает кольцо, ожидая увидеть гравировку ЭПОС, но, к его удивлению, там написано СНОБ.

– Что такое СНОБ? – спрашивает он.

Бринкс хихикает.

– Это мои инициалы. Я Саймон Найджел Орвилл Бринкс. Правда, я это не афиширую, потому что шутки практически сами собой придумываются. Вот свезло так свезло, да?

Кэмерон смотрит на два кольца на барной стойке.

– Ты выгравировал на нем свои инициалы? Все так делали?

– Думаю, большинство так делало. – Бринкс пожимает плечами. – Многие с этими индивидуальными гравировками выпендривались как могли. Несколько ребят из каких-то молодежных движений заказали себе надпись БОГ. И я уверен, что много у кого были кольца с надписью ЗАД. Я тоже подумывал так сделать, но мама бы меня прибила.

– Ты помнишь что-нибудь об этом? – Кэмерон берет кольцо с надписью ЭПОС. Видимо, владелец очень хотел себе эпичную гравировку.

Бринкс качает головой.

– Хотел бы я помочь тебе. – И тихо добавляет: – Я тоже никогда не знал своего отца.

– Ага, и каким-то образом все равно стал миллионером. – Кэмерон сникает.

– Я много работал, – говорит Бринкс, и теперь в его голосе слышится раздражение. – Слушай, я родом из того же городишки, что и все остальные. Что и твоя мама. Ты знаешь, как мы встретились? Стали лучшими друзьями?

– Э-э… Нет. – Кэмерон, если честно, и не задавался этим вопросом. Даже когда он думал, что его мама встречалась с Бринксом, он предполагал, что они познакомились в школе, как это всегда бывает.

– Мы были соседями, два последних года жили в одном и том же паршивом многоквартирном доме, – говорит Бринкс. – В захолустном районе.

– Я не знал, что в Соуэлл-Бэй есть захолустные районы.

Бринкс натянуто смеется.

– Ну, в наши дни весь город, в общем-то, одно сплошное захолустье, но потихоньку оживает. – Его тон меняется, становится деловым. – За последние несколько лет много чего построили. Я занимаюсь проектом кондоминиума на набережной. Это будут хорошие квартиры.

Кэмерон кивает. На долю секунды он задумывается, нанял бы его Бринкс для работы над проектом. Но он, вероятно, попросил бы рекомендации, и… это не прокатит. Даже учитывая, что он сын бывшей лучшей подруги.

Бринкс снова опирается локтями на стойку.

– Я попросил тебя встретиться со мной здесь, а не в моем обычном офисе, потому что подумал, что тебе это место придется по душе. – Он берет меню коктейлей и, уставившись в него, говорит: – Как я уже сказал, я сделал это все для нее.

Кэмерон, совершенно сбитый с толку, оглядывает крошечный зальчик. Смехотворно маленький бар на цокольном этаже невзрачного жилого дома на Капитолийском холме… для его мамы?

– Мы обсуждали что-то подобное, когда были подростками. Правда, это было в восьмидесятые, когда модные бары еще не расплодились на каждом шагу. – Бринкс закатывает глаза. – Я даже не знаю, как нам пришла в голову такая идея, но мы часами говорили об этом. – Его лицо мрачнеет. – Конечно, это было до ее… проблем.

– Проблем, – бормочет Кэмерон.

Бринкс по-прежнему изучает меню, которое держит в руках.

– Она даже придумала название для этого бара, такое странное. – Он слегка улыбается и поднимает глаза. – “Барракуда”. Это…

– Это такая хищная рыба, – встревает Кэмерон. – Она морская, водится в тропиках и субтропиках. Похожа на щуку, и у нее большая нижняя челюсть. А еще это одна из самых быстрых рыб. И название звучит круто.

Бринкс в изумлении смотрит на него:

– Откуда ты знаешь?

Кэмерон пожимает плечами и объясняет, что однажды где-то это прочитал.

– Я запоминаю случайную информацию. Прямо ничего не могу поделать.

Бринкс смеется, и этот чистый, ясный звук заполняет всю крошечную комнатку.

– Знаешь, ты просто копия матери.

Кэмерон открывает рот.

– Да?

– Точно-точно. Она хотела подать заявку на участие в “Джеопарди”[9] после окончания школы. – Помедлив, он продолжает: – Семья никогда ее не понимала. Я думаю, она с ними не откровенничала. Даже с сестрой.

В уголках глаз Кэмерона копятся огромные, горячие слезы. Губы помимо его воли неловко кривятся.

– У нее становилось такое же лицо, когда она внезапно узнавала что-то неприятное, – говорит Бринкс.

Кэмерон прижимает к сжатым губам кулак.

– А я всегда думал, что эта странная фотографическая память досталась мне от отца.

– Ну, может, и от него тоже, – медленно произносит Бринкс. – Дафна так и не сказала мне, кто он.

Кэмерон тихо фыркает:

– Значит, нас таких двое.

– Дафна иногда бывала до странности замкнутой. Мы с ней были очень близки, но я знаю, что о многих вещах она мне не рассказывала. Это как раз одна из таких вещей. Я уверен, что у нее были на то свои причины.

– Да, и из-за этих причин я вырос без родителей. Похоже, когда она меня бросила, у нее тоже были веские причины.

– Я в этом не сомневаюсь, – говорит Бринкс без тени сарказма. – Она любила тебя, Кэмерон, любила больше всего на свете. Я это прекрасно знаю. Все ее поступки диктовались любовью.

Что-то громыхает как будто совсем рядом – вероятно, за дверью за стойкой. Девушка с травяными волосами подслушивает? Как ее там зовут? Натали? Из желудка поднимается волна тошноты. Она в курсе всей истории о талантливой лучшей подруге отца, которая забеременела и слетела с катушек, и о сыне, который однажды может прийти искать их. Как обычно, Кэмерон все узнает последним.

Бринкс вздыхает.

– Я хотел бы рассказать тебе больше, Кэмерон. Я чувствую себя ужасно из-за того, что ты проделал весь этот путь ради одного, а нашел… другое.

– Ты знаешь, где она? – Кэмерон сцепляет руки на коленях. Он что, правда задал это вопрос? Хочет ли он вообще знать?

Но, к его смутному облегчению, Саймон просто качает головой:

– Нет, понятия не имею. Я не видел ее несколько лет.

– Что она… то есть где…

– Тогда она жила где-то в Восточном Вашингтоне. Пришла ко мне домой. Просила денег. Которые я ей, конечно, дал. Но было ясно, что для нее ничего не кончилось, Кэмерон. Что она все еще употребляет. – Он морщит лоб. – Может, мне не стоило давать ей деньги? Не знаю. В глубине души мне хотелось затащить ее к себе, поселить в комнате для гостей. Помочь ей. Но у меня и так было полно хлопот с Натали. И… нельзя помочь тому, кто упорно сопротивляется.

– Да. – Кэмерон натужно улыбается. – Яблочко от яблоньки.

– Не надо себя недооценивать, Кэмерон.

– Я даже не умею правильно вставлять мусорные мешки в корзины.

Бринкс бросает на него озадаченный взгляд.

– В океанариуме. Я работаю там по вечерам, нарезаю рыбу, убираю. И мешки… да не бери в голову.

Кэмерон обрывает эту бессмысленную болтовню. Саймону Бринксу, известному строительному магнату и владельцу бара, родившемуся в захолустном районе, но добившемуся бешеного успеха, неинтересны проблемы уборщиков.

После долгой паузы Бринкс говорит:

– Дафна гордилась бы тобой, Кэмерон.

– Да уж, я не сомневаюсь.

Кэмерон швыряет на стойку пятидолларовую купюру, надеясь, что ее хватит на пиво от “Барракуды”. Во всяком случае, почти.

Бринкс отталкивает деньги, но Кэмерон уже на полпути к двери.

Новый маршрут

Вернувшись в припаркованный кемпер, Кэмерон со злостью бьет по рулю. Он проверяет телефон, ожидая сообщения от Эйвери и надеясь на предлог, чтобы перезвонить ей и излить события последнего часа в сочувственно настроенные уши, но там ничего нет. Ну и что теперь? Он барабанит пальцами по приборной панели и наблюдает за непрерывным потоком пешеходов на Капитолийском холме. Люди покупают еду, забирают вещи из химчистки, бесцельно бродят по магазинам. Все они ведут нормальную, счастливую жизнь.

Да пошли они.

Сколько он сидит, пока не зазвонит телефон? Когда это наконец происходит, он вздрагивает. Сообщение, но не от Эйвери, а от Брэда. Фотография. Кэмерон нажимает на нее. Крошечный младенец жмурится в ответ, его мягкое красное личико торчит из голубого одеяльца. Он действительно похож на пришельца, но на милого пришельца. На снимок попал только кусочек лица Элизабет, но Кэмерон и так видит, что она сияет. А вовсе не умирает в преждевременных родах – вот преимущество жизни в двадцать первом веке.

Кэмерон закрывает глаза и делает глубокий вдох. Потом пишет: “Мужик, ты папа!” Брэд отвечает через несколько секунд – присылает эмодзи со взрывающейся головой.

Раз уж начал, он пишет и Эйвери тоже. “Привет, можем поговорить?” Он отправляет сообщение в пустоту сотовой сети, переключает передачу и выезжает с парковки.

Пробки на выезде из Сиэтла ужасные, но Кэмерон не смог бы сказать, простоял он здесь десять минут или три часа. Кемпер ползет вперед, и стоп-сигналы целого моря машин сливаются в размазанную красную дымку. На пассажирском сиденье постоянно звонит телефон, и, пока машина стоит, он украдкой бросает туда взгляд, думая, что это может быть Эйвери, но это опять Брэд. Новые фотографии ребенка. Кэмерон сует телефон под пакет из-под фастфуда, который валяется на сиденье. Не видеть и не думать.

Но его мозг считает иначе. И хрена с два он прекратит обо всем этом думать. Где-то глубоко внутри звучит язвительный голос. Ничего никогда и не было по-настоящему, нудит он. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Это не твоя жизнь. Это не твой дом. Он не был твоим отцом. Она не твоя девушка.

По крайней мере, у него есть работа, которую он не ненавидит. Сколько раз Това уверяла его, что Терри точно планирует предложить ему постоянную должность? И что это вполне заслуженно. Даже Кэмерон должен признать, что его умение отмывать стекла вышло на новый уровень. У него все сверкает. И теперь он может обойти со шваброй все здание, включая все дальние уголки и закоулки, меньше чем за час.

Но тогда, вмешивается язвительный голос, почему ему не предложили работу? Особенно когда он спросил об этом сегодня днем?

Ты не так хорош, как думаешь, насмехается голос. Даже недостаточно компетентен для того, чтобы управлять супермаркетом в маленьком городишке.

– Заткнись, – бормочет Кэмерон себе под нос, сворачивая на крайнюю левую полосу и нажимая на газ.

В конце концов пробка рассасывается, и в какой-то момент загорается индикатор подачи топлива. Кэмерон встряхивается. Он всего в двадцати с чем-то милях от Соуэлл-Бэй. Наверное, мог бы дотянуть. На последнем издыхании. Но он сворачивает на следующем съезде и находит заправку.

Кассирша круглосуточного магазина одаривает его приятной улыбкой, пробивая упаковку чипсов и бутылку содовой. Ужин. Кэмерон не улыбается в ответ. Он как будто не помнит, как это делается. Его лицо ничего не выражает, когда кассирша спрашивает, как у него дела, как бы поддерживая беседу.

Он игнорирует вопрос и вместо этого просит пробить еще пачку сигарет.

Пока бензин льется из заправочного пистолета в бак, он прокручивает ленту новостей, но делает это чисто рефлекторно: глаза фиксируют, что на экране мелькают слова и фотографии, но в мозг ничего не загружается. Неожиданно одна картинка привлекает его внимание.

Кэти.

Она его разблокировала? Он нажимает на ее имя, и действительно – ее профиль загружается. Вот она, улыбается ему в ответ своей надменной улыбкой. Как будто она придумала этот мир, а ему просто повезло жить в нем.

Этим летом она опубликовала миллион новых фотографий. Кэмерон быстро прокручивает ее ленту. На половине снимков ее одной рукой обнимает какой-то придурок, который вечно в каких-то идиотских солнечных очках, так что Кэмерон даже не может разглядеть его глупую рожу.

Он уже переехал в ее квартиру? Наверное, он не забыл указать свое имя в договоре аренды. Работает в каком-нибудь скучном офисе. Ездит на новеньком внедорожнике, но ни разу не пользовался полным приводом. Чистит зубы электрической щеткой. По выходным они, вероятно, ходят ужинать вместе с его родителями.

Да пошли бы все эти люди с их нормальными, счастливыми жизнями. У Кэмерона никогда такой не будет, как бы он ни старался. Даже здесь, в Вашингтоне.

Он открывает карту. Вводит новый маршрут. Соуэлл-Бэй – Модесто.

Пятнадцать часов.

Доставка раньше срока

Когда Това приезжает в среду вечером, двери распахнуты. Она сегодня немного раньше обычного, но когда Терри позвонил ей, он явно был чем-то очень взволнован. Она оставила тарелку после ужина немытой и быстро насыпала в миску корма для Кота, прежде чем поспешить в океанариум.

Это все из-за двери? Желудок у нее сжимается при воспоминании о том, что произошло, когда Кэмерон оставил заднюю дверь открытой, а Марцелл попытался сбежать. Но минуту спустя неторопливо выходит широко улыбающийся Терри и машет рукой.

– Что случилось? – спрашивает она, приближаясь к нему.

– Важное событие. И не только потому, что это ваш предпоследний день на работе.

Това заинтересованно слушает.

– Мы ждем посылку, – продолжает Терри. Он прямо-таки пребывает в эйфории. – Никогда не думал, что это случится до вашего ухода. И я позвонил вам, потому что решил, что вы захотите это видеть. – Он смеется. – Это. Нет, слушайте! Ее. Я подумал, вы захотите с ней познакомиться.

Кто такая она?

Прежде чем Това успевает спросить, на стоянку с грохотом въезжает грузовик-рефрижератор. Несколько раз громко посигналив, он сдает задом к дверям. Неприветливый на вид водитель выгружает на тележку большой деревянный ящик. Кажется, что сначала ему очень хочется оставить посылку прямо на улице, но Терри уговаривает его помочь занести ее внутрь. Сжимая в руке сумочку, Това следует за двумя мужчинами, которые вкатывают тележку с огромным ящиком через открытые двери и дальше, по круговому коридору, что, похоже, дается им нелегко.

Она проходит за ними в насосную. Они ставят ящик на пол, и внутри что-то тихонько хлюпает. Курьер вместе с тележкой исчезает в мгновение ока.

– Последите за ним минутку, хорошо, Това? – весело говорит Терри. – Мне нужно пойти подписать документы.

Он убегает за курьером.

Това внимательно разглядывает ящик. С одной стороны большими красными буквами по трафарету написано: ВЕРХ, НЕ КАНТОВАТЬ. С другой: ЖИВОЙ ОСЬМИНОГ.

– Последить за ним. Что это значит? – спрашивает Това Марцелла, заглядывая через стеклянную заднюю стенку его аквариума. Ящик безмолвно стоит в центре комнаты, настолько неподвижный, что Това сомневается, есть ли внутри вообще что-нибудь живое. Он вроде бы крепко заколочен, в крышку со всех четырех сторон вбиты гвозди с большими шляпками. За чем она должна следить?

Марцелл уклончиво отмахивается. Он тоже не знает.

– Ну, скоро увидим, да? – задумчиво произносит Това. – В любом случае, похоже, у тебя скоро появится новый сосед.

Через пару аквариумов от Марцелла стоит аквариум, из которого выселили обитателей. Раньше там жили тихоокеанские морские звезды. Куда они делись? Пустой аквариум выглядит слишком чистым, вода в нем слишком прозрачная. Това высовывает голову из насосной – Терри нигде не видно. Она быстро подтаскивает стремянку и поднимает крышку аквариума осьминога. Марцелл вытягивает кончик руки над поверхностью воды, и Това опускает ладонь. Он обхватывает ее запястье, движение щупальца уже более чем привычно, в этом есть что-то почти инстинктивное, как будто новорожденный ребенок цепляется за палец матери.

Но Марцелл не ребенок. В мире осьминогов он старик. И теперь прибыла его замена. Из коридора доносятся шаги, и Това выдергивает руку из воды, спускается вниз и засовывает стремянку под аквариум. Она вытирает руку о край рубашки, когда Терри возвращается с молотком в руках.

– Что думаете? Вскроем?

– Ваш новый осьминог, – говорит Това, подтверждая свои догадки.

– Да! Вообще-то даже немного раньше срока. Но она из спасенных, ее выходили на Аляске после того, как она угодила в ловушку для крабов и поранилась, пытаясь выбраться. Я не мог отказать. – Терри подцепляет один край ящика острым концом молотка.

Това скрещивает руки на груди.

– Раньше срока?

Терри вздыхает:

– Марцелл… ну, Това, я уверен, вы заметили, что он староват для гигантского осьминога. – Кряхтя, он поднимает крышку. – Хотя старичок с характером, да? Явно планирует прожить дольше среднего. Но мы с доктором Сантьяго не знаем, сколько ему осталось. Сегодня утром он был в таком плохом состоянии, что, возможно, протянет всего несколько недель или даже дней.

– Понимаю, – говорит Това. Она бросает взгляд на аквариум Марцелла, но тот, должно быть, спрятался в своем убежище, потому что его нигде не видно.

– Удивительно, как долго он прожил. – Терри бросает на Тову вопросительный взгляд. – Вы знали, что Марцелла тоже спасли?

Това удивленно приподнимает бровь.

– Я этого не знала.

– Он выглядел ужасно, когда мы привезли его сюда. Весь искусанный, не хватало половины руки. Я не думал, что он проживет даже год. И ты смотри, четыре года спустя… – Терри улыбается и качает головой. – Он хороший мальчик. За исключением тех случаев, когда бродит по океанариуму ночью.

Пульс Товы учащается. Спустя столько времени… теперь ее будут ругать за то, что она ему это позволяла. За то, что выбросила этот ужасный зажим.

Увидев выражение ее лица, Терри говорит:

– Все в порядке, Това. В конце концов, я не уверен, что какие-нибудь меры помогли бы. – Он снова качает головой. – У новенькой манеры будут получше. Надеюсь.

Внутри деревянного ящика стоит стальная бочка, крышка которой сделана из мелкой сетки. В бочке что-то хлюпает и шлепает.

– Что ж, посмотрим? Жаль, что мы не можем дать ей имя, потому что я обещал оставить право именования за Эдди, и она полночи не спала, придумывая варианты и составляя списки.

При упоминании о своей дочери Терри улыбается. Това знает, что Эдди было четыре года, когда она дала имя Марцеллу, так что сейчас ей восемь, а она все еще радуется возможности дать имя осьминогу. Это очень мило.

– Не сомневаюсь, что она придумает что-то замечательное, – говорит Това.

Крышка бочки легко открывается, и Това не может удержаться от смешка. Марцелл ни за что бы не доехал сюда в такой непрочной емкости. Он бы сбежал где-нибудь у берегов Британской Колумбии.

– Вот она, – тихо говорит Терри.

Това заглядывает внутрь. Самка осьминога забилась на дно бочки, что вполне логично, потому что спрятаться там негде. Тову удивляет ее лососево-розовый цвет, так отличающийся от ржаво-оранжевой окраски Марцелла.

– Вы собираетесь переселить ее в аквариум прямо сейчас?

– Не сегодня. Мне нужно дождаться доктора Сантьяго. Она приедет завтра рано утром.

Това наблюдает, как из комочка, в который свернулась новенькая самка осьминога, осторожно вытягивается щупальце, но через секунду прячется обратно. Она выглядит испуганной.

– Вы думаете, ей понравится ее новый дом?

– Честно говоря, не знаю, Това.

Брови Товы приподнимаются: она не ожидала такой откровенности. В конце концов, она всего лишь поддерживала разговор.

– Не поймите меня неправильно, мы стараемся изо всех сил, – продолжает Терри. – Но посмотрите на Марцелла. Мы спасли ему жизнь, когда взяли его к себе, но сидеть запертым в аквариуме ему не нравится.

– Ему скучно, – соглашается Това.

Терри смеется.

– Жизнь в океанариуме Соуэлл-Бэй никогда его не удовлетворяла.

Това опирается на ближайший стул, чтобы не так болела спина, и кивает в сторону ящика:

– Тогда я помою пол вокруг него?

– Вам необязательно мыть здесь, Това. Вы это знаете. – Терри осторожно закрывает крышку ящика.

– Я не против. Хоть какое-то занятие.

– Тогда Кэмерон вам поможет, он скоро должен быть. Он сказал, что, возможно, немного задержится сегодня. – Терри смотрит на свои часы. В последний раз похлопав по крышке ящика, он уходит из насосной, бормоча себе под нос что-то о температуре воды и кислотном балансе.

Това остается одна с двумя осьминогами и странным чувством, что что-то не так.

– Ну ладно, – бормочет она, беря свою сумочку. – Кажется, пора приступать к работе.

По пути в подсобку она выглядывает на улицу, ожидая увидеть старый потрепанный кемпер Кэмерона рядом со своим хэтчбеком. Но кемпера нет.

* * *

Час спустя Това стоит в дверях кабинета Терри, крутя в пальцах ключ-карту. Он здесь допоздна. Она рада, что застала его.

– Оставить это у вас на столе после того, как мы закончим завтра? – спрашивает она, показывая ему карточку.

– Давайте, будет отлично. – Терри барабанит пальцами по столу. Кажется, он все еще дрожит от возбуждения. – Я только что разговаривал по телефону с доктором Сантьяго. Она придет завтра, чтобы взглянуть на наше пополнение. Она думает, что ее стоит пока что оставить в бочке.

– Понятно, – говорит Това, пытаясь изобразить заинтересованность в голосе. Как объяснить Терри, что ее не особенно волнует этот новый осьминог? Что для нее никто не заменит Марцелла?

Терри продолжает:

– Кажется, мы могли бы поселить ее прямо в старый аквариум Марцелла, когда… ну, когда он освободится.

Това сглатывает.

– Значит, Кэмерон сегодня так и не появился? – Терри встает и начинает собирать вещи, перебирая бумаги на своем захламленном столе.

– Нет, – нерешительно говорит Това.

– Странно. Надеюсь, с ним все в порядке. – Терри застегивает молнию на чехле для ноутбука. – И простите, что вам пришлось убирать весь океанариум в одиночку.

– Я нисколько не возражаю. – Това улыбается. – Я всегда буду с нежностью вспоминать уборку в океанариуме.

Терри качает головой:

– Вы просто уникальны, Това. И здесь по вам будут скучать.

– Это очень любезно. Я тоже буду по всем вам скучать.

Он уже идет по коридору, когда Това окликает его:

– Терри? Еще кое-что. Спасибо.

Терри оборачивается:

– За что?

– За то, что дали мне эту работу.

– У меня не было особого выбора, – говорит Терри.

– В каком смысле?

– Когда я нанимал вас. У меня не было особого выбора. Я знал, что вы не примете ответ “нет”. – Он ухмыляется. – Вы очень сильная женщина, Това. Вы знаете это?

Това смотрит на блестящую плитку. Ее кроссовка оставляет быстро исчезающий отпечаток, когда она переступает с ноги на ногу.

– Ну да. Хорошо, когда есть чем заняться.

Терри бросает на нее многозначительный взгляд.

– Я не имею в виду сильная только потому, что вы умеете обращаться со шваброй как никто. Хотя это правда. – Он снова улыбается, на этот раз ласковее. – Знаете, когда я был ребенком и жил на Ямайке, моя прабабушка говорила, что она старуха, но не развалюха. Она прожила почти сто лет. До последних дней она была на кухне, пекла булочки с изюмом для нас, детей. Ей тоже нравилось быть чем-то занятой.

– Похоже, она была выдающейся женщиной.

– Как и вы. – Терри обхватывает маленькое плечо Товы своей большой рукой. – Если вы когда-нибудь передумаете, Това, знайте, что для вас всегда найдется место здесь, в океанариуме Соуэлл-Бэй.

– Благодарю.

Терри осторожно ступает по свежевымытым полам, когда направляется к выходу.

Не попрощавшись

Когда входная дверь со щелчком открывается, Това как раз только что поставила тележку обратно в подсобку. Терри что-то забыл и вернулся?

Но в коридоре она встречает Кэмерона, который несется к комнате отдыха, нахмурив брови. Он резко останавливается, когда видит ее, и гневное выражение на его лице на мгновение уступает место удивлению.

– Я не думал, что вы еще будете здесь, – говорит он.

Това упирает руки в бедра:

– Где ты был?

– Разве это важно?

– Конечно, важно. Это твоя работа, и ты должен был явиться несколько часов назад. – Това поджимает губы. – Ты сегодня более чем припозднился. И кстати, ты пропустил важное событие. Здесь появился новый осьминог.

Кэмерон не отвечает. Что-то в нем напоминает Тове сжатую пружину. Напряженность в плечах, тяжелая походка, нежелание встречаться с ней взглядом. Она кладет руку ему на плечо:

– У тебя все хорошо? Что-то случилось?

Он отмахивается от нее и начинает расхаживать по коридору.

– Что-то случилось? Ну смотрите. Итан – любопытный засранец, у которого полностью отсутствует как способность не лезть в чужие дела, так и вера в меня. Вот тебе и дружба. А другие мои друзья, которые в Модесто? У них только что родился ребенок, и нашей музыкальной группе конец. К слову, о Модесто, я же рассказывал о своей паршивой мамаше, которая меня бросила? Это дерьмо преследует меня всю жизнь. Моя тетя старалась стать мне мамой, и старалась изо всех сил, но она не обязана продолжать меня опекать. Я думал, что у меня здесь есть девушка, но она просто слилась. Наверное, бесится, что я забил на наше свидание, хотя я пришел лично, чтобы предупредить о такой мелочи, как самая важная встреча в моей убогой жизни. Ну, я так думал. – Он останавливается, делает еще один дрожащий вдох. – Ах, ну и да, мой багаж. Который должен был прилететь когда – два месяца назад? Но похоже, он в длительном отпуске в Италии. Впрочем, он мне уже и не особо нужен.

Това осознает, что вжалась спиной в аквариум, точно эти слова налетели на нее сильным ветром. Она выпрямляется и приглаживает волосы, словно они тоже растрепаны от ветра. Она не все понимает, но кивает, как будто понимает.

– И это еще не самое прекрасное. – Кэмерон роется в кармане и вытаскивает массивное кольцо. Похоже на мужское кольцо выпускника, хотя Това успевает увидеть его только мельком: Кэмерон сердито сжимает ладонь, и оно исчезает в кулаке. Он снова начинает расхаживать взад-вперед. Обида трещит в его голосе, как статическое электричество. – А самое прекрасное то, что все было совершенно бессмысленно. Это даже не он.

– Кто не он, дружок? – Това кладет руку ему на плечо, но он снова вырывается.

– Он не мой отец. Причина, по которой я приехал в Соуэлл-Бэй. Человек, на поиски которого я потратил столько времени. Он просто старый друг моей мамы. Это кольцо даже не его.

– А чье тогда?

– Похоже, я этого никогда не узнаю.

Това не находит слов. Наконец она просто говорит:

– Мне очень жаль, Кэмерон.

– Мне тоже. – Он сглатывает. – Я имею в виду, жаль, что это была пустая трата времени.

– Это нормально – расстраиваться, когда ты кого-то потерял, – тихо говорит Това.

Кэмерон бормочет что-то, чего Това не может расслышать, и быстро направляется в сторону главного входа. Она идет за ним, стараясь не отставать. Он действительно уходит?

К ее удивлению, вместо того чтобы выйти через парадную дверь, он сворачивает в насосную. Она изумленно наблюдает, как он обходит ящик с ЖИВЫМ ОСЬМИНОГОМ, все еще стоящий посреди комнаты, сдергивает крышку с аквариума с угревидными зубатками и бросает туда кольцо. Оно бесшумно опускается на дно и исчезает в облаке песка.

– Вот тебе и эпос. Вся эта затея была эпическим провалом, – с горечью бормочет он.

Това растерянно смотрит на аквариум. И что это было? Одна из угревидных зубаток смотрит на нее в ответ, поблескивая зубами-иглами в голубом свете.

Она прочищает горло.

– Не хочешь присесть и выпить кофе, дружок? Как видишь, на сегодня я всю работу сделала, но мы могли бы обсудить то, что будет завтра. Мой последний день. Надо, чтобы все прошло гладко.

– Кофе? – Кэмерон произносит это слово так, будто оно иностранное. На мгновение кажется, что из него вышел весь воздух, как из повисшего ветроуказателя. Он быстро встряхивает головой, и вот уже буря бушует опять. – Нет. Я просто заехал забрать толстовку из комнаты отдыха.

Он выходит из насосной, и Това идет за ним.

– Но как насчет завтра?

– Завтра не будет, – говорит он через плечо. – Терри так и не предложил мне эту должность. Нафига мне оставаться? Это насколько же я должен быть некомпетентным, чтобы меня не взяли на работу, где надо выносить мусор и мыть полы? Я… не хотел вас обидеть.

– Ой, я уверена, что это недоразумение. У Терри голова была занята другим, новый осьминог…

– Хватит с меня недоразумений. – Кэмерон ныряет в комнату отдыха и появляется минуту спустя, зажав под мышкой толстовку. – В любом случае я отсюда уезжаю.

– Как это?

– Возвращаюсь в Калифорнию. – Он избегает смотреть ей в глаза. На его лице появляется грустная, сардоническая улыбка. – Пора в дорогу.

– Ты уезжаешь сейчас?

– Да. – Тон у Кэмерона резкий. – Уже уехал бы, но я же идиот и оставил большую часть своего барахла в доме Итана. Вещи стирал. Даже гитару оставил. Вернулся, чтобы все забрать. – Он встряхивает толстовкой: – Подумал, что и это тоже могу прихватить.

– Ты уезжаешь, не предупредив Терри?

– Он как-нибудь сам поймет.

– И что, по-твоему, произойдет, если завтра ты не появишься?

– Он меня уволит?

– А кто будет готовить еду нашим многочисленным… друзьям?

– Это не мои проблемы. Справятся, это не бином Ньютона.

Това одаривает его каменным взглядом:

– Не так надо уходить с работы.

Кэмерон пожимает плечами:

– Откуда мне знать? У меня никогда не было возможности уволиться самому. Меня всегда вышвыривают под зад. Это типа моя фишка.

Он врывается в кабинет Терри. Она идет следом и видит, как он берет из лотка принтера лист бумаги и пишет на нем записку, которую складывает и оставляет на столе Терри.

– Вот. Так лучше?

Она берет записку и протягивает ему:

– Уйти не попрощавшись, не подав заявление должным образом… ты на такое не способен.

– Нет, способен. – Его голос срывается. Он бросает записку на стол. – И еще как способен.

1361-й день в нево… ой, давайте побыстрее, а? Нужно еще кольцо достать

Люди не стесняются в выражениях, когда речь заходит об угревидных зубатках. Если бы я получал моллюска каждый раз, когда слышу, как кто-то называет их отвратительными, уродливыми или чудовищными, я бы уже стал очень упитанным осьминогом.

Эти слова справедливы. Объективно говоря, угревидные зубатки очень несуразны. Их аквариум – один из немногих, в которые я никогда не забирался и которые не исследовал, но это не имеет никакого отношения к их незавидной внешности.

Это случилось давным-давно, еще до того, как меня поймали и заперли здесь. Я был молод, наивен и искал, где бы перекантоваться, как могли бы выразиться вы, люди, в открытом море. Убежище между камней манило, оно стало бы для меня идеальным домом. Я и не подозревал, что оно уже занято.

С моим-то высоким интеллектом мне следовало быть осторожнее. Как только я заглянул в каменистую расщелину, она атаковала. Игольчатые зубы и мясистая пасть угревидной зубатки не только уродливы, но и довольно опасны. Я заплатил за свою ошибку втройне.

Во-первых, я заплатил своей гордостью.

Во-вторых, одним из щупалец. Щупальце начало отрастать снова на следующий день, но было уже слишком поздно.

В-третьих, свободой. Если бы моя недальновидность не привела к таким ранениям, возможно, я бы ускользнул от своего так называемого спасителя.

Я терпеливо жду, пока Това уйдет. Откручивать кожух помпы в последнее время стало труднее, но, пусть и с усилием, я снимаю его. Я лишь наполовину протискиваюсь через небольшой зазор, но уже чувствую Последствия – они теперь наступают все быстрее.

Мне осталось не так много.

Я говорю угревидным зубаткам любезные банальности, когда забираюсь в их аквариум. Крупный самец свирепо смотрит на меня, его пятнистая голова покачивается у входа в их убежище, вскоре к нему присоединяется его подруга.

– Вы оба сегодня прекрасно выглядите, – говорю я, прижимаясь к стеклу на противоположной стороне аквариума. Зубатки моргают. Мое системное сердце колотится. – Я не планирую задерживаться надолго, – обещаю я, опускаясь на дно.

Дно их аквариума усыпано мелким песком, а моего – более крупным, и меня удивляет, каким мягким песок кажется на кончиках щупалец, когда я начинаю копаться в нем. Обе зубатки наблюдают; теперь они чуть больше вылезли из своего убежища, и их выступающие челюсти, как всегда, механически открываются и закрываются. Их тонкие спинные плавники колышутся, как ленты, но они не приближаются. Не нападают.

Я разгребаю песок у корней растения, и наконец мое щупальце касается чего-то холодного и тяжелого. Я сжимаю массивное кольцо в толстой мускулистой части руки, где, как я знаю, оно будет в безопасности. Бросаю взгляд на угревидных зубаток, которые по-прежнему следят за всеми моими движениями.

– Надеюсь, вы не возражаете, что я это забираю.

Даже короткое путешествие обратно к моему аквариуму лишает меня последних сил. Я слабею день ото дня. Не выпуская тяжелого кольца, я проскальзываю в свое убежище и отдыхаю, потому что мне понадобится выносливость для следующего путешествия. Последнего.

Гений хренов

Кэмерон обнаруживает, что ручейковый ремень очень удачно назван. Эта штука извивается под капотом кемпера, как очень длинный ручей. Сухой воздух пахнет пылью и сгоревшими тормозными колодками, а утреннее солнце безжалостно. Каждые несколько секунд, когда по шоссе, как на параде жуков-переростков, проносится очередная фура, насмешливо скалясь угрожающими радиаторными решетками, порыв ветра с громким свистом бьет Кэмерона сбоку по голове. Он стоит на обочине перед открытым капотом. Одной рукой он дергает заклинивший ремень. В другой держит новый из бардачка.

– Что за хрень, – бормочет он себе под нос, уставившись на внутренности автомобиля. Основные детали он узнает. Блок цилиндров, радиатор, аккумулятор, масломер. Бачок, в который заливают синюю фигню для омывания лобового стекла.

Новый ремень все это время лежал в бардачке. Почему он не съездил в сервис? Этот вечный визжащий звук никогда бы не прошел сам по себе.

Естественно, и не прошел за последние двенадцать часов езды.

Точнее, не совсем так. Визжать ремень все же перестал… а вместе с ним на этом пустынном участке федеральной автомагистрали в районе Реддинга, в ста с чем-то милях к югу от границы Орегона и Калифорнии, перестал работать и усилитель руля. Есть ли хоть что-нибудь, в чем бы Кэмерон не облажался? Его попытка выплыть после унизительного провала сама стала унизительным провалом.

Ух, какая рекурсия.

– Так, я справлюсь. – Он выдыхает и вглядывается в видео на экране телефона, прислоненного к бамперу. Другого выхода нет. Если он все оставит как есть, двигатель очень скоро перегреется и накроется с концами. Ну, в видео говорится не совсем так, но… нехорошо, в общем.

Кроме того, поменять ремень не так уж сложно, а он, Кэмерон Кассмор, гений хренов.

Так пора соответствовать.

Эпическое кольцо

В четверг днем, в последний рабочий день Товы, Дженис Ким и Барб Вандерхуф появляются на ее террасе с прямоугольной коробкой.

– Заходите же, – говорит Това. – Прошу прощения. Все эти сборы – это просто… – Она обводит рукой беспорядок. – Я поставлю кофе.

Кофеварка – единственная вещь, которая еще не упакована. Ее надо будет уложить в последнюю очередь.

Она берет коробку у Дженис, предполагая, что это какая-то запеканка, но коробка слишком легкая. Она ставит ее на кухонный стол и откидывает крышку, под которой оказывается маленький плоский пирог в форме рыбы. “С выходом на пенсию!” – гласит надпись глазурью.

– Да ну, не стоило вам! – Това смеется. – Но это верно. Я и правда выхожу на пенсию.

– Наконец-то, – говорит Дженис, доставая пачку одноразовых бумажных тарелок и салфеток.

– Я уверена, ты уговоришь их нанять тебя вытирать пыль с плинтусов в “Чартер-Виллидж”, – добавляет Барб, опускаясь на стул за кухонным столом.

– Я этого не исключаю, – отвечает Това, улыбаясь.

Кофе с шипением варится; Това наклоняется и гладит по спине вошедшего на кухню Кота.

Дженис скептически смотрит на него.

– А с ним что?

– Ну, поехать со мной он не может, – говорит Това. – Думаю, он опять вернется на улицу, если только кто-то из вас не ищет домашнего питомца.

Дженис испуганно машет руками:

– У Питера аллергия. Да и Роло до ужаса боится кошек.

Кот вспрыгивает Барб на колени, приземляется на лапы, громко мурлыча, тянется вверх и тычется пушистой головой ей в подбородок.

– Вообще-то я собачница, – говорит Барб. Она чешет Кота за ушами. – Надо же, какой ты все-таки мягкий, а? Я вам рассказывала о коте, которого дети Энди нашли в прошлом году? Теперь живет в их комнате, спит с ними прямо под одеялом. Я сказала Энди: нужно обработать его от блох, а то никогда не знаешь, что животные с улицы притащат. В общем, потом она сказала…

– Смотри, Барб, он тебя обожает, – хихикает Дженис. Кот теперь лижет тыльную сторону ладони Барб, как будто умывает ее, все еще мурлыча, как бензопила.

– Я, конечно, уже обработала его от блох, – многозначительно говорит Това.

Барб переводит взгляд с Дженис на Тову:

– Но я собачница!

Това смеется:

– Люди могут меняться, Барбара.

– Даже старики вроде нас, – добавляет Дженис.

– Ох, ну хорошо. Я подумаю об этом, – бормочет Барб, но уже гладит Кота по серому животу. Его глаза блаженно закрыты.

Това наливает всем кофе.

– Вы поужинали? Я могла бы что-нибудь подогреть…

– Ой, не нужно, – отмахивается Дженис. – На тебя и так столько всего навалилось.

Хитрая улыбка поднимает уголки губ Товы.

– Давайте съедим на ужин пирог.

* * *

В свой последний день в океанариуме Това работает одна. В последний раз моет пол в круговом коридоре. В последний раз проходится по каждой стеклянной панели. Под конец она с особой тщательностью в последний раз вытирает пыль под хвостом статуи морского льва. Кто знает, когда это сделают снова?

Забавно, но когда она только начинала здесь работать, больше всего ей нравилось, что компанию ей составляют только морские обитатели. У нее было чем заняться, и при этом можно было держаться особняком и не лезть в чужие дела. Но теперь уборка в одиночку кажется чем-то до странного неправильным. Кэмерон, конечно, должен быть здесь. Эта уверенность удивляет ее саму.

Однако он, наверное, сейчас уже в Калифорнии.

Закончив, она в последний раз проходит по тускло освещенному коридору. Синежаберникам она говорит:

– До свидания, дорогие.

На очереди японские крабы.

– Прощайте, мои милые.

– Будь здоров, – говорит она остроносому малому бычку.

– Всего хорошего, друзья, – угревидным зубаткам.

Аквариум осьминога по соседству выглядит спокойным и безмолвным. Това приближается к стеклу и внимательно осматривает убежище среди камней в поисках Марцелла, но там никого нет. Она не видела его весь вечер.

Она возвращается в насосную, но не находит его ни с задней стороны аквариума, ни даже когда заглядывает сверху. Она ставит стремянку на место и склоняется над бочкой: новая самка осьминога по-прежнему лежит на дне, сжавшись в комочек, в окружении раковин от мидий.

– Ты что-нибудь видела? Он ушел? – Она зажимает рот рукой. – Неужели он… – Сдавленный всхлип не дает ей договорить.

Новенькая съеживается еще сильнее.

Това возвращается в коридор и кладет руку на прохладное стекло аквариума Марцелла. Нет смысла прощаться с камнями и водой. Единственная слеза скатывается по морщинистой щеке, срывается с подбородка и падает на свежевымытый пол.

* * *

Стол Терри в ужасном состоянии, когда Това заходит оставить там свою ключ-карту, как и обещала. Сокрушенно пожав плечами, она кладет пластиковую карточку поверх кучи бумаг.

Она идет через вестибюль, и ее кроссовки скрипят по полу. Она сегодня выбросит их, когда закончит с работой. Они поизносились за годы уборки, даже в секонд-хенд их уже не возьмут.

Не доходя до двери, она останавливается как вкопанная. На полу, прямо перед дверью, лежит какой-то коричневый комок и как будто преграждает ей путь. Она щурится в тусклом голубом свете. Бумажный пакет? Как она могла пройти мимо него?

Мелькает щупальце.

– Марцелл! – ахает Това, опускаясь на твердый плиточный пол рядом с ним. Спина громко хрустит, но она этого почти не замечает.

Старый осьминог бледен, и даже его блестящий глаз как будто потух, как помутневший стеклянный шарик. Она изучающе кладет ласковую руку на его мантию, как касаются лба больного ребенка. Его кожа липкая и сухая. Он поднимает щупальце и обвивает ее запястье, прямо над отметиной в форме монетки, которая теперь превратилась в призрачное кольцо. Он моргает, слабо сжимая ее руку.

– Что ты здесь делаешь? – говорит она с мягким укором. – Давай-ка отправим тебя обратно в твой аквариум.

Она снимает его щупальце со своего запястья и встает, потом пытается поднять его, но он слишком тяжелый, и поясницу простреливает боль, не предвещающая ничего хорошего.

– Оставайся здесь, – командует она и спешит к подсобке так быстро, как только позволяют ноги. Через несколько минут она возвращается, катя желтое ведро для швабры. Внутри плещется вода, перелитая туда из его аквариума с помощью старого молочника, который Това держит в подсобке. Когда осьминог моргает, ее захлестывает облегчение. Он еще здесь. Она окунает тряпку в аквариумную воду и выжимает на него, смачивая его кожу. Он испускает этот свой странный, похожий на человеческий вздох.

По-видимому, он оживает настолько, что может двигаться. С усилием он поднимает руку. Това ставит ведро рядом и слегка подталкивает его снизу (или там, где, по ее мнению, у него может быть низ), чтобы он перевалился через желтый пластиковый бортик и плюхнулся в холодную воду.

– Что ты здесь делаешь? – снова спрашивает она. И тут замечает это.

Что-то массивное и золотое поблескивает на полу, в том самом месте, где только что кулем лежал Марцелл. Она опускается на корточки и поднимает эту вещицу. Средняя школа Соуэлл-Бэй, выпуск 1989 года. Вчера, когда Кэмерон бросил его угревидным зубаткам, она подумала, что это похоже на кольцо выпускника.

Как Марцелл вытащил его оттуда? И почему?

Соуэлл-Бэй, выпуск 1989 года? Это кольцо Дафны Кассмор? Но оно же мужское. Кэмерон сказал, что оно принадлежало его отцу…

Оно лежит у нее на ладони, холодное и тяжелое. Как воспоминание. У Эрика было точно такое же. Она, как и все родители, очень гордилась тем, что оно символизировало. По-видимому, в ту ночь он надел свое кольцо. Оно тоже утеряно в море.

Она переворачивает кольцо и, прищурившись, читает буквы, выгравированные на внутренней стороне. Сердце начинает биться в барабанных перепонках. Она протирает кольцо краем блузки и перечитывает еще раз.

Не может быть.

Это оно.

ЭПОС.

Эрик Питер Оскарссон Салливан.

Сильный отлив

Обрывки, теснящиеся в голове, врезаются друг в друга, умоляя связать их воедино.

У него была девушка.

Эрик… и девушка.

Эрик стал отцом ребенка.

Ребенка, который вырос далеко отсюда, а она ничего не знала. Она не может поверить, что раньше не замечала стольких черт Эрика в Кэмероне. Не замечала ямочку в форме сердечка на левой щеке, которой всегда любовалась, хотя никогда не могла понять почему.

– Ты знал, да? – говорит она Марцеллу в ведре. – Конечно, ты знал. – Она наклоняется и снова дотрагивается до его мантии. – Ты гораздо умнее, чем мы, люди, думали.

Марцелл кладет кончик своей руки на тыльную сторону ее ладони.

Това опять опускается на пол, на этот раз опираясь локтями о край ведра. Из глаз начинают градом литься горячие слезы, и она бессильна их остановить. Капли пятнают поверхность воды, худые плечи вздымаются с каждым ужасным всхлипом. Здесь никого нет. Никто ее не видит. Отбросив осторожность, она всецело отдается своему горю. В конце концов слезы, которые время от времени прерываются икотой, иссякают. Теперь в глазах сухость и жжение.

Как долго она сидит так, погрузившись в безудержное горе? Может, несколько минут, может, час. Когда она наконец поднимает голову, ссутуленные плечи болят.

– Что я буду делать без тебя? – спрашивает она, подавляя всхлип, и он моргает своим калейдоскопическим глазом, который еще никогда не казался таким затуманенным. “Возможно, он проживет всего несколько недель или даже дней”, – сказал Терри. Она вытирает слезы тыльной стороной ладони. – Если уж на то пошло, что мне делать с тобой?

Она встает и расправляет плечи, прогоняя боль в спине.

– Давай, дружище. Отправим тебя домой.

* * *

Если бы в тот вечер на набережной Соуэлл-Бэй оказались запоздавшие рыбаки или любители вечерних прогулок, они увидели бы странную картину: семидесятилетняя женщина весом в лучшем случае фунтов в девяносто везет по дорожке к молу желтое ведро с шестидесятифунтовым гигантским осьминогом. Но единственные свидетели происходящего – чайки, которые вспархивают из мусорного бака, возмущенно крича на Тову, когда она катит Марцелла мимо. Идет она отнюдь не быстро, но Марцелл свешивает руки по обе стороны ведра, как будто несется в машине с опущенными стеклами.

Това смеется:

– Приятный ветерок, да?

Сейчас отлив. Това почти не слышит, как волны бьются о камни где-то вдалеке, чуть ли не в миле от набережной. Лунный свет поблескивает в сотне неглубоких луж, разбросанных, как огромные серебряные монеты, по голому пляжу.

– Немножко потрясет, – предупреждает Това.

Мол, сложенный из камней и крупных булыжников, тянется через пустынный пляж и в конце концов уходит в воду, изящно изгибаясь, как рука балерины. Днем сюда придет полным-полно любителей собирать на пляже морские сокровища и тех, кто ищет живописные места для пикника, чтобы усесться там и лизать мороженое. Но сейчас тут пусто, если не считать одинокой чайки, сидящей на самом краю стены.

Катить ведро по плоской, но каменистой поверхности – задача не из легких. Потом у Товы наверняка будет болеть спина. Но вот наконец они с Марцеллом добираются до места, где глубина во время отлива достигает не меньше пары футов. Сидящая на краю мола чайка сердито наблюдает за ними и вдруг издает пронзительный вопль.

– Тише, – укоряет ее Това, и птица улетает.

Това садится на камень, скользкий от соленой воды. Опустив руку в ведро, она откашливается и начинает короткую речь, которую репетировала в голове по дороге на пляж.

– Я должна поблагодарить тебя, – говорит она, и Марцелл в последний раз обвивает ее руку. – Терри рассказывал, что тебя спасли. Подозреваю, ты предпочел бы, чтобы тебя не спасали, но я рада, что это произошло.

Она смаргивает слезы. Ну вот, опять!

– Ты привел меня к нему. К моему внуку.

Ее голос дрожит на двух последних словах, но в то же время внутри растекается тепло. Она никогда не думала, что произнесет эти слова. Если бы только Уилл мог познакомиться с ним. И если бы только Модесто не был за тысячу с лишним миль отсюда.

– Ты украл его водительские права! Ты хулиган. – Она хихикает, качает головой, и его щупальце стискивает ее запястье. – Ты пытался сказать мне, а я не слушала.

Где-то высоко в ночном небе пролетает самолет, далекий рев его двигателя эхом разносится над спокойным заливом.

– Это несправедливо, что ты провел всю жизнь в аквариуме. И я обещаю, Марцелл, я сделаю все, что в моих силах, чтобы новый осьминог был постоянно окружен заботой и ему была обеспечена самая высокая интеллектуальная нагрузка…

Собственные слова поражают ее. Она не поедет в “Чартер-Виллидж”. Она не может.

Сделав глубокий вдох, она продолжает:

– Мы должны попрощаться, друг мой. Но я рада, что Терри спас тебя, потому что ты спас меня.

Она медленно наклоняет ведро. До воды около трех футов. В течение нескольких секунд, которые кажутся очень долгими, прежде чем гравитация возьмет свое, рука Марцелла по-прежнему обвивает ее руку, странное инопланетное туловище зависает в воздухе, а глаз не сводит с нее взгляда. Как раз в тот момент, когда Тову вот-вот потянет вниз вместе с ним, он выпускает ее и с тяжелым всплеском ныряет в черную, как ночь, воду.

Все до последней мелочи

– Мой милый мальчик, – говорит Това, сидя на своей обычной скамейке на пирсе рядом с океанариумом и глядя вдаль. Вода под серебряной луной искрится в ответ.

События последних двух часов кажутся не вполне реальными, не говоря уже о событиях последних двух месяцев. Марцелла больше нет. Кэмерона, ее внука, тоже нет. С завтрашнего дня ее дома все равно что нет. Но она не переедет в “Чартер-Виллидж”.

Това никуда не денется.

Но что она будет делать? Она понятия не имеет, поэтому долго сидит на скамейке и смотрит на воду, которая аморфна, невосприимчива к обычным законам этого мира, как огромный осьминог, меняющий форму тела, чтобы проскользнуть в крошечную щель. В какой-то момент она переводит взгляд на часы. Должно быть, уже очень поздно. Да, без четверти полночь.

Почти наступил новый день. Ее первый день в роли бабушки.

Эрик не знал, что станет отцом. Как он мог покончить с собой, когда у него должен был родиться ребенок? Он не мог этого сделать. И он этого не делал. Она цепляется за эту мысль, ее тонкие пальцы стискивают край скамейки. Это мог быть только несчастный случай. Пьяные подростки. Ничего не соображают.

Он стал бы замечательным отцом. Да, ему было всего восемнадцать, но вот же внучка Мэри Энн, Татум. Она отлично справилась. Эрик любил бы Кэмерона беззаветно. Все – до последней мелочи – могло бы быть совсем иначе.

– Здравствуйте! – Женский голос выводит Тову из задумчивости. Кто еще может быть здесь в такой час?

Кто-то в коротких спортивных шортах и ярко-розовой толстовке торопливо бежит по пирсу. Това понимает, что это молодая женщина, которая держит магазин товаров для водного спорта недалеко отсюда, рядом с офисом риелтора.

– Здравствуйте. – Това вытирает глаза и поправляет очки, потом встает. – У вас все в порядке, дорогая? Уже довольно поздно выходить на пробежку.

Молодая женщина замедляет бег и, запыхавшись, приближается к скамейке.

– Вы Това.

Това кивает:

– Да.

– Я Эйвери, – говорит женщина, тяжело дыша. – И я не выходила на пробежку. Я заканчивала с бумагами в своем магазине тут неподалеку и увидела включенный свет, увидела, что в океанариуме кто-то есть.

В ее глазах тихое отчаяние, которое Това слишком хорошо знает. Так выглядит человек, пытающийся держать себя в руках.

Она следит за взглядом Эйвери, направленным на здание океанариума, где действительно еще горит свет. Желтое ведро для швабры уже вернулось в подсобку. Това планировала все выключить и запереть, когда соберется идти домой, даже если это будет очень поздно.

Эйвери сглатывает.

– В общем, я думала, что это может быть…

– Кэмерон?

– Да. – На ее лице появляется облегчение. – Он здесь?

– Боюсь, что нет.

– Вы знаете, где он? Я звоню ему весь день, но он не отвечает.

Това качает головой:

– Он уехал. Вернулся в Калифорнию.

– Что? – У Эйвери открывается рот. – Почему?

– Это довольно сложный вопрос, – говорит Това размеренным тоном. Она опять садится на скамейку, а молодая женщина устраивается на другом конце, поджав под себя голые ноги. Това продолжает: – Похоже, по его мнению, произошло слишком много недоразумений.

Эйвери хмурится:

– Недоразумений?

– Именно так он и сказал. – Она приподнимает бровь. – Я абсолютно убеждена, что он думает, что вы… как же он выразился… слились?

– Что? – Эйвери вскакивает. – Это он меня продинамил! А потом прислал какое-то сообщение, типа, нам нужно поговорить. Это хоть когда-нибудь означало что-то хорошее? – Она прислоняется к перилам. – Это я должна злиться. Я пришла сюда только потому, что беспокоилась о нем.

Това вспоминает обличительную речь Кэмерона в коридоре океанариума и уже готова рассказать об этом Эйвери, но колеблется. Разве это ее дело – вмешиваться в личные дела Кэмерона? Ну, он член семьи, а родственникам именно так и положено. Эта мысль почти заставляет ее рассмеяться. Пожалуй, это противоречит ее принципам, но она наконец говорит:

– Думаю, он действительно пытался предупредить вас, что не сможет прийти.

– Нет, не пытался.

– Он сказал, что заходил к вам в магазин. – Това качает головой. – Полагаю, это еще одно недоразумение.

Эйвери ставит на перила локоть и подпирает лоб кулаком.

– Марко, – бормочет она.

– Прошу прощения?

– Мой сын. Ему пятнадцать. Он остался за главного в магазине, пока я выбежала на пару минут в банк. Я спросила, не звонил ли Кэмерон и не заходил ли, и он сказал “нет”. Я должна была догадаться, что что-то не так, когда мельком увидела его дерзкую ухмылку. – Эйвери раздраженно хлопает ладонью по перилам: – Я стараюсь изо всех сил, клянусь богом, но иногда мой ребенок ведет себя как маленький говнюк.

– Все дети иногда бывают невыносимы. – Това поднимается и встает рядом с молодой женщиной. – Может быть, ваш сын пытался защитить вас.

– Я не нуждаюсь в защите. – Эйвери фыркает. – И я должна была догадаться.

– Не вините себя, дорогая. Быть родителем – непростая задача.

После долгой паузы Эйвери говорит:

– Значит, Кэмерон уехал в Калифорнию из-за меня.

– Ну, дело не только в этом. Произошло другое, куда более серьезное, недоразумение. С его предполагаемым отцом.

– Вот же дерьмо. Эта встреча… все пошло не так, как он рассчитывал. – Она стонет. – Я должна была позвонить ему еще вчера. Но я злилась, и в магазине было много народу… – Она достает телефон из кармана шорт. – Мне нужно с ним поговорить.

Това ждет, пока она набирает номер Кэмерона. Звонок переадресовывается на голосовую почту.

– Это и правда все, – тихо заключает Эйвери.

– Может быть.

Две женщины молча и, кажется, довольно долго смотрят на залитую лунным светом воду. Наконец Эйвери нарушает молчание:

– Здесь спокойно. Я больше никогда не хожу в эту сторону пирса.

– Это мое любимое место, – отзывается Това.

Эйвери опускает взгляд на черную воду далеко внизу.

– Однажды я убедила человека спуститься с этого выступа. Отговорила от… вы понимаете.

– Боже милостивый.

Сдавленным голосом Эйвери продолжает:

– Это была женщина. Здесь, вот на этом самом месте. Несколько лет назад. Я вышла кататься ранним утром, а она сидела на перилах. Разговаривала с кем-то. Сама с собой, похоже. Она выглядела ужасно. Как будто употребляла что-то.

– Понимаю, – отвечает Това слабым голосом.

– Она все говорила и говорила о какой-то ужасной ночи. Несчастный случай. Гик.

Гик.

Това слегка кивает, чувствуя, что ей отказывает голос, и девушка продолжает:

– Я так и не поняла, кто был этот Гик и что с ним случилось.

Гик.

Това закрывает глаза, представляя, как легко это могло произойти.

Что-то сбивает нос лодки с курса, и порыв ветра в самый неудачный момент ведет повисший парус не в ту сторону. Гик раскачивается туда-сюда. Ударяет его по голове. Вышвыривает за борт.

Несчастный случай. Это могло произойти так, а могло и как-то иначе. Капитан школьной команды, опытный моряк, но было же еще украденное пиво. И девушка.

– Иногда я думаю, что с ней стало, – продолжает Эйвери. – Жива ли она сейчас. Изменилось ли что-то от того, что я ее спасла.

Тяжело вздохнув, Това смотрит Эйвери в глаза.

– Изменилось. Я рада, что вы спасли ее, – говорит она. И говорит серьезно.

Дорогая лепешка

На 682-й миле Кэмерон перестает беспрестанно поглядывать на датчик температуры двигателя. Сработало. Он и правда все починил. Кемпер не взорвется посреди автострады.

У поворота номер 747 он хихикает, как дошколенок. Город Уид, округ Сискию. Он включает аварийку и съезжает на обочину, собираясь сфотографировать знак, чтобы отправить Брэду. Потому что слово “Сискию” не может не вызывать смех. Но телефона нет на обычном месте в подстаканнике. Странно. Может, он оставил его в задней части кемпера? Он едет дальше.

На 780-й миле он вдруг понимает, почему не смог найти телефон. Он же оставил его на переднем бампере, когда менял ремень. Эта картинка так и встает перед глазами. А это значит, что теперь телефон превратился в дорогую лепешку. У него вырывается дикий смех. Он не спал почти тридцать часов.

На стоянке грузовиков где-то в долине реки Рог он принимает разумное решение припарковаться и поспать часов шесть. Проснувшись, он ополаскивает лицо холодной водой в общественном туалете и покупает в кафешке черный кофе навынос. Уходя, он выбрасывает почти полную пачку сигарет в мусорное ведро.

Где-то в районе 119-го съезда, потом 142-го, а потом еще и 238-го он думает о своей идиотской записке об увольнении. На съезде 295 он начинает мысленно сочинять извинения.

По мосту, пересекающему реку Колумбия, он снова въезжает в штат Вашингтон. На север – конечно, он едет на север. Он возвращается, чтобы все сделать правильно.

Далекарлийская лошадка

Това в последний раз кипятит воду для кофе на своей старой плите. Спирали конфорок чернеют на фоне глянцевой поверхности цвета авокадо, вчера вечером отмытой до блеска. Ни единого пятнышка. Есть ли в этом смысл? Ее почти наверняка выбросят и заменят на одну из этих новеньких стальных плит. Никому не нужна техника столетней давности, даже если она работает безупречно.

Тове разрешили пройти ускоренную регистрацию заезда в “Чартер-Виллидж”, которой она добивалась очень долго. В свой номер люкс она сможет заселиться на следующей неделе. Она оставила им сообщение на автоответчик еще с самого утра, в несусветную рань, как только проснулась – если считать, что она вообще спала этой ночью. Все как в тумане. Из “Чартер-Виллидж” пока не перезванивали, но, скорее всего, просто потому, что их офис еще закрыт. Сейчас только начало восьмого.

Как бы то ни было, Това не собирается уезжать.

Все утро она провела за работой. Вытерла пыль со всех плинтусов. Помыла окна. Отполировала фурнитуру на шкафах, отчистила все до последней дверные ручки. Она должна бы устать, но никогда в жизни она не чувствовала в себе столько энергии. Без занавесок и мебели каждый звук эхом отражается от голых стен и полов, и даже шипение пульверизатора кажется слишком громким. Но находить себе работу – это хорошо. Убирать всегда хорошо. Хоть какое-то занятие.

Куда она поедет? Она должна съехать из дома к полудню. Грузчики, которые вчера забрали большую часть мебели, уже знают, что место доставки изменится. К счастью, некоторые все-таки отвечают на звонки ни свет ни заря. Но каким будет это место? Может быть, склад?

Что же касается ее самой и ее личных вещей, то у Дженис и Барбары есть свободные комнаты. Чуть позже, не в такой ранний час, она сначала позвонит Дженис. Она могла бы жить у них по очереди до тех пор, пока не найдет другой вариант. Ее тканевый чемодан с цветочным принтом, тот самый, который она брала с собой в медовый месяц с Уиллом, собран и готов. Мысль о том, чтобы провести ночь в чужой постели, приводит ее то в волнение, то в ужас.

Когда на террасе что-то шуршит, она вздрагивает. Ставит кофейную чашку на стол.

Это не может быть Кот. Барбара вчера вечером прислала его фотографию. У него все хорошо, хотя поначалу Барб пыталась не выпускать его на улицу, и это его сильно нервировало. Теперь он приходит и уходит когда ему заблагорассудится. Това до сих пор не знает, как отвечать на фотографии, которые прилетают ей на мобильный телефон, но усатая морда Кота и его желтые глаза с характерным выражением легкого презрения заставили ее улыбнуться.

И тут раздается звонок в дверь.

Когда она открывает, то не может поверить своим глазам.

Брови Кэмерона тревожно нахмурены, как у Эрика перед школьным экзаменом. На мгновение к горлу Товы подступает что-то ностальгическое, когда она думает, сколько раз ей хотелось, чтобы Эрик вот так взял и появился на ее пороге. На глаза наворачиваются слезы.

– Здравствуйте, – говорит Кэмерон, переминаясь с ноги на ногу.

– Привет, дорогой, – только и может сказать Това.

– Э-э, простите, что я тем вечером вел себя как придурок. Вы были правы. Я не должен был уезжать. – Кэмерон засовывает руки в карманы. – И извините, что пришел так рано. Я бы позвонил, но… в общем, дурацкая история.

– Ничего страшного. – Това придерживает дверь рукой, которая, кажется, принадлежит кому-то другому. Как будто она вышла из собственного тела.

– Я понимаю, что вы мне абсолютно ничего не должны. – Голос Кэмерона как провод под напряжением. Гудит. – Но не подскажете, во сколько обычно приходит Терри? Мне нужно поговорить с ним. Лично.

– Около десяти, если не ошибаюсь.

– Около десяти. Хорошо. – Кэмерон глубоко вздыхает. – Как думаете, сильно он сейчас злится на меня?

– Я уверена, что совсем не злится.

Кэмерон бросает на нее растерянный взгляд.

Това шаркающими шагами проходит через прихожую к пустой стенной вешалке у двери, где одиноко висит ее сумочка, и достает из переднего кармашка сложенный листок бумаги. Когда она протягивает его Кэмерону, на ее лице появляется заговорщическая улыбка.

– Моя записка? – Он изумленно открывает рот. – Вы ее забрали?

Она склоняет голову набок.

– Вообще-то мне не следовало этого делать. Но я сделала.

– Но… почему?

– Наверное, в глубине души я не поверила, когда ты убеждал меня, что ты из тех людей, которые сбегают с работы.

– Значит… Терри не в курсе, что я ушел?

– Думаю, он ничего не заподозрил.

Щеки Кэмерона вспыхивают.

– Не знаю, как вас и благодарить. И не знаю, почему вы так верите в меня. Думаю, я этого не заслужил.

Конечно, она должна показать ему еще кое-что. Кое-что куда более важное. И куда подевались ее манеры?

– Пожалуйста, проходи. – Она ведет его через прихожую. – И я бы пригласила тебя присесть, но… – Она обводит рукой пустую гостиную.

– Ого. Красивый дом.

Това улыбается:

– Я рада, что ты так думаешь. – Ее пронзает сожаление. Дом строил прадедушка Кэмерона, и это единственный раз, когда ее внук переступит этот порог. – Подожди немного. У меня есть для тебя еще кое-что, – добавляет она, а затем неожиданно и торопливо выходит из гостиной.

Через минуту Това возвращается. Она протягивает кольцо и опускает его в раскрытую ладонь Кэмерона. Он переворачивает его и в замешательстве морщит лоб. Гравировка, та самая, которая сбила его с толку. Он-то думал, что это слово “эпос”. С какой стати писать такое на кольце выпускника? При мысли об этом Това подавляет улыбку. Даже самые блестящие умы иногда ошибаются.

– Его полное имя, – говорит она, – было Эрик Питер Оскарссон Салливан.

Губы Кэмерона беззвучно приоткрываются. Това ждет. Она практически видит, как крутятся колесики в его голове. Эрик был точно таким же, скрежет шестеренок у него в мозгу тут же отражался на лице, а скрежетали они всегда. У Кэмерона и Эрика так много общего, но не все. Не глаза. Они, должно быть, у Кэмерона от матери. От Дафны.

Прекрасные глаза.

Това никогда не любила обниматься, но когда Кэмерон начинает меняться в лице, она чувствует, что ее тянет к нему как магнитом. Его руки обвиваются вокруг ее плеч, и он прижимает ее к себе. Кажется, очень долго она лежит щекой на его теплой груди. Она невольно отмечает, что его футболка вся в пятнах и странно пахнет, как будто машинным маслом. А вдруг это специально? Никогда больше Това не будет делать поспешных выводов о футболках.

Он отрывается от нее и говорит с ошарашенной улыбкой:

– У меня есть бабушка.

– Вот так-то! – Она смеется, внутри нее словно открылся какой-то клапан. – У меня есть внук.

– Да уж, похоже на то.

– А что случилось с Калифорнией?

Он пожимает плечами:

– Я передумал. Ты была права насчет ухода. Я на такое не способен.

Осматривая гостиную, он одобрительно кивает:

– Действительно классный дом. Архитектура…

– Его построил твой прадедушка.

– Серьезно? – На лице Кэмерона проступает изумление. Он делает пару шагов к каминной полке, на которой когда-то стояли фотографии его отца в рамках, и прикасается к ней нежно, почти нерешительно, как кладут руку на бок спящего животного.

Това подходит к нему.

– Мне посчастливилось радоваться ему в течение шестидесяти с лишним лет. – Она смотрит на запястье, сверяясь с часами. – И остается еще три с половиной часа.

– Ох ты ж. Точно. Ты же продала его.

– Ничего. Мне нужно с ним расстаться. Слишком много призраков. – Това не до конца верит в собственные слова, но, похоже, начинает к ним привыкать.

Кэмерон опускает взгляд на свои кроссовки.

– Тогда я рад, что застал тебя здесь. До отъезда в этот дом престарелых.

– А, – говорит Това, взмахивая рукой в воздухе, как будто пытаясь отогнать от себя его слова. – Я туда не поеду.

– Нет?

– Боже правый, нет.

– Тогда куда ты поедешь?

Где-то в груди Товы рождается неудержимый смех.

– Знаешь что? Я и не знаю. К Барбаре. Или к Дженис. На время. Пока я не решу, что делать дальше.

– Хороший план, – говорит Кэмерон. – И это тебе говорит тот, кто сам живет в кемпере.

Он улыбается, ямочка в форме сердечка на его щеке становится глубже, и вот он уже совсем такой, каким и должен быть озорной внук. Това смотрит вниз, проверяя, по-прежнему ли ее тапочки касаются пола, потому что ей кажется, что она плывет в вышине, качается на волнах где-то под потолком с элегантностью, о которой сама и не подозревает, как Марцелл в своем старом аквариуме. Ее сердце наполнено гелием, поднимающим ее ввысь.

Она прыскает:

– Тогда, похоже, мы с тобой оба бездомные. – Она жестом зовет его в коридор: – Ты хотел бы увидеть, где вырос твой отец?

* * *

Прибирать комнату Эрика было труднее всего. Три десятилетия она пустовала. Годами Това регулярно подметала пол и даже время от времени меняла постельное белье на кровати, но после того, как грузчики из секонд-хенда увезли мебель, она почувствовала, что что-то мешает ей избавиться от комков пыли, скопившихся по углам. Как будто в одном из них все еще могла содержаться какая-то его частица.

На деревянному полу белое пятно там, где когда-то лежал коврик Эрика. Косые лучи солнца проникают в голое окно. Морской бриз мягко колышет ветви старой сосны на берегу, и она отбрасывает на противоположную стену призрачную тень. Однажды, в полнолуние, маленький Эрик забыл задернуть шторы, увидел эту тень, побежал через коридор в комнату Товы и Уилла и нырнул к ним под одеяло, уверенный, что это привидение. Това обнимала его, пока он не заснул, и продолжала обнимать всю ночь.

Глаза Кэмерона обшаривают каждый дюйм комнаты. Возможно, он пытается зафиксировать ее в памяти, отсканировать, как компьютер Дженис Ким. Това начинает уже отступать к выходу, чтобы дать ему побыть одному, когда он говорит:

– Хотел бы я его знать.

Она делает шаг обратно, кладет руку ему на локоть.

– Я бы тоже хотела, чтобы ты его знал.

– Как же ты, ну… жила? – Он смотрит на нее сверху вниз и с трудом сглатывает. – То есть вот еще вчера он был, а теперь его нет. Как вернуться к обычной жизни после такого?

Това колеблется.

– А ты и не возвращаешься. По крайней мере, не совсем. Но потом действительно начинаешь двигаться дальше. Приходится.

Кэмерон смотрит туда, где когда-то стояла кровать Эрика, и задумчиво кусает губу. Внезапно он подходит к стене и тычет в одну из половиц носком кроссовки:

– А здесь что произошло?

– В каком смысле? – не понимает Това.

– Во всем доме пол сделан из красного дуба. Но этот фрагмент из белого ясеня.

– Я понятия не имею, о чем ты. – Това приближается к нему, поправляет очки и внимательно разглядывает половицу. В ней как будто нет ничего примечательного.

– Видишь, структура волокон разная. И цвет почти один, но не совсем.

Он достает из кармана связку ключей, опускается на колени и начинает вставлять брелок-открывалку для бутылок в щель между половицами. Несколько секунд спустя, к изумлению Товы, доска подается, и под ней открывается пустое пространство.

– Я так и знал! – Кэмерон заглядывает в углубление.

– Боже милостивый. Кто мог сделать такое?

Кэмерон смеется:

– Абсолютно любой подросток!

– Но что ему было скрывать?

– Э-э… ну, мой друг Брэд воровал журналы своего отца, и…

– Ой! – Това краснеет. – Боже мой.

– Я не думаю, что здесь что-то подобное. – Кэмерон достает маленький сверток. Пленочная обертка хрустит, когда он передает его Тове, и та роняет сверток, как только понимает, что внутри. Батончики. Или то, что когда-то было батончиками. Теперь они серые и твердые, как камни.

– Ого, “Кримзис”. Еще тех времен, – говорит Кэмерон, поднимая упаковку и рассматривая ее. – Знаешь, однажды я видел передачу о них на каком-то научном канале. Люди говорят, что они переживут ядерный взрыв, но на самом деле это неправда, потому что диглицериды, которые используются в качестве стабилизирующих агентов, не…

– Кэмерон, – тихо перебивает Това, – там что-то еще.

– Здесь? – Он изучает окаменевшие батончики.

– Нет, там. – Ее взгляд прикован к тайнику под половицей.

В одно из вышитых кухонных полотенец ее матери завернуто что-то размером с колоду карт.

Кэмерон достает сверток и протягивает Тове. Когда она разворачивает старое полотенце, пальцы у нее дрожат. Внутри раскрашенная деревянная лошадка.

– Моя далекарлийская лошадка. – Ее шепот похож на шуршание гравия. Она проводит пальцем по гладкой расписной спине фигурки. Каждая до единой отколовшаяся щепочка тщательно приклеена на место. Даже краска восстановлена.

Шестая лошадка. Эрик ее починил.

Кэмерон заглядывает ей через плечо.

– Что такое далекарлийская лошадка?

Това цокает языком. Голова у мальчика до краев набита случайными знаниями о волокнах половиц, стабилизирующих агентах для пирожных и Шекспире, но как мало он знает о своих корнях.

Она протягивает ему лошадку.

Он берет ее, и Това наблюдает за тем, как он изучает изящные изгибы. После долгого молчания он поднимает глаза:

– Как к тебе попало кольцо выпускника?

Она улыбается:

– Марцелл.

i-й день на свободе

Сначала я тону, как холодный комок плоти. Руки больше меня не слушаются. Я – груз, выброшенный в море, и в полубессознательном состоянии я иду ко дну.

Но тут, судорожно дернувшись, мои конечности пробуждаются, и я оживаю.

Я говорю это не для того, чтобы дать вам ложную надежду. Моя смерть неминуема. Но я еще не умер. У меня достаточно времени, чтобы насладиться морскими просторами. День или, может, два, чтобы отдохнуть в темноте. В такой, какая бывает на самом дне моря.

Темнота – это моя стихия.

После освобождения я поспешно поплыл прочь от камней. Вскоре я ушел на глубину. Вниз, вниз, вниз. В самые недра моря, куда не проникает свет. Где однажды еще юнцом я нашел ключ. Куда я возвращаюсь сейчас, чтобы лечь рядом с давно истлевшими костями любимого сына Товы.

Буду честен: я не ожидал, что время, которое мы провели вместе, закончится именно так. Почти четыре года я прожил в тюрьме, и не проходило дня, чтобы я не размышлял о смерти, не сомневаясь, что умру в четырех стеклянных стенах аквариума. Я никогда не думал, что снова познаю свободу моря.

Каково здесь? – спросите вы. Здесь приятно. Здесь дом. Мне повезло. Я благодарен.

Но что станет с новой самкой осьминога? Скоро Терри начнет чистить и переделывать мой аквариум. Он даже не будет пытаться скрыть эти действия от зрителей – табличка, которую он прикрепит к стеклу, будет гласить: “Идет реконструкция, скоро здесь появится новый экспонат!”

По пути я остановился у ее бочки. Взобрался на край, чтобы взглянуть на нее. Она молода и тяжело ранена. Естественно, перепугана. Но у нее будет друг. Друг, которого у меня не было до самого конца. Това позаботится о том, чтобы она была счастлива, а Тове я бы доверил свою жизнь. Я ведь и доверил ей свою жизнь, и не один раз. Так же, как я доверил ей свою смерть.

Люди. Чаще всего вы ведете себя бестолково и совершаете ошибки. Но иногда вы все-таки бываете необычайно смышлеными созданиями.

В конце концов

Месяц спустя, когда ремонт закончен, через Соуэлл-Бэй наконец-то с грохотом проезжает грузовик с техасскими номерами. Това ничего не замечает. Она готовится к битве.

– Тебе кранты! – кричит она, разворачивая игровое поле и перемешивая фишки с буквами. За окном над заливом гуляет свежий осенний ветер. Белые барашки, пробегающие по бесцветной поверхности воды, которая незаметно перетекает в серое небо, предвещают наступление зимы.

– Ой, да ладно. Я тебя за пояс заткну.

Из роскошной кухни в новом кондоминиуме Товы с подносом нарезанного чеддера и круглых крекеров появляется Кэмерон. Това хмурится. Она настойчиво уговаривала его попробовать лютефиск с галетами, которые полагается есть настоящему шведу. Но крекеры в “Шоп-Уэй” были по акции, объяснил Кэмерон. Купи одну упаковку, вторая бесплатно. Не может же она обижаться из-за этого.

Това знает, что Кэмерона с радостью взяли бы на постоянную работу, но зарплата его не устраивала, хотя он и остался в океанариуме на некоторое время, чтобы обучить человека, пришедшего ему на смену. Теперь он страшно устает: работает полный день на подрядчика в одном из тех домов по индивидуальным проектам в районе, где живут Адам Райт и Сэнди Хьюитт. Он говорит, что в январе хочет пойти на курсы в колледж в Элланде – чтобы работать инженером, нужна квалификация. Несмотря на возражения Товы, он настаивает, что будет оплачивать учебу самостоятельно. Она пока не сдается.

– Ты первый, – говорит Това, раскладывая свои фишки.

– Нет, ты. Старшим надо уступать, – поддразнивает Кэмерон, разглядывая свой поднос и рассеянно теребя отцовское кольцо, которое он носит на правой руке.

Она снова притворно хмурится:

– У меня здесь хранятся ежедневные кроссворды за пятьдесят лет. – И постукивает пальцем по виску.

Кэмерон ухмыляется:

– Я вообще-то нихрена ни в чем не смыслю, но почему-то мне такое легко дается.

Нихрена. Подобная лексика теперь вплетена в гобелен ее жизни, но она и не хотела бы, чтобы было иначе. Она начинает игру со слова ДУЭЛЯНТ (77 очков, невероятно удачный ход). Кэмерон отвечает словом ДЖЕМ (39 очков).

– Я рада, что ты здесь, – тихо говорит она.

– Ты шутишь? Где же еще мне быть?

– С тетей Джин.

Кэмерон закатывает глаза:

– Она наслаждается жизнью, поверь. Я рассказывал тебе об Уолли Перкинсе и его…

Това жестом останавливает его:

– Да. Рассказывал.

– Здесь очень красиво. Тетя Джин обязательно приедет в гости. Она хочет попытаться разыскать сестру в Восточном Вашингтоне. Могу только пожелать удачи – кто знает, в какую передрягу моя мама могла там ввязаться. – Лицо Кэмерона мрачнеет, но ненадолго. – И Элизабет уже планирует весной привезти ребенка. Ну, Брэда тоже, конечно, но я думаю, он психует из-за того, что надо будет брать маленького Генри в самолет, из-за микробов или еще чего-то там. Но Элизабет его уговорит, а дядя Кэм надавит, если потребуется. – Он смеется.

Това тоже смеется. Ребенок в семье. Хотя она еще не знакома ни с Элизабет, ни с Брэдом, Кэмерон как-то убедил ее, что им она тоже бабушка. Она смотрит в окно. Здесь и правда очень красиво. Такого вида нет нигде. Окна из высокопрочного стекла от пола до сводчатого потолка занимают всю стену гостиной, и между ними вклиниваются только двери, тоже стеклянные, которые ведут на балкон, стоящий на прочных сваях. Во время прилива Това любит пить там кофе, слушая, как волны шлепают по деревянному настилу внизу.

* * *

Когда наступает День благодарения, Това и Кэмерон накрывают стол на троих.

Накрыли бы на четверых, но Эйвери отказалась, пообещав заскочить позже с пирогом. По-видимому, она решила, что в магазине в День благодарения не будет выходного, но не хотела заставлять работать своих сотрудников. Люди спохватываются, что надо купить подарки к празднику, в сам праздник, – вот же нелепость. Эйвери всегда говорит, что в этом году дела у магазина идут очень хорошо, в гору, как и во всем Соуэлл-Бэй. Вероятно, ей не хотелось терять день хороших продаж. Кэмерон сказал, что понимает, да и в любом случае они постоянно видятся.

С Эйвери может прийти Марко. Голос Кэмерона стал тише, серьезнее, когда он говорил об этом Тове. На днях по дороге с работы он купил зеленый мяч для игры в американский футбол. Может, Марко захочет поиграть с ним на пляже, сказал он. Может. Если нет, не будем обижаться.

На ужин с традиционной индейкой Итан приходит на полчаса раньше. Иногда кажется, что он проводит в квартире Товы каждую свободную минуту. Но, по правде говоря, Това не возражает. В основном он сидит в гостиной, в глубоком кресле рядом с маленькой полкой для всяких мелких вещиц, где она держит своих далекарлийских лошадок. Итан любит слушать пластинки на старом проигрывателе Уилла, к которому относится почти с религиозным благоговением. Хотя Това никогда не стремилась получить образование в области рок-музыки, теперь она его получает. Очень приятно, когда Итан рядом.

Как только Итан сбрасывает куртку, Кэмерон вскрикивает:

– Где ты это взял?

– А, это? – Глаза Итана поблескивают. Он проводит рукой по животу, обтянутому желто-зеленой футболкой, которая явно маловата. Броская надпись на груди гласит: “Мотыльковая колбаса”.

Боже милостивый. Что такое мотыльковая колбаса?

Глаза Кэмерона по-прежнему похожи на блюдца.

– Это мое! Я не видел ее с тех пор, как… Обалдеть, это мой багаж прилетел?

– Ты хочешь сказать, что эта дурацкая зеленая сумка – твой багаж? – Итан подмигивает. – Я уж подумал, что это просто у меня счастливый день, когда сегодня утром нашел ее у себя на крыльце.

– Наконец-то. – Кэмерон смеется. – Эта сумка весь мир облетела. Наверняка ей есть о чем рассказать.

После того как индейка и подливка съедены, Итан, Кэмерон и Това возмутительным образом оставляют в раковине гору грязной посуды и собираются на прогулку по набережной. Пьюджет-Саунд колышется, как огромный серый призрак. Под покровом облаков на пирсе одиноко стоит старая билетная касса с диагональной трещиной через все окошко.

Перед океанариумом все трое останавливаются и любуются новой статуей. Бронзовая фигура с восемью конечностями и тяжелой мантией. Непроницаемые круглые глаза по обе стороны головы.

Океанариум сначала отказался от такого крупного пожертвования, но Това настояла. Слишком много денег лежало на ее банковском счете без дела. Теперь она видит эту статую три раза в неделю, когда приходит работать волонтером – раздает брошюры перед аквариумом с гигантским осьминогом и рассказывает о нем посетителям. Пиппа Прилиппа все еще очень застенчива и во время визитов публики проводит большую часть времени, присосавшись к стеклу в углу аквариума розовым комочком. Оправдывает свое имя, думает Това. Но это нормально. Когда народу мало, Това разговаривает с ней и тайком стирает отпечатки пальцев на стекле. Она ничего не может с собой поделать.

Популяция морских огурцов через пару аквариумов от нее теперь остается нетронутой. К огромному облегчению Терри, Пиппа, похоже, также не склонна бродить по коридорам, коллекционируя потерянные вещи.

Втайне Тову это тоже радует. Марцелл и в самом деле был исключительным осьминогом.

Они продолжают идти вдоль набережной, мимо мола. Мола Марцелла. Вода поднялась высоко и вплотную подступает к стене – так холодной зимней ночью натягивают одеяло до самого подбородка. Ласковые волны, то набегая, то отступая, дразнят облепленные мидиями валуны. Кэмерон и Итан последние полчаса болтали об американском футболе, так что Това их не слушает.

Если они продолжат идти вдоль берега, то в конце концов пройдут мимо ее прежнего дома, примостившегося на склоне холма. Иногда Това прогуливается там в сумерках, и часто, когда она проходит рядом, большое чердачное окно светится золотом сквозь деревья. Она уверена, что однажды видела цепочку бумажных куколок, приклеенных к стеклу.

Она вернулась в этот дом только один раз. Женщина с техасским акцентом позвонила ей на мобильный телефон, номер которого узнала от Итана. Она принесла к кассе несколько банок кошачьего корма и сказала, что какой-то серый кот постоянно бродит у нее во дворе и отказывается уходить. Но теперь во время отлива Кот пристрастился охотиться на каменных крабов на пляже под балконом Товы. Он предпочитает гулять на улице, словно не совсем верит, что это новое место – его дом, и Това его не винит. Привыкнуть к новому нелегко. Но с наступлением холодов он, похоже, постепенно смиряется с тем, что придется проводить больше времени в квартире – свернувшись клубком на диване или сидя перед окном и устремив желтые глаза на чаек, которые кочуют по серому небу.

Когда они возвращаются к пирсу, Това отстает и подходит к перилам, чтобы постоять здесь в одиночестве. Обращаясь к мрачному заливу, который забрал их обоих, любимого сына и исключительного осьминога, она шепчет:

– Я скучаю по вам. – И дотрагивается до груди.

Потом она поворачивается и направляется к остальным. Пора домой.

Придет Эйвери с пирогом. И, в конце концов, ее же еще ждет партия в скрэббл, которую нужно выиграть.

КОНЕЦ

Благодарности

Моя бабушка коллекционировала сов. В столовой, на красном ковре с длинным ворсом, у нее стоял сервант, битком набитый совами. В детстве я проводила много времени на этом ковре. Я жила в соседнем доме и в любой момент могла пробежать через общий задний двор, открыть сетчатую дверь и оказаться на кухне, где меня всегда ждало домашнее печенье и никто не мешал скользить по линолеуму в носках.

Это было в восьмидесятые, и совы были старыми, не похожими на нынешних приторных птичек в пастельных тонах, которые украшают вечеринки по случаю грядущего прибавления в семействе. У бабушкиных статуэток были тяжелые веки и заостренные клювы. Как и настоящие совы, они взирали на все равнодушно.

Я так и не узнала, почему она любила сов, но год за годом, до самой ее смерти, я дарила ей броши и кухонные полотенца с совами. В некоторых отношениях образ Товы вдохновлен моей бабушкой Анной. События, происходящие с Товой, вымышлены, но обе они, и Това, и моя бабушка Анна, – непреклонные шведки. Невозмутимые. Бесконечно добрые и при этом скрытные. Любят вонзать когти в одинокую ветку и восседать там, как совы. Мне, человеку со шведскими корнями, иногда нелегко открыто проявлять свои чувства. Но сейчас я все-таки попробую это сделать, потому что я благодарна очень многим людям за то, что эта книга попала к вам в руки.

Прежде всего, выражаю просто бездонную признательность Хелен Атсма, моему замечательному редактору в “Экко”, с которой мы с самой первой встречи совпали в видении этой истории. Хелен, у вас талант вырезать слабые фрагменты и подчеркивать достоинства текста, и я очень благодарна за ваши рекомендации. Огромное спасибо еще и Мириам Паркер, Соне Чез, Ти Джей Калхун, Вивиан Роу, Рэйчел Сарджент, Меган Динс и всем остальным сотрудникам “Экко” за их мастерство, доброту и терпение.

Спасибо Эмме Хердман и ее команде из “Блумсбери”: ваш энтузиазм меня невероятно вдохновлял, и я считаю, что мне очень повезло работать с такими опытными коллегами по ту сторону океана.

Огромная благодарность моему агенту Кристин Нельсон, чье письмо, пришедшее мне на электронную почту осенью 2020 года, изменило мою жизнь. Спасибо, Кристин, что вы реагировали с юмором, когда во время нашего первого видеосозвона мой четырехлетний сын регулярно появлялся на экране и требовал сок. Я до сих пор не могу поверить, что мне повезло стать вашей клиенткой. Моя благодарность распространяется на всех сотрудников “Литературного агентства Нельсон”, но особенно я хочу выделить Марию Хитер, которая просмотрела мою рукопись, увидела, что рассказчиком выступает осьминог, и написала на полях: “Это либо гениально, либо бред сумасшедшего”.

Мне очень посчастливилось работать с Дженни Мейер и Хайди Галл из “Литературного агентства Мейер”, которые занимаются международными связями. Они проделали огромную работу, открыв мой роман зарубежным читателям.

Набросок первой главы этой книги я написала много лет назад, когда на семинаре по литературному мастерству нам предложили подготовить этюд с необычной точки зрения. Незадолго до того я посмотрела на YouTube видео, в котором осьминог открывал запертую коробку с угощением внутри, так что именно оно мне и вспомнилось, и я придумала сварливого скучающего осьминога, которого раздражают люди. Тогда я совсем ничего не знала об осьминогах, да и сейчас далеко не специалист. Но я уверена, что они самые очаровательные существа на нашей планете.

Спасибо тому осьминогу на видео. Спасибо всем осьминогам в целом за то, что они иногда позволяют нам заглянуть в их мир. Особенно я благодарна Сай Монтгомери за потрясающую научно-популярную книгу “Душа осьминога”, в которой автор делится своим захватывающим (жизнеутверждающим, а зачастую и забавным) опытом наблюдений за содержанием осьминогов в океанариуме “Нью-Инглэнд”. Спасибо также “Центру изучения морской жизни” в Аляске, а также зоопарку и океанариуму “Пойнт Дефайанс” за ответы на мои вопросы о головоногих и, что куда более важно, за их деятельность по охране природы и спасению животных.

Я вечно благодарна Линде Клоптон, которая вела уже упомянутый мной семинар и стала моей наставницей, когда я только начинала писать. Она болела за мою книгу с самых первых слов.

На этом семинаре я познакомилась с писателями, которые до сих пор составляют костяк моей группы рецензентов. Спасибо Дине Шорт, Дженни Линг, Бренде Лоудер, Джилл Кобб и Терре Вайс: ваши отзывы бесценны, а регулярные встречи с вами в Zoom всегда были для меня радостью, особенно во время пандемии.

Отдельная благодарность Терре, которая терпела меня, когда я писала ей каждый день, и раз в неделю обязательно выкраивала в своем напряженном графике несколько часов, чтобы позвонить мне и высказать свои замечания. Эти беседы помогли мне закончить книгу. Терра, на каждой странице есть ваш след. Я бы никогда не дописала роман, если бы не безграничное терпение, с которым вы обсуждали со мной сюжет, и не мягкие напоминания, что мне стоит держать персонажей под контролем.

Спасибо онлайн-сообществу “Пишем вместе” и, в частности, группе поддержки за их отзывы и помощь: Бекки Гренфелл, Трею Доуэллу, Алексу Отто, Хейли Хван, Джереми Митчеллу, Ким Харт, Марку Крамаржевскому, Рэйчел Кларк, Жанне Миллер, Шону Фэллону и Лидии Коллинз. Кирстен Бальц, спасибо вам за то, что поделились своими знаниями в области морской биологии. Джейн Хантер, Рони Шинвар и Лин Моррис – спасибо, что вы всегда были рядом.

Спасибо участникам семинара по писательскому мастерству в колледже Дью-Пейдж и нашему руководителю Марделл Фортье: было приятно поработать с вами над отдельными частями этой книги. Грейс Винтер спасибо за ее вдумчивый отзыв о первых главах, а Гвинн Джексон – за то, что помогла мне залатать сюжетные дыры. Моим замечательным подругам Гезине Педерсен и Диане Морони спасибо за то, что всегда выслушивали и поддерживали меня, когда я в этом нуждалась.

Больше всего я благодарна своей семье.

Своей маме, Меридит Эллис, за то, что показала мне, что такое быть стойкой. Она любящая, заботливая и просто невероятно сильная. Наверное, она до сих пор может выполнить жим лежа круче, чем я, или обогнать меня в забеге, но я знаю, что она всегда рядом и готова тепло обнять и подолгу беседовать со мной за бокалом вина.

Своему папе, Дэну Джонсону, который научил меня читать, когда я ходила в подготовительный класс. Своей любовью к книгам я обязана ему. Он всегда был моим самым большим поклонником, и я очень ему благодарна.

Своим замечательным детям, Аннике и Акселю, которые, наверное, еще слишком малы, чтобы запомнить тот странный пандемийный год, который мы все провели взаперти, – именно тогда их мама неожиданно решила, что ей стоит закончить свой роман. Спасибо вам за то, что спокойно играли вдвоем (большую часть времени), когда мне нужно было надеть наушники и поработать. Спасибо за ваши глупости и за ваши буйные фантазии, благодаря которым в тяжелые времена становилось легче. Спасибо Netflix, а также функции ограничения экранного времени, которую мы в 2020 году отменили. Спасибо перекусам. Их было очень много. Спасибо соку в пакетиках!

Наконец, спасибо моему мужу Дрю, который каждый день поддерживал и подбадривал меня, пока я превращала писательскую деятельность из хобби в карьеру. Он мой самый придирчивый первый читатель, но лучшего и пожелать нельзя: он всегда готов прочесть любую странную вещь, какую бы я ни написала, и поделиться своим мнением. Я бы тебя ни на кого не променяла. Я тебя люблю.

Примечания

1

Совместный ужин, на который каждый из приглашенных гостей приносит собственную еду. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Виски с небольшого шотландского острова Айлей заметно отличается от скотча горных районов Хайленд, у продукции айлейских вискарен характерный дымный привкус.

3

C отличием (лат.).

4

Национальный символ Швеции – стилизованная расписная лошадка, вырезанная из дерева.

5

Блюдо быстрого приготовления, состоящее из высушенных макаронных изделий или риса со специями; при готовке в него добавляются вода и обжаренный говяжий фарш.

6

Традиционное скандинавское блюдо из рыбы, которая сначала обрабатывается щелочным раствором, а потом вымачивается в воде.

7

Пер. М. Лозинского.

8

Абсурдистская комедия режиссера Хэролда Рэмсена (1980 г.).

9

Популярная телевикторина, где игроки должны демонстрировать знания в различных областях.

Content

Шелби Ван Пелт
Необычайно умные создания

1299-й день в неволе

След в форме монеты

1300-й день в неволе

Фирменное печенье

1301-й день в неволе

Любовные похождения в парке трейлеров “Велина”

1302-й день в неволе

Июньская серость

Из-за девушки

1306-й день в неволе

Детеныши гадюк особенно опасны

1307-й день в неволе

Здоровущие зубы

1308-й день в неволе

Счастливый конец

1309-й день в неволе

Может, и не в Марракеш

Бугатти и блондинка

1311-й день в неволе

Рано или поздно все всплывет

1319-й день в неволе

Не кинозвезда, но, возможно, пират

Формально правдивая история

Ценные вещи

Уродец и друг

Фирменное блюдо

1322-й день в неволе

Зеленый купальник

Не самая престижная работа

1324-й день в неволе

Любительница помогать страдальцам

Эпитафия и ручки

Так трусами нас делает раздумье

Надо быть готовым к неожиданностям

1329-й день в неволе

Резко влево, потом вправо

1341-й день в неволе

Правда в мартини

В тени пирса

У него была девушка

Охотник за сокровищами

1349-й день в неволе

Некоторые деревья

Замятие бумаги

1352-й день в неволе

Фальшивый чек

Недостатки бесплатной еды

Не свидание

Редкий экземпляр

Не было даже открыток

Что, если

Отличный костяк

Большая смелая ложь

Сноб

Новый маршрут

Доставка раньше срока

Не попрощавшись

1361-й день в нево… ой, давайте побыстрее, а? Нужно еще кольцо достать

Гений хренов

Эпическое кольцо

Сильный отлив

Все до последней мелочи

Дорогая лепешка

Далекарлийская лошадка

i-й день на свободе

В конце концов

Благодарности

Примечания