Ларри Бейнхарт

Хвост виляет собакой

© Симагина А.В., перевод на русский язык, 2024

© Бортник В., иллюстрации, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

WAG THE DOG: A Novel by

Larry Beinhart

© 1995, 2004 by Larry Beinhart

Предисловие от российского издателя

В то время как весь мир на протяжении столетий ломает голову над вопросом «Отчего вымерли динозавры?», физиологи морщат мозг над вопросом «Как они выжили?».

Доктор биологических наук, профессор МГУ Чепурнов С. А.

Итак, время 6:10 утра. Сегодня воскресенье. Завтра сдавать окончательный вариант предисловия, о котором меня не только попросил очень близкий и дорогой человек, но и, как оказалось после прочтения, к которому подвела вся предыдущая жизнь. А у меня, словно у привыкшего к автоматам за болтовню студента перед сдачей курсовой работы, – ни строчки…

Необходимые пояснения:

Книга планировалась к выпуску год назад, однако, после всем известных событий, с ней не связанных, но возможных к сличению с теми, что происходили задолго до настоящих дней в США, по невообразимости описанных в сугубо политическом и гротескном контексте, не только не дошла до печати, но, по зрелому размышлению издателя, даже до перевода.

Учитывая политическую остроту вопросов, актуализируемых в книге, а также трагикомичность фильма с совершенно некорректной и негативной по последствиям трансформацией «Wag The Dog» в «Плутовство» (доступной по смыслу разве что русскоязычному специалисту в сравнительной лингвистике, погруженному в дебри этимологической связи греческой грамматики, римского права и творчества компании «Дисней»), за год очередь из рецензентов и переводчиков заметно поредела. Сойдя на нет, судя по всему, к тому времени, как издателя стали поджимать сроки реализации международного контракта.

К настоящему моменту политическая атмосфера стала более-менее однозначной, и военную операцию на Украине и новых российских территориях никто уже не сможет назвать мнимыми. Я же расстался с миром рекламы и, полагая, что книга в той или иной степени повторяет фильм, дал согласие на написание данного предисловия. Благо, жизненного и профессионального опыта хватает: жизнь без родителей; военное училище; ведомственное юридическое образование; государственная служба; профайлинг; психологическое образование, создание и руководство уникальным по своему имиджу и успешности рекламным агентством, за 16 лет не нанявшим ни одного профессионала и даже менеджера по продажам; разработка методологии селективного образования digital-маркетологов на основе типирования личности кандидата; наконец, уход из прикладного маркетинга с целью создания профессионального сообщества; основание в Москве и Крыму центров притяжения для digital-специалистов, желающих повысить свой витальный и профессиональный уровень, – не только позволяют сыграть эту роль, но и обязывают ее исполнить.

Ох, как я заблуждался…

С самого начала работы над текстом перед моим воображением возникали настолько амбивалентные и между тем абсолютно совпадающие с реальностью образы, что даже простое прочтение требовало существенных усилий, чтобы не усомниться в качестве перевода. Ведь в сложившихся обстоятельствах любое, даже на первый взгляд несущественное, искажение может иметь далеко идущие последствия не только для издателя, переводчика или даже меня и моих близких, но и для читателя. Ведь запутавшись в ситуативных параллелях, можно сложить некорректное представление не только о геополитической ситуации в стране и мире, но и об одном из величайших произведений мировой литературы нового столетия.

Итак, фильм и книга – это совершенно разные явления не только природы, но и искусства. Как Саурон и Кольцо: один – «Самый Главный» и «Всевидящее Око», другое – вроде как «Драгоценность», но без затрат и усилий, зачастую несовместимых с целесообразностью, не покрасуешься. Однако для точной аналогии этот образ все-таки не подходит…

Прекрасный лотос, растущий на смертельном болоте, распускающийся днем и скрывающийся ночью. Съедобный и ядовитый. Везде растущий и охраняемый как исчезающий. Разрешенный и запрещенный. Но самое главное – сочетающий в себе, как и любая чрезвычайная красота, элементы вопиющего уродства. Ведь даже на основании международных исследований было установлено, что вид семенных коробочек лотоса вызывает трипофобию – одну из самых сильных бессознательных рефлекторных реакций организма человека, основанных на «примитивной части его мозга, которая связывает образ с чем-то опасным»[1].

Приведенный ниже текст, несмотря на то что полностью заимствован из представленного вниманию читателя романа, никакого представления о содержании, действующих лицах, сюжетных поворотах или даже времени и месте действия не составляет. Цель его тизерная.

Да простит меня издатель за столь грубое вмешательство в его скрупулезный труд.

В этом мире приличие, вежливость, пунктуальность, честность и искреннее уважение не были инструментами для достижения успеха. Он сомневался, что такой мир вообще существовал где-либо и когда-либо. Сейчас силой считалось знание, даже украденное – особенно украденное. Сейчас ты говоришь людям то, что они хотят услышать: не правду – она никому не нужна. Правду можешь рассказывать самому себе, если тебе нравятся кривые и уродливые зеркала…

Оттягивание удовольствия было важнейшей заповедью как цивилизации в целом, так и отдельных людей. Конечно, именно сила воли была причиной превосходства. Нельзя есть десерт, пока не заслужишь его. Нельзя тратить деньги, которых ты еще не заработал. Нельзя получать удовольствие, пока не станешь выше своих желаний и не сможешь это доказать.

Наши личные кабинеты и телефоны прослушиваются. Мы яркий пример жизни под тотальным управленческим контролем.

Когда вы смотрите в глаза женщине, которую хотите больше, чем стоило бы. Я говорю не просто о жажде секса. Я говорю о голоде, лютом голоде. Она открывает перед тобой глаза, и они говорят: «Смотри в нас». Даже если она актриса, и умом ты понимаешь, что ей платят 1,3 миллиона долларов за картину плюс проценты, чтобы она делала на камеру именно это. Твои собственные глаза могут стать окном в твою душу, и она увидит, кто ты такой на самом деле, и ты окажешься у нее на крючке.

«Он хорошо знал Библию и был знаком с классическими языческими мифами. Что-то в его душе откликалось на древние предупреждения. Ничего ужасного не случилось, но ничего хорошего тоже. Не было ничего ужасно плохого, но было очень много не очень хорошего».

Большинство людей либо лишены способности мыслить, либо слишком ленивы, чтобы использовать эту способность. Они окутывают себя туманом общепринятой морали и заменяют обдуманные реакции чувствами. Он отказывался быть таким калекой.

Он находился на том этапе жизни, когда ему не помешала бы лесть или что-то в этом роде. Все, чего он хотел, – это одна настоящая любовь. Не навсегда. Только на время.

– Чего ты боишься? Что кто-то скажет, что ты прокладываешь себе путь на вершину? В этом городе это комплимент. Так и должно быть, потому что трахаются все, но чертовски мало кто делает это достаточно хорошо, чтобы добраться до вершины.

Это и побудило его сделать звонок. Ему нужны были перемены. Любые перемены.

Еще ближе.

Я отстаю на пару метров. Вдруг вижу прямо под ногой впередистоящего проволоку. Время останавливается. Я знаю, что проволока подключена к гранате. Еще я знаю, что граната принадлежит патрулю вьетнамской армии, таким же убийцам, как мы, и все мы находимся внутри штуки, которая живет сама по себе, как огромный зверь, имя которому – война. С этого момента все навсегда изменилось.

Война – это не что иное, как ложь.

Стоп.

Несмотря на внушительные размеры, он выглядел мягким – как и многие сотрудники ЦРУ. Толще в талии, чем в груди, шире в бедрах, чем в плечах. Волосы как из парикмахерской. По воскресеньям он предпочитал переодеваться в клетчатые рубашки и жарить барбекю. Мягкий, обычный. Но это не значило, что он не способен отдать приказ об увольнении или, при других обстоятельствах, об устранении. Ему приходилось делать и то и другое.

Ты не понимаешь, кто мы такие. Мы носим дешевые костюмы, ведем себя скромно, и любой, у кого есть пара тысяч, может нанять нас. Но почти все в нашей компании – сотрудники ФБР, ЦРУ, полицейские, военные. Почти все мы служили. Те из нас, кто постарше, прошли Вьетнам. Мы выжили в мясорубке. Мы носили M-16, кидали гранаты и устанавливали мины. Мы видели, как умирали и страдали наши друзья. Не надо нас недооценивать. Только глупый человек вступает в спор. Умный маневрирует так, чтобы в стычке не было необходимости.

Представьте себе, что вы прыгаете вверх и вниз со словами: «Мы серьезные люди, отнеситесь к нам серьезно».

То, что он убивает лицом к лицу, глядя в глаза человеку, который собирается умереть, не говорит о том, что для него жизнь ничего не стоит. Это говорит о том, что он безжалостно честен. Инструкторы боевых искусств верят в то, что боль – это учитель. Как и инструкторы морской пехоты. И многие родители.

Он не собирался просто выкинуть деньги. Если бы он это сделал, они бы отнеслись к нему как проститутка к клиенту: содрали бы много денег при минимальных усилиях и без всякого участия. Он же был настроен на выстраивание отношений. Он исследовал и изучал людей, с которыми хотел иметь дело.

– Сэр, – сказал он, подняв правую руку и дотронувшись кончиками пальцев до брови в знак приветствия, – вы оказываете мне большую честь, предоставив мне возможность служить вам и моей стране. Благодарю вас, сэр.

Назад.

– А война – это хорошая работа, Джо?

– Да, самая лучшая.

– Если бы у тебя был сын, ты бы так его воспитывал?

– Что ты имеешь в виду?

– Ты бы стал бить его до тех пор, пока он не стал бы достаточно сильным, чтобы дать сдачи?

«Военные дела имеют величайшее значение для страны, ибо от них зависит жизнь или смерть, выживание или уничтожение. Высшая позиционная стратегия – это отсутствие видимой позиции».

Танки пересекают неохраняемую границу. Этому нет оправдания ни в морали, ни в международном праве. Захватчики – грубые люди. Они совершают УБИЙСТВА, убивают женщин и детей, крадут имущество. Их лидер – это ГИТЛЕР. Новый Гитлер.

«Цель войны – улучшение состояния мира. Поэтому необходимо вести войну с постоянной оглядкой на мир, которого вы желаете. Победа в истинном смысле подразумевает, что состояние мира и вашего народа после войны будет лучше, чем до нее».

Заново.

Теперь ей нужно знать: как выглядит человек, чей пенис побывал внутри настоящей кинозвезды?

Последствия были настолько интеллектуально вызывающими, что он мог бы повернуться к своим родителям и сказать: «Эй, вы, ублюдки, посмотрите на меня, у меня все получается, мне не нужно, чтобы вы любили меня, и я никогда, никогда больше не буду любить вас».

Но он был уверен, что лицо его отца должно было выглядеть так же, как лица в фильме. Такие необычайно обычные. Небритые. Курящие сигареты. Готовые отдать жизнь за чашку кофе. Мечтающие хоть об одном свежем овоще, кусочке лука, ванне.) Мужчины шли в бой.

Именно это качество, это ощущение работы без страховки, заряжало магией ее актерскую игру. Не ремесло, не скулы, не сиськи, а смелость. Смелость быть уродливой, грубой, жалкой, глупой, испуганной, властной, порочной, сукой, дрянью, недотрогой, святой. Смелость найти в воздухе леску, на которой невозможно устоять, и устоять на ней.

«Я рад, что все закончилось. Я вышел оттуда живым и невредимым и собираюсь прожить остаток своей жизни спокойно и мирно». Многие люди вернулись не такими. Многие вернулись с мыслью, что мир – это унитаз, и я собираюсь в него насрать. Или хватай все, что можешь, как только можешь, потому что кто-то идет. Или я пошел и сражался за вас, и теперь вы должны мне жизнь героя, и если я этого не получу, то буду дуться.

Думаю, это можно сравнить с ковырянием в носу. Ты делаешь это в присутствии других людей, только если они уже знают, что ты это делаешь.

Мне повезло. Я всегда знал, что мир – это жесткое и грязное место. Что никто не заботится о героях. Это то, что дал мне мой отец. Он не дал мне иллюзий, которые можно утратить.

Люди ненавидят тех, кто обещает больше, чем может выполнить. Начальству нравятся сотрудники, которые честно сообщают им, что и когда можно сделать, а что нельзя. Это было смешно. Боссы это ненавидят. Им нужны люди, которые могут сделать для них невозможное без споров. Именно это производит на них впечатление. Лучше не говорить. Просто делай, что можешь.

Язык фильмов был ясен. Террористы были плохими. Другой стороны истории не было. Терроризм был полезен и важен. Он позволял экономить на объяснениях. Как и в случае с нацистами, дайте парню монокль, оденьте его в кожу, покажите приветствие прямой рукой и ухмылку – и зрители уже знают, что это злодей, и режиссер может сразу перейти к делу.

Убийство оправдано до тех пор, пока человек не получает от него удовольствия и совершает его аккуратно, желательно с безопасного расстояния: бомбардировки со сплошным поражением и зоны свободного огня во Вьетнаме были законными, а резня лицом к лицу в Сонгми – военным преступлением.

Пропаганда в Америке гораздо успешнее, чем кто-либо думает. О ее достижениях не говорят, не обсуждают, даже не думают. Даже ее невидимость – это преимущество, ведь невозможно противостоять бездействию.

Я настоящий американский герой. Серьезно. Вот кто я такой.

Тот, у кого есть маленькие дети, с большой вероятностью, как и я, будет судить о людях по тому, как они относятся к вашим детям, и по тому, что дети думают о них. Есть множество выдумок, где о характере человека судят по тому, как собака реагирует на него. Я не знаю, есть ли у собак чувство врожденной человеческой ценности, но моя дочь, которой на тот момент было три года, всегда обладала этой способностью. Это глубокое чувство, и я ему доверяю.

Итак, если шутка «Зачем Господь наградил женщин пиздой? Чтобы мужчины с ними разговаривали…» не вызывает у вас желания выпрыгивать из штанов, крича о неполиткорректности, женоненавистничестве, сексизме, Сандре Дэй О’Коннор и прочее, – добро пожаловать в мир исчисления тысячелепесткового лотоса или Чуда Георгия о змие…

Александр Равен,

основатель рекламного агентства ПроКонтекст и IT-компании ContextUs

Эта книга – художественное произведение. Имена, персонажи, места и происшествия являются плодом воображения автора либо используются в вымышленных ситуациях. Любые совпадения с реальными событиями, местами или людьми, живыми или мертвыми, случайны.

ИЛИ, КАК ВЫРАЖАЕТСЯ ТЕЛЕКОМПАНИЯ ABC ВО ВСТУПЛЕНИИ К ФИЛЬМУ «ГЕРОИ «БУРИ В ПУСТЫНЕ»:

«Данный фильм основан на реальных событиях. В нем переплетаются материалы из новостных хроник и инсценировки с актерами и реальными участниками событий. Для создания эффекта реализма между этими элементами не делается никаких различий».

Глава первая

Он считал себя реинкарнацией Макиавелли. Идеологом. Мастером интриг. Самым умным и беспощадным человеком во всей империи.

И это, безусловно, была империя. Во многом величайшая из тех, что были известны миру, однако так было запрещено выражаться в приличных политических кругах. В любом случае эта империя превосходила маленькое королевство Борджиа, жалкие владения Медичи и любой влиятельный город-государство в Италии. Поэтому сравнивать их было все равно что противопоставлять слона муравью. Независимо от политических ограничений, ее можно было сравнить только с Римом, когда Рим воплощал собой само определение импе– рии.

А он был создателем Короля. Пускай этот Король и не проходил коронацию, он все равно руководил государством. В его распоряжении были армии, миллиарды и власть, позволяющая создавать богатства или разрушать жизни. Спящий в постели был Советником Короля. И в сущности, он добился большего, чем сам магистр Никколо Макиавел– ли[2]. И хотя он бредил – из-за смертельной болезни, сильных болеутоляющх и усыпляющих лекарств и страха неминуемой смерти, – в его мыслях не было неправды. Возможно, эти мысли стали более яркими и причудливыми, но они были проверяемы, точны и реальны. У него было бы (и было) право на те же мысли в здоровом состоянии, дома, в окружении семьи, друзей, подхалимов, попустителей, угодников, интриганов, последователей, подражателей, имитаторов, эпигонов, торговцев властью, миллиардеров, на всеамериканском барбекю 4 июля, где подавали курицу, и ребрышки, и арбуз, виски со льдом и пиво в ведерке со льдом.

– Он спит, – мягко сказала медсестра. Она была некрасивой, зато очень чистой и белой. – Может быть, скоро проснется.

Гость вопросительно посмотрел на нее.

– Вы можете подождать здесь, – сказала медсестра, указывая на стул возле кровати. – Если хотите, – немного неуверенно добавила она.

Это была не государственная больница с деспотичными предписаниями и правилами посещения, где врачи и даже простые медсестры могли указывать пациентам, их семье, друзьям или посетителям, что и когда делать, ожидая послушания.

– Он спрашивал обо мне? – спросил гость.

– Да, – ответила медсестра. – Он сказал, что это важно. Очень важно.

– Но, – тут же добавила она, – кроме этого он ничего мне не говорил, – как бы желая уверить посетителя, что знает не больше, чем ей следовало бы.

Посетитель прикинул в уме. Он был очень, очень занятым человеком. Очень занятым. Чуть ли не самым занятым в империи. Значит, так. Умирающий был его другом. Коллегой. Товарищем по победоносной команде. Гость решил, что может уделить ему десять минут. Если спящий проснется и заговорит, то миссия будет завершена. Если нет, то его долг можно считать выполненным, и он сможет уйти с чистой совестью.

Пациента звали Ли Этуотер[3]. Он умирал от рака мозга.

Это была настолько зловещая ирония, что даже его враги сочли дурным тоном смеяться над этим[4]. А ведь враги его ненавидели. Он блестяще и разрушительно использовал инсинуации, полуправду и политические искажения, чтобы оперировать пороками американского общества, особенно расизмом[5].

Расизм всегда был эффективен, но его применение считалось опасным и требовало квалифицированного обращения. Умирающий человек без чрезмерного самомнения был уверен, что именно он лично сделал Джорджа Буша президентом в 1988 году. Перед тем как Этуотер развернул свою кампанию, Буш отставал в опросах общественного мнения на 18 пунктов. До того как Этуотер организовал событие в СМИ, в котором Дэн Рэтер был втянут в нападение на Джорджи, чтобы вице-президент мог дать отпор, Буш имел репутацию слабака. Он с трудом мог произнести полное и связное предложение, если только оно не было написано для него заранее. Он был запятнан скандалом «Иран – контрас» и так далее и тому подобное – провал за провалом. Но на этой хромой кляче (если не на хромом осле) Этуотер выиграл самую большую гонку в мире.

Секунды пролетали незаметно. За окном проплывали серые облака. «Похоронная погода», – подумал посетитель. Прошло меньше минуты, а он уже начал сгорать от нетерпения. С его стороны было безумием не взять свой сотовый телефон в больничную палату. Черт возьми, безумием с его стороны было не взять с собой сотовый телефон, пару помощников и органайзер. Ли как никто понимал, насколько драгоценным было время для очень, очень занятого человека.

Этуотер продолжал думать о человеке, которого он сделал Королем и кого теперь оставлял на произвол судьбы. Буш был президентом, а Этуотер – советником, притом умирающим. Именно Буш должен был войти в историю, а Ли посчастливилось бы попасть хотя бы в примечания. Именно Буш обладал властью, а Этуотер мог лишь подсказывать, как ее следует использовать. Отбросив все лишнее, одно можно сказать точно: Этуотер все еще чувствовал довольно покровительственное отношение к Джорджу. Для политических консультантов это обычное явление. Как и в отношении адвокатов к клиентам, врачей к пациентам, продюсеров к звездам. Они считают, что клиент – это продукт, неспособный позаботиться о себе, и его нужно направлять, инструктировать, заботиться о нем, защищать. Когда клиент делает то, что ему говорят, он преуспевает, процветает, выживает. А когда он не прислушивается к советам, то устраивает беспорядок, вредит себе, создает больше работы для куратора, независимо от того, как называется этот куратор.

У основной истории была сотня различных версий, которые проплывали, а иногда и проскакивали в голове Этуотера. Целый ряд образов. Для короля Артура он был Мерлином с волшебной палочкой в мантии и колпаке. Он был Касом Д’Амато для Майка Тайсона. Брайаном Эпштейном для «Битлз». Ливией для императора Тиберия. Его миссия заключалась не только в том, чтобы воскресить короля, но и в том, чтобы защитить его – даже из могилы. Как ангел-хранитель. Нечто большее, чем простой смертный. Дух, который может дотянуться с другой стороны. Рука, держащая огненный меч, как архангел Гавриил, спустившийся с небес… В этом было своего рода бессмертие. Если он сможет это сделать, то окажется умнее всех, сможет перехитрить саму смерть.

«Хватит об этом, – подумал человек в кресле у окна. – Я выполнил свой долг». Прошло почти три минуты. Он встал, чтобы уйти.

Этуотер молчал и не шевелился. Его послание все еще было похоронено в усталости и морфии. Его гость, проходя мимо кровати, посмотрел вниз на истощенное тело и забинтованную голову. Когда-то это лежащее создание было переполнено жизненной энергией, оно было умным, задиристым, зорким на глаз и острым на язык, но теперь было раздавлено унынием и опустошенностью. Рука Этуотера под простыней казалась сжатой в кулак.

Гость не мог придумать, что сказать. О чем говорить с этим безжизненным телом? Он был не из тех, кто разговаривает с людьми в коме, используя слова для телевидения: «Да, да, да, он… (или она) слышит меня. Я точно это знаю». Для чего бы Ли его ни вызвал, ему придется подождать до второго пришествия, до рая или ада, или Вашингтона в летний зной, или куда бы там ни отправлялись мертвые политики в этом тысячелетии. Он кивнул и развернулся, чтобы выйти из комнаты.

Внутри Этуотера встрепенулся Мерлин. Словно по волшебству он вышел за пределы притупленных чувств – или, возможно, открыл портал между разумом и чувствами. Этуотер получил сообщение, что его гость прибыл.

– Джим, – прошептал он, – Джим.

Государственный секретарь Джеймс Бейкер остановился, взявшись за дверную ручку. Он повернулся. Глаза Этуотера были по-прежнему закрыты, но его дыхание участилось, а рука как будто пошевелилась.

– Ли?

– А-а-а-х, – раздался вой, хрип, призыв. Бейкер подошел к кровати. Глаза Этуотера внезапно открылись. Старый ястреб бросил взгляд, полный хитрости и самолюбия.

– Слушай, – сказал он. – Джордж…

– Джордж что?..

Бейкеру казалось, что он видит мысли Этуотера – как часовые механизмы, вращающиеся и скрещивающиеся за глазами Ли, – и то, что он, казалось, думал: «Я могу говорить все, что захочу, Бейкер не сможет использовать это против меня, потому что, хе-хе, не успеет до того, как я умру».

– Джордж – трусишка, – сказал Этуотер о президенте. – Амбициозный, коварный, мстительный, но все же… И он все испортит, Джим. Если он это сделает…

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду рейтинги, – сказал Этуотер так, как будто это было очевидно. – И если он ничего с этим не сделает, то будут перевыборы.

Было трудно представить после Рейгана, снова Рейгана, а затем Буша/Куэйла, разгромивших оппозицию, что перевыборы могут провалиться.

– Не переживай на этот счет, – сказал Джим, пытаясь успокоить, – мы позаботимся об этом, Ли.

– Это моя работа. Моя миссия.

Одна рука протянулась и вцепилась в рукав Бейкера, притянув его ближе. Дыхание Этуотера было неприятным, зловонным. «Господи Иисусе, – подумал Бейкер. – Почему ему не почистят зубы или не прополощут рот?»

– У меня есть план, – сказал Этуотер.

Другая рука, та, что поближе, высунулась из-под одеяла, что-то сжимая. В ней оказался наполовину смятый конверт.

– Если Джорджи все провалит, открой вот это. Это – беспроигрышный вариант, стопроцентная победа на выборах.

– Что ж, спасибо, – дипломатично ответил Бейкер. – Я передам Джорджу. Он будет тронут. Даже в таком состоянии ты продолжаешь думать о нем.

– Да пошел он в жопу, – сказал Этуотер. – Я думаю о победе. Запомни, Бейкер. Есть только две вещи – победа и смерть.

Он захихикал.

– Пока не показывай это ему. И сам пока не смотри. Дождись…

– Чего?

– Пока ты не попадешь в беду и тебе это не понадобится.

– Это что, как волшебная монетка из сказки или что-то в этом роде? – спросил Бейкер.

– Типа того, – ответил Этуотер.

– Почему нельзя посмотреть сейчас?

– Потому что ты решишь… – Этуотер сделал паузу, чтобы перевести дух, – что это безумие. И испугаешься. Но это настолько разумный и логичный вариант, что ты не устоишь и попробуешь. Поторопишься…

– И что?

– И тогда это может больше не сработать.

– Как гусыня с золотым яйцом или три желания от джинна?

– Настолько же действенно, – сказал Этуотер, немного не в себе.

Он сунул конверт в руки Бейкера. Бейкер понятия не имел, что в нем могло быть.

– Это прекрасно. Президенту понравится. После того как вы поймете, что это не безумие. Вовсе не безумие.

Глава вторая

Я – настоящий американский герой[6]. Правда. Вот кто я такой. Во-первых, я – маленький человек. То есть я не имею в виду, что мне не хватает физического роста или еще чего-то. Просто я обычный парень. Не стремящийся изменить мир или стать какой-то большой шишкой. У меня нет великой цели. Я просто парень, у которого есть работа, и я стараюсь делать ее как можно лучше. А вот что это за работа – это, конечно, другой вопрос. Я – детектив. Сыщик. Частный следователь. Работа с фабрики грез. Из книг, телесериалов, фильмов. Одним словом, раскрученная. Понимаете?

Разница между мной и парнями, которых вы обычно видите в метро, в том, что я не мелкий одиночка, работающий в обшарпанной квартире над какой-нибудь химчисткой, или плейбой с «Ламборгини», который стал детективом просто по приколу. Я работаю в крупной корпорации. Не из Fortune 500, но и не слишком далеко от него. Наша штаб-квартира находится в Чикаго. У нас есть офисы в двадцати двух городах США и в четырнадцати зарубежных странах. В общем, целый бизнес, как у Вакенхата или Пинкертона. Что бы ни понадобилось клиенту в плане безопасности, мы занимаемся этим. Системы сигнализации, бронированные автомобили, круглосуточная вооруженная охрана – все что пожелаешь. Во всей компании действует система стимулирования продаж. Например, если вы решите, что вам нужна одна из наших многочисленных услуг, я могу получить комиссионные, рассказав вам о ней, даже несмотря на то, что я следователь.

Я работаю в Лос-Анджелесе. Иногда в Голливуде. Иногда в Долине. Даже в Восточном Лос-Анджелесе, хотя и нечасто. Мы там, где деньги. Поэтому большинство наших клиентов – это корпорации. Bank of America, Gulf Oil, Toshiba, Matsushita, Hitachi, Boeing, K-Mart – с кем я только не работал. Мы, случайно, не занимаемся разводами? Подлым подглядыванием в замочные скважины? Еще как занимаемся. Но если прикинуть, мы беремся за разводы, если в них делят как минимум миллион долларов.

Сами посудите: допустим, вы решили устроить слежку за своим супругом. График будет ненормированным, ведь люди трахаются круглые сутки. Причем чаще всего они это делают в нерабочее время. Как-то я следил за парнем, жена которого думала, что он бегает по утрам. Он выбегал на улицу в четыре тридцать утра, в спортивном костюме Yves Saint Laurent и кроссовках Asics Gel III. В такую рань пробежку можно было бы скорее назвать ночной. Как говорится, «у меня встает раньше, чем встает солнце». Он возвращался домой в 6–6:30, прыгал в душ, потом на работу. И что, думаете, много он пробежал? Километр, не больше. За углом его уже поджидала девица. У нее был бордовый минивэн «Додж», не шикарный, зато просторный. Прямо в нем они и делали свои делишки. Потом она отъезжала чуть дальше, чтобы он мог пробежаться до дома. Перекрыть свежим потом предыдущий. Умно. Вы удивитесь, сколько разводов начинается фразой «От него за версту несло той шлюхой».

Что-то я отвлекся. Но, думаю, вы поняли, кем и где я работаю. Я говорил о деньгах. Допустим, при разводе вы хотите установить за кем-то круглосуточную слежку. Мы выставляем счета по 60 долларов за человеко-час, плюс расходы. Это минимум 2880 долларов в день, 20 160 в неделю, 86 400 за календарный месяц. Эта сумма легко может вырасти вдвое. И это банальное ККТ. ККТ – это «Кто кого трахает». Понятно, что вы не станете тратить такие деньжищи на расследование для развода, когда между вами только пара сотен тысяч в общей собственности. Нет, речь идет о реальных деньгах.

Сколько я получаю? Около 22 долларов в час – это то, что получается с отпускными и больничными. И у нас приличная страховка: врач, стоматолог и пенсия. Говорят, это обходится компании примерно в 33 % сверх нашей зарплаты.

Это меньше, чем зарабатывают настоящие полицейские. Зато условия работы лучше. Как и компания, в которой мы работаем.

Я работаю в типичном офисном здании Лос-Анджелеса: стеклянная коробка с тонированными окнами в центре города. Оно ничем не отличается от любого другого корпоративного здания. Абсолютно ничем. Раньше я держал в ящике стола бутылку из-под бурбона, полную чая. Просто в шутку. Чтобы можно было изображать детектива из телевизора. Я бы не стал держать в офисе настоящую выпивку, даже если бы у нас не брали мочу на анализ регулярно. Кстати, это еще одна услуга, которую мы предлагаем. Полный скрининг на наркотики всего вашего рабочего персонала или любой его части по анализу крови или мочи. Мы проверяем на алкоголь, марихуану, все опиаты, кокаин, барбитал, энфедимин. Можно проверить на все или на что-то конкретное – выбирать вам.

Офисы модульные – вместо стен перегородки. У нас обычные столы, стулья, телефоны. Лампы дневного света. Не гламурно, но и не убого. Как по мне, это плюс. Любому человеку с улицы такой офис будет знаком. Иногда обыденность может отлично освежать.

И я с самого начала хочу дать вам понять, что мне можно верить. Потому что это невероятная история. Просто нереальная. Я занимаюсь этим уже лет десять-пятнадцать. В одной и той же компании. Меня фотографируют два раза в год. У меня есть обязательства. Можете посмотреть список наших клиентов – это сплошь ведущие юридические фирмы, компании из списка Fortune 500, крупные студии и звукозаписывающие компании.

Я только что закончил расследование кражи ценных бумаг для одной из крупных брокерских компаний. Я сидел у себя за столом и вбивал свои рукописные заметки в базу данных компании.

И тут появилась Мэгги Кребс. Мэгги официально входит в десятку самых красивых женщин в мире. Об этом писали в журнале People. Вы знаете ее как Магдалену Лазло, кинозвезду. Я знаю ее как Мэгги Кребс, разведенку. Я помог ей получить развод и сохранить денежное состояние. Такие высокопоставленные гламурные особы, конечно, заглядывают в наши унылые офисы, но не слишком часто. Многие звезды являются продуктами труда своих агентов, визажистов, парикмахеров, костюмеров и пластических хирургов. В некотором роде продуктами нашего воображения. Но даже за кадром и в обычной одежде Мэгги сногсшибательна. Когда она вошла ко мне в офис, никто не мог оторвать от нее взгляда – ни мужчины, ни женщины.

– Приветик, Джо, – говорит она. Она смотрит мне прямо в глаза, улыбается и говорит таким голосом, в котором можно услышать все что захотите, – именно так она говорила в фильме «За чертой». После такого меня можно было сбить с ног одним касанием. Я не подал виду, но думаю, она и так знала, что может сделать со мной это «Приветик, Джо». Как она могла не знать? Это ее работа – делать сильных мужчин слабыми, а слабых – сильными.

– Приветик, Мэгги, – отвечаю я. Мой голос низкий, медленный и ровный. Не потому, что я возомнил себя каким-нибудь Джоном Уэйном или кем-то в этом роде, просто пытаюсь не скрипеть как четырнадцатилетний подросток.

Она оглядывается по сторонам. Затем наклоняется вперед:

– Джо, мы можем где-нибудь поговорить?

– У нас есть конференц-зал, – отвечаю я. Мне больше не нужно напрягаться, чтобы говорить, я снова могу контролировать свой голос и дыхание.

– Слушай, Джо, – говорит она. – У тебя найдется четвертак?

– А как же.

– Так своди меня куда-нибудь на чашечку кофе.

– Мэгги, я готов сделать практически все, о чем ты меня попросишь.

А теперь позвольте мне немного объяснить этот маленький диалог. Во-первых, я описал его дословно. Это мой дар – как фотографическая память, только у меня он совсем не работает в переписке, зато я отлично запоминаю устные диалоги. Так что, когда я рассказываю вам, что такой-то сказал одно, а такой-то ответил другое, считайте, что этот разговор будто напечатан нашим отделом транскрипции прямо с аудиокассеты.

Во-вторых, обычно наша болтовня не всегда так остроумна.

В-третьих, насколько мне известно, нигде в Лос-Анджелесе, а может быть, и во всей Америке, нет места, где можно купить чашку кофе всего за двадцать пять центов. Было бы проще найти чашку за пять долларов. Очевидно, что Мэгги здесь просто шутит. На самом деле, как я узнал позже, обе ее реплики взяты из сценария, над которым она работала. Есть определенный шарм в том, что кинозвезда отрабатывает на тебе свои реплики, словно ты ее коллега по фильму. С таким воспоминанием многие парни готовы были бы лечь даже в могилу.

И наконец, кое о чем она вряд ли знала, хотя могла подозревать: все наши конференц-залы прослушиваются тщательнее, чем Белый дом при Никсоне. Все, что происходит в конференц-зале «Юниверсал Секьюрити», записывается. Аудио – понятное дело. Также доступны видеозаписи и прямая трансляция. Мы даже можем провести анализ голосового напряжения.

Наши личные кабинеты и телефоны прослушиваются, но не всегда записываются. Принцип такой: «Поступай с нами так же, как другие платят нам за то, чтобы мы поступали с их сотрудниками». Мы являемся ярким примером жизни под тотальным управленческим контролем.

Мы не стали брать мою старую развалюху и прыгнули в ее «Кадиллак». Вас может удивить, что звезда ее величины ездит на «Кэдди», но это был подарок от GM[7]. В целях рекламы. Они считают, что новый «Севилль» может конкурировать с «Мерседес», «БМВ», «Лексус» и «Инфинити». Мне машина показалась неплохой. Это был кабриолет. Мэгги сидела за рулем. Крыша была опущена. В машине она не стала со мной разговаривать, а включила радио – кантри и вестерн.

Это было ради меня. Это говорит вам, каким она обладала вкусом – и памятью. Однажды во время своего бракоразводного процесса она спросила, какую музыку я люблю. Я ответил: Хэнк Уильямс, Мерл Хаггард, Джонни Кэш, Эрнест Табб и Пэтси Клайн помогли мне пережить войну. Честное слово. Все парни в моем взводе, которые слушали рок-н-ролл, умерли. Кроме двоих. Майк Галина – он до сих пор в госпитале для ветеранов, без глаз, без ног. Пол Фредерик Хайт тоже оставил на войне части тела, разума и сердца и умер через пять лет после возвращения домой. То ли передозировка, то ли самоубийство. Кто знает. Кто рассудит. Еще выжили трое черных парней. Они тоже не слушали рок-н-ролл. Двое из них стали наркоманами, и я потерял с ними контакт. Но Стив Уэстон – он вернулся целым и невредимым. Мы с ним выпиваем время от времени. Почти не разговариваем. Просто пьем. Он слушал кантри и вестерн, как я, а еще соул, как его народ. Но больше всего он любил госпел.

Кстати, она посмотрела на меня с улыбкой и коснулась моей руки. Она припарковала машину на стоянке в квартале от пляжа в Венисе. Дальше мы пошли пешком. Она взяла меня под руку. Я почувствовал себя высоким и красивым. На углу была модная кафешка с эспрессо и капучино, где можно было подкрепиться на свежем воздухе и поглазеть на человеческую комедию, снующую по набережной. Даже неместные знают, что Венис-Бич – это сцена, где можно увидеть человечество в самом комичном облике. Именно это место показывают во всех фильмах: девчонки на роликах в крохотных бикини, Масл-бич и все в таком духе. Когда в кино надо показать Лос-Анджелес, выбор очевиден: Венис-Бич.

Но мы идем прямо по набережной, выходим на пляж. Она приостанавливается на мгновение и снимает туфли. Интересно, это мы подражаем фильмам или фильмы снимают про нас? То есть в этом ее действии – опереться на мою руку, скинуть туфли, взять их одной рукой за ремешки – есть некая грация и даже женственность, за неимением более подходящего слова. И когда я смотрю на все это, я вижу сцену из фильма. Вы понимаете, о чем я? То ли она взяла это из тех же фильмов, что и я, то ли это один из тех типично женских поступков, которые режиссеры и актрисы стремятся запечатлеть на большом экране?

Покажите крупный план ее руки на моем плече, когда она опирается на меня.

Мы идем к месту, где шумит прибой. Она босиком, я в своих туфлях. На мне, конечно, костюм и галстук – таков дресс-код компании, если только задание не требует другого. Видите, я как будто снимаюсь с ней в моем собственном фильме. Я представляю, что мы на свидании. Но профессионал во мне знает, что это не так. Многие клиенты водят нас в странные и необычные места, чтобы обсудить свои дела. По разным причинам. Уединение, смущение, а иногда просто потому, что они тоже воображают себя в своем собственном фильме и им нужны декорации.

У кромки воды она говорит:

– Джо, помоги мне.

– Это наша работа, – отвечаю я.

– Не ваша. Не компания. Именно ты, – возражает она.

– Расскажи мне, что случилось, – прошу я.

Я предан своей компании. Уже довольно давно. У нас есть премии за выслугу лет в дополнение к автоматическим ежегодным повышениям, у меня есть пенсионный счет, я участвую в опционной программе компании. Конечно, я не против сделать что-то в отрыве от компании. А как же.

– Пообещай мне кое-что, – говорит она.

– Что?

– Что ты прислушаешься к тому, что я скажу. Если ты не сможешь сделать это, не сказав компании, лучше забудь, что у нас вообще был этот разговор. Вернись и скажи, что сегодня первая годовщина моего развода и я хотела поблагодарить тебя. Что мы пошли выпить кофе, потому что я бросила пить. Что-нибудь в этом духе.

Я начинаю давать обещание. Так положено делать перед тем, как подвести клиента к объяснению, почему компания обязана знать. Это утомительно, но дело обычное.

– Нет, – говорит она, – скажи это, глядя мне в глаза.

Я заглядываю ей в глаза. Я многим людям смотрел прямо в глаза. Мошенникам, психам, азартным игрокам, президентам корпораций, адвокатам. Когда кто-то говорит вам, что глаза – это окно в душу, знайте, что это чушь собачья. За исключением некоторых моментов. Например, когда вы смотрите в глаза парнишке, который вот-вот умрет и осознает это. Можно увидеть, как его душа покидает тело. Действительно, можно. Это правда. И окно закрывается. Как будто кто-то протянул руку и закрыл пару старомодных ставен. Прозрачное становится мутным. Другой пример – когда вы смотрите в глаза женщине, которую хотите больше, чем стоило бы. Я говорю не просто о жажде секса. Я говорю о голоде, лютом голоде. Она открывает перед тобой глаза, и они говорят: «Смотри в нас». Даже если она актриса, и умом ты понимаешь, что ей платят 1,3 миллиона долларов за картину плюс проценты, чтобы она делала на камеру именно это. Твои собственные глаза могут стать окном в твою душу, и она увидит, кто ты такой на самом деле, и ты окажешься у нее на крючке. Думаю, это нормально. Наверное, так задумано природой.

Я говорю ей:

– Если я не смогу этого сделать, я забуду о нашем разговоре.

– Джо, – говорит она.

– Да говори уже! – раздражаюсь я.

– Год назад я подписала контракт на съемку картины. Режиссирует Джон Линкольн Бигл. Ты знаешь его фильмы?

Я киваю. Его все знают. Даже те, кто не ходит в кино. Он как Спилберг, Лукас, Линч или Стоун.

– Нас обоих представляет RepCo[8]. Это их комплект. Режиссер, звезда, сценарист. Я прочитала сценарий. Он мне понравился. Это не какая-то ерунда. Не глупость на один вечер. Не такой фильм, где мне нужно потрясти сиськами, повилять задницей и сделать вид, будто это мило. Этот фильм сделает из меня серьезную актрису. Именно в такой картине я должна сниматься сейчас. Прямо сейчас. Но проект закрыли.

– Ну, такое бывает, – говорю я.

– Да, бывает. Но в этот раз этого не должно было случиться. Все было готово. Команда набралась, студия была согласна, продюсера уже выбрали. Все деньги были заплачены. И вдруг фильм закрывают.

Официальное объяснение – Бигл заболел. Я в это не верю. Я практически уверена, что видела его пару раз недалеко от его дома в Напе. У него там свой виноградник. И у меня тоже. Между заключением сделки и ее отменой был момент – я увидела, как он мысленно бросил проект. На одной встрече он был очень увлечен, а потом – все. Эта картина была для него мечтой, он хотел снять ее больше всего на свете. И он был очень заинтересован во мне.

– Как назывался фильм?

– «Пиранделло».

– Угу.

– Ты знаешь его? Он был драматургом. Из Италии. Но фильм не о нем. Это было рабочее название. Не окончательное. На следующей встрече Бигл уже мысленно отстранился. Что-то другое заботило его куда больше. А в Голливуде нет ничего, о чем бы режиссер заботился больше, чем о своей следующей картине.

Я отвечаю:

– Если он болеет, то чем? СПИД? Если парень собирается умереть, он будет переживать об этом больше, чем о своей следующей картине. Молодые парни, которые собираются умереть и знают это, переживают, что это несправедливо. Или они стараются убедить себя, что этого не произойдет. Может, это и хорошо – жить, не веря, что умрешь. Я не сильно разбираюсь в переживаниях стариков, готовящихся к смерти. При мне старики особо не умирали.

– Режиссер, который вот-вот умрет, будет переживать о фильме еще больше, – спорит она. – В конце концов, это не просто его следующий фильм, это его последний.

– Где он сейчас?

– Никто не знает.

– Я где-то читал, – говорю я, – что он работает с японцами над форматом HDTV.

– Я тоже слышала эту историю. Но это не помешало бы ему отвечать на мои звонки.

– О, так вот как у вас обстоят дела, а?

Она берет меня за руку. Мы делаем пару шагов, а затем она произносит следующую фразу:

– Когда кто-то лжет тебе, ты это знаешь.

– Да что ты?

– О, Джо, – вздыхает она и как бы прислоняется ко мне. Я в восторге от этого, я признаю.

– Я ведь женщина. Мужчины должны мне лгать. А раз я красивая женщина, мне это должно нравиться. Я живу в Голливуде, где правда – это дефект речи. Казалось бы, меня это не должно так задевать. Но я хотела сниматься в этом фильме. И кто-то отобрал у меня эту возможность. Они лгут мне о том, почему. С одной стороны, дело в деньгах. Если они отменяют фильм, потому что Бигл заболел, это попадает под пункт контракта о непреодолимых обстоятельствах. Не во всех контрактах, но в этом – да. Если они расторгают контракт, потому что Бигл передумал, или получил другой фильм, или что угодно еще, кроме цунами, землетрясения, тайфуна или войны, они должны заплатить мне огромную компенсацию за отмену.

– Сколько? – спрашиваю я ее.

– В общей сложности почти 750 000 долларов.

– Ну, – говорю я, – за такое стоит побороться.

– Джо, произошло еще кое-что. Я разозлилась. Я хотела понять, что происходит. Что это за игра. Мой собственный агент, Бенни Хоффрау, надул меня. Я хотела узнать, что к чему. Выяснить, что для него важнее, чем я. Я пошла к Кравицу…

– Что за Кравиц?

– Дэвид Кравиц – глава RepCo. Что делает его одним из десяти, пяти, а то и трех самых влиятельных людей в этом бизнесе. Мы пообедали. Поговорили обо всем, кроме того, о чем должны были говорить. Иногда приходится действовать именно так. После еды и перед кофе он сказал мне: «Как же жаль бедного Линка…»

– Линк?

– Близкие знакомые зовут Бигла Линком. Такое прозвище. В общем, я собиралась ответить: «Да, точно. А что с ним случилось?» или что-то в этом духе. Но я не знала, что Том Круз стоит прямо позади меня. Дэвиду хотелось с ним потрепаться. Если уж на то пошло, будь я умнее, я бы тоже изобразила какой-нибудь номер, пускай даже полную незаинтересованность. Дэвид выбрал время, чтобы вставить свою фразу в разговор так, чтобы я не успела ничего ответить. Хорошо придумал, ничего не скажешь.

На следующий день после обеда с Кравицем мне звонит Бенни и предлагает новый фильм. Про трудовой фронт во времена Второй мировой войны. Я, Джина Роулендс, Бетт Мидлер. Очень серьезный проект. Помнишь фильм «Лучшие годы нашей жизни»?

– Да, – отвечаю я. Это должно было быть ироничное название. История о трех парнях, которые ушли на войну, а когда вернулись домой, осознали, что война и была лучшими годами их жизни. О Вьетнаме фильм с таким названием ни за что бы не сняли.

– Это ремейк. С женской перспективы. Как они расцветали, несмотря на боль, пока мужчин не было рядом. Хорошая концепция, неглупый сценарий. Режиссер – женщина, Анита Эпштейн-Барр. Она неплоха. Это, конечно, не фильм Бигла, но картина все равно первоклассная. Отличный утешительный приз, чтобы отвлечь меня от мыслей о пропавшем фильме. Поэтому я отвечаю Бенни: «Огромное спасибо. Я так благодарна, я так рада, конечно же, я согласна, и кстати, а что там случилось с Джоном Линкольном Биглом и фильмом, в котором я должна была сниматься?»

Бенни говорит: «Мэгги, дорогуша, будь хорошей девочкой. Иди сниматься в картине с Мидлер и Роулендс, это самый сильный женский актерский состав со времен “Иствикских ведьм”. Забудь о том, что тебя не касается. О тебе очень хорошо заботятся».

– И это чистая правда, – говорю я.

– Да, правда, – отвечает она. – Очень хорошо заботятся. Вообще-то слишком хорошо. Зная Бенни, если бы все было в порядке, он бы сказал…

И она стала изображать Бенни Хоффрау. Я никогда не встречал этого человека, но все равно знаю, что это идеально точное подражание.

– «Че за херня, детка? Ну че за херня? Одна картина пропала, вот тебе другая. Работа кипит. Вот и работай давай. В этом ж весь смысл, в работе. Снимайся, получай бабки, не позорься на публике. Че за херня, а?» Так бы он и сказал, этот клоун. Это вроде как шутка, но на самом деле это его настоящее, истинное «я». Если бы это была обычная голливудская схема, если бы они просто пытались не заплатить мне за отмену съемок, он бы так и сказал.

Два дня спустя я пошла на вечеринку и немного перебрала. Бенни тоже там был. Я разговаривала с Дженис Райли, моей давней подругой. И я говорю: «Смотри, это мой агент. Он хорошо обо мне заботится, но он лжет мне. И это меня очень расстраивает. Как считаешь, зря я так?» Дженис спрашивает, о чем это я. Я рассказываю ей.

На следующий день Бенни звонит мне и просит прийти к нему в офис. Я иду. «Я же сказал тебе: забудь о фильме Бигла. Нет ничего загадочного или странного в том, что фильм отменили. Просто парень заболел. Тебе справку от его врача показать? Я уверен, что он скоро поправится. Я не знаю подробностей. И тебе не нужно знать подробностей. Ты не будешь сниматься в том фильме с Роулендс и Мидлер. Мне жаль. И не спорь. Забудь об этом. Поезжай домой. Слетай в отпуск. Отдохни, поваляйся на солнышке, подыши свежим воздухом – понимаешь, о чем я? Забудь обо всей этой ерунде. Я пришлю тебе пару сценариев, пролистай их. Как вернешься, уже начнем что-нибудь снимать».

Она заглядывает мне в глаза.

– Есть люди, которые могут сказать: «Ты больше никогда не найдешь работу в этом городе», и твоя жизнь будет кончена. Дэвид Кравиц – один из таких. Так что я заткнулась и ушла.

– Звучит разумно. Так зачем ты снова начинаешь? И при чем тут я?

– Джо, пожалуйста, дай мне закончить. И если ты решишь, что я права, то я для тебя больше, чем просто клиент.

– А кто я для тебя, Мэгги?

Она смотрит на меня. В туфлях на каблуках она выше меня. Но сейчас, когда она стоит босиком на мокром песке, ее глаза находятся на одном уровне с моими, даже на пару миллиметров ниже. Я первым отвожу взгляд.

– Лучше все-таки расскажи до конца, – говорю я.

– Ну, я оставила все как есть. Потом, три дня назад, моя горничная, Анита… Помнишь ее?

– Да.

– Она сказала: «Помните, мистер Бигл заболел, а вы не поверили?» Я отвечаю: «Я поверила», но немного с сарказмом, потому что мы обе знали, что я не верю. Она говорит: «Ну, моя сестра работает на мистера Бигла. Я завтра с ней встречусь и все узнаю».

– И что потом?

– Ее депортировали, – говорит Мэгги.

– Когда?

– На следующее же утро.

– Повезло, что на тебя не завели дело за то, что наняла на работу нелегалку.

– Она не такая, – говорит Мэгги.

– Нет? – говорю я, ничего не понимая. Хотя что тут может быть непонятного.

– Нет. У нее есть грин-карта. Социальная страховка. Все, что нужно.

– И чего ты тогда хочешь? – спрашиваю я ее.

– Я хочу понять, что происходит, – говорит она.

– Это безрассудно, – отвечаю я. – Тебя предупредили. Если ты будешь вести себя, как они хотят, все будет хорошо. Но если полезешь не в свое дело, они с тобой разберутся.

– Скажи мне кое-что, Джо. Ты мужчина. Настоящий, а не какой-нибудь сопляк, играющий крутого парня в кино. Что бы ты сделал?

– Я не знаю, Мэгги. Мы с тобой живем в совершенно разных мирах.

– Если бы кто-то задолжал тебе 750 000 долларов, ты бы оставил это просто так?

– Думаю, что нет. Но для этого существуют адвокаты.

– Это же Голливуд. Тут ни с кем не обращаются по-человечески, – говорит она. – Но у меня такое ощущение, что я согласилась поплавать с пираньями, а потом узнала, что среди нас плавает белая акула. Джо, мне нужно понять, с кем я имею дело. Все действительно так, как они говорят? Или моей карьере конец? У меня появился враг, о котором я не знаю? Что вообще происходит? Если я случайно скажу лишнего, что со мной будет? Заставят меня исчезнуть, как это сделали с Анитой?

– Что ты хочешь от меня? – говорю я.

– Я хочу, чтобы ты выяснил, что происходит. Я хочу, чтобы ты защитил меня. Я хочу, чтобы ты позаботился обо мне, Джо.

– Почему я?

– Тебя можно купить, Джо? – спрашивает она, как будто уже знает ответ, как будто знает мою следующую реплику.

– Не знаю, – говорю я с улыбкой. – Никто всерьез не пытался.

– Если они попытаются, то сначала приди ко мне за встречным предложением. Только пообещай.

– Да без проблем, – говорю я.

– Думаю, проблемы будут. Но я не позволю никому дать тебе больше, чем могу я, – говорит она. – Поехали обратно в агентство. Я подготовлю контракт.

Ей придется раскошелиться. Я попытался подсчитать комиссионные в уме, но стоя так близко к Магдалене Лазло, я совсем утратил способности к арифметике.

– Только никому не говори о расследовании.

– Как ты себе это представляешь?

– Пусть тебя назначат моим личным телохранителем и водителем. Двадцать четыре часа в сутки. Мне правда нужна защита. Дело серьезное, Джо. Больше ничего им не говори. Хорошо?

– Мэгги, ты не понимаешь, как ведется расследование. Для этого нужны люди, оборудование, контакты, организация, источники. Такое может провернуть только крупная компания.

Естественно, это просто стандартные фразы. Мы так говорим, чтобы потенциальный клиент не ушел от нас в какую-нибудь замшелую контору, где пара человек обещает сделать все по дешевке. Но это еще и правда.

– Ты не понимаешь, насколько они опасны. RepCo – это как Exxon из мира кино. Большая безжалостная корпорация со связями. Они повсюду. Если твоя компания узнает, чем ты занимаешься, через несколько часов об этом прознает и RepCo.

– Вся наша репутация строится на конфиденциальности. Это железная гарантия, – отвечаю я. Еще один рекламный слоган.

И тут она целует меня. Ну и что – пусть она моложе меня, но она видела куда больше фильмов и, скорее всего, чаще практиковалась. У нее это получается лучше, чем у меня. Я-то обычный парень. Когда Магдалена Лазло целует меня, я даже не вспоминаю, что на самом деле она всего лишь разведенка Мэгги Кребс. А я обыкновенный Джо, и мой хрен в два раза больше моего мозга. Но с ней это почему-то серьезнее, чем просто гормоны. Как будто в этом есть смысл – не знаю, как еще объяснить.

Затем я лезу в карман. Я же говорил, что клиенты иногда хотят поговорить в странных местах, вдали от наших встроенных камер и микрофонов. Поэтому по протоколу мы всегда носим с собой мини-диктофон. Я достаю его и перематываю пленку.

– Давай просто посидим здесь и позволим шуму прибоя заглушить наш разговор, – предлагаю я.

– Я согласна, Джо, – отвечает она.

Когда пленка возвращается в начало, я нажимаю на кнопку записи и кладу диктофон на песок, микрофоном в сторону Тихого океана. Мы сидим бок о бок. Мэгги берет меня за руку. Моя ладонь в ее. Как будто она приглашает меня в свой фильм. Это первоклассная картина с отличным оператором и режиссером – лучшее, что может предложить Голливуд.

Глава третья

Мелвин Тейлор был вице-президентом компании «Юниверсал Секьюрити». Он медленно, но верно взбирался по карьерной лестнице. Он был не из тех, кто совершает прорыв благодаря какой-то гениальной идее, и он не умел продавать так, чтобы приносить компании существенный доход. Но он делал все, чтобы в его зоне ответственности не возникало проблем. Как и во многих крупных корпорациях, путь к успеху был долгим и извилистым – от маленьких офисов к более крупным. Тейлор работал в компании в Колумбии, штат Южная Каролина. Затем в Нашуа, штат Нью-Гэмпшир. В Остине, штат Техас. В Миннеаполисе, штат Миннесота. В Фениксе, штат Аризона. Оставалось всего два офиса, которые считались последним шагом перед повышением до штаб-квартиры в Чикаго: Лос-Анджелес, штат Калифорния, и Даллас, штат Техас. Три года назад Тейлор был переведен в Лос-Анджелес. С тех пор при любом удобном случае он не спускал с нее глаз.

Как только он узнал, что приходила Магдалена, Тейлор потребовал у охраны пленки с записью ее визита в «Юниверсал Секьюрити». Он смотрел на ее странные отрывистые черно-белые движения по коридору (камера пропускала кадры, чтобы экономить пленку, – это же документ, а не искусство). Остановить пленку. Отмотать назад. Включить сначала. Он оттягивал момент, на котором она достигнет места назначения.

С тем же чувством он тянул время после ужина, прежде чем раскурить свою сигару. Он словно дразнил ее. Находил то одну, то другую причину: двигал пепельницу, подыскивал правильную, не слишком сухую сигару, выбирал между спичками и зажигалкой, наливал в чашку кофе без кофеина, наблюдал, как губы жены поджимаются в молчаливом упреке. Все, чтобы помедлить еще немного.

Он часто посещал вьетнамских массажисток – мать и дочь. По крайней мере, так они утверждали. Он никогда не спрашивал их документы и не устраивал проверок. Просто они не давали повода усомниться в их словах. Он ходил к ним раз в неделю. По вторникам, с полшестого до семи. Они делали массаж и дрочили ему. Он раздевался, ложился на стол и выпивал глоток бренди, а примерно с 17:38 их работа заключалась в том, чтобы эрегировать его и удерживать в таком состоянии примерно час до эякуляции. Он гордо говорил себе, что тренирует силу воли, растягивая удовольствие.

Пусть подойдет ближе. Стоп. Назад. Заново.

Оттягивание удовольствия, как считал Тейлор, было важнейшей заповедью как цивилизации в целом, так и отдельных людей. Конечно, именно сила воли была причиной превосходства европеоидов. И безусловно, нынешний упадок Америки и успех Японии объясняется непониманием этого простого и важного урока. Нельзя есть десерт, пока не заслужишь его. Нельзя тратить деньги, которых ты еще не заработал. Нельзя получать удовольствие, пока не станешь выше своих желаний и не сможешь это доказать.

Еще ближе. Стоп. Назад. Заново.

Ближе. Стоп. Нет. Поздно. Он увидел один лишний кадр. Она повернула в кабинет к Джо Брозу. Как Тейлор и предполагал. Он не дышал. Теперь же он с огромным удовольствием выдохнул.

В левом нижнем углу каждого кадра отображался временной код. Он показывал время записи, а не длительность пленки. Тейлор перешел к аудиозаписи. Аудиозапись сотрудников секретной службы велась с перерывами, не постоянно. Исследования показывают, что угроза того, что сотрудников могут в любой момент записывать, работает не хуже постоянной записи, но при этом экономится куда больше средств.

Не считая того, что в подобных обстоятельствах эта система может обернуться против тебя.

Аудиозапись была монофонической. Вторая дорожка использовалась для временного кода, который, как и видео, указывал на время записи. Это сильно ускоряло поиск и идентификацию. Тейлор ввел в магнитофон время, указанное на видеозаписи. Вся система отслеживания времени являлась собственной разработкой инженеров по безопасности «Юниверсал Секьюрити». Ее изготовила тайваньская компания электроники, все производство которой располагалось в Таиланде, где рабочая сила была дешевле, а экологический контроль практически отсутствовал.

Тейлор сделал глубокий вдох и закрыл глаза. Он медленно считал в обратном направлении. Эту технику он использовал в своей еженедельной сексуальной практике. Она отлично помогала ему снять возбуждение. Иногда он так глубоко погружался в нее, что «маме с дочкой» приходилось поддерживать его эрекцию всеми доступными способами.

Он открыл глаза. Тайм-код показывал 14:28.16 – мигающий красный индикатор означал «готово». Одной рукой он нажал кнопку «Воспроизвести» на аудиоаппарате. Другой – кнопку «Пауза» на видеомагнитофоне, чтобы создать некое подобие синхронности.

Он наблюдал за Магдаленой Лазло, сидящей на углу стола Джо Броза. Она словно разыгрывала сцену из какого-то старого фильма с Марлен Дитрих – или у него сложилось такое впечатление просто потому, что видео было зернистым и черно-белым? У Броза практически отвисла челюсть. По мнению Тейлора, он выглядел примерно таким же умным, как хорватская корова.

– Слушай, Джо, – сказала Магдалена. – У тебя найдется четвертак?

– А как же, – ответил Броз.

«Какое красноречие», – подумал Тейлор.

– Так своди меня куда-нибудь на чашечку кофе.

– Мэгги, я готов сделать практически все, о чем ты меня попросишь.

И это все? И они ушли? Куда? Что они делали? О чем говорили? За ней велось наблюдение? Круглосуточно? С противным ощущением в желудке он потянулся к папке и открыл ее. Конечно, никакого наблюдения не велось. Конечно, он знал об этом. Они ведь обсудили это на совещании и единогласно решили, что сейчас нет поводов для полного наблюдения. Это контрпродуктивно, потому что все знали: Лазло вздорная эгоистка. Но если они упустили что-то важное и операция сорвется, он может забыть о переводе в Чикаго. Скорее всего, он снова окажется в Ньюарке, штат Нью-Джерси, и ему поручат охрану супермаркетов.

И все же. Все было не настолько плохо.

Если окажется, что Магдалена Лазло все еще поднимает шум из-за истории с Джоном Линкольном Биглом и только что втянула в нее Джо Броза, на этот раз Джо влип по-настоящему. И Мэл Тейлор ждал этого гораздо дольше, чем очередной дозы никотина или эякуляции. Мэл Тейлор целых двадцать лет ждал, когда же Джо Броз снова вляпается по уши.

Глава четвертая

Притча про «не смотри» – одна из древнейших. Бог позволил Лоту выйти из Содома, но сказал: «Не оглядывайся». Жена Лота оглянулась и обратилась в соляной столб. Орфей отправился в ад, чтобы вернуть свою жену из мертвых. Бог подземного мира велел: «Не оглядывайся, пока не выйдешь». Орфей оглянулся и потерял ее. У Пандоры, первой женщины на земле, был ящик. Ей наказали держать его закрытым, но она открыла его – и все беды человечества вышли наружу. Эти истории неспроста стали такими распространенными и фундаментальными. Каждая культура в своей коллективной мудрости знает, что есть вещи, на которые не следует смотреть. В историях их символизируют какие-нибудь магические или мифологические предметы. Но все мы знаем, что это поучительные сказки, которые мы слышим в детстве или, по крайней мере, не в осознанном возрасте. Мы узнаем их от наших матерей, принимая за правила, которые будут вести нас по жизни и обеспечивать наше выживание.

Государственный секретарь Джеймс Эддисон Бейкер III родился в Техасе и получил образование в Принстоне. Он хорошо знал Библию и был знаком с классическими языческими мифами. Что-то в его душе откликалось на древние предупреж– дения.

Но Бейкер был рациональным человеком. Он признавал сверхъестественное, паранормальное, мифологическое – только ради шутки, – за исключением христианства, конечно. Например: «Бедный Ли, совсем двинулся от лекарств… или от опухоли мозга. Дал мне этот конверт, как будто это ящик Пандоры, и говорит: “Только не смотри!”»

Конечно же, он вскрыл его, как только вышел за дверь больничной палаты. Хотя бы времени зря не терял. У него по-прежнему не было ни сотового телефона, ни газеты, которую можно было бы почитать, ни помощника, с которым можно было бы посоветоваться или отдать приказ. Путь до лифта и спуск вниз занимали ровно 420 секунд, в которые идеально уместилась последняя записка Ли Этуотера – попытка умирающего повлиять на события с того света.

Вначале он читал молча. Джеймс Бейкер очень давно был публичным человеком и строго контролировал любые свои высказывания. Поговаривали, что «Бейкер не способен выражать эмоции». Что «сидеть напротив Бейкера – все равно что смотреть на отрез черного шелка… неподвижность… и лишь иногда… довольно сдержанная улыбка. Он ведет беседу с помощью идеальных предложений, идеальных абзацев, идеальных страниц»[9].

Он нажал на кнопку лифта, не отрываясь от чтения. Когда лифт прибыл и двери открылись, он шагнул внутрь, не поднимая глаз. Он знал, что едет не один. Там были санитар в зеленом халате и пациент на каталке, а также всевозможные системы наблюдения и безопасности. И все же он сказал тихо:

– Господи, мать твою. Сучий Этуотер совсем сдурел.

Потом он не сказал, а лишь подумал: «Этот листок никто и никогда не должен увидеть. Его надо уничтожить». Он был прав. В тот момент нашей истории рухнули все стены между разумным поведением и свободой мыслить, осознанными поступками и неуместными действиями, опасными высказываниями и необходимой спекуляцией, частным и общественным достоянием. Военные, например, часто разрабатывают сценарии «что, если?». Что мы будем делать, если в Европе случится контрреволюция и оттуда запустят ракеты по другим странам? Если начнутся жестокие гражданские беспорядки в Соединенных Штатах? Если Китай начнет войну с Японией? Любой здравомыслящий человек сочтет такие рассуждения разумными, чтобы был какой-то план на случай, если случится непоправимое. Но нет! Когда один из этих документов слил какой-то засранец из либералов, СМИ отреагировали так, как будто президент лично планировал открыть концлагеря, чтобы задержать всех, кто не голосовал за Ричарда Никсона в 1968 году. Когда человек, облеченный властью, рассказывал пошлую шутку, или присовывал хрен какой-нибудь Пандоре в ящик, или выражал недовольство каким-нибудь человеком или целой группой по этническому признаку, это могло разрушить чью-то карьеру, а то и весь режим. Особенно если у другой стороны был Ли Этуотер, который знал, как пользоваться информацией. Эта записка, или как ее еще назвать, была чистым безумием. Если в этой администрации кто-нибудь хотя бы подумал о том, что записал Этуотер, им всем конец. Тем не менее Джеймс Бейкер не сжег письмо, не разорвал на мелкие кусочки, не съел его и не уничтожил в ближайшем шредере. Он положил записку в карман. И оставил себе.

Глава пятая

Мэгги живет на пляже. В Транкасе, недалеко от Малибу. Я живу в Шерман-Оукс. И то, и другое – Америка. Это шутка.

У меня есть для вас образ из кино. Я в своей трешке – спальня, ванная и комната со всем остальным – собираю вещи. Два больших чемодана. Потому что переезжаю. Я не знаю, что именно меня ждет, поэтому беру очень много. Ломаюсь по поводу оружия. Но по той же причине, по которой я упаковываю приличный костюм и плавки, я беру «Глок-17» с наплечной кобурой, короткоствольный револьвер «Смит-Вессон» с кобурой на лодыжке и маленькую «Беретту», которую могу поместить в кобуру на спине. Все они стреляют патронами калибра 9 мм.

Я складываю футляры с оборудованием. Компания рекомендует брать их с собой на задание всегда, когда это возможно. У нас есть три стандартных комплекта. DS – защитные системы – включает: CMS-3, который обнаруживает радиочастотные жучки, несущие сигналы, передатчики, DL-1000 – ручной детектор жучков, который можно взять с собой куда угодно, ручной детектор оружия, набор для прослушки телефонных линий и телефонный скремблер. Второй комплект – это более активные системы, на тот случай, когда нужно «сделать это с ними, пока они не сделали этого с вами». EAR-200 для прослушки сквозь стены. Параболический микрофон для дальних расстояний. Устройство слежения за транспортными средствами. Программа для блокировки доступа к вашему компьютеру. Пульт дистанционного запуска автомобиля для тех, кто очень переживает о безопасности, – поверьте мне, некоторым они и правда нужны. Инфракрасная камера Minnox с инфракрасной вспышкой. Миниатюрные микрофоны, передатчики и записывающие устройства. В третьем комплекте лежит электрошокер, электрошоковая дубинка, вставки в бронежилет, различные перцовые спреи.

Все это оборудование производит неизгладимое впечатление на клиентов. Так нам говорят тренеры компании по маркетингу, и мой опыт подсказывает, что это правда. Наши клиенты – из тех людей, которые покупают «Мерседесы» и «Порше». Им нравятся все эти прибамбасы. Кроме того, оборудование приносит деньги. Мы выставляем счет за все, что пришлось использовать. Достаточно сказать: «Хотите, чтобы я проверил ваши телефонные линии, сэр?» Затем я достаю CMS-3 стоимостью 3000 долларов и выставляю счет на 150 долларов в час за его использование. Они соглашаются. Можно также продать им само оборудование. Это как в рекламе «Хонды»: «автомобиль, который продает себя сам». О таких игрушках люди только мечтают. Кто не захочет слушать сквозь стены? Слышать, о чем все говорят, когда вы выходите из комнаты? Знать, чем занимается ваша жена, когда вас нет дома? Вы хоть представляете, каким мачо почувствует себя парень, если превратить его портфель с рабочими бумажками в щит, способный остановить «Магнум» 357 калибра? Это стоит всего 150 долларов. Продавцы вроде меня получают десять процентов со всего, что у нас покупают.

Так вот, под «образом» я имею в виду то, насколько мала и пуста моя квартира. На что тут смотреть? На стене висит одна вроде как неплохая картина. Это оригинал, масло, реализм. На ней изображена женщина с ребенком на руках, стоящая в калифорнийском винограднике. Когда я вернулся домой из Вьетнама, я привез вещи одного парня. Конечно, у военных есть каналы и средства для таких случаев. Но тот парень, Кенни Хорват, он был моим другом. Он умер за день до окончания моей службы. Я привез его вещи домой. Его мать отдала мне картину. Кенни сам нарисовал ее. Женщина на картине была его девушкой. Ребенок тоже был его. Но она ушла к другому мужчине, еще до смерти Кенни. Короче, это единственное цветное пятно в комнате.

На моем столе стоит черно-белая фотография женщины. Забавно, что я храню ее. В ящике лежат «Пурпурные сердца»[10]. Их три штуки. Одно отцовское, два моих. Разные войны, но медали и шкатулки, в которых они лежат, все те же.

В этой комнате одиноко. Я знаю. Я даже слышу в своей голове музыку, которую бы включили в этот момент, будь я в фильме.

Затем будет контраст. Может быть, покажут поездку на машине из одного места в другое, а может, и нет. Я бы не стал. Я бы перешел сразу к делу.

Скажем, это будет солнечный день. В Лос-Анджелесе стоит смог, а здесь все обдувает морской бриз. Накатывают тихоокеанские волны. Пара ребят катается на серфах – явно прогульщики, даже школу еще не закончили. Старик выгуливает щенка. Человек бросает палку. Собака бежит за ней. Старик вспоминает молодость, буйство, радость. Он рад, что кто-то может носиться вместо него. А вон принцесса из Малибу с идеальным телом персонального тренера бежит трусцой вдоль воды.

Между Тихоокеанским шоссе и пляжем всего один ряд домов. У всех есть заборы и металлические ворота на входе с системой видеонаблюдения и электронными замками. Здание к югу от дома Мэгги – особняк в стиле Тюдоров. К северу – асьенда[11]. Дом Мэгги – калифорнийский модерн. К нему ведет круговая подъездная дорожка. Передний двор заполнен кактусами и пустынными растениями, которые стоят тысячи долларов. Огромная входная дверь сделана из какого-то экзотического дерева. Светильники из латуни, отполированной до блеска. Она нашла новую горничную.

Эта новенькая открывает дверь. Она ждала меня. Это тоже кое-что говорит о Мэгги.

– Добрый день, мистер Броз, – говорит горничная. Это женщина в годах. Думаю, ей лет пятьдесят. Ирландка, с акцентом. Позже я узнаю, что она нелегалка. Но ее не слишком это беспокоит. Она знает, что патрульные не поймают ее на улице, чтобы депортировать, и не спросят грин-карту во время рутинной проверки.

– Зовите меня Джо, – говорю я, озираясь.

– Это мы еще посмотрим, – отвечает она.

– Угу, – парирую я. – А вас как зовут?

– Миссис Маллиган.

– А мистер Маллиган есть?

– Был, но умер.

– Соболезную.

– Не стоит. По нему никто не скучает. Уж я-то точно нет. Так вы зайдете или будете глазами хлопать?

– Зайду. Спасибо, – говорю я.

– Не за что. Присаживайтесь в гостиной. Хозяйка сейчас выйдет. Хотите чем-нибудь подкрепиться? Можете и выпить, хотя, на мой взгляд, пока рановато. Или могу предложить свежевыжатый апельсиновый сок. Хозяйка очень любит свежевыжатые соки. Овощные и фруктовые. Или можете попить воды, она у нас из шести разных стран, с пузырьками и без. Вот в Ирландии вода падает с неба бесплатно.

– Не откажусь от сока, – соглашаюсь я.

– С ним столько возни, но что поделать, – вздыхает она.

Она оставляет меня. Я осматриваюсь. В гостиной два этажа. Посередине между ними есть галерея с перилами. Несколько дверей ведут в комнаты. С одной стороны – лестница. За ней находится стена с водопадом, сделанная из камня или его имитации. В нишах в камне – комнатные растения, а внизу бассейн с живыми рыбами.

Четвертая сторона почти полностью представляет собой окно с видом на пляж.

Под галереей есть двери, ведущие в другие комнаты. Кухня, столовая, домашний кинотеатр.

На стенах висят две картины. Одна – очень французская, написана точками краски. Другая напоминает старый трехмерный рисунок в сочетании с живописью. Она похожа на изображение Бога и Адама из Сикстинской капеллы, только вместо Адама Элвис, а Бог держит бутылку колы. Я подхожу и вижу пару старомодных картонных 3D-очков, чтобы рассмотреть ее во всем великолепии. Это оригинал Джеймса Триверса.

Мне кажется, что все это, кроме картины, я уже видел раньше. Никакой мистики или дежавю, просто это место наверняка использовалось как декорации в кино или на телевидении. Возможно, его проектировал дизайнер киношных декораций или архитектор, который вдохновляется фильмами о Голливуде.

Но я не это пытаюсь понять, разглядывая дом.

Затем входит она. Спускается из верхней комнаты. Босиком, в джинсах и хлопковой рубашке. Простая, непринужденная, идеальная. Рубашка в мужском стиле, но это не мужская рубашка, это ее рубашка. Теперь я понимаю, что именно я ищу: признаки мужчины. Она живет одна или с кем-то?

Предполагается, что у нас будут профессиональные отношения. Но это не так. Что я буду делать, когда появится ее любовник? Если она вернется с вечеринки в чьей-нибудь компании? Или вернется с обеда на дневной киносеанс? Куда мне деваться?

Я профессионал. Я был им долгое время. Но я перестал быть профессионалом еще тогда, в самом начале. На пляже. Когда я стер кассеты. Изменил запись. Поддался паранойе клиентки. Пошел на поводу у нее, а не у компании. Усугубил ситуацию, подав ложный отчет. Зачем я это сделал? Потому что она меня поцеловала? Может быть, это случилось еще раньше, когда она вошла в мой офис в облике кинозвезды – которой она и была, – произнося свои реплики, будто отрывки из сценария – которыми они и были.

– Приветик, Джо, – говорит она. – Рада тебя видеть.

– Ага. Шикарный дом.

– Спасибо, – отвечает она, глядя мне прямо в глаза.

Я отворачиваюсь. Еще не все потеряно. Я могу одуматься, исправить свой отчет и выложить все начистоту. Ничто меня не останавливает.

– Покажи мне дом, – говорю я. – Включая подсобку и электрощиток. Если ты, конечно, знаешь.

– Я знаю.

– И систему безопасности. Я видел камеры видеонаблюдения у входа. Осмотрим периметр.

– Периметр?

– Старая привычка, – говорю я. – Некоторым клиентам даже нравится, когда я так разговариваю. Им нравится думать, что их охраняет настоящий морпех.

– Мне тоже нравится, – отвечает она.

– А с тобой тут… – начинаю я непринужденно, но сам удивляюсь своей наглости, – …кто-то еще живет? В данный момент.

– Джо. – Она произносит мое имя и делает паузу, чтобы я на нее посмотрел и прислушался. – Больше никого нет.

– Это хорошо, – говорю я.

– Не считая миссис Маллиган, – уточняет она.

Конечно, она не упомянула ее сразу, ведь я спрашивал не об этом.

– Давай выберем тебе комнату, – говорит она.

– По традиции телохранителя-шофера селят в комнате над гаражом. Наверняка в этом доме есть такая.

– Есть, – отвечает она.

– Я так и думал.

– Но тебе лучше жить в доме. Наверху есть свободная спальня.

– А где твоя комната?

– Наверху. Через две двери от твоей. Тебя это не смутит?

Между нами будут две двери и пара метров. Смутит ли меня это? Меня вполне устраивало, когда она жила здесь одна и отдыхала на пляже с остальными богатыми людьми, а я в это время торчал в долине со смогом. Теперь, когда я знаю, что через две двери от ее спальни есть свободная комната, где я могу оставить вещи и лечь спать, для меня в мире не осталось места, куда можно было бы сбежать, чтобы забыть о ней. Комфортно мне будет только в одном месте.

– Конечно, нет, – отвечаю я.

– Джо. – Она подходит ближе и кладет свою руку на мою. – Чему быть, того не миновать.

– Тебе легко говорить.

– Неужели?

– Я принесла вам апельсиновый сок, – окликает миссис Маллиган. Ее голос доносится до меня словно сквозь туман на скалистом побережье.

– Спасибо, Мэри, – говорит Мэгги.

Сок чуть прохладнее комнатной температуры. Сладкий и ароматный. Он помогает мне промочить пересохшее горло.

– Спасибо, Мэри, – говорю я.

– Вы уже решили, где будете спать?

– Да.

– Тогда я разложу ваши вещи, но, думаю, вам лучше самому принести их из машины. Вы на вид крепкий парень, хоть и не очень высокий.

Я заношу в дом чемоданы. Затем оборудование. Оно упаковано в футляры, и я говорю Мэри Маллиган, чтобы она их не трогала. Она очень быстро и аккуратно разбирает мою одежду.

– Вы только посмотрите, – говорит она при виде оружия. – Мы на пляже в Калифорнии или в подворотне в Белфасте?

– А вы оттуда?

– Нет, – отвечает она, – из Роскоммона, это в центре страны. Там не так опасно, но нищих не меньше.

Когда мы спускаемся вниз, Мэгги разговаривает по телефону. Она свернулась калачиком на диване и подобрала под себя ноги. Я жду. Когда она заканчивает, я говорю:

– Я собираюсь осмотреть периметр.

Я улыбаюсь. Она улыбается в ответ. Наша первая шутка.

– Мне нужно работать, – говорит она. – То есть звонить по телефону и заниматься пустой болтовней, пока я отчаянно пытаюсь узнать, кто в каком фильме снимается и кто кого отмазывает от какой сделки. Хочешь, выложу тебе все скандальные голливудские сплетни?

– Спасибо, не надо, – говорю я.

– Мэри может пойти с тобой, или иди один.

– У тебя сегодня есть планы? Кроме телефонных звонков.

– Ужин в «Мортоне». Господи, ну почему в модных местах всегда так паршиво готовят?

– Я никогда не ел в «Мортоне», – отвечаю я. – Просто чтобы ты понимала, с кем разговариваешь: когда я ем не дома, я иду в мексиканскую забегаловку, где настолько дешево, что даже мексиканцы могут себе это позволить.

– Прости, Джо, – говорит она. – Я не пыталась…

– …напомнить мне, что ты богата, а я нет. Что ты… – я оглядываю эту гостиную с высоченными потолками и видом на океан и собственный водопад на территории, – …ты кинозвезда, а я обычный человек. Я не против. Я знаю, кто я. И ты не забывай.

– Есть такие… – хихикает она. Это девичье кокетливое хихиканье. Боже, неужели она во всем идеальна? Или просто я плаваю в супе из гормонов, которые заставляют меня воспринимать все в золотом свете? Если эта женщина будет со мной на протяжении двадцати лет, наверняка я начну видеть в ней недостатки, а ее теплый и заливистый смех начнет действовать мне на нервы. Как пить дать.

– Что?

– Есть такие фильмы, в которых именно такой сюжет. Про богатых женщин и их шоферов. Если тебе в жизни нравится ориентироваться на кино.

Я не уверен, о чем она. Но очень хочу разобраться.

– Ты этого хочешь? Разыграть сцену из фильма?

– Ты серьезный парень, Джо. Настоящий мужчина. Вот почему я хотела, чтобы ты был здесь. Не буду об этом забывать.

– Хорошо, – говорю я. Так я ничего и не понял.

– Мне правда нужно позвонить, – извиняется она.

– Просто держи меня в курсе своего расписания. Я буду ориентироваться на него. Для этого ты меня и наняла.

Она ведь и правда наняла меня. Подписала контракт с компанией на мои услуги и ознакомилась с прайс-листом. Это контракт, который подразумевает, что клиент должен оплачивать все дополнительные услуги, включая оборудование и рабочую силу.

– Сегодня я хочу осмотреть помещение. Продумать и дать рекомендации. Вечером я отвезу тебя на ужин и обратно домой. Если ты не захочешь куда-то еще. А пока у меня есть пара часов, которые я хотел бы уделить себе. Я бегаю и занимаюсь, чтобы поддерживать себя в форме. Хотя знаю, что с виду так не скажешь.

– Ты собираешься сидеть возле «Мортона» все два часа, пока мы едим? Хотя, конечно, собираешься. Просто… Я не… У меня никогда не было личного шофера. Конечно, меня много раз возили. Студии всегда присылают лимузины. Но водители, даже когда я вежливо разговариваю с ними, спрашиваю их имена, имена их детей и все такое, чтобы казаться приятным человеком, на самом деле… Конечно, они живые люди. Но для меня они в первую очередь шоферы. Это сложно. А ты для меня в первую очередь человек.

– Спасибо, что сказала это, – говорю я.

Я задумываюсь об этом. Я работал со звездами. Звезды – это люди, чьи лучшие друзья возят их по городу и полируют их автомобили. Звезды не задумываются о том, что их лучшие друзья сидят возле ресторана по два, четыре, шесть часов, ковыряя в носу. Они считают, что их лучшие друзья должны быть благодарны им за любую работу, не говоря уже о той, которая позволяет соприкоснуться с жизнью богатых и знаменитых, подбирая крошки с праздничного стола. Не забывайте, что солнце – это звезда, а планеты существуют только для одной цели – бесконечно вращаться вокруг него.

Миссис Маллиган знает о доме не больше, чем я. Она работает там всего несколько дней. Дом обнесен стеной, включая территорию пляжа. Гостиная и терраса расположены достаточно высоко, поэтому наружу вы смотрите поверх стены, даже не подозревая об этом.

Входные ворота – это железная решетка. Дверь на пляж сделана из крепкого дерева. И то и другое оборудовано системой сигнализации и видеонаблюдения.

Я автоматически подмечаю, что их установила и обслуживает не наша компания. Сама стена не имеет защиты. Я мог бы преодолеть ее за несколько секунд. Как и любой серьезный злоумышленник.

У нас есть пункты и контрольные списки, по которым мы проводим подобный осмотр. Эту информацию можно ввести в компьютер для анализа. Правда, это скорее маркетинговый инструмент, который проводит анализ в соответствии с уровнем страха клиента и его финансовыми возможностями.

Самые сложные системы я устанавливал в Майами в середине 80-х, когда меня на полгода отправили туда работать. В то время там было жарко: наркотики, оружие, деньги, банды кубинцев, колумбийцев и ямайцев. Все смотрели «Полицию Майами» и готовились к войне. Мы превратили немало домов в настоящие частные крепости, начиненные электроникой с полностью замкнутым контуром. Конечно, тогда люди были готовы и обороняться, и убивать.

Но, как я понял, люди из окружения Мэгги считают убийством подлый телефонный звонок, который лишает их контракта на следующие съемки. Конечно, даже среди богатых и знаменитых есть те, кто готов причинить боль другим – под наркотиками или в приступе безумия. Но такие люди не перелезают через стены. Они заходят с главного входа.

Это вам не Майами и не Вьетнам. Мне не придется рыть окопы, отстреливаться от врагов, вызывать воздушное подкрепление. Здесь скорее будет огонь по своим или нож в спину.

Я заканчиваю обход весь в грязи и в поту. Я поднимаюсь в свою комнату и переодеваюсь в шорты и футболку. Когда я выхожу в гостиную, Мэгги взволнованно разговаривает по телефону. Она едва заметно кивает мне. Я выхожу на террасу, спускаюсь по наружной лестнице и выхожу через заднюю дверь на пляж.

Обычно, чтобы побегать, я сажусь в машину и еду в один из парков, или на Малхолланд, или еще куда-нибудь. Потом, весь потный, еду домой, и, если меня угораздит попасть в пробку, в итоге я проведу в машине больше времени, чем на ногах. Но либо так, либо бегать по улицам, дыша выхлопными газами. Я пробегаю около десяти километров по каньонам, где есть подъемы и спуски. Здесь, на равнине, я рассчитываю пробежать все пятнадцать. Я могу бежать и больше. Иногда приходится.

Я оглядываюсь. Мэгги стоит на террасе. Она все еще говорит по телефону, но смотрит на меня.

Я бегу со всех ног, пытаясь выбросить ее образ из своей головы. Она снова и снова появляется на моем личном экране, и мы вместе разыгрываем сцены из кино. Иногда постельные, иногда что-то посерьезнее. На это уходит много времени, но в конце концов я изгоняю ее, и все становится пустым. Затем наступает война, как это обычно бывает, когда я бегу. Это нормально. Просто картинки. Никаких звуков. Никаких запахов. Это не похоже на сон, который может напугать, вызвать холодный пот и заставить проснуться с криком, чужими воплями в ушах и стоящим в носу ни с чем не сравнимым запахом смерти. Обгоревшие тела, внутренности, выпавшие из кожаных мешков. Нет, это просто картинки. Миссия в видеоигре. Иногда я погружаюсь в нее так глубоко, что вижу своего рода карту, на которой показан выход. Намеченный путь. Пройти по минному полю, избежать ловушки, спрятаться за деревом, стрелять по врагу. Я пытаюсь показать этот путь другим, но не могу. Спасение утопающих – дело рук самих утопающих.

К тому времени, когда я возвращаюсь, с меня сходит уже восьмой пот и никакие образы не лезут мне в голову. Остался только пляж и дома богачей. Мэгги наблюдает за мной со своей террасы. Но когда я поднимаюсь туда, ее уже нет. Мне так спокойнее. Я делаю то, что собирался: 200 приседаний, 100 отжиманий. Я могу и больше. Но зачем? Я даже не знаю, почему делаю именно эти упражнения. Зачем я решил поддерживать форму. Не то чтобы меня собирались призвать на новую войну.

Когда я заканчиваю, она снова там, улыбается мне.

– Мне надо в душ, – говорю я.

Ванная комната большая, словно детская спальня. А это всего лишь гостевая ванная, не хозяйская. Я захожу в душ и врубаю воду на полную мощность. Комната заполняется паром. Вода бьет мне в спину. Я моюсь. Я жду, что Мэгги откроет дверь и войдет сюда сквозь туман. Напрасно.

Я вытираюсь и одеваюсь как раз к приходу Рэя Матусоу. Он должен проверить дом на наличие жучков. Я мог бы сделать это сам, но пригласить Рэя будет эффектнее и дороже. К тому же у него лучше получается. Я не сказал об этом Мэгги, потому что если кто-то подслушивает – что возможно, но вряд ли, – зачем их предупреждать. Некоторые устройства можно сделать пассивными, и тогда их нельзя будет обнаружить. Существует два способа найти жучки. Один из них – проверка сопротивления. На линии большее сопротивление, чем должно быть? Значит, где-то жучок. Другой способ – тест на трансляцию. Издаешь звук, настраиваешь приемник на нужные частоты и смотришь, передается ли твой звук.

Рэй работает дотошно. Он проверяет все телефоны. Уделяет особое внимание тем местам, где мы сами обычно устанавливаем прослушку: розетки, стереосистемы, лампы и любая другая электроника. Он проверяет машины. На все у него уходит четыре часа.

– Все чисто, – объявляет он.

– Отличная работа. Спасибо, Рэй, – говорю я.

Теперь у Мэгги меньше поводов для беспокойства. А если произойдет то, о чем я никак не могу перестать думать, мы сделаем это в уединении.

Она одевается к ужину. Делает прическу и макияж.

– Пытаешься произвести на кого-то впечатление? – спрашиваю я ее.

– На всех. Мы все следим друг за другом.

– У тебя получается, – говорю я.

– Спасибо, Джо.

В гараже стоят три машины. Ее «Порше», «Севилль» и мой старенький «Форд». Мы берем «Порше». У «Мортона» она опять начинает извиняться за то, что мне придется ждать.

– Ну, как есть, – говорю я.

– Жаль, что мы не можем пойти вместе, – говорит она, выходя из машины. Когда она скрывается из виду, я говорю:

– Чертовски жаль.

После ужина она задумчива. Мы не разговариваем. Но она улыбается мне. Включает радио. Нам повезло. Это Пэтси Клайн.

Мэри Маллиган, похоже, не стала нас дожидаться. Это хорошо. Нам одиноко в этом большом пустом доме. Над океаном висит луна, отбрасывая серебристые лучи на пенные волны.

Если бы я писал сценарий к этому фильму, мой персонаж был бы высоким, стройным и элегантным. Я был бы Фредом Астером. Я взял бы ее на руки, закружил в вальсе на террасе, и мы бы танцевали только вдвоем.

Но я низкий и коренастый. Непробиваемый, как кирпичная стена. Она легонько целует меня в губы. Это извиняющийся поцелуй. Поцелуй, который заявляет: «Ты ничего, но я не собираюсь сегодня с тобой трахаться». Мы все прекрасно знаем этот поцелуй. Мне он не нравится. Но это точно он.

Она поднимается наверх. Я смотрю ей вслед.

Потом иду за ней. Несмотря на все мои пробежки, приседания и отжимания, каждый год моей жизни добавляет дополнительный свинцовый груз вокруг моих лодыжек, и подъем дается мне с трудом. Я раздеваюсь, удивляясь своей глупости.

Я не могу уснуть и пытаюсь мысленно перемотать события дня. Я прокручиваю в голове всю ленту от начала до конца. Сбор вещей, похотливые мысли, поездка через грязный воздух Лос-Анджелеса, внешний вид дома. Прислуга. Машины. Свежевыжатый сок. Разговор с Мэгги, дословно. Пробежка. Рэй делает зачистку. Мэгги Кребс в вечернем наряде превращается в Магдалену Лазло, кинозвезду. Рэй делает зачистку. Что-то не так в том, как Рэй делает зачистку. Я не знаю, что. Я перематываю сцену снова.

Сейчас по меньшей мере четыре часа утра. Я путаюсь в простынях, скидываю с себя одеяла и пытаюсь заснуть в позах, которые, как я знаю, не сработают. Тот факт, что до Мэгги подать рукой, бьет по моему сознанию, как волны о берег. Так что я решаю послать все к черту. Я открываю футляр № 2 и достаю свой CMS-3. Я собираюсь сделать то же, что делал Рэй, и выяснить, что же меня беспокоит. И посмотрим, смогу ли я, заняв себя таким образом, заглушить мечты о Мэгги. Я надеваю джинсы и футболку и босиком спускаюсь вниз.

Начинаю с телефонов. Это самое простое.

Мой CMS-3 засекает прослушку в телефоне.

Глава шестая

В президентской каюте на борту самолета Air Force One две кровати. Когда Барбара Буш не сопровождает своего мужа, свободную койку занимает Джим Бейкер[12].

– Буши[13], – сказал Джим, снимая ботинки и откидываясь на подушки, прислоненные к спинке кровати, – был я тут на днях в Хьюстоне…

Они оба любили говорить с техасским акцентом, растягивая слова. Это объединяло их и заставляло почувствовать себя мачо.

– Подходит ко мне, значит, один старикан и говорит… – Дальше он рассказал неприличную историю.

Им обоим нравились пошлые шутки. Но боже их упаси забыть о том, где и кому они их рассказывают. Стоит кому-то из журналюг услышать, как Джордж Герберт Уокер Буш шутит: «Зачем Господь наградил женщин пиздой? Чтобы мужчины с ними разговаривали», и не успеешь оглянуться, как каждый либеральный комментатор-подкаблучник будет выпрыгивать из штанов, крича о неполиткорректности, женоненавистничестве, сексизме, Сандре Дэй О’Коннор и прочем.

– Знаешь что, – сказал Буш, – дело в точке зрения. Скажи мне правду… Ты был… ну, понимаешь, с ним, а теперь ты…

Он хотел сказать, но не сказал «со мной». Бейкер его понял. Буш часто так делал. Не договаривал предложения. Не заканчивал мысли. Не соединял кусочки. Таким же был Рональд Рейган.

Бейкер начинал свою карьеру в политике вместе с Джорджем Бушем. Он руководил кампанией Буша, когда тот боролся с Рональдом Рейганом за выдвижение в кандидаты от республиканцев в 1980 году. Бейкер, чувствуя, в какую сторону дует ветер, и желая сделать своего сына вице-президентом, отговорил Буша от слишком резких нападок на своего соперника, а затем заставил его снять свою кандидатуру раньше, чем он мог бы. Люди Рейгана были настолько впечатлены Бейкером, что пригласили его к себе на позицию начальника штаба. Он согласился. А Буш согласился на пост вице-президента. При Рейгане в Белом доме Бейкер был более влиятельной фигурой, чем вице-президент Буш.

– Посмотри на рейтинги, – сказал Буш.

На самом деле он имел в виду: «Посмотри, как я опускаюсь в рейтингах, а Рейган по-прежнему невероятно популярен, хотя я делаю все то же самое, что и он. Почему же у меня ничего не получается?»

– Ну, Буши, старина, – сказал Бейкер, снимая свои шикарные ковбойские сапоги за 800 долларов, которые не стыдно было бы носить и с дорогим костюмом в полосочку, не теряя при этом техасского духа, если вы понимаете, о чем я, – Рейган может наплести столько дерьма, сколько ни один дерьмоплет в мире не смог бы ни до него, ни после. Если представить себе все это дерьмо, куча будет размером с Техас.

Он снял второй сапог и пошевелил пальцами ног. Ковбойские сапоги ужасно тесные, даже если сделаны на заказ.

– Когда начало? – спросил Буш.

– Через пять часов, – ответил Бейкер.

Буш вздохнул. Тяжело быть президентом. Куда труднее, чем актером. Потому что актеры работают не так много, и никого не волнует, насколько их все затрахало. Главное, чтобы фильм собирал кассу. Если ты президент, ты весь день проводишь на встречах и совещаниях. Затем ты садишься в вертолет и тебя доставляют на борт Air Force One. Конечно, весь самолет – по сути, твой личный номер в отеле, где сотрудники исполняют любую твою прихоть, но через два, шесть или восемь часов полета тебе придется покинуть борт и выглядеть бодрым, энергичным, здоровым, выспавшимся и довольным, что находишься там, куда ты только что прибыл. Высыпаться при любой возможности, независимо от личных обстоятельств и биологических ритмов, даже важнее, чем делать макияж, перед тем как появляться на камерах.

– Пора запускать голубую бомбу[14], – сказал Буш и достал таблетку «Хальциона». Они оба их принимали. Разумеется, только по рецепту и по рекомендации своих врачей. Это снотворное, химически схожее с валиумом и либриумом. Его преимущество в том, что оно не задерживается в организме, и поэтому принявший таблетку не испытывает сонливости утром, днем или когда ему довелось проснуться.

Бейкер налил каждому по стаканчику скотча, чтобы запить таблетку.

Буш все еще был взволнован. Трудно представить себе президента, который не чувствует себя взволнованным. Даже когда есть повод для радости – сокращение бюджета, победа над демократическим конгрессом, рост популярности в опросах, оттеснение коммунистов в Центральной Америке – кто-то тут же начинает ворчать, жаловаться, ныть и пытаться преуменьшить это достижение. Тем временем СМИ успевают придумать какую-нибудь новую мелкую проблему и раздуть ее до масштабов глобального кризиса, с которым может справиться только президент и никто иной.

– Ананасовая морда[15], – сказал президент.

– Я понимаю твое разочарование, – сказал Бейкер. Он знал, что Буш жалуется на суд над Норьегой. Буш послал войска, чтобы свергнуть в Панаме диктатора, торговавшего наркотиками. Он развязал ради этого целую войну и лично одобрил название операции: «Правое дело»[16]. Отличное название, говорящее. Они добились своего и привезли этого сукина сына в Майами. Самое место, чтобы судить кого-то за наркотики. Но этот чертов суд, казалось, будет тянуться вечно. Ходатайства и апелляции посыпались еще до первого заседания. Чем дольше это продолжалось, тем позорнее казалась вся затея.

– Прокурор – хороший парень, – успокоил Бейкер своего босса. – Я спрашивал – лучше него не найти. Это займет столько времени, сколько потребуется, но наш парень добьется своего.

Буш встал, чтобы переодеться в пижаму. Барбара сшила ее в подарок по случаю его инаугурации. Это была белая фланелевая пижама с узором, изображавшим маленьких президентов, балансирующих на носах.

– Хочешь, расскажу историю, которую я слышал в Хьюстоне? – спросил Бейкер. Ответа не последовало. Бейкер налил каждому еще по стакану.

Буш взял свой стакан. «Боинг 747», огромный и устойчивый, спокойно рассекал ночное небо, и в нем глава свободного мира был в полной безопасности. Но по мере того как рушилась империя зла, титул главы свободного мира стремительно терял свой смысл. Нужно было придумать фразу получше. Глава?.. Да ладно, пусть спичрайтеры ломают головы. Они-то знают толк в словах.

– Черт, – сказал Буш. – Мне будет его не хватать.

Этуотер умер всего две ночи назад. Врачи ударили по его мозгу радиацией. Это сработало. Им удалось уничтожить опухоль, а вместе с ней и какую-то часть здорового мозга. Почти сразу же в другом месте выросла другая опухоль. Врачи решили, что он не сможет выдержать еще одну порцию облучения. Дальше все пошло по накатанной.

Бейкер поднял свой бокал.

– За Ли.

– С ним, – сказал Буш, – то, что делал я, не имело значения. Ли мог уничтожить любого. Он был отличным плохим парнем.

К этому моменту стало ясно, что у президентских высказываний есть тема или, по крайней мере, подтекст. Он сомневался, как это периодически бывает с президентами. Ничего ужасного не случилось, но ничего хорошего тоже.

Не было ничего ужасно плохого, но было очень много не очень хорошего. Экономика, кризис с банками, роль его сына в этом кризисе, ослабление влияния над Японией и Германией, растущая безработица и в целом недостаток уважения к нему. Кто знал, как это может использовать сильный противник. Не то чтобы демократы были достаточно умны, чтобы найти подходящего соперника, но вдруг они выберут победителя по ошибке? Бейкер понял, что причиной этого смутного беспокойства могла стать смерть Этуотера. Это было похоже на потерю особого оружия. Или на вступление в войну с условием, что у тебя с врагом может быть только одинаковое количество оружия.

– В конце он поверил в Бога, и я рад за него, – сказал Буш, как будто процитировал куплет народной песни.

Возможно, дело было в «Хальционе». Или в скотче. Бейкер чувствовал себя расслабленным, но в то же время сильным и властным. Даже пальцы на ногах больше не болели, и не было того неприятного предчувствия в животе.

– Джордж, – сказал он, – мне надо тебе кое-что сказать.

– Что такое, Джимбо? – спросил Буш, устраиваясь поудобнее под президентским покрывалом с большой монограммой посередине. Бейкер продолжил:

– Прямо перед смертью он позвал меня к себе. Ему хотелось что-то сообщить.

– И что же?

– Ну, он оставался плохим парнем до конца.

– Что, не стал молить о прощении за то, что повесил Вилли Хортона на Джорджа Дукакиса?

– Буши, он дал мне кое-что. Свою последнюю предвыборную уловку. Свое секретное оружие.

– Оно касается всех, кого могут выдвинуть демократы?

– Оно касается нас. Должен сказать, что первым делом, прочитав это, я решил, что он сошел с ума. Что это нужно уничтожить. Но я не стал этого делать. В его записке есть какая-то странная логика. Есть, и все. Но это безумный вариант. На мой взгляд.

– Она у тебя? – спросил президент.

Бейкер поднялся со своей кровати – кровати Барбары – и подошел к своему портфелю. Он открыл кодовый замок и достал сложенные бумаги. На мгновение пожалев, что вообще заговорил о них, он сказал:

– Никто, кроме нас с тобой, этого не видел.

Затем он передал их Джорджу Герберту Уокеру Бушу, который включил свет над кроватью, надел очки для чтения и начал читать последнюю великую аферу Ли Этуотера.

Глава седьмая

У вас бывало такое, что все переворачивалось с ног на голову? Когда мир в один миг становился совершенно другим?

Объясню, что я имею в виду под этим чувством: 1967 год, Вьетнам. Нас несколько человек, только что прибывших из Южной Каролины. Морские пехотинцы идут в I корпус – центральный район Вьетнама, который включает пять провинций, от Куангчи до демилитаризованной зоны. Города Хюэ – старая имперская столица – и Кхешань находятся в I корпусе. Мы худые и злые, слабоумные и отважные. Мы как в фильмах Джона Уэйна: морские пехотинцы явились надирать задницы. Конечно, мы тут же на неделю застреваем на сортировке в Дананге. Нам нечего делать. Мы скучаем, напиваемся, ввязываемся в драки, зарабатываем триппер, смотрим, как мимо провозят мешки с трупами, и думаем, что они сами были виноваты. Уж наверное они были не морпехи.

Наконец нас распределяют на север, в Кхешань – на военную базу в северо-восточной части страны. Это было не то, что позже назвали осадой Кхешани. Та была в январе 68-го года.

Нас отправляли в патруль. Обычно на день. Иногда на два или три. Было сыро. Дождь и туман. Вся страна – тропический лес, тройной полог. Крутые горы. Много оврагов. Ничего не происходит, только у четверых парней с конца начинает капать – им нужны уколы пенициллина, их ноги начинают гнить, но никто не знает, что делать. Мне шестнадцать, большинству ребят по восемнадцать-девятнадцать, старшему лейтенанту около двадцати трех. Все мы полны тестостерона, мачизма, называйте, как хотите, но это еще тупее и унылее, чем мирная жизнь и безденежье.

Идет третья неделя патрулирования. К этому времени новичкам уже разрешают ходить по точкам. На третий день наступает моя очередь. Это напрягает. Но ничего не происходит. Кроме дождя. Все намокает. Мы карабкаемся вверх и карабкаемся вниз. Мы скользим и падаем. Как это всегда бывает, дискомфорт усиливается, а страх и бдительность пропадают. Но мы возвращаемся к периметру. Живые. Так я узнаю, что бессмертен. Мокрый и подавленный, с зудом в промежности и в ногах, но все-таки бессмертный. Четвертый день. Я иду вторым в паре метров позади точки. Все так, как и всегда. Только моросит дождь. Вне леса видимость могла быть метров семь. В лесу – два, может быть, три.

Я отстаю на пару метров. Вдруг я вижу прямо под ногой впередиидущего проволоку. Время останавливается. Я знаю, что проволока подключена к гранате. Еще я знаю, что граната принадлежит патрулю вьетнамской армии, таким же убийцам, как мы, и все мы находимся внутри штуки, которая живет сама по себе, как огромный зверь, имя которому – война. С этого момента все навсегда изменилось.

Телефонный провод – это в некотором роде то же самое. Это маленький кусочек проволоки, который я не вижу, но могу обнаружить с помощью прибора. Я знаю, что он ведет к слушателю, этот слушатель работает в организации, например, в «Юниверсал Секьюрити», которая связана с кем-то еще более крупным, потому что «Юниверсал» ничего не делает сама, ее всегда нанимает кто-нибудь другой. Там есть сила, огромный зверь, который наблюдает. Я только что его заметил.

Глава восьмая

Air Force One взлетел над зоной турбулентности. Внизу бушевали всевозможные бури, а здесь, наверху, царило подобие рая. Стальной кокон плыл рядом со звездами. Превосходный скотч. Отличная еда. Преданные слуги. Джеймс Бейкер смотрел, как президент читает записку Ли Этуотера. Когда Буш дочитал, он воскликнул:

– Господи, мать твою! – те же слова, которые произнес его госсекретарь. Они вообще были на одной волне.

– Вот-вот, – поддержал его госсекретарь.

– Кто-нибудь видел это?

– Я и ты, – ответил Бейкер.

– Вот уж действительно, – сразу перешел к сути. Ли Этуотер даже со смертного одра умудрился бросить крученый мяч[17]. Тут ты либо забиваешь очко, либо выбываешь из игры.

– Это точно, – согласился Бейкер.

– В этом есть смысл или у него совсем крыша поехала?

– Буши, честно говоря, я не знаю. Ситуация должна стать предельно серьезной, чтобы мы об этом задумались.

– Экстремизм в защиту добродетели – не порок.

– Главное, чтобы никто, кроме нас с тобой, не увидел этот листок.

– Ты прав, – сказал президент. – Я хочу перечитать его. А потом уничтожить.

Это был не очень большой документ. Он был хорошо продуманным, лаконичным и конкретным. Только такая записка действительно способна повлиять на президента. Он слишком занят, чтобы думать о сложном.

Буш прочитал записку еще раз. Три фразы он произнес вслух: «Голливуд?!», «Надо уничтожить» и «Боже, мать твою». Совсем скоро подействовал «Хальцион». Он так и заснул с листком в руках. Бейкер уже был в отключке.

У экипажа была привычка подслушивать, что происходит в салоне у президента. Не из злого умысла. Только для того, чтобы лучше обслуживать его, чтобы появляться с напитком или ужином чуть раньше, чем их позовут. Чтобы быть готовыми оказать услугу, как только о ней подумают. Они приучили себя не слышать слов, которые предназначались не для них, подобно тому, как работники сцены вежливо игнорируют голые груди, когда им приходится заходить в женские гримерки.

Когда Стэн, старший бортпроводник, услышал двухголосый храп, он понял, что оба его пассажира отключились. Он тихо вошел, чтобы убрать грязные стаканы и посуду и укрыть мужчин, если они заснули поверх одеял.

Он застал президента с головой на подушках, очками для чтения на носу и запиской Ли Этуотера в руке.

Стэн снял очки с носа президента. Буш, лежавший в объятиях снотворного и скотча, ничего не заметил. Затем Стэн взял бумагу из рук президента.

Он взглянул на нее лишь на миг, чтобы понять, куда следует ее положить.

ЗАПИСКА ОТ: Л. Э.

КОМУ: ДЖ. Б. III / ТДВГ

Война всегда была приемлемым политическим ходом, во всех обществах, во все времена. Мы, выросшие на Юге, знаем, что значит чтить наших…

Стэна зацепила аббревиатура «ТДВГ». Он имел дело с разными документами: с секретными, совершенно секретными, совершенно секретными для разных уровней, «Ультра», но надпись «Только для ваших глаз» он видел впервые. Он так впечатлился, что не заметил «ДЖ. Б. III». С самыми лучшими намерениями он аккуратно сложил записку по линиям сгиба и положил в портфель президента.

Когда на следующее утро президент и госсекретарь проснулись и не увидели записку Этуотера, каждый из них решил, что другой уничтожил ее – документ, который, как они договорились, никто не должен был увидеть.

Глава девятая

Фрэнк Шихан прилетел из Чикаго. Он был одним из восьми исполнительных вице-президентов «Юниверсал Секьюрити». Пять из них руководили департаментами, имеющими точные названия: «Бухгалтерия и финансовые вопросы», «Продажи», «Менеджмент и обучение», «Правительственные отношения» и «Заграница». Остальные трое работали в отделе под названием «Особые вопросы». Это был отдел Шихана.

Фрэнк был крупным мужчиной, который играл в футбол в старших классах и на первом курсе. Он считал, что спорт воспитывает характер. С тех пор он поправился на десять кило, но, по его собственному мнению, с ростом метр девяносто он мог себе это позволить. Когда-то Фрэнк подумывал о семинарии. Но он был для этого «слишком мужественным». Все ему так говорили. В целом, он был рад, что прислушался. Вместо этого он поступил на службу в ЦРУ. Оно удовлетворяло многие из тех же потребностей, что и церковь, хотя бывали моменты, когда Управление казалось настолько провальным и несовершенным, что его вера подвергалась серьезному испытанию. Но он понимал, особенно после короткого пребывания на должности помощника начальника отделения в Риме, что ему пришлось бы столкнуться с точно такими же кризисами в Римско-католической церкви. Главным преимуществом ЦРУ над церковью, помимо разрешенного секса, было то, что работа хорошо оплачивалась, а также то, что он приобрел навыки, которые впоследствии можно было перенести в частный бизнес, где оплата труда была еще выше.

С госслужбы его завербовал легендарный Картер Гамильтон Банкер[18], основатель и генеральный директор «Юниверсал Секьюрити». Сам К. Г. отправил Шихана в Лос-Анджелес, чтобы тот стоял за плечом у Мэла Тейлора и давал ему понять, насколько важно это дело.

– Покажи им всем, – буквально говорил он.

Что-то в его речи и манерах всегда заставляло Шихана чувствовать, что он говорит с Богом. Не с католическим Богом – это было бы богохульством. Просто с Богом в исполнении Джона Хьюстона.

Шихан прибыл без предупреждения. Мэл Тейлор получил высокую должность не потому, что игнорировал бумажную работу. Его досье по делу было актуальным и хорошо организованным. Не все было идеально, но все важное было на месте.

– Мы никогда не сомневаемся в людях, которые работают на месте, – сказал Шихан Тейлору. – Ты здесь главный. Я просто хочу держать босса в курсе событий.

Тейлор истолковал это следующим образом: если что-то пойдет не так, его схватят за задницу. Виноват будет он и только он.

– Нет проблем, – сказал он. – Вообще-то я рад, что ты здесь. И я приветствую некоторый надзор в этом деле.

Он подразумевал, что теперь, когда Шихан просмотрел досье, он все равно что подписаться под ним, а значит, его тоже схватят за задницу.

Фрэнк достал серебряную авторучку за 97 долларов, которую жена подарила ему на двадцать пятую годовщину, и кожаный футляр с тиснением, где лежал маленький блокнот, подаренный на двадцать третью годовщину. Он аккуратно и торжественно положил их перед собой.

– На общем фоне выделяется только дело с Джозефом Брозом и Магдаленой Лазло. Насколько я понимаю, она пришла, пригласила его на чашку кофе и предложила поработать у нее телохранителем. Вы решили не сообщать ему, что мы следим за ней?

– Это было мое решение, – ответил Тейлор. Бессмысленно отрицать или отнекиваться. Это было написано прямо в том в файле, который он сам составлял.

– Почему? – мягко спросил Шихан.

Несмотря на внушительные размеры, он выглядел мягким – как и многие сотрудники ЦРУ. Толще в талии, чем в груди, шире в бедрах, чем в плечах. Волосы как из парикмахерской. По воскресеньям он предпочитал переодеваться в клетчатые рубашки и жарить барбекю. Мягкий, обычный. Но это не значило, что не способен отдать приказ об увольнении или, при других обстоятельствах, об устранении. Ему приходилось делать и то и другое.

Это решение могло положить конец карьере Тейлора. Оно нарушило несколько основных корпоративных правил. И не напускных, фальшивых правил, а самых настоящих. Тем не менее любое правило можно было нарушить, если причины были достаточно вескими, а результаты – правильными.

– Позвольте мне ответить откровенно, – сказал Тейлор. – У нас есть определенные ограничения по этому делу. Главное из них заключается в том, что никто не должен говорить мне, о чем идет речь. Если кто-то будет слишком настойчиво спрашивать, над чем работает Джон Линкольн Бигл, нам придется сообщить об этом в ваш офис и клиенту. Не его секретарю. Не его помощнику. Только ему, напрямую. Если бы я знал, что именно должно храниться в секрете, то мог бы отделить зерна от плевел. Но я не знаю. Если вы хотите рассказать мне об этом, я буду признателен, но мы будем продолжать в любом случае.

Тейлор хотел сказать: «Если что-то пойдет не так, потому что нам не сказали, за чем нужно следить, это будет ваша вина».

– Вторая вещь заключается в том, что вся информация по этому заданию передается только тем, кому совершенно необходимо ее знать. – Хотя это не являлось стандартом в «Юниверсал», определенная часть их работы выполнялась по такому принципу, и ожидалось, что сотрудники не будут обсуждать эти дела даже с другими сотрудниками. В отделе менеджмента и обучения считали, что это полезно для корпоративной атмосферы, а отдел продаж утверждал, что такая практика идет на благо имиджу компании. – Я сделал вывод, что секретность является основным принципом в этом деле.

– Я не смотрел досье Джо, – сказал Шихан, – но, если мне не изменяет память, он работает у нас уже давно. Это о чем-то да говорит. Я могу получить его дело? Если бы у нас были причины не доверять ему, он бы здесь не работал, верно? Похоже, ты мог бы использовать его как двойного агента.

– Фрэнк, я должен сказать: все, касающееся этого дела, требует максимальной секретности.

Мэл вызвал по внутренней связи мисс Слиго, своего секретаря. Это была очень трудолюбивая женщиной с проседью. Разобравшись со скопившимися делами, она была глубоко погружена в журнал «Премьер».

– Броз, Джозеф, личное дело, как можно скорее, – приказал Мэл.

– Итак, первым делом он подал запрос на проверку дома?

– Да, – ответил Тейлор. – К счастью, он попросил того же человека, который устанавливал прослушку. Так что нам повезло – он уже был в курсе дела.

– Какое совпадение.

– Вовсе нет. Я поручил установку Рэю, потому что он лучший. Броз тоже это знает.

– А если Броз каким-то образом догадается, что Матусоу ввел его в заблуждение?

– А что в этом плохого? – спросил Тейлор. – Он придет и скажет, что Рэй накосячил. Ну и ладно. Тогда мы вернемся и уберем пару жучков.

Раздался стук в дверь. Тейлор открыл. Это мисс Слиго принесла личное дело. Тейлор взял его, закрыл дверь и передал досье Шихану.

Шихан сказал:

– То есть ты ожидаешь от Джо нарушения протокола? Я правильно понял?

– Она красивая женщина, – категорично заявил Тейлор. – Ради красивой женщины мужчина способен на многое. Например, первоначальное интервью. Где запись? Отмазка о том, что батарейки сели, очень хлипкая, вам не кажется?

Первым делом Шихан взглянул на военное досье Джо.

– Старик, – он имел в виду К. Г. Банкера, потомка Банкер Хилл Банкеров и дальнего кузена Эллсворта Банкера, который был послом во Вьетнаме во время войны, – любит героев. Еще больше ему нравятся герои из числа морских пехотинцев. Он всегда приводит в пример Роба Блоха.

Блох был исполнительным вице-президентом по продажам, который всегда повторял: «Говорите, что у нас больше героев войны, чем у Вакенхата или Пинкертона. Говорите, что больше героев войны, чем у нас, есть только на Арлингтонском национальном кладбище. Говорите, что мы поручим работу человеку, который получил “Серебряную звезду”, сражаясь за свою страну. А если клиент не подпишет, скажите, что назначите человека, награжденного медалью Почета. Если он и тогда не подпишет, значит, он не американец и он нам не нужен».

– Это только начало, Мэл. К тому же Броз работает в компании дольше, чем ты.

– Я собираюсь пойти на крайность, – сказал Тейлор. Он хотел сказать, что и так уже перешел все границы. – У меня есть сомнения в преданности Джо Броза.

Тейлор подумал, не позволил ли он в этот раз желанию взять верх над рассудком. Такое бывало. Не позволил ли он своей личной цели – уничтожить Броза – стать важнее задания? С точки зрения правил – да. Но самое интересное, конечно, то, что он был прав.

Шихан продолжал читать. Он дошел до того, чем занимался Броз после службы в армии, и нахмурился. Пролистал вперед, просмотрел послужной список Джо в «Юниверсал» и увидел то, что ожидал. Он поднял глаза:

– Когда я увидел его имя, я подумал, что это тот парень, о котором мы говорили. Он выполнял кое-какую работу для моего отдела.

Многие виды работ подпадали под юрисдикцию отдела по особым вопросам просто потому, что они были слишком широкими, или слишком узкими, или слишком разными, чтобы вписаться в одну из категорий обычных служб. То, что работа относилась к специальным вопросам, не обязательно означало, что она имела политический или юридический аспект, что она требовала чрезвычайной осторожности или была связана с повышенной опасностью. Но могло быть и так.

– Он всего лишь оперативник, но я надеюсь, что вы правы.

– Я знаю, что у него хорошее досье. Но я нутром чую, – ответил Тейлор.

– Интересно.

– Так что пусть это будет небольшая проверка для него. Маленькая ловушка. Послушайте, Фрэнк, по-моему, мы в любом случае окажемся в выигрыше. Если она натравит его на Бигла, он должен прийти и сообщить об этом нам. Форма JO: C-1[19] в трех экземплярах: один для офиса, один для клиента, один для оперативника. А если он этого не сделает, то мы гарантированно узнаем об этом по прослушке в доме. У меня есть способ все перепроверить, если по какой-то гребаной причине мне покажется, что мы что-то упустили, используя только аудиоматериалы. Если он окажется предан компании, все будет в порядке. Если нет – что ж, убьем двух зайцев одним выстрелом.

– Ну, – сказал Фрэнк, – дело твое. Я просто хотел, чтобы ты знал, что эта работа много значит для К. Х. Ты должен сделать все, что потребуется.

– Хотите, чтобы я приставил к нему пару дополнительных людей? К ним обоим? Устроил слежку?

– Мэл, скажу тебе как другу. В этом деле не должно быть ни единой промашки. Отнесись к нему как к самому важному делу своей жизни. Если что-то пойдет не так, ты окажешься по уши в дерьме. Я говорю тебе это как друг.

Это означало: «Я тебе совсем не друг. Если ты облажаешься, я посажу тебя на сковородку, чтобы уберечь собственную задницу от огня».

Тейлор прекрасно понял, что именно подразумевал Шихан.

– Я отправлю четверых. Все будет как надо.

«А если Броз окажется предателем, – подумал он, – я его урою». В этот момент Тейлор имел в виду только карьеру Броза. Он собирался уволить его. Лишить пенсии. Несмотря на чрезмерную секретность вокруг этого дела, у Тейлора не было причин думать, что они играют с более высокими ставками. Пока что не было.

Глава десятая

После жучка в телефоне я нахожу остальные микрофоны. Затем вывожу Мэгги на пляж, поближе к воде, где могу рассказать ей о них. Ее первая реакция – позвонить в «Юниверсал» и потребовать вернуть деньги.

– Так нельзя, – говорю я.

– Этот человек некомпетентен, – заявляет она.

– Он не некомпетентен. В том-то и дело. Даже Рэй Матусоу мог случайно не заметить один микрофон. Но восемь – это не случайность. Это специально. Это говорит нам о том, что он один из них. Кто бы ни следил за тобой, по какой бы причине это ни происходило, Рэй работает на них.

Я знаю Рэя. Мы с ним работали вместе восемь лет. Он бывший сотрудник ФБР. Вдовец с тремя детьми, один еще учится в колледже. Недавно Рэй женился во второй раз на женщине с двумя маленькими детьми. У него есть дом с лужайкой и спринклером. Летний домик у озера в Сьерра-Невада. Он тратит не больше, чем может себе позволить, рассчитывает на бонусы за выслугу лет и нуждается в пенсии. Он – человек компании.

Рэй мог это сделать только по приказу «Юниверсал».

– Так давай пошлем «Юниверсал» к черту, – говорит Мэгги. – Уволим их и вернем наши деньги, а если они не захотят их отдавать, пусть общаются с моими адвокатами.

– Надо думать шире, – отвечаю я. – Здесь происходит что-то очень необычное. Возникает конфликт интересов: «Юниверсал» согласились взяться за твое дело, и в то же время они ведут за тобой наблюдение.

– Конечно, это конфликт интересов, – кивает она.

– У нас так не принято, – говорю я.

– Не глупи. Ты работаешь на корпорацию, а она делает то, за что ей платят, а не то, что этично.

– Я не говорю, что мы не станем этого делать. Я хочу сказать, что так не делается. Если станет известно, что мы шпионим за своими клиентами, то клиенты перестанут нам доверять. И мы потеряем бизнес. Поэтому для такого должна быть очень веская причина.

Если мы с Рэем Матусоу работаем друг против друга и он мне лжет, это тоже плохо. Наш резервный игрок должен нас поддерживать. Команда должна быть на нашей стороне. Если окажется, что один из твоих парней работает против тебя, все может пойти прахом. Поэтому мы так не делаем. Если только нет очень серьезных оснований.

Кроме того, я уже долгое время работаю в компании. Я делал для них вещи, о которых нельзя говорить, и я никогда о них не говорил. Чтобы вычеркнуть меня из обоймы, должен быть особый повод.

– Я же предупреждала, это серьезно, – говорит она.

– Да, предупреждала.

– Но ты мне не поверил. Ты хотел подождать и убедиться сам.

– Это часть моей работы.

– По должностной инструкции, – говорит она, – ты работаешь на меня. И я думаю, нам пора это прояснить.

Ее слова ставят меня в тупик.

– Да, мисс Лазло, я действительно работаю на вас. Но я профессионал. И я намерен все делать профессионально. Если это вообще возможно. Если бы ты пришла к своему адвокату и попросила его подать иск, который ты наверняка проиграешь и навредишь своей карьере, он бы отказался и правильно сделал.

– И я бы его немедленно уволила.

– Может быть. А может, и нет. Если бы ты пришла к дилеру «Порше» и попросила механиков отключить тебе тормоза, потому что ты хочешь водить без тормозов, они бы отказали. Если бы ты пришла к своему врачу и попросила морфий, потому что только он делает тебя счастливой, он бы отказал.

Кажется, я моментально озвучиваю то, что люди обычно не говорят и потом жалеют об этом. На самом деле многие клиенты просят нас делать опасные, незаконные или просто глупые вещи. Это происходит настолько часто, что руководство разработало целый ряд ответов, которым нас учат на семинарах по работе с клиентами. Я более или менее дословно цитирую фразы из раздаточных материалов, страницы которых были с перфорацией – специально для вставки в наши инструкции.

Она замолкает и смотрит на меня. Искренне, но без раскаяния она говорит:

– Прости меня, Джо. Это было… – она подыскивает слово, – …грубо. Мне не стоило говорить с тобой как с прислугой.

Но меня это раззадорило, и я решаю еще ее подстегнуть.

– Пойми, что мои слова о Рэе Матусоу, бонусах за выслугу лет и пенсионных фондах на самом деле обо мне. Я считаю, что он не пойдет против компании, потому что знаю, как бы мне было тяжело решиться на это. Я могу многое потерять, если пойду против них и встану на твою сторону.

– Да, наверное. Мне стоило об этом подумать. Но я решила, что ты взрослый мужчина и можешь сам принимать решения. Я тебя не умоляла и не заставляла.

– Еще ты должна понять, – говорю я, – что «Юниверсал» очень мстительные. Они преследуют предателей.

– «Предателей»… Как грубо.

– Мэгги, взгляни на меня, – и вот моя очередь. Я кладу руки ей на плечи и смотрю прямо в глаза. – Ты не понимаешь, кто мы такие. Мы носим дешевые костюмы, ведем себя скромно, и любой, у кого есть пара тысяч, может нанять нас. Но почти все в нашей компании – сотрудники ФБР, ЦРУ, полицейские, военные. Почти все мы служили. Те из нас, кто постарше, прошли Вьетнам. Мы выжили в мясорубке. Мы носили M-16, кидали гранаты и устанавливали мины. Мы видели, как умирали и страдали наши друзья. Не надо нас недооценивать. Серьезные люди редко бывают похожи на Сильвестра Сталлоне или Чака Норриса.

– То есть ты хочешь отказаться? Это ты пытаешься сказать?

– Нет. Я пытаюсь сказать, что если мы продолжим, нам обоим нужно отнестись к этому серьезно. Слушай, может быть, я ошибаюсь, может быть, это какая-то ерунда, просто ты переспала с какой-то большой шишкой, или его жена думает, что ты с ним переспала. Но мне так не кажется. У меня такое чувство, что я ради тебя ставлю на кон свою работу, не меньше. Ты-то получаешь по полтора миллиона за фильм, и тебе это может казаться мелочью, но у меня за плечами много лет работы, и для меня это важно. Вот что я думаю.

– Так чего ты хочешь, Джо? Давай, скажи мне, чего ты хочешь.

Она тяжело дышит, и я тоже. Нас хлещет ветер и мелкие соленые брызги, которые должны охлаждать, но от нас обоих исходит жар.

Может быть, мне стоит набраться смелости и сказать ей, сказать: я хочу уложить тебя, хочу войти в тебя, ходить с тобой в обнимку, чтобы весь мир видел. Но я говорю:

– Я хочу, чтобы ты отнеслась к этому серьезно. И ко мне. Это наше общее дело. Или ты можешь нанять кого-нибудь другого, а я вернусь на работу и пойду расследовать махинации с акциями, растраты и супружеские измены.

– Я на это согласна, – говорит она.

Я все еще держу ее за плечи. Наш зрительный контакт наэлектризован и кажется неразрывным.

– Да, я могу воспринимать тебя всерьез. Я всегда так и делала.

Мы смотрим друг на друга. Она немного приоткрывает дверь:

– Это все? – спрашивает она.

– Нет. Конечно, нет, – говорю я.

Я притягиваю ее ближе. Медленно. Мы не отрываем друг от друга взгляда. Она не говорит ни да, ни нет. Я чувствую жар ее тела еще до того, как оно касается моего. Ветер треплет ее волосы, развевает их, а затем я чувствую, как они касаются моего лица. Бывали женщины, с которыми я целовался, но не чувствовал и половины того, что чувствую от прикосновения раздуваемых ветром волос Мэгги. Мои руки все еще на ее плечах, мы медленно тянемся друг к другу. Когда я был ребенком, я ходил в кино на разные фильмы – ковбойские, военные – и там всегда были сцены поцелуев. Я ненавидел их. Может, вернемся к стрельбе и дракам, а? Даже когда я вырос, мне не нравилась романтика и секс на экране. Влюбленность, когда она есть в твоей жизни, кажется величайшей драмой в мире, не хуже смерти, но смотреть там не на что. Однако я подумал, что после всей этой романтичной и кинематографичной истории с Мэгги я изменюсь и когда увижу на экране поцелуйчики в следующий раз, то наконец-то проникнусь. И вот мы здесь, в Транкасе, на берегу Тихого океана, вокруг бушуют волны, дует ветер, свет великолепен, женщина еще краше. Мои руки на ее плечах, наши губы так близко, что мы чувствуем электрический заряд, исходящий друг от друга. Субатомные частицы, электроны, аура – называй как хочешь. Осталось преодолеть лишь расстояние толщиной с листок бумаги.

И мы преодолеваем его. Ее губы касаются моих. Это уже второй поцелуй. Я осмеливаюсь поцеловать ее в ответ. Мне уже за сорок, а я считаю поцелуи, как в четырнадцать лет. Тела следуют за губами. Прикосновения. Я чувствую, как ее соски напрягаются, а бедра расслабляются. Она прижимается ими ко мне, я твердею и знаю, что она это чувствует. Ее рот страстно приоткрывается.

И вдруг она отступает назад. Не резко, но решительно.

– Нет. Прости. Нет. Я не могу сейчас.

– Почему? – рычу я. Мне хочется вести себя как подросток, обзывать ее словами, которыми называют девушек, которые так поступают: дразнят нас тем, чего мы хотим больше всего, а потом оставляют ни с чем.

– Я не знаю. Мы должны…

– Должны что?

– Выяснить, что происходит, Джо. Эта проблема висит надо мной… Я не хочу ничего ре– шать.

– И что ты собираешься делать? Отложить всю свою жизнь на потом?

– Ты что-то делаешь со мной, Джо. Правда. В тебе что-то есть. Что-то настоящее. Но я не прыгаю в постель с любым парнем, который меня заводит, или всякий раз, когда мне хочется. Я просто не делаю этого. У нас с тобой серьезные отношения, Джо. Очень серьезные. А если мы ляжем вместе в постель, все будет еще серьезнее. Ты не из тех парней, которые встают с утра пораньше, пока я притворяюсь, что еще сплю, натягивают штаны, уходят и больше не возвращаются.

Конечно, я такой и есть. По крайней мере, я был именно таким. Много раз я поступал так, зачастую даже не ждал, чтобы тихо ускользнуть. Со многими женщинами, с которыми я был за свою жизнь, я просто клал деньги на стол и уходил. Но Мэгги права, с ней я не буду таким парнем. Я буду рядом с ней вечность.

Я играю роль шофера-телохранителя. Эту роль я уже играл раньше. Когда мы куда-то едем, я болтаю с обслуживающим персоналом и пытаюсь узнать что-нибудь полезное.

Мэгги несчастна. Не очень приятно, должно быть, осознавать, что кто-то подслушивает каждое твое действие. Не только разговоры, но и когда ты ешь, ходишь в туалет, храпишь, кряхтишь или поешь в душе. Кажется, она пытается выплеснуть напряжение, бросившись в работу с головой. Она просит и читает новые сценарии. Она ходит на обеды, ужины и вечеринки. Она общается со своими адвокатами и бухгалтерами, с продюсерами и финансовыми махинаторами. Это хорошо, потому что почти каждая поездка – возможность для меня с кем-то познакомиться. Большинство людей в Лос-Анджелесе водят машину сами, но если нет других шоферов, я знакомлюсь с метрдотелями или с парковщиками. Если мы едем к кому-то домой, я разговариваю с горничной, поваром или садовником. Все они гордятся своими звездами или влиятельными людьми, у всех есть истории, которые они могут рассказать.

Официант в «Мортоне», вышедший на улицу на перекур, рассказывает мне, как Брайан Де Пальма бросил свою подругу. Я спрашиваю его, знает ли он Бигла. Он говорит, да, Бигл постоянно приходит. Точнее, раньше приходил постоянно. А теперь он заболел. Я спрашиваю, чем. Официант делает глубокую, грустную затяжку и отвечает, а ты как думаешь, мужик, а ты как думаешь?

Мэгги посылает меня за одеждой в «Симонетс». Продавщица по имени Тама говорит мне, что Ванесса Своллоу[20], поп-звезда, – лесбиянка, увлекающаяся страпонами. Тама клянется, что лично видела, как Ванесса надевала один из них в подсобке, чтобы швея могла снять с нее мерки и переделать целый комплект нижнего белья под этот агрегат. Я спрашиваю Таму, приходил ли туда Бигл за покупками. Она отвечает, что нет. Потом она просит меня об услуге. Я спрашиваю, о какой. Она говорит, что у нее есть парень, скорее лучший друг, она любит его больше всех на свете, но у них открытые отношения в сексуальном плане, если я правильно понимаю, о чем она. Он очень талантлив и умен, и он написал сценарий, который идеально подошел бы Магдалене, просто идеально, если бы я мог показать его мисс Лазло, просто оставить его на сиденье ее машины, знаете, это было бы для них обоих большим подспорьем, потому что, когда Магдалена прочитает его, она будет вне себя от радости.

Чтобы поговорить, мы с Мэгги либо выходим на пляж, либо включаем громкую музыку. Если выбираю я, то это кантри. Мы шепчемся прямо перед колонками. Она говорит, что ей начинает нравиться Хэнк Уильямс. А вот Хэнк-младший ее бесит, потому что он постоянно переключается между умным и тупым. Еще ей нравится Вилли, но, по ее словам, он нравился ей еще до меня. Но в основном она начинает терять терпение. Ей не нравится ждать.

Я слышу историю о Нике Джексоне и песчанке по крайней мере раз в день, и каждый человек, который рассказывает мне ее, говорит, что лично слышал ее либо от врача, который собственноручно удалил грызуна из его знаменитой прямой кишки, либо от врача, который очень близко знаком с этим врачом[21].

Аарон Спеллинг устраивает небольшой званый вечер. Водитель, который привозит Кеннета Брану, встречается с горничной, которая, по его словам, является лучшей подругой горничной Мелани Гриффит. Он рассказывает, что когда Мелани была беременна, она делала особые упражнения, чтобы сразу после родов снова начать заниматься сексом с Доном Джонсоном. Она просто не могла вынести мысли о том, чтобы не заняться этим прямо на следующий день[22]. Я спрашиваю его, знает ли он Бигла. Он говорит, что да, он как-то раз возил его. Я спрашиваю, когда. Говорит, всего пару недель назад. Я спрашиваю, выглядел ли он больным? Я слышал, что он болен, говорит парень, но выглядел он нормально. Может, бледноват, да и только. Они с женой сильно поссорились. Из-за чего? Из-за их сына. Бигл подарил сыну игрушечных солдатиков, и жена была в ярости. Ребенку очень хотелось, сказал Бигл. Мне все равно, сказала его жена. Настоящая, что называется, мегера. Я бы назвал ее стервой. Если жена так разговаривает с мужем, ее нужно воспитывать, если вы понимаете, о чем я. Но это не мое дело. Я просто вожу машину, я не критикую.

Мэгги выходит с Кеннетом Браной. Они останавливаются и недолго разговаривают. Мне их не слышно, но видно, что между ними есть некая теплота и близость. Она прикасается к его руке. Она смеется своим заливистым смехом. Он целует ее в щеку, ее тело прижимается к его телу и задерживается достаточно долго, чтобы он ее почувствовал.

Я должен быть спокоен. Я стараюсь. Я держу дверь открытой для нее и ничего не говорю. Когда мы едем по Сансет, она ставит диск в проигрыватель. Не кантри. Классика. Делает погромче. Потом говорит:

– Не смотри на меня так.

– Как?

– Как будто ты мне отец или муж.

– Я не отец и не муж, – говорю я.

– Вот именно.

– Ты взрослая независимая женщина, которая время от времени целует меня на пляже…

– Два раза.

– Да, – говорю я. – Два.

– Нам нужно перестать, Джо. Я не хочу, чтобы ты бегал за мной, как щенок. Брана гениален. К сожалению, у него есть жена, которую он безумно любит…

– У них у всех есть жены, в которых они влюблены. С кем ты, по-твоему, разговариваешь? Хочешь послушать счастливых мужей? У меня есть записи счастливых мужей, которые говорят: «Я люблю свою жену, но она не сосет так, как ты, детка». Однажды я записал жену генерального директора «Даглас Дефенс Индастриз», она говорила тренеру по теннису своей дочери: «Я люблю своего мужа, правда люблю. Но у него штучка куда меньше твоей». То, что он любит свою жену, ни хрена не значит…

– Я к тому, – говорит Мэгги, – что когда он будет снимать следующий фильм, а он собирается снимать еще фильмы, важно, чтобы он помнил о Магдалене Лазло. Например, если он обсуждает с кем-то картину и вскользь упоминает, что было бы неплохо поработать с Магдаленой Лазло. В этом вся суть игры. И если мне придется немного прижаться к нему грудью, чтобы произвести впечатление, я так и сделаю. Не будь ребенком.

– Со мной ты поступаешь так же, Мэгги?

– Иди к черту. Просто отвези меня домой.

На следующее утро она уезжает одна.

Она возвращается где-то в обед. Я сижу на кухне и пытаюсь есть сэндвич, который у меня совсем не вызывает аппетита. Она протягивает мне пакет. Внутри CD-плеер и четырнадцать дисков Вилли Нельсона. Пока я смотрю на них, она уходит в гостиную. Я слышу, как играет альбом Stardust. Это не кантри, но это Вилли. Он поет старую романтическую классику жанра. Я не умею обращаться с компакт-дисками и всем таким – просто не привык к ним. Когда я захожу в гостиную, она нажимает на какие-то кнопки, и альбом переключается с первой песни на последнюю – Someone To Watch Over Me.

Как сказала Мэгги, наша с ней ситуация была сюжетом многих фильмов.

Но это реальная жизнь, и вряд ли в ней богачка влюбится в шофера.

Глава одиннадцатая

Гарри Трюдо в своем карикатурном комиксе «Дунсбери» издевался над президентом по поводу его ограниченного словарного запаса, создавая впечатление, что президент не может самостоятельно составить предложение. Хотя это часто было правдой, когда он выступал экспромтом, он все же был способен на это при должной подготовке. Чтобы доказать это другим – не Трюдо, который бы все равно этого не увидел, а себе и окружающим – он решил самостоятельно написать свое выступление для группы республиканцев из округа Ориндж и Лос-Анджелеса.

Он хотел затронуть несколько тем и заранее подготовил заметки. Он попросил свою секретаршу достать их из портфеля.

Постоянная секретарь президента заболела. Ее заместительница была в отпуске. Второй заместительнице уже были поручены другие дела. Оставалась лишь Кэрол Бумслитер, женщина из секретариата Белого дома, которая никогда раньше не работала непосредственно на президента. Она делала все, что было в ее силах, и следовала принципу: когда сомневаешься, старайся в два раза сильнее.

Заметки Буша были просто каракулями на обратной стороне конверта. Госпожа Бумслитер, дотошная до мозга костей, не могла поверить, что для выступления нельзя было постараться получше, даже если оно было не очень важным и почти ничем не отличалось от двадцати предыдущих. Она тщательно обыскала весь портфель, и так, впервые за четыре месяца, оттуда появилась на свет записка Этуотера. Одного взгляда на нее было достаточно, чтобы Кэрол испугалась. Не из-за ее содержания. Как и многие люди в правительстве, она дошла до такого состояния, или, возможно, сразу была в таком состоянии духа, когда содержание подобных документов не имело никакого значения. Как и у стюарда Стэна, у нее был допуск к совершенно секретным документам (и даже, технически, к ТДВГ), но она точно не хотела, чтобы кто-то заметил, как она держит в руках что-то, чего ей специально не вручали. Теперь, когда записка побывала в ее руках и на ней остались отпечатки ее пальцев, она должна была принять решение. И в отличие от Стэна она заметила, что письмо было адресовано не Бушу, а Дж. Б. III. Конечно, она знала, кто это. Она не сомневалась, что президенту разрешалось видеть это письмо, но она могла представить себе и то, что Дж. Б. III пропустил его, отправился на поиски и, когда нашел его, пускай и в президентском портфеле, потребовал объяснений. Придет ФБР, проверит отпечатки пальцев – она не знала, как стереть отпечатки с бумаги, а если бы и знала, это не имело бы значения, ведь преступники всегда ошибаются и оставляют следы. Она решила признаться.

Она передала Джорджу Бушу конверт с каракулями, а затем аккуратно сложенную записку от Ли Этуотера. Она извинилась за то, что увидела ее, и поклялась, что прочитала не дальше букв ТДВГ.

Если бы в комнате находилась постоянная секретарь президента, он мог бы рефлекторно отдать ей этот документ и сказать, чтобы она сдала записку в архив или уничтожила. Если бы там находился Бейкер, которому она была адресована, Буш мог бы передать его Бейкеру. Но ничего из этого не произошло, а у президента было слишком много дел, и он не смог справиться с задачей, как не справился бы с вопросом о том, должны ли черные носки лежать справа или слева от синих носков в ящике, должен ли Майк следовать за Маком или после Макса в системе регистрации списков вкладчиков, или куда класть законопроекты, на которые он наложил вето[23]. Поскольку рядом не было никого, кто мог бы взять ее у него из рук, и поскольку он не знал, уничтожить ее или перечитать, и поскольку он понятия не имел, куда ее подшить, Джордж Буш положил записку Ли Этуотера в карман. Там она смялась в комок и продолжила напоминать о своем присутствии.

Она лежала там, когда президент забирался в свой вертолет. И она все еще лежала там, когда вертолет доставил его на Air Force One.

Это был рабочий перелет. На борту находились несколько членов его не слишком выдающегося кабинета. У каждого из них были неотложные дела. Кроме того, там были его пресс-секретарь, президентский опросчик – Кенни Моран, одолженный у компании Гэллапа, якобы работающий в Министерстве сельского хозяйства[24], и нынешний глава Республиканской партии, который организовал сбор средств на Западном побережье, куда они все направлялись.

Пять часов полета прошли быстро. Дел было невпроворот. Ни одна из новостей не была катаклизмом или катастрофой. Но ни одна из них не была и хорошей.

Адвокаты Норьеги боролись за размораживание его активов. Это затягивало судебный процесс, и пока он не закончился приговором, вторжение в Панаму рисковало превратиться в фарс. Экономика удручала больше всего. Она просто стагнировала. Финансовый кризис разрастался все больше: от миллиардов – к десяткам и сотням потерянных миллиардов. Его сын оказался втянутым в одну из неразберих. И почему сыновья великих людей всегда такие ничтожества (за исключением, конечно, его самого)? Тот, кто достаточно глуп, чтобы вложить деньги в банк, названный в честь боевика «Сильверадо», должен быть готов к потере и не жаловаться. К счастью, грехи сына никто не возложил на отца. Он и не ожидал этого. В конце концов, Джимми Картер пережил Билли Картера, Рейган пережил и сына, который ушел в балет, и скандалы с дочерью. Но все может измениться. Например, если информация о том, что взрослый мужчина делает со своим пенисом, вдруг разойдется по общественным и политическим кругам (человек несет на своих плечах груз всего мира и при этом не имеет права хоть немного снять напряжение), или если недостатки его отпрысков выйдут наружу. Платежный баланс продолжал скользить не в ту сторону. Дефицит продолжал расти.

Примерно через четыре часа этих унылых новостей у него появилось ощущение, что он стоит под навесом и ждет, когда закончится дождь. Он словно по-настоящему чувствовал, как на него медленно падают капли воды, которые каким-то образом всегда попадают под воротник. Захотелось в туалет.

Пока его не было, по зашифрованной системе связи наконец-то пришел факс, которого они так ждали. Застегивая ширинку, первым делом он увидел новые показатели. Моран занял наблюдательный пост рядом с аппаратом.

– Что у нас, Кенни? – спросил президент.

– Простите, сэр, но, похоже, еще на четверть пункта меньше.

– Я? Я, лично я?

– Да, сэр. Но это всего лишь четверть пункта.

– Но это тенденция. Вот что важно. Вы же всегда мне так говорите. Разве нет? Следить за тенденцией.

– Да, сэр. Но я просто тот, кто сообщает данные.

– Нет, не просто. Ты – волшебник, который гадает по внутренностям.

– Что?

Президент упал в кресло.

– Вон отсюда. Все на выход. Мне надо подумать.

Его помощники знали, что он это не всерьез. Они летели на высоте 6000 метров.

Через несколько минут он удалился в спальню, чтобы переодеться в свежую рубашку и костюм для кампании. Перебирая содержимое своих карманов, он наткнулся на записку. Отчасти потому, что ему не хотелось выходить и снова думать про эти унылые новости, он развернул ее и прочел еще раз.

Может быть, потому, что он уже знал ее содержание, на этот раз она не показалась такой уж безумной.

Мертвый Ли Этуотер обещал сделать то, на что, казалось, не был способен ни один живой человек. Он предлагал способ прорваться сквозь всю эту назойливую чушь, все эти утомительные придирки, которые неумолимо срывали его рейтинг на пол– и четверть пункта. Он предлагал способ изменить все это одним махом.

В записке упоминался один конкретный человек как ключевой агент для реализации плана. Если бы вопрос решался на общем собрании, то, возможно, речь зашла бы о «ком-то вроде него», а не об одном конкретном человеке. Этого человека Этуотер знал лично, но Буш с ним никогда не встречался. И все же… По невероятному стечению обстоятельств Бушу предстояло встретиться с ним на мероприятии по сбору средств примерно через – президент посмотрел на часы, почувствовав, как «Боинг» начинает снижение, – двадцать-двадцать пять минут.

Можно также предположить, что все это не имело особого значения. Что сила заключалась в самой идее. И она воплотилась бы в жизнь, независимо от того, что случилось бы с листком бумаги, на котором она была написана. Бумага и печать ничего не значили. Сила была в идее.

Глава двенадцатая

Мэгги хочет действовать. Я это понимаю. Я тоже хочу действий. Но это единственное, чего мы не можем сделать. По крайней мере, я так думаю. Пока мы ничего не делаем, они нас не трогают. Как только мы зашевелимся, они отреагируют.

Интенсивные тренировки обычно помогают мне сбросить напряжение. В дополнение к бегу и простой гимнастике я возвращаюсь к тренировкам в додзё. Есть одно местечко в Корейском квартале. Оно находится в типичном двухэтажном мини-молле: дисконтная техника, карты и сигареты, маникюр и педикюр, рыбный магазин. У додзё есть название, но все завсегдатаи называют его «У сержанта Кима».

Во Вьетнаме мне не довелось повстречаться с Кимом. О нем ходят байки, многие из которых могут оказаться правдой. Он может убить одним прикосновением. Мы все можем убить голыми руками… Я о тех, кто изучает боевые искусства или обучаются рукопашному бою, о «зеленых беретах», «морских котиках», отряде «Дельта» – даже обычных морских пехотинцев учат бить насмерть. Ким состоял в разведгруппе. Они захватили предположительно вьетконговцев. Ким шел с ними, и ему никого не приходилось выбрасывать с «Хьюи»[25], чтобы заставить остальных говорить. Или стрелять в кого-нибудь. Он работал руками.

Заключенных выстраивали в ряд. Они видели крепкого маленького корейца, ростом с них самих, но поплотнее. Он подходил к первому заключенному. Прикасался к нему. Тот падал замертво. Остальные начинали говорить. Вскоре о нем ходили такие легенды, что ему не всегда приходилось убивать. Он просто был Сержантом со смертоносными пальцами.

Тут мне надо кое-что пояснить. Я не знаю, как это изобразить в фильме, потому что это связано с идеями. Кроме того, я не хочу, чтобы у вас сложилось неправильное мнение о Киме. Не думайте, что он жестокий или злобный человек. Это не так.

Большинство людей стыдились Вьетнама. Поэтому они отворачивали свои лица. Я поехал туда с гун хо[26]. Я остался с гун хо. Я хорошо провел там время. Мне понравился Вьетнам. Во многих отношениях. Включая боевые действия. Мне нравилось пытаться быть героем.

Возможно, именно поэтому я не отворачивал лица. Я много смотрел на то, что происходит, и думал об этом. Мы не понимали Вьетнам, а люди не поймут такого человека, как Ким. Генерал Уэстморленд говорил вещи наподобие: «Ориенталы никогда не будут ценить человеческую жизнь так же высоко, как западные люди», «На Востоке жизни много, и она дешевая» и «Как говорят восточные философы, жизнь ничего не стоит»[27].

Это были очень глупые слова. Возможно, из-за них мы даже проиграли войну.

То, что Ким убивает лицом к лицу, глядя в глаза человеку, который собирается умереть, не говорит о том, что для Кима жизнь ничего не стоит. Это говорит о том, что Ким безжалостно честен.

Уэстморленд[28] измерял войну количеством трупов. Он создал зоны свободного огня, где все, что движется, – мужчина, женщина, ребенок, буйвол – считалось врагом, которого нужно было убить. Он опустошал леса и устраивал воздушные налеты. Вот для кого жизнь ничего не стоила. Я не пытаюсь сказать, что мы не должны были это делать. Мы были солдатами. Нашей работой было убивать врага, и мы убивали столько, сколько могли. Но не стоит путать того, кто считает жизнь дешевкой, с тем, кто ее уважает.

Первый этаж додзё предназначен для широкой публики. Здесь преподают тхэквондо, а также очень успешно учат женщин самозащите. Лестница в раздевалке ведет на второй этаж. На ней висит табличка: «Только для членов». С этим связана шутка, которую я объясню позже. Это своего рода частный клуб, который не ограничивается одной дисциплиной и ориентирован на боевые действия.

Когда я оказываюсь там в третий раз за неделю, я понимаю, что меня так и подмывает спросить совета у Кима.

Я переодеваюсь в ги[29] и поднимаюсь наверх.

Найдя Кима, я кланяюсь ему и прошу разрешения поговорить с ним. Я объясняю ему, как согласился на работу с Мэгги и почему думаю, что это настолько серьезно, что Рэй солгал о прослушке. У Кима такое суровое корейское лицо. Я не могу понять, о чем он думает. Поэтому, чтобы передать ему свои чувства, я обращаюсь к нашим общим воспоминаниям:

– Помнишь, как в джунглях птицы переставали петь? Вот что я слышу – оглушительную тишину.

– Почему ты пришел ко мне?

– Я думаю, что почти все мои знакомые, которые могли бы помочь, работают на другую сторону. Я не могу пользоваться телефоном. Я не могу нанять помощь. Я не могу их прослушать. Я не могу себя выдать. Я застрял.

– Аа-а-а, – говорит он, как настоящий восточный мудрец, – хочешь, чтобы я корчил из себя сенсея. Окей. Это я могу. Ты олень, который видит тигра. Олень не может пошевелиться: тигр заметит движение и нападет. Олень не может стоять неподвижно, потому что тигр рано или поздно нанесет удар. Кузнечик Джо, ты усвоил урок? Урок в том, что в джунглях трудно быть оленем. Лучше быть тигром. Как тебе такое наставление? Если хочешь, я дам тебе подзатыльник.

Он смеется. Ему весело.

– Американцы. Насмотрятся фильмов типа «Кунг-фу» и «Карате-пацана», а потом думают, что учитель боевых искусств научит их жизни, а додзё заменит программу двенадцати шагов. Джо, знаешь, чему я учу людей? Я учу их бить друг друга, вот и все. Ты хороший парень, Джо. Хочешь выпить? Пойдем, выпьем пива, возьмем рыбы у моего племянника. Очень свежая, вкусная.

– Нет, спасибо, не хочется.

– В последнее время я пью не только по вечерам. Только пиво, конечно.

– Я должен тебе кое-что сказать, Ким…

– Пойдем в офис.

Я иду за ним и говорю:

– У меня такое чувство, будто я попал в засаду. И это пугает меня до смерти. Я должен был предположить. Во Вьетнаме я научился этому. Понимаешь?

Он жестом указывает мне на стул, а сам идет к маленькому холодильнику и достает две бутылки пива «Харп».

– Ирландцы. Хорошее пиво делают. Выпьешь со мной – я дам тебе хороший совет.

Он открывает бутылки и протягивает мне одну. Он ждет и смотрит, пока я не сделаю глоток.

– Окей. Я расскажу тебе историю в стиле дзен.

Он тоже отпивает и крякает от удовольствия.

– У ирландцев лучшее пиво. Однажды я пошел учиться к японскому мастеру боевых искусств. Очень сильный, очень известный. Он рассказал историю про самурая. Как-то вечером самурай пошел пить. Стал очень счастливым. По дороге домой на него в переулке набросились бандиты. Восемь-десять человек. Самурай очень хороший боец. Он отреагировал. Отбился. Семерых убил, остальные убежали. На следующий день он идет и хвастается учителю, скольких он убил. Учитель отвечает: «Ты дурак. Настоящий самурай знал бы о засаде и пошел домой другой дорогой».

– Я думал об этом, – говорит Ким. – Я ненавижу дзенские истории. Слишком японские. Если бы я был тем самураем, я бы сказал: «Пошел ты, сенсей. Я самурай. Мне нравится драться. Я хорошо провел время. И я не дурак, потому что в этом весь смысл: драться и побеждать восемь к одному».

Он делает еще один глоток пива с большим удовольствием. Он смотрит на меня, пока я не выпью еще. Потом говорит:

– Тебе повезло, что я не японец.

– Почему?

– Если бы я был японцем, я сказал бы тебе возвращаться в свою компанию. Признать свою ошибку и больше их не подводить.

Ким смеется, очень злобно.

– Я люблю японцев. Хай! Если я работаю в «Тойоте», то готов дать им засунуть рычаг переключения передач мне в задницу, лишь бы компании было лучше. Если я работаю в «Хитачи», то сую себе вибратор, напевая гимн компании. Да в жопу этих японцев. Корейцы лучше. Даже американцы лучше. У них каждый сам за себя. Так интереснее.

Я вздыхаю. Не на такой разговор я надеялся. Ким рыгает и улыбается мне. Его стол завален бумагами. Он отодвигает некоторые из них в сторону и открывает большую книгу в мягкой обложке. «Искусство стратегии: новый перевод классической книги Сунь-Цзы «Искусство войны». Он протягивает ее мне.

– Дарю, – говорит он. – Новый перевод. Очень красивый. С одной стороны – идеограммы. Если любишь восточную философию, Сунь-Цзы очень хорош. Лучше всех. Китайский язык. Куда ни глянь – везде начало. Вот…

Он открывает книгу наугад и не глядя опускает палец на страницу. Он указывает на строчку, которая гласит: «Стратегия позиционирования избегает Реальности и нападает через Иллюзию[30]». Он снова говорит:

– Бери.

– Спасибо, – отвечаю я. Не могу отказаться от подарка, пускай у меня есть и другие издания этой книги.

Он одним глотком проглатывает остатки пива и смотрит на меня как на неуважительного гостя, пока я тоже не допиваю свою бутылку. Он забирает ее у меня и отставляет обе в сторону, чтобы позже сдать. Покончив с этим, мы возвращаемся в додзё.

Ким хлопает в ладоши. Все поворачиваются и смотрят на нас. Он жестом указывает на высокого худого чернокожего мужчину с бритой головой. Я его знаю. Он называет себя Ястребом. Прямо как в сериале. Он даже утверждает, что персонаж сериала создан по его образу. Я в этом сомневаюсь.

– Ястреб. Сразись-ка с Джо. Только легкий контакт, – говорит Ким.

Ястреб бросает на меня недобрый взгляд. Я поворачиваюсь к Киму. Я не готов к этому. У меня живот надулся от пива.

– Йоу, братан, – говорит Ястреб, – будем драться или получишь подзатыльник.

Я поворачиваюсь. Мы находим место на матах. Остальные автоматически уступают нам место. Мы кланяемся друг другу. Во мне плещется пиво. Мы занимаем свои позиции. Мы начинаем.

Ястреб ударяет первым. Сразу становится ясно, что он превосходит меня. Он быстрее, сильнее и искуснее. В тхэквондо используется много ударов ногами и специальных приемов для того, чтобы бить сильнее. Для их правильного выполнения требуется большая гибкость. Он опережает меня по одному только типу телосложения. Очень скоро он уже лупит меня куда вздумается.

Я блокирую как могу, позволяя ему бить по предплечьям, плечам, бедрам, но стараясь защитить уязвимые места: глаза, горло, пах, колени. Пропускаю один сильный удар в живот и отступаю назад, чувствуя вкус пива.

Легкий контакт не такой уж легкий.

Инструкторы боевых искусств верят в то, что боль – это учитель. Как и инструкторы морской пехоты. И многие родители. Надо признать, что, даже принимая эти размеренные удары, я концентрируюсь и становлюсь бодрее. Я начинаю ясно видеть Ястреба. Я уверен, что в какой-то момент он решит, что у него есть шанс, и нанесет сокрушительный удар в полную силу. Простая демонстрация его не устроит. Он полон ярости и высокомерия.

Я пытаюсь атаковать. Он блокирует и наносит ответный удар левой рукой мне по шее. Я пропускаю блок. Удар получился резче, чем следовало. Я отступаю назад, мне больно. Он заносит ногу, чтобы пнуть меня в пах.

Вот он – его удар в полную силу.

Я подставляю бедро, и оно тут же немеет. Он знает это. Теперь я еще медленнее, чем в начале.

Он повторяет ту же последовательность. На этот раз бьет рукой мне по глазам, чтобы заставить меня отступить и подставиться под следующий удар. Сейчас я уверен, что он целится в колено, – это не передать словами. Пока подбираешь слова, действия давно закончатся. Это яркая и четкая мысль, но я не могу выразить ее без слов.

Удар в колено меня травмирует – либо немного, либо сильно. На этом поединок закончится. После этого он принесет официальные, но неискренние извинения.

Вместо того чтобы отпрянуть назад, защищая глаза, я шагаю навстречу его руке, намереваясь принять удар лбом. Это опасно для нас обоих. Если я не успею, или он успеет перестроиться, я получу в глаз. В то же время череп – это очень твердая кость, расположенная очень близко к коже. Бить по голове кулаками или пальцами очень опасно. Если он ударит со всей силы и не успеет перестроиться, то, скорее всего, что-нибудь сломает.

Он перестраивается. Но недостаточно. Его напряженные пальцы ударяют о кость прямо над глазом. Моя кожа под бровью лопается. Течет кровь. Это выглядит драматично, но ничего не значит. Ким не останавливает схватку. Мне кажется, что я слышу, как он хихикает. Но я слишком сосредоточен, чтобы быть уверенным в этом.

Ястребу больно, он теряет ритм. А я этим пользуюсь.

Его засада превращается в мою засаду. Но он этого пока не понимает. Возможно, его завораживает блеск моей крови.

Не понимая, он действует по своему плану – ударяет меня в колено. Но я уже слишком близко к нему и продолжаю двигаться. Я поднимаю свое колено вверх, чтобы ударить им по его колену и сцепиться с ним. Я поворачиваюсь, соединяя свою силу с его силой. Я падаю вниз, на мат, и перебрасываю его через себя. Я следую за ним так быстро, как только могу. Я бью его коленями. Сжав руку в тигриную лапу, я царапаю его лицо, касаясь пальцами его век.

Ким хлопает в ладоши, чтобы закончить схватку.

Мы встаем. Кланяемся друг другу. У меня течет кровь. Ястребу досаждает боль в руке. Ким уходит. У него есть другие дела. Я должен был чему-то научиться. Из книги. Или из его истории. Или из всего этого. Если урок не усвоен, виноват ученик, а не учитель, и учителю, право же, больше нечего сказать. А может быть, он просто разозлился на меня за то, что я задавал глупые вопросы, и решил показать мне, что я должен заткнуться и не мешать ему. Все это возможно.

– Считаешь себя крутым, да? – говорит Ястреб.

– Вполне, – отвечаю я.

– Ты не так крут, как я, – говорит он. – Если бы я тебе врезал по глазам, ты узнал бы Ястреба как следует, прежде чем я дал бы тебе подняться.

– Возможно, – говорю я.

Он вдруг усмехается. У него большой рот и крупные зубы. Его улыбка очень широкая и дружелюбная.

– Пошел ты, Джо. Ты нормальный мужик, – говорит он и начинает одно из старомодных рукопожатий с ударами кулаками, локтями, предплечьями и перекатыванием больших пальцев. Я был во Вьетнаме. Все парни так делали. Моя версия устарела, как и версия Ястреба. В наши дни братаны просто показывают пальцами знаки банды. Вы точно такое видели в кино.

Я возвращаюсь в дом. Мэгги готовится пойти на важную вечеринку. Ее устраивает Джон Питерс, которого недавно приняли на работу в «Сони» на должность главы «Коламбия Пикчерз». Говорят, что зарплата составляет 2 700 000 долларов плюс часть прибыли и голливудские привилегии. Тысячи людей в Голливуде могут сказать «нет». Несколько сотен могут сказать «Я согласен» или «Я одобряю». Но только несколько человек могут сказать «Поехали» – и двадцать, тридцать, сорок миллионов долларов будут выделены, потрачены, и фильм будет снят. Таких человек, может быть, пять, или десять, или пятнадцать. Сколько бы их ни было, большинство из них сегодня вечером будут там.

Мэгги пригласила своего парикмахера. Его зовут Фредо. Я несколько минут наблюдаю за его работой. Они меня не замечают. Он болтает о сексуальной жизни звезд. Он снова упоминает историю с песчанкой. Он клянется, что у его коллеги стрижется врач, который извлекал грызуна.

– Фредо, закрой рот и делай меня красивой, – огрызается Мэгги. Как будто она некрасива и это внезапно пугает ее.

Я смотрю в зеркало на ее перепуганное лицо, а затем выхожу из комнаты.

Позже Мэгги спускается вниз. Она умопомрачительная. Прическа, макияж, одежда, туфли – полный комплект. Я не разбираюсь в одежде, но могу сказать, что это платье очень дорогое, из какого-то особенного материала, и оно сшито для нее на заказ. Тот, кто его сшил, очень умен, потому что оно выглядит просто, но постоянно подстраивается под нее, меняется в зависимости от ее движений. Передо мной мимолетно мелькает то ее грудь, то ее длинные ноги, то изгиб ее бедер.

Я, напротив, выгляжу не лучшим образом. На брови пластырь, под глазом фингал, еще и хромаю. Она обеспокоенно смотрит на меня. Затем, опасаясь прослушки, включает музыку. Она спрашивает, все ли со мной в порядке. Я отвечаю, что да. Я даже не пытаюсь объяснить ей про додзё. Я так и не понял, то ли Ким спивается, то ли что. К чему эти слова: «Стратегия позиционирования избегает Реальности и нападает через Иллюзию»?

– Мне хотелось бы, чтобы ты выглядел более презентабельно, – говорит она.

– Слушай, я же твой телохранитель. Я выгляжу нормально для телохранителя.

– Не смешно, Джо.

– Конечно, смешно.

– Я могу наложить грим. Спрятать это.

– Мэгги, ты самая красивая женщина, которую я когда-либо видел. Ты выглядишь прекрасно.

– Я выгляжу как богиня? – спрашивает она. – Вот в чем главный вопрос. Недостаточно быть красивой. Мне это сказал мой первый директор по кастингу. «Быть красивой недостаточно, детка. Красивых много». Он сказал: «Знаешь, что? У тебя отличное тело, и я могу предложить тебе посниматься голой». Я ответила: «Спасибо, не хочу». Он сказал: «Не вороти нос, детка. Мэрилин не возражала, Бейсингер не возражала, вот и ты не возражай». Потом он сказал: «Ты вернешься. Пройдет шесть месяцев, год или два, и ты разденешься. Еще увидимся». Ты веришь, что кто-то может быть настолько грубым, настолько пошлым?

– Ты вернулась?

– Нет. И никогда не вернусь, клянусь.

– С чего бы тебе возвращаться?

– Разве я выгляжу так, что миллионы людей будут готовы платить за возможность подглядеть за мной? Поглазеть на форму моих сисек? Которые еще не были у пластического хирурга, а значит, не могут конкурировать с сиськами Мелани Гриффит? Похожа ли я на человека, в которого ты хочешь вложить миллионы долларов? Я выгляжу настолько сексуально?

– Это уже другой вопрос. Даже не знаю.

– Пошел ты, Джо, – говорит она с улыбкой.

Мы как персонажи мыльной оперы.

Шоферы находятся в секции, отведенной для приезжающих слуг. Там много сплетничают. Это моя работа. Поскольку это вечеринка Питерса и он – новая власть в городе, все хотят поговорить о нем. Сплетни в основном старые. Как с него списали персонажа Уоррена Битти в «Шампуне» – очень гетеросексуального парикмахера, который переспал со всем в Лос-Анджелесе, включая Нэнси Рейган.[31] Несколько шоферов – женщины. Одна из них говорит:

– Бедная Лесли Энн Уоррен – вот кого мне жаль. Одно дело быть замужем за этой свиньей, которая перетрахала весь город, но кто пойдет сниматься в фильм по мотивам этого?

Потом они рассказывают легенду о том, как Питерс пробил себе путь наверх, встретил Стрейзанд, которая сделала его своим продюсером звукозаписи, а затем и продюсером фильма[32].

Я пытаюсь увести разговор в сторону загадочного мистера Бигла. До меня доходит несколько слухов, в том числе два, которых я раньше не слышал. Один из них гласит, что у него болезнь толстой кишки, от его тела исходит неприятный запах, поэтому он не хочет появляться на людях. Другой – что он работает над сверхсекретным проектом для японцев по разработке японских телешоу, которые будут конкурировать с американскими, что «Сони» купила «Коламбию» специально, чтобы мы не заметили, чем на самом деле занимаются японцы.

Я также слышу истории, которые слышал раньше: о СПИДе и о том, что Бигл работает на японцев над технологией производства HDTV, которая за пару лет отправит аналоговые технологии на свалку.

Вечеринка проходит как в помещении, так и на улице. Мы можем видеть часть того, что происходит на заднем дворе. Время от времени я замечаю Мэгги. С такого расстояния она кажется очень соблазнительной и кокетливой. Если бы я был одним из мужчин, с которыми она разговаривает, я бы решил, что она ко мне клеится. Несколько раз я вижу, как мужчины прикасаются к ней. В младших классах школы мы называли это «помацать». Меня это бесит. Но, конечно, она справится и без меня.

Один из шоферов подходит ко мне.

– Вы интересуетесь Линкольном Биглом? – говорит он уголком рта, как старый мошенник из старого детектива или коварный шпион из раннего Хичкока.

– Я просто фанат, – отвечаю я. – Мне нравятся его работы.

– Ну-ну.

– Вы знаете, чем он занимается?

– Я его знаю. – Он подмигивает. – Что, если я скажу, что Линкольн Бигл работает над… Готовы?.. Точно?

– Думаю, да.

– Вы не поверите. Но я все равно расскажу. Потому что это невероятно. Он работает над реинкарнацией Джона Уэйна.

– По-моему, логично, – отвечаю я. – Он бы нам пригодился.

– Нет, вы поймите, эра Водолея закончилась.

– Да, я знаю, – говорю я.

– Это был век духовности. Сейчас мы находимся в эпохе нео-науки. Новой науки, которая выходит за рамки привычного. Где искусство, духовность, технология и биогенетика сливаются воедино. Эти разговоры об HDTV – это чушь. Другое дело – виртуальная реальность. Вот это уже что-то. Вы будете входить в живые сны, звезды смогут говорить с вами и прикасаться к вам. Голливуд всегда брал обычных людей и делал из них звезд с помощью тренингов, рекламы, пластической хирургии, гримеров и парикмахеров. Но все это не приносит результата. Очень затратно. Они хотят вернуться к истокам. Они собираются взять останки лучших старых звезд и, используя генетику и микронауку, реинкарнировать их. Вот над чем действительно работает Бигл. Остальное – для отвода глаз.

Глава тринадцатая

Президента Буша редко называют расистом или антисемитом. Но было бы справедливо сказать, что он как минимум этноцентричен и предпочитает довольно узкий круг людей, которых выбирает сам. Если представить себе уменьшающиеся концентрические круги – подобные кругам ада, которые описывал Данте в «Божественной комедии», – то самым внешним кольцом будут белые англосаксонские протестанты. Продвигаясь вглубь кольца, можно увидеть мужчин в костюмах и галстуках, имеющих много денег. Они играют в гольф, занимаются бизнесом, распоряжаются унаследованным капиталом, являются представителями восточного истеблишмента. Среди них есть выпускники университетов Лиги плюща, спортсмены, выпускники Йельского университета, воспитанники частных школ, члены тайного общества «Череп и кости»[33], выпускники Йельского университета во втором поколении.

Поэтому он с нетерпением ждал возможности отправиться на акцию по сбору средств в округ Ориндж к югу от округа Лос-Анджелес – бастион людей, которые были бы такими же, как Боб Хоуп, если бы он не был смешным и имел прямой нос. То есть, эти люди любили Республиканскую партию почти так же сильно, как гольф. Они жили ради мартини, не одобряли секс, но могли оценить красивую девушку, все еще танцевали под музыку Лоуренса Уэлка, знали, что мы проиграли Вьетнам из-за СМИ, а Китай – из-за предателей в госдепартаменте. Они знали, что коммунистам не стоит доверять даже в 1990 году, и для них было очевидно, что реформы Горбачева – это уловка, обманом принуждающая нас к разоружению. В округе Ориндж находится Диснейленд.

Отношения между Бушем и Кравицем – которые в конечном итоге потребовали невероятной веры и доверия президента – вряд ли могли возникнуть по счастливой случайности, и на самом деле они такими и не были. Кравиц алчно и целенаправленно искал и строил эти отношения. Хотя его ожидания по поводу этих отношений даже отдаленно не напоминали то, что из них на самом деле вышло. Это было определено то ли гением, то ли безумным отчаянием Ли Этуотера.

Чтобы понять Дэвида Кравица, необходимо упомянуть Лью Вассермана.

Лью Вассерман для агентов – такая же фигура, как Генри Форд для автомобилей: конечно, не самый лучший, но первый, кто превратил небольшую контору по оказанию личных услуг со всеми присущими ей ограничениями в крупную многомиллиардную корпорацию[34].

МКА (музыкальная корпорация Америки) и лично Вассерман были агентами Рональда Рейгана. Они хорошо работали на него, даже когда его карьера кинозвезды стремительно угасала. В 1952 году Рейган, будучи президентом Гильдии киноактеров, заключил сделку, которая предоставляла MКA и только MКA полное разрешение на представление актеров и производство шоу. Это дало МКА невероятное преимущество как перед конкурирующими агентами по поиску талантов, так и перед продюсерами. Они получили власть над студиями, например, заставили «Парамаунт Пикчерз» снимать фильм Хичкока на площадке «Юниверсал» – на тот момент принадлежавшей МКА, – несмотря на то что у «Парамаунт» была своя студия[35].

Чтобы Кравиц почувствовал себя величайшим агентом в истории мира, ему нужно было превзойти Вассермана.

Как и почти каждый, кто добивается большого делового успеха в Америке, Вассерман был крупным политическим игроком. Он культивировал партнерские отношения и щедро одаривал все стороны. Он был скрытным и замкнутым человеком, а значит, его влияние было либо гораздо меньше, либо гораздо больше, чем казалось. В любом случае оно имело легендарные масштабы и приносило плоды. Хотя МКА выиграла не все битвы, которые выставлялись на суд правительства, она победила во многих крупных. Их деловая практика предполагала антимонопольные нарушения. Их отношения с профсоюзами были настолько благоприятными, что трудно поверить в такую связь без незаконных форм сговора. Невзирая ни на их предполагаемую честность, ни на их предполагаемое влияние, в отношении МКА часто проводились расследования, но их ни разу не осуждали. Суды чаще всего заканчивались мировыми соглашениями.

Кравиц практически не углублялся в политику. Ему тогда не особо требовалось весомое политическое влияние. Но пришло время сделать следующий шаг и превратиться из простого агента во владельца огромных материальных активов. Он изучал возможности. Некоторые из них были связаны с крупными инвестициями из Японии, другие – с нарушениями антимонопольного законодательства. Было бы неплохо знать, что, если он позвонит в Вашингтон, ему ответят. Не то чтобы он ожидал, что президент будет плясать под его дудку. Это было бы самонадеянно, чрезмерно и грубо. Все, чего все хотели и в чем нуждались, если понимали, с чем имеют дело, – это доступ.

Затем, в 1988 году, Рейган ушел, а Вассерман стал ключевой фигурой в сборе средств для проигравшего Дукакиса[36]. В этот момент Кравиц почувствовал образовавшийся вакуум. Консервативных знаменитостей было много, но ни один крупный представитель индустрии развлечений не был связан с национальной республиканской властью. Кравиц не собирался просто выкинуть деньги на Буша или его партию. Если бы он это сделал, они бы отнеслись к нему как проститутка к клиенту: содрали бы много денег при минимальных усилиях и без всякого участия. Кравиц был настроен на выстраивание отношений. Он хотел, чтобы внутренний круг знал его имя, чтобы о нем думали как о человеке, к которому обращаются, когда Вашингтону нужно что-то от Голливуда.

Кравиц видел в Ли Этуотере человека, способного стать мостиком между двумя мирами, и в 88-м году он договорился о встрече с политическим консультантом. Когда критика в адрес Ли достигла своего апогея, Дэвид позвонил ему, пригласил на обед и похвалил за креативность. Он выслушал идеи Ли и сказал, что Ли так же хорош в политике, как Хичкок в остросюжетных фильмах, а Элвис в музыке: все трое были гениями в формах, которые даже не считались искусством, и лично подняли их на такой высокий уровень культурного значения, что их уже нельзя было игнорировать. Он знал, что тремя любимыми книгами Этуотера были «Искусство войны», «О войне» и «Государь», поэтому он сказал, что тактика Ли напоминает ему Сунь-Цзы и что со времен Макиавелли в политике не было меньше лицемерия. После выборов Кравиц организовал несколько выступлений, которые вдоволь потешили эго Ли и принесли ему около 10 000 долларов за каждое, плюс расходы. Неплохо для пары часов болтовни. Их отношения были прочно установлены. Кравиц наконец-то стал вхож в Белый дом. Но потом случилась опухоль мозга.

После того как ниточка через Ли оборвалась, наиболее очевидная тропа от Лос-Анджелеса к Бушу должна была проходить через Рональда Рейгана. Но даже если бы у Кравица были хорошие связи с командой Рейгана – а у него их не было – он вовсе не был уверен, что сможет таким образом успешно достучаться до нового президента. Все-таки Рейган сильно проиграл Бушу на республиканских внутрипартийных выборах 1980 года. Затем Буш восемь лет терпел выходки Рональда Рейгана на посту вице-президента. Кравиц когда-то был вице-президентом в «Росс-Могл» – в то время третьем по величине агентстве талантов в индустрии. Глава агентства, Стив Росс, считал Дэвида очень способным. Он помог Кравицу быстро подняться и заработать много денег. Но Дэвид не собирался прощать Стиву Россу то, что когда-то тот был его боссом. Каждая звезда, которую RepCo отбирала у «Росс-Могл», приносила Кравицу глубокое личное удовольствие, а день, когда RepCo наконец выставила счет больше, чем «Росс-Могл», был самым счастливым днем в его жизни.

Поэтому Кравиц связался с Бушем через Арнольда Шварценеггера. Шварценеггер – умный и амбициозный человек, который благодаря удивительному сочетанию железной воли, чугуна и стероидов[37] продвинулся дальше, чем кто-либо мог мечтать. Он имел собственные политические взгляды и очень четко понимал важность установления связей. Арнольд несколько раз упоминал имя Дэвида в Белом доме. Он предложил Бушу встретиться с ним. Кравиц мог бы стать той ключевой денежной опорой, которой был Вассерман. В какой-то момент после разговора с Арнольдом, но до того, как предложение было реализовано, президент прочитал план Ли Этуотера. Если Кравиц, который казался ключевой частью этого плана, окажется одним из тех громких, напористых, оскорбительных типов, это даст президенту возможность отказаться от всего этого. И по крайней мере часть его самого хотела забыть, что он когда-либо читал эту странную, но убедительную записку. Поэтому президент выбрал местом встречи округ Ориндж. Он надеялся, что смена обстановки поможет ему не впечатлиться агентом.

Кравиц исследовал и изучал людей, с которыми хотел иметь дело. Он не собирался недооценивать президента. Он был готов считать президента проницательным, манипулирующим и мстительным, как и он сам. Он попросил своего лучшего ридера[38] подготовить обобщенный синопсис нескольких биографий Буша. Ему не потребовалось много времени, чтобы понять, что нужно нарядиться как восточный банкир, который пошел на значительное сокращение зарплаты ради государственной службы. И говорить нужно соответствующе. Он составил список разрешенных и запретных тем. Например, он не стал говорить о предстоящей бар-мицве своего сына и грандиозных планах на это мероприятие. Он искренне ненавидел гольф, но приготовился рассуждать о гринах, богги и бёрди. Он не собирался упоминать о своих занятиях кэн-до и планировал сделать акцент на своих пробежках.

Air Force One приземлился в аэропорту Джона Уэйна в округе Ориндж в 18:00 по калифорнийскому времени – 9:00 по восточному времени. Его ждал лимузин вместе с отрядами полиции и секретных служб. Дорогу перекрыли заранее. Президент был доставлен на ужин за 18 минут. Он вышел из машины, выпрямился во весь рост и улыбнулся, выглядя спортивным и энергичным. Он помахал рукой перед камерами, сказал: «Привет, Калифорния! Здорово оказаться здесь. Хотел бы я остаться на партию в гольф. Но если я не могу, может быть, за меня это сделает Дэн[39]». Он поднял большой палец вверх и направился внутрь.

Он поздоровался с пятью людьми. Четверо из них были крупными спонсорами предыдущих кампаний. Двое занимались финансами и банковским делом, а двое других представляли оборонную промышленность и аэрокосмическую отрасль. Пятым был Дэвид Кравиц.

Буш был приятно удивлен тем, что даже под дулом пистолета он не назвал бы Кравица ни агентом, ни евреем. Он был похож на Брента Скоукрофта: лысеющий, серьезный, но с добродушным чувство юмора и множеством морщин на лбу. На нем был простой серый костюм, белая рубашка, неяркий галстук и никаких украшений за исключением простого золотого обручального кольца и одних из менее выпендрежных часов Филипп Патек. Его образ не разрушился, когда он заговорил. Он общался как один из тех людей, кого Буш знал. Ни сленга, ни жаргона, ни идиша, никаких смешных интонаций.

Буш дотронулся до записки, лежащей в кармане пиджака. Он не счел Кравица настолько оскорбительным, чтобы отменить встречу. Но так как сомнения все еще не покидали его, он еще не решил, стоит ли соглашаться. Поэтому он бросился делать то, ради чего приехал: пожимать руки, ухмыляться, подмигивать и поднимать большой палец в своем фирменном жесте. Каждый из присутствующих пожертвовал ему минимум 5000 долларов, а кто-то даже 10 000 долларов или больше. Они имели право дотронуться до него и уйти домой в хорошем настроении. Он произнес речь – в конце концов взяв версию спичрайтера, которая мало отличалась от того, что он сам хотел сказать, – с разумным рвением.

Ужин закончился в 20:00 по калифорнийскому времени – в 11:00 по восточному. Air Force One должен был вылететь из Джона Уэйна в 9:00 по калифорнийскому времени, в полночь по биологическим часам президента. На 9:00 утра по восточному времени у него была запланирована встреча с директором ЦРУ в Белом доме, на 9:15 – с послом СССР, затем с членом судебного комитета Сената по поводу выбора кандидатов на должности федеральных судей. Единственный способ выдержать такой график – это упасть на президентскую кровать на борту «Боинга», проспать весь полет, несмотря на тряску, и даже после приземления не просыпаться, пока в 8:00 утра по восточному времени не придет стюард, уже в Вашингтоне. Человеческий организм не способен такое выдержать. Поэтому вместе с десертом, на который подали крем-брюле, президент выпил «Хальцион», решив, что таблетка подействует как раз в тот момент, когда он сядет в самолет.

На выходе, когда президент пожимал последние руки, председатель комитета по сбору средств Республиканской партии Калифорнии сказал ему, что Кравиц только что сделал взнос в размере 100 000 долларов. Буш был впечатлен – не только суммой, но и тем, что Кравиц не размахивал деньгами перед его лицом и не передал их ему напрямую. Импульс, который полдня бился у него внутри, наконец достиг цели.

Он пригласил Кравица на борт Air Force One.

У Кравица было от двенадцати до восемнадцати минут, чтобы подружиться с Бушем. Нередко это удавалось ему гораздо быстрее. Первым делом он сказал:

– Я хочу кое в чем признаться, господин президент. Я совсем недавно перешел в Республиканскую партию.

В этом не было ничего удивительного. Рейган, Хестон, Синатра и многие другие были бывшими демократами. Буш не впечатлился.

– Большую часть своей жизни я считал себя беспартийным человеком, преданным только бизнесу, созиданию экономического импульса.

Снова чушь.

– На самом деле, вплоть до 1988 года выжидал.

Это заставило президента прислушаться. Так называемых «демократов Рейгана» было множество. Но никто, вдруг понял он, никогда не говорил о демократах Буша. Дэвид Кравиц уже успел зарекомендовать себя как первый из них.

– Мистер Рейган не произвел на меня большого впечатления. В отличие от вас.

Это была музыка для ушей президента. Многие говорили о Буше как о бледной имитации его предшественника, в то время как именно Рейган дремал на протяжении почти всех двух своих сроков. Он не читал и не учился, появлялся только для выступления перед камерами и возвращался в спячку, как только выключали свет.

– Не хотел бы смущать вас, но я скажу почему. Это не так очевидно, но у вас, вероятно, лучшее резюме из всех, кто когда-либо занимал ваш пост. Для меня вы – настоящий человек, потому что вы были героем войны.

Президент скорчил гримасу, выражавшую: «да ну брось».

– Для меня, – продолжил Кравиц, – великими президентами были Айк и Джек Кеннеди. Мне не нравились Джонсон, Картер и Рейган. Я не задумывался об этом, пока не появились вы. Чем вы отличаетесь от Рейгана, от Дукакиса? Я скажу. Джордж Герберт Уокер Буш, Дуайт Дэвид Эйзенхауэр, Джон Фицджеральд Кеннеди – все они повидали настоящие бои. Давайте посмотрим правде в глаза: где был Рон Рейган, когда мир был охвачен войной? Он был в Голливуде, валялся на чистых простынях с красивыми девушками, а его униформу ежедневно наглаживали в химчистке Санта-Моники.

А вы были там. Самый молодой пилот во флоте. Вы ставили свою жизнь на кон. И вы понимаете, что это значит.

– Это были великие дни, – сказал президент, а затем спросил, как того и хотел Кравиц: – Вы служили?

– Да, сэр, – сказал Кравиц, делая шаг вперед.

– Вы, конечно, слишком молоды для мировой. Когда вы служили? В каких войсках?

– Я был морским пехотинцем, сэр. В Корее.

Буш приятно удивился.

– Что ж, некоторые моряки не слишком высокого мнения об армии, – это было доброжелательное мужское замечание, – но, ей-богу, о морской пехоте Соединенных Штатов нельзя сказать ни одного плохого слова. Расскажи мне о своей службе, Дэйв. И забудь обо всякой ерунде типа «сэр» и «господин президент». Зови меня Джордж.

– Я вынужден возразить, сэр. Трудно называть главнокомандующего Джорджем. Для этого во мне осталось слишком много от морского пехотинца.

– Ну, ты можешь расслабиться, Дэйв. Чем ты занимался на службе?

Кравиц понял, что расклад оказался именно таким, какого он ожидал, поэтому он сделал следующий ход и разыграл своего туза.

– Скажу вам правду, сэр. Я был пилотом. Водил истребитель.

– Ну и дела, – удивился президент. Ему и в голову не приходило, что голливудский агент еврейского происхождения мог быть летчиком-истребителем морской пехоты в Корее.

– Сколько вылетов ты совершил? Сколько убил?

– Всего пять боевых вылетов.

– Как так? – снова удивился президент.

– Мне пришлось упасть в океан. Меня не сбили. Возникла неисправность в топливопроводе, потом загорелся двигатель. Я катапультировался. Хорошо, что так получилось. По пути вниз я увидел, как мой самолет взорвался. Спасибо Господу за ребят из воздушно-морской службы спасения. Меня вытащил вертолет ВМС с авианосца. Вы, сэр, знаете лучше меня, каково это – сидеть в ледяном океане и думать, первый ли это день вашей оставшейся жизни, или последний[40]. В общем, я повредил спину, когда упал в воду. Ее не смогли вылечить и дали мне увольнительную.

– Я полагаю, ты понимаешь, насколько важно сохранить Америку сильной? – спросил президент.

– Это важнее всего на свете, – ответил Кравиц. – Не только для Америки, но и для всего человечества.

Можно задуматься о совпадениях: Кравиц решил завоевать доверие президента с помощью того же способа, который президент хотел с ним обсудить. Но более вероятно то, что все трое – третьим был Этуотер, пусть и покойный, – думали одно и то же об основных темах. Возможно, президент заговорил бы о своем, даже если бы Кравиц заговорил о банковских стандартах, или о необходимости для знаменитостей поддерживать семейные ценности, или о своей приверженности свободной торговле.

– У меня есть один проект, – сказал президент. – Ты помнишь Ли Этуотера?

– Прекрасно помню. Он был моим кумиром.

– Он оставил мне записку. Ли был хорошим другом, – сказал Буш. – Самым плохим хорошим парнем. Мне было очень весело с Ли. Он хорошо о тебе отзывался. Ты знал, что он играл на блюзовой гитаре?

– Он был отличным человеком.

– Это его идея. Перед смертью он сказал, что ты – самый важный человек в сегодняшнем Голливуде. Когда друг пишет записку на смертном одре, нужно выполнить его последнее желание. Ты должен поклясться мне, что будешь хранить тайну.

– Клянусь. Слово американца. Слово морпеха[41].

– Слово морского пехотинца Соединенных Штатов. Нет ничего тверже, – сказал президент. Возможно, в этот момент «Хальцион» начал действовать. Это, безусловно, должно было произойти согласно собственному графику президента[42].

Президент помолчал, пытаясь сообразить, как сформулировать то, что предложил Этуотер. Затем он вдруг подумал, не записывают ли их разговор. Не какой-нибудь иностранный шпион, а его собственные люди. Вспомнил, что случилось с Никсоном. Слова всегда таили опасность. Хотя они с Бейкером и решили никому не показывать записку, почему-то президенту показалось, что так будет лучше. Яснее, проще и безопаснее. Он потянулся в карман.

– Взгляни, – сказал президент и протянул Кравицу записку. Лимузин свернул за ворота и въехал на территорию аэропорта. Пока он катился по асфальту к самолету Air Force One, Кравиц читал. Он восхищался тем, как Этуотер уничтожил Дукакиса. Ли случайно увидел, что Америка 88-го года будет голосовать за развевающийся флаг и против жестоких распутных черных мужчин. Так получилось, что президентскую кампанию вел он, и именно этот выбор он предложил публике. Что еще, думал Кравиц, он мог сделать? Большинство людей либо лишены способности мыслить, либо слишком ленивы, чтобы использовать эту способность. Они окутывают себя туманом общепринятой морали и заменяют обдуманные реакции чувствами. Ли отказывался быть таким калекой. Тем было лучше для него.

Но эта записка вывела Этуотера в совершенно другой класс. Здесь требовалась не просто интеллектуальная строгость и несентиментальная честность. Здесь нужна была настоящая дерзость, подлинная ясность. Этуотер оказался достойнейшим учеником Сунь-Цзы, Клаузевица и Макиавелли. Если бы он был здесь, Кравиц поклонился бы ему в формальном жесте уважения, как на Востоке кланяются учителю – тому, у кого можно учиться и кому можно подражать.

Но Этуотер умер, и его не было рядом. Кравиц не верил в призраков, или, по крайней мере, в призраков, которые способны слушать. Его заслуга перед Этуотером заключалась в том, что он был первым, кто прочитал его записку и не сказал: «Господи, мать твою. Этуотер совсем сдурел». Он повернулся к президенту, перебирая в голове сотни фраз, чтобы ответить. На самом деле ему больше всего нравилась следующая: «Джордж, я не знаю, пользовался ли ты раньше услугами агентов. Мы получаем десять процентов. От всего». Но он сказал не это. Он подумал об Оливере Норте, сел прямо, насколько ему позволяло сиденье лимузина, честно попытавшись изобразить военную выправку.

– Сэр, – сказал он, подняв правую руку и дотронувшись кончиками пальцев до брови в знак приветствия, – вы оказываете мне большую честь, предоставив мне возможность служить вам и моей стране. Благодарю вас, сэр.

Глава четырнадцатая

Событие сезона – бар-мицва Дэвида Кравица-младшего[43], сына Дэвида Кравица, главы RepCo, самого влиятельного, самого безжалостного, самого важного агента в Голливуде. Приглашены 250 избранных гостей. Двадцать из них – друзья тринадцатилетнего мальчика. Остальные – люди из киноиндустрии. Это самое желанное приглашение: оно определяет, кто есть кто, это список лучших из лучших.

Стоимость банкета, опубликованная в прессе, значительно превышает 100 000 долларов. Стоимость всего праздника подсчитать затруднительно. Среди развлечений – выступления Майкла Джексона, Бобби и нескольких человек, о которых я никогда не слышал (эти люди не будут брать плату за свои услуги и готовы в знак уважения предоставить своих музыкантов, технарей, микшеров, операторов спецэффектов), и световое или лазерное шоу.

Одна из тем праздника – по крайней мере, для детей – ниндзя. Поговаривают, что это безвкусное самолюбование. Кравиц изучает кэндо, японское искусство боя на мечах. Его сенсей – японский фехтовальщик по имени Сакуро Дзюдзо. Ходят слухи, что Кравиц увлекся кэндо из-за соперничества с Майклом Овицем. Овиц – приверженец айкидо, боевого искусства, которое изобрели в сороковых годах также в Японии. Всякий раз при обсуждении боевых искусств Кравиц указывает, что кэндо, «путь меча», содержит подлинное учение Бусидо – кодекс самурая, а все приемы айкидо на самом деле основаны на движениях, разработанных для меча, то есть являются производными от них.

Это Кравиц стимулировал создание фильма «Американский ниндзя», в котором Сакуро Дзюдзо играет роль японского мастера-ниндзя, руководящего группой молодых американских учеников, которые совершают практически сверхъестественные финты во имя истины, справедливости и Америки. Кравиц лично предложил этот фильм компании «Геффен», описав его как «Бэтмен» в сочетании с «Отрядом “Стиляги”» в девяностых, содержащий духовные и соревновательные ценности, которые нам стоило бы перенять у Востока.

Опять же, это отчасти объясняется его соперничеством с Майком Овицем[44], которому приписывают то, что он сделал кинозвезду из своего сенсея, инструктора айкидо, Стивена Сигала.

Японофобы и параноики обвиняют Кравица в том, что его мотивы куда мрачнее, чем конкуренция с агентом-соперником. Что на самом деле он находится на службе у японских хозяев, которые хотят создать новую мифологию, иллюзию японо-американского сотрудничества, только японцы будут в роли сенсея, учителя, а американцы станут учениками. Для японцев, в культуре которых все отношения иерархичны, это действительно серьезное заявление. Мотивы Кравица, конечно же, называют и финансовыми. Этот фильм и спонсорство Сакуро Дзюдзо подружат его с японцами, и они будут использовать Кравица в качестве советника и посредника в сделках, когда будут скупать Америку. Это настолько прибыльная должность, что простая работа над фильмом покажется плевым делом.

Сакуро и его лучшие ученики, некоторые из которых прилетели из Японии, проведут демонстрацию кэндо. Придут все каскадеры из фильма. Для детей всех возрастов будут организованы уроки: как стать невидимым, как проникать в восточные замки, как убивать в полной тишине и другие вещи, которые приводят в восторг тринадцатилетних мальчиков.

Еда будет как американской, так и японской. Из Японии прилетели повара-сушисты. Они специализируются на подаче живых суши, которые в настоящее время являются самой модной тенденцией в Токио. В меню включена рыба фугу, также доставленная из Японии. При неправильном приготовлении она вызывает паралич и смерть. В Америке ее подача запрещена.

Вечеринка будет снята на 35-миллиметровую пленку с использованием семи камер. Режиссером выступит Мартин Скорсезе, оператором – Вилмош Жигмонд. Кажется, что это и в шутку, и вроде бы всерьез. Первой попыткой Дэвида-старшего войти в киноиндустрию, еще до того, как он стал агентом, была попытка снять фильм о бар-мицве в его родном городе Монреале.

Это первая встреча Мэгги с Кравицем после обеда, о котором она мне рассказывала. На такое важное событие Мэгги реагирует с большим интересом. Процесс подготовки занимает несколько дней. Выбор одежды. Подгонка и примерка. Переодевание. Дополнительные тренировки, чтобы подтянуть и без того идеальные формы. Полноценный сон для сияющего вида.

Она получает список гостей и вычитывает его, имя за именем. Затем садится за телефон. Она проверяет, кто из них еще женат, кто только что развелся, кого можно спросить о детях, а чьих детей лучше не упоминать. Несколько имен ей не знакомы, в основном это японцы из корпораций «Сони», «Мацусита» и «Мусаси». Она выясняет о них. Откуда они – из Осаки, Токио или из глубинки, остались ли у них дома жены и дети, играют ли они в гольф или теннис. У нее потрясающая память, но тем не менее она записывает информацию на карточки.

Со всей этой суматохой я все больше отодвигаюсь на задний план. Мне даже не нужно ее отвозить: лимузины предоставляют крупные студии. Вечеринка начнется ранним вечером.

Я могу взять выходной, как это сделала миссис Маллиган, и пойти куда-нибудь по своим делам. Часть меня хочет найти какую-нибудь шлюху, смутно похожую на Мэгги: волосы того же цвета, такая же стрижка или грудь примерно той же формы и размера.

Но я этого не делаю. Я остаюсь дома, открываю бутылку бурбона и сажусь читать книгу Сунь-Цзы, которую мне подарил Ким.

Вообще-то, я перечитываю «Искусство войны» с тех пор, как Престон Гриффит дал мне экземпляр в Сайгоне в 70-м году. Гриф был сотрудником ЦРУ и курильщиком опиума. Он говорил, что с его подачи было убито много народу. Чтение Сунь-Цзы приводило его в отчаяние. Но он сказал, что такому человеку, как я, она придаст сил.

Книга была написана где-то между 480 и 221 годами до нашей эры. Это очень восточная книга, и первая попытке ее прочесть похожа на попытку вникнуть в печенье с предсказаниями. «Природа – это темнота или свет, холод или жара, а также системы времени». Или: «Те, кто уверен, что захватят то, что атакуют, атакуют места, которые не защищены». Вдобавок ко всему, каждый перевод, который вы читаете, будет отличаться от предыдущего. Поэтому вы будете думать о том, что же он на самом деле хотел сказать. Если он вообще хотел сказать хоть что-то.

Но мы были во Вьетнаме. Там у нас была огневая мощь, логистика, организация и деньги. На бумаге у нас даже была рабочая сила. И мы проигрывали генералу Гиапу, который читал Сунь-Цзы. И мы проиграли Мао Цзэдуну, который читал Сунь-Цзы. В Корее нам тоже надрали задницу генералы, читавшие Сунь-Цзы.

Поэтому, даже если он пишет как чокнутый, я должен понимать, что проблема в том, как я слушаю, а не в том, что он говорит. После того как я стал сержантом и получил свой собственный отряд, я начал использовать его учение настолько активно, насколько мог. Это помогало мне спасать своих людей и убивать врагов. Когда у нас был капитан, который заставил нас нарушить принципы Сунь-Цзы, у нас возникли большие проблемы, и многие из нас погибли.

Мне не нравится этот перевод. Я даже возмущен им. Сунь-Цзы писал о войне. Настоящей войне. Эта книга переводит слово «война» как «стратегия» и называет себя самым популярным в мире руководством по ведению переговоров и укреплению влияния. Она адресована бизнесменам, которые хотят думать, что деловая конкуренция – это война, что юристы, бухгалтеры и агенты – это солдаты на поле боя, что деньги – это кровь, что нервный тик – это эквивалент инвалидности в госпитале для ветеранов, где кто-то тебе подтирает задницу и меняет катетер, торчащий из члена. Но если я отказываюсь слышать то, что говорят, потому что я предвзят, тогда я так же слеп, как люди, которые командовали нами во Вьетнаме. Поэтому я стараюсь слушать его, как невежда слушает мудреца.

Предложение, на которое указал Ким, звучит так: «Стратегия позиционирования уклоняется от Реальности и противостоит через Иллюзию». Она находится в шестой главе, которая в данном переводе называется «Иллюзии и реальность (использование камуфляжа)». Стандартный перевод – «Слабость и сила». В комментарии переводчика сказано: «Идея создания иллюзий для сокрытия реальности – это особый тактический маневр, направленный на то, чтобы постоянно держать противника в невыгодном положении».

Без Мэгги в доме очень пусто.

Я стараюсь не пить и почти преуспел в этом. Я иду в кинозал и смотрю фильмы Мэгги. Бутылка идет со мной. В какой-то момент я задремываю и просыпаюсь около трех часов ночи. Мне нужно помочиться, а во рту привкус смерти. Дом по-прежнему пуст.

Вскоре после этого подъезжает машина. Не лимузин. Это Мэгги вернулась домой. Она приехала сама или кто-то ее подвез. Ждать и следить за ней – не мое дело. Это было бы плохой стратегией. Я поднимаюсь наверх, в свою комнату. Дверь оставляю открытой для лучшей слышимости и прохожу к окну, чтобы рассмотреть машину, на которой они приехали. Это белый «Ламборгини» с опущенным верхом.

Я слышу, как открывается дверь. Я слышу шаги. Затем до моей комнаты доносится ее смех. Кажется, она под кайфом. Не удержавшись, я подхожу к двери спальни и смотрю вниз. Она выглядит немного растрепанной. Я как пожилой и ревнивый муж смотрю на молодую и бойкую жену. Ее соски напряжены и торчат. Это от прохладного воздуха и поездки в открытой машине. Или из-за мужчины рядом – Джека Кушинга, который играет молодых пилотов, солдат и стрелков, много экранного времени проводя без рубашки. У него очень рельефные мышцы. Я полагаю, что он тоже в своем роде хорош собой, как и она. Он знаменит своими голубыми глазами, а стрижется тоже у Фредо.

Они обсуждают, кто что сказал, заново переживая вечеринку. Но подтекст такой же, как и всегда. Он хочет ее, а она не уверена. Он хочет как можно скорее. Она хочет выжать из него все возможное, чтобы потешить свое самолюбие, прежде чем решиться. Очевидно, голливудские сплетни не вычеркнули Мэгги из списка лучших из лучших. Знаменитая актриса, ставшая режиссером, так набросилась на нее на вечеринке, что ее нынешняя пассия сбежала раньше времени. Кто-то, я не расслышал кто, сказал Мэгги – в присутствии Мелани Гриффит – что у нее самая красивая фигура в кино. Мелани пришла в ярость и принялась трясти сиськами перед тем, кто это сказал. Мэгги, рассказывая эту историю, уморительно подражает Мелани.

– Они правда настоящие? – спрашивает Джек.

– Еще какие, – отвечает Мэгги. – 100 % домашняя органика, без добавления консервантов.

– Я тебе не верю. Они слишком хороши. Дай-ка пощупать, – говорит он. – Знаешь ли, мои пальцы никогда не ошибаются. Им можно верить.

Мэгги говорит:

– Мне нужен океанский воздух.

Она убегает от него и выходит на террасу.

Я больше их не слышу. Я выхожу из тени своей комнаты на балкон, идущий вокруг гостиной, чтобы лучше их видеть. Ветер, дующий с океана, играет ее волосами. Я нахожусь в каком-то кошмарном фильме. Он встает рядом с ней и прикасается к ее волосам. Она охотно соглашается. Он кладет другую руку ей на спину, проводит по бедру. Она отодвигается. Но не далеко. Теперь они находятся бок о бок. Он поворачивается к ней лицом. Она продолжает смотреть вдаль.

Он кладет руку ей на плечо, осторожно поворачивает ее так, чтобы они смотрели прямо друг на друга. Она не смотрит ему в глаза. Он приподнимает пальцами ее подбородок. Они смотрят друг другу в глаза. Черт. Вот и все. Дальше можно кричать «снято» или переходить к самому главному.

Да, он тянется к ее губам, и она позволяет ему поцеловать себя.

Я ведь только что играл с ней эту же сцену. Черт бы ее побрал.

Затем его руки обхватывают ее, и она позволяет ему притянуть себя ближе. Ее грудь прижимается к его груди. Он чувствует, как напряглись ее соски. Ее живот прижимается к его рельефному торсу, ежедневно оттачиваемому с помощью персонального тренера. Низ ее живота, мягкая округлая часть, проверяет, встал ли его член. Она прижимается лобком к его бедру, а он нежно потирает между ее ног. Его руки ощупывают ее задницу.

Он трется о нее. Она двигается в ответ. У меня во рту пересохло, сердце сильно бьется в груди. Я должен уйти. Найти место как можно дальше. Но я не могу сделать даже один шаг назад и спрятаться в своей комнате. Я завороженно смотрю.

Он задирает ее платье. Кожа ее ног такая гладкая и светлая в лунном свете. Он целует ее шею и плечи.

Она отталкивает его. Задыхается. Ее глаза блестят, припухшие губы выглядят влажными.

Она отступает в дом. Он следует за ней. Они оставляют открытой дверь на террасу, чтобы с ними вошла ночь, обдавая прохладой лихорадочные тела. Теперь они начинают снова. Медленнее, но так же интенсивно. Совсем пьяные от секса. Я смотрю порнофильм с участием двух главных звезд Голливуда, и мне повезло, что у меня в руке нет пистолета.

Он расстегивает ее платье. Оно соскальзывает с ее плеч. Прекрасная безупречная кожа. Его губы движутся вниз по ее шее к ключице. Его руки стягивают ее платье. Она позволяет ему спустить его до талии и прикрывает грудь руками. Полуобнаженная, полузащищенная.

Теперь он опускается перед ней на колени. Спускает платье до конца. Его руки снова поднимаются вверх, лаская ее тело от лодыжек до ягодиц. Его голова подается вперед, и он начинает целовать ее живот. Она вздыхает от удовольствия. Черт возьми. Его рот пробирается ниже, к тонкой линии кружев, покрывающих ее лобок. Его язык пробирается между тканью и плотью. Ее руки лежат на его голове. Ее голова откидывается назад в предвкушении грядущих удовольствий. Ее глаза закрыты.

Потом они открываются и смотрят прямо в мои.

Бог знает, что она в них видит.

Я смотрю на нее с балкона.

– Остановись, – говорит она Джеку.

Он издает какой-то горловой звук и продолжает работать ртом.

– Остановись, – повторяет она.

Он не останавливается. Она отстраняется. Он крепко держит ее. Она проводит рукой по его лицу и отталкивает его.

– Да что с тобой такое, нахрен? – возмущается он.

– Прекрати, – отвечает она.

– Магдалена, детка, – говорит он своим самым сексуальным голосом. Он смотрит на нее. Он видит, что она смотрит не на него, а вверх. Поэтому он тоже смотрит вверх. Он видит меня.

– Это еще что за хрен?

– Мой…

– …шофер и телохранитель, – перебиваю я.

Она стоит там с торчащими сосками, голая, в одних трусиках. Его слюна подсыхает внизу ее живота.

– Прогони его, – говорит он.

– Да, Джо. Ты должен уйти.

– Нет, – говорю я. К моему большому удивлению. Это не то, что планировалось.

– Господи, уволь этого засранца, – требует Джек.

– Я не могу, – говорит Мэгги.

– Конечно, можешь, – говорит Джек.

– Джо, – говорит она. – Уходи. Я прошу тебя.

– Хотелось бы мне, да не могу.

– Слушай, тебе же велено идти. Вот и вали. Или я тебя заставлю.

Я медленно спускаюсь по лестнице. Я должен уйти. Она не моя. Она не давала мне ни разрешения, ни приглашения. Тело Мэгги было разгоряченным. Она немного вспотела. Теперь ветерок испаряет влагу. Ее кожа покрылась мурашками. Я никогда не видел в женщине столько жизни.

– Давай, чувак, – говорит Джек.

Неожиданно для самого себя я говорю «нет».

Все в Голливуде занимаются каким-нибудь видом боевых искусств. Джек занимается тайдзюцу. Этой технике обучают в «Ниндзя» – самой модной школе боевых искусств в Лос-Анджелесе, которой руководит Сакуро Дзюдзо.

Я ниже ростом, чем Джек. Старше лет на пятнадцать-двадцать. Я выгляжу крупнее. К тому же у нас обоих мозг сейчас находится в члене. Он думает, что уделает меня атакой ниндзя, которую изучал шесть месяцев. Он принимает стойку. Идет на быстрый удар. Мэгги кричит «Нет». Я блокирую. Делаю шаг вперед. Я близко. Сильно бью его прямо в солнечное сплетение.

И все кончено.

Джек лежит на земле, задыхаясь. Я поднимаю его. Закидываю на плечо, как спасатель. Он задыхается от отчаяния. Так бывает, когда получаешь сильный удар в солнечное сплетение: он просто выбивает из тебя воздух, легкие схлопываются из-за эффекта внутреннего вакуума, и ты не можешь заставить их открыться снова. Не сразу. Пока не начнешь снова дышать, ужас не проходит. Даже если это случалось с вами раньше. А я сомневаюсь, что это когда-нибудь случалось с Джеком.

– Прекрати, – говорит Мэгги. – Ему больно, Джо. Ему правда больно.

– Нет, – говорю я. Потому что это не так. И я это знаю.

Я веду его на улицу к машине. Голая Мэгги тащится рядом со мной, и я думаю, что ей нравится эта сцена. Уж мне-то она точно нравится. Теперь. Я бросаю кинозвезду рядом с его «Порше». Он уже начинает дышать. А вот его эрекция совсем прошла.

– У тебя есть ключи от машины? – спрашиваю я.

– Пошел ты. Я убью тебя. Убью. Засужу. Ты покойник, в этом городе тебе не жить… гребаные уроды… – говорит он с земли.

– Ты простудишься, – говорю я Мэгги и веду ее обратно в дом.

Глава пятнадцатая

Был вторник. Пять вечера. Мэл Тейлор подъехал к «Маленькому Сайгону». Женщины ждали его вдвоем, болтая и смеясь в их милой, женственной вьетнамской манере.

Он снова задался вопросом, почему американки не могут быть такими: экзотичными, эротичными, изобретательными, всегда привлекательными и милыми, желающими и способными доставить мужчине истинное удовольствие – короче говоря, абсолютно покорными. Большинство людей ныли о войне. И каждый раз, когда по телевизору, в кино или в новостях, показывали ветерана, он был несчастным и безумным. Мэл таким не был. С ним произошло то, что британцы называют «хорошей войной». Годы, проведенные в Сайгоне, были во многом «лучшими годами его жизни». Без сомнения. Женщины, еда, роскошная жизнь. Во Вьетнаме он был богатым. На него работали слуги: повар, уборщица, прачка. Он был влиятельным, имел обожаемую любовницу, которую он мог просто содержать, без необходимости перед ней отчитываться или быть ей верным. Что у него было в Америке? Микроволновка, пылесос, стиральная машина и жена.

Блюда из микроволновки по вкусу не имели ничего общего с вьетнамской кухней – азиатской с французским влиянием. Пылесос не кланялся и не ставил живые цветы в спальне. Стиральная машинка не складывала и не гладила белье, а жена толстела, считала моногамию естественным порядком вещей и совершенно не поклонялась ему.

Мэл приехал даже раньше. Всего на три-четыре минуты. Но определенно раньше. И у него был стояк, когда он вошел в салон. Это было необычно. Его еще не касались нежные маленькие бабочки, которые ловко уговаривают кровь спуститься вниз и напитать губчатые клетки пениса, заставляя его постепенно увеличиваться и твердеть. Он еще не искупался в теплом красивом ротике, где его длину могли измерить языком, зубами, щеками и горлом. По этим меркам он был таким большим и мощным, что даже опытная мама-сан[45] отступала.

Тейлор прослушивал запись. Снова и снова, в течение нескольких дней. Запись той ночи, когда Магдалена Лазло пришла домой с Джеком Кушингом, а Джо Броз его отдубасил. Ночь, когда микрофоны услышали, а подключенные к ним «Панасоники» записали звуки Магдалены Лазло, отзывающейся на похоть и страсть Джо Броза. Они занимались этим несколько часов. Возбужденные стоны, оргазмические крики, влажные звуки, разнообразные ласки, бесконечные похвалы частям тела друг друга, слова поощрения и удовлетворения.

Новый день – новая запись. Они отослали Мэри Маллиган и снова занялись делом. В первый день они начали жестко и быстро, а закончили чувственно и медленно, с сонными ласками. Во второй они начали медленно и нежно, но вскоре раззадорились и превратились в животных, кряхтящих и – Тейлор мог поклясться, что почувствовал это на записи, – потеющих.

Где-то в середине – Тейлор не знал, почему он запомнил это, зациклился на этом. Может быть, потому, что это было так неожиданно среди всех этих стонов и вздохов. Яркость – как у детской пластмассовой игрушки. Мультяшные цвета посреди пейзажа телесного цвета. Где-то в середине, хихикая, Мэгги сказала:

– Знаешь, Джо, что лучше всего в том, чтобы быть твоей любовницей?

– Нет. Что?

– Подбирать тебе наряды.

– Ой, ну не-е-ет.

– Начнем с твоих спортивных носков. Больше никаких белых носков, разве что для бега. Потом мы подберем тебе нижнее белье, галстуки, рубашки, брюки, туфли, и я попрошу Фредо сделать что-нибудь с твоей прической.

Этим они теперь и занимались. Тейлор это знал. Они наконец-то покинули дом, после двух дней, проведенных за закрытыми дверями, если не считать пробежки по пляжу и плескания в море. За ними следила команда из двух человек. В последний раз они рапортовали о том, что в 14:00 Мэгги отвела Джо в эксклюзивный мужской магазин на Родео-драйв.

Тейлор разделся, бросив одежду на стул в углу. Мама-сан аккуратно сложила ее. Дочка-сан уставилась на его член с почтительным благоговением. Он подошел к массажному столу. При каждом шаге его напряженный пенис подпрыгивал и покачивался из стороны в сторону, очерчивая овал, наклоненный вправо и более широкий снизу, чем сверху. Тейлор улегся на стол.

Мама-сан поспешила подать ему бренди. Он отхлебнул его, почувствовал жжение и откинул голову на подушку. Простыня под ним была чистой, хрустящей и теплой, почти как температура его тела.

– Какой вы сегодня сильный, капитан Тейлор. Очень сильный, – сказала дочь. Он учился в Корпусе подготовки офицеров запаса, пошел в армию лейтенантом, а во Вьетнаме дослужился до звания капитана.

– О да. Вы просто гигант, – сказала мать.

– Я боюсь его трогать, – сказала дочь. Это явно была фальшивая болтовня шлюхи. Но вопрос был не в фальши. Вопрос был в том, хочет ли женщина, чтобы мужчина чувствовал себя хорошо, чтобы он ощущал себя сильным и мужественным. Чувствовал уважение и власть.

– Не бойся, – сказала мать. – Ну же, я покажу тебе.

Она взяла руки дочери и положила их на твердый пенис.

К удивлению всех троих он начал эякулировать при первом же прикосновении.

Раньше на это всегда уходил целый час. И когда это происходило, семя выплескивалось мощной струей по высокой идеальной дуге, подобной дуге мочи голого младенца, лежащего на спине. Эта струя достигала по меньшей мере груди самого Тейлора, а иногда била даже выше его головы. Это была эякуляция сильного и властного человека.

Но сейчас сперма даже не брызнула. Она вытекала из кончика, капала вниз и продолжала вытекать маленькими, бессильными импульсами, пока член не опустел. Это была вялая струйка, даже не похожая на оргазм. Большие эякуляции ощущались как достижение. То были беззвучные крики экстаза. А это было ничто. Он получал больше ощущений и разрядки от обычного мочеиспускания.

Тейлор был зол. Он чувствовал себя обворованным.

– Вы облажались, – рявкнул он на женщин. – Вы облажались.

Они что-то сказали по-вьетнамски и захихикали. В данной ситуации хихиканье не показалось Тейлору хоть сколько-то очаровательным. Оно раздражало его. Они смеялись над ним. Над американцем. Он спрыгнул со стола и навис над ними.

– Черт бы вас побрал, суки, вы облажались.

Мама-сан принялась извиняться, но Тейлор сказал:

– Если ты думаешь, что я заплачу тебе за это, то ты совсем спятила.

Они начали спорить о том, платит он за время или за эякуляцию. Справедливость была на стороне обоих, и внешний арбитр, конечно, мог бы решить дело быстро и выгодно для всех: девочки, повторите, Мэл, дайте им полтинник на чай. Но их хихиканье и его угроза не заплатить всех рассердили и напугали. Каждый видел в этом конфликте что-то свое. Это уже был не спор Мэла с девочками, а клиента со шлюхой, мужчины с женщиной, белого с азиатом, Америки с Вьетнамом.

Конфликт скоро перерос в крики и грозил так же быстро превратиться в драку. Но тут в комнату вошел стройный молодой вьетнамец. У него был большой шрам на лице и пара нунчаков в руках. Гангстер, сутенер, вышибала, муж или брат – Тейлор не знал. Дело было не в этом. Нужно было расплатиться и свободно уйти.

Обычно Тейлор платил своей картой Visa, и платеж отображался в ежемесячном отчете как вполне респектабельный счет в ресторане. В его доме счета оплачивал мужчина, и у жены не было причин спрашивать его, почему он каждую неделю тратит 200 долларов в одном и том же вьетнамском ресторане. Но Мэл заготовил ответ на случай, если она спросит. Он сказал бы ей, что раз в неделю они с парой старых армейских приятелей встречаются, чтобы предаться воспоминаниям, все скидываются наличными, а Мэл кладет их на свою карточку. Затем он собирался объяснить, что таким образом накопил на тридцатидневное путешествие, достанет калькулятор и ошеломит Сильвию потрясающими расчетами.

Тейлор не собирался стоять там с собственной спермой, остывающей и высыхающей у него на лобке, пока какой-то вьетнамский бандит со шрамами прогонят его карточку через терминал для кредитных карт и телефонный автомат для регистрации электронного подтверждения и записи транзакции. Он также совершенно не собирался платить всю сумму. Поэтому он гневно подошел к своей одежде и вытащил наличные. Он смял пачку двадцаток, бросил их на землю и направился к двери. Женщина помоложе подхватила их быстрее змеи, расправила и пересчитала. Мальчишка-бандит закрыл дверь. Там было всего восемьдесят баксов. Они хором зашумели на него. Тейлор вытащил еще немного денег. Мама-сан выхватила их у него из рук, прежде чем он успел смять их и бросить вниз. Там были еще четыре двадцатки – все, что у него было, кроме пяти купюр по доллару и горстки монет. Видимо, этого было достаточно, потому что они отошли в сторону и отпустили его.

Глава шестнадцатая

Президенту было проще отдать записку. Если бы Кравиц делал записи, то ему пришлось бы беспокоиться о двух документах. Возможно, он мог бы все запомнить, но память – обманщица и предательница. Кроме того, самолет Air Force One был готов к вылету.

Честно говоря, Джордж Буш был рад избавиться от записки. Она была похожа на чертика у него в кармане: сказочное существо с огромным потенциалом злодеяний, которое постоянно напоминало президенту о себе, требуя выпустить его на свободу. Все, теперь оно было на свободе и стало проблемой кого-то другого. Кравиц мог либо приручить его и сделать полезным, либо Буш мог просто забыть о его существовании. Это был всего лишь клочок бумаги. Никто не смог бы доказать, что Буш когда-либо видел эту записку. Или, если уж на то пошло, что ее действительно написал Ли Этуотер.

Кравиц знал, что ему выпала самая большая возможность в его жизни.

Он выкроил целый день. Никаких встреч. Никаких звонков. Никаких конференций. Никаких писем. Никаких контрактов. Никаких адвокатов. Никакого чтения. Ничего. Никто не должен ему мешать.

Чтобы передать важность этого жеста, возможно, стоит сказать, что он не планировал выкраивать целый день на то, чтобы умереть. А если бы он был женщиной, он бы не стал выделять целый день на роды.

Он начал день с того, что на рассвете отправился в додзё. Там он занимался кэндо – вначале на коллективном занятии, а затем наедине с сенсеем, Сакуро Дзюдзо, чтобы успокоить тело и очистить разум.

Такая физическая концентрация и усилия вызывали боль. Кравиц любил боль. Он забыл обо всем, кроме боли, прошел через боль и преодолел ее и только тогда вернулся в свой кабинет, достал из сейфа записку – впервые с той ночи, когда ее получил, – прочитал и задумался о том, что должен сделать.

Он знал, что вопрос еще далеко не решен. Ему нужно было вернуться к президенту и сказать: «Это можно осуществить так-то и так-то». Кравиц нисколько не боялся проводить презентации. Чем отличалась эта встреча? Тем, что в большинстве случаев, если «Коламбия» не покупала фильм, он относил его в МКА, а если он не нравился и им, он шел в «Парамаунт», «MГM» или «Дисней». А вот на этот раз он мог пойти только в одно место.

Хотя, может быть, были и другие места. Он положил эту мысль в коробку, плотно закрыл крышку, запер ее и убрал обратно в шкаф, который, по его представлениям, находился в верхнем левом заднем квадранте его мозга.

Он размышлял, набрасывал идеи на бумажках – которые уничтожал перед выходом из офиса, – думал о природе войны. Он был последователем Сунь-Цзы, как Этуотер и Сакуро Дзюдзо. Фраза, пришедшая ему на ум, звучала так: «Война – это не что иное, как ложь»[46], и это заставило его усмехнуться про себя.

Ему казалось, что он должен действовать в четырех сферах, которые пересекались и были взаимосвязаны: Выбрать режиссера, сохранить секретность, поработать со СМИ, разобраться с деньгами.

Выбор режиссера был самым простым. Желательно, чтобы это был режиссер-сценарист – минус один человек, которого нужно посвящать в курс дела. Режиссер должен был разработать видение, сценарий, сначала в виде синопсиса[47], с которым Кравиц обратится к президенту.

Он должен был разработать план по сохранению тайны. В обычных обстоятельствах для важных дел Кравиц собирал команду. Они обменивались мнениями. Критиковали идеи друг друга. Проводили мозговой штурм. Изучали потенциальные последствия. Но Кравиц считал, что секретность настолько важна для этого дела, что первым правилом всего предприятия сделал фразу: «Никто не должен знать больше, чем абсолютно необходимо».

Как только хоть один человек узнает, нужно будет принять меры безопасности. За этим человеком должны следить и наблюдать. А еще за его соратниками, друзьями, любовниками и членами семьи. Чем больше людей узнает, тем больше наблюдателей потребуется. Кравиц и раньше шпионил за людьми, включая, конечно, и своих сотрудников. Все крупные и даже мелкие агентства были созданы агентами, которые стали независимыми и забрали с собой клиентов – то есть встали на путь воровства. Кравиц, и сам основавший RepCo именно таким образом, был твердо уверен, что с ним этого никогда не случится. Всякий раз, когда у одного из его агентов появлялись какие-то идеи, его звонки и передвижения начинали отслеживать. Если наблюдение выявляло, что агент вынашивает предательские мысли, принимались меры. Иногда меры были позитивными: повышение зарплаты, новая машина, премия, демонстрация преданности. Иногда агрессивными: внезапное увольнение с внушением всем возможным клиентам, что потенциальный предатель был уволен за нечестность, плюс уведомление о том, что если они уйдут к нему, то никогда, никогда не будут участвовать в проекте, на который RepCo имеет влияние. Кравиц очень четко понимал, что слежка и безопасность дорогого стоят.

У Кравица было правило – никогда не вкладывать деньги в кино. Это была важная часть корпоративной культуры в RepCo: если агент хочет сказать: «Я настолько верю в это, что собираюсь сам это разработать» – ему лучше соврать. Как только речь заходит о его собственных деньгах – приходят они или уходят – в разум проникают страх и жадность, сомнения и заблуждения, а объективность и баланс теряются.

И все же, возможно, пришло время перемен. Это может быть необходимо для следующего шага. Воин должен сохранять спокойствие, но насколько глубокой может быть ясность на трибунах? Как трудно добиться своего, если собрать свои десять процентов, выиграть, проиграть или сыграть вничью? Как вообще узнать, являешься ли ты воином – этой высшей формой мужества – если не пройти испытание на арене?

Однако, поразмыслив, он решил, что истинным испытанием себя как творческой личности – доказательством того, что он лучше других людей, – будет сделать все это на чужие деньги[48].

Ему нужно было… Много денег. Миллион здесь, пара миллионов там. Господи, он и представить не мог себе ситуации, в которых ему потребуются миллиарды. Это будет самая дорогая кинокартина в истории. Если ее снимут. Будут потрачены сотни миллиардов. Сможет ли федеральное правительство справиться с этим? Скорее всего, нет, подумал он, ведь они не умеют обращаться с деньгами. Нужно выяснить, как им сделать свою часть работы. Никогда не доверяйте клиенту, если он хоть что-то смыслит. «Глубокая глотка» говорил: «Следуйте за деньгами»[49].

Кравиц был твердо уверен, что проект не станет еще одним «Уотергейтом». Никто не сможет отследить денежные потоки. Политики усвоили ошибку. Они доказали это в операции «Иран – контрас», которая продемонстрировала, что немного запутывания и много отрицания – это очень хорошо. Люди до сих пор спрашивали: «Что знал президент и когда он это узнал?» Ответ был очевиден и неопровержим: он знал столько, сколько хотел и когда хотел. Вероятно, ему становилось известно все и сразу, как только он просыпался ото сна. Буш, который тогда был вице-президентом, и вовсе не дремал, так что он, вероятно, узнал об этом еще раньше.

Им все сошло с рук, но они не вышли сухими из воды. В итоге Кравиц убедил себя в том, что он сам может найти лучшие способы тайно вывести миллиарды из федерального бюджета и сделать так, чтобы СМИ никогда об этом не узнали.

Кравиц интуитивно чувствовал, что работа со СМИ не станет большой проблемой.

Но он также знал, что именно этого больше всего будут бояться президент и его люди. Очевидно, у них многое случалось. СМИ были под каблуком у киноиндустрии. Никто не боялся телевидения или прессы. Если репортер не следил за своими манерами, ему запрещали вход в определенные круги. А если он переходил границы, его увольняли[50]. Однако политики воспринимали прессу как хищников: шакалов и росомах, которые, если охотились стаей, могли завалить лося, оленя и даже слона.

Если разобраться, почему представители индустрии воспринимают СМИ настолько иначе, чем политики, он смог бы разработать план по работе со СМИ. Что, если взять голливудского пресс-агента и отправить его в Вашингтон? Сделать как в сериале «Северная сторона» или в фильмах «Голливудский доктор» и «Трудный путь»[51] – забросить рыбку в незнакомую воду.

А почему бы и нет? Разрабатывать это как кинокартину. В Голливуде водились самые острые умы, потому что именно там было больше всего денег. На следующий день у Кравица был запланирован обед с Майком Медавоем, председателем совета директоров «Три-Стар». Может, упомянуть, что это будет хороший фильм для… Вэла Килмера? Нет. Майкла Джея Фокса? Да. Конечно, Медавой захочет снять Майкла Фокса. Они будут жонглировать именами сценаристов, и к тому времени, когда со стола уберут салат, сюжет, закапанный ореховым маслом и орегонским ежевичным уксусом, уже будет в разработке[52]. На деньги «Три-Стар».

Так и надо было сделать.

То же самое можно проделать с голливудским пресс-агентом, который отправляется во Вьетнам. Для Оливера Стоуна? Нет. Стоун не собирался делать еще одну картину о Вьетнаме, это даже звучало бы неправильно. Для Вэла Килмера – как драму, а не комедию, поставить ее в «Коламбии», пообещать им молодую сексуальную красотку на главную женскую роль. С кем Питерс еще не спал. К работе над обоими сценариями нужно было привлечь интеллектуалов. Нудных типов, с которыми всегда были связаны проблемы, серьезные идеи и настоящее мясо с сахарной корочкой.

Кравиц был в ударе.

Шестеренки вращались. Появилось и решение проблемы денег – его звали Эд Пандар. Пандар был увлеченным и блестящим исследователем, который писал ужасные сценарии.

Когда у Кравица было время, что случалось редко, он любил читать сценарии Пандара. Они всегда были о вещах, о которых никто никогда не думал, и они всегда являлись полностью, абсолютно и однозначно правдивыми. Именно это делало их такими ужасными. Они тонули в пучине реальности. Ни одна история не могла выкарабкаться из густого, мутного болота фактов. Ни один диалог не мог преодолеть необходимость дословного пересказа.

Кравиц решил найти клиента, который нанял бы Пандара для разработки сценария, основанного на выманивании у федералов – назовите свою цену – 10 000 000 000 долларов. Под видом разработки самого лучшего криминального фильма Пандар должен был исследовать метод, несколько методов, с помощью которых миллиарды долларов можно переместить из казначейства США в частные руки. Поскольку Пандар был клинически безумен, но навязчиво дотошен, афера была бы осуществима в реальном мире.

Пандар никогда не узнал бы, над каким сценарием он на самом деле работал. Никто из этих людей не должен был знать – даже подозревать об этом. Кравиц любил себя за свою гениальность. Он был очень счастлив.

Это вернуло его к вопросу о выборе режиссера. Возможно ли, чтобы режиссер не знал?

Он знал режиссеров. Всех. Их сильные и слабые стороны, их достоинства и пороки, их стиль и их размах. Среди многих других он рассматривал кандидатуры Люмета, Демме, Копполы, Спилберга, Лукаса, Стоуна, Поллака, Пакулы, Скотта (Ридли), Скотта (Тони), Лина (Дэвид, умер), Майкла Манна, Стивена Фрирза, Роберта Редфорда. Ему нужен был чуткий гений, который умел строго следовать маркетинговому чутью. Он должен был быть новатором, способным работать с гигантским количеством статистов и оборудования, очень организованным, но готовым к импровизации. Но в конечном итоге выбор должен был зависеть не столько от таланта, сколько от темперамента и характера.

По сути, режиссеру предстояло создать самый большой фильм, который когда-либо видел мир, не имея возможности записать его себе в заслуги. Вещи будут уничтожены, люди погибнут ради этого фильма. Требовался аморальный, самодовольный мегаломаньяк.

Как только Кравиц так выразился, выбор стал очевиден. Джон Линкольн Бигл. Высокий и длинный, как шпала, киношник, который когда-то, будучи студентом, подрабатывал летом в Диснейленде в костюме Гуфи.

Следующим, кто увидел записку, стал Джон Линкольн Бигл.

Глава семнадцатая

Офисы «Юниверсал Секьюрити» в Лос-Анджелесе расположены в 46-этажной стеклянной башне в центральном деловом районе – той небольшой части Лос-Анджелеса, которая действительно выглядит урбанистически. Большинство помещений, арендованных компанией, находятся на четвертом, пятом и шестом этажах. Джо Броз, например, занимал место на пятом этаже рядом с конференц-залом № 2 и учебным центром. Главная приемная находится на четвертом, обеденный зал – на шестом.

А вот кабинеты руководителей находятся на 44-м, окна выходят на запад. Это достаточно высоко, чтобы часто находиться над смогом и лицезреть океан. После наступления темноты открывается вид на огни – тот геометрический узор, являющийся визитной карточкой фильмов, действие которых происходит в Лос-Анджелесе, так же как верхушка панорамы Манхэттена является визитной карточкой фильмов о Нью-Йорке. Единственные извилистые линии – это автострады и побережье. Внутри здания, по направлению к центру, есть комната без окон, которая называется «Куб».

Эта комната, расположенная внутри другой комнаты, построена по тем же спецификациям, которые используются для строительства защищенных от прослушки помещений в посольствах США. Несмотря на свое название, на самом деле комната прямоугольная. Помещение полностью звукоизолировано. Промежуток между двумя комнатами достаточно велик, чтобы можно было визуально осмотреть все восемь сторон, особенно верх и низ. Эти области, называемые в совокупности «зазором», находятся под видеонаблюдением. Стены «Куба» также содержат внутреннюю проводку, которая транслирует различные сигналы помех и генерирует белый шум в «зазоре». При попытке пронести в «Куб» записывающее или транслирующее оборудование будет подан сигнал тревоги.

Внутри комнаты находится аппарат BZX-7000. Он создает постоянно меняющийся случайный рисунок электронных и звуковых сигналов, которые препятствуют любой попытке записи. В качестве дополнительной меры безопасности любая запись будет размагничена мощным магнитным полем, окружающим входную дверь. Это единственное устройство, которое можно включать и выключать по запросу, поскольку одна из вещей, для которых люди часто используют «Куб», – это прослушивание записей. По этой же причине внутри установлено разнообразное оборудование, предназначенное только для проигрывания записей.

Некоторые из технологий относятся к категории секретных и не могут быть вывезены из страны без специальной лицензии. Но существование комнаты и принцип ее работы не являются секретом. Скорее, «Юниверсал Секьюрити» рекламирует ее как идеальное место для уединения. Она сдается в аренду за 2 000 долларов в час. Это может показаться высокой ценой для маленькой, жаркой и клаустрофобной по своей сути комнаты. Но все клиенты, воспользовавшись ею, неизбежно рассказывают о том, какой это был ценный опыт, и часто возвращаются, чтобы воспользоваться ею снова. «Роллс-Ройсы» и частные самолеты, и даже секс за большие деньги, могут лишь заставить людей почувствовать себя богатыми. «Куб» заставляет людей почувствовать нечто более особенное и редкое – ощутить свою важность.

Дверь в «Куб» находится в 90 сантиметрах от пола. Пользователей «Куба» сопровождает в «зазор» охранник, который несет стремянку. После того как клиент вошел в «зазор» и закрыл дверь, охранник убирает лестницу, забирает ее с собой и возвращается на свой пост во внешнюю комнату.

Была суббота. Двое мужчин, сидевших в «Кубе», были одеты просто, но очень дорого. Дэвид Кравиц купил эти вещи в магазине «Доун Ист» в Лос-Анджелесе, где продавалась одежда, которая заставляла людей выглядеть так, будто они жители Новой Англии. Причем одни из тех, у кого денег настолько много, что им не нужно об этом напоминать, и, что еще важнее, последний человек в их семье, который действительно зарабатывал деньги, умер по крайней мере три поколения назад. Джон Линкольн Бигл был кинорежиссером. Он одевался гораздо более богемно: джинсы, рубашка в юго-западном стиле, ремень навахо с бирюзовой пряжкой и дезерты – все это стоило около 2500 долларов. Но в эту сумму входили 800 долларов за ботинки, которые были сшиты вручную по индивидуальному заказу, что никак нельзя было назвать блажью, поскольку у Бигла чувствительные ноги, а готовая обувь, какой бы дорогой и тщательно подогнанной она ни была, всегда причиняла ему боль. И пряжка для ремня стоила 960 долларов.

Записка Ли Этуотера лежала во внутреннем кармане пиджака «Уиттер и Уинтроп» за 1800 долларов у Дэвида Кравица. Он пытался придумать, как утаить ее существование.

Дверь «Куба» закрылась.

– Ух ты, тяжелая, – сказал Джон Линкольн Бигл. – Мне нравится. Я бы с удовольствием использовал такую в качестве декорации. Но что, черт возьми, ты хочешь мне сказать, что требует такой секретности. Вы что, поглощаете «Коламбию»? Или «Сони»?

Дэвид Кравиц полез в карман. Он достал записку Ли Этуотера и развернул ее, разгладив на столе.

С того момента, как они покинут эту комнату, за Биглом будут следить оперативники «Юниверсал Секьюрити». Его дом и офис поставят на прослушку. За его друзьями и семьей установят наблюдение.

Кравиц подтолкнул записку Биглу.

Там было написано:

ОТ КОГО: Л. Э.

КОМУ: Дж. Б. III / ТДВГ

Война всегда была приемлемым политическим вариантом, во всех обществах, во все времена. Мы, выросшие на юге, знаем толк в почитании наших воинов и героев войны. Даже тех, кто проиграл! Если только они сражались доблестно и галантно. Мы с вами выросли на легендах о Ли, Джексоне и Борегаре. Моим первым президентом был Эйзенхауэр, генерал Эйзенхауэр. Кеннеди был героем войны. Джордж Буш был героем войны. Джордж Вашингтон был генералом Вашингтоном. Эндрю Джексон был генералом Джексоном. Два великих имени в истории Великобритании – Нельсон и Веллингтон. Герои Франции – Карл Великий, Наполеон и де Голль.

После Вьетнама, в тени ядерного оружия, война перестала быть политическим вариантом. Считалось, и, возможно, на самом деле было, политическим самоубийством продолжать военные действия.

Потом Мэгги Тэтчер указала нам путь.

Важно помнить, что политическая карьера Тэтчер, казалось, была практически завершена. Она занимала последнюю строчку в опросах общественного мнения. Большинство прогнозистов считали, что она и Консервативная партия не смогут выиграть перевыборы.

Затем была Фолклендская война. Мэгги сплотила свою страну. Она победила. Для нее война была не обузой, а политическим спасением. Тэтчер стала героем своей нации. Она выиграла перевыборы и дольше всех занимала пост премьер-министра Великобритании в современной истории.

Очевидно, не я один обратил внимание на это событие и его результаты. Оно изменило наши взгляды. Особенно взгляды господина Рейгана. У него была авантюра в Ливии; довольно неуверенная интрига в Ливане, быстро и правильно прерванная; вторжение в Гренаду.

Эти военные дела не причинили никакого вреда внутренней политике.

Это абсолютно точно доказывает, что американский президент может вступить в войну и продолжать политическую жизнь. Это вариант. Но стоит ли его использовать?

У нас пока и близко не получилось повторить успех Железной Леди с ее «маленькой победоносной войной». Хотя Ливия, Ливан, Гренада и Панама не причинили вреда, они принесли очень мало пользы.

Почему?

Потому что мы не до конца осознали тот факт, что современная война – это медийное событие. Существует признание медийного элемента в войне, особенно в американских вооруженных силах после Вьетнамской войны. Стало в порядке вещей говорить, что мы проиграли во Вьетнаме из-за СМИ. Если проигнорировать возможность того, что это убеждение является столь повсеместным именно потому, что оно также выполняет функцию полного снятия ответственности с людей, которые логичнее всего отвечали бы за поражение, то подтекст очевиден, ясен и логичен: новый порядок ведения боевых действий гласит, что мы должны побеждать на телевидении (и в других СМИ) так же, как и на поле боя. Теперь это новая вера военных.

«Вы знаете, вы никогда не побеждали нас на поле боя», – сказал американский полковник.

Северовьетнамский полковник на мгновение задумался над этим замечанием. «Возможно, это и так, – ответил он, – но это и не имеет значения».

О СТРАТЕГИИ: критический анализ войны во Вьетнаме, полковник Х. Г. Саммерс

Вьетнамцы проиграли все сражения. По мнению наших военных, американцы и ВСРВ даже выиграли Тетское наступление. Тем не менее эта битва, без сомнения, является битвой, в которой коммунисты выиграли войну.

Военные поняли лишь половину этой идеи. Однако вся концепция прямо у нас перед глазами: не обязательно вести военные действия на поле боя так же хорошо, как и в СМИ, нужно выиграть только в СМИ. Можно проиграть на поле боя, но одержать победу за счет телевидения. Война не является отчасти медийным событием. Она становится полностью медийным событием.

Если президент собирается пойти по пути Тэтчер, чтобы установить или восстановить популярность, – выиграть перевыборы путем вступления в войну – он должен осознать, что это должно анонсироваться в средствах массовой информации как событие. И она, и г-н Рейган использовали войну. Они поступали разумно, оставив логистику и боевые действия профессиональным вооруженным силам. Эти вооруженные силы делали то, что они делали, с определенным успехом. То есть они прибыли туда в хорошей форме, выполнили свои обязанности с минимальным смущением, выиграли бой, потеряли мало людей и держали мешки с телами подальше от камер. Ливан, конечно, исключение.

Но они не оставили медиавойну профессионалам. (Это особенно удивительно в случае г-на Рейгана, который должен был полагаться на интуицию. Можно упрекнуть его за интеллект и привычки в работе, но за интуицию – никогда!)

Что такое война? Для вас? Для меня? Для американского народа?

Война – это Джон Уэйн. Это Рэндольф Скотт и «Победа на море». Это Рэмбо, «Звездные войны», «Апокалипсис сегодня», это мешки для трупов на КБС[53]. Это «Бой», «Крысиный патруль», «Паттон». Лицо войны – это не реальность. Это телевидение и кино. Даже для людей, побывавших на войне. Какими бы ни были их настоящие воспоминания, люди помнят лишь то, что увидели впоследствии по телевизору. Даже если они лишились иллюзий во Вьетнаме, эти иллюзии изначально пришли из кино. Как доказал господин Рейган, люди предпочитают хорошую, связную историю неуловимой и сложной истине.

Война должна вестись профессионалами.

Если победа или поражение будут достигнуты на телевидении, то профессионалы – это не генералы. И даже не политики. Войной должен руководить кино– или телережиссер. На первый взгляд это может показаться бредовой идеей. Но это не так. Я совершенно серьезно.

Генералы и политики – даже понимающий в медиа господин Рейган – продемонстрировали, что они могут добиться победы на поле боя, не выиграв там, где это имеет значение: в сердцах, умах и голосах американского народа. Повторять сценарий, который, как мы знаем, потерпел неудачу, – вот бредовая идея.

Кому тогда вести эту войну?

Дэвиду Кравицу, главе корпорации RepCo. На сегодняшний день это самое влиятельное агентство в Голливуде. Если кто-то и может понять, как красиво упаковать войну и кто должен ее режиссировать, то это он. Если у кого и есть понимание дела и идеи, как ее провернуть, так это у него. Помните, что именно агент Рейгана Лью Вассерман и его корпорация MКA поддерживали и направляли, даже частично построили, карьеру этого президента. Кравиц и RepCo – это Вассерман и MКA девяностых.

Когда кажется, что все потеряно и других вариантов нет, начинайте войну. Это классический ответ на неразрешимые внутренние проблемы. Это обратная сторона кризиса, который полностью уничтожил Картера – еще одно событие в СМИ. Не оставляйте все на волю случая. Найдите кого-то, кто обладает интуицией, стилем, артистизмом, чтобы создать войну, которую Америка сможет полюбить, – на телевидении.

– Вау. Круто, – сказал Джон Линкольн Бигл. Он умел писать отличные диалоги, но не умел произносить их вслух.

Глава восемнадцатая

У Бигла были билеты на бейсбольный матч.

Он не хотел идти туда. На то было две причины. Первая заключалась в том, что он еще не приблизился к решению проблемы, а именно так Бигл воспринимал фильмы – как проблемы. Странно, когда он впервые получал проект, его охватывало радостное предвкушение. Счастливая часть мгновенно исчезала. Дальше он пытался понять, как можно обработать сырье: придать ему форму, выбросить, сохранить – что угодно, чтобы создать успешный фильм.

За исключением своего самого первого студенческого фильма, который, казалось, выплеснулся из него, он всегда проходил через фазу интенсивных исследований. Он всегда знал, что это обязательная часть картины – именно здесь делается вся настоящая работа. Иногда он подозревал, что это способ оттянуть время, отложить, избежать того момента, когда пути назад не будет: камера включена и заряжена, актеры готовы играть, и сто странных людей смотрят на него, ожидая, когда он скомандует «Мотор». А еще сто – или так казалось – заглядывают ему через плечо, беспокоясь о том, как будут потрачены их миллионы. И в этот момент он обязан знать, что должно делать каждое чертово тело, какое действие оно закончит и когда, будет ли это правильно выглядеть, правильно звучать, правильно снято и правильно продано.

Он думал о своем разуме как о машине для изготовления колбасы. Большая открытая воронка в верхней части. Закидываешь все ингредиенты внутрь. Поворачиваешь ручку. Происходит процесс перемолки. На выходе получается колбаса. Воображение, конечно, подкидывало другую картинку. Гигантский рот, слюнявый, обгладывающий, пожирающий, проглатывающий массу продуктов, которые затем спускаются по пищеводу к мерзкому и колыхающемуся животу, и, поскольку он ошибся, на выходе получается только дерьмо, мерзкое и вонючее – облепленное мухами дерьмо в форме сосиски.

Однажды это случится с ним.

Это пугало его – как он осмеливался каламбурить, но не на людях, – до усрачки. Он любил свой страх, обожал панику, надеялся, что она освободит его от дерьма, оставив чистым и приятно пахнущим колбасником. Но он знал, что это не так. Провал всегда случается. У Спилберга это «1941». У Копполы – «Радуга Финиана». Джон Хьюстон снял «Победу». Джон Форд снял «Корею».

Он каждый раз ощущал это – уверенность в том, что он терпит неудачу. Каждый раз. Ему было интересно, изменится ли предчувствие в тот момент, когда он действительно потерпит неудачу.

Как он понял, первый принцип всего изобразительного искусства – это плагиат. Первый принцип всего коммерческого искусства – воровство. Ни один художник, ремесленник или вор не работает в вакууме. Каждый художник – это джазовый музыкант, исполняющий новые риффы на старые мелодии, потому что старые мелодии – это иконы, отсылки, культурное понимание, это язык людей его мира. С того момента, как Бигл прочитал ту записку, он начал поглощать военные фильмы: документальные, художественные, иностранные, короткометражные, учебные и рекрутинговые, мультфильмы, необработанные кадры, новостные видео.

Ему казалось, что он еще не готов. Если бы ему пришлось повернуть ручку сейчас, он знал, что все, что выйдет с другого конца, – это провальное дерьмо, и ему было страшно. Он должен был продолжать запихивать в себя все подряд, пока каким-то образом некий каталитический ингредиент, возможно, фермент, наконец не попадет в тушащуюся массу внутри него и не запустит процесс, который заставит картину выйти наружу в виде чего-то, что не воняет. Или, может быть, до тех пор, пока он не набил себя до отказа и внутреннее давление не заставило творческий орган, каким бы он ни был, наконец-то функционировать и создавать что-то, имеющее форму, очертания, цвет, свет, смысл.

Поэтому на самом деле он предпочитал находиться в своей студии, просматривая изображения на десяти экранах повышенной четкости. Экраны были подключены к тридцати возможным источникам и соединены с виртуальным суперкомпьютером, способным управлять всем этим, преобразуя каждое проходящее через него изображение в цифровую форму и сохраняя его в памяти.

Другой причиной было полное безразличие Бигла к бейсболу. Он понимал, что бейсбол занял свое место в канонах американской мифологии, как басня или притча, и он даже включал бейсбольные шутки в несколько своих фильмов, но вялый темп игры и аритмичная структура того немногого, что в ней происходило, оставляли его в недоумении.

С ним были его жена Жаклин Конрой[54] и их сын, один год и восемь месяцев, Дилан Кеннеди[55] Бигл. Это была идея Жаклин. Она считала, что Бигл пренебрегал своей семьей – это правда – и что они должны проводить время вместе, чтобы Дилан не забывал своего отца.

Бигл позвонил Кравицу, который достал для них места в ложе «Диснея». Повар Джона и Джеки приготовил им «американскую трапезу»: сэндвичи с нарезанной индейкой, козьим сыром, кусочками вяленых помидоров и домашним майонезом на белом хлебе из кислого теста; закуски из жареных свиных шкурок и вяленой говядины, картофельный салат с кусочками жареного чеснока; газированная вода из Айдахо и четыре бутылки колы, разлитой в Сент-Луисе[56].

Дилан тоже не любил бейсбол. Дело не в том, что он испытывал ярое отвращение к игре по какой-то определенной причине. Идея о том, что существуют люди, которые живут не для того, чтобы играть с ним, а для того, чтобы играть для него, казалась ему непонятной абстракцией. А что еще хуже, в процессе просмотра нужно было сидеть неподвижно, находясь в состоянии бодрствования.

Бигл надеялся, что Фернандо Валенсуэла будет подавать, потому что он хотя бы знал это имя. Но Валенсуэла выбыл из игры, или постарел, или, может быть, получил травму: одну из тех, из-за которых игроки в мяч исчезают. «Доджерс» играли с «Цинциннати». Бигл был рад, что «Цинциннати» еще существуют.

Он усадил Дилана рядом с собой. Бигл знал, что его жена наблюдает за тем, как он обращается с сыном, чтобы потом сказать ему, как правильно обращаться с сыном. Он действительно не понимал, было ли дело в сложных материнских инстинктах, с которыми ей приходилось жить, или Жаклин всегда была категоричной сукой, вне зависимости от того, кто она – мать или девственница. Он начал объяснять сыну суть игры. Дилан сказал что-то, что его отец расслышал как «слабак», протянул руку и вытащил ручку из кармана отца. Это была платиновая авторучка с монограммой, та самая, которую рекламируют как декадентскую и слишком дорогую. Это был подарок от какого-то руководителя студии. Бигл не мог вспомнить имя, поэтому не знал, уволили ли его уже. Он только помнил, что этот парень был из тех, кто проверяет судьбу своих подарков. Ужасная привычка и очень обременительная для получателя. Он попытался вернуть ручку.

Биглу достался колпачок. Дилану – остальная часть.

У Дилана было очень мужское представление о предметах. Похоже, это генетическая обусловленность. Дилан не нуждался в объяснении, для чего нужен молоток или что многие, многие предметы можно использовать для забивания. Когда он впервые взял в руки палку, он представил меч. А когда немного подрос, то взял в руки палку побольше и представил копье. Он очень мило ходил по двору, держа палку высоко над головой и бросая ее в разные стороны. Он сражался на мечах с кустами. Отбиваясь от них прутиком. Кусты часто побеждали, ловя палку и заставляя своего юного противника терять равновесие. Но он всегда поднимался, вытаскивал свою палку из куста и снова шел в атаку, такой же доблестный и прекрасный, как Эррол Флинн. Папа Бигл гордился им.

Поэтому он не должен был удивляться или принимать близко к сердцу то, что сын махнул в его сторону ручкой. Еще и достал из его кармана. Мало того что перо чуть не пробило ему кожу, а Бигл был чувствителен к физическому нападению даже от самых маленьких, – ручка разбрызгала чернила по его рубашке. Она была сшита из дорогой таинственной ткани, окрашена в мягкие, но яркие оттенки юго-западной пустыни, которые он полюбил в последнее время. Дело было не в деньгах. Что значили 480 долларов для Джона Линкольна Бигла? Так в чем тогда дело? В красоте вещи? В том, чтобы ходить весь день с чернильными кляксами, потеряв стильный вид? В нежелании ходить по магазинам в поисках новой рубашки? Дело было в том, что «дети должны учиться».

Очевидно, что нужно было отшлепать ребенка. Не со зла, а так, как папа-медведь время от времени дает медвежонку подзатыльник, чтобы напомнить ему, кто тут папа-медведь, а кто медвежонок.

Это был фрагмент из мультфильма, над которым Бигл работал вскоре после рождения Дилана, – адаптация «Златовласки», рассказанная с точки зрения медведя. Джон Линкольн был уверен, что рождение ребенка поднимет его талант на новый уровень, который позволит ему сделать для детей Америки то, что сделал сам Уолт Дисней; разумеется, не забывая при этом о кино для взрослых. Он и Белинда Фейт, аниматор, с которой он работал, сделали раскадровку нескольких эпизодов. В одной из них медвежонок досадил медведю-папе, когда тот ел кашу, и папа ударил его так, что тот пролетел через всю комнату. Медвежонок прокатился по кухне, вскарабкался по стене и вылетел в окно. Это было очень забавно, и медвежонок совсем не возражал[57].

Вокруг было много людей. Современная педагогика, как он знал, не одобряет рукоприкладство на публике. Даже если так поступали в мультфильмах. Кроме того, его жена наблюдала за происходящим. Она бы с удовольствием его отлупила. И наконец, по правде говоря, Бигл не бил своего сына, потому что понимал той частью своего сознания, которая прочно укоренилась в реальности, что его сын не мультяшный герой и что бить детей нехо– рошо.

На самом деле у него был только один способ выпустить рефлекторный гнев и раздражение, которые он чувствовал. Он обратился к своей жене:

– Господи, Джеки! Не могла бы ты, черт возьми, подержать его хоть минуту?

– Скорее, не мог бы ты подержать его хоть минуту, – сказала Джеки. Ее голос был чрезвычайно спокойным и еще более раздражающим своей безмятежностью. – У тебя реальная проблема, если ты не можешь находиться со своим ребенком больше двух минут без посторонней помощи.

Дилан все еще атаковал, его ручка была как крошечная сабля. Бигл испепелил бы свою жену обжигающим ненавистью взглядом, но он был вынужден следить за сыном, который в данный момент мог считаться вооруженным и опасным. Джон Линкольн схватился за ручку. Дилан оказался быстрее и успел испачкать летние кремовые брюки отца черными кляксами и брызгами.

– Черт возьми, Джеки, эти чернила отстирываются?

– Откуда мне знать. Это твоя ручка.

Тот факт, что она была абсолютно и неопровержимо права, привел его к мысли, что он разведется с ней, как только у него появится свободная неделя. Он уже разводился раньше и знал, что за один день этого не сделать. Не то чтобы у него был хотя бы день. На кону стоял самый большой проект в его жизни. На него давили. И ему сейчас не нужно было подобное дерьмо.

Он схватил ручку. В этот момент на его ладони и на манжете появились брызги. Теперь он не мог найти колпачок. Он уронил его. Джеки улыбалась. Мило. Конечно, ей было приятно. Она была счастлива видеть его в состоянии некомпетентности и разочарования. Это что-то доказывало. Он не знал, что именно. Но ему это не нравилось.

– Где колпачок, где колпачок ручки?

– Конечно же, я не знаю, – сказала Джеки. Даже спокойнее, чем до этого. – Почему бы тебе не поискать его.

– Ты победила, – сказал он ей. – У тебя был шанс выиграть. Молодец.

В Бигле было что-то от рассеянного профессора. Большую часть своей жизни он жил внутри фильмов в своей голове – не в невротическом или психотическом смысле, а в озабоченности творческого человека. Он часто не знал, где что лежит, если, конечно, не использовал это для съемок фильма. Тогда он мог следить за тысячами предметов. В обычной жизни, однако, чем более обыденным был предмет, тем несерьезнее он его воспринимал. На начальных этапах романа с ним женщины часто чувствовали себя как с персонажем какого-нибудь старого фильма или романа, возможно, английского, а его идиосинкразия[58] придавала ему некий затхлый и в то же время античный шарм. В конце концов это сводило их с ума. Чтобы попасть на стадион, он спросил у жены, не знает ли она, где ключи от машины, потом не мог найти билеты, адрес, любимые туфли (она сказала: «Учись одеваться сам, дорогой»), корзинку с обедом и несколько служебных записок, которые он надеялся прочитать, пока они будут смотреть игру.

– Я не пытаюсь тебя уколоть, – сказала Джеки. Маленькая ложь, но настолько очевидная, что невозможно было поверить, что она не осознает ее как полную неправду. Но она не осознавала. – Я пытаюсь тебе помочь. – Она реально в это верила. – Тебе нужно быть внимательнее.

– Мне не нужно быть внимательнее. Мне не нужно быть здесь. Мне не нужно быть с тобой.

Дилан схватил корзину с обедом и опрокинул ее. Все вывалилось, и это его очень обрадовало. Теперь он мог играть с бутербродами, бутылками и стаканами – их повар упаковал хрустальные стаканы, ведь кто захочет пить колу, особенно разлитую в Сент-Луисе, из бумажного стаканчика.

Джеки сидела, не реагируя на мелкие катастрофы Дилана: мужу пора было стать настоящим человеком, а не кинорежиссером. Это было его время с ребенком. Его сыном. Которого она выносила ради него.

Бигл хотел ответить. Но в руке у него была потекшая ручка без колпачка. Это был подарок от какого-то чертового руководителя студии, который ожидал, что в следующий раз, когда они будут снимать фильм вместе, если у него еще будет работа, он подпишет контракт этой чертовой подарочной ручкой и скажет что-то бессмысленное, вроде: «Вы подарили мне эту ручку. Это моя любимая, и я хочу, чтобы вы знали, что я берег ее для такого момента». Бессмысленно, абсолютно бессмысленно. Но важно. Он узнал это от своей матери. Бигл также знал, как из своего опыта, так и от матери, что куда бы он ни положил ручку, она скатится, упадет на пол, продолжит катиться и исчезнет в трещине, упадет в недра земли, и какой-нибудь уборщик получит в итоге невероятно дорогую и декадентскую ручку. Без колпачка. Он не мог положить ее в карман, потому что у него не было колпачка, и чернила просто вытекали из нее, создавая черное пятно, разрастающееся во все стороны. Он до сих пор не знал, отстирываются ли эти чернила.

Он смотрел на свою жену с немой мольбой. Он видел ее лицо и видел все, о чем она думала. Почему он женился на кинозвезде? Даже на той, чья задница значила для мира плакатов столько же, сколько когда-то волосы Фарры Фосетт? Почему не на каком-нибудь спокойном, нетребовательном существе, которое заботилось бы о его нуждах. Которое не хотело бы ничего, кроме как ухаживать за домом, заботиться о ребенке, любить своего мужа, заниматься с ним сексом, когда он хочет и как он хочет.

Дилан держал одной рукой сэндвич, стягивая вощеную бумагу. Повар был непреклонен в своем решении никогда не использовать полиэтиленовую пленку. Никогда. Другой лапой он обхватил одну из призовых кока-кол. Это была одна из бутылок старого образца, с изогнутой женской формой и рельефными буквами на стекле, настоящая икона американского стиля. Вот это напиток!

У Бигла была только одна рука. Он обхватил свободной левой рукой талию сына и вытащил его из беспорядка. Дилан крепко ухватился за вощеную бумагу, которая начала разворачиваться. Когда он поднялся в воздух, бумага развернулась окончательно и сэндвич вывалился наружу. Иногда хлеб падает маслом вверх, иногда нет. Так и случилось. Индейка, козий сыр, кусочки вяленых помидоров, домашний майонез – все это полетело на жирный, грязный, липкий пол ложи, отведенной для «Диснея» на стадионе «Доджер».

Дилан хотел этот сэндвич. Он начал ныть.

Это хорошо, думала Джеки, что ее муж время от времени переживает то, что ей приходится переживать постоянно. На самом деле ей не приходилось переживать это постоянно. Только в период между увольнением няни и наймом новой няни. Это случалось нечасто, потому что она хотела только самого лучшего для своего ребенка. И иногда на поиски новой уходила целая неделя.

У Дилана было четкое ощущение формы. Бутылка из-под колы не подходила на роль меча или копья. Слишком толстая. Слишком короткая. Определенно не из категории колющих или режущих. Она, как и молотки, дубинки и чашки, относилась к классу бьющих предметов. Он одновременно ныл над упавшей едой и с определенным энтузиазмом размахивал бутылкой над головой отца.

Он промахнулся и был очень разочарован.

Бигл попытался ухватить бутылку, не уронив ручки.

Джеки с отвращением смотрела на еду на полу и гадала, хватит ли у ее мужа сообразительности поднять ее, прежде чем Дилан ее съест. Она поспорила с собой на платье за 7800 долларов, что он этого не сделает. Если он подберет его, прежде чем она упомянет об этом, она сама заплатит за платье. Или откажется от него.

Дилан, очень разозлившись, что промахнулся, швырнул бутылку в отца. Тот увернулся. Что было нелегко, поскольку он все еще держал Дилана и ручку. Он наступил на сэндвич и поскользнулся. Он любил ребенка настолько, что его глубинные инстинкты наконец проявились, и он отпустил ручку, удержал Дилана и сделал все возможное, чтобы упасть так, чтобы пострадал только он. И ему было больно. Ненадолго. Но это было неприятно и унизительно.

Бутылка вылетела из ложи на поле, едва не попав в парня с битой, мчавшегося через территорию фола по причинам, которые могут быть понятны фанатам бейсбола, но не Биглу. Парень с битой оглянулся, чтобы понять, откуда был запущен опасный снаряд. Несколько соседей Бигла указали на ложу «Диснея», как раз когда тот поднялся на ноги.

– Ты, тупой ублюдок! Ты из тех богатых тупых ублюдков, которым надо запретить существовать в мире. Я ненавижу таких, как ты. Вы должны присоединиться к гребаным бронтозаврам и вымереть. Я сейчас возьму эту гребаную бутылку, поднимусь к тебе и засуну ее в твою дырявую задницу, придурок, – сказал парень с битой в той красочной манере, которую мы привыкли ассоциировать с американской забавой. Он угрожающе поднял бутылку. Затем он увидел это. – Ого! – сказал он, – Сент-Луис, мать его! Ух ты. Остынь, чувак. Ты, наверное, очень нервный. Передавай привет своей малышке, чувак. Я получил твою колу и оставлю ее себе.

Бигл обратился к жене:

– Это все… – Бигл очень старался не ругаться при ребенке. Он прикусил губу, – …твоя вина, – сказал он. Не добавив ни одного прилагательного.

– Ты не можешь позаботиться о сыне ни минуты, и это моя вина? Лучше на себя посмотри. – Она кивнула как-то очень вызывающе. В другую эпоху, более честную и примитивную, он бы ее убил.

– Это была твоя идея: пойти куда-то с семьей. Спасибо большое. Очень весело, – ответил он, передразнивая манеру маленького мальчика. – О боже. Я взял выходной, чтобы отвести сына посмотреть на то, в чем он вообще ничего не понимает, а я не люблю. Еще одна отличная идея от мамочки.

– Я пыталась помочь тебе, – сказала она, – найти какое-то мужское занятие, чтобы вы с сыном стали ближе. Он очень мужественный. Ты мало с ним занимаешься. Если тебе не нравятся мои предложения, придумывай что-нибудь сам. Ты должен проводить больше времени с семьей.

Все это время Дилан, которого все еще держал отец, извивался, пытаясь спуститься.

– Хорошо, – сказал Бигл и опустил его на пол. Джеки смотрела, как он направился к остаткам сэндвича, которые теперь не просто упали на пол, но и впечатались в грязь, когда ее муж наступил на них.

– Ты все подстроила, – сказал Бигл. – Ты устроила все так, чтобы это была катастрофа.

– Я ничего не подстраивала, – сказала Джеки. Конечно, она ничего не делала. Она пыталась сделать лучше для всех. Ее мужу нужен был урок, из которого он поймет, что надо заранее думать о таком исходе. Если это и случилось, то только по его собственной вине, и это было к лучшему.

– Ты, твою мать, даже не осознаешь этого…

– Следи за языком при…

– При… – Он дразнил ее.

– Ты ведешь себя мерзко, – сказала она.

Дилан содрал с пола индейку. Она прилипла к густой черной жиже, в которую обычно превращается старая газировка. К ней также прилипли куски и хлопья непонятной субстанции различных оттенков коричневого и серого. А еще ощущался слабый аромат чистящего средства. Он в нетерпении поднес ее ко рту.

– Я так и знала, – произнесла Джеки, вытаскивая грязный кусок изо рта сына. – Я так и знала, что ты даже не подумаешь убрать все это с пола.

– Убрать с пола?

– Да. Сэндвич. Я что, твоя рабыня? Кто будет это убирать?

Бигл, которому казалось, что он едва пережил свое падение и перепалку с парнем с битой, не успел подумать о размазанном по полу сэндвиче.

– Я… э… – сказал он.

– Потому что я женщина, а ты мужчина. Я тоже зарабатываю, я тебе не служанка.

– Что происходит? – спросил он.

– Я скажу тебе, что происходит. Твой сын ест грязное старое дерьмо, дерьмо с пола на стадионе. Здесь не чище, чем в общественном туалете, а тебе не хватает внимания и мозга хоть что-нибудь с этим сделать.

– Джеки, – сказал он, – заткнись нахрен.

– Нет.

– Конечно же, нет. Ты понятия не имеешь, как затыкаться.

– Почему бы тебе не заткнуть нахрен свой…

И, превратившись в некий обмен мнениями между мужем и женой, это продолжалось еще несколько минут. Ссора знаменитостей мало чем отличалась от раздражения и злобы обычных людей, не обладающих ни гламуром, ни богатством. Наконец Джеки забрала сына, ключи от машины и ушла, оставив Бигла, который не имел ни малейшего желания здесь находиться.

Он почувствовал такое облегчение от ее ухода, что решил остаться, а не идти куда-то, где они могли бы случайно встретиться. Какого черта? Игры в мяч должны были быть терапевтическими. Или что-то вроде того.

Это было не так. Это было непостижимо. Он открыл сэндвич, который Дилан не уронил не пол. Он был странным, но вкусным. Он огляделся. Тысячи людей наблюдали за происходящим с разной вовлеченностью, но все же с определенным интересом. Мужчина в ложе рядом с ним, казалось, был… Бигл подыскивал слово… счастливым. Это было оно.

Его соседа звали Табби Бейлесс. Он был бывшим агентом Департамента по борьбе с наркотиками, который зарабатывал на продаже конфискованных наркотиков и прикарманивании денег дилеров. Он вложил деньги, довольно слепо, но удачно, в гавайские тростниковые поля. Японский застройщик заплатил за эти земли огромные деньги, потому что они образовывали 14-ю, 15-ю, 16-ю и часть седьмой лунки.

Табби курил большую сигару. И не показывал стыда за то, что наслаждается табаком. Несмотря на то что он присутствовал на игре, он также слушал ее по радио.

– Можно задать вопрос? – сказал Бигл.

– Давай, приятель, – сказал Табби.

На самом деле Бигл хотел спросить его о секрете счастья. Но он этого не сделал. Вместо этого он спросил:

– Почему люди любят бейсбол? Что в нем такого? Я кинорежиссер. И я очень стараюсь, чтобы мой фильм шел от действия к действию, от действия к действию, все время развиваясь. Понимаешь? С темпом, с ритмом. А тут… – Он указал на поле. – Я не понимаю.

Табби выпустил пару толстых колец дыма. Он выглядел философским и задумчивым, этакий Будда во плоти. Может быть, послан сюда, чтобы передать Биглу послание.

– А, бейсбол, – сказал он, – бейсбол – это не про действия. Это игра потенциала и возможностей. Я был полицейским. В некотором роде. Когда ты коп, ты проводишь много времени, наблюдая и ожидая. Маневрируешь понемногу, надеясь, что твоя добыча наконец-то окажется в позиции, чтобы ты мог наброситься. Ты когда-нибудь охотился?

– Нет, – ответил Бигл.

– Ну, ты не похож на убийцу. Но кто его знает, – пожал плечами Табби. – В любом случае в момент убийства, будь то игра или когда в дом вламывается какой-нибудь придурок с оружием в руках, происходит выброс адреналина. Сильный выброс адреналина. Но дело не в этом. Точно так же, как заниматься любовью – это не значит кончать. Я обычный философ, верно? Хочешь сигару?

– Мм, да, – ответил Бигл. Он не курил, просто предположил, что табак – это секрет счастья, если он нравится Будде и индейцам.

Табби достал одну из кармана и передал ее через перила Биглу.

– Все дело в потенциале. Потенциал действия. Собирается ли она пойти с тобой куда-нибудь, собирается ли она немного пошалить или покайфовать, или что там у нее на уме. Ты двигаешься, она двигается… – Он сделал жест руками, и они закружились друг вокруг друга, словно два пухлых хищника в танце.

Бигл снял пленку с сигары. Она имела великолепную фаллическую форму. Бигл был в восторге. У него не было спичек.

Табби достал из кармана большую кухонную спичку с красно-белым наконечником.

– Ненавижу бутан. – Он щелкнул по ней ногтем. Она вспыхнула, и запахло серой, старой доброй демонической серой. Он наклонился и дал Биглу прикурить. – Вот почему люди перестают трахаться с теми, на ком женаты, – сказал он. – Потому что кончать – это не то, что нужно. Дело не в счастливом конце. Дело в потенциале. В предвкушении. Бейсбол – это игра о возможностях и предвкушении.

Бигл затянулся. Вкус был богатым и в то же время немного мерзким. Но именно этот жест – держать, втягивать дым, выдыхать его, смотреть, как он улетучивается, – жест, богатый кинематографическими воспоминаниями, был по-настоящему приятным. Он начал расслабляться и ощутил чувство мужской солидарности. «Посмотрим, о чем секретничают мальчики в таких ситуациях».

– Этот парень хорош, – сказал Табби и сделал радио погромче, – слушай.

Вторая база – в положении, чтобы забить – бэттер – это потенциальная ничья! – счет 2:1 – ему лучше не отставать от бэттера, если он опередит бэттера, он его поймает, он такой питчер.

Табби выдохнул колечко дыма:

– Понимаешь?

Бигл, которого немного пробрала сигара, тоже попытался выдохнуть кольцо. У него не получилось.

– Нет, – ответил он.

– Если счет доходит до 2:1, он может пробить, и бэттеру почти наверняка нужно отбивать. Он изменил потенциал. Если питчер бросает мяч, он отстает. Теперь бэттер может немного отступить и выбирать. И питчеру приходится бросать что-то приличное или рисковать и делать проход. Изменил потенциал, понятно?

– Да, – сказал Бигл, – я понимаю. – И он реально понял. Он кивнул и начал видеть действие в бездействии. Он сделал еще одну затяжку, его накрыло чуть сильнее, и вдруг он понял нечто очень важное в управлении реальностью. Он вспомнил, как был в Нью-Йорке в то время, когда «Метс» играли в плей-офф против «Хьюстон Астрос». Эта игра была очень длинная. Она продолжалась так долго, что полностью нарушила расписание и восприятие нормальной жизни, в результате чего жители Нью-Йорка, внезапно превратившиеся в болельщиков, стали следить за игрой по кусочкам, по ходу жизни: смотреть телевизор в витрине магазина или через окно лимузина с крошечным телевизором на заднем сиденье, спрашивать у лифтеров – у лифтеров всегда есть радио – или у совершенно незнакомых людей: «Какой счет? Что происходит?» Это было похоже на военное время: «Какие новости? Какие новости? Вы слышали последние новости?»

Ритм у реальности был такой же медленный, как в бейсболе. Даже неподвижность была действием. Особенно неподвижность была действием. Потому что ожидание позволяло копить и растрачивать силы. Затем быстрое действие – например, удар – игрок на второй базе. И это все. Он не набрал очков. Но появилось больше потенциала. Снова ожидание.

– У тебя осталась эта кола из Сент-Луиса? – спросил Табби.

Глава девятнадцатая

Это как в фильме «Красотка». Только я здесь Джулия Робертс, а Мэгги – Ричард Гир. Мы начинаем в десять утра. К полудню я уже готов уйти. Она наслаждается собой больше, чем я когда-либо видел. Почти больше, чем я когда-либо увижу. В ней есть что-то девичье и беззаботное. Она говорит каждому продавцу, что я ее собственная кукла. Я особенный для девушек, потому что меня можно наряжать. Это, клянусь, заставляет меня краснеть. Я протестую, но Мэгги утверждает, что я мужественный и потому должен быть уверенным в себе, а еще должен потакать ей, потому что в душе она маленькая девочка. Что может быть, а может и не быть чушью. Но это намного слаще и легче воспринимать, чем ее слова о том, что это ее деньги и, если я хочу, чтобы меня видели с ней, мне лучше выглядеть соответствующе. Хотя она этого не говорила. Так что все в порядке, и я позволяю ей выбирать одежду, а окружившим нас продавцам, с акцентом из несуществующих мест, разрешаю смотреть на меня, замерять и использовать свой утонченный вкус и интуицию, чтобы определить образы, которые будут мне к лицу.

Камуфляж и МИ-6. Синий костюм от «Сирс», который носится десять лет, с белой рубашкой и полицейскими ботинками. Пара свитеров, свободных и удобных для того, чтобы сидеть в «Форде» весь день и смотреть, как кто-то ничего не делает. Вот что мне подходит.

Я ворчу, потому что от меня этого ожидают. На самом деле я польщен.

Мы перекусили в одном из тех мест, которые бронируют за два-три месяца. Если только вы не Магдалена Лазло, Джина Роулендс или Дэвид Кравиц. Тогда вы просто входите, и они каким-то образом знают, что вы придете, и столик уже ждет. Я заказываю сэндвич. Я понимаю, что это тунец на белом хлебе с майонезом, салатом и помидорами, хотя каждый из этих продуктов имеет другое и более дорогое название. На аперитив мы берем бутылку воды за 8 долларов.

После обеда Мэгги отвозит меня в мужской магазин «Яматос». Она оставляет меня с Ито, высоким, стройным, стильным японским продавцом-художником. Он написал несколько работ, висящих на стене, а также разработал дизайн многих пиджаков. У «Яматос» из Токио есть своя философия: «Мы искусство. Каждый человек. Для меня подобрать человеку одежду – это акт творчества, не менее трогательный, а иногда и более важный, чем наложение красок на холст». Все продавцы «Яматос» должны быть обучены психологии цветов и тканей, а также создавать произведения искусства, достойные выставки. Цены не указаны.

Ито усаживает меня в непосредственной близости от разных пиджаков. Многие из них сделаны из материалов, о которых я никогда не слышал. Он дает мне набор цветных карточек и хочет, чтобы я расположил их в порядке предпочтения.

Я оборачиваюсь. Там Джек Кушинг. Он с Томом Беренджером. Они тоже смотрят на пиджаки. С ними два продавца, Хиро и Никио. Хиро лепит горшки. Нико делает скульптуры из пластика. Ито утверждает, что атмосфера в магазине накаленная.

Джек и я замечаем друг друга одновременно.

Это происходит примерно через 60 часов после того, как я отдубасил его и бросил на тротуар рядом с машиной. Мы смотрим друг на друга. Один удар сердца. Два. Он улыбается. Широко. И подходит ко мне. Протягивает руку. Я беру ее, пожимаю.

– Старик, прости за недавнее, – говорит он, – я не знал. Про вас с Мэгги.

– Все нормально, – говорю я с достоинством. – Мы тоже не знали. До того момента.

– Вот так иногда случается. Иногда это к лучшему.

– Бьет сильно и быстро, – отвечаю я.

– Как и ты, – говорит он. И мы оба улыбаемся. Забавно, он кажется совершенно искренним. – Эй, ты знаешь Тома?

Конечно, нет. Он окликает Тома и жестом подзывает его к нам.

– Хочу познакомить тебя кое с кем, – говорит он Беренджеру. – Это Джо Броз… я же правильно произношу?

– Ага.

– Джо и Магдалена Лазло… – Он ищет подходящее слово.

– Влюблены, – говорю я.

– Так говорят, – отвечает Джек. – Но я терпеть не могу повторять слухи. Джо работает в сфере безопасности, – говорит он Беренджеру.

– Приятно познакомиться. – Беренджер реагирует так, будто ему есть дело.

– Приятно познакомиться, – повторяю я. И, как деревенщина, добавляю: – Вы мне понравились во «Взводе»[59]. – Это действительно был его лучший фильм. По моему мнению. Можно относиться к нему, как угодно, но Оливер Стоун знает, как заставить актеров играть.

– Спасибо, – отрешенно говорит он и смотрит на меня. Оценивает мой возраст. И наверно, мою прическу. – Вы были там, да?

– Да, – отвечаю я, – я был там.

– И награды получили. Да?

Это потрясающе. Я новичок в этом мире, поэтому не привык к нему. Через два дня после начала нашей с Мэгги истории эти люди знают, кто я такой, каким бизнесом занимаюсь, что я ветеран и что я могу прикрепить себе на грудь медали, если захочу. В моем мире, если в офисе разводится коллега, еще пару лет этого никто не заметит.

– Вы знакомы со Стоуном? Вам надо встретиться со Стоуном, – говорит Беринджер. – Он все еще тащится по вьетнамской теме. Так я понравился вам во «Взводе»?

– Я думаю, вы были великолепны.

– Вы там были, вам виднее. Думаете, получилось достоверно? Боже, я так старался сделать все правильно. Но мои знания, конечно, не из первых уст, поэтому я зависел от того, что мне рассказывают люди.

– Да, мне кажется, получилось реалистично. Вьетнам был разным для каждого.

– Мне нравится играть персонажей с характером, – отвечает он. – Это не тяжело. Сложнее сделать их правдоподобными.

– Эй, – говорю я, начиная строить свою легенду, – мне ваш персонаж вообще не показался неправдоподобным. Совсем нет.

– Нет?

– Нет. Вы были парнем, с которым я себя ассоциировал.

– Ах, – говорит Ито, – я понял. 60 % шелк, 33 % вискоза, 7 % шерсть.

Мы возвращаемся домой с целой машиной коробок. В основном для меня: носки, трусы, галстуки, носовые платки, шесть пар обуви, шляпы, ремни, рубашки, футболки, толстовки. Дальше будет больше, после подгонки. Диски: в том числе Лэнг, Рэй Чарльз и Боб Дилан – музыка кантри для тех, кто не любит кантри. Мэгги начинает рыться в пакетах, как будто они ее собственные, счастливая, как четырехлетний ребенок на дне рождения. Через пять минут гостиная завалена пакетами, коробками, упаковочным материалом, дизайнерской папиросной бумагой, тканями и кожей на несколько тысяч долларов.

– Дай-ка я посмотрю, как это выглядит на тебе, Джо… А теперь вот этот галстук с этой рубашкой… Теперь тот галстук с этим ремнем и вот той рубашкой. Просто приложи галстук и надень вот этот ремень, только не застегивай его… Вау, ты выглядишь таким мужественным и суровым. Давай, улыбнись. Это забавно… Хочу посмотреть на тебя вон в том шелковом нижнем белье. Не красней. Не говори ничего гомофобного. Многие гетеросексуальные мужчины носят шелковое белье… Окей, если ты не хочешь одеваться, то это буду делать я. – Она начинает стягивать блузку. – Закрой глаза. Ты подглядываешь… – Я и правда подглядываю. Она снимает джинсы. – Отвернись, – я так и делаю. Она выглядит, как маленькая девочка, примеряющая вещи отца. Пара боксеров, рубашка, галстук, ремень, волосы убраны под шляпу борсалино и пара туфель. Конечно, она не маленькая девочка, и, хотя что-то из этого мило и комично, например, огромные ботинки и свободные шорты, еще это ужасно сексуально.

Она подходит к зеркалу и рисует себе на лице усы. Тоненькие усы карандашом.

– Джо, как ты думаешь, что говорят люди?

– Если ты продолжишь покупать мне вещи, они скажут, что я тебя использую. Ты не можешь и дальше одевать меня.

– Если бы у тебя были деньги, ты бы покупал мне вещи целый день. Правда ведь? Задуши меня в бриллиантах, укрой меня в норках, укрой меня в бриллиантах, задуши меня в норках[60].

– Это совсем другое, и ты это отлично понимаешь.

– Другое ли, Джо? Что такое деньги? Проявление благородства? Мужественности? Ума?

– Там, откуда я родом…

– Джо, того места, откуда ты родом, больше не существует. Деньги приходят случайно. Как аварии на автостраде. Как ты думаешь, почему мы все такие бешеные? Потому что мы знаем, что все это случайность. Лицо, тело, то, какой я предстаю перед камерой, – случайность. О, я работаю над этим. Актерские курсы, тренеры по актерскому мастерству, упражнения, уход за кожей, этот парикмахер, тот гример, попытки сделать лучше, попытки сохранить это. Пятнадцать пластических хирургов делают хирургическую версию шоу – не могут собрать одну Магдалену Лазло. Вы можете войти и попросить сделать губы Барбары Херши, один из носов Ли Грант, сиськи Мелани, задницу Шер, а выйти и остаться ни с чем. Все отчаянные подражатели на всех отчаянных актерских курсах не могут научиться делать то, что, черт возьми, люди, которые платят мне миллион с лишним долларов за картину, думают, что я делаю. Это чертова случайность. Как выиграть в лотерею или попасть под автобус и подать в суд на город. Так что, если я хочу потратить свои случайные деньги, наряжая тебя, потому что это весело, я так и сделаю.

– Есть слово для мужчин, которые берут деньги у женщин, – говорю я.

– Есть слово для женщин, которые берут деньги у мужчин, – говорит она.

– Это другое.

– Джо, есть двадцатка?

– У меня есть сотня или около того, – отвечаю я.

– Просто дай мне двадцать, – говорит она.

Я лезу в кошелек и даю ей двадцатку. Она оттягивает резинку надетых на нее боксеров. Она в своем белье под моим. Она аккуратно складывает купюру и засовывает ее под резинку.

– Как называют женщин, которые берут деньги у мужчин, Джо?

– Я не понимаю твои игры, Мэгги.

– Что за слово, Джо?

– Шлюха, Мэгги. Их называют шлюхами. Это ты хотела услышать?

– Я хотела, чтобы ты это сказал. Я взяла твои деньги, теперь я могу сказать, что я твоя шлюха.

Я не знаю, как ей это удается. То ли дело в ее лице и осанке, то ли в каком-то более тонком актерском трюке, то ли в ее душе. Но, несмотря на комичность ее одежды – мужская шляпа и огромные ботинки, трусы-боксеры с сердечками, галстук Хопалонга Кэссиди 1952 года, раскрашенный вручную, и усы карандашом для бровей – она меняется, превращаясь из милой девчонки в нечто извращенное и развратное.

Она тянется к своей сумочке. Она достает двадцатидолларовую купюру.

– Возьми, – говорит она.

Я беру.

– Теперь ты мой жиголо, – говорит она и хихикает. – Такое забавное слово. – Теперь она говорит хриплым голосом. – Теперь ты альфонс. Я твоя шлюха, а ты мой содержанец. Видишь, слова для женщин, которые берут деньги у мужчин, намного хуже. Не правда ли? Поэтому давай вот без этой ерунды по поводу того, откуда берутся деньги, окей?

– Я постараюсь. Но как только кто-нибудь скажет, что я тебя использую…

– Ты вмажешь ему и покажешь, какой ты суровый. – Она дразнит меня. – Джо, мне нужен кто-то. Мои инстинкты подсказывают, что ты умный. И ты преданный. Поставь «Кто-то присматривает за мной» на стерео и потанцуй со мной.

– Мэгги, я не пытаюсь таким образом ничего добиться.

– Чего ты боишься? Что кто-то скажет, что ты прокладываешь себе путь на вершину? В этом городе это комплимент. Так и должно быть, потому что трахаются все, но чертовски мало кто делает это достаточно хорошо, чтобы добраться до вершины.

– Ты уверена насчет этого?

– Джо, если ты не хочешь ставить «Кто-то присматривает за мной», поставь «Ляг, леди, ляг».

– Слишком мило.

– Да, – говорит она, – но это кантри.

Я включаю музыку. Потому что это наш способ сказать, что наш разговор не для слушателей. Это то, что она просила, – Боб Дилан. Может, это кантри. Петь о том, как он укладывает леди на большую медную кровать.

– Какого черта, – говорю я. Мое горло сухое, как наждак. – Потанцуй со мной.

Глава двадцатая

– Он прав. Слишком мило, – сказал Дэвид Кравиц.

Кассета на столе перед ним продолжала крутиться. Начала играть музыка. Кравиц не особенно любил Дилана. Хотя однажды, когда Кравиц пытался увести Джека Николсона у его агента, он притворялся, что ему нравится эта музыка. Притворялся, когда сидел на матчах «Лейкерс», наблюдая, как огромные черные люди обильно потеют, сталкиваясь с другими огромными черными людьми. Это стимулировало его скрытый расизм. Он преодолел его в достаточной степени, чтобы подписать контракт с несколькими из них. Они сколотили большое состояния на рекламе и различных личных выступлениях. Их график был забитым: половину года работали, а остальное время тренировались, поэтому у них было меньше времени, чтобы требовать ненужного внимания, а по количеству долларов за агентский час они превосходили кинозвезд. Так что Кравиц все еще был способен изображать энтузиазм во время спортивных состязаний, но не видел необходимости делать это по поводу Дилана.

– Этой записи, – сказал Шихан, чтобы впечатлить клиента, – меньше часа.

Шихан выглядел гораздо более обрюзгшим, чем ему хотелось. Слишком многие люди считают, что служба безопасности – это низкорентабельный бизнес, который заключается в том, чтобы поставлять полуграмотных полуалкоголиков в качестве охранников в супермаркеты и запугивать сотрудников круглосуточных магазинов с помощью полиграфа, чтобы заставить их признаться, что они съели батончики, не заплатив за них. Шихан взял за правило носить костюмы за 1 800 долларов только по этой причине. Он называл их костюмами генерального директора и главы государства, потому что они были такими шикарными.

К сожалению, в 10:03 того утра, когда Мэгги впервые появилась на публике с Джо Брозом на шопинге, полдюжины людей соревновались друг с другом в том, кто первым донесет слух до Дэвида Кравица. Хотя он был на встрече, не отвечал на звонки и его не прерывали, он, очевидно, знал об этом к тому времени, когда вышел с совещания в 10:40. В этот момент он позвонил Мэлу Тейлору и сказал, что хочет получить полную информацию. Он передал Тейлора своей секретарше Фионе, которая нашла первое свободное окно – 20:00 вечера того же дня.

Тейлор позвонил в Чикаго, как ему было приказано сделать, если что-то случится в деле Бигла. Звонок был адресован самому К. Х. Бункеру. Бункер вызвал Шихана в свой кабинет и сказал: «Поезжайте в Лос-Анджелес. Будьте на встрече. Сделайте так, чтобы клиент был счастлив. Спасибо». Черт, голос К. Х. всегда вызывал у него желание преклониться. Ближе всего к нему был Джеймс Эрл Джонс, когда озвучивал Дарта Вейдера.

Шихан позвонил Тейлору. Он сказал: «Я хочу шоу с собаками и пони. Я хочу, чтобы все было строго. Аккуратно. Надписи. Напечатанные или идеально выведенные от руки. Организованно. Я хочу, чтобы все материалы были на месте. Но ничего лишнего». Шихана обучали монахини.

Он уладил все свои дела, лично позвонил жене и сказал, что не будет дома к ужину. Первый рейс, на который он смог попасть, был в 17:00, расчетное время прибытия – 19:17, единственное свободное место было во втором классе. Тесно для крупного мужчины и ад для одежды. Пиджак некуда было повесить. Он аккуратно сложил его и положил поверх других вещей в отсек над головой. Но что-то сдвинулось или упало, и коробка с книгами прижала пиджак к бумажному пакету с фруктами на 1 200 миль. На плече остались пятна от винограда, и каждый раз, когда он шевелил рукой, из рукава раздавался аромат банана. Рейс прибыл в аэропорт Лос-Анджелеса вовремя, но даже с одной ручной кладью он добрался до стоянки такси только в 19:38. Времени переодеться не было. День был жаркий, в воздухе висел смог. В такси не было кондиционера. Он приехал вовремя, но помятый. На брюках его костюма за 1 800 долларов вокруг промежности было столько же морщин, сколько на морде шарпея-чемпиона Американского клуба собаководства.

К тому же костюм Кравица стоил 3 600 долларов.

– Определенно, звучит так, будто Мэгги и Джо – пара, – сказал Кравиц. – Когда они успели?

У Мэла Тейлора было письменное резюме, краткий рассказ с соответствующими номерами кассет, отмеченными рядом с описанными действиями:

– Мисс Лазло вернулась домой рано утром после бар-мицвы. Ее отвез домой Джек Кушинг.

Кравиц кивнул. Кушинг был клиентом RepCo.

Тейлор взял в руки кассету № 1 и вставил ее в проигрыватель. Она была готова.

– Они начали вступать в интимную связь, – сказал Тейлор и нажал кнопку воспроизведения. Звук был удивительно хорошим, что свидетельствует о качестве использованных микрофонов. Можно было услышать не только слова, но и тяжелое дыхание и звуки страстных поцелуев. – Джозеф Броз уже был в доме. Он появился, где бы он ни был. Они увидели его. – Мэл перемотал пленку вперед. Остановил ее. – Они оба приказали Брозу выйти. Он отказался. Произошла драка. Броз победил. – Мэл нажал на кнопку воспроизведения. Они услышали возню и ворчание.

– Здесь пробел, – сказал Мэл, вытаскивая кассету № 1 и вставляя кассету № 2. – На самом деле два пробела. Они вышли наружу, на крыльцо. Затем вернулись обратно. А потом, мы полагаем, они вышли на пляж. Если вы прислушаетесь, то услышите различные… звуки. Аналитики говорят мне, что стук – это входная дверь, а легкий, тающий звук – это задняя дверь. Пляжная дверь. – Он вынул кассету № 2 и вставил № 3. – Они вернулись в дом и вступили в интимную связь.

Все трое мужчин изо всех сил старались сделать вид, что их не трогают звуки страсти. У Тейлора была эрекция. Он сидел, так что этого никто не видел, но все равно это смущало его и злило. Он подумал, не стал ли он вуайеристом. Извращенцем. Он чувствовал, что каким-то образом Броз не только трахает сучку, но и ускользает от них, словно погружение в золотую киску дает социальную неуязвимость, почти такую же, как у Ахилла после погружения в реку Стикс.

Шихан, который сидел очень бледным, покраснел. Когда пленка прокрутилась достаточно долго, чтобы все убедились в происходящем, Тейлор выключил ее, чтобы не показаться зацикленным на теме. Он пропустил кассету № 4.

– Там то же самое, – сказал он. Он поставил № 5: – это было записано на кухне. Утром они отпустили горничную, Мэри Маллиган, – трое мужчин слушали, как миссис Маллиган дали отгул, – после этого они продолжали… интимные отношения, – Тейлор достал кассеты № 6–11, но не стал их проигрывать. Он жестом показал, что это были за записи.

Кравиц взял кассету № 6 и выборочно проверил. Эротика смешалась с бытом. Но секса было гораздо больше, чем домашнего хозяйства. Затем он воспроизвел случайные фрагменты с кассеты № 9. Они тоже были достаточно возбуждающими. Шихан, проводивший много времени в разъездах, стал любителем секса по телефону. Это было весьма похоже, а знание того, что один из участников был настоящей кинозвездой, усиливало эффект. Хотя у женщин, которых он слышал на другом конце телефонной линии, были сочные голоса, он всегда подозревал, что эти хриплые и смазливые звуки издавали ведьмы, женщины, которые действительно выглядели как Маргарет Гамильтон[61], Розанна Барр или, что еще хуже, его жена. Он твердо решил получить копии записей Магдалены Лазло для своего личного досье по этому делу.

Кравиц остановил запись и подвинул кассеты к себе.

– Это единственные копии? – спросил он.

– Да, – соврал Тейлор. Он сделал копии для себя. То же самое сделал и Рэй Матусоу, хотя Тейлор об этом не знал. Может, так же поступили и другие техники.

– Было бы ужасно, если бы записи с сексом Магдалены Лазло разошлись по городу. Убедитесь, что нет других копий, – сказал Кравиц. Он знал, что копии есть. Так же, как знал, что техники в кинолабораториях делали личные копии лучших кадров груди и кисок, которые проходили через их руки, особенно если это были известные груди и киски. Это было невозможно остановить. Его это мало волновало, за исключением того, что, когда кассеты появятся, это даст ему преимущество перед «Юниверсал Секьюрити». Кравиц любил иметь преимущества. Он посмотрел на последнюю кассету, как будто ожидал, что лицо Джо будет напечатано на внешней стороне, как на обложке альбома. – Этот Броз, с ним часто такое случается?

– Нет.

– Женщины обычно вешаются на него?

– Мне так не кажется, – сказал Тейлор. – Никогда не было проблемой. Я бы не подумал.

– У меня есть новости, – сказал Фрэнк Шихан, – очень хорошие. Наша охрана Линкольна Бигла в порядке и не обнаружена.

– Это же ваш парень, – сказал Кравиц, имея в виду Броза. – У вас есть на него досье? – Тейлор дал ему личное дело Джо. Кравиц открыл его. – Интересно, – сказал он вслух, – морская пехота. Четыре тура во Вьетнаме. Два «Пурпурных сердца». Рекомендован к ордену «Серебряной звезды»… Интересно, почему не получил его? Получил две «Бронзовых звезды». Потом вернулся во Вьетнам как гражданское лицо…

– Можно мне взглянуть? – сказал Шихан. Он перегнулся через стол и взял бумаги. В досье были вещи, которые не стоит видеть посторонним. Тейлор, подумал он, реально облажался. Нужно было разобраться с ним еще в последнюю встречу. Шихан быстро просмотрел файл. Нет, Тейлор не облажался, файл был подчищен. – А, вот, вижу, – с облегчением сказал Шихан. Он ткнул в название на странице. – Он работал там в строительной фирме. «Океания-Американа», строительная компания, – чтобы скрыть облегчение, он продолжил: – может, le mal jeune. Так это называется у французов. Желтая лихорадка. Сочетание западной валюты и индокитайских женщин, очень заманчиво. Или просто он мог заработать там гораздо больше денег, чем здесь.

– Как я понимаю, вы решили не говорить Джо Брозу, что дом Мэгги на прослушке, – сказал Кравиц. – Хорошее решение.

Тейлор посмотрел на Шихана. Клиент, сознательно или нет, только что одобрил единственное решение, принятое Тейлором не по правилам.

Кравиц был вполне доволен. Ему удалось запутать, отвлечь или отпугнуть всех, кто задавал более чем случайные вопросы. Теперь у Магдалены был новый член, чтобы занять ее тело и разум. Так говорили ему кассеты.

– Актрисы, – вздохнул он. Теперь это были обычные, простые, дерьмовые проблемы, – каждый раз, когда появляется новый муж или бойфренд, они делают новую прическу, меняют гардероб и начинают просить новые роли. Все они думают, что они Джон Дерек[62]. Или, того хуже, новый Джон Питерс. Вот увидите.

Было бы неправильным считать Мэла Тейлора клоуном из-за сентиментальных эпизодов в его сексуальной жизни. Совсем наоборот. Тейлор был проницателен, и как агент своей страны или своей компании он был настолько безжалостен и опасен, насколько от него требовалось.

– Вы же не предлагаете прекратить наблюдение только потому, что они стали спать? – спросил Тейлор. Он был убежден пленками так же, как и остальные. Разница была лишь в том, что они хотели быть убежденными, а он – нет. У него все еще была одна крапленая карта, и он хотел получить шанс разыграть ее. Никто не мог подделать столько секса и страсти с такими подробностями и при этом не сойти с ума в процессе. Но, черт возьми, Тейлор хотел проверить.

– Звучит так, будто они оба достаточно отвлеклись, – сказал Кравиц. – Но нет, можете продолжать.

– Важна ли здесь цена? – спросил Шихан.

– Нет, – ответил Кравиц, – делайте все, что нужно, для успеха дела, – ему было легко так говорить. Он уже решил, как заплатит за это деньгами других людей.

Хорошо. Картой Тейлора была горничная. Когда он избавился от Марии, что было нелегко, поскольку у нее была действующая грин-карта на шесть лет, он тихо переговорил с агентством и попросил прислать нелегала. Миссис Маллиган не работала на «Юниверсал Секьюрити». Но скоро начнет. Если она хочет остаться в Америке.

– Что мы будем делать, если мисс Лазло снова начнет задавать вопросы? – спросил Тейлор. – Или если Броз сделает это за нее?

Кравиц выдержал небольшую паузу. Он хотел высказаться предельно ясно. Наконец он сказал:

– Я хотел бы, чтобы вы помнили, что Магдалена Лазло – женщина очень ценная. Помимо ее человеческих качеств – чувствительности, креативности, привлекательности во многих отношениях – она зарабатывает много денег для многих людей. Ее нужно беречь. Поэтому мы говорим об осторожном и взвешенном подходе. Господин Броз, конечно, полностью ваша забота. Наконец, есть правило: то, чем занимается мистер Бигл, гораздо важнее, чем любой из них. Это должно оставаться в тайне и защищаться любой ценой. Я не вижу, как можно выразиться яснее.

Тейлор посмотрел на Шихана. Шихан спросил:

– Когда вы говорите «любой ценой»… Это не… финансовый термин.

– Мне жаль, что вы как будто не понимаете, – сказал клиент.

– Если мы говорим о… – Шихан был немного сконфужен. Ему было практически приказано К. Х. Бункером делать все, что нужно клиенту. Кроме того, «Секьюрити» делали такие вещи, которые они отрицали даже под страхом лжесвидетельства. Но Шихан, да и Тейлор тоже, склонны были считать Кравица немного легкомысленным, поскольку он занимался тем, что они считали легкомысленным бизнесом. – Незаконных или… принудительных мерах, я не знаю, что сказать, если ваш намек…

Именно это и хотел сказать Кравиц. Потому что они приближались к следующему шагу, и уровень риска значительно повышался. Но он, черт возьми, не хотел, чтобы эти клоуны заявляли о чем-то таком прямолинейно.

– Вот правило. – Кравиц повторил то же самое слово в слово, только медленнее. Он не любил повторяться. – То, чем занимается мистер Бигл, имеет чрезвычайную важность. Это должно оставаться в тайне и защищаться любой ценой. – Затем он добавил: – Если у вас какие-то проблемы с этим, вам придется бросить эту работу. Если вы не понимаете, поговорите с К. Х. Бункером. Если вам надо знать, что вы на стороне правды, справедливости и американской чести, вам надо позвонить тому парню, на которого вы работали в 1979-м.

Тейлор не понял. А вот Шихан выпрямился на стуле. Он разве что не отдал честь:

– Так точно, сэр.

– Что-то еще? – спросил клиент.

– Никак нет, сэр, – ответил Шихан.

Кравиц забрал с собой кассеты и досье Джо Броза. Шихан и Тейлор проводили его до лифта, где перед самым закрытием дверей Кравиц сказал Шихану:

– Кстати, он очень хорошо о вас отзывался.

– Спасибо, сэр, – сказал Шихан. Он ждал, прислушиваясь к шуршанию кабелей в шахте. Когда он убедился, что Кравиц находится на расстоянии нескольких этажей, он сказал Тейлору: – Это ведь были не единственные копии кассет?

– Я сделаю вам комплект, – сказал Тейлор. – Что было в 1979-м?

– В 79-м я все еще работал в конторе[63], – сказал Шихан. – В 79-м Джордж Буш был нашим директором.

Глава двадцать первая

Она подходит ближе. Достаточно близко, чтобы я обнял ее.

– Я подойду, – говорит она, – если ты хочешь. Но не надо ничего делать, если ты не можешь меня касаться.

– Я могу.

Что на ее лице? Сожаление. И она подходит еще ближе. Она осторожно кладет голову мне на плечо. Мы движемся под музыку.

– Будь терпелив со мной, – говорит она.

– Ага.

– Думаешь, они купились?

– Да, – говорю я, – я уверен. Я буквально чувствую это, – и это действительно так. Даже если мы ни на секунду не можем забыть, что нас записывают, ощущение другое. Я больше не косуля, которая увидела тигра. Стратегия позиционирования уклоняется от Реальности и противостоит через Иллюзию. Теперь, когда тигр видит меня, он видит одного из себе подобных. Возможно, не другую большую кошку, но хотя бы шакала.

Мэгги начинает хихикать. Музыка все еще играет. Мы шепчем друг другу на ухо.

– Что?

– Миссис Маллиган вернется завтра.

– Я знаю.

– Помни, что нам нужно сделать.

– Вот черт.

– Это была твоя идея. Когда мы сидели там, на пляже, после того, как ты ударил бедного несчастного Джека Кушинга.

– Скажи-ка мне вот что: ты действительно собиралась с ним спать или просто пыталась спровоцировать меня?

– Думаю, нам лучше занять разные комнаты, – говорит она.

– Окей, пойдем. – Я иду к лестнице. Мэгги идет следом. Музыка все еще играет достаточно громко, чтобы мы могли разговаривать. Если шепотом.

Она хватает меня на лестнице.

– Джо, это была твоя идея. Перестань мучить себя. Ты сказал мне, что главное – освободить себя, чтобы расследовать дело Бигла и Кравица и выяснить, что происходит, и я спросила тебя, сможешь ли ты справиться с тем, чтобы притвориться моим любовником, и ты согласился.

– Я знаю, что так и было. Но я подумал, что мы просто сделаем пару ух, ух, ух и ох, и все в таком духе. Знаешь, несколько минут. Я не думал, что мы будем разыгрывать эти долгие, интенсивные, не знаю, как их назвать, сценарии. Извращенные сценарии.

– Я же сказала, что отказываюсь звучать как саундтрек к низкопробному порнофильму.

– За всю историю мирового секса никому не требовалось столько времени, сколько требуется тебе, чтобы сымитировать оргазм. В этом и есть достоинство гребаных фальшивых оргазмов: они приходят быстро.

– Если я собираюсь притвориться твоей возлюбленной в угоду кучке подслушивающих подхалимов, среди которых, вероятно, есть Дэвид Кравиц, я вытрясу из них душу. Я хочу заставить их плакать от желания быть на твоем месте. Всех их. Высокомерные придурки, подслушивающие меня. И, – говорит она, – это любовные сценарии. Не извращенные.

– Ладно-ладно, пойдем, сделаем это.

Доводы очень понятны. Что подумает Мэри Маллиган, если после того, как ее отослали, чтобы мы могли побыть одни, со всем этим шумом, делами и покупками, простыни будут чистыми? Простыни должны быть испачканы. Даже если она не работает на них, эта история будет на всех улицах через несколько часов. Мэгги – звезда. А горничные, шоферы, водопроводчики, электрики и врачи только этим и занимаются: сплетничают о звездах. Может быть, скажут, что это потому, что она лесбиянка и пытается это скрыть, или что это отчаянная уловка, чтобы заставить Джека Кушинга ревновать, или что это как-то связано с песчанками: какой бы ни была предполагаемая причина, скажут, что мы притворяемся. Это быстро дойдет в «Секьюрити» и до Дэвида Кравица.

Она идет в свою комнату. Я продолжаю идти по коридору в свою. Это то, что я научился делать еще в 67-м, когда это был вопрос жизни и смерти. Я не имею в виду дрочить, я имею в виду заботиться о деталях. Не оставляйте ничего, чего не должно быть видно. Убедитесь, что все, что должно быть где-то, там и находится. Когда вы устраиваете засады или идете в атаку, именно это имеет значение. Вьетнамцы были мастерами в этом, потому что у них не было огневой мощи, как и у меня. Все, что у них было, – это их ум, воображение и внимание к деталям.

Почему я смущаюсь? Это не первый раз в жизни, когда я мастурбировал. Когда нам было по тринадцать-четырнадцать лет, у нас были круговые тренировки. Соревнования на скорость и силу. Это не должно меня беспокоить, действительно не должно. Мэгги делает примерно то же самое в своей комнате, хотя женские пятна гораздо менее характерны, чем мужские, но запахи все равно есть. Может показаться, что я не в себе, но, черт возьми, я помню, что они чувствовали наш запах, а мы чувствовали их. Я чувствовал запах старого риса и табака. А еще они курили марихуану. Я знал запах их тела и отличал американский и вьетнамский пук. Я не знаю, будет ли Мэри Маллиган смотреть на простыни или она закрывает глаза, когда бросает их в стирку. Я не знаю, будет ли она нюхать их, но, возможно, она заметит отсутствие запаха. Вот так я думаю.

Мы с Мэгги сначала займемся каждый своими простынями, а потом поменяемся.

Это сводит меня с ума. Я влюблен в нее. Я хочу заниматься с ней любовью, трахать ее, иметь половой акт, соитие, вступать в интимную связь – как бы вы это ни назвали, это то, чего я хочу. Мы прикасались друг к другу и жадно смотрели друг на друга на публике. Мы уже два или три дня говорим грязные вещи, создавая сцены, за прослушивание которых я бы заплатил. Я живу здесь уже несколько недель. Вот она – в коридоре. Я слышу ее хихиканье, как будто она тоже смущена, потом какие-то другие звуки, словно она трогает себя и… наслаждается этим. У меня настолько твердый, насколько это вообще возможно. Я чувствую себя дураком, ничтожеством, что использую свой кулак, когда она прямо по коридору.

Я отпихиваю чертовы простыни, встаю с кровати и иду по коридору.

Я вхожу в спальню Мэгги, полностью эрегированный. Решительный. Я собираюсь взять ее, и ей это понравится. Как она может быть не втянута в игру так же сильно, как я. Что с ней не так? Почему она сдерживается?

Я сажусь на кровать и притягиваю ее к себе. Она замирает. Я целую ее. Акт с женским трупом.

– Что ты хочешь сделать? – шепчет она. – Трахнуть меня разок, пока я притворяюсь мертвой, и никогда больше не видеться? Или ты хочешь проявить самоконтроль и рискнуть, что это произойдет по-настоящему. И ты сможешь трахать меня тысячу раз, а я буду трахать тебя в ответ. Что ты собираешься делать, Джо?

– Трахну тебя, Мэгги, – говорю я достаточно громко, чтобы все микрофоны услышали.

Если бы мне было двадцать, я бы, наверное, трахнул ее. И подумал бы, что поступаю правильно. Как мужчина. Как морской пехотинец. Но мне не двадцать. И она самая лучшая женщина, которую я когда-либо встречал. За пределами Вьетнама. В стене висит 33-дюймовый телевизор, который управляется с пульта у кровати. Я включаю его. Громко. Это один из киноканалов. Джон Уэйн – ковбой. Я говорю:

– Черт возьми, Мэгги, это унизительно.

– Нет. Это не так, – говорит она. – Это проявление мудрости и самообладания. Наверное, это «путь воина» – не идти на поводу у своего члена.

Глава двадцать вторая

Шери со звездами

Наша дорогая Мэгги нашла себе нового кавалера. Это был долгий, долгий период засухи. Поздравляю, Мэгс!

В этот раз без догадок. У нее настоящий парень, и я думаю, ей это нравится. Мне бы тоже понравилось. Это Джо Броз, высококлассный консультант по безопасности. Детектив, как говорили в старые времена, и я воздержусь от всего, что может быть истолковано как каламбур. Это единственное новогоднее обещание, которое я смогла выполнить в этом году. Мы слышали, что он ветеран с орденами и тот, кто будет сражаться за свою любимую женщину. Так что, мальчики, лучше не подходите слишком близко, мы не хотим, чтобы чей-то нос был сломан. Это по-настоящему. Вы здесь услышали это первыми.

Тейлор хочет заставить меня ждать. Я смотрю в окно. Смог особенно густой. С 43-го этажа можно смотреть вниз. Это очень странный эффект. Над ним возвышается несколько офисных зданий. Они похожи на какие-то спроектированные компьютером островные модули, торчащие из серо-коричневого моря. Самолеты пролетают над грязью, погружаются в нее и исчезают.

Я оборачиваюсь. Секретарша Мэла смотрит на меня горящими глазами. Ее зовут Бэмби Энн Слайго. Она немного похожа на Мэгги Тэтчер: волосы – как железный шлем, и слишком жесткая, чтобы трахаться. Все зовут ее миссис Слиго. Даже Мэл. Ей около сорока, но и Шер тоже. Она из того разряда сорокалетних, которые вошли в средний возраст в двадцать девять лет, взяли за ориентир образ Барбары Буш и достигли его к тридцати шести.

Я улыбаюсь ей.

– Ох, мистер Броз, – вздыхает она.

Я киваю, можно сказать, снисходительно. Будто я звезда, а она – одна из тех маленьких людей, благодаря которым это стало возможно. Поэтому я говорю:

– Привет, Бэмби, как дела?

– Ох, мистер Броз, – говорит она. Будто я ее любимая кинозвезда. – Я сказала мистеру Тейлору, что вы здесь, он сейчас подойдет. Обещаю.

– Спасибо, Бэмби. – Я улыбаюсь во весь рот.

Она краснеет. Я сажусь и открываю одну из газет. Не «Безопасность и расследования», а «Голливуд Репортер». Бэмби Энн делает вид, будто что-то делает на своем столе, в то время как украдкой бросает на меня взгляды. Есть ли у меня харизма по ассоциации? Миссис Слиго видела меня регулярно в течение двенадцати лет. Она ни разу не вела себя так, будто я мелькнул на экране ее радара. Теперь ей нужно знать: как выглядит человек, чей пенис побывал внутри настоящей кинозвезды?

Мистер Тейлор наконец устает притворяться, что у него есть важные дела, и звонит миссис Слиго, чтобы сообщить ей, что он может уделить две минуты Джо. Она говорит мне, что я могу войти. Я встаю. Она смотрит на меня все это время, как будто хочет задать мне вопрос. Тогда я останавливаюсь, проходя мимо ее стола, и говорю:

– В чем дело, Бэмби?

– Это правда? – Она почти захлебывается от чувств. Колонка Шери спрятана под деловыми бумагами у нее на столе.

Я смотрю ей в глаза. Я беру ее руку.

– Это правда. Чистая правда. – Она словно сейчас упадет в обморок. Но, очевидно, она хочет узнать что-то еще. Я снисходительно говорю: – Давай, спрашивай.

Она колеблется, отводит глаза, потом собирается с духом и спрашивает:

– Вы саентолог?

– Нет, – отвечаю я. Но без неуважения.

– А, – говорит она так, будто узнала что-то важное.

Я всегда знал, что Мэл меня ненавидит. Что глупо, если знать все факты. Я, вероятно, спас ему жизнь, а не разрушил ее. И научил его кое-чему в реальности, как это бывает в военное время. Он пытается скрыть ненависть или делает вид, что скрывает, но мы оба знаем. Теперь она перешла на другой уровень. На его лице я вижу записи Мэгги и меня. Он ненавидит меня еще больше, потому что думает, что я получаю что-то, чего не получает он. У него офицерский менталитет. Он действительно считает, что офицеры – это высшая порода, и что они заслуживают больше денег, лучшей еды, шикарных клубов, дорогого алкоголя, роскошных кисок, и что цель существования низших чинов – уверить высшие чины в том, что они лучше кого-то.

– Я хочу отпуск без содержания.

– Почему ты просто не уволишься. Ты же у нас теперь звезда.

Я не хочу просто увольняться. Может быть, я хочу, чтобы мы с Мэгги любили друг друга. Но я еще не потерял ощущение реальности. Я знаю, что играю в игру. Я помню, что магнитофонные записи – фальшивка. Я не рассчитываю стать ее советником и исполнительным продюсером, новым подражателем Джона Питерса.

– Мне нужен отпуск без содержания, Мэл.

– Это не предусмотрено политикой компании. Только если по болезни или по уходу за ребенком.

– Политика компании предусматривает предоставление отпусков по усмотрению руководства, – обычно они предоставляют его, фактически настаивают на нем, потому что это в интересах «Секьюрити». Например, когда они хотят, чтобы вы выполняли работу, с которой они не хотят связываться. Я делал это, меня отправляли в такие отпуска, так что я чувствую, что имею право на это сейчас, когда я хочу этого по своим собственным причинам.

– Что ж, Джо, я готов рассмотреть этот вопрос. Почему бы тебе не изложить его в письменном виде. Я проконсультируюсь с Чикаго и свяжусь с тобой, – говорит он. Он имеет в виду «я собираюсь подкалывать тебя, заставлять тебя спрашивать об этом пять или шесть раз, откладывать это дело с дурацкими отговорками, а потом, когда я сочту время наиболее подходящим, я скажу нет».

– Я бы хотел уладить этот вопрос сейчас, Мэл. У меня есть дела.

– Конечно, у тебя дела, – говорит он, – но такова процедура. У нас есть каналы. У нас есть процедуры.

– Мэл, ты хочешь устроить разборки из-за этого прямо сейчас?

– Я просто хочу, чтобы вы делали все как положено. По каналам. И, черт возьми, пока я руковожу этим офисом, все будет делаться именно так.

Теперь у меня есть тузы, которые я могу бросить на стол и, вероятно, превзойти все, что есть у него на руках. Если мы начнем войну, возможно, я выиграю, а возможно, мы оба проиграем. Но как бы с этим справился подражатель Джона Питерса, продюсер-любовник, бриллиантовый парень?

– Вот что я тебе скажу, Мэл, детка. Я понимаю, к чему ты клонишь, и уважаю тебя за это. Правда. Компания должна управляться упорядоченно. Прямо как в армии. Поверь мне, меньше всего на свете я хочу нарушать порядок. У меня есть одна мысль. В экстазе момента я как бы забыл, что у меня куча отгулов. Целая куча накопилась. По крайней мере восемь, девять… десять недель. Только за последние три года. Может быть, больше. Кроме того, мне причитается по меньшей мере три месяца отпуска по болезни.

– Это частная компания, – срывается Мэл, – мы не используем больничный как псевдо-каникулы. Отпуск по болезни – только для тех, кто болен или получил травму, и это политика компании.

– Мэл, я пытаюсь сделать все проще для всех и без конфликта. Что я собираюсь сделать, так это изложить свою просьбу об отпуске в письменном виде, как ты и просил. И я готов поспорить, что вы сможете утвердить его за неделю, максимум за десять дней. Задолго до того, как закончится мой отпуск…

– Кто, мать твою, сказал, что ты сейчас можешь взять отпуск?

– У меня есть такое право. Я беру его, – отвечаю я спокойно.

– Ты на задании. Оставайся на задании.

– Я закончил с этим заданием. Спасибо, Мэл.

– Меня не волнует, что Магдалена Лазло сосет твой член. Это не значит, что для меня ты какой-то особенный. Не забывай, я все знаю про тебя. Про реального тебя.

– Мэл, это было грубо. – Я остаюсь спокойным. Это игра, а не уличная драка. – Ты оскорбил женщину, которую я люблю. Ты оскорбил клиента этой компании. Я не хочу, чтобы ты так поступал. Я не хочу, чтобы это превратилось в обмен оскорблениями или нецензурными высказываниями в адрес друг друга или кого-либо еще. Я не хочу, чтобы это превратилось в физическую конфронтацию, – это неправда. Я бы с удовольствием. Но магнитофоны в компании могут быть наготове, и я знаю, что диктофон в моем кармане наверняка работает. – Поэтому я предлагаю следующее: не отклоняй мою просьбу об отпуске. Я напишу заявление на отпуск. Как ты и просил. Подумай: чем быстрее ты его одобришь, тем быстрее компания снимет меня с довольствия и прекратит выплачивать мне зарплату. Если потребуется больше, чем десять недель или три месяца, то я уверен, что какой-нибудь врач признает меня непригодным к работе, и мы сможем оформить больничный. Но я уверен, что в этом не будет необходимости.

– В чем проблема, любовничек? – говорит он. – Боишься, что она бросит тебя через пару недель ради кого-то, кто получше трахается?

– Извини, Мэл. Ты пытаешься спровоцировать меня на жестокость? Такая грубость просто неприемлема. Если бы я записывал этот разговор, думаю, твоя карьера оказалась бы в опасности, – конечно, он понимает, что я записываю все на диктофон.

– Ты был проблемой во Вьетнаме. Здесь ты тоже проблема. Ты думаешь, что все будет по-твоему. Но я тут главный. Больше такого не будет.

– Мэл, я предлагаю тебе разумный способ уладить вопрос.

– Просто вали отсюда, – говорит он.

Я встаю. Я наваливаюсь на его стол. Я смотрю на него сверху вниз:

– Мэл, ты переходишь все границы.

– Ты валяешься в дерьме, а в итоге получаешь розы. У меня есть твой номер, Броз.

– Для тебя это личное, – говорю я. Давай Мэл, скажи это на пленку.

– Я могу быть таким же крутым, как и ты.

– Хорошо. Давай.

– Теперь убирайся отсюда. У меня работа.

– Ускорь все эти бумажные дела, Мэл.

Когда я выхожу, Бэмби, которая до этого дня не сказала мне ни одного слова, кроме «Доброе утро, туманный сегодня день», говорит:

– Мне так жаль. Он не должен быть таким грубым.

Я спускаюсь по лестнице. Я пишу заявление на отпуск. Я еду на бульвар Сансет. Там находится мой новый офис. Я снял помещение у продюсера, у которого закончились контракты на фильмы, и он просрочил аренду на три месяца. Для инди-компаний настали тяжелые времена. Мэгги возненавидела это место с первого взгляда. Но когда я пообещал ей, что она сможет его переделать, она сказала, что все в порядке. Мне оно нравится, потому что, несмотря на небольшие размеры, здесь четыре возможных выхода. Трудно наблюдать. Мне нужно место подальше от дома Мэгги. Нам все еще приходится притворяться, что мы не замечаем слежку у нее дома. Но с новым местом мне не придется вызывать Матусоу. Я могу сам все прочесать. Я не буду работать частным детективом. Я буду… как бы это назвать? Советником Мэгги? Любовником? Продюсером? Мы собираемся найти ей собственный контракт на фильм. Найдем подходящую локацию. Сведем ее с правильным режиссером, сценаристом, второй звездой. Вот в чем все дело. Комплексное соглашение. Мы пообедаем с Кравицем – пусть он передаст информацию студиям. Тот, кто ее профинансирует, получает право первого взгляда на то, что мы разрабатываем. Если никто не предложит подходящие условия, мы продолжим самостоятельно. Вот какой совет я ей дал. В этом бизнесе нельзя сидеть сложа руки и ждать, пока режиссеры сами придут к тебе. Потому что они придут к тебе только с тем, что им выгодно. Это кристально ясно. Никому из них нет дела до нее и до того, что для нее хорошо. Кроме нее самой и меня. Вот что я ей сказал, и это совпало с ее собственными мыслями.

Теперь я знаю, как быстро распространяются слухи в этом городе. И как все суетятся. Поэтому я не удивляюсь, когда звонит телефон. Несмотря на то что не было никакого объявления, ничего официального, и я еще не открыт для бизнеса. Несмотря на то что здесь нет мебели, а телефон стоит на полу. Я думаю, что это кто-то хочет продвинуть сценарий, сделку, для которой нужна Мэгги, работу чтеца – что-то в этом роде.

Что меня удивляет, так это то, что первый звонок в мой новый офис в некотором смысле из Вьетнама.

Глава двадцать третья

Бигл сидел один в темноте.

Перед ним был сенсорный экран компьютера. С его помощью он мог листать изображения или запускать весь фильм на любом из десяти экранов повышенной четкости «Мусаси Джи-4», вмонтированных в изогнутую переднюю стену видеозала.

Экраны были расположены в два ряда по пять штук. Они были плоскими и крепились вплотную к стене. Достаточно широкое соотношение сторон 2,4:1 позволяло полностью вместить фильмы, снятые в дни славы широкоэкранных форматов, таких как «Тодд-AO», «Ультра-Панавижн 70» и «Синемаскоп». При показе изображения из менее горизонтального источника они автоматически генерировали плоский черный матовый цвет на пустых участках экранов. Стены были окрашены в точно такой же черный цвет. Центральный экран верхнего ряда был больше остальных.

Просмотрев тысячи часов пленки и кассет, Бигл отобрал то, что, по его мнению, каким-то образом определяло суть ощущения Америки во время войны. Из выбранных изображений он составил нечто среднее между историей и мифологией. Высокотехнологичная 10-экранная версия американской «Илиады». Теперь он собирался сыграть эту историю для аудитории, состоящей из одного человека, – для себя самого, – полагая, что это поможет ему понять, какую войну он должен вести, чтобы сделать свою страну счастливой.

Центральный экран. «Испанский флаг сорван». Просто образ. Лейтмотив. Зов трубы из далекой тишины, с которого начинается эпоха. Флагшток на фоне неба. В кадр попадает пара рук. Они снимают испанский флаг. Они поднимают «Старую славу» – флаг США.

Это было снято в 1898 году, когда Америка объявила войну Испании[64]. Это был первый коммерческий фильм о войне.

Затем на первом экране в левом углу появился знаменитый документальный фильм Лени Рифеншталь «Триумф воли» 1934 года. Сотни тысяч одетых в форму представителей высшей расы маршируют, поворачиваются, отдают честь, встают, кричат «хайль». Гитлер разглагольствует. Это заявление немецкого народа о том, что он превратил себя в машину, которая будет править миром. Они будут аннексировать, терроризировать, вторгаться, завоевывать, истреблять, испепелять – и вот образ, в котором они будут это делать. Один народ, одна воля. Это образ, который они будут продавать миру, и мир будет верить в него даже после того, как Гитлер умрет, а война будет проиграна[65].

На пятом экране, в правом верхнем углу, другое начало: «7 декабря». Тихие, мирные Гавайи. В безмолвном небе появляются группы японских самолетов.

Коварное нападение. Японцы ловят американские суда, стоящие на якоре в гавани Гонолулу. Ряд линкоров – гордость американского флота – превращается в вонючие черные дымящиеся руины. Американские самолеты все на земле. Выстроились в ряд, аккуратно и упорядоченно. Идеальные мишени. Беспомощные и беззащитные, они уничтожены. Торпеды. Корабли горят. Самолеты взрываются. Пламя. Моряки бегут. Два матроса с автоматом отбиваются, стреляют в небо. Один падает. Другой продолжает стрелять.

За кулисами, по другую сторону видеоэкранов, в комнате с промышленными стеллажами, стальными стойками, пучками кабелей, спагетти из проводов, незамаскированным множеством мониторов и машин, Тедди Броуди тоже наблюдал. Когда Биглу нужен был фильм, который еще не был загружен в «Фуджицу» и оцифрован, Тедди был библиотекарем, который бродил по стеллажам, чтобы найти его на пленке, ленте или диске и поставить его на проектор, видеомагнитофон или проигрыватель.

Ему понравилась подборка Бигла. Последствия были настолько интеллектуально вызывающими, что Тедди смог забыть о своем ужасном разочаровании: что он застрял здесь в качестве библиотекаря, ничего не добился в своем желании стать режиссером, не поднялся настолько, чтобы мог бы повернуться к своим родителям и сказать: «Эй, вы, ублюдки, посмотрите на меня, у меня все получается, мне не нужно, чтобы вы любили меня, и я никогда, никогда больше не буду любить вас». Больше всего ему нравилось основание пирамиды, фундамент, три краеугольных камня – каждый из них был особым обманом.

Фильм «Испанский флаг сорван» был снят не в Маниле или Гаване. Он был снят на крыше в центре Манхэттена[66].

Это был потрясающий коммерческий успех. Затем Блэктон и Смит сняли более сложный фильм «Битва при Сантьяго-Бэй» – триумф американского флота над испанским на Кубе. Этот фильм был снят в ванной. Линкоры были вырезаны, а для имитации пороховых газов морских орудий использовали сигареты, дым которых миссис Блэктон выдыхала в объектив камеры.

Гигантский митинг, который «Триумф воли» показал всему миру, действительно имел место быть. Однако митинг был срежиссирован для камеры[67]. Сегодня, когда вся жизнь – личная жизнь, спортивная жизнь, политическая жизнь – разворачивается в прайм-тайм, это может показаться не слишком поразительным. Но в тридцатые годы реальность все еще считалась реальной, фотографии не лгали, и никто никогда не инсценировал события с участием сотен тысяч людей только для того, чтобы их запечатлела камера.

Фильм «7 декабря» получил награду как лучший короткометражный документальный фильм[68]. Образы, созданные в нем, стали эталоном для будущих фильмов. Отснятый материал использовался и появлялся в других документальных фильмах. Когда были сняты художественные фильмы, в которых рассказывалось о нападении на Перл-Харбор, создатели фильмов старались ориентироваться в своей работе на запись, сделанную в «7 декабря».

Но все кадры боя в «7 декабря» были фальшивкой. Пострадавшие корабли были миниатюрами. Они горели и пускали дым в баке, более крупной и сложной версии ванны из «Битвы при Сантьяго-Бэй». Моряки, бегущие сквозь дым и отстреливающиеся от япошек, бежали по звуковой сцене. Дым шел от дымовой машины. Танк и сцена находились в Голливуде, штат Калифорния, – месте, которое никогда не подвергалось бомбардировкам или обстрелам.

Тедди Броуди это нравилось. Он любил Лени Рифеншталь, Джона Форда, Блэктона и Смита, и миссис Блэктон тоже. Он любил их за смелость. В мире не хватало реальности, поэтому они ее выдумывали. Тедди провел много времени в академических кругах: бакалавр драматической школы Йельского университета, магистр искусств Калифорнийского университета, где факты проверялись, где людей ругали за неточности и выгоняли за плагиат, поэтому он чувствовал себя очень привязанным к конкретным и буквальным истинам и не знал, как от этого избавиться. Кроме того, его отец был ужасным лжецом и так упорно и яростно отрицал это, что для Тедди стало очень важно вести точный учет того, кто и что именно сказал, когда это было, когда они изменили свои слова и как об этом солгали.

Центральный экран погас. Стал черным.

«Победа на Западе» появилась вместе с «Триумфом воли». На втором экране гитлеровские армии прорывались через Бельгию и Голландию во Францию.

Гитлер верил в силу фильмов. Он разрушал целые города ради создания образов[69]. Когда вермахт отправился завоевывать мир, в каждом взводе был оператор, в каждом полку была своя ПК – пропагандистская компания[70].

Гитлер завоевал континентальную Европу очень быстро и без особого сопротивления. Отчасти это объяснялось тем, что он убедил своих врагов в непобедимости 1000-летнего рейха. Он сражался силой мысли. К тому времени, когда французские войска столкнулись с нацистами, они уже видели массовые митинги в Нюрнберге, видели результаты блицкрига в Польше. Они смотрели это на том же экране, на котором видели Чарли Чаплина и Мориса Шевалье и ролики новостей, сообщавшие им результаты велосипедных гонок[71].

Один за другим Бигл заполнял экраны изображениями торжествующего врага.

Слева нацисты вошли в Париж, завоевали Югославию и Грецию, Северную Африку, Украину и страны Прибалтики. Гестапо собирало подозреваемых и увозило евреев. Они бомбили невинных граждан в Лондоне.

«Остров Уэйк», падение Сингапура и Филиппин появлялись на экранах 4, 5, 9 и 10, когда Япония шла вперед (трусливо), а американцы отступали (героически). Джон Уэйн наблюдал за батаанским маршем смерти[72]. Победители помещали побежденных в жестокие тюремные лагеря, чтобы они чахли и умирали.

На центральном экране появилась «Касабланка»[73]. Для Бигла в этом было что-то определяющее. В ритме истории, которую он создавал, ткал, представлял, она заслуживала того, чтобы выйти из темноты и оказаться в центре экрана. Это был момент выбора – вот что это было – когда мы перешли от эгоистичного поглощения к самоотдаче. Все пришли в кафе «У Рика»: американцы, беженцы – чешские, немецкие, еврейские, румынские и другие – французы, вишистские французы, русские и нацисты. И судьба каждого зависела от того, что решит сделать Рик.

Как только Рик принял решение… все изображения изменились.

сменились на

К концу «Сахары» Богарт и его шестеро парней, включая француза, британца и чернокожего суданца, захватили целую роту ранее непобедимых нацистов.

Справа Соединенные Штаты начинают наносить ответные удары в Тихом океане.

После этого Америка пошла в уверенное наступление. Это была наполовину реальность, наполовину миф, и оба эти понятия оказались бесстыдно смешаны. Военные давали Голливуду кадры, советников, оборудование, солдат, транспорт, совместные операции. Взамен кинематографисты – с удовольствием – рассказали историю, которую хотели рассказать Вашингтон и его солдаты – так, как они хотели.

Центральный экран: «Битва под Сан-Пьетро». Вступительное слово на экране: «Все сцены в этой картине были сняты в пределах досягаемости огня, вражеского стрелкового оружия или артиллерии». Как ни странно, это было правдой. В то время как вокруг центрального экрана люди бежали, прыгали, мчались, вступали в бой, американские солдаты, пробивающиеся вверх по хребту Италии, вошли в бой.

Бигл задался вопросом, не повлиял ли фильм на него так, потому что именно здесь воевал его отец. Может быть, не в Сан-Пьетро, но в Италии. Там он был ранен. Каждый раз, когда Бигл смотрел фильм и видел, как людей уносят на носилках, он искал лицо своего отца. Он так и не нашел, даже с помощью стоп-кадров и цифрового увеличения. Но он был уверен, что лицо его отца должно было выглядеть так же, как лица в фильме. Такие необычайно обычные. Небритые. Курящие сигареты. Готовые отдать жизнь за чашку кофе. Мечтающие хоть об одном свежем овоще, кусочке лука, ванне. Его отец был мертв. Он не мог спросить его: «Папа, ты был в Сан-Пьетро? Это там ты получил свое “Пурпурное сердце”? Ты любил свою страну больше, чем я? И могу ли я как-нибудь попасть туда же? Там было лучше? Было ли там так хорошо, как показывают в кино?»

Мужчины шли в бой.

Фильм был снят без звука. Повествование вел режиссер, майор Джон Хьюстон: «Их встретила стена огня из автоматического оружия и минометов. Патрули добровольцев предпринимали отчаянные попытки достичь вражеских линий и ослабить сильные позиции. Ни один член такого патруля не вернулся живым».

Из всех сотен фильмов о войне, которые смотрел Бигл, этот он считал лучшим. Он начинался с кадров бесплодных полей и голых деревьев. В нем просто и ясно объяснялась суть битвы. Он показывал сражение. Он рассказывал о том, что произошло. «Шестнадцать танков двинулись по этой дороге. Три достигли окраины города. Из них два были уничтожены, а один пропал без вести». Здесь говорилось о потерях. «Это было очень дорогостоящее сражение. После сражения только 143-й пехоте потребовалось 1 100 замен». Но в конце концов битва была выиграна. Немцы отступили. Итальянцы – жители деревень и крестьяне – вышли из пещер, где они прятались. Хьюстон показал лица детей и старух. Он сказал: «Отвоеванная земля в Сан-Пьетро была вспахана и засеяна, и в этом году она должна дать хороший урожай. И люди молятся своему святому покровителю, чтобы он обратился от их имени к Богу, от имени тех, кто пришел, освободил их и с уходящей битвой двинулся дальше на север».

Он сделал все экраны черными, чтобы услышать эту концовку.

Бах! Все они снова включились. Самолеты летали над Германией и против японцев. Настоящие – как в «Мемфис Белль». Фальшивые – как в «Мемфис Белль», художественном фильме, снятом пятьдесят лет спустя по документальному фильму. «Вертикальный взлет». «Победа через мощь в воздухе» (одобрение Уолтом Диснеем бомбардировок гражданских объектов), «Горящий полет» (Джон Уэйн). «Бомбардир», который показал, что у нас не должно быть никаких моральных сомнений по поводу бомбардировок городов – хотя это было одним из преступлений нацистов – потому что наши бомбардировки были точными. Насколько точными? Член экипажа говорит: «Запустите одну в дымовую трубу». Их там три. Бомбардир: «В какую?» Экипаж: «В центральную». Бомбардир: «Легко».

Центральный экран снова погас. Но под ним, на экране 8, Дональд Дак поет: «Хайль, хайль прямо в лицо фюреру». Багз Банни и Даффи Дак сражаются на войне. Бинг Кросби поет за облигации военного времени. Фред Астер танцует, уходя в армию. Джин Келли танцует на войне. Бенни Гудмен, Пегги Ли, Гленн Миллер, Джо Э. Браун, Боб Хоуп и множество девушек с грудью и ногами, чьи имена забыты, Бетт Мидлер в «Для наших ребят» – поют, танцуют и делают эту войну, которая была не совсем типичной, просто чуть более веселой.

По экранам прокатывается волна военно-морских действий. Множество клипов из документального телесериала «Победа на море», снятого на основе реальных кадров, сделанных во время войны. Но вот Чарлтон Хестон и Генри Фонда входят в кадр[74].

Центральный экран. Следующая крупная сюжетная точка[75] – «Самый длинный день» – день начала боевых действий.

Теперь на экранах активно развиваются действия. Больше цвета. Меньше черного и белого. Больше веселья, меньше мрачности. «Грязная дюжина», «Герои Келли», «Герои Телемарка», «Битва в Арденнах», «Ремагенский мост», «Операция “Нижняя юбка”», «Лагерь для военнопленных № 17», «Большой побег», «Война и воспоминание», «Пушки острова Наварон», «Горит ли Париж», «Ад в Тихом океане», «Слишком поздно, герой», «Флот МакХэйла». Множество звезд – как будто один из секретов войны заключался в том, что все они были там, вперемешку с обычными солдатами.

И снова Бигл убрал изображения со всех экранов и вернулся в центр.

И снова Тедди был поражен тем, насколько идеальным был выбор.

Освобождение Парижа. Настоящее. Не постановочное. Спонтанное, не запланированное. Невероятный момент, полный цветов и слез радости, гордости за победу и женщин, целующих победоносные войска. Это были образы, которые сделали войну стоящей, как улыбка ребенка, внезапно стирающая из памяти матери боль, которую она испытала при родах. Это был Париж наших мечтаний, Америка их надежд.

ЗАТЕМНЕНИЕ ЭКРАНА.

Пауза. Отдых. Корея. Эти унылые, бесплодные холмы. Снег. Солдаты в тяжелых куртках, низко надвинутые фуражки под стальными касками. Небритые. Взгляд как у забитого животного. Американцы побеждены. Американцы отступают. Из этого вышло не так много хороших фильмов. Вообще мало фильмов. В основном они просто продолжали снимать фильмы о Второй мировой войне. «Мужчины на войне». «Высота Порк Чоп Хилл». «Все молодые люди». «Военная охота». Документальные кадры. Кадры из «МакАртура». На центральном экране ничего. Все изображения были маленькими.

ПЕРЕХОД: Вьетнам.

Новостные кадры. Их были тонны. Снятые не вооруженными силами. Доступные и без цензуры. Просто заполняйте ими все экраны.

Звук с экрана 2. На картинке совершенно обычный на вид парень. «В первый раз, когда я понял, что убил кого-то, было еще одно невероятное ощущение силы, – говорит он. – «Они были гуками, они не были похожи на нас с вами. Они были тварями». Это был документальный фильм. «Фрэнк: Ветеран Вьетнама». «Когда выходишь в сумерках… занимаешь позицию, и молчишь, и ждешь, то чувствуешь себя охотником. Это невероятное, я имею в виду невероятное ощущение силы, когда убиваешь 5 человек… Я могу приравнять это к эякуляции. Просто невероятное чувство освобождения: я сделал это. Я был очень силен. Везде, куда бы я ни пошел, у меня было оружие… Я помню, как лежал в постели, на мне лежала какая-то женщина, и я стрелял в потолок. Я действительно получал от этого удовольствие. Где еще, где еще в мире у вас была такая свобода…Я не был Фрэнком Барбером, я был Джоном Уэйном, я был Стивом Маккуином, я был Клинтом Иствудом».

Откровение. Никто не может выдержать столько реальности.

ПЕРЕХОД: Вымысел.

Затем «Рожденный четвертого июля», «Хроники Вьетнамской войны», «Сады камней», «Иди и скажи спартанцам», «Высота “Гамбургер”», «Взвод», «Шепот ангелов», «Цельнометаллическая оболочка», «Военные потери». Он оставил центральный экран – большой экран – пустым. Плоскую черную дыру. Он позволил изображениям пронестись над ним. Это были такие же чертовски хорошие режиссеры. Стоун, Кубрик, де Пальма, Коппола, Скорсезе, Чимино, одним словом, – лучшие. Он позволил себе проникнуться войной. Это было нехорошо. Безногие калеки. Ложь. Горящие дети. Он погряз в этом. Наркотики. Наркоманы, обезумевшие ветераны с оружием. Вымысел был более пестрым, чем новости, но история была одна и та же. Изнасилования. Двойные ветераны[76]. Засады, мины-ловушки, отстреленные яйца. Горящие хижины.

Неужели все было так плохо? Неужели все идеалы превратились в безумие и печаль? Неужели американцы стали нацистами? Оккупировали чужую страну? Расправляясь с гражданским населением? Лидице[77] превратилась в Милай. Люфтваффе, летающие на B-52, должны были сделать с Ханоем то же, что они сделали с Роттердамом и Лондоном.

Никакого прогресса, только тупик. Никаких завоеваний, только отчаяние. Войска не подчиняются своим офицерам, убивая их. А те, в свою очередь, – механические монстры, не имеющие, видимо, ни малейшего представления о том, как выиграть эту войну. Все больше бомб и все меньше результатов.

Бигл резко выключил все это.

Было еще кое-что. Но Бигл еще не был готов это увидеть. Потому что оно неумолимо вело к выводу? Призыву к действию? К решению, после которого он должен будет выйти из своей комнаты, встретиться с миром и узнать, не потерпел ли он на этот раз – наконец-то – неудачу?

По другую сторону стены сидел Тедди Броуди, осунувшийся. Он смотрел это военное дерьмо уже несколько месяцев, и у него должен был выработаться иммунитет к нему. Конечно, он должен был перестать шокироваться от кадров из Вьетнама. Он вырос после Вьетнама и обретал свое сознание в период пересмотра, который так быстро наступил после войны. К двадцати годам ему казалось, что против войны выступали только чудаки: чокнутые, обдолбанные, длинноволосые рок-н-ролльщики. В сговоре с телевизионщиками – чтобы предать благородных воинов. Быстрое путешествие назад в реальное время было слишком реальным. Как американцы прошли путь от Джона Уэйна до этого?

Глава двадцать четвертая

Стив Уэстон – голос на линии, когда я беру трубку. Он говорит, что прочитал обо мне в газете. Я не знал, что так много людей читают Шери. Думаю, это можно сравнить с ковырянием в носу. Ты делаешь это в присутствии других людей, только если они уже знают, что ты это делаешь. Я слышу музыкальный автомат и шум бара на фоне. Сегодня будний день, так что это меня удивляет.

Первое, что вы заметите в Стиве, если увидите его или услышите, – это то, что он черный. Но это не значит, что вы ожидаете услышать его звонок из бара в середине дня. Стив вернулся из Вьетнама с таким настроем: «Я рад, что все закончилось. Я вышел оттуда живым и невредимым и собираюсь прожить остаток своей жизни спокойно и мирно». Многие люди вернулись не такими. Многие вернулись с мыслью, что мир – это унитаз, и я собираюсь в него насрать. Или хватай все, что можешь, как только можешь, потому что кто-то идет. Или я пошел и сражался за вас, и теперь вы должны мне жизнь героя, и если я этого не получу, то буду дуться.

Мне повезло. Я всегда знал, что мир – это жесткое и грязное место. Что никто не заботится о героях. Это всегда так: «Но что ты сделал для меня в последнее время?» Это то, что дал мне мой папа. Он не дал мне иллюзий, которые можно утратить.

Когда Стив вернулся, он нашел себе, как он выразился, хорошую женщину. Женщину, посещающую церковь. Которая хотела регулярно рожать детей, иметь большую семью, чистый дом и еду на столе. Он нашел себе постоянную работу. Сначала это была автомойка или что-то в этом роде, для чего многие люди сочли бы себя слишком хорошими. Затем было несколько других мест, но он всегда стремился попасть на завод «Дженерал Моторс» в Ван-Найс. Это заняло у него пару лет. Но в конце концов он попал туда. Там есть профсоюз и самые высокие цены на неквалифицированный труд: 17 долларов в час или больше. Это означает базовую зарплату в 35 000 долларов в год, праздники, отпуск, больничные, плюс медицинская страховка, пенсия и все такое. Любой, кто хочет, может довести эту сумму до сорока пяти, а то и семидесяти тысяч, работая сверхурочно.

– Я увидел статью и спросил себя, нет ли у Джо Броза двойника? Но я сказал себе, что знаю, о ком идет речь в газете, потому что у того, кого я знаю, больше яиц, чем мозгов. И поэтому она его так любит, да, Джо?

Четверо детей, толстая жена, четыре машины, все «Шевроле». Какого черта он делает в баре в среду, да еще и днем? Голос прозвучал одновременно и весело, и скорбно.

– Как дела, Стив?

– Я в порядке. Все в порядке. Я увидел статью, и мне пришлось позвонить. Я позвонил тебе в офис, а там сказали, что ты уехал. Ушел навсегда. Они дали мне какой-то номер, и трубку взяла очень милая женщина. Я спросил себя, это я с Магдаленой Лазло разговариваю? И я спросил ее, вы ли это. А она – да. Я сказал ей, что я твой давний друг из Вьетнама. И она говорит, что уверена, что ты будешь рад получить от меня весточку, потому что Вьетнам был главным событием в твоей жизни, и дает мне этот номер. Где ты?

– В моем новом офисе. Что случилось, Стив?

– Ничего, черт возьми, не случилось. Я нормально. Все нормально. Всегда, блин, готов. Морпехи навсегда. Просто увидел эту чудесную новость и позвонил.

– Как жена?

– У нее все хорошо, все хорошо. Не так хороша, как твоя хороша, но все хорошо.

– А дети? Как дела у детей?

– Дети в порядке. Они иногда доставляют хлопоты, но для этого они и нужны. Занимаю свои мысли их проблемами и отвлекаюсь от своих собственных. В общем, проблем не больше, чем у других детей.

– Где ты?

– Я в хорошем месте. Называется «Сладкая вода Рэя». Я тут живу недалеко.

– Болдуин-Хиллз? Ты там еще долго будешь?

– Да, думаю, да. Наверно, да.

– Почему бы мне не пропустить с тобой пару стаканчиков?

– Приезжай, но лучше бы тебе сойти за черного, – говорит он. Он думает, что это очень смешно, и я слышу, как он смеется, когда кладет трубку.

Я вхожу в «Сладкую воду Рэя». Это больше похоже на Уоттс, чем на Болдуин-Хиллз. Здесь прохладно и темно, особенно после высокого жаркого солнца Южной Калифорнии. Вы видели эту сцену в кино. В основном в вестернах. Незнакомец заходит в бар. Внезапная тишина. Смертоносные взгляды. В кадр попадает самый крутой парень в зале. Бармен и различные прихлебатели смотрят на него в ожидании реплики. Собирается ли он убить незнакомца прямо сейчас или сначала поиграет с ним? Конечно, они не знают, что я не настоящий китаец, я Дэвид Кэррадайн, шаолиньский монах, и я могу бить ногами быстрее, чем обычный человек может стрелять. Я Алан Лэдд, но люди зовут меня просто Шейн.

Внезапно раздается голос из глубины комнаты, за бильярдным столом:

– Эй, вы все, оставьте его в покое. Он такой же ниггер, как и мы. У него просто на лице повязка телесного цвета.

Вполне обоснованно раздается всеобщий смех. Некоторые смеются сильнее, чем того заслуживает шутка, но они приветливы. Напряжение спадает. За меня поручились. Я схожу за черного. Я иду вглубь бара. Музыка неплохая. Старомодная, больше ритм-н-блюз, чем рэп. Она звучит из экстравагантного музыкального автомата, который проигрывает компакт-диски.

Стив сидит за столиком с четырьмя другими парнями. Троим из них около пятидесяти, четвертый парень старше: ему шестьдесят или больше, волосы почти белые. У всех есть пиво и закуски. Арахис и жареные свиные шкварки. Я сажусь. Разговор прекращается. Никто не выглядит враждебным, все просто спокойны. Молодая официантка, одетая в розово-фиолетовую лайкру с головы до ног, подходит и выпячивает широкое бедро. Старик с седыми волосами ласково поглаживает ее. Она говорит ему, что он слишком стар. Он отвечает, что проблема не в том, что он слишком стар, а в том, что у него слишком большой. Я прошу бутылку «Бада» и еще одну порцию того, что пьют все остальные. Я предлагаю двадцатку, она выхватывает ее.

– Дай человеку сдачу, – говорит Стив, – без всяких твоих игр.

– Он белый, – говорит старый мужчина мужчинам помоложе. – Почему бы нам не спросить его?

– Но это не значит, что он знает правду. Может, он вообще ничего не знает.

– Я считаю, что надо его спросить.

– Я считаю, что ты придурок.

– Этот, с белыми волосами и большой пастью – Марлон Мэйпс, – говорит Стив. – Это Рэд, Кенни и Шейверс.

– У нас тут спор. И эти идиоты не видят правды, – говорит Рэд. – Ты готов к правде, белый парень?

– Это мой друг, – говорит Стив.

– Это твой белый друг, – говорит Кенни. – Вот это правда.

– Есть места, где не важно, белый ты или черный, – говорит Стив.

– Это всегда важно, – говорит Рэд.

– Всегда, – говорит Шейверс.

– Когда, например, это не важно? – спрашивает Марлон.

– Всегда важно, – говорит Рэд. – Вот вывод.

– То-то. Черный, белый. Точно. Ты прав, ты прав.

– Хорошо, Стив. Когда, например, это не важно?

Он не может просто сказать: «Вьетнам. Во Вьетнаме это не имело значения». Потому что это имело значение. Это имело значение в отпуске. Это имело значение на базе. Это имело значение, когда играла музыка, когда нужно было набрать выпивки, когда была наркота, когда нужно было раздавать повышения, когда нужно было выполнять приказы. Это имело значение все время и каждый день. Мы оба это знали.

Но иногда это не имело значения. В патруле это не имело значения. По крайней мере, для Стива и для меня. Это не имело значения в перестрелке. Это не имело значения, когда американские военные силы объявляли, что у них есть дела, которые выходят за рамки расы.

– Это не имело значения, когда я лежал при смерти, – говорит Стив. Мне кажется, он слишком пьян, чтобы говорить. Он встает. Он вытаскивает рубашку из штанов. Он растолстел. Это не свежий морпех с острова Пэррис: голый живот торчит над штанами, виднеются шрамы двадцатилетней давности. – Нес меня, истекающего кровью. Вынес из засады на своей спине.

– Наверное, прикрывался твоей толстой задницей от пуль, – говорит Рэд.

Это ужасные слова, потому что это священная память. Все это понимают, и остальные говорят ему заткнуться. Кенни встает между Рэдом и Стивом. Появляется девушка в лайкре с пивом и джин-тоником.

– Я не был ни в каком Вьетнаме, – говорит Рэд. – Я и Мухаммед Али. Ни один вьетконговец никогда не стрелял в меня. Белые люди используют черных людей для ведения своей войны. Пушечное мясо.

– Пошел ты, Рэд, – говорит Кенни, – ты идиот. Я был во Вьетнаме. Если ты не заткнешься, я сам тебе наваляю.

– То, что вам нужно понять, – говорит Стив, – так это как это было.

– Им не нужно это слушать. Это старая история, – говорю я. Я наливаю пиво в стакан. Оно совсем не выглядит таким золотистым, как по телевизору. Оно выглядит желтым, как моча. Должно быть, дело в освещении.

– Что любили делать вьетконговцы, так это брать одного человека, раненого, в зоне поражения. Кричащего. Так лучше срабатывает. Потом, когда его приятели пытаются его найти, они отстреливают их, одного за другим. Может быть, кричат двое. У тебя есть два варианта. Ты сидишь там, слушаешь, как твой приятель кричит, и ничего не делаешь, и чувствуешь себя дерьмом, потому что твой приятель кричит, а ты ничего не делаешь. Или ты идешь и пытаешься его вытащить. Тогда ты не только умираешь, но и чувствуешь себя дураком, пока умираешь.

– Не хочу умирать, чувствуя себя дураком, – говорит Марлон. – Это добавляет унижения твоему ранению.

– Так все и было, – говорит Стив. – Вы должны понять. Я кричал, и этот парень… Этот парень пришел и вытащил меня оттуда.

Это заставляет всех замолчать. По крайней мере, на мгновение. Кондиционер гудит. На бутылках конденсат. На музыкальном автомате играет Рэй Чарльз.

– Слушай сюда, Джо. Тебя так зовут, Джо? Верно? Слушай сюда, – говорит Рэд, – я хочу, чтобы ты сказал всем этим людям, сидящим за этим столом, правду. Белый человек боится черного человека. Это факт, верно?

– Не ведись на это дерьмо.

– Давай, мужик, отвечай.

– Многие белые люди боятся черных людей, – говорю я.

– Черных мужчин, – говорит Рэд. – Белый мужик боится черного мужика. Он не против черной женщины. Время от времени ему нравятся черные, вот это уж точно факт.

– Никто не боится черной женщины, – говорит Кенни, – кроме тебя. Ты боишься своей мамы и жены – самой черной женщины, которую я когда-либо видел. И они надрали тебе задницу.

– Я говорю серьезно, – говорит Рэд. – Так что закрой свой болтливый рот. Вот что ты делаешь, Марлон. Кто-то что-то говорит, а ты выкладываешь свою бессмыслицу, потому что у тебя не хватает концентрации ума, чтобы разобраться с проблемами. Понимаешь, о чем я. Нет концентрации ума.

– У тебя тоже: ты никак не перейдешь к сути.

– Перейду. Заткнись и жди. Белый человек сделает все, чтобы уничтожить черного человека. Это неоспоримая философская истина. Разве это не так?

– Аминь.

– Ага.

– Правда, – говорит Марлон.

Они все смотрят на меня. Я говорю:

– Еще по стаканчику?

– Не дай им запугать тебя, – говорит Стив.

– Я не пугаюсь, я пиво пью.

– Я тебя услышал, – говорит Марлон. Он машет официантке. В предвкушении еще одной бесплатной порции он выпивает джин с тоником, который сейчас стоит перед ним, немного быстрее, чем он это делал.

– К чему я клоню, так это СПИД.

– О, святые яйца, – говорит Марлон.

– Вы вообще пробовали этот безопасный секс? – говорит Шейверс. – Блииин, с таким же успехом можно вообще одному. Эти резинки – лучше реально самому с собой.

– Учитывая, с кем ты занимаешься этим, тебе нужен презерватив на все тело, – говорит Марлон.

– Ты такой старый, что, если у тебя вообще получится, ты наверно умрешь от счастья и удивления до того, как помрешь от СПИДа, – говорит Шейверс.

– Проблема ваша, мужики, в том, что вы настолько потерялись в своих разговорах о мусоре, что забыли о политике.

– Никто не забывает о политической ситуации, – говорит Стив. – Да и об экономической. Мы только хотим забыть.

– В шестидесятые годы чернокожие были на подъеме, – говорит Рэд. – И белый человек не мог этого вынести. Америка не могла с этим смириться. Поэтому они начали работать над тем, как остановить черного человека. Этим занималось ЦРУ. Вот это публичный и задокументированный факт. Даже лживые уклончивые еврейские СМИ, управляемые белыми, признают этот факт. Он заключается в том, что ЦРУ под именем «Эир Америка» стало поставщиком героина номер один на всей планете. Они поставляют опиум из Золотого треугольника, и они заключили союз с итальянской и еврейской мафиями, чтобы продавать его исключительно в черных гетто. Чтобы уничтожить черного человека.

– Это правда.

– Я читал об этом.

– Аминь.

– Окей, – говорит Рэд, – белый человек, будешь отрицать?

– Ты из ЦРУ? – ни с того ни с сего спрашивает Шейверс.

Все смотрят на меня, как будто, может, я правда из ЦРУ и Шейверс что-то нащупал.

– Мой друг, из ЦРУ? – говорит Стив. Он кладет руку мне на плечо. Насколько он пьяный? Что он собирается сказать? Есть вещи, которые он знает, которые не стоит рассказывать этим людям. – Вы не знаете, вы не можете представить себе и половины того, что сделал этот человек. Но вот что я вам скажу. Вы не можете судить о книге, глядя на обложку. Он может выглядеть как красноносый маменькин сынок, пшек – но он любовник. Вот кто он. Мой друг, с которым вы так грубы, – настоящая любовь Магдалены Лазло.

Каждый должен сделать комментарий по этому поводу. Ни один из них не оскорбительный, большинство впечатлено. Кроме Рэда.

– Знаете, я как раз сейчас излагаю свою философскую мысль и хотел бы продолжить, когда вам всем надоест восхищаться тем, какую прекрасную… – Он смотрит на меня и решает не говорить «киску». Я понимаю по этому колебанию – не вежливости, а принятию границы – что это место не опасно. Это всего лишь пять стариков, необязательно сильно старше меня, но стариков. Которые не собираются восставать в своей чернокожести и провоцировать инцидент, чтобы уничтожить этого конкретного белого человека. Пять мужчин, которым нечего делать, кроме как сидеть в баре днем, коротая время, попивая дешевое пиво, с разговорами, которые не означают действий, разговорами, которые просто занимают время, потому что им больше некуда идти. Нет миссии. Нет функции. Нет работы.

Нет работы. Вот, что случилось со Стивом.

– Когда этого оказалось недостаточно, ЦРУ решило атаковать черного человека через его самую сильную сторону. Поэтому они изобрели болезнь, которую можно подхватить через член. Синдром приобретенного иммунодефицита. И они испытали его в Африке. Затем они привезли его в Америку. Видите ли, черный мужчина более способен к сексуальному наслаждению, чем ваш белый мужчина, плюс у него больший, более мощный член, чем у белого мужчины, и он использует его чаще. Разве это не правда? Разве это не правда, белый человек?

– Я не знаю, – говорю я. – У меня никогда не было черного мужчины. Откуда ты столько знаешь о членах белых парней?

– О-о. Он тебя подловил.

– Отлично подловил.

– Аминь.

Они смеются и повторяют мою фразу.

– Стив, – говорю я мягко, – можем мы с тобой поговорить? Наедине. Мне нужно поговорить с тобой кое о чем.

Стив оглядывается, видит пустой стол с другой стороны от бильярдного стола. Он берет свое пиво за горлышко и поднимается. Я делаю то же самое со своим и следую за ним. Кажется, ему не нужно ничего объяснять или оправдываться.

Когда мы уходим, я слышу, как Рэд все еще говорит:

– Хорошо. Он сделал забавное замечание. Но я говорю о реальности, а ты выбираешь невежество. ЦРУ создало СПИД. Это был истеблишмент, чванливый, придирчивый, владеющий всеми деньгами истеблишмент, контратакующий свободу и хорошие времена. Почитайте статистику, черт возьми. Забудьте о педиках, это просто дымовая завеса. Дымовая завеса, чтобы отвлечь внимание от настоящей цели. Настоящая цель – это ты.

Мы со Стивом садимся. Он очень гордый, и я могу сказать, что сейчас ему очень больно. Я только догадываюсь, что он потерял работу, но почти уверен, что прав. Когда он рассказывает историю о том, как я вынес его на руках, он не утруждает себя тем, чтобы сказать, что он отплатил мне тем же. Стив – человек со своеобразной гордостью. Он не плачет и не умоляет. Даже когда он был там, в зоне поражения, он мог громко ругаться, но он не плакал и не умолял. Если он не хочет рассказать мне, что он человек с женой и четырьмя детьми, у которого нет возможности заработать на жизнь, я не буду спрашивать. Я понимаю такую гордость.

Поэтому я придумываю, как помочь ему, при этом делая вид, что это не так. Как выяснилось, эта идея должна была прийти мне в голову в любом случае.

– Я надеюсь, – говорю я, – что ты сможешь на некоторое время отвлечься от своей работы. Мне нужна помощь. В мире есть только два человека, которым я доверяю. И Джоуи мертв. – Стив знал Джоуи. Знал, как он умер. Он был там. Джоуи погиб во Вьетнаме. – Так что, если ты сможешь отойти от того чертового конвейера, у меня есть для тебя работа. Я не могу платить тебе 17 с чем-то в час, но могу дать пятнадцать, если тебя это устроит.

– Ну, дружище, тебе повезло.

– Рад слышать.

– «Дженерал Моторс», блин, выходит из бизнеса, твою мать. Конечно, они сокращают не председателя и менеджеров, а ниггеров и красношеих на линии. Сколько лет я собирал «Шевроле»? Сколько лет я создаю и покупаю американское? Сколько лет, Джо? Да пошли они.

– Мне жаль.

– Ты понял, да? Что мне не прет. Ты мой друг. Нелегко говорить такое белому парню. Но пошел ты, Джо. Не надо благотворительностью заниматься. Мне такое не нужно.

– Пошел ты, Стив. Сядь и заткнись. Мне нужна твоя помощь. Садись, я тебе объясню.

Глава двадцать пятая

Бигл вернулся к заранее запрограммированному монтажу. В том, что должно случиться, была какая-то неизбежность. Есть еще и вторая волна фильмов о Вьетнаме. К этому времени они не только создали, но и утвердили пересмотренную память о том, что произошло. И Бигл подозревал, что туда, куда они пришли на экране, он собирался привести Америку в реальности.

Бигл запустил центральный экран – включилась «Редкая отвага».

Исчезли «Взвод», «Ангелы Вьетнама», «Сады камней», «Шепот ангелов», «Цельнометаллическая оболочка», все эти высокодуховные, болезненные и заразные исследования ненависти к себе.

Один за другим Бигл заполнил все экраны:

Исчезла моральная сумятица. Исчезло пораженчество. В новых фильмах вьетнамцы были плохими парнями, такими же жестокими, как нацисты, такими же коварными и лживыми, как япошки. Американские захватчики превратились в невинных жертв. В ответ на бессмертный вопрос Рэмбо «Сможем ли мы победить на этот раз?» прозвучало: «Да!»

Вот оно. Это должно быть оно.

Все экраны снова стали черными. Тишина. Все экраны выключили.

«У меня получилось? – спросил себя Бигл. – У меня есть этот чертов фильм? Или нет?»

Вот он. Центральный миф. Америка непобедимая. Америка добрая. В конце концов, она падает и терпит поражение. Встала на колени и с тех пор выглядит не лучшим образом. Что ж, возможно, пришло время вернуться.

Бигл прочитал книгу «MIA» – «Мифотворчество в Америке»[78]. Она показалась ему вполне убедительной. Он был совершенно уверен, что не существовало ни пропавших без вести, ни военнопленных в секретных тюремных лагерях. Он также знал, что «Редкая отвага» – это вымысел, основанный на реальных событиях, хотя реальные события были основаны на вымысле, и что в них принимали участие несколько крупных голливудских актеров. Полковник спецназа в отставке Джеймс «Бо» Гриц действительно организовал две спасательные миссии в 1982 году. Его финансировали Уильям «Капитан Кирк» Шетнер, который вложил 10 000 долларов в обмен на права на фильм, и Клинт Иствуд, который вложил 30 000 долларов. Клинт встретился с бывшим актером, а затем действующим президентом Рональдом Рейганом, чтобы ввести его в курс дела. Эта телеграмма была отправлена Грицу в Таиланд:

Клинт и я встретились с президентом 27-го числа. Президент сказал, цитата: если вы выведете одного американского военнопленного, я начну третью мировую войну, чтобы вывести остальных. Конец цитаты.

Но за две попытки Грицу не удалось найти даже одного американского военнопленного. ЦРУ также не смогло никого найти за годы тайных поисков.

Было бы достаточно просто, подумал Бигл, отправить несколько военнопленных во Вьетнам, или Лаос, или еще куда-нибудь. Такое дерьмо делалось постоянно. Разве Гитлер не переодевал несколько мертвых поляков в немецкую форму и не обвинял поляков в их убийстве, чтобы доказать, что он вторгся в Польшу в целях самообороны? Их тоже снимали на пленку. Разве инцидент в Тонкинском заливе, ставший юридическим основанием, на котором США отправили полмиллиона человек во Вьетнам, не был срежиссирован?

Если бы все шло достаточно быстро – найти пленных, начать войну, выиграть войну, вывести их и покончить с этим – ни у кого не было бы времени спорить об этом.

Казалось, это был ответ. Поместить несколько подставных военнопленных во Вьетнам. Входить туда не с каким-то халтурным рейдом коммандос Чака Норриса, не с группой из одного человека, как Рэмбо, а со всей армией, ВВС, морской пехотой и флотом Соединенных Штатов. Не по частям. Не эскалация. Все вместе – больше, чем день Д, лучше, чем высадка в Инчхоне, – марш прямо в Ханой: захватить коммунистов, судить их за военные преступления, расстрелять, объявить, что мы победили, и устроить парад. Это сработает. Радость. Восторг. Дни триумфа, короны славы.

Почему Бигл не был доволен планом? Что было не так?

Кэтрин Пшишевски было тридцать восемь лет. Она была разведенной матерью-одиночкой. Ее дочери было шестнадцать, сыну – десять. Вне кинобизнеса, вдали от Голливуда, далеко-далеко, где-то в реальности, например, в Эри, штат Пенсильвания, или Форт-Смит, штат Арканзас, или Иу-Клер, штат Висконсин, она считалась бы очень привлекательной женщиной. У нее были натуральные рыжие волосы, светлая кожа и голубые глаза. Но из-за работы и детей у нее не было времени ежедневно посещать фитнес-клуб. Хотя ее работа в «СинéMатт» в качестве личного секретаря Бигла оплачивалась очень хорошо по ее меркам, ее стандарты не позволяли даже представить себе три раза в неделю занятия в собственном доме с личным тренером. Поэтому у нее не было ни подтянутого живота, ни стальных булочек. Ей ничего не меняли хирургическим путем и не имплантировали, поэтому у нее были морщины смеха вокруг глаз, а ее груди среднего размера, состоящие только из плоти, обвисали, когда она стояла, и расплющивались, когда она лежала на спине.

Биглу она нравилась. Она была компетентна, очень спокойна в офисе и не стремилась стать актрисой. Или продюсером, или сценаристом, или режиссером, или кем угодно в кинобизнесе. Она не считала приготовление кофе, бронирование столиков в ресторане, отправку его одежды в чистку, техосмотр его машины или покупку подарков для его жены мерзким, девиантным и унизительным проявлением сексизма. Короче говоря, Кэтрин помогала сделать бытовую часть его жизни проще. Ей, в свою очередь, нравилась ее работа, нравился ее начальник и нравилась зарплата.

Время от времени они спали друг с другом. Она не знала, была ли она разочарована тем, что это не переросло в любовь и брак или, если уж на то пошло, в настоящий страстный роман. Возможно, это было связано с тем, что дети и обычные попытки прожить, чистую, аккуратную, здоровую и оплачиваемую жизнь, отнимали так много энергии, что у нее не оставалось аппетита для секса и романтики, или это просто было ее природой. На самом деле, если кого-то из них это и беспокоило, то, скорее всего, Бигла. Он считал, что хорошие, разумные, справедливые и заботливые люди приходят в упаковке, похожей на упаковку Китти, и что такая упаковка, как у Джеки, почти всегда обернута вокруг ядра самовлюбленности, конкурентоспособности и нездоровой увлеченности собой. Он находил раздражающим и немного извращенным тот факт, что как только вожделение будет удовлетворено, он просто не сможет заботиться о Китти, потому что ему нужен кто-то более, черт возьми, голливудский. Сексуальнее, джазовее, красивее, кто-то (и эта мысль действительно была неприятной) похожий на его жену.

Китти очень хорошо ладила со своим сыном. Казалось, что учеба и школа даются ему легко, а склонность к наукам приводила его мать в восторг. Он не употреблял наркотики и, казалось, купил весь пакет «Просто скажи нет», включая табак и алкоголь, который они проповедовали в классе в наши дни. Одному Богу известно, сохранятся ли эти подкупающие качества в подростковом возрасте.

Они определенно не прижились в ее дочери Агнес, хнычущей девочке, которая, несмотря на все, чему ее пыталась научить мать, думала, что живет в мире Барби, где придет Кен и даст ей, подарит ей розовый «Корвет», только за то, что у нее идеальное пластиковое тело, длинные волосы и она носит белые ботильоны на высоком каблуке.

Агнес прогуливала школу, встречалась с такими мальчиками, которые заставляли матерей волноваться, курила травку и хотела стать актрисой. Китти боролась с этим, но смогла смириться, говоря себе, что это такой период, и что в мире, где есть СПИД, подростковая беременность, крэк, стрельба на дороге, поведение Агнес еще довольно скромное.

Но потом ее дочь вернулась домой с большей грудью.

Сначала Китти подумала, что ей это привиделось. Потом она подумала, что, возможно, у Агнес произошел скачок роста. Затем у нее возник тошнотворный страх, что ее дочь беременна. Она попыталась поговорить с Агнес об этом. Агнес сделала то, что умеют делать подростки: она отрицала, отрицала и отрицала.

Китти увидела свою дочь в душе. Китти клялась, что это была случайность. Она даже, возможно, верила в это. Она увидела швы – едва заметный разрез от грудного импланта.

Началась королевская битва между матерью и дочерью.

Агнес рассказала, что сделала это, чтобы развивать свою карьеру актрисы. Она была уверена, что размер ее груди – это все, что стояло между ней и рядом главных ролей в кино и на телевидении. Она перечислила имена актрис, которые сделали операцию, и какие части их тела были изменены.

Она отказалась рассказывать матери, как оплатила операцию, и это напугало Китти больше всего. Где шестнадцатилетняя девочка нашла деньги на грудь? Разве они не стоили где-то от тысячи до трех тысяч каждая? Какой безумный врач сотворил это с ребенком без согласия родителей?

Это был самый сильный страх, который Китти когда-либо испытывала как мать. Ее дочь вышла из-под контроля, и она не могла понять, как вернуть ее обратно. Избить ее? Угрожать запереть в доме? Угрожать выгнать? Все это только подтолкнуло бы Агнес к тому, чтобы продолжать делать то, что она делала для оплаты за операцию.

Откуда взялся родительский контроль? Когда-то он мог возникнуть в культуре, которая требовала, чтобы ребенок уважал родителей. Телевидение, или рок-н-ролл, или доктор Спок, или что-то еще разрушили эту культуру. Теперь все, что осталось, – это сила и зависимость. Как у девочки могла появиться зависимость? Единственное, что Китти могла придумать, – это стать для девочки лучшей дорогой к актерской карьере.

И она могла на это повлиять. Она была в идеальной позиции. В конце концов, Китти – личный секретарь одного из самых успешных и влиятельных режиссеров в бизнесе. Более того, она чувствовала его губы на своих, прижимала свою обнаженную плоть к его, он входил в нее. Она имела право просить. Он должен был помочь ей спасти ребенка.

С другой стороны, она была уверена, что Джон разозлится: обычно так и происходило, когда кто-то из персонала навязывал ему актера, сценарий или что-то подобное по личным причинам. Поэтому она не решалась подойти к нему. Тем более, он казался таким занятым. Таким одержимым. Она все ждала подходящего момента. Который, казалось, никогда не наступит. И чем дольше она молчала о своей нужде, тем больше злилась и обижалась.

Было чуть позднее одиннадцати утра – Китти взглянула на часы на своем столе – когда Джон Линкольн вышел из своей видеокомнаты.

Он все понял, но все же не понял. Это было логично. Идея практически кричала о том, что ее нужно воплотить. Вернуться во Вьетнам и победить на этот раз. Что было не так? Он жалел, что ему не с кем поговорить об этом. На самом деле он вышел из видеозала только для того, чтобы увидеть человеческое лицо на человеке и… хоть что-то.

– Ты когда-нибудь смотрела фильмы о войне? – спросил он у Китти.

Китти не хотела говорить ни о военных фильмах и вообще ни о чем другом, о чем хотел говорить Бигл. Хоть раз, хотя бы один раз она желала, чтобы он обратился к ее нуждам. Она не знала, как об этом сказать.

Она была таким обычным человеком, подумал Бигл. Один из самых среднестатистических американцев, которых он знал.

– Что ты думаешь о войне во Вьетнаме? – спросил он.

– Джон. Мистер Бигл…

Он посмотрел на нее в недоумении, совершенно озадаченный.

Все, что она могла сделать, это выпалить:

– Я хочу, чтобы вы взяли мою дочь в свой следующий фильм.

Это прозвучало как приказ, как команда. Так, как мать приказывает дочери убраться в комнате, а не так, как секретарша обращается к своему боссу.

– А?

– Это не обязательно должна быть большая роль. Просто роль.

– Китти, эээ…

Ее губы дрожали. Она боялась, что заплачет. Возможно, если бы она сказала: «У меня проблема и мне нужна ваша помощь», он бы ответил: «Конечно, давай посмотрим, что можно сделать». Но она не привыкла просить об одолжениях и не знала, как это делается. К тому же ей было стыдно, что она не может контролировать свою дочь, и стыдно за то, что та сделала со своим телом, и она хотела сохранить это в тайне, в семейном секрете. Поэтому она стала злиться и требовать:

– Я хочу роль для моей дочери в вашем следующем фильме.

– Слушай, я не знаю, что с тобой не так…

– Вы сделаете это для меня или нет?

– В моем следующем фильме нет ролей, – сказал он, и это была чистая правда.

– Что за… – Она не нашла сил произнести слово, вертевшееся у нее на кончике языка – «хрень», но все было понятно и без слов.

– Я даже не знал, что твоя дочь – актриса.

– Да. И хорошая, – сказала Китти, хотя она понятия не имела, что делает актрису хорошей, потому что она было очень плохого мнения о собственной дочери, думая, что та была ужасной актрисой.

– Я думал, она собирается стать стоматологом.

– Ну, нет. Она актриса, и я хочу, чтобы вы дали ей роль.

– Я не буду использовать актеров и актрис, – сказал он. – Только реальных людей.

– Значит… Значит, возьмите ее как реального человека.

Бигл, остолбеневший от реалистичности момента, не мог придумать, что сказать, кроме «нет».

– Вы… ты безмозглый придурок. Я тебя ненавижу.

– Что, черт подери, на тебя нашло?

– Не говори со мной о «драть». Ты трахнул меня, ты трахнул меня как следует, и я никогда, никогда не просила у тебя ничего до этой минуты, а ты не хочешь уделить мне время. Ты эгоистичное дерьмо. Если ты не хочешь дать моей дочери роль – роль второго плана, роль статиста – дай ей пробы на экране, просто чертовы пробы.

– Эээ…

– Если нет, то я ухожу.

– Да там нет никакого роли, которую я могу ей дать, глупая женщина, – сказал Бигл. – Ты что, не слышишь меня?

– Тогда я ухожу.

– Ну и уходи. Пока. – Он был немного ошеломлен, не говоря уже о злости из-за этого нападения из ниоткуда. Бигл мог думать только о том, что, возможно, он ошибался насчет разницы между простыми женщинами и ослепительными, что обычность ничуть не улучшает женщину. Это была тоскливая и удручающая мысль.

Глава двадцать шестая

Рэй Матусоу собрал самый последний набор кассет, на которых запечатлена домашняя жизнь Кэтрин Пшишевски и ее маленьких отпрысков.

Рэй начал утро в офисе и по спирали пронесся через весь Лос-Анджелес. Пшишевски была номером четыре в его списке из семи. Как Тейлор и Шихан, он еще не знал, какова цель его работы. Он знал только имена людей, за которых отвечал. За исключением Джо и Мэгги, все они работали непосредственно на Джона Линкольна Бигла. Тедди Броуди, дневной библиотекарь. Люк Пшишевски, ночной библиотекарь, – не родственник Китти, хотя Бигл решил, что он должен быть родственником из-за его имени, и нанял его, чтобы угодить ей. До этой путаницы Бигл с вниманием относился к Китти. Кармин Касселла, киномеханик. Сет Симеон, штатный художник и дизайнер. Максвелл Нурмберг и Моррис Розенблюм, инженеры-электрики, компьютерщики, технические умельцы и видеознатоки, которые собрали десятиэкранную систему просмотра в студии Бигла.

Кто-то другой – Рэй не знал кто – занимался самим Биглом, включая его офисы, дом, ребенка и жену, Жаклин Конрой. Возможно, был даже третий, который отслеживал остальных сотрудников «СинéMатт», студии и исследовательского центра Бигла.

Когда он собрал их все, он пошел домой. Это была его рутина. Он проверял кассеты, регистрировал их, а затем копировал на высокоскоростной дублирующей машине. Рэй верил в переработку. У него бывали случаи, когда руководители путали материал, а клиенты портили записи, а потом обращались к нему и делали вид, что это была его вина. Утром он приносил оригиналы в офис, регистрировал их там, а затем начинал все сначала.

Он был расстроен, обнаружив, что последняя кассета из комплекта Пшишевски, похоже, закончилась в середине разговора. Он знал примерно, какова была их дневная доза разговоров, и у него было достаточно аппаратов и кассет, чтобы записать в три раза больше. Он воспроизвел их и прослушал достаточно, чтобы понять, что она уволилась с работы и весь день была дома. Кроме того, она провела много времени, разговаривая со своей дочерью. Китти сказала Агнес, что собирается найти новую работу, где она сможет быть действительно полезной для карьеры Агнес, что ее мать может помочь ей и поможет, как никто другой в мире. Рэй никак не мог предвидеть этих событий. Завтра он поставит еще пару записывающих устройств. А пока он напишет отчет, в котором объяснит, что произошло.

Утром, когда Рэй приехал в офис с записями предыдущего дня и своим отчетом, он не заметил, что за ним следят. Точно так же, как он не замечал этого весь день накануне.

Глава двадцать седьмая

«Возвращение» – так Бигл назвал сценарий о Вьетнаме – все еще звучало как-то неправильно.

«Красный апокалипсис»: войти и уничтожить остатки СССР.

В его понимании это был невероятный кинематограф. Настоящий широкоэкранный фильм Дэвида Лина. «Доктор Живаго» и «Красные». Размашистое движение армий по плоским сурово-белым степям. Танки, ракеты, небо, заполненное боевыми самолетами, стрельба из пушек, яркие всплески цвета на фоне снега. Если бы Коппола был итальянской оперой в кино, то это была бы русская опера. Грандиознее, масштабнее и бесконечно глубже.

Войны и революции в России тоже были нелегкими. Как бы ни были дезорганизованы русские, у них все еще были ядерные бомбы. Жена Бигла и все их друзья были невероятно озабочены экологией и распространением ядерного оружия. Бигл не хотел оказаться в роли доктора Стрейнджлава[79], безумца, готового вызвать первую ядерную зиму или запустить машину Судного дня.

Он повернулся к экранам. Они все были черными.

Возможно, террористы – это то, что нужно. Если библиотекари сделали свою работу, а они были довольно хороши, он мог получить доступ к материалам по теме. Он начал с новостных хроник. Просто выбрасывал их на любой свободный экран, просматривал в случайном порядке, чтобы иметь представление. Террористы были в основном арабами. Бигл смотрел графику КБС о взрыве самолета «ПанАм» над Локерби. Кадры Ахилла Лауро. Самолет на земле в Египте, террористы и заложники внутри. Невинные прохожие мертвы в аэропорту.

Фильмы: контратака сил «Дельта», «Морских котиков», коммандос, ФБР, Чака Норриса, Интерпола, ветеранов Вьетнама, Брюса Уиллиса, бионических фиф[80].

Тедди Броуди в задней комнате недоумевал, какого черта Линк затеял. Это были фильмы о войне, военные фильмы и военные кадры. Теперь вот что. Тедди делал заметки и составлял схемы фильмов. И он начал читать о них. Из пятидесяти странных книг, которые он прочитал, больше всего его заинтриговала «Боевой фильм Второй мировой войны: Анатомия жанра» Джанин Бейсингер, потому что в ней была формула для таких фильмов. Возможно, если он будет следовать этой формуле, то сможет написать сценарий. Может быть, этот сценарий окажется тем самым, который искал Бигл. В этом и заключался весь смысл этой проклятой работы. Найти путь наверх и наружу.

А теперь террористы?

Это могло бы сработать с формулой Бейсингер. Боевой фильм всегда был историей о небольшом отряде разношерстных людей – отражая диктат политкорректности того периода, – которым удается преодолеть свои разногласия, чтобы работать вместе для достижения общей, очевидно, патриотической цели[81]. Конечно, это могло сработать с командой спецназа против террористов. Это было очевидно. Он не знал, почему он вообще колебался по этому поводу.

Бигл записал заметку в желтом блокноте: «Сценарий: Президент похищен террористами»[82].

Идея имела определенную привлекательность. Бигл научился не позволять своему воображению быть скованным затратами или практичностью. Тем не менее ему казалось, что с этой реальной хренью получить сотрудничество иностранного государства, готового вступить в войну с Соединенными Штатами, причем, где Штаты по сценарию должны победить, может быть непросто. Но заставить президента участвовать в похищении или инсценировать его собственное похищение было бы проще простого. Как он мог отказаться, ведь все это делается ради его переизбрания?

Потом ожидание. Ощущение неизвестности. Поднятие истерии в стране. Затем требования выкупа. Согласимся ли мы платить выкуп? Стоим ли мы на принципиальных позициях: миллионы на оборону и ни цента на дань! Переговоры. Умышленно затянувшиеся. В то время как втайне отряд «Дельта» (или «Морские котики», или фифы из Вегаса, или даже ФБР) маневрирует, чтобы ворваться к ним, и они спасают Буша в идеально спланированной и выполненной…

Вот это мысль! Пусть террористы казнят Буша! Потом Дэн Куэйл станет президентом и объявит войну терроризму. Не как войну с наркотиками. А настоящую войну, когда мы входим и уничтожаем целые города. Поиск и уничтожение. Если они хотят спрятаться в Ливии – вторгнитесь в Ливию. Сирию. Везде, где они попытались бы спрятаться!

Очевидно, что клиент не пойдет на это. Буш должен был остаться в живых. Но именно это ему и было нужно – инцидент, который бы запустил все дело на полную катушку. Если отряд «Дельта» спасет президента, что тогда? Тогда это станет делом полиции. Соизмеримая сила. Расследование, ожидание, аресты, а спустя годы, уже после того, как Буш выиграет или проиграет свои перевыборы, – суд. Возможно, в Италии, где они в любом случае получат только десять лет, а через восемнадцать месяцев будут обменены в Ливию за поставку нефти и поддержку лиры. Или американская общественность будет настолько возмущена – то есть можно ли довести американскую общественность до такого бешенства, чтобы она была готова начать войну?

Что, если бы они захватили Буша и Куэйла? Отряд «Дельта» спасает Буша, но террористы убивают Куэйла.

Это была реальная концепция.

Буш, в гневе и горе, ведет нацию – нации, во множественном числе, Запада – в Священный крестовый поход против терроризма. Чтобы ни одна жена не горевала так, как Мэдилин (Мэрилин? Он сделал пометку проверить.). Чтобы ни один ребенок (он был уверен, что у Куэйла есть дети) больше никогда не остался без отца. Образ: сирота, маленький, сам за себя в ответе, ищет помощи – нет. Попробуем так: маленькая девочка, кудрявая, с милым личиком, плачущая по ночам во сне, ждет папу, который никогда не вернется. Мило, мило.

Террористы будут мусульманами. Рациональный, этичный, устремленный вперед Запад против отсталых сил суеверий и репрессий Востока. Это затронет атавистическую ненависть. Христиане, они мусульмане! Вот оно – название проекта: «Крестовые походы».

Взволнованный, он позвонил Китти по внутренней связи. Он воспользовался громкой связью. Он ненавидел прижимать к уху обычные телефоны. Из-за этого он чувствовал себя ботаником с половиной ушной раковины.

– Китти, – позвал он.

– Я не Китти, – ответил женский голос.

Тут он вспомнил. Китти уволилась. Это была новая секретарша. У нее есть имя?

– Да, мистер Бигл? – Она нарушила тишину.

У нее есть имя? Зачем он вообще ей звонит? Он вспоминал:

– У нас тут есть парень… умный парень. Эээ, из Йеля. Гей, кажется. Как его зовут?

– Я могу посмотреть в файлах сотрудников.

Тупица. Или у нас файлы сотрудников организованы по сексуальным предпочтениям?

– Они так организованы?

– Как?

Бигл повесил трубку.

А, и он хотел, чтобы Китти сделала кое-что еще. Он снова набрал новую секретаршу.

– Моей жене нужно платье, – сказал он.

– А?

– Платье. Ну знаешь, женщины носят. На своем теле.

– Я знаю, что такое платье.

– Отлично.

– Но какое платье…

– Я-то откуда знаю?

– Какой размер?

– Китти знает все это, – сказал Бигл. Он не знает, какой размер носит его жена. Конечно, он понимал, что покупка вещей не заменяет время, проведенное с семьей. Но, по крайней мере, это предполагало, что он думает о них. И несмотря на то что говорит его жена, на самом деле с ней было легче иметь дело, если он ей что-то купил.

– У тебя есть дети? – спросил он лже-Китти.

– Нет.

– Знаешь что-нибудь о них?

– Немного. У меня есть племянники и племянницы.

– Хорошо. Купи подарок полуторагодовалому ребенку.

– Что я должна купить?

– Не важно, – ответил он так вежливо, как возможно.

Если он правильно вспомнил, то парень из Йеля был библиотекарем. На его телефоне была кнопка с надписью «библиотека». Он нажал на нее.

Тедди услышал телефонный звонок. Реальный звонок. С ним сейчас будет говорить человеческий голос. Это было редким событием на работе, и Тедди, смакуя возможности, но уверенный, что каким бы ни был звонок, он будет менее важным, чем он надеялся, позволил телефону прозвонить три раза, прежде чем весело ответил:

– Здравствуйте, библиотека.

– Привет, это Бигл.

– Да, сэр.

– Ты из Йеля?

Тедди задумался, что может быть не так с этим фактом, но сказал:

– Да, – потом добавил: – и еще из киношколы Калифорнийского университета.

– Ты, должно быть, очень умный. Рад, что ты здесь работаешь. Хотелось бы, чтобы мы больше времени проводили вместе…

О господи, чего он хочет? Он разговаривает со мной. Это же такая возможность.

– Вот, что мне нужно. Я хочу страницу о пропаганде.

– Что именно о пропаганде? Историю? Нашу? Их? Определения? Противоречивость? Отличные примеры? Война? Холодная война?

– Я хочу одну страницу о сути пропаганды. Самой сути. Что-то, благодаря чему, если бы у меня это было, я бы стал гением пропаганды. Дзен пропаганды. Потом ты можешь дать мне больше об остальном дерьме. Понял?

– Понял, – сказал Тедди, хотя ничего не понял.

– Отлично. К завтрашнему вечеру. Хотя нет, не торопись. Два дня хватит?

– Конечно, – конечно, это было не так. Что он делает? Разве он не должен был сказать, что для такой работы, как эта, только найти литературу займет два дня, потом две недели или месяц на чтение, если читать круглосуточно, потом, если вы хотите что-то действительно проницательное и хорошо написанное, особенно если это короткое – короткое труднее, чем длинное, – я хотел бы получить по крайней мере неделю на это. Люди ненавидят тех, кто обещает больше, чем может выполнить. Начальству нравятся сотрудники, которые честно сообщают им, что и когда можно сделать, а что нельзя. Это было смешно. Боссы это ненавидят. Им нужны люди, которые могут сделать для них невозможное без споров. Именно это производит на них впечатление. Лучше не говорить. Просто делай что можешь. И потерпи неудачу. Или нет.

– Можешь не заниматься своей обычной работой пока. Скажи Китти, чтобы она нашла тебе замену.

– Э, Китти уволилась.

– Точно, – сказал Бигл.

– Эм, спасибо, мистер Бигл.

Но Бигл уже положил трубку. Он что-то нащупал и знал это. Крестовые походы были захватывающими, потому что они, по крайней мере, постулировали ответ на проблему того, кто будет готов идти на войну. Предположительно, это не было его проблемой. Его работа заключалась в том, чтобы придумать сценарий – с любым врагом, которого он хотел, лишь бы он выполнял поставленную задачу. Затем Кравицу, Джорджу Бушу или техническому продюсеру предстояло заключить сделку с врагом. Если они не могли получить соглашение нужного ему врага, то он переделывал сценарий заново. Подобное происходило постоянно. Разве «Сорок восемь часов» не был изначально картиной о приятелях, рассчитанной на Сталлоне, потом ее переделали под Эдди Мерфи и внесли коррективы. Хороший режиссер подбирает материал под своих звезд. А на войне враг номер один должен считаться звездой.

Тем не менее, поскольку он пишет вполне правдоподобный сценарий, было бы неплохо позволить реальности помочь сформировать концепцию. По сути, он должен был вступить в диалог с реальностью, потому что это был исходный материал, которым ему предстояло манипулировать. Поэтому решение таких вопросов, как кто будет сражаться, кто будет готов умереть, чтобы Джордж Буш был переизбран, было важным для процесса.

У арабов была целая традиция священной войны, джихада. Если бы они действительно верили, что те, кто погибли как святые мученики, попадут в священные небеса с кальяном на гашише и райскими девами, то они, возможно, были бы готовы и даже рады вести войну, которую они по контракту должны были проиграть.

Образ рая, персидского сада, обещанного как исламская загробная жизнь, заинтриговал его, и он записал его как возможную тему, а может быть, и декорации к фильму. Это было очень похоже на то, каким люди мечтали видеть Лос-Анджелес. Большие, ярко окрашенные опьяняющие напитки, горячие ванны, экзотическая листва, много наркотиков, особенно наркотиков любви и секса, множество красивых и покорных женщин. А что, если, попав туда, реальность рая окажется реальностью Лос-Анджелеса: загрязнение, ненависть, преступность, бесконечные пробки, выхлопные газы, вечно несдержанные, требовательные женщины. В конце концов герой сбегает, получает еще один шанс на жизнь, возвращается на поле боя и говорит, что не надо быть мучеником, рай – это совсем как дом.

Бигл не находился в стране грез. Он понимал, что его попросили создать настоящую войну. Люди должны были умереть. Эта мысль наполнила его таким чувством власти, какого он никогда раньше не испытывал. Даже не на съемочной площадке с полной командой, тысячами статистов, спецэффектами и вертолетами, ожидающими его команды. Это было глубже. Богаче.

Бигл стоял перед этой черной стеной. Он вывел на экран фильмы о террористах. «Черное воскресенье». «Спецназ К.Э.Т.: Бросая вызов опасности». «Отряд террора», «Коммандос», «Смерть превыше бесчестья», «Вайпер», «Синдром “Омега”», «Сила вторжения». Язык фильмов был ясен. Арабы были террористами. Террористы были плохими. Другой стороны истории не было[83]. Терроризм был полезен и важен. Он позволял экономить на объяснениях. Как и в случае с нацистами, дайте парню монокль, оденьте его в кожу, покажите приветствие прямой рукой и ухмылку – и зрители уже знают, что это злодей, и режиссер может сразу перейти к делу.

Но, посмотрев ролики, Бигл был разочарован. Несмотря на черно-белую простоту, терроризм не сделал фильмы хорошими. Не то что Вторая мировая война или даже Вьетнам. Это было на 98 % дерьмо с примесью Чака Норриса. «Игры патриотов» были на высшем уровне. Но это не говорило о потенциале жанра.

Глава двадцать восьмая

Буш летел на борту номер один. Бейкер был с ним. Они были на встрече в Сан-Франциско с организацией тихоокеанского экономического сотрудничества. Большинство представителей организации были американцами, включая членов совета директоров, но, по сути, это было прикрытие для японских корпоративных интересов. Она выступала за свободную торговлю – то, что было частью республиканского канона и чему президент внутренне благоволил. Аргументом против этого было то, что японцы использовали риторику для маскировки деятельности, которая на самом деле была ограничительной и хищнической.

Билл Магноли, президент компании «Америкас Экспортерс», попросил несколько минут, чтобы представить президенту свою позицию.

Миллионы голосов жаждут быть услышанными. Король желает только выжить. Но он должен принимать решения, он должен склоняться влево или вправо, вперед или назад. На каком основании он может сделать выбор? Президент, у которого нет времени на оригинальные исследования, у которого не осталось энергии, чтобы углубиться в тему по каждому из тысяч вопросов, прислушивается к тем немногим голосам, которые получают возможность представить свою историю. Именно это делает доступ призом.

В свое время «Америкас Экспортерс» действительно была американской компанией. Теперь она принадлежала «Мусаси Трейдинг Компани» – ключевой компании в том, что в Японии называется кэйрэцу. Как известно каждому читателю финансовых газет или японских триллеров, кэйрэцу[84] – это как конгломерат, но более крупный, тесно связанный, более хищный и бесконечно более страшный.

Компания «Мусаси» купила «Америкас Экспортерс» из-за ее названия и из-за ее президента, Билла Магноли, самого американского парня, которого когда-либо встречали японские коллеги. В рабочие и выходные дни Билл представлял собой набор клише. Он водил «Мустанг», ел стейки на гриле и большие десерты, смотрел футбол, разговаривал о футболе, играл в гольф, дважды в неделю спал со своей секретаршей, раз в неделю – с женой, очень любил вязаный трикотаж и Уилларда Скотта, играл в лото и считал Вегас очень, очень сексуальным. У него было двое детей – один в колледже, другой в реабилитационном центре – и он носил их фотографии в своем бумажнике. Он был парнем, который идет на поводу у всех и вся, он был сторонником всего, кроме хлеба на своем довольно большом столе и бензина в баках четырех машин, которые он содержал.

Когда Билл Магноли встал и начал выступать от имени «Америкас Экспортерс», потребовалось огромное усилие, чтобы вспомнить, что на самом деле он был представителем Хироши Такигавы, чья должность в «Мусаси» всегда переводилась на английский как «вице-президент по улучшению японско-американских отношений», но на кандзи, идеографическом варианте японского языка, ее можно было прочитать как «член Генерального штаба, отдел стратегического планирования победы над Америкой». Так никогда не переводили, и считалось невежливым даже упоминать об этом в разговоре с гайдзином.

Речь шла о военных закупках – одном из способов, с помощью которых Америка традиционно поддерживала частную промышленность. Частная промышленность, в свою очередь, очень поддерживала военных. Некий производитель микросхем с политиком в кармане – альтернативно описываемый как конгрессмен, заботящийся о своих избирателях, многие из которых зарабатывали на жизнь микросхемами, – альтернативно описываемый как патриотичный американец, беспокоящийся о независимости своей страны в технологическом плане в случае войны, – внес законопроект, обязывающий Пентагон покупать только микросхемы, произведенные в Америке. Конгрессмен собирался провести свой законопроект, но он разрешал Пентагону делать исключения – в настоящее время ведутся дебаты по поводу того, какой будет следующая фраза – «в случае крайней необходимости для немедленной обороны», «на период не более одного года» или «если не имеется разумной альтернативы». Очевидно, что влияние закона, если таковой примут, теперь зависело от того, какой пункт будет выбран и как он будет применяться.

Магноли был красноречив, ярок и лаконичен. И это логично, ведь Хироши Такагава заплатил огромные деньги американской пиар-фирме за исследование и подготовку выступления, а также за тренера по актерскому мастерству, чтобы тот обучил Магноли.

Вопрос не в том, был ли Магноли прав или неправ, был ли он агентом влияния иностранной державы, и даже не в том, должен ли был президент выслушать эти мнения напрямую. Вопрос был в том, почему Билл Магноли получил доступ?

– Буши, как так получилось, что ты разговаривал с этим парнем, Магноли? – Джеймс Бейкер спросил президента.

– Нейл, – сказал президент, беспокоясь о том, что его действительно беспокоило, – своем сыне. – Есть новости о результатах? – в смысле знал ли Бейкер, будет ли Нейлу предъявлено обвинение или нет[85].

– Обо всем позаботились.

– Если бы он не был моим сыном. – Буш махнул рукой. Имея в виду не «Если бы он не был моим сыном, я бы позаботился о том, чтобы он отсидел, чтобы преподать остальным урок», а «Если бы он не был моим сыном, никому бы не было дела». – А какой-то болтун-пиарщик, – «Я надеюсь, что адвокат, которому скажут прекратить это дело, не повернется и не скажет всему миру, что ему велели прекратить его». – Это ковыряние, выбирание гнид. Им лучше подождать и посмотреть, что будет.

– Ты же знаешь, что он поддерживает японцев, – сказал Бейкер, возвращаясь к Магноли.

– Конечно, я знаю, за кого ты меня принимаешь? – сказал Буш. – Не отвечай, – съязвил он[86].

– Его компания полностью принадлежит «Мусаси».

– Я же сказал, что знаю, – сказал Буш. – Ты не поспеваешь за мной. Хочешь знать, откуда я это узнал?

– Конечно, – сказал Бейкер.

– Потому что это были мои друзья из «Мусаси», которые мне помогают, а кто еще? Они попросили меня уделить несколько минут Магноли. Два плюс два – это не ускользнет от моего внимания, – сказал Буш, довольный, как это бывало с ним время от времени, когда он делал что-то, о чем Бейкер даже не подозревал.

– Тебе помогают?

– С той штукой про записку. Боже, я что, тебе не говорил?

– Нет, – сказал Бейкер, – не говорил. Не то что бы ты обязан. Мне просто нравится быть в курсе, потому что так я чувствую себя важным. Ты же знаешь, Буши, никто не поддерживает тебя сильнее, чем я.

– Помнишь записку?

– Записку?

– От Этуотера, – сказал Буш, улыбаясь своей знаменитой кривоватой улыбкой.

– А. Записка.

– Да. Как там было: «Покажи ее Кравицу».

– Там не было написано, что надо показать ее Кравицу, – сказал Бейкер. – Там было что-то вроде: что не надо показывать ее никому, может быть, привлечь Кравица к работе, если кто-нибудь вообще соберется этим заняться.

Президент расставил пальцы как пистолет, нацелил его на Бейкера и сказал:

– План в разработке.

– В разработке?

– Так говорят в Лос-Анджелесе: в разработке. И они поставили на него своего лучшего, лучшего режиссера. Джонатана Линкольна Бигла. Помнишь «Всадников Запада». Это был замечательный фильм. Та сцена, где Клинт Иствуд просто щурится на плохих парней, этот прищур… – Президент прищурился, как Клинт.

– Я думал, ты отправил записку в шредер.

– Я нашел ее. Все произошло в одно и то же время, по совпадению, когда Кравиц встретил меня в округе Ориндж.

– У тебя была с собой записка? Ты не избавился от нее?

– Прямо у меня в кармане.

– Как она попала в карман?

– Один из моих секретарей нашел ее у меня в кейсе.

– Как она попала в кейс?

– Мне нравится, Джимбо. Ты знаешь, кем я себя чувствую? Мэвериком, Бертом Мэвериком. На столе большой банк, и я открываю свои карты, очень близко к груди, и выгляжу очень круто, потому что неважно, что у меня в руке, у меня туз в рукаве.

Бейкер не сказал ему, что телевизионными героями были Брет и Барт Мэверик. Он сказал:

– Значит, вы встретились с Кравицем, и ты передал ему записку.

– И он передал ее в разработку. Ты знаешь, что такое разработка?

– Знаю. Кто платит Биглу? Кто-нибудь платит Биглу? Кто еще знает об этом? Сколько людей в курсе?

– В этом вся прелесть. Никто. Кроме Кравица, меня, Бигла и теперь тебя. Но ты всегда был в курсе, вроде как.

– Бигл знает?

– Ну как он может руководить войной, если не знает, что руководит войной? Я бы не смог. А ты смог бы?

– Значит, они делают это за просто так?

– Нет. Очень умно. Кравиц – он все устроил. Евреи такие, умеют организовать. «Мусаси» за это платит. Но они об этом не знают.

– Это потрясающе, – сказал Бейкер, пытаясь найти способ говорить так, чтобы это не было похоже на допрос. – Как он это устроил?

– Видишь ли, есть накладные расходы и зарплаты. Вот что такое бизнес. Он создает рабочие места. Персонал и все такое. А жизнь в Лос-Анджелесе, сам знаешь, очень дорогая. Так что он просто дал «Мусаси» знать, что если они заключат сделку с Биглом, то президент, то есть я, будет очень благодарен. Я достаточно благодарен, чтобы выслушать одного парня в течение семи минут. Я достаточно благодарен. Так и есть.

– Они не хотели знать, почему ты будешь благодарен за то, что они дают режиссеру голливудского сериала пару миллионов баксов? Я полагаю, что это пара миллионов, там все стоит пару миллионов.

– На самом деле я не знаю реальных сумм. Это было все, что необходимо.

– И этот голливудский агент и этот голливудский режиссер, они не говорят об этом на вечеринках или со своими подружками, чтобы произвести на них впечатление или что-то еще? – спросил Бейкер, скрывая нарастающее чувство паники.

– Ты волнуешься по поводу безопасности?

– Ну, немного, – сказал Бейкер. Он пожалел, что не боится летать. Это означало бы, что у него в животе появилось это ощущение потому, что он находится в алюминиевом гробу на высоте почти 7 тысяч метров в воздухе, а не потому, что Буш начал что-то, что будет сочетанием Уотергейта и нападения кролика-убийцы на Джимми Картера. Лос-Анджелес! Кинорежиссеры планируют следующую войну! Это же будет утечка на утечке. Что, черт возьми, произошло? Неужели Кравиц подстроил так, чтобы какая-то сексапильная женщина сделала Джорджу минет в голливудском стиле, оставив его дезориентированным и невменяемым? Бейкер видел, что происходит со стареющими мужчинами, особенно с белыми англосаксонскими протестантами, когда они открывают для себя оральный секс.

– У нас полная охрана. Круглые сутки. Прослушка, все такое.

– ЦРУ? – спросил Бейкер. К горлу подступала тошнота. Через мгновение он почувствует ее вкус на задней стенке рта. Он знал это. Какой-нибудь гребаный либеральный левак-демократ конгрессмен или сенатор заставит какого-нибудь напуганного до усрачки слабака из управления дать показания под присягой, и тот разболтает все секреты по всей прессе. Так уже было раньше, так будет и впредь.

– Нет, – сказал Буш, довольный собой, – Гейтс договорился с частниками[87].

– А, – с облегчением сказал Бейкер.

– Ты забыл, что я был в Лэнгли. Я был главным в Лэнгли. Я знаю все уловки. Или большинство из них. Я не был в поле. Но у меня точно были полевые агенты, которые рассказали мне, что к чему и как мы проворачиваем некоторые трюки.

– Гейтс – хороший человек, – сказал Бейкер. Роберт Гейтс действительно был таким. Он был стойким парнем, то есть проверенным лжецом, не боящимся обвинений в лжесвидетельстве или неуважении к Конгрессу, не испытывающим страха, если правда впоследствии откроется. Он был советским ученым, руководителем всех аналитиков ЦРУ, исполнительным помощником директора ЦРУ Билла Кейси, а затем заместителем директора Кейси. Рейган назначил Гейтса преемником Кейси, но его кандидатура была отозвана, когда выяснилось, что он не уведомил Конгресс, как того требовал закон, о том, что Олли Норт переводил доходы от продажи оружия Ирану. У него также была обширная история подтасовки данных для отражения политических целей, а не реальности[88].

– Твоя правда, – сказал Буш.

– Как деньги оказываются у Бункера?

– Вот тут я не в курсе, – сказал Буш.

– Джордж, я действительно думаю, что ты должен был мне сказать. Я госсекретарь.

– Ну, это просто было дело случая.

– Я имею в виду, что, если мы собираемся начинать войну с кем-то, – Бейкер выдавил из себя улыбку, – я должен знать об этом, – когда он прочитал ту записку, она показалась ему странно интересной. Теперь она казалась просто странной.

– Не будь слабаком, Джимбо. Ты можешь и дальше думать, что умнее меня, – я знаю, что ты думаешь, что умнее меня. Но не надо меня недооценивать, как многие из них. Я был конгрессменом, председателем Республиканской партии, главой ЦРУ, послом в Китае и послом в ООН… Сколько ты знаешь людей, которые делали хотя бы одно из этих дел, не говоря уже о двух, и при этом не получили по заднице? А?

– Прощу прощения, господин президент. Вы правы. У вас отличный нюх на то, чтобы вам не надрали задницу.

– Или чтобы мои яйца не оказались в тисках. Или мои сиськи в тисках. Или еще что-нибудь из этого.

– Давайте-ка я налью вам чего-нибудь, господин президент.

– Спасибо, господин государственный секретарь. И я хочу, чтобы ты знал, что у меня все под контролем. Я не собираюсь делать глупости. Я не собираюсь войти в историю как глупый президент. Но я собираюсь сделать все необходимое для победы. Теперь: ты со мной или собираешь спрыгнуть за борт?

– Мы на высоте семи километров, я не собираюсь прыгать за борт, – сказал Бейкер. Он передал чивас своему президенту, а затем взял свой собственный. Он решил, что будет блокировать это безумие. Хотя бы потому, что президент действовал у него за спиной. Не то чтобы Буш не делал этого время от времени просто чтобы доказать, кто здесь главный. Это было нормально. Обычно. Но не в отношении чего-то важного.

– У меня есть туз в рукаве, – посмеялся президент. – Мне это нравится. Совсем как у Берта Мэверика.

Бейкер поднял стакан. Он ничего не сказал по поводу Брета или Барта. Президент чокнулся с ним своим бокалом.

– За войну, – сказал Буш. – За хорошую войну.

– Я хочу узнать только одно, – сказал Бейкер, не торопясь отпивать из бокала, – с кем мы собираемся воевать?

– Я не знаю. Это пока в разработке.

Глава двадцать девятая

Открывая офис, я ожидаю, что на меня будут смотреть с некоторым презрением. Усмехаться у меня за спиной и тому подобное. Но никто не смотрит. Этим так хорош Лос-Анджелес: не важно, где, не важно, как, важно – что ты получил свое. Или не получил. Я пришел в новой одежде. Теперь я вожу машину в качестве бойфренда, а не шофера. Я начинаю посещать публичные места вместе с Мэгги: обеды – исключительно деловые, вечеринки – исключительно деловые, встречи – почти исключительно светские.

Обед с Дэвидом Кравицем, конечно, важнее всего остального. Он согласен, что Мэгги должна сделать следующий шаг и открыть свою собственную компанию по разработке. Конечно, платить за нее будет кто-то другой. Мы обсуждаем, откуда могут взяться деньги. Упоминаем «ДжиВиСи» и «Мусаси», возможно, «МГМ» – потому что там обсуждают «женские фильмы». Он обратится и в «Парамаунт».

Конечно, это все не является целью встречи. Мы просто пришли посмотреть друг на друга. Оценить друг друга. Он старается понравиться. Это нормально. Пару раз он заговаривает о морской пехоте.

Мэгги проводит своей рукой по моей. КРУПНЫЙ ПЛАН: ее рука скользит по моей, овладевает ею, устанавливает связь, заявляет: это мой мужчина. КРУПНЫЙ ПЛАН: МЭГГИ, пока она это делает. КРУПНЫЙ ПЛАН: КРАВИЦ смотрит на это и внимает. КРУПНЫЙ ПЛАН: ДЖО чувствует, как рука Мэгги накрывает его, как плащ Супермена. Это отражается у него лице.

– Джо не говорит ничего такого, о чем бы я не думала, – говорит Мэгги. – Но то, что мы вместе, придает мне сил.

Снова кадр с Кравицем: похоже, он ей верит.

Хорошо, что я не сплю с ней. Только безумие воздержания позволяет мне оставаться в здравом уме. Если бы я был рядом с ней, был внутри нее, у меня бы разыгралась мания величия, и я бы поверил, что я – ее бизнес-менеджер, будущий продюсер, в общем, кровосос и спекулянт. Когда я смотрю на нее, мне кажется, что она похожа на кинозвезду, которой она и является, а я кажусь себе влюбленным дураком, которым и являюсь. Но именно ее магическое мастерство, которого я не понимаю, превращает эту сцену из аферы в реальность. Она сияет, как будто насытилась, напиталась гормонами любви. Я сам почти ей верю, хотя по свету и шумам у нее в комнате точно знаю, что ее ночи такие же беспокойные и неудовлетворенные, как и мои.

Эта женщина умеет играть. В этом нет никаких сомнений.

– Я просто хочу для Мэгги самого лучшего, – говорит ее агент.

– Я тоже.

– Я вижу.

Приходит официант с бутылкой вина. Оно стоит больше 100 долларов в винном магазине и больше 200 долларов в винной карте ресторана.

Когда я был моложе, то автоматически оценивал любого парня, который шел мне навстречу: он больше меня? Круче? Смогу ли я с ним справиться? Потом все изменилось – когда я стал старше, когда поехал во Вьетнам и после него. Сейчас я смотрю на парня и задаюсь вопросом: может ли он убить? Убивал ли он? Сделает ли он это снова? Вот что для меня важно.

Я смотрю на Кравица. Он вряд ли убивал. Даже не на войне, даже не близко. Не знаю, зачем я это оцениваю, но это так. Позже я проверяю его послужной список и вижу, что он действительно не участвовал в боевых действиях. Может ли он убить? Станет ли он убивать? Думаю, он хотел бы. Не ради самого убийства – некоторым нравится совершать убийства – а ради чувства собственного достоинства.

Агенты имеют репутацию безжалостных, беспощадных, бессердечных, «убийц»[89]. Но быть таким агентом-убийцей – все равно что быть крутым игроком в футбол. Чего-то вечно не хватает. Крови. Даже в такой среде, как Лос-Анджелес, где реальность никто не ценит, они понимают разницу. Кравиц хотел бы посмотреть на себя в зеркало с тайным знанием о том, что он – убийца. Настоящий. Он хотел бы этого.

Кравиц поднимает свой бокал за нас.

– За новую любовь, – говорит он.

Пиарщик Мэгги рассылает релизы о новом офисе. У меня берут телефонное интервью в «Варьете». «Голливуд Репортер» присылает своего человека. «Энквирор» присылает писателя и фотографа. Звонит кто-то из «Интертейнмент Тунайт». Я иду на контакт. Но до этого никогда не доходит.

К тому же мне звонят сотни людей. В офис приходят сценарии. Письма. Резюме. С некоторыми я назначаю встречи. Мне нужен ридер, секретарь, может быть, кто-то еще.

В нескольких кварталах от офиса находится недорогой ресторан. У него есть два отдельных выхода: простой, через кухню, и более сложный, через окно в туалете. Туда я хожу, если хочу просто перекусить. Я сижу там один, когда входит Бэмби Энн Слайго, секретарь Мэла Тейлора. Тут далековато от офиса «Юниверсал Секьюрити». Вполне возможно, что она зашла случайно. Но некоторые люди в этом бизнесе утверждают, что случайностей не бывает. Я приветствую ее, и она подсаживается ко мне. Заказывает гамбургер и чашку черного кофе. Я тоже беру себе гамбургер. Я говорю ей, что Мэгги этого не одобрила бы. Бэмби – вылитая Железная Леди – хмыкает и говорит:

– Слушайтесь Мэгги. Она же звезда.

Я улыбаюсь.

– Хорошо, буду слушаться.

Я спрашиваю, как продвигается ее работа и как ей работается на Мэла Тейлора. Кажется, она хочет мне что-то сказать, но не делает этого. Мы говорим о других людях из компании, до которых нам нет особого дела. Покончив с бургером, она закуривает сигарету. Я заказываю ей еще один кофе и кусок персикового пирога. Бэмби говорит, что ей не стоит есть пирог. Он слишком жирный. Я говорю ей, что она достаточно стройна для десерта.

Время идет, а Тейлор из тех, кто строго следит за обеденным перерывом своей секретарши. Она суетливо достает записную книжку. Время вышло, и ей пора говорить.

– Мистер Броз, мисс Лазло ведь знает всех больших звезд, не так ли?

Я уже знаю, что мир знаменитостей очень и очень тесен.

– Да. В основном.

– А она знает… – Бэмби смотрит вниз на свою тарелку. Она убирает крошки. Она складывает салфетку и разглаживает ее на столе. – …Джона Траволту? И Тома Круза?

Я не знаю этого в точности, но вполне уверен, что они знакомы.

– Да.

– Я слышала… – она берет бумажную салфетку и промакивает капли кофе в центре блюдца, вытирает зубцы своей вилки, – …что саентология лечит… э-э-э… – она кладет вилку на место, пытается посмотреть на меня, но ей это с трудом удается, – …гомосексуализм. Что саентология может его вылечить. Это правда?

– Я не знаю.

– Я знаю, что вы не знаете. А Мэгги знает? Не могли бы вы попросить ее спросить у них? Ничего, что я назвала ее Мэгги?

– Ничего. Я спрошу ее.

Я начинаю понимать, в чем привлекательность такой жизни. Помимо денег. Ты проводишь время, общаясь с людьми, занимаясь спортом, чтобы хорошо выглядеть – я зачастил в додзё, – наряжаясь, чтобы хорошо выглядеть, и – если у тебя нет человека, который сделает это за тебя, – много читая.

Многое из этого напускное, часть моего образа любовника-продюсера, но это также и следующий шаг. Когда «Юниверсал Секьюрити» проводит расследование промышленного шпионажа, мы первым делом ищем нелояльного бывшего сотрудника или недовольного нынешнего сотрудника. Я организую что-то вроде оперативного эксперимента. Если здесь есть кто-то из людей Бигла, я его выманю.

Это медленный и ненадежный метод, требующий большого терпения.

Пока «Юниверсал Секьюрити» следит за мной, Стив следит за Рэем Матусоу.

Рэй работает по схеме. У него восемь постоянных остановок. Но одно знание этих мест не говорит нам, кого он на самом деле записывает. Одна из остановок – многоквартирный дом, где он, похоже, организовал запись в подвале. Еще два места – охраняемые жилые комплексы с охраной. Там Стив не сможет проследить за ним даже для того, чтобы определить, в каком из нескольких зданий живут его субъекты. Следующая остановка – здание склада на Флауэр-стрит. В нем есть один жилой лофт, принадлежащий Максвеллу Нурмбергу. Мне удалось установить, что человек с таким именем работает в «СинéМатт», поэтому я предполагаю, что записывают именно его. Три других – места автомобильной прослушки[90]. Судя по расположению, один из автомобилей предназначен для нас с Мэгги.

Интересно то, что Рэй начинает свой обход в «Юниверсал Секьюрити» и заканчивает дома. А подключением занимается по ночам.

Я проверяю, что за мной нет слежки, и без предупреждения заглядываю к Рэю домой вечером в будний день. Примечаю замки. Стучусь. У него есть видеонаблюдение, но он выглядывает в замочную скважину.

Он открывает.

– Джо? Что ты здесь делаешь?

– У меня к тебе личный разговор.

– Личный?

– Выгодное предложение, – улыбаюсь я. – Для нас обоих.

– О да, конечно.

Он отходит в сторону, чтобы впустить меня. Его жена, Мирна, сидит в гостиной. Она очень хороша, даже после двух детей и всего остального. Мы встречались на корпоративных мероприятиях.

– У вас уютно, – говорю я ей.

– Спасибо, – отвечает она с искренней радостью.

– Вы сами тут все обставили? – спрашиваю я.

– Ну… – говорит она, почти краснея. Она тихоня. Всегда такой была. Рэй очень этому рад. Его первая жена была не такой.

– У вас отличный вкус в цветах и всем таком. Я не эксперт, но я это вижу, – говорю я.

– Хотите, покажу остальное?

– Конечно, – говорю я.

– Джо просто зашел по делам, – говорит Рэй.

– О. Конечно, – разочарованно говорит Мирна.

– Мне очень хочется посмотреть дом, – говорю я. – В нем чувствуется тепло. Знаете, дом Мэгги… – Мирна навострила уши, ведь я собрался раскрыть ей секреты одной из звезд! Поделиться взглядом на ее дом. Это как настоящий живой дубль из «Жизни богатых и знаменитых»! – …Он, конечно, впечатляет. Но его как будто строили для съемок телесериала. Он… как бы это сказать… Не теплый и уютный, как у вас.

Мирна краснеет. Даже Рэй выглядит довольным. Гордится ею. Еще бы – домашнее хозяйство его жены сравнили с домашним хозяйством звезды. Так что теперь он позволит ей показать мне дом. Она рассказывает мне, как смешивала краски. Я замечаю, что все окна подключены к системе сигнализации и есть датчики движения. Система стоит больше, чем предметы, которые она защищает. Я уверен, что там есть и бесшумная сигнализация, которая звонит на номер вооруженной охраны «Юниверсал Секьюрити»[91]. Возможно, есть и звуковая сигнализация. Две маленькие девочки делят одну спальню, очень девчачью, полную рюшечек и розового цвета. Спальня как спальня, кухня как кухня, в столовой стоит стол. А вот подвал, пространство Рэя, – это мой приз.

– Тут был такой свинарник, – говорит Мирна. – Все валялось как попало…

– Я прекрасно знал, где что лежит… – возражает Рэй.

– Да, не то чтобы это был кромешный беспорядок, но все было… неаккуратно. Я нашла вот эти настенные и картотечные шкафы, которые можно настроить под свою систему, в любое время дополнить и всегда содержать все в порядке.

– Замечательная работа, – говорю я.

Мы возвращаемся наверх. Рэй закрывает за нами подвал.

– Чтобы дети не залезли, – поясняет он.

Мы садимся за обеденный стол в столовой. Мирна покидает нас.

– Ну, что у тебя?

Я рассказываю ему, что через Мэгги смогу получить много новых дел, но поскольку я в неоплачиваемом отпуске, то мне нельзя получать комиссионные. Рэй – превосходный технарь, но не очень предприимчивый человек. Ему это очень интересно. Большинство технарей сидят на зарплате без премиальных.

– Сколько я буду получать? – спрашивает он.

Я немного тяну время, прежде чем ответить. Наконец отвечаю:

– Пятьдесят на пятьдесят.

– Справедливо, – говорит Рэй с большим облегчением. Я мог бы сказать: «девяносто – десять, соглашайся или нет», и он бы согласился.

– Справедливо.

– На настройку уйдет какое-то время, но все закрутится, вероятно, уже через пару недель, максимум через месяц.

– Спасибо, Джо. Спасибо. У меня же дети и все остальное. Конечно, мне и так хватает, но подработка не помешала бы. Сам понимаешь.

– Понимаю.

Мы пожимаем руки. Рэй провожает меня до двери. Сигнализация отключается ключом, а не с цифровой панели. Я думаю, что он установил эту систему лет десять назад. Потом высокоскоростные генераторы тональных кодов набрали популярность, и системы с цифровыми панелями стали уязвимыми.

На следующий день, когда Рэй заходит в здание лофта, мы со Стивом подъезжаем на арендованном фургоне. Мы паркуем его так, чтобы дверь не было видно с улицы. Стив, нацепивший очки и накладные усы, ждет в кабине. Когда Рэй выходит, фургон перегораживает ему дорогу.

Я выхожу из-за угла и бью его по затылку старомодной дубинкой. Я краду его часы, бумажник и ключи. Я затаскиваю его за мусорный бак.

Я угоняю машину Рэя, опустошаю багажник и отвожу ее в мастерскую. Я еду к дому Рэя в фургоне водопроводчика, арендованном в компании по производству реквизита для кино. То ли случайно, то ли в качестве бонуса он оснащен ящиками для инструментов водопроводчика. Я использую их для перевозки высокоскоростного дубликатора и целой кучи кассет. Дети в школе. Мирна на своей подработке. Я прикидываю, что у меня есть два часа. Я вхожу в дом с помощью ключа Рэя. Выключаю сигнализацию, отпираю дверь в подвал и спускаюсь вниз, чтобы исследовать его сокровищницу.

Он очень скрупулезный человек. Благослови его Бог.

Стив остается позади. Я хочу, чтобы он проследил, чтобы Рэй не очнулся раньше времени. Но Стив говорит, что не будет этого делать.

– Спасибо и все такое, и мне нужна эта работа. Я буду делать все остальное. Следить за людьми. Мне нужно содержать семью, я сделаю почти все, но я не способен причинить кому-нибудь боль. Я сделал свое дело и не хочу делать больше.

Поэтому я просто говорю ему, чтобы он сел на хвост Рэю и позвонил Рэю на домашний, если тот проснется и направится домой. Набрать номер, позвонить один раз. Повесить трубку. Набрать, позвонить дважды, повесить трубку.

– Джо, – говорит он, – пойми, пожалуйста. У меня проблемы с сыном. Я заставляю его ходить в школу и много работать, его мама за ним присматривает. Но он связался с бандитами. Говорит: «Хочу носить оружие, быть мужчиной». А я отвечаю: «Чушь собачья». Я не хочу говорить ему одно, а делать другое, понимаешь?

– Понимаю, – говорю я. – Не забудь позвонить.

Слежка за Магдаленой Лазло значится под грифом «Операция “Собачий лай”». В том же файле есть перекрестные ссылки на семь других: Кэтрин Пшишевски, Люк Пшишевски, Максвелл Нурмберг, Моррис Розенблюм, Теодор Броуди. Кармин Касселла и Сет Симеон. Одних только этих имен с телефонами и адресами было бы достаточно. Если это те люди, за которыми требуется слежка, значит, мне нужно на них нацелиться.

Когда я узнаю, что у него есть копии записей с камер наблюдения – я надеялся на это, но не рассчитывал, – мне кажется, что я нашел клад. Тут записано, кто счастлив, а кто плачет по ночам, кто трахается, а кто упарывается, кто амбициозен, туп, обижен, напуган.

У Рэя тоже есть высокоскоростной дубликатор кассет. Я подключаю свой и запускаю на обоих режим копирования.

Меня беспокоит лишь то, нет ли там резервной сигнализации, которую я пропустил. Или любопытного соседа. Или то, что Мирна может вернуться домой раньше времени. Мирна знает меня в лицо, и мне было бы неприятно делать с ней что-то, чтобы скрыть взлом. Или с детьми.

Глава тридцатая

Тейлор хотел встретиться в «Кубе». Хотя его первая встреча там была довольно забавной, Кравиц считал «Куб» показухой.

Они встретились в RepCo. Майк Овиц и CAA полностью перешли к модернизму: – агенты в серых костюмах и здание, построенное И. М. Пеем. Они фактически заявляли: мы – деловые люди, управляющие корпорацией, а не шустрые еврейчики с золотыми цепями, как Сид Кибитц в газетном комиксе «Дунсбери». Кравиц чувствовал, что превзошел Овица своим драматичным воссозданием Гарвардского клуба – этого собора капитализма в стиле георгианского возрождения, включая исторический главный зал высотой в три этажа с огромными окнами и камином. Кондиционер поддерживал в зале и других комнатах с каминами достаточную прохладу, чтобы можно было наслаждаться уютом и ароматным дымом дубовых и мескитовых дров – даже летом в Лос-Анджелесе.

– Как вы знаете, на прошлой неделе уволилась Кэтрин Пшишевски, личный секретарь Бигла, – сказал Тейлор. – А позавчера во время обхода ограбили Рэя Матусоу, который установил и обслуживает прослушивающий пост в резиденции Пшишевски. Сегодня Кэтрин Пшишевски звонит Джо Брозу, чтобы нанять его.

– Как это связано? – спросил Кравиц.

– Вот именно, – ответил Тейлор. – Как это связано?

– Что это значит? – спросил Кравиц.

– Случайностей не бывает, – ответил Тейлор.

– Что она знает? – спросил Кравиц.

Шихан сказал:

– Похоже, не так уж много.

Шихан хотел успокоить клиента.

– Трудно судить, что она знает, – сказал Тейлор. Он хотел убедиться, что дело не заглохнет и что если есть хоть какой-то шанс прижать Джо Броза, он его не упустит.

– Мы просмотрели ее домашние записи и записи с работы, – сказал Шихан. – И кажется совершенно очевидным, что она мало что знает. О проекте.

– Она может знать больше, чем думает, – сказал Тейлор.

– Например? – спросил Кравиц.

– Я не слышал ничего, – сказал Шихан, – что мне показалось бы важным.

– Та фраза о реальных людях, – сказал Тейлор, хотя на самом деле он не знал, имела ли та фраза значение. Это мог быть просто предлог, который придумал режиссер, чтобы не давать роль какой-нибудь красивой дурочке.

Кравиц спросил, не меняясь в лице:

– Какая фраза о реальных людях?

– Бигл сказал, что в своем следующем фильме использует только реальных людей, – ответил Тейлор.

– И это все? – спросил Кравиц.

– Случайностей не бывает, – повторил Тейлор. – На Матусоу слежка за девятью людьми. Через два дня после того, как его ограбили, один из них – из трех или четырех человек, наиболее близких к Биглу, классический недовольный бывший сотрудник, – вдруг звонит парню, которого я считаю самым проблемным из всех. Вот что я наблюдаю.

– Где был Броз, когда произошло ограбление? – спросил Кравиц.

Тейлору не хотелось услышать этот вопрос. Потому что он не знал. Не точно. Оперативник, следивший за Брозом, потерял его. Однако Мэл решил, если его спросят, не признаваться в провале, а представить это как еще одно доказательство.

– Тем утром Броз уклонился от наблюдения.

– Не выдумывайте лишнего, – сказал Кравиц. – Следите, чтобы она не встречалась с Брозом.

Пропаганда

Пропаганда, которая выглядит как пропаганда, – это третьесортная пропаганда.

Враг совершает пытки, зверства и убийства, потому что он садист, получающий удовольствие от убийства.

Мы применяем высокоточное или стратегическое насилие только потому, что нас вынуждает враг.

Убийство оправдано до тех пор, пока человек не получает от него удовольствия и совершает его аккуратно, желательно с безопасного расстояния: бомбардировки со сплошным поражением и зоны свободного огня во Вьетнаме были законными, а резня лицом к лицу в Сонгми – военным преступлением.

Опыт показывает, что ничто не может сравниться по популярности с историей о зверствах.

«Эта война, как я ее вижу, направлена против варварства… Мы сражаемся против нации, которая, как сотни лет назад, тащит жителей завоеванных земель в рабство; которая уводит женщин и девочек с еще более чудовищной целью; которая в своем безумном желании покорить человечество и растоптать его ногами не останавливается ни перед каким проступком, не считаясь ни с какими договорами… Больше всего мы хотим этой победой, которую мы поможем одержать, обеспечить мир во всем мире, основанный на свободе и демократии…»

Сенатор Генри Кэбот Лодж в обращении к американскому сенату, 4 апреля 1917 г.

Пропаганда в Америке гораздо успешнее, чем кто-либо думает. О ее достижениях не говорят, не обсуждают, даже не думают. Даже ее невидимость – это преимущество, ведь невозможно противостоять бездействию.

Для того чтобы ваша война выглядела справедливой, самым надежным приемом является тезис о самозащите.

В общем, вы должны как бы доказывать то, во что люди уже хотят верить, и оправдывать то, что они уже хотят делать.

Глава тридцать первая

Тедди Броуди было не очень сложно найти материал. Не спать всю ночь, читать по диагонали, отмечать абзацы, делать заметки – все это его не напрягало. Даже срыв свидания с Сэм из Анахайма, которая летом работала фитнес-тренером, а зимой – лыжным инструктором, не сильно беспокоил Тедди. Конечно, она привлекала его физически, но это было не то, что он искал. В конце концов, в век СПИДа, генитальных бородавок, герпеса, презервативов, петтинга и взаимной мастурбации, чем чужое тело было лучше видео или фантазий?

Тедди предполагал, что сложнее всего будет сократить материал до нужных размеров. Одна страница была поразительно лаконичной для человека, который с отличием закончил колледж. Не говоря уже об окончании Йеля. Тут нужно было не просто выбрать. Нужно было промолчать о своем выборе: просто сказать то, что повиснет в воздухе без объяснений, дополнений, доказательств или комментариев, оставляя читателя разбираться самому. Это потребовало кьеркегоровской решительности. Но когда с делом было покончено, оказалось, что это совсем не сложно.

Настоящей трудностью, которая заставила его зависнуть на несколько часов, вызвала у него страх сцены, проняла его так же глубоко, как страх испражниться в штаны на публике, было цитирование без указания авторства. Боже мой! В академической среде это называлось плагиатом! Ректоров увольняли за то, что они сделали это однажды, двадцатью годами ранее. Кандидат в президенты – то есть человек, который считался профессиональным лжецом, – должен был прекратить свою кампанию за такое. И все же Тедди знал, что Биглу не нужны сноски. Ему было все равно, откуда взялись мысли. В «СинéMатт» это не имело значения. Это было лишнее. Интеллектуальный мусор. Цитата из Лоджа с датой были исключением, потому в ней частично заключался смысл: мы использовали одни и те же темы уже три или четыре войны, и каждый раз казалось, что это работает. Сдав свою работу – голую, где каждое слово было взято у кого-то другого без всякого признания, безжалостно, с циничной несдержанностью, – он почувствовал себя студентом. Ему даже не пришлось ждать оценки. Бигл, само собой разумеется, научил его чему-то важному и глубокому и сделал его самого лучше. Теперь у Броуди был потенциал для успеха в Голливуде. Наконец-то, думал он, я могу воровать.

Это чувство было настолько сильным, что как только Тедди сдал работу, в его голове зародилась идея сценария. Он точно знал, где украсть сюжет, структуру и персонажей и как именно их переосмыслить, чтобы сделать свою версию свежей и оригинальной[92]. Вернувшись домой, он тут же сел писать. Первый черновик был готов через несколько часов. К утру он отредактировал его, прогнал через проверку орфографии, перечитал, внес правки и распечатал. Он взял его с собой на работу.

За ночь Бигл осилил одну страницу – краткую и загадочную, как стратегия Сунь-Цзы или пророчество И-Цзин. Тедди Броуди с нетерпением ждал прихода Бигла утром, с благословением или проклятием. И когда – если – Бигл похвалит его, это будет подходящий момент, чтобы сказать: у меня есть синопсис, не могли бы вы его прочитать?

В пять утра Бигл резко проснулся и сел в постели. За окном было темно – даже не предрассветные сумерки, а все та же кромешная чернота и звезды. Спать ему больше не хотелось. Он подумал, что на него нашло вдохновение, но на самом деле это была его печень. Конечно, иногда в ранние часы его постигали озарения и приходили свежие идеи, но будила его плохая работа печени.

Новая женщина – Бигл сказал себе, что должен запомнить ее имя, – совершила еще одну глупую ошибку. Такую ошибку, которую никогда не совершила бы Китти. В порыве рвения она пошла и купила подарок для Джона Линкольна, чтобы передать его Дилану, хотя не знала, что делает. Она купила маленький футбольный мяч и шлем. Бигл подумал, что это мило. Но Китти бы такого не сделала. Джеки взбесилась, когда это увидела. Она чуть не спустила с Джона шкуру. Очевидно, все грехи мужского пола были как-то связаны с футболом. Он был причиной войн, убийств, домашнего насилия, пьянства, отрыжки и чрезмерной национальной любви к фастфуду.

Проснувшись в темноте, он наконец-то понял, что его моделью был футбол, а не бейсбол и не кино. В каком-то смысле это было очевидным, ведь не зря в народе говорят, что из всех видов спорта футбол больше всего похож на войну. Если бы вы спросили Бигла до того, как его разбудил недостаток желчи тем утром, он бы ответил: футбол – это спорт, больше всего похожий на роллер-дерби. Еще его можно сравнить с профессиональным рестлингом, только с одетыми спортсменами. А больше всего на войну похож гольф. Но гениальность Бигла отчасти заключалась в способности преодолевать свое высокомерие и бесстыдно обслуживать низы общественности. По возможности самые глубокие низы[93].

Если Америка считала войну похожей на футбол, то война под руководством Бигла должна была стать чертовым Супербоулом. В отличие от бейсбола, где весь сок заключался в выжидании, а не в действиях, футболу не нужна была даже игра. Игрокам не нужно было ничего делать. Болельщики делали все сами. Супербоул был высшей формой этого безумия: две недели шумихи, истерии, ставок, суматохи, блицев в СМИ и ажиотажа – без единого блока, захвата или пенальти, без единого брошенного или отбитого мяча.

Сама игра – ее финал, конец сезона, окончательное противостояние в чемпионате – обычно была провальной. На проигрыш, определенный заранее, едва ли стоило смотреть даже тем немногим чудакам, которые смотрели игру ради самой игры. И все же Супербоул никогда не разочаровывал. Ни один матч не был настолько плох, чтобы понизить градус истерии следующего Супербоула.

Именно такая война, в таком темпе и такой форме, должна была понравиться Америке. Теперь Бигл это понял.

Герои и злодеи. Герой – ясно кто: Джордж Герберт Уокер Буш. У него будут напарники. Но их… оставим на потом.

Придя в «CинéMатт», Бигл первым делом включил записи злодеев. Гитлер, Сталин, Хо Ши Мин, Кайзер, Джек Пэланс, Эрих фон Штрогейм. Один злодей был самым великим, и имя ему было Гитлер. Можно изменить лицо, язык, тирады, но назвать персонажа Гитлером.

Но самое интересное заключалось в том, что важность злодея была иллюзорной. Буш уже пытался изобразить Гитлера из Норьеги, но это не сработало.

Мэгги Тэтчер устроила Фолкленды вообще без злодея. Что же у нее было? У нее был Перл-Харбор! Идеальное злодейство. Сердце американской мифологии: Мистеру Славному Парню наносят удар. Мистер Славный Парень поднимается с пола и вступает в схватку с Мистером Подлая Атака. Мистер Славный Парень оказывается Джоном Уэйном, Кларком Кентом, супергероем – и мистер Подлая Атака жалеет, что появился на свет.

Америке – или Бушу, или Биглу – нужно было, чтобы кто-то вторгся в Америку.

И это была проблема. Большая проблема. Ну кто может совершить вторжение в США? Мексика? Канада? Смешно. Остатки СССР? Они применят ядерное оружие, мы применим ядерное оружие – и тут-то Голливуду придет конец. Япония? Япония опять захочет на нас напасть? Можно ли выдать экономическую ситуацию за вторжение? Нет. Тут не место для экономической войны. Это слишком сложно, да и, если честно, невозможно показать на экране.

Он вернулся к вьетнамскому сценарию. Ему нужно было понять, что это было, что пошло не так, чтобы выяснить, как сделать правильно. Он включил кинохроники о Вьетнаме. Все стало ясно меньше чем через минуту: джунгли. Это было очень важно. Американцам не нравятся войны в джунглях. Слишком влажно. Слишком жарко. Жара и влажность – это болезни и секс. Американцам нравилось воевать с нацистами. Им не нравилось воевать с япошками. Американцам нравилась германская война. Механизированная. Цивилизованная. Чистая и сухая.

Но Америка сражалась с япошками в джунглях. И это было хорошо. Из этого получилось много хороших фильмов. Кинематографически Джон Уэйн был в Тихом океане, а не в Европе[94]. Вот он снова на восьмом экране, в единственном фильме, когда-либо снятом в поддержку войны во Вьетнаме – «Зеленые береты». Старый, толстый Джон Уэйн вышагивает так, как будто это все еще Вторая мировая война.

И это было последнее озарение.

Настоящая фундаментальная проблема, структурная проблема, заключалась в том, что Вьетнам не был Вьетнамом. Он никогда не был задуман как нечто самостоятельное. Вернуться во Вьетнам – значит упустить суть. Смысл был в том, что Вьетнам должен был быть тем, чем он был в первую очередь – ремейком для телевидения 1942–45 годов: Вторая мировая война в формате видеоклипа.

Он услышал в своей голове подчеркнутые слова. Это было оно. В этом заключалась суть.

Он вспомнил фильм-антологию «Голливуд: военные годы». Там тоже говорилось о чем-то похожем. Он отыскал его и записал: не было сомнений в том, кто начал эту войну, за что мы сражались и кто был хорошим, а кто плохим парнем. Другими словами, это была война, которую мог написать Голливуд. Это было хорошо, точно, но все же не то, что он искал. Вот оно: ушли в прошлое фильмы 30-х годов с их сумасбродными богачами, их тараторящими героинями, шутками о банках, правительстве, безработице. Война отменила всю критику. В голливудской Америке воцарилась новая и абсолютная цельность. Было решено, что истинный характер нации был просто… милым. В хорошей Америке не было ни демонстраций, ни жалоб. Вот что это было на самом деле. Вот чего хотел клиент. Война была лишь средством достижения цели. Вторая мировая война была войной, которая обеспечила надлежащий конец. Это была Америка, которую хотел Буш, – где богатых людей уважали, банки были хорошими, никто никого не критиковал, даже темнокожие оказались хорошими, а женщины держали свои чертовы рты на замке.

Джон Линкольн Бигл выбрал фильм, который Америка будет снимать дальше: «ВТОРАЯ МИРОВАЯ ВОЙНА – 2-V».

Глава тридцать вторая

В 1967 году ЦРУ организовало во Вьетнаме программу под названием «Феникс». Это название является приблизительным переводом слова Phung Hoang, которое также обозначает мифологическую птицу. Программой руководил Уильям Колби, который впоследствии стал главой ЦРУ.

Одна из фраз, которую Тедди Броуди взял из книги Сэма Кина «Лики врага» для своей одностраничной статьи о пропаганде, но которая не попала в окончательный вариант, звучала так (заметьте, подтекст под самооправданием во всей пропаганде – это плаксивый голос ребенка): «Он первый начал, я только ударил его в ответ». Они первые начали – вот основа «Феникса». И действительно, у Вьетконга была обширная и очень эффективная террористическая программа. Она была направлена против всех и каждого, чья работа поддерживала рутинные функции правительства – мэров, сборщиков налогов, полицейских, почтальонов, учителей. Партизанскую войну нельзя назвать приятной, а противостоять государству всегда трудно. И все же, какими бы политкорректными ни были вьетконговцы, справедливо будет сказать, что только мотивы отличают их действия от самых безжалостных форм бандитизма. Они установили свое подпольное правление примерно так же, как мафия на Сицилии или наркобанды в Колумбии[95]. О зверствах вьетконговских террористов существует множество хороших историй – хороших в том смысле, что они будоражат умы, а опыт показывает, что нет ничего привлекательнее, чем истории о зверствах[96]. Здесь и молодые мальчики, и старики, насаженные на колья в местах, где их обязательно увидит вся деревня, и беременные женщины, которых расчленяют, вырезают плод и оставляют на земле всем напоказ.

Правительство Южного Вьетнама, ЦРУ и другие американские организации предпринимали попытки позаимствовать эту тактику до «Феникса». У ЦРУ были различные контртеррористические группы, состоявшие из вьетнамцев, а иногда и китайцев, которых часто называют наемниками, потому что они не были регулярной армией и получали деньги. Некоторые из этих команд состояли из осужденных убийц, насильников и других преступников, набранных из вьетнамских тюрем – «Грязные дюжины» реального мира. Группа специальных операций (SOG), которая руководила проектами «Дельта» и «Проект 24», «Морские котики», команды охотников-убийц и особенно провинциальные разведывательные подразделения (PRU)[97] – все они участвовали в контртеррористических операциях.

Программа «Феникс» заключалась в централизации всех южновьетнамских разведывательных служб под американским контролем и систематическом воздействии на то, что называлось VCI – инфраструктура Вьетконга. У американцев и южновьетнамцев было много информации о том, кто такие вьетконговцы и их сторонники. «Феникс» собрал все воедино. Они вывешивали плакаты с объявлениями о розыске, предлагали вознаграждение. Они организовывали центры допросов. Они посылали группы для арестов и убийств.

«Феникс», даже в тех кругах, в которых он был известен, всегда вызывал споры[98]. И он остается таковым. Вьетнамцы, которых «Феникс» называл вьетконговцами или сочувствующими им, не считались невиновными, пока их вина не была доказана. Для казни никто не ждал надлежащего судебного разбирательства. Подозреваемых заключали в тюрьму без суда и следствия на основании анонимных обвинений. Там их часто избивали и пытали. Возможности для наживы были безграничны. Офицеры южновьетнамской районной разведки разбогатели за счет вымогательства: угрожая внести людей в список, если они не заплатят, и позволяя настоящим вьетконговцам выкупать себя из списка.

Для некоторых людей «Феникс» был большим развлечением. Это была история Лоуренса Аравийского в тропиках. Переодевание в туземную одежду, питание туземной пищей, организация засад, ночное проникновение в деревни для бесшумного убийства, совершение странных, но красочных действий, таких как вбивание сделанных на заказ визитных карточек в третий глаз своих жертв и вырезание их печени, потому что без нее нельзя попасть в буддийский рай. На самом деле это было даже лучше, чем сценарий Лоуренса, особенно для гетеросексуалов: вместо женщин с вуалью, покрытых слоями халатов, там были услужливые девушки Индокитая в своих бао. Вместо того чтобы есть козлятину и рис пальцами, они ели стейки и мороженое из Штатов или вьетнамскую кухню, которая, сочетая традиции Франции и Юго-Восточной Азии, является одной из самых соблазнительных в мире. Там не было запрета на алкоголь, наркотики были превосходного качества, и быть американцем значило быть очень богатым[99].

Со всем этим – ковбоями, наживой, моральным разложением от участия в пытках и убийствах – действительно странным было то, что «Феникс» сработал. Он очень больно ударил по Вьетконгу. В сочетании с их потерями при наступлении в Тет это нанесло им такой урон, от которого они так и не оправились[100].

Конечно, они все равно победили. Но они сделали это с помощью северовьетнамских сил, в основном регулярных, и без поддержки местных партизан.

Тейлор привел двух человек, чтобы перехватить Китти. Они ждали у ее дома. Они знали, во сколько она должна была встретиться с Джо Брозом и сколько времени заняла поездка, поэтому они знали и то, когда она должна была уехать. У них были ее фотографии для опознания. На фотографиях она была очень привлекательной, улыбающейся, ясноглазой, сладострастной. Оба наблюдателя работали в «Фениксе». Их звали Чарльз «Чез» Отис и Кристиан «Бо» Перкинс. Описать обоих можно по-разному, но проще всего было бы сказать, что Бо был садистом, а Чез – насильником.

Глава тридцать третья

«ВТОРАЯ МИРОВАЯ ВОЙНА – 2-V» – записал Бигл.

Сам он мог прочитать эту надпись, но для всех остальных она выглядела как «каракули-II-√». Это было не то название, которое пойдет на афиши, а рабочее название проекта. В его голове начали проноситься другие варианты:

«Утро в Америке»

«Американский век

«Американский шторм»

Pax Americana[101]

«Надежда мира»

«Американский герой»

«Реинкарнация Джона Уэйна»

«7 воплощений Джона Уэйна»

Он записывал их под надписью «каракули-II-√», но в процессе понимал, что не найдет окончательного названия, пока не выберет, с кем Америка будет воевать.

Где? В какой войне?

Во всем мире не было недостатка в войнах. Они шли повсюду и постоянно. Ввязаться в одну из тех, что уже идет? Или начать свою? Он знал, что где-то есть список. Он подошел к рабочему месту в углу. Так ему было удобнее воспользоваться компьютером и напечатать: «Война, текущая». На экране появился длинный список:

Война в Афганистане

Партизанская гражданская война в Анголе

Партизанская война в Бангладеш

Партизанская война в Боливии

Война с наркотиками в Боливии

Партизанская война в Бирме

Центральная Америка

Война в Чаде

Конфликт в Чили

Партизанская война в Колумбии

Война в Восточном Тиморе

Эквадор

Гражданская война, Сальвадор

Эфиопия – Эритрея, война

Гватемала, партизанская война

Священная война – джихад

Индия – Пакистан, война

Индия: Сикхско-индусская война

Иран-иракская война

Кампучия – Вьетнам, война против партизан

Курдская война за независимость

Ливан

Либерия – гражданская война

Марокко – Полисарио, война

Мозамбик, партизанская война

Война в Никарагуа

Северная Ирландия, террористическая война

Перу, «Сияющий путь»

Филиппины, коммунистическая война

Судан – гражданская война

Шри-Ланка, гражданская война

Того

АНК в ЮАР

Бигл не выключал видео, и когда он поднял глаза, там, по воле судьбы или по совпадению, был Роммель – любимый нацист Америки. Почему он нам так нравился? Из-за войны в пустыне? Из-за танков? В пустыне чисто и сухо. Жарко, но жара – это нормально. Влажность – залог венерических болезней. Убивают машины, а цель – убить эти машины.

Пришло время свериться с параллельной вселенной – реальностью. Реальность сказала «да». Пустыня была лучшим местом для ведения бронетанковой войны, и только там воздушная мощь играла действительно решающую роль. В «Воюющем мире» об этом говорилось очень ясно.

Значит, решено. «Вторая мировая война – 2-V» будет войной в пустыне с применением авиации и танков.

О да! У него получилось! Какая мысль! Какой образ! Он начал нажимать кнопки на пульте. Ему пришло в голову название – «Бомбардир». 1943 год. Пэт О’Брайан пытается показать, почему американцы должны бомбить людей с большой высоты. В отличие от пикирующих бомбардировок. Чтобы доказать свой тезис, он устраивает демонстрацию и буквально сбрасывает бомбу в бочку с высоты 20 000 футов. Позже один из кандидатов в бомбардиры в школе бомбардировщиков замирает над целью. «Когда я смотрю на цель, я вижу людей. Женщин и детей. Эти письма… – они от его мамы. – Она говорит, что я стану убийцей!» Но капеллан (не Пэт О’Брайан, на этот раз он главный бомбардир) объясняет: «Цели противника повсюду. Но твои – ясны и ограниченны. Ты не стреляешь в женщин и детей… Ведь для этого американских бомбардировщиков и учат попадать в цель». Мальчик верит. Его совесть чиста. Он может продолжать сбрасывать бомбы и делает это. В кульминационной сцене они пролетают над японской фабрикой боеприпасов.

Мы применяем высокоточное или стратегическое насилие только потому, что нас вынуждает враг.

Убийство оправдано до тех пор, пока человек не получает от него удовольствия и совершает его аккуратно, желательно с безопасного расстояния…

Член экипажа: «Сбрось бомбу им в дымоход».

Бомбардир: «В который?».

Член экипажа: «Центральный».

Бомбардир: «Без проблем».

Бигл знал, что позаимствует эту сцену. Он не знал, где ему взять дымоход в пустыне, но ему было необходимо это процитировать. Наша война будет настолько точной, что мы будем сбрасывать бомбы врагам прямо в дымоходы. Но даже пальцем не тронем ни женщин, ни детей, ни гражданских любого рода.

Тут он вспомнил о серьезной проблеме. Кто же может напасть на Америку? Да даже на американский форпост. Неужели у нас нет мест типа Фолклендов? Пуэрто-Рико? Виргинские острова? Гуам? Один из островов в Тихом океане? Положение было откровенно жалким – никто не собирался нападать на Америку.

Возможно, в этом не было необходимости. Это своеобразный ремейк Второй мировой войны. Что если, вместо того чтобы умиротворять Гитлера, выступить против него раньше? Гитлер вторгается в Польшу. Может быть, мы извлекли уроки из Второй мировой и на этот раз поступим умнее. Мы выступим против него, когда он вторгнется в Польшу. Вот и отлично. Никому не придется нападать на США. Мы просто должны найти Гитлера и заставить его вторгнуться в Польшу.

Это выполнимо? Да. Вокруг много Гитлеров и много Польш.

Этого было достаточно? Это было оно? Да.

Бигл встал и потянулся. Он вышел из проекторной с чувством невероятной гордости. Сам того не сознавая, он шел размашистой походкой, знакомой каждому, кто смотрел классические вестерны: он вышагивал как сам Джон Уэйн.

Агнес Пшишевски обняла свою маму. Хотя Агнес росла перед телевизором, где тот, кто терял работу или увольнялся, всегда находил что-то намного лучше к концу телесериала, она постепенно поняла, что поступок ее матери был жестом огромной поддержки. Мать и дочь впервые за много лет снова сблизились.

Они вместе выбирали одежду для предстоящего интервью Китти с Джо Брозом.

– Я не соглашусь на эту работу, – сказала Китти, – только если это не поможет мне сделать что-то для тебя.

Когда Китти встала перед зеркалом в ванной и начала делать прическу, Агнес предложила расчесать ей волосы. В детстве она любила это делать, но не делала с семи лет. Китти еле сдержала слезы.

Чез и Бо были примерно в полуквартале от них. Они сидели в угнанной машине с номерами, приобретенными на долгосрочной парковке в аэропорту Лос-Анджелеса. Они решили взять Пшишевски, когда она подойдет к своей машине, припаркованной на улице. Это был самый быстрый и чистый способ. Как только человек оказывается в машине, остановить его очень сложно, а после остановки его бывает трудно оттуда вытащить.

Они и раньше делали подобное. Но у них все равно был план. Чез сядет за руль и начнет движение, как только Китти откроет входную дверь. Затем Бо, у которого был приятный голос и довольно безобидный вид, скажет: «Извините, мисс, не могли бы вы мне помочь? Мне кажется, мы заблудились». Она остановится. Он выйдет из машины с картой в руке. К тому времени, когда она увидит пистолет, он уже будет совсем рядом с ней. Чез, у которого вставал член даже при мысли о ней, распахнет заднюю дверь. Бо затащит ее внутрь.

Она будет жива, когда они закончат. На ее теле не останется никаких видимых повреждений. Но, скорее всего, она долго-долго ни с кем не будет разговаривать.

Когда из проекторной перестали поступать команды, Тедди Броуди встревожился. Он очень ждал, что Бигл скажет хоть что-нибудь о его одностраничной пропаганде. Точнее, он ожидал, что Бигл похвалит его, оценит по достоинству и даст ему возможность сказать: «Пожалуйста, сэр, не могли бы вы прочитать мой синопсис».

Тедди протиснулся между парой мониторов и заглянул в щель между ними. Проекторная была пуста. На мониторах шло видео, но никто не его смотрел. На углу панели управления лежал одинокий листок бумаги, который мог быть, а мог и не быть его текстом. Его сердце ушло в пятки.

Он решил войти в комнату. Он никогда этого не делал, разве что в первый день работы, когда ему устроили экскурсию по «СинéМатт», чтобы показать, как его скромные усилия воплощаются в режиссерской комнате. Если уж на то пошло, он не входил без приглашения ни в одну комнату с шести лет. Или семи. Или восьми. Или пяти. Он заблокировал это воспоминание. Что именно он заблокировал? Когда он положил руку на ручку двери, на него что-то нашло – ужасный страх, который пронизывал его до нутра. Точнее, до самого сфинктера. Он знал, что в тот раз застал родителей за сексом – это не большая редкость для ребенка. Но почему это так его травмировало? Почему на его глаза наворачивались слезы? Это были слезы ярости. Он повернул ручку. Дверь распахнулась на петлях, не издав ни звука. Внутри его никто не ждал – ни видение, ни тиран, ни ярость, ни слезы. Только пустая комната с множеством тихих экранов, с которых в воздух вылетали мерцающие краски и тут же тускнели, не найдя отражающих поверхностей.

Тедди вошел внутрь, в глубине души зная, что поступил правильно. Ведь он всегда был хорошим мальчиком. Слишком хорошим. В этом мире приличие, вежливость, пунктуальность, честность и искреннее уважение не были инструментами для достижения успеха. Он сомневался, что такой мир вообще существовал где-либо и когда-либо. Сейчас силой считалось знание, даже украденное – особенно украденное. Сейчас ты говоришь людям то, что они хотят услышать: не правду – она никому не нужна. Правду можешь рассказывать самому себе, если тебе нравятся кривые и уродливые зеркала. Сейчас украденное место в титрах фильма оценивалось больше, чем его отсутствие, а единственным правилом плагиата была убежденность, что твои адвокаты и бухгалтеры хитрее, чем у того, кого ты решил обокрасть. Черт возьми, ему пора было повзрослеть или уйти. Уйти – не домой, разумеется, – а в какой-нибудь приют для неудачников, вроде университета.

Он подошел к пульту, бесшумно ступая по ковру. Там он увидел свою работу. На ней не было оценки. А он ожидал, что будет. Тупой рефлекс. Он увидел скудные заметки Бигла – названия.

На кухне стояла бутылка игристого вина. Бигл подумал, что заслужил выпить шампанского в свою честь. Он позвонил домой – хотел позвать жену, но ее не было дома. Он вышел в приемную и… там сидела незнакомая женщина. А Китти была такой замечательной, пока не сошла с ума. По крайней мере, он мог бы отпраздновать с ней, и она бы притворялась счастливой, даже если бы он не сказал ей, за что именно они пили. Он мог позвонить Дэвиду Кравицу. В конце концов, Дэвид был единственным в мире человеком, который знал.

Кравиц ответил на звонок.

– Я тут стою с игристым вином в руке. И ты тоже себе налей. Потому что я все придумал, – сказал Бигл.

На другом конце линии Кравиц откинулся назад, закрыл глаза и облегченно вздохнул. В этом и заключался ад работы. Ждать, пока чертовых гениев посетит муза. Этот процесс был непредсказуем и всегда занимало ровно столько времени, сколько требовалось.

– Сейчас открою бутылку, – сказал Кравиц, – и выпью за вас по телефону.

Бигл подождал. Кравиц вернулся, и их бокалы звякнули о телефонные трубки. Пока Кравиц просматривал свой календарь встреч, чтобы узнать, кого придется отменить, чтобы увидеться с Биглом в этот день, или, самое позднее, завтра утром, он вспомнил, что его беспокоит дело с секретаршей.

– Линк, эта Пшишевски, ваша секретарша, она была хороша?

Кравиц подумывал отправить ее в безопасное место, где он мог бы следить за ней, не прибегая к услугам «Юниверсал Секьюрити».

– Она была великолепна.

– Это точно.

– Китти, да. Пока не сошла с ума.

– Что случилось?

– Она попросила меня дать ее дочери роль в моем следующем фильме. Такое меня обычно злит, да и ролей все равно не было. Я так ей и ответил, и она сорвалась.

– Вы бы взяли ее обратно?

– Конечно. С удовольствием. Если бы она была в здравом уме.

– Почему бы вам не вернуть ее? – предложил Кравиц. – Позвоните ей. Скажите ей, что позвонили мне, и я сказал, что RepCo будет представлять ее интересы. Мы назначим ребенку агента. Китти будет счастлива, вы тоже, и все смогут заниматься своими делами.

– Договорились, – сказал Бигл.

Затем они определились со временем встречи.

Чез увидел, что дверь Китти открыта. Он улыбнулся и положил одну руку себе на промежность. Его член набух и запульсировал в предвкушении. Бо, заметивший этот жест, рассмеялся. В одиночку, без Чеза, Бо сделал бы кое-что другое, но страх и боль приносили ему удовольствие.

Китти вышла. Чез тронулся и медленно направил машину в ее сторону. Внутри зазвонил телефон. Агнес взяла трубку.

– Привет, можно Китти?

– Кто это?

– Линк.

– Я думаю, что она не хочет говорить с вами, – грубо и напористо ответила Агнес, изображая то, что она видела в сериалах в прайм-тайм.

– Ну, я надеялся уговорить ее вернуться на работу.

– Очень жаль, – сказала Агнес. – Я не думаю, что она хочет вернуться.

Снаружи Китти направлялась к своей машине, а Чез и Бо подъезжали как раз к тому месту, где, по их мнению, должно было произойти похищение.

– Это Агнес? – спросил Бигл.

– Да.

– Вы знаете RepCo?

Конечно, она знала. Она выросла в Лос-Анджелесе.

– Конечно, знаю, – сказала Агнес.

Бо изобразил озадаченное и беспомощное выражение лица, поднеся к глазам карту.

– Дэйв Кравиц, глава RepCo, – мой хороший друг. Я поговорил с ним о вас, и он сказал, что RepCo будет рада представлять вас, если вы захотите попробовать.

Бо опустил окно.

– Извините, мисс, – обратился он к Китти. – Мы совсем заблудились.

Китти посмотрела на часы. У нее была минута, чтобы успеть помочь заблудившемуся незнакомцу и при этом успеть на собеседование.

– Что вы ищете? – спросила она.

Пусть она сделает еще один шаг, тогда Бо выйдет из машины, держа в руках карту и лист бумаги.

– Давайте я покажу вам адрес, – сказал он. Карта прикрывала пистолет. Хитрость заключалась в том, чтобы подвести жертву поближе к машине. Она увидит пистолет, испугается, но окажется в машине, прежде чем у нее будет шанс закричать, убежать или дать сдачи. И тогда дело в шляпе.

– Мама, мама, иди сюда, скорее, – крикнула Агнес с порога.

Китти колебалась.

– Быстрее, мама, быстрее.

– Извините, – сказала Китти незнакомцу и, решив, что ее дочь попала в какую-то беду, бросилась обратно в дом, оставив Чеза и Бо позади.

После того как Бигл поговорил с Китти, она позвонила мистеру Брозу и отменила встречу. Если мистер Броз и расстроился, он хорошо это скрыл. Она, конечно, понятия не имела, как глубоко разочарованы были Чез и Бо. Они думали, что у них будет еще один шанс. Но после того как Бигл поговорил с Кравицем и тот позвонил Тейлору, их отстранили от работы. Чез, который успел ее увидеть, был совершенно разбит.

Глава тридцать четвертая

– Мой отец был сукиным сыном, – говорю я Мэгги. – Какая разница.

– Я просто поддерживаю разговор, – говорит она.

– Просто разговор – это разговор о том, что будет с «Лэйкерс» без Мэджика, без Пэта Райли, без Карима. Вот это разговор. Каким был твой отец? Когда ты впервые потрахалась?

– Ты злой, – говорит она. – Ты злой человек под этой… маской.

– Я обычный парень, вот и все, – говорю я. – Отцы бывают разные… или раньше были. Город заводов, город шахтеров, мужики много работают, много пьют, учат своих сыновей: жизнь трудна.

– Ладно, Джо, – говорит она. – Не рассказывай мне о своем отце. Какой была твоя мать?

Я снимаю ботинки и рубашку.

– Мне нужно переодеться, – говорю я. – Хочу пробежаться, прежде чем мы пойдем на вечеринку.

Я ухожу от нее и поднимаюсь наверх. У меня все еще есть отдельная комната, где я храню свою одежду и, собственно, сплю. Насчет сна я притворяюсь, но насчет одежды – нет. Одно дело, когда женщина освобождает место для мужчины в своей постели, другое – когда она уступает ему место в своих шкафах. Я захожу в свою комнату и расстегиваю этот чертов ремень за 300 долларов. Не понимаю, почему он стоит 300 долларов, и, наверное, никогда не пойму. Затем я расстегиваю пуговицы, молнию, сбрасываю брюки, а когда поворачиваюсь – вижу ее. Мэгги стоит напротив и смотрит на меня.

– Так много шрамов, – говорит она.

– Что тебе от меня нужно?

– Ты собираешься бегать?

– Я собираюсь бегать, – говорю я. Я заглядываю в комод и быстро хватаю пару беговых шорт.

Не хочу, чтобы она видела, как твердеет мой член. Она и так знает, какую власть имеет надо мной. Но она смотрит на меня. Видит мое возбуждение. Я это знаю.

– Если ты не уйдешь отсюда, – говорю я, – я…

Я не заканчиваю фразу. Мне хочется сказать: «Я трахну тебя. И как только это начнется, то уже никогда не прекратится, или все будет кончено». Микрофоны слушают.

– Может быть, я пойду с тобой, – говорит она, поворачивается и идет в свою комнату.

Я надеваю майку и выхожу. У меня нет намерения ждать ее. Я просто хочу быстрее убраться отсюда. Расследование ни к чему не привело. Я думал, что нащупал что-то с Китти Пшишевски, но она ускользнула. В любом случае это глупое дело. Какая разница, что задумал Джон Линкольн Бигл? Это просто еще один чертов фильм. Его жена и ребенок ненавидят его. Это уже все знают. Муж и жена только и ждут выгодного момента, чтобы подать на развод. Если я сегодня провалю этот идиотизм с Мэгги и вернусь в «Юниверсал Секьюрити», где мне самое место, то к завтрашнему дню, скорее всего, снова буду следить за Биглом, но на этот раз по заказу его жены. Или, наоборот, за его женой по его заказу. О Жаклин Конрой в городе говорят так: «Эта сучка знает золотое правило Голливуда: всегда лажай. Конечно, все имена, с которыми она связана, – Патрик Суэйзи, Кевин Костнер, Мадонна[102] – указывают на сильное стремление подняться по карьерной лестнице. Мэгги, я и миссис Маллиган – каждый из нас слышал, что Джон Линкольн спал со своей секретаршей и хотел переспать с ее дочерью. Мать так расстроилась, что уволилась. Но Бигл позвонил, пообещал ее дочери роль в своей следующей картине, и она вернулась.

Слухи об их сексуальной жизни, правдивые или нет, описываются в деталях и стремительно распространяются. Однако никто не говорит, что это может быть за фильм.

Мэгги оставила дверь открытой. Я стараюсь не смотреть. Когда я прохожу мимо, ее голос ласкает мне спину.

– Подожди меня. Пожалуйста.

Я не хочу. Очень не хочу. Но останавливаюсь. Я не хочу поворачиваться и смотреть. Пусть я превращусь в соляной столб, если посмотрю. Пусть один из нас навсегда останется в аду, если я посмотрю.

Мне не нужно описывать ее в деталях. Вы видели ее на экране. Если не видели, возьмите напрокат кассету. Говорят, пленка передает ее флюиды: изгиб ее спины, длину ее ног – помните панораму ее ног, которая, казалось, длилась вечность, когда она играла девушку по вызову в фильме Берта Рейнольдса? – форму ее груди, даже текстуру ее напряженных сосков, когда один из них показали крупным планом – и это правда была она, она не использовала дублершу – в «Белой леди». Вот что я вижу. На ней шорты. Но она топлес. Она стоит неподвижно достаточно долго, чтобы я мог посмотреть на нее, затем поворачивается спиной, влезает в свой беговой лифчик и надевает сверху майку.

Когда мы выходим, я угрюм и молчалив. Мы начинаем пробежку. Я не намерен давать ей слабину. Она быстрая. Мне не удается обогнать ее. Она легкая и подвижная, а я – грузовик. Но я думаю, что на дистанции смогу ее немного прижать и обогнать, когда она устанет. Через милю меня прошибает пот. После двух мне становится очень хорошо. Я даже забываю о ней. Перед глазами начинают всплывать картинки. Вы ведь помните, что Вьетнам был не просто войной. Это была Азия. Как в фильмах, которые я смотрел в детстве. Экзотика. Особенно для ребенка из долины Огайо, который не знал ничего, кроме славян, венгров да поляков, работающих в угольных шахтах, на заводах, в копоти и черноте, пьющих много дешевого пива. Они приходили домой пьяными, избивали членов семьи. Просыпались с болью во всем теле. И они, и их семьи. С бодуна. Суставы болят – от подъема, погрузки, поворота, копания, пихания, толкания, измельчения, держания, переноски, насыпания, раскалывания, рытья. От того, что ты мужчина. Дома – деревянные каркасы с черепицей из смоляной бумаги, построенные на холме.

Там были красивые девушки. Но не такие, каких мы видели в кино. Если бы у нас были деньги, чтобы сводить их куда-нибудь, куда бы мы их, черт возьми, сводили? На пиво в Доме ветеранов или в бар на углу. Нет. На заднее сиденье машины, где все пытались преодолеть тесноту и страх забеременеть. Отрыжка с привкусом пива и дешевого виски. Отец отвел меня к шлюхе, когда мне было тринадцать. Может, двенадцать. Я был взрослым, чтобы справиться, и достаточно молодым, чтобы посчитать ее уродливой. Она была наверху, в баре под названием «У Свата Салливана». Мой отец пил внизу, пока я был наверху. У него было хорошее настроение. Купил выпивку для своих приятелей, чтобы выпить за своего сына, трахающего свою первую шлюху. Но он не мог позволить себе ни шлюху, ни выпивку. Поэтому, когда она спускается со мной, чтобы забрать свою плату, затевается большая ссора.

В армии было легче. Быть морпехом было веселее, чем гражданским. По крайней мере, мы считали, что во Вьетнаме можно стать героем.

Бежать с полным рюкзаком. Двадцать пять килограмм. В боевых ботинках. С М-16. Бежать, преодолевая боль. Бежать, пока не онемеешь. Волдыри лопаются. В подмышках потница. Рюкзак царапает плечи и спину. От винтовки отваливаются руки. И все это так чертовски приятно. Мы были жеребцами. Молодыми жеребцами. Крепче крепкого, жестче жесткого. Мы бежали, бежали, бежали.

Вьетнам был прекрасным. Экзотическим. С красивыми женщинами. Такими же красивыми, как те, которых мы видели на экране в долине Огайо. Мы называли их слоупами, зипперами, гуками и узкоглазыми, покупали их, трахали, насиловали, убивали. Они убивали нас. Но если ты останавливался, переставал в этом участвовать и просто смотрел – можно было заметить красивых женщин. Престон Гриффит помог мне перестать быть тупоголовым морпехом. В дыму войны и ночных убийств он сказал:

– Они люди, Джо. Ты думаешь, что какая-то круглоглазая блондинка будет лучше, чем та женщина, которая у тебя сейчас? Ты тупой урод, Джо. Очнись и посмотри, что у тебя есть.

Ему, Гриффу, нравилась еда. Лемонграсс – вкус Вьетнама. Он курил марихуану, чтобы есть. Опиум – чтобы спать и жить. Улицы были заполнены солдатами, калеками и шлюхами.

– Представляешь, – говорит Престон, сидя в кафе «Гасконь», внутри которого на стене висит фреска с Д’Артаньяном, нарисованная вьетнамцем, вероятно, по картинке из книжки, и попивая café filtre, – представляешь, каково тут без войны, которая все портит. Поехали в Бангкок или Рангун. Нас никогда не найдут.

Конечно, нас бы нашли.

– Война ничего не портит, Грифф, – говорю я, как морпех-жеребец, которым меня научили быть. – Война – это самое веселье. Смерть позволяет взглянуть на жизнь по-новому.

– Ты когда-нибудь был влюблен? – спрашивает Мэгги, ее голос доносится откуда-то издалека. Из настоящего. С пляжа.

Я не отвечаю. Я немного ускоряюсь. Она не отстает.

– Был?

Примерно столько она может вымолвить, тяжело дыша.

– Не считая тебя?

– Ты любишь меня?

Я убегаю. А что мне ей ответить? Конечно. Это очевидно. Без вопросов. Она владеет мной.

– Иди на хрен.

– Мне жаль, – говорит она. Она немного колеблется. Замедляется. А я нет. Я продолжаю бежать. Если она не может держать темп, то и не надо. Я возвращаюсь. Мы с Гриффом сидим в кафе, как пара французов, наблюдающих за жизнью города. Конечно, с оружием. Cafe filtre, багеты.

– А как же Джоуи? – говорит он.

Джо и Джоуи. Мы вместе пошли в морскую пехоту. Мне было шестнадцать. Джоуи было семнадцать. Почти восемнадцать. Мы солгали. Никто не проверил. Он умер. Я остался жить.

– Пошел ты, Грифф.

– Что такое, любитель войны?

– Ты нарываешься.

– Ничего не нарываюсь. Я его не убивал.

– Я ухожу, – говорю я.

– Не уходи, Джо.

– Не говори о Джоуи.

– Почему?

– Он член моей семьи.

– Врешь. Я видел твой послужной список. У тебя нет семьи, Джозеф Броз. Отчасти поэтому ты нам нравишься. Очень сильно нравишься.

– Ты наркоман, Грифф.

– Пойдем к мадам Тьеу. У нее новые девочки. Милые и счастливые девочки из Камбоджи.

– Какого черта кому-то бежать из Камбоджи во Вьетнам?

– Зачем кому-то продавать камбоджийских девушек, когда есть столько вьетнамок? Они не то чтобы заметно отличаются. Не то чтобы у них были светлые круглые глаза. Но разница есть, Джо. Конечно, чтобы отличить, надо быть знатоком.

– Я думал, у тебя есть подружка. Та репортерша.

– Знаешь, я вряд ли когда-нибудь смогу вернуться к западным женщинам. Они требуют. Спорят. Восточные женщины ставят мужчину выше себя – так завещал Конфуций. Западная женщина скажет, что это неправильно. Но если у мужчины есть выбор между женщиной, которая смотрит на него как на господина и повелителя, и женщиной, которая всегда пытается взобраться наверх, чтобы посмотреть на него сверху вниз, то он никогда не выберет вторую. Я рад, что моя сестра родилась в Бостоне и училась в Рэдклиффе, а не родилась в Дананге и не училась у мадам Тьеу. И если ее муж не возражает против того, что она вскакивает, чтобы принять душ сразу после секса, как будто это грязное дело, то это его проблема, а не моя. Да благословит и сохранит их Бог.

– Мы проигрываем, да?

– Да, черт возьми. Мы проигрываем, нахрен. Ты и сам это, нахрен, знаешь. Ты, нахрен, знал это, когда был новичком. И что с этим делать? Пойти и убить еще несколько человек?

– Это моя работа, – говорю я. – Если у тебя есть другая работа, я готов выслушать предложения.

– А война – это хорошая работа, Джо?

– Да, самая лучшая, Грифф.

Он бросает на стол несколько купюр. Официант надеялся на все что угодно, кроме монет и вьетнамских денег. Но он ничего не говорит.

– Пойдем к мадам Тьеу. Новые камбоджийские девчонки. Им больше негде жить. Их дом превратился в воронку от бомбы. Они рады работе. Возьмем по две за раз. Возьмем четырех на всех и будем передавать их друг другу. Идем, приятель.

Я думаю об этом. Но говорю:

– Нет.

– Пойдешь к Дао?

– Да, – говорю я.

– Ты упускаешь свои возможности, Джо. Если мы проиграем, они вышвырнут отсюда наши чертовы жалкие белые задницы, ты вернешься в Штаты – а ты вернешься, если выживешь, – и пойдешь к какой-нибудь шлюхе. Узнав об этом, твоя жена достанет нож или позвонит своему адвокату. Но вьетнамские женщины не такие. Они понимают, что мужчина есть мужчина.

– Не знаю, Грифф. Думаю, Дао обидится, если я пойду к мадам Тьеу, а не домой.

– Домой, Джо, домой? Ты начинаешь называть что-то во Вьетнаме домом? Ты становишься туземцем, Джо? Белый человек должен остерегаться этого, ему надо стремиться на родину.

Примерно через три мили мне всегда становится легче. Я уже добежал до обрыва, который обозначает шестую милю. Я разворачиваюсь, чтобы возвращаться обратно. Примерно через полмили я вижу Мэгги, которая все еще бежит. Она молодец. Когда мы встречаемся, я жестами уговариваю ее повернуть, остаться со мной. Она хотела бы заупрямиться и показать свой характер, но уже и так пробежала примерно на пять миль дальше, чем привыкла. Она поворачивает. Я немного замедляю шаг, настолько, чтобы она могла бежать рядом со мной. Я больше не злюсь. Злость вышла с потом. Мы бежим в тишине. Больше никаких вопросов. Мы существуем в пространстве, где похоть, желание и все остальное сдерживается и перестраивается под устойчивый ритм.

Мэгги становится больно. Я молчу, просто пытаюсь поддержать ее своим бегом. Как будто мы с ней в одном взводе. Это работает. Она уходит от боли в состояние транса. Может быть, она чему-то учится. А может, уже знает.

Вот что я вам скажу: Мэгги для меня загадка. Я почти не задаю ей вопросов, потому что не знаю фактов. Я не знаю о ней ничего, кроме того, что она существует.

В поле зрения появляется дом. Увидев цель, она выходит из транса. В нее проникают мысли об остановке, отдыхе, усталости, боли, и это влияет на ее темп.

– Нет никакого конца, – говорю я ей. – Мы не будем останавливаться у дома.

– Хорошо, – говорит она и выпрямляется.

По мере того как мы подходим все ближе и ближе, она начинает надеяться, что я лгу. Что мы остановимся. Ее бег все время меняется. Когда она думает, что конец близок, бег становится рваным, а когда она думает, что конца нет, выравнивается. Когда мы останавливаемся прямо у дома, она приходит в восторг. Она берет меня за руку и опирается на меня, как будто не может идти. К завтрашнему дню она, наверное, и правда не сможет.

– Расскажи, – говорит она. – Я хочу, чтобы ты мне рассказал.

– Да.

– Кем она была?

– Ее звали Дао Тхи Тхай.

– Звали?

– Звали.

– Мне жаль, Джо.

Я пожимаю плечами.

– Что с ней случилось, Джо?

– Дружественный огонь.

– Дружественный огонь?

– По врагу.

– Какому врагу?

– И вправду. По какому врагу?

– Не говори загадками.

– Загадками?

– Не надо так… просто ответь так, чтобы я поняла. Скажи и все. Я больше не буду спрашивать.

– Ее подстрелили. В Хюэ. В нашей квартире. Где мы жили вместе.

– Кто? Кто в нее стрелял?

– Друг или враг, я не знаю. Да это и не важно. Дружеский огонь, вражеский огонь. Все равно. Ее люди были моими врагами. Мои люди были ее врагами. Враг моего друга – мой враг? Может, это стреляли даже не в нее. Мы были там, чтобы убивать. Они были там, чтобы убивать.

– Ты сильно любил ее, Джо?

Я прохожу через ворота и поднимаюсь по лестнице в дом. В душ. Мы должны подготовиться к вечеринке.

– Ох, Мэгги, – говорю я, наверное, потому, что это нужно сказать, чтобы довести историю до конца. – О Мэгги. Она была беременна.

Мы идем на голливудскую вечеринку. На выпивку и еду потрачена куча денег. Тут есть парковщик, пять барменов и пять официантов. Все парковщики, бармены и официанты выглядят лучше меня, лучше, чем 99,9 % людей, существующих в реальной жизни. У них у всех идеальные зубы. Они выглядят лучше, чем большинство гостей, но даже в подметки не годятся самым красивым из гостей. Например, Мэгги, Джулии Робертс и Мишель Пфайффер.

Там Жан-Клод Ван Дамм. Он красуется перед Мэгги – я думаю, что перед Мэгги, а не передо мной, – когда нас представляют. Она обращается с Ван Даммом так, будто он похож на Типа О’Нила. Как я уже говорил, в Мэгги есть какая-то забота и вежливость, даже если кажется, что вся жизнь – кино.

Джон Траволта, как мне сказали, редко появляется на публике. Его жена сидит дома с ребенком. Он приветствует Мэгги с искренней теплотой. Я спрашиваю его, не возражает ли он поговорить о саентологии. Он отвечает, что с удовольствием.

– Я хочу спросить вас кое о чем, – говорю я. – Может ли саентология вылечить гомосексуальность?

По-видимому, это не тема для разговора. Джон молчит, глядя на меня. Мэгги смотрит так, как будто я поступил бестактно.

– Я не пытаюсь сказать, что это болезнь, – говорю я, – или что-то в этом роде. Я имею в виду, если кто-то из гомосексуалистов не хочет быть гомосексуалистом, может ли это помочь ему? Серьезно, меня Бэмби Энн Слайго просила узнать.

Какого черта, если я вернусь к своей прежней жизни, то хоть немного подружусь с секретаршей Мэла Тейлора, потому что сам Мэл будет не рад меня видеть.

Траволта говорит, что саентология помогает стать чистым. Как только вы становитесь чистым, происходит много важных психологических и эмоциональных вещей, почти все, что можно пожелать. Вы берете под контроль свою жизнь, потому что вы чисты. Я думаю, что смогу дать Бэмби Энн ответ, который она хочет услышать.

Приходит Дэвид Кравиц с Сакуро Дзюдзо и еще двумя японцами, занимающимися боевыми искусствами. Кто-то говорит мне, что это его телохранители, что без них он больше никуда не ездит. Кто-то еще рассказывает, что их обучают убивать прикосновением. Я вижу, как Ван Дамм знакомится с Дзюдзо. Я готов был бы заплатить, чтобы посмотреть на их бой.

Кравиц приветствует меня с энтузиазмом. Я думаю, что он сделал бы это, даже если бы собирался отдать Сакуро приказ меня обезглавить. Я улыбаюсь. Он спрашивает меня, как дела, нашел ли я что-нибудь для Мэгги.

– Есть пара интересных вещей, – говорю я.

– Какие?

– Я не знаю, достаточно ли я сметлив для этого бизнеса, – говорю я. – Теперь, после вашего вопроса, я начинаю сомневаться в себе. Мне надо продать вам идею, да?

Кравиц смеется. Мэгги слышит его и подходит:

– Над чем вы смеетесь?

– Знаешь, он не так плох, как я думал. У него хороший подход, – говорит он Мэгги. – Вперед. Пусть это будет бесплатная тренировка. Если мне понравится материал, я помогу тебе с подачей, обещаю.

– Хорошо. Поехали. Первое. Большая картина. Историческая. Я знаю, что никто больше не любит костюмированные эпопеи. Но – Екатерина Великая. Только не отмахивайтесь. Как раз вышла ее новая биография. Мне сказали, что там все очень похоже на XX век. Кроме того, подумайте о совместном российско-американском производстве. Они же отчаянно нуждаются в твердой валюте. Как думаете, сколько будет стоить аренда российской армии на пару дней? У них есть команды и оборудование, довольно хорошие. Так что я вижу высокую производственную ценность при разумных затратах. Во-вторых, я только что получил рукопись о безработной актрисе, которая устраивается работать детективом. На полставки. Вместо того чтобы парковать машины или работать официанткой. Действие происходит в Нью-Йорке. Хорошо написано.

– Боевик?

– Нет, – говорю я. – Это история героини. Она больше о том, как быть актрисой, а не детективом, плюс в сюжете есть столкновение культур, что-то вроде «Тутси» и «Тот, кто меня бережет».

– А как же военная история? Отказаться от нее?

– Я еще не видел военной истории, где была бы хорошая женская роль.

Кравиц оглядывает зал, машет кому-то рукой и подводит нас к бару.

– Барри, ты уже знаком с Мэгги, но ты еще не знаком с Джо, Джо Брозом. Мы учим Джо продавать идеи. Иди потренируйся на Барри. Мы с Мэгги будем наблюдать и критиковать.

Теперь Мэгги, кажется, довольна мной, но это бессмысленно. Я больше не могу разыгрывать этот спектакль. У меня включается автопилот. Может быть, поэтому Барри нравится подача – я говорю так, будто мне все равно. Я обещаю прислать копию рукописи и синопсис утром[103]. Я пью бурбон. Медленно и уверенно. Кажется, это не имеет никакого значения. У нашего хозяина есть одиннадцатилетний сын. Он в черном галстуке. Очень милый. Бармены не хотят его обслуживать. Поэтому, когда другие люди ставят свои напитки, он выхватывает их и выливает содержимое в свой стакан с кока-колой. Чем сильнее он напивается, тем больше смотрит на женскую грудь. Около полуночи он со стеклянными глазами подходит к Мишель Пфайффер и своим еще не сломавшимся голосом:

– Дайте мне их потрогать. Всего разок.

Клинт Иствуд приходит ей на помощь и уводит ребенка. Он говорит:

– Брось, сынок, мальчики твоего возраста должны играть с пистолетами.

Мэгги смотрит на Клинта.

– Ненавижу его, – говорит она.

– Почему?

– Думаешь, кто-нибудь даст мне работу, когда я буду в его возрасте?

Глава тридцать пятая

Когда вечеринка закончилась, Кравиц вернулся в свой кабинет. Сакуро Дзюдзо и два других японца заняли места за его дверью. Было три часа ночи. Тем не менее он снял трубку и позвонил Мэлу Тейлору домой. Тейлор спал.

– Это срочно? – спросил Тейлор.

– Я хочу знать правду о Джо Брозе.

– У тебя есть досье. Разве у тебя нет досье?

– Ты действительно считаешь меня идиотом? Эти пропавшие годы и гражданская работа во Вьетнаме – что там на самом деле?

– Я достану его для тебя, – сказал Тейлор. – С утра. Хорошо?

– Конечно, – ответил Кравиц.

Он повесил трубку. Ему нравился Джо. Они с Мэгги нравились ему вместе.

С другой стороны, еще ему нравились шелковые галстуки, хунаньская кухня пару раз в год, тихоокеанское побережье Коста-Рики и лондонские портные. Ему нравилось, когда агенты RepCo носили черные носки, но он еще не увольнял никого за ношение темно-синих. Мало ли что ему нравилось.

Глава тридцать шестая

– Я не хочу идти домой, – говорит Мэгги, когда вечеринка заканчивается.

– Хорошо, возьми машину, я вызову такси, – говорю я.

– Эй, Джо. У тебя найдется четвертак?

– Мэгги, не начинай…

– Купи мне чашку кофе, Джо. Давай.

По меркам Лос-Анджелеса вечер прохладный. Платье Мэгги слишком открытое. Я даю ей свой пиджак и сажусь за руль. Мэгги включает радио. Играют Pirates of the Mississippi, Кей Ди Ланг, Пэтси Клайн.

– Кто такая Бэмби Энн Слайго? – спрашивает она. Я рассказываю ей. Мэгги придвигается ближе и кладет голову мне на плечо.

– Расскажи мне о себе, – говорит она. Верх машины опущен. Однажды меня отправили домой. В отпуск после моей первой службы. Отец Джоуи сказал, что Джоуи выполнил свой долг и ему пора домой. Джоуи ответил, что он собирается обратно. Как и я. Вместе со мной. Его отец, Паскуале, владеет бакалеей, у него четверо детей – три девочки и Джоуи – так что, сами знаете, сын для него самое главное. В общем, у него водились деньги. Он сказал Джоуи, что если тот вернется домой и останется, он купит ему кабриолет. Мы – я, он и его сестра Аннет – поехали к дилеру «Шевроле» прокатиться на одной из машин с откидывающимся верхом. Паскуале пришел ко мне и сказал: «Скажи Джоуи, чтобы оставался дома. Он послушается тебя, Джо». Я был в долгу перед ним, в большом долгу. Я должен был его послушаться. Но не стал.

– Что есть, то есть, – говорю я. – Куда поедем?

– В Венецию, – говорит она. – На Пико есть круглосуточное заведение. Я хочу есть.

– Проголодалась?

На вечеринке было полно еды, подавали модную юго-западную кухню. По сути – мексиканские рецепты, переработанные для Голливуда: с меньшим количеством жира и фасолью без пердежа, потому что нет ничего хуже, чем комната, полная кинозвезд, переживающих из-за калорий и скрюченных в попытках не пернуть.

– Я не могу есть на таких мероприятиях. Боюсь, что кто-то увидит, как я ем. Если это произойдет, они решат, что я могу разжиреть. И тогда они даже не станут звонить мне, потому что не захотят говорить в лицо, что я должна сбросить два кило до начала съемок, иначе они не получат залог.

– Это бред.

– Еще какой. Но такое правда случается. Поэтому я не ем на таких мероприятиях. Пусть думают, что я питаюсь воздухом.

Когда мы приезжаем в ресторан, Мэгги сразу же идет в туалет. Я нахожу нам стол-кабинку. Такое место может существовать только в Лос-Анджелесе – в духе идеализированной классической Америки в период между Бадди Холли и Вьетнамом. Мэгги умывается, смывает всю косметику и собирает волосы в хвост. Наша официантка все равно ее узнает. Но она не нервничает по этому поводу. Может быть, она умеет вести себя со знаменитостями, а может, просто устала.

Мэгги заказывает стопку блинов, сосиски – которые обычно не одобряет – и кофе. Я беру пару яиц и тост. За нами сидит группа музыкантов. Все в черной кожаной одежде.

– Он был пьяницей, – говорю я ей. Почему бы ей не узнать о моем отце. – Когда он напивался, он имел обыкновение задирать меня. Не так, как в кино: он не ломал мне ребра, не отправлял в больницу и тому подобное. Просто бил меня.

– Мне жаль, Джо, – говорит она, полная сочувствия.

– Не нужно вот этого. Если ты будешь говорить такое дерьмо, я тебе ничего не расскажу.

– Мне жаль, что мне жаль.

– Я расскажу тебе кое-что. Как я вышел победителем. Во-первых, ты должна понимать, если у тебя такой отец, то ты можешь выдержать все. Это делает тебя выносливым.

Она все еще смотрит на меня с сочувствием. Это меня злит.

– Ты не понимаешь.

– Ладно, объясни мне.

– Дети любили хвастаться, как сильно их папаша избил их.

– Мужики – такие сволочи, – говорит она.

– Да, мужики – сволочи. Без вопросов. Почему бы тебе не завести девушку? Может быть, так будет лучше. Может быть, ты этого хочешь?

– И насколько крепким был твой старик?

– Большую часть жизни он работал в литейном цехе. Ты когда-нибудь была в литейном цехе?

– Нет.

– Там делают формы. В формы заливают расплавленный металл. Большинство форм делается из песка. Обыкновенный мокрый песок. Как на пляже. И вот, человек всю жизнь таскает ящики с мокрым песком, ведра с расплавленным металлом. Пятьдесят кило, сто, двести пятьдесят, сколько угодно. Целыми днями. И это ужасно горячо. Металл разбрызгивается. Попадает на голую кожу. Ты не можешь просто бросить это, потому что у тебя в руках пятьдесят килограммов раскаленного алюминия, горячего и жидкого, как твой утренний кофе. Вот насколько крепким был мой старик.

– Довольно крепким.

– Довольно крепким. Это мужская работа. Хорошая работа для мужчины. Но проблема была в том, что он пил. Так что, когда он прогуливал работу и просаживал деньги в баре, мы жили не очень хорошо. В основном, когда он напивался, он злился и выбивал из меня дурь или, во всяком случае, пытался. Мне оставалось просто терпеть, пока он не решал, что сделал достаточно, или пока не ложился спать. Я не жалуюсь. Так бывает, пока ребенок не вырастет достаточно взрослым, чтобы найти себе свой дом, или достаточно сильным, чтобы постоять за себя и сказать «с меня хватит». Так устроена жизнь, ты же знаешь.

– Если бы у тебя был сын, ты бы так его воспитывал?

– Что ты имеешь в виду?

– Ты бы стал бить его до тех пор, пока он не стал бы достаточно сильным, чтобы дать сдачи?

Мне приходится остановить свой рассказ и подумать об этом. Забавно, ведь может показаться, что я думал об этом раньше, и не раз. Но я никогда не задавался таким вопросом, и никто другой не задавал мне его вот так в лоб. Я не рос с обычной для ребенка мыслью, что, будучи взрослым, я не позволю себе так относиться к своим детям, всегда буду разрешать им не спать допоздна и есть конфеты, или что там детям кажется несправедливым. О да, я всегда буду справедливым и не стану наказывать их без повода. И все в таком духе.

– Я всегда говорил, что никогда не буду пьяницей, как мой старик. И никогда им не был. Я вроде как хотел, чтобы рядом была женщина. Мать. Мужчине одному растить ребенка – это тяжело. Особенно когда рядом нет никого – ни бабушек, ни тетушек, ничего. Это была просто неудача – что моя мать не оставила никого вместо себя, чтобы меня воспитывали. Так что, нет, не стал бы. Если бы рядом была женщина. Можно обойтись и без этого. Есть и другие способы превращения мальчика в мужчину, кроме постоянных побоев. Может быть, они не такие эффективные, – в шутку говорю я, – но они есть. Конечно, есть.

– Ты собирался рассказать мне о последнем разе, когда ты заставил его остановиться.

– Мне было около пятнадцати. Почти пятнадцать. Он пришел домой, снова пьяный. А значит, без денег. Мы начинаем спорить. Мне не стоило ввязываться, потому что даже пьяный в стельку, он чертовски больше и сильнее меня. На порядок. Он начинает бить меня. Я говорю ему: «Не надо больше. Хватит». Он замахивается на меня. Я уворачиваюсь. Это еще больше его злит. Тогда он набрасывается на меня по-настоящему, метит кулаком со всей силы. Я не убегаю. Не прячусь. Я делаю шаг навстречу и принимаю удар вот сюда. – Я показываю на свой лоб. – Он ломает руку. Он чувствует это даже по пьянке. Он отходит и смотрит на нее. На свою руку. Он держит ее, обнимает, и ему так больно, что он больше не может меня бить.

Я не бил его, но я победил. Я ушел. И больше не вернулся.

Официантка стоит за стойкой и курит. Она видит, что Мэгги допивает кофе, подходит с кофейником и наливает нам.

– Простите, у вас нет лишней сигареты? – спрашивает ее Мэгги.

– Конечно, милая, – отвечает она. Она дает Мэгги сигарету. Протягивает мне пачку спичек. На обложке нарисован силуэт девочки с конским хвостом. Под ней написано: «Затянись». Я прикуриваю сигарету Мэгги. Отдаю спички официантке, и она уходит. Мэгги смотрит на меня сквозь дым. Наверное, она разыгрывает какую-то сцену. Это нормально. Это женские или актерские штучки.

– Ты любишь меня, Джо?

– Да, наверное, люблю, – говорю я.

– Тогда отвези меня домой, – говорит она, – и займись со мной любовью, Джо.

Глава тридцать седьмая

В одном я был прав: как только это начинается, остановиться уже невозможно.

Миссис Маллиган приезжает в семь, всего через несколько часов после нашего возвращения домой. Мы все еще не ложились спать. Она занимается своими делами. Я отпрашиваюсь с работы. Мы с Мэгги спускаемся вниз, умирая от голода и жажды, часов в одиннадцать-двенадцать. Миссис Маллиган делает нам апельсиновый сок, чай и булочки. Интересно, она заметила, что мы изменились? Да. Любой бы заметил. Я не знал, что так бывает. Нам удается выпить сок, но мы не можем допить чай с булочками. Мы нужны друг другу. Опять.

Мы готовы вернуться наверх. Или на диван. Или на террасу. Нам очень нужно побыть наедине.

– Мэри, – говорит Мэгги.

– Да, Мэгги, что я могу для вас сделать?

– Почему бы тебе не взять пару дней отпуска.

– Вы как дети, ей-богу, – говорит она. – Американские дети, не ирландские. Ни один ирландец, даже подросток, не будет так себя вести. В ирландской воде есть что-то, что поддерживает человеческие железы на разумном уровне. В Калифорнии такого совсем нет. Может быть, оно вымывается при доставке воды с севера. В Ирландии мы получаем воду прямо с неба, со всем что причитается, как и задумал Бог.

– С сохранением зарплаты, – говорит Мэгги.

– Я и не сомневалась. Может, мне приготовить вам ужин перед уходом? Салат, который можно просто достать из холодильника, или что-то, что можно разогреть в духовке?

– Не надо, спасибо.

– Он ведь уже не мальчик, – говорит миссис Маллиган. – Ему нужно нормально питаться, чтобы поддерживать силы.

– Я люблю его, Мэри.

– А-а-а. Ну да. Понимаю. Тогда я пойду.

– Не распускай о нас сплетни, хорошо?

– О нет, мисс. Я бы никогда не стала сплетничать о вас. Ну, что ж. Я тогда пойду.

Она идет и собирает свою сумку и пальто, которое не надевает на жаре, но всегда носит с собой. Она идет к выходу. Затем поворачивается и возвращается.

– Мисс Лазло, я должна вам кое-что сказать. За мной пришли. Они говорят, что из иммиграционной службы, но я не знаю, правда ли это. Я думаю, что нет. Дело в том, что я здесь нелегально. Может быть, вы об этом не знали. Они сказали, что сдадут меня и вышлют. Как думаете, сколько денег я заработаю, моя полы в графстве Корк? К черту ирландскую воду – одни дожди и сырость, ад для человека с ревматизмом. Тех денег не хватит на то, чтобы удержать душу в теле, не говоря уже о крыше над головой. Они хотят, чтобы я им про вас кое-что рассказала. О вас и о нем. Вы действительно вместе или что-то задумали. Я боюсь их. Миграционная полиция меня презирает, и деваться от них некуда, понимаете? Но я не стукачка. Никто из моих людей никогда не был стукачом. И никогда не будет.

– Если они придут снова, скажи мне, – говорит Мэгги. – Если понадобится адвокат, я тебе его найду. А пока расскажи им… то, что видела.

– Что вы влюблены в этого болвана?

– Да.

– Так и сделаю. До свидания, мэм.

– Хорошо, Мэри. Так и надо.

Она уходит, и нам нет никакого дела до того, что Мэл Тейлор и «Юниверсал Секьюрити» все еще нас проверяют. Какое, нахрен, может быть дело? Мы теперь в другом мире. Мы занимаемся любовью. Мы разговариваем. Пару раз мы выходили на пляж, но мы хотим прикасаться друг к другу так, как не сделаешь на публике. Мы остаемся дома – не отвечаем на звонки, не выходим на улицу – около трех дней. Мы говорим о том, что, возможно, будем вместе сниматься в кино. По-настоящему. Я говорю, что мой бред – это бред. Мэгги говорит, что это у всех так. Она уверяет, что я нашел хорошую рукопись и надо посмотреть, можно ли написать по ней хороший сценарий. Когда и если я встану с постели и пойду в офис, то найду агента и сделаю ему предложение. Со сценарием про Екатерину все сложнее. Он противоречит здравому смыслу. Поэтому для нее нужен именитый автор. Следовательно, дорогой. И поэтому его нужно оплачивать из чужих денег, через сделку по разработке, которой у нас еще нет. Я рассказываю ей еще немного. О том, как я ушел из дома, один, почти в пятнадцать лет, и Паскуале, отец Джоуи, взял меня к себе. Дал мне дом, на год-полтора, пока мы с его сыном не пошли в морскую пехоту. Джоуи был старше меня. Мэгги, конечно, постоянно спрашивает меня об Аннет – вышло ли у меня что-нибудь с сестрой Джоуи. Ну, мы с ней много баловались. А в те времена невестам все еще полагалось быть девственницами. Это же было прямо перед появлением противозачаточных. Все, кто трахался, залетали. На каждой свадьбе невеста сияла и выглядела пухленькой, а жених смущался и мечтал оказаться где-нибудь в другом месте. А она была сестрой Джоуи, и если бы я трахнул ее, мы с Джоуи рассорились бы навсегда. Я не хотел этого делать. Я любил Джоуи как брата. А Паскуале – как отца. Потому что он был для меня больше отцом, чем тот мудак, который сломал руку о мою голову.

– Что же ты сделал? – спрашивает Мэгги.

Я смущаюсь, потому что, конечно, она все поняла правильно. Я просто говорю:

– Мы баловались.

Она требует, чтобы я уточнил. Руками? Да. Она брала в рот? Ну, разок. Как это было? Почему всего раз?

– Не очень хорошо получилось, вот почему.

А что насчет меня? Я использовал свой рот с ней?

– Мне было пятнадцать, я никогда об этом не слышал, – говорю я Мэгги. Это ей кажется очень смешным. Она обнимает меня, целует и говорит:

– Я люблю тебя, Джо Броз.

Услышав это, я попадаю в другое измерение. Но Мэгги опять за свое:

– Ну же, неужели ты ни разу в нее не вошел? Неужели даже не пытался?

Не, не, я же говорил тебе, она сестра Джоуи, она боялась забеременеть, Паскуале бы меня выгнал. И куда, черт возьми, я бы пошел?

– Я тебе не верю, – говорит она.

– Она была верующей католичкой и хотела оставаться девственницей, – говорю я ей.

– А-а-а, – говорит Мэгги, – ты трахнул ее в задницу.

Она хихикает.

– Нет, – говорю я.

– Не лги мне, Джо Броз, я люблю тебя, ты не можешь мне лгать.

Ладно, да, я признаюсь. Почему я смущаюсь? Потому что никому в жизни этого не говорил?

Я люблю ее.

Может быть, у нас есть будущее. Может быть, маскарад стал реальностью. Иллюзия, стала реальностью. Может быть, в следующий раз Магдалена Лазло сыграет Екатерину Великую, а я – Потемкина.

Встав наконец с ее ложа, я позволил моей императрице одеть меня как ее продюсера. Забудем ли мы Джона Линкольна Бигла и наши поиски его тайны? Думаю, мы не знаем. Думаю, мы слишком увлечены друг другом и нашими возможностями, чтобы об этом знать.

О наших занятиях любовью я скажу вам лишь одно. Когда мы легли в постель в первый раз, я потянулся к ящику рядом с кроватью, где, как я знаю, лежат презервативы. Я везде был в этом доме. Я знаю все в этом доме. Она кладет свою руку на мою, чтобы остановить меня. Никто из нас не обсуждал ни ВИЧ, ни СПИД, ни анализы крови. Также я практически уверен, что она не пользуется никакими другими средствами контрацепции, по крайней мере, таблетками или диафрагмой. Если мы займемся сексом без презерватива, может быть, кто-то родится, а может быть, кто-то умрет.

– Ты любишь меня, Джо, – говорит она.

Я отвечаю:

– Да.

– Может быть, кто-то родится, – говорит она, – а может быть, кто-то умрет.

Вот что я скажу вам о занятии любовью с Мэгги.

Когда я наконец приезжаю в офис, то вижу на почте кучу электронных сообщений, обычные письма тоже возвышаются горой, и я представляю, как мне придется звать людей на помощь, чтобы это разгрести. Не успел я поднять письма с пола, как зазвонил телефон. Парнишка, которому лет двадцать пять – двадцать семь, говорит:

– Привет. Меня зовут Тедди Броуди. Я слышал от своего друга, что вы кое-кого ищете. Судя по описанию, кого-то похожего на меня. Я учился в Йельской драматической школе и киношколе Калифорнийского университета. И в настоящее время я занимаюсь разработкой и исследованиями для Джона Линкольна Бигла.

– Да, Тедди, – говорю я. – Я был бы рад с тобой увидеться.

Глава тридцать восьмая

Особенность идеи Этуотера заключалась в том, что в один момент она казалась убедительной, а в другой – абсурдной. В ней чувствовалась двойственность распутного любовника, с которым ты просто не представляешь серьезных отношений, но поддаешься его чарам всякий раз, когда он появляется рядом. Пока президент был вдали от записки, то ожидал, что она вскоре исчезнет. Он был удивлен, что эта идея пережила его первую встречу с Кравицем. Теперь, заказав у кинорежиссера полномасштабное представление того, какой должна быть война, он понял, что это то же самое, что нарядить шлюху на бал: подчеркнуть ее непристойность, сделать невыносимо очевидной ее безвкусицу и меркантильность.

Джеймс Эддисон Бейкер III был против. Даже несмотря на то что это он довел идею до президента. Уже этого должно было хватить, чтобы Буш насторожился. Бейкер обладал особым умением, настоящим талантом дистанцироваться от катастрофы. Отношение Буша к «младшему брату» Бейкеру было следующим: «Почему Джимми всегда прав?»[104] Бейкер был для него больше, чем просто товарищем по пижамной вечеринке на AF1. Президент высоко ценил Бейкера, поэтому считал, что, если он просто объявит, что поручил проблему Бейкеру[105], весь мир выдохнет с облегчением.

Бейкер в сдержанной форме заявил о своей позиции, но пока не начал атаку. Он даже больше, чем президент, верил, что эта заурядная идея не была Галатеей, и ни Кравиц, ни Бигл не были Пигмалионами, способными вдохнуть в нее в жизнь. Бейкер родился богатым, и его с детства учили, что нельзя растрачивать капитал – финансовый или личный, – сражаясь в ненужных битвах. Но даже Бейкеру приходилось быть осторожным в противостоянии с Буши, который, приняв решение, был склонен сокрушать своих оппонентов язвительной репликой: «Если ты такой умный, то почему президент – я?»

Кравиц и Бигл не чувствовали никакой двусмысленности. Они хотели, чтобы идея взлетела. Бигл руководствовался мотивами художника, который хочет видеть свою работу реализованной, независимо от того, сколько денег и времени это будет ему стоить. Кравиц был рад заключить самую крупную сделку в истории кино. Возможно, вообще во всей истории. Однако им двигала непреодолимая жажда не только славы, но и власти и богатства.

Бигл знал, что он может блестяще срежиссировать войну. Великим режиссера отчасти делает способность потратить десять, двадцать или шестьдесят миллионов чужих долларов, чтобы просто рассказать историю – о человеке, который изменяет жене, который одевается как летучая мышь, который учит произношению, который возит старушку. Но надо было уметь правильно подать идею. Он высидел множество презентаций в обеих ролях. Он знал, что для успеха не важны детали и неудачи. Детали всегда можно изменить, исправить, солгать. Дело было не в «сделке». Дело было даже не в концепции, хотя многие ошибочно считали, что она важнее всего. Даже те, кого цепляла презентация, часто думали, что им понравилась именно концепция. Но чтобы правильно подать идею, нужно было быть похожим на Люка Скайуокера, бомбящего Звезду Смерти. Нужно отбиваться от врагов и стремительно мчаться по узким и извилистым путям, чтобы найти тот единственный маршрут к незащищенному отверстию и сбросить бомбу прямо слушателям в мозг.

Кравиц согласился.

Он был уверен, что Бигл проделал хорошую работу. Пусть она была еще только на стадии синопсиса, но все же он разработал отличную войну – идеальную войну, полностью отвечающую современным вкусам и ожиданиям зрителей. Она даже выдержит так называемый анализ реальными боевыми полковниками. Кравиц считал, что у них есть все остальное: безопасность, деньги, пресса. Но люди делают что-то не потому, что им нравятся аргументы «за». Просто аргументы «за» соответствуют тому, что они хотят сделать.

Когда Бигл обрисовал свою войну, Кравиц пообщался с президентом. Президенту Соединенных Штатов удивительно трудно делать что-либо в частном порядке, не говоря уже о том, чтобы действовать втайне. Расписание, протокол, толпа придворных и свиты, дворцовая стража, охраняющая каждый его шаг, их оборудование и его оборудование – так же тщательно продуманы и неизбежны, как излишества Короля-Солнца и строгие вычурности императорского двора династии Мин[106]. Если раньше придворные сплетни передавались из уст в уста, то теперь это делается с помощью микроволновой передачи и спутника. Весь мир может узнать, что Его Президентское Величество ел на завтрак, с кем он говорил, на какую тему и как долго. Новости создаются не только о работе его кишечника, но и о самом его кишечнике.

Конечно, официальные стенограммы и ежедневные сводки могут не отражать того, что было сказано на самом деле. В этом и заключается суть президентского обмана: как и тайное письмо, его действия должны быть скрыты от посторонних глаз. Невозможно было сделать вид, что президент не встречался с Дэвидом Кравицем и Джоном Линкольном Биглом. Хитрость заключалась в том, чтобы придать их встрече непринужденный и неважный вид, но при этом уделить достаточно времени и пространства для разговора и размышлений. Местом встречи был выбран дом Боба Хоупа в Палм-Спрингс. Сама поездка была выдана за партию в гольф. Но Кравиц еще не нашел тот космический маршрут в мозг Джорджа Буша, верный путь к заключению сделки. Он обратился к Сунь-Цзы. Иногда его афоризмы были прожекторами, освещавшими поле боя, иногда – криптограммами в охоте за сокровищами. Все еще сомневаясь, Кравиц прихватил на встречу миниатюрное издание «Искусства войны» размером 5х7,5 см[107]. Это был талисман, волшебные слова которого должны были впитаться в него с воздухом.

Буш пришел после игры в гольф счастливым. Он любил игры и пребывание на свежем воздухе. Это было на руку Кравицу и Биглу. Но время еще не пришло. Президенту было слишком рано принимать «Хальцион». Это усложняло ситуацию. Появился Бейкер, холодный как лед. Кравицу хватило одного взгляда, чтобы понять: Бейкер настроен отрицательно. Именно это и было нужно Кравицу – кто-то, с кем можно поспорить, кого можно победить. Врага без формы невозможно победить[108]. Но если враг занимает позицию, мы можем разрабатывать стратегию.

Какой будет атака Бейкера? Очевидная? Он назовет их с Биглом голливудскими пустышками. Фривольными киношниками, которым нельзя доверять государственные дела? Им нельзя доверять реальность? Кравиц улыбнулся. Он вспомнил свою любимую цитату из Сунь-Цзы: «Война есть не что иное, как ложь». Сможет ли он противостоять возражениям Бейкера? Только глупый человек вступает в спор. Умный маневрирует так, чтобы в стычке не было необходимости. Представьте себе, что вы прыгаете вверх и вниз со словами: «Мы серьезные люди, отнеситесь к нам серьезно». Отмахиваться от такого обвинения – значит подтвердить его. Остаться беззащитными. Пусть Бейкер нападет и осознает, что ответного удара не будет.

Наконец ему пришла в голову строчка из Сунь-Цзы, которая описывала эту ситуацию. Как только он понял, ему все стало до комичного очевидным. Он заслуживал пощечины от мастера дзен, ведь это было самое первое предложение книги: «Военные дела имеют величайшее значение для страны, ибо от них зависит жизнь или смерть, выживание или уничтожение».

– Господин президент, – сказал Дэвид Кравиц, – в войне закалялись великие лидеры Америки: Дуайт Эйзенхауэр, Гарри Трумэн, Джек Кеннеди и вы, сэр. В победоносной войне. Но теперь у нас есть проблема. Где нам брать завтрашних лидеров?

«Смотрите, мистер Бейкер, – сказал про себя Кравиц, – я занимаю высокую позицию».

– Из поколения Вьетнама? Я не хочу говорить ничего плохого о ребятах, которые там воевали, были ранены и погибли за нас. Поверьте, я чту их память. Но что они испытали? Поражение. Они испытали поражение. Это доводит разум до ужасного состояния. Что они скажут, когда возникнет конфронтация? Они скажут: вспомните Вьетнам. Мы не можем идти на войну. Мы проиграем. Нам лучше отступить. Они так и говорят. Сукины дети из Конгресса говорили вам это по поводу Гренады, Панамы, Ливии, Ливана. Хор неудачников. Мы не хотим, чтобы это превратилось в еще один Вьетнам. Я бы никогда не сказал, что эти люди – трусы по своей природе. Они реагируют на события, исходя из собственного опыта…

– Ну, я не соглашусь, – сказал Бейкер, – на тот счет, что у Америки закончились лидеры.

«Ох, мистер Бейкер, – подумал Кравиц, – я только что вложил деньги в холмы вокруг ваших флангов, а вы даже не знали, что они там есть».

Он сказал, обращаясь к ним обоим:

– Вы ведь из Техаса. Если бы вашего сына сбросила лошадь, что бы вы ему велели делать? Вы бы сказали ему полезать обратно. А если бы он ответил: «Нет, папа, не надо мне кататься на лошади, я лучше буду танцевать балет»? Вы бы сделали все, чтобы этот мальчик снова сел на лошадь. Я уверен в этом.

Вы нужны Америке, господин президент. Вы нужны Америке, чтобы помочь ей снова сесть на лошадь. Чтобы снова влезть в седло и поскакать во весь опор.

Не слишком ли он заврался? Нет, тут завраться было попросту невозможно.

«Мистер Бейкер, – подумал Кравиц, – вот оно. Я покажу вам, где я установил свою артиллерию».

– Я читал записку Ли, мы все ее читали. Я хочу сказать вам кое-что: я ничего из этого не стал бы делать ради выборов. Точка. Я не стал бы рисковать ни одним американским мальчишкой, сражающимся на чужом берегу, ради чьих-либо перевыборов. И я уверен, господин президент, что и вы бы не стали. Я знаю ваш послужной список, вы были там, вы все понимаете и вы – честный человек.

«Елки-палки, этот еврейский ублюдок взялся давить на жалость», – подумал Бейкер[109].

– Но дело не в этом, – сказал Кравиц. Если он и прочитал мысли Бейкера, то, похоже, не возражал. – Америке нужна война, чтобы помнить, что такое победа. Следующее поколение лидеров должно пройти испытание в бою, победить и идти дальше с уверенностью и гордостью. Если вы сядете за покерный стол, и все игроки в покер поймут, что вы боитесь идти до конца, они будут выбивать из вас банк за банком и разденут вас до трусов. Люди, которые противостояли Советскому Союзу – самой опасной военной державе, которую когда-либо знал мир, ядерной державе, – были людьми, победившими в войне. Что произойдет, если после вас мы получим еще одного Джимми Картера? Это будет Америка, которая уступает всем и каждому – Аятолле, южноамериканским наркоторговцам и гангстерам, Каддафи.

Господин президент, меня пугает то, что в поколении после вас мы увидим возвращение «умиротворения». Вы должны спасти нас, господин президент.

– Изворотливее, чем оленьи кишки на дверной ручке, – сказал Бейкер. Ему нравилось время от времени говорить по-техасски – словно так он становился ближе к народу. Но на самом деле его слова звучали уважительно. Он знал – если только Кравиц и Бигл безнадежно не испортят остальную часть презентации – что это предложение перестало быть столь саморазрушительным. Записка Ли Этуотера в очередной раз отстояла свое право на жизнь. Был ли на самом деле этот блестящий политический ход более важным, чем казалось, или это лишь наполеоновские бредни?

Глава тридцать девятая

Пришло время сюжета. Кравиц передал слово Биглу, который изложил историю очень просто, как будто сидел в ресторане «Спаго» с каким-нибудь продюсером, который шатался между четырех углов продюсерской жизни: Валиум, кокаин, неослабевающая уверенность в том, что он потеряет работу, если не примет решение в ближайшее время, и ноющее чувство, что любое решение, которое он примет, будет стоить ему работы.

История была такова:

Мы начинаем с ВТОРЖЕНИЯ. Внезапного. Неожиданного. Неспровоцированного. Танки пересекают неохраняемую границу. Этому нет оправдания ни в морали, ни в международном праве. Захватчики – грубые люди. Они совершают УБИЙСТВА, убивают женщин и детей, крадут имущество. Их лидер – это ГИТЛЕР. Новый Гитлер.

В последние годы нескольких человек называли Гитлерами. Но они действовали только в своих странах. Этот парень – другой, он стремится завоевывать. Это вторжение – только начало.

Когда-то мы бы не сразу поняли это, мы бы сказали: «А нам-то что?» Мы бы сидели и ждали, пока не разбомбят Перл-Харбор. Но не сейчас. Потому что у нас есть ЛИДЕР, который извлек уроки из истории. Если бы мы остановили Гитлера в Чехословакии, а Японию в Маньчжурии, мировой войны бы не было. Так что не в этот раз, приятель. В этот раз НЕ БУДЕТ НИКАКОГО УМИРОТВОРЕНИЯ.

Мы собираем всех СОЮЗНИКОВ. Англия, Франция, мы и Россия снова действуем сообща. В защиту демократии, верховенства закона и целостности национальных границ. Мы поддерживаем изгнанное из захваченной страны правительство. На этот раз даже немцы и японцы на нашей стороне. И все маленькие страны. Организация Объединенных Наций. Сердце замирает при виде всех этих разных флагов, которые гордо развеваются, бросая вызов тирану.

Видите ли, мир понимает, что завоеванная страна – это Аутсайдер. Не важно, насколько мы больше нового Гитлера, мы боремся за пострадавшего. Мы сражаемся за Аутсайдера.

Следующая фаза РАЗОГРЕВАЕТ ПУБЛИКУ.

Мы копим силы. И союзников. Послушайте меня, я считаю, что – при определенных условиях – в мире чертовски мало стран, которые будут противостоять нам дольше, чем Панама или Гренада. Я хочу, чтобы вы знали, что безопасность стоит в нашем списке очень высоко. Мы хотим, чтобы жертв было настолько мало, что их число не сравнялось бы с людьми, погибающими пьяными за рулем. Последнее, чего мы хотим – и мы этого не допустим, – это еженедельно увеличивающегося количества мешков с телами на экранах телевизоров в домах Америки. Несмотря на это, наращивая наши силы, мы ведем МЕДИАБЛИЦ о том, насколько сильны и опасны другие противники. Насколько сложна наша задача. Сколько самоотверженности и героизма потребуется, чтобы победить этого фанатичного, закаленного, хорошо вооруженного, опытного, смертельного врага.

Наша модель для этой войны – СУПЕРБОУЛ. К нему очень долго готовятся. Не считая плей-оффа, подготовка длится не менее двух недель, это 2 352 часа подготовки к трехчасовой игре. И это работает.

Наступает Большая Игра. МЫ ВКЛЮЧАЕМСЯ. Мы побеждаем. Ровно так же, как в трехчасовом футбольном матче. Мы возвращаемся домой. Все закончилось. Начинается ПАРАД ПОБЕДЫ[110].

Кравиц, чтобы перейти к следующему шагу, как бы по-настоящему спросил Бигла:

– Давайте не будем увлекаться и вернемся в реальный мир. У нас получится собрать все эти элементы: Гитлера, Польшу, союзников, уверенность в победе?

Бигл посмотрел президенту прямо в глаза. Он не спешил отвечать «Да!» Важно было донести до него, что это не героика, не тупое остроумие, не мысль с потолка, не «гун хо!», не пустой кураж, не бахвальство для прессы.

– Определенные вещи невозможно отрицать. Соединенные Штаты могут вступить в войну без негативных политических последствий. Это факт. Мы можем вести войну практически без американских потерь. Это тоже факт. Так что на самом деле вопрос заключается только в обрамлении. Мы не придумываем ничего нового, мы говорим только о том, как сделать что-то более эффективным. Как только мы это осознаем, то поймем, что моя роль не столь радикальна, как кажется. В этом свете я готов сказать, что ответ «да». Однозначное «да».

Поле боя должно быть на Ближнем Востоке или в Северной Африке, – сказал Бигл и объяснил почему[111]. Учитывая это, выбор Гитлеров был приличный: Муаммар аль-Каддафи, Хафез аль-Асад, Саддам Хусейн, Рафсанджани или, о чем следует задуматься, новый Аятолла.

Потенциальных Польш тоже было много. Ливия снова вторгается в Чад, или Судан, или Алжир, или даже Египет. Алжир может вторгнуться в Марокко. Ирак мог напасть на Саудовскую Аравию, Кувейт или Сирию. Иран мог пересечь Персидский залив и напасть на Объединенные Арабские Эмираты, Оман, Кувейт, даже Саудовскую Аравию. Сирия – вторгнуться в Иорданию.

– Мы собираемся выйти, – сказал Кравиц, обращаясь к президенту, – на арену, которая требует мастера дипломатии. Кого-то, кто лично знаком с главами государств.

– Мэгги Тэтчер поддержит нас, – сказал президент, размышляя вслух. – Миттеран – я смогу с ним справиться. Горби – по правде говоря, я думаю, что он нуждается в нас больше, чем мы в нем. У нас есть реальное преимущество: я работал в ООН.

– Как вы собираетесь убедить одного из глав этих государств сыграть Гитлера в вашем фильме? – спросил Бейкер. – Вдруг они вспомнят, что Германия проиграла, а Гитлер умер в бункере? Мне кажется, что вы предлагаете им безвыигрышную ситуацию, и они, ей-богу, это поймут.

– Мы воспринимаем Гитлера как злодея, – сказал Бигл. – А на Ближнем Востоке многие видят в нем героя. Они восхищаются силой. Они верят в мучеников. А тут еще и еврейский фактор. Во-вторых, это шанс заполучить большой куш, сыграть важную роль на мировой арене. В-третьих, выступление против Соединенных Штатов, даже проигрышное, в арабском мире сделает кого-то героем. Так что, хотя отсюда это выглядит как безвыигрышный вариант, оттуда это кажется беспроигрышным предложением. Или его можно подать именно с выгодной стороны.

– Вот тут вам повезло с президентом, – сказал президент. – У скольких президентов хватило бы опыта, контактов и суждений, чтобы справиться с этим делом, с этой запутанной штукой, которую вы задумали? Я думаю, воевать всегда сложно. Но в этой войне есть союзники и враг, и вам, вероятно, придется подключить ЦРУ и даже ООН. В Америке нет ни одного президента, ни одного, кто мог бы сказать, что он был в ООН, что он знает ООН. Или Китай, если уж на то пошло. Вы понимаете, о чем я.

Чем больше Буш слышал, тем больше ему нравилось то, что придумали эти голливудские парни. Они давали ему возможность принимать участие. А Джордж был человеком дела. Ему нравилось творить. Удивительно, но, будучи президентом, он невероятно много бегал, но не так уж много делал. Отчасти ему диктовала это его же политика. По сути, он выполнял наставление Рейгана, которое заключалось в бездействии. Но для него это было не то же самое, что для предшественника, по нескольким причинам: бездействие во многих случаях оказалось чрезмерным, и наступившие последствия продемонстрировали, что бездействовать больше не стоит и на самом деле, вероятно, стоит что-то делать. Но он не мог пойти на это. На самом деле он не верил в бездействие. И вообще, он не был склонен дремать так же много, как Рейган, поэтому отсутствие конструктивной или даже деструктивной деятельности довольно сильно его тяготило.

– Я всегда нахожу единомышленников. У меня везде есть хорошие друзья, потому что люди прекрасны, даже иностранцы. Я действительно люблю людей. Многие этого не понимают, поэтому я скажу прямо: мне нравится Рон. Он отличный парень. Никто не умеет рассказывать истории лучше, чем он. Многие люди думали, что с ним трудно общаться, но это не так, просто с ним нужно шутить. Он любит шутки. А Барб любит Нэнси. По-настоящему любит. До сих пор. Мы пригласили бы их на ужин, если бы у нас была возможность, и я уверен, что однажды мы это сделаем. В друзьях и есть весь смысл. Мы обсуждаем войну на Ближнем Востоке, а у меня там есть друзья, и с ними будет проще сотрудничать. Я могу позвонить прямо сейчас, и Хосни Мубарак – ему там, в Египте, сейчас нелегко – возьмет трубку, хотя в Каире Бог знает который час. У кого-нибудь есть такие часы, которые показывают время в шести разных зонах? Поймите, Дэвид, это не потому, что я президент Соединенных Штатов, а потому, что он знает, что Джордж Буш – его друг. Барб включила его в список получателей наших рождественских открыток. Я знаю, что он не христианин, но суть Рождества и не в этом. Рождество нужно учесть – было бы хорошо, если бы мы смогли провести войну в Рождество. В праздничный сезон всегда складываются отличные истории. Военнослужащие, в том числе женщины – не будем забывать о наших женщинах на службе, они делают прекрасную работу, – находятся вдали от дома и получают письма. Дети сидят за столом, а на месте папы – или мамы, если уж на то пошло, – стоит пустой стул. Кто-то объясняет, что папа обеспечивает безопасность в мире, чтобы это не пришлось делать детям.

– В этом что-то есть, – сказал Кравиц. – Вы оставите свой след в истории. Господи, а ведь все говорят, что американский век закончился. Мы покажем недоброжелателям, да и всему миру, что американскому веку еще очень долго до конца. Клянусь Богом, мне кажется, это только начало.

Джеймс Бейкер наблюдал за тем, как Буш принимает решение о видеовойне. Если президент пойдет на это, его госсекретарь должен будет принять решение: оказаться на передовой или спрятаться подальше. Его главный приоритет – убедиться, что мир знает, что он имеет к этому такое же малое отношение, как и к выбору Дэна Куэйла.

– Что, если СМИ сделают с нами то же самое, что они сделали во Вьетнаме? – спросил он.

– Надо, чтобы война была короткой, – сказал Кравиц. – У меня есть несколько теорий о власти прессы и обращении с ней. Суть в том, что пресса пишет только то, что ей говорят[112]. Если говорить ей в основном то, что вы хотите, чтобы она услышала, то именно это она и будет транслировать. Это не вопрос цензуры или недопущения их к источникам. Если вы будете двигаться быстро, то вы и будете единственным источником.

– Болезненная правда, – продолжал Кравиц, – заключается в том, что если бы война во Вьетнаме продлилась месяц, власть получила бы полную поддержку СМИ.

Я не хочу приводить абсурдный пример, но представьте себе Супербоул. Теперь представьте, что у него нет четвертой четверти. И вообще нет никакого конца. Никто не знает, когда закончится игра и закончится ли вообще. Они играют весь день. Потом всю ночь. Следующий день, следующий вечер, всю неделю. Все больше и больше игроков с обеих сторон получают травмы. Вперед выходит одна команда. Потом другая. Ограничения по времени нет. Нет максимального результата. Они просто продолжают продираться сквозь грязь. Весь первоначальный состав выбыл, покалечившись. Теперь калечатся запасные. И запасные запасных. Тренеры хватают с улицы парней, которые не хотят играть, и заставляют их выходить на поле. Они тоже становятся калеками. Там много грязи. Очень скоро Америка устанет от такого Супербоула.

Даже спортивные репортеры, которым платят за то, чтобы они были болельщиками, заскучают наблюдать за такой долгой игрой. От скуки они придумают вопросы: правильно ли, что страдает столько людей? Не пора ли прекратить игру? Зачем мы играем? Может быть, это игру следует запретить? У них нет никакого злого умысла. Им просто нечем больше заняться.

– Критики не убивали Вьетнам. Просто это был паршивый фильм, который слишком затянулся. Люди стали уходить с сеанса. А вот Вторая мировая война была отличным фильмом, идеальной историей, хорошо сыгранной, с хорошим темпом. Все хотели досмотреть ее до конца.

Президент что-то задумал. Он встал и принялся расхаживать, жестикулируя на ходу.

– Парни, я собираюсь раскрыть вам один секрет. В обычной ситуации я бы этого не сделал. Я бы унес тайну с собой в могилу. Но я думаю, что мы вчетвером зашли достаточно далеко, и я не думаю, что нас повесят по отдельности. Нас повесят всех вместе. Хотя нас вообще вряд ли будут вешать, ведь никто не понимает наших мотивов. Возможность стать лидерами. Шанс наконец-то вывести Америку из вьетнамского маразма. И показать миру, что мы – не покалеченный или связанный гигант, как бы это ни называли. Мы – не бумажный тигр.

– Вы только выслушайте меня. Гитлера должен сыграть Саддам Хусейн. Он мой друг. Я знаю, что это решение принимает директор по кастингу, – сострил президент, – и надеюсь, что ты не почувствуешь, что я наступаю тебе на пятки, Джон. Друзья ведь называют тебя Джоном? Так? Или Линком?

– Я согласен на Джона, господин президент.

– Можешь называть меня Джорджем, я не против. Если мы когда-нибудь пойдем с тобой по телочкам, сможешь называть меня Буши. Так, Джимми?

Когда президент был доволен собой, он начинал шутить. Но затем он вернулся к делу.

– Я пытаюсь сказать вам, что имел дело со всеми этими людьми. Моего опыта достаточно, чтобы судить, с кем можно вести дела, а с кем нет. Есть секреты, которых я не могу вам рассказать, но Саддам Хусейн, там, в Ираке, вполне может быть тем человеком, которого можно задействовать в этой истории с новым Гитлером[113].

– Мне нравится в Саддаме то, что он честно играет в игру. Он заключил сделку и, черт возьми, выполнил свою часть. И он не сливает информацию в прессу. Не то что эти иранские ублюдки. Они сливают информацию, а в мокрых штанах остаемся мы[114]. А когда он узнал, что мы помогаем Ирану противостоять ему, разве он удрал с позором? Нет. Он сразу же вернулся и знаете, что он сказал? Он сказал: «Эй, ребята, если вы решили так поступать, то давайте мне еще. Уравновесьте все, вы у меня в долгу». Понимаете теперь, почему мы можем иметь с ним дело? Мы можем сказать Саддаму Хусейну: «Как насчет вторжения в Кувейт? Ты будешь выглядеть героем для арабского мира, таким же великим, как Гитлер. У нас будет война, и пусть победит сильнейший». Он любит добрую драку.

Бигл, достаточно раскрепостившись с президентом, чтобы начать делиться своими ощущениями и видением, воодушевленно сказал:

– Я это вижу как множество низкотехнологичных видеозаписей высокотехнологичных операций. Например, ночные бомбардировки в инфракрасной съемке. С точки зрения образов одна вещь должна занимать абсолютно центральное место. Я уверен, что вы знаете – у меня был доступ к пленкам и видео Пентагона, даже к совершенно секретным материалам, и я хочу сказать за это спасибо, это помогло, очень помогло. У них есть такие умные бомбы, с лазерным наведением, с компьютерным наведением, они могут сбрасывать их на малюсенький пятачок – по крайней мере, так говорят. И я хочу снять, как одна из этих умных бомб летит прямо в дымоход Саддама. Она попадает прямо в дымоход, затем все здание как бы раздувается и – бум! Взрывается. Прямо у него в дымо– ходе.

Это покажет Америке, что это операция, а не бойня. Что мы поражаем военные цели, а не женщин и детей. Это не Вьетнам. Это хирургически точные удары. Мы покажем по каждому телевизору в стране и – через спутник – по каждому телевизору в мире, что это, черт возьми, операция.

Буш ответил:

– Я хочу увидеть героического летчика-истребителя, это мне близко – мне не нужно вам об этом рассказывать, это всем хорошо известно. Я хочу увидеть истребителя-бомбардировщика, заходящего низко под вражеским радаром. Вы знаете, что в носах истребителей установлены камеры? Конечно, если речь о бомбардировщике, камеру надо ставить ему в брюхо, чтобы показать, что вы не врете, когда рассказываете о своем счете. Никто не ожидает, что такой молодой парень, который не боится управлять одним из наших мегаскоростных, ультрасовременных реактивных самолетов, вдруг станет врать. Нет, никто не ожидает. А он и не будет врать. Но в пылу боя не всегда можно оглянуться назад, и хорошо бы иметь запись, чтобы понять, куда двигаться дальше.

– Конечно, это можно устроить, Джордж. Я обожаю кадры с истребителей и бомбардировщиков. Это прекрасный материал. А чтобы они выглядели настоящими, как раз нужно использовать простые технологии. Ведь когда смотришь старые фильмы о Второй мировой войне, всякий раз, когда показывают поцарапанную, грязную пленку с пятнами, все знают, все понимают: это настоящие боевые кадры.

Бейкера все еще сильно беспокоило одно обстоятельство. С его помощью он намеревался сорвать весь проект.

– Как, черт возьми, мы будем платить за это? Вопрос об оплате войны обязательно всплывет.

– Господин министр, господин президент, – подал голос Дэвид Кравиц. Он был готов к этому вопросу. – В данном случае Соединенные Штаты – это студия. Когда крупная студия снимает фильм, скажем, за 40 000 000 долларов, она не лезет в карман за этими деньгами. Это было бы безумием. Допустим, мы снимаем «Женщину-кошку», третий сиквел «Бэтмена». Для начала 15 % возвращается на студию для покрытия накладных расходов. Затем на всю сумму с первого дня начисляются проценты. Так что беспокоиться приходится только о 30 000 000 долларов.

Если мне захочется, я могу покрыть эту сумму за счет зарубежного проката, кабельного телевидения и кассет. Еще до начала съемок. Англия – два миллиона. Германия – шесть миллионов. Франция – три миллиона. Италия – два миллиона. Скандинавия – еще миллион. Испания – миллион. Это пятнадцать. Мне нужно еще тринадцать. Я забираю три в Южной Америке, восемь в Японии, и у меня еще есть Африка, Азия, Австралия, «ЭйчБиО», «Шоутайм», «Нетворк TВ».

Понимаете, к чему я веду? Эту картину могут сделать только Соединенные Штаты. Кто будет платить? Зависит от войны. Президент говорит – Саддам Хусейн. Допустим, он вторгнется в Саудовскую Аравию. Допустим, эта война будет стоить 50 000 000 000 долларов. Многое из этого – накладные расходы. У нас есть постоянная армия и запас, оборудование, генералы и их штабы, боеприпасы и танки – все это стоит миллиарды долларов, которые мы платим независимо от того, используем мы их или нет. Хорошо, давайте сдержанно предположим, что 50 % стоимости войны – это настоящие накладные расходы. Но для выставления счетов предположим, что наши накладные расходы составят 20 % – десять миллиардов долларов. Теперь нам нужно найти 40 000 000 000 долларов. Как вы думаете, сколько заплатят саудовцы, чтобы вернуть свою страну? Пятьдесят процентов их нефтяных доходов в течение следующих десяти лет? Мы бы никогда даже не попросили у них столько. Как насчет 15 000 000 000 долларов? Плюс горючее. Для самолетов, танков и всех кораблей в море. Позвольте мне на мгновение забежать вперед. Подумайте, сколько вооружения они закупят после этой войны. Ого! Мы ведь не хотим, чтобы нас снова захватили. Надо бы удвоить ВВС! Самолеты. Запчасти. Обучение.

По 5 000 000 000 долларов мы получим от Кувейта, Эмиратов, Катара. У нас получилось 30 000 000 000.

Между тем в день, когда Саддам вторгается в Эр-Рияд, цена на нефть поднимается с 3,5 долларов за баррель до 25 за баррель? 35 за баррель? 50! Индекс Никкей падает на 2 000 пунктов за день[115]. Господин министр Бейкер берет трубку, говорит: «Господин премьер-министр, во что обойдется вашей стране цена на нефть, если она останется выше 30 долларов за баррель? Моя армия готова пойти туда, все уладить, снизить цену до разумных пределов, по крайней мере ниже десяти. Сколько это будет стоить Японии? 5 000 000 000 будет достаточно?

Господин Коль, сколько людей будут ездить на “Мерседесах” и “БМВ”, если бензин в Америке будет стоить 4 доллара за галлон? А в Европе – по 15 долларов за галлон? Что это сделает с немецким экономическим чудом?»

– Я хочу сказать, – сказал Кравиц, – вся долбаная война будет оплачена еще до того, как прозвучит первый выстрел.

– Поправьте меня, если я ошибаюсь, но мне кажется, что я очень хорошо осведомлен об этом, – сказал президент. – Согласно сценарию Джона Линкольна – я правильно выразился? Это сценарий? – согласно его идее, это аналог вторжения в Польшу, и в этом контексте Саудовская Аравия была бы эквивалентом Франции. Может быть, Франции и Англии вместе взятых. Я бы не хотел, чтобы ситуация вышла из-под контроля, если вы понимаете, о чем я. Поэтому я думаю, что наш Гитлер должен завоевать какое-нибудь место поменьше и только пригрозить «Франции». Которой будет Саудовская Аравия. Она будет следующей, если мы не вмешаемся. Это сработает, даже если Саддам окажется не Саддамом, а, скажем, страной-агрессором будет Иран. Против любой из маленьких стран – Катара, Кувейта, Эмиратов. Любая подойдет, как вы думаете?

– Это блестяще, господин президент. Это именно то, о чем я говорю. Именно то. Допустим, это Ирак. Они захватывают Кувейт. Кажется, что следующим шагом будет Саудовская Аравия. Ведь когда немцы взяли Польшу, все знали, что следующей будет Франция. Нужно работать с пространством, с ожиданием. Идеально, сэр, идеально.

Бейкер держал рот на замке, пока президент говорил. Но идея развязать войну на деньги других народов продемонстрировала не просто железные, а начищенные и сверкающие яйца. Теперь он решил высказаться.

– Да уж, вы – умный голливудский еврей, – сказал он Дэвиду Кравицу. – Можете называть меня Бубба.

Глава сороковая

Наблюдение редко работает безупречно. Особенно когда оно пассивное и ограниченное в ресурсах. Поэтому нет ничего удивительного, как и постыдного в том, что «Юниверсал Секьюрити» полностью пропустила первый звонок Тедди Броуди Джо Брозу.

Это был один из тех самых пробелов. В офисе Джо не было прослушки – по разумным причинам, о которых было доложено вплоть до самого верха командования. Все предполагали, что слежка засечет контакт с другого конца, как это было с Пшишевски. В конце концов, квартира Тедди прослушивалась, как и офисы «CинéMатт». Из чувства приличия он позвонил в рабочее время, а из осторожности он воспользовался телефоном-автоматом за пределами «CинéMатт», вот его и пропустили.

Тедди был приятно удивлен тем, как охотно мистер Броз согласился его принять.

Конечно, он не знал и не подозревал, что только что заглотил наживку, которую Джо Броз предусмотрительно приготовил специально для него, Тедди Броуди. И очень жаль, потому что Тедди был бы польщен этим. Он находился на том этапе жизни, когда ему не помешала бы лесть или что-то в этом роде. Это и побудило его сделать звонок. Ему нужны были перемены. Любые перемены.

Он хотел в жизни только двух вещей. Снять фильм и найти любовь. Под любовью он не имел в виду кого-то, с кем можно было бы обжиматься, держаться за руки, ходить в кино, целоваться, заниматься сексом, даже жить вместе, деля готовку, уборку и счета. Хотя и это было недалеко от желаемого. Он хотел, чтобы кто-то любил его настолько, что они поклялись бы быть верными друг другу, сходили бы в клинику или в кабинет врача, прошли бы вместе тест, а потом, показав друг другу, что оба ВИЧ-отрицательны, не инфицированы, чисты, непорочны, – отдались бы друг другу в полной физической и эмоциональной капитуляции, обмениваясь телесными жидкостями в таком сексе, каким он и должен быть: без резинки, без защиты, по-настоящему, естественно, вкусно, влажно и весело. Весело! И по любви! По ночам он страдал оттого, что в его жизни этого не было. Тревожные сны и плачущие голоса заставляли его резко подскакивать, с влажными глазами и опущенными вниз уголками губ, как у маленького мальчика, который плачет и зовет маму.

Он родился слишком поздно. Слишком рано. Просто слишком. На протяжении столетий человеческого существования смерть не сопровождала секс. Тедди мучил один постоянный кошмар. Лицо, прекрасное, милое, доброе лицо, красивые глаза, длинные светлые волосы, сладкий и пухлый рот, занимающийся с ним любовью. И когда он кончал, эякулировал в этот рот, зубы сжимались, впиваясь в кожу его члена настолько, что слюна, кровь и сперма смешивались. Лицо ухмылялось, отпускало его, смотрело вверх и оказывалось таким же аляповатым, уродливым и смертоносным, как упырь из дешевого фильма ужасов. Это был безвкусный и тривиальный образ. Но избавиться от него не удавалось.

Все, чего он хотел, – это одна настоящая любовь. Не навсегда. Только на время.

Он совсем не приближался к тому, чтобы снять свой собственный фильм. Работа с Биглом не давала никаких контактов, не позволяла подняться выше, получить доступ или показать кому-нибудь его синопсис. Он просто бегал от аппарата к аппарату, от стеллажа к стеллажу в этой проклятой комнате.

Затем ему позвонил приятель, Дон Буркхольц, – не то чтобы друг, едва знакомый, но он учился в Йельском университете, а значит, имел связи. Буркхольц теперь был агентом в «АйСиЭм», ездил на арендованном кабриолете «Лексус» и уже владел квартирой почти в Малибу и другой, в Аспене, недалеко от дома Дона и Мелани. Он сказал:

– Этот парень, Джо Броз, который только что начал штурмовать Мэгги Лазло, причем по-крупному – некоторым парням везет во всем, – похоже, пролез на должность президента по развитию фильмов Мэгги Лазло. Я слышал, он ищет помощника, читателя, разработчика – кого угодно. Нужен парень из Йеля. Образованный. Потому что сам он, судя по всему, едва окончил среднюю школу. Так что его впечатляет наша фигня. Он даже в кино не разбирается, поэтому он ищет кого-то с энциклопедическими знаниями об индустрии. Звучит очень похоже на тебя. И я подумал, что, если тебе надоел весь этот лай в «CинéMатт», тебе стоит пообщаться с этим парнем.

Конечно, это звучало очень похоже на Тедди. Он сам себя так позиционировал в телефонном разговоре, где он жаловался на свою участь другу. Этот звонок был записан Рэем Матусоу и скопирован Джо Брозом, который затем каждый раз, когда встречал паренька из Йеля, из кожи вон лез, чтобы выразить восхищение, которого он на самым деле не испытывал по поводу их образования. Он использовал характеристики Тедди как идеальные качества для его помощника. Этой работы, конечно же, не существовало, потому что вся эта история с поисками, вся эта кутерьма была уловкой, призванной выманить кого-то, кто мог бы объяснить тайну Джона Линкольна Бигла, – вроде Тедди Броуди. По крайней мере, именно так это задумывалось. Теперь создатели сказки – подобно человеку из рассказа Марка Твена, который пустил слух, что в аду есть золото, а затем последовал за всеми остальными, чтобы найти его, – в состоянии благоговения, удивления и возбуждения начинали верить в свой собственный вымысел.

Анита Хеспер Барроу, аналитик разведки ВВС США, подполковник в отставке, работающая сейчас в «Юниверсал Секьюрити» в отделе стенограмм и анализа, наткнулась на последующий разговор между Тедди и его другом Сэмом, фитнес-инструктором из «Бест Бодс», который зимой был лыжным инструктором в «СтимБоат». Они обсуждали возможности, открывающиеся в связи с предстоящим интервью Тедди с любовником Магдалены Лазло. Она быстро отправила стенограмму руководителю отдела, который передал ее Мэлу Тейлору. Тейлору удалось уведомить Чикаго, но он не смог связаться с Дэвидом Кравицем. Дэвид Кравиц был на встрече с президентом Соединенных Штатов.

Тейлор был впечатлен. Если бы он был менее военным человеком, его бы это, возможно, расстроило. Но он знал, что делать, когда не удается связаться с командиром: действовать по правилам и использовать все способы, которые могут прикрыть его задницу. Что он и сделал. Он усилил наблюдение за Броуди, хотя точно знал, когда должна была состояться встреча: на следующий день в полдень.

Офис был перегружен, поскольку ходили слухи о забастовке Гильдии сценаристов, а продюсеры хотели, чтобы «Юниверсал Секьюрити» тщательно изучила должностных лиц профсоюза и их позиции. По возможности выяснить, какова реальная конечная цель профсоюза, а не его переговорная позиция; есть ли внутренние разногласия в переговорной команде профсоюза, и, конечно, у кого из этой группы есть личные или финансовые проблемы. Нужно было прослушивать дома и телефоны, опрашивать друзей и соседей, проверять кредитные истории.

Свободны были разве что Чез Отис и Бо Перкинс. Но хватило бы и их. Если кто-то закажет перехват – а судя по тому, что произошло с Пшишевски, вероятно, так и будет, – Тейлор в любом случае назначит Отиса и Перкинса. Но если бы потребовалось что-то более тонкое, они бы уже не так подошли. К тому же у него не было для них резервного варианта, что ему не нравилось, поскольку это был вопрос политики. Он подал запрос на дополнительных людей, чтобы, если что-то пойдет не так, обвинить систему в том, что она не выполнила его прозорливую рекомендацию.

Проект определенно находился на новой стадии. У него даже было рабочее название – «Американский герой» – и кодовое имя «МВП» – «Межведомственный видеопроект».

Бигл настоял на кастинге генералов. Для «ВМВ-2, видео» ему нужен был талант на роль Джорджа Маршалла и Дуайта Дэвида Эйзенхауэра.

Президент был в восторге от идеи объединить союзников. Он знал, что сможет заставить японцев подчиниться. И китайцев тоже. Это было захватывающе. И ООН. Это дело было под силу только Джорджу Бушу.

Президент действительно хотел этой войны. Она послужит стране во благо. Докажет, что Америка снова на коне, – как внешнему миру, так и американцам в самой Америке. Это доказало бы, что Джордж Буш с честью выполнил президентские обязанности. Было только одно «если». Это было очень голливудское «если»; без подходящей звезды, в данном случае настоящего Гитлера, которого поддерживает целая армия, они не могли дать зеленый свет картине.

Конечно, не обошлось без краткого обсуждения вопросов безопасности. До сих пор только четверо из них знали настоящую историю. С учетом предполагаемого Гитлера их было бы пятеро. Был ли кто-то еще? Потому что, если это всплывет, при определенном раскладе Уотергейт покажется мелочью.

Когда Кравиц и Бигл ушли, президент поднял трубку. У него была защищенная городская линия и скремблер. Он позвонил в СНБ и сказал Роберту Гейтсу:

– Сделай одолжение, Боб, позвони старому К. Г. Бункеру и скажи ему, что работа, над которой он работает с этим голливудским парнем, должна рассматриваться как совершенно секретная, дело национальной безопасности. Даже вопрос жизни и смерти. Это не так, конечно, но скажи ему, что это так. Парень собирает много средств для партии. И Боб, спроси у К. Г., как поживает его внучка Марта[116]. У нее свинка, сам знаешь. Скажи ему, что Барб передает, чтобы он не волновался. Свинка закаляет характер так же, как синяки и шишки. Спасибо, Боб.

Лимузин увез Кравица и Бигла из дома Хоуп. Кравиц был в восторге, и его директор тоже должен был быть в восторге. Но Бигл смотрел в окно, в пустынную ночь, и когда агент взглянул на него, то увидел слезу, скатившуюся по щеке Джона Линкольна.

– Что такое, Джон?

Бигл посмотрел на него. Его глаза были карими и печальными, как у собаки. Они были полны слез, и это выглядело почти комично – этот парень, который работал Гуфи в Диснейленде и его никогда не взяли бы на другую роль, – однако его печаль была реальной и огромной.

– Что такое, Джон?

– Джеки подала на развод. – Он поднял руку, как бы показывая: подожди, это только начало, а не суть. – Это, наверное, нормально. Но… Какого черта, это ведь не был реальный брак. Она – красавица, я – гений, оба в выигрыше. Она хотела, чтобы я снял в ее кино. Но… Она действительно красивая, но – играть? Она же сучка. Это ничего общего не имеет с тем, умеет она играть или нет, есть сучки, которые могут играть. Но у нее дурная слава. Ты понимаешь, о чем я говорю? Доходит? А, Дэвид?

Он утер слезы рукой, нечаянно потянув немного соплей из носа и размазав их по щеке. Он не осознал этого. А если и осознал, то ему было все равно. Кравиц протянул ему носовой платок. Бигл взял его, вытер глаза и сжал платок в руке.

– Она заберет сына, Дэвид, она заберет моего мальчика. Вот это будет паршиво. Мы затаскаем друг друга по всем судам, телевидению и гребаным газетам. Выльем друг на друга тонну дерьма. Как это повлияет на ребенка? Господи, да любит ли она его? Она хорошая мать? Может, я люблю его больше? Я буду лучше с ним обращаться? Хотел бы я, господи, хотел бы я, мать его, сказать: «Да! Она – дерьмовая, негодная мать. А я – образцовый отец». Бороться до смерти, чтобы спасти его от нее. Но это херня. Я буду скучать по нему.

Это все чушь, Дэвид? Этот брак? Семейные дела. Откуда, черт возьми, взять время на это? У меня чертов мегакассовый реалити-фильм, который совершенно секретен, который является вершиной достижений и съедает все мои часы, все мои дни, потому что так и должно быть. В этом вся загвоздка, странность, хитрость. Так и должно быть. Это то, ради чего я родился, работал. Это поможет мне стать круче всех. Это стоит мне моего сына.

– Знаешь, ты сделал самую большую часть своей работы. Теперь наступил перерыв. Для тебя, во всяком случае, как я думаю. Пока мы не выясним, в какую сторону нам двигаться. «МВП», «Межведомственный видеопроект» – мне это нравится. 990, 991, 992. «Американский герой». Ты отлично подбираешь названия, Джон. Действительно, здорово. Ты можешь взять отпуск. Хотя бы неделю. Может быть, ты сможешь все исправить. Если хочешь.

– Я не знаю, хочу ли я этого. Я ненавижу ее, Дэвид. Что сильнее – моя ненависть к ней или моя любовь к нему?

– Так всегда, когда разводишься с детьми. Каждый раз. Это как уравнение. Дети минус супруг, поделить на имущество, плюс доход, равно боль, умноженная на константу.

– Классная метафора, Дэвид.

– Ну а что, ты думал, что агенты не способны на образное мышление?

– Я возьму неделю. Отойду от дел. Я попробую.

– Вот и хорошо.

– По крайней мере, тогда я смогу сказать себе, что пытался.

– Хорошая идея.

– Но если я неделю буду с женой…

– Да?

– Что, черт возьми, мне делать с сексом?

На следующее утро Кравиц встал рано и отправился в додзё.

Он тренировался почти два часа. В девять он пошел попариться и написать сообщение. Он чувствовал себя чистым и пустым. Мифическим воином, который шел по Пути, по Дао Продаж.

Затем он зашел в офис и увидел сообщение от Мэла Тейлора о том, что Теодор Броуди, кинобиблиотекарь из «CинéMатт», собирается встретиться с Джо Брозом по поводу работы в полдень. Через два часа. Он поднял трубку.

– Что происходит?

Тейлор знал, о чем был этот вопрос.

– Мы только вчера об этом узнали. Я доложил вам…

– Ты знаешь, где я был?

– Да, сэр, поэтому я и не прерывал вас.

– Кретин.

Офицерская подготовка и опыт Тейлора принесли свои плоды. Он мог выслушивать самые гнусные оскорбления и сохранять спокойствие. Он просто продолжил свой доклад.

– Двое моих людей следят за квартирой Броуди. Мы предпримем все необходимые действия.

– Два человека наблюдают за квартирой Броуди. Броуди в квартире? Кстати, что именно знает Броуди? Как давно это происходит? Это их первая встреча? Давай, парень, займись этим.

– Да, сэр. Мы видели, как Броуди вошел в жилой дом. Он не выходил. Я не так давно разговаривал со своими сотрудниками. Двадцать или тридцать минут назад. Я не знаю, что ему известно. Я сам знаю недостаточно, чтобы судить. Это не претензия. Это факт. Очевидно, у них уже был один контакт. Броуди позвонил Брозу, попросил о собеседовании, Броз сказал, конечно, приходите. Если вы не возражаете, мы хотим дать Брозу получить желаемое, поймать его на этом, а потом разобраться с ними обоими.

– Предположим, что Броз тем временем общается с кем-то еще. Например, с Мэгги. И она звонит подружкам. Или пресс-агенту. Риск растет в геометрической прогрессии. Возмущение распространяется все шире. Пресечь. Не позвольте этому случиться. Найди позицию, которая это предотвратит. Это приказ.

– Извините, сэр, – сказал Тейлор. – Извините, я должен попросить вас подождать минуту…

– Чего?! – воскликнул Кравиц.

Никто не заставлял Кравица ждать. Кравиц заставлял других ждать. Что за придурок ему попался?!

Но у этого придурка была большая проблема. На другой линии был К. Г. Бункер, единственный человек в мире, который не мог ждать даже сильнее, чем самый влиятельный человек в Голливуде. Он не был рад этому.

Звонок Бункера прошел по скремблированной линии.

– Тейлор, – раскатисто, выверенно, бесконечно медленно сказал Бункер. – Тей-лор, мальчик мой, в этой вашей «Собачьей слежке» есть мно-жест-во слоев. Из-мере-ния, о которых ты мечтаешь, – нет… М-м-м… М-м-м… Вы можете… Вы можете, если будет не-об-ходи-мость, спустить псов войны. Я ясно выра-зился, Тейлор?

– Да, сэр, ясно.

– Сей па-ни-ку.

Бункер повесил трубку. Тейлор сказал: «Господи, мать твою». Он не был уверен, поверил ли в то, что услышал, или в то, что это означало. Ему только что выдали лицензию на убийство, как долбаному Джеймсу Бонду. В Соединенных Штатах. Не в Никарагуа или Чили, где в большинстве случаев для нанесения ударов использовались местные жители. Не в Азии. Но здесь, среди – как их еще назвать – белых людей. Из-за какого-то голливудского дерьма? Не то чтобы он возражал. Но что, черт побери, происходит?

Как только он повесил трубку, зазвонил другой телефон, и замигал интерком.

– Что за херня, Бэмби?

Немного опешив от грубости, она ответила:

– Мистер Кравиц перезванивает.

– Ты его отключила?

– Нет, сэр. Я думаю, он сам бросил трубку.

Тейлор поспешно ответил на звонок:

– Да, сэр. Извините, сэр. На чем мы остановились, сэр?

– Вы уверены, что он в той квартире?

– Я проверю, сэр. Сейчас же.

– Вы знаете, как это сделать?

– Да. Мы знаем, как это сделать.

– Провалишь дело, и тебя уволят. Ты больше никогда не найдешь работу в этом городе. Я позабочусь о том, чтобы ты больше никогда не нашел работу в этом мире. Ты знаешь, кто я такой?

– Да, сэр, думаю, да, – сказал Тейлор. Услышав, как Кравиц бросил трубку, он не смог сдержаться, слова просто слетели с его языка, как попкорн, взрывающийся на жаре: – Вы еще один голливудский засранец, сэр.

Тем не менее он сделал очевидную вещь. Он снял трубку и позвонил Тедди Броуди. Было вполне справедливо предположить, что если он дома, то ответит.

Телефон звонил, звонил и звонил. Тейлор молился о том, чтобы Броуди сидел в душе, брился, срал как следует. Делал все, что нужно было сделать перед собеседованием! Он звонил, звонил и звонил. Сердце Тейлора замирало.

Затем – ответ:

– Привет. Тедди Броуди слушает.

Тейлор вздохнул с глубоким, глубоким облегчением и уже собрался положить трубку. Но рефлекс заставил его остановиться. Он снова поднес трубку к уху. И услышал:

– …оставьте сообщение. Спасибо. Я вам перезвоню.

Принтер Тедди работал нестабильно. Конечно, он не протянул до последней минуты. Вовсе нет. Он распечатал материал накануне вечером. Все шло просто идеально.

Затем, утром, сразу после душа и бритья, он пошел сортировать материалы и раскладывать их по папкам. Он взял с собой к Джо Брозу почти все: резюме, эссе и заметки о военных фильмах – он считал себя одним из ведущих в мире экспертов по военным фильмам и военным кадрам, – листовку с пропагандой, рекомендательные письма, синопсис фильма и специальную переработку синопсиса, где главная роль предназначалась для Магдалены Лазло. Последнюю неделю он потратил на то, чтобы откорректировать текст и довести его до совершенства, сведя все к трем аккуратным страницам. На самом деле он закончил работу только накануне, и именно поэтому так поздно взялся за печать. Времени хватало, но когда он отсортировал страницы, то увидел, что на всех страницах после третьей появилось пустое место, блуждающий провал печати, который шел от верхней части каждой страницы к нижней.

Он не запаниковал. И все же это было неприятно. Он заменил картридж. Включил компьютер. Открыл файл, отправил файл на печать – всего одну страницу. Тест. Он смотрел, как бумага бесшумно выкатывается из лазерного принтера стоимостью 1 289,95 долларов. Сколько бы долларов ни стоило каждое из этих многих и многих устройств, программное обеспечение, производственные и инженерные усилия, в итоге они подвели его именно сейчас, когда он больше всего в них нуждался. Проблема осталась: кривая белая усмешка ползла прямо сквозь его вдумчивые, полные усилий слова, которые он учился складывать в Йеле и Калифорнийском университете. Он был, как говорится, по уши в дерьме.

Он потянулся к «Желтым страницам» и попытался не заплакать, глядя на часы. Вполне возможно, ему удастся найти коммерческую типографию, которая сможет напечатать файлы с его дискет. Если они были близко и могли принять его немедленно, а их принтер работал.

Потом он вспомнил, что в нескольких кварталах от него жила красотка Сэмми, которая говорила, что у нее есть какой-то компьютер и принтер. Может быть, если Сэмми дома и у нее есть компьютер «Мак» – Тедди молился о совместимости – подключенный к принтеру… Тедди позвонил.

Да. Сэмми была дома. Она с радостью примет Тедди, которому захотелось воспользоваться ее компьютером. Сейчас. В любое время. У нее LC II с HP Laser Jet – не новый, но уже что-то!

Он взял свою коробку с резервными дискетами. И папки, и все остальное – и положил их в рюкзак. Выйдя через черный ход, служебный вход, где выносили мусор, мимо мусорных контейнеров, Тедди оказался на целый квартал ближе к Сэмми. Так что, совершенно не подозревая, что за его входной дверью следит пара амбалов, он выскользнул через черный ход.

Наблюдение редко бывает безупречным, и первый закон Ньютона, также называемый законом инерции, который гласит, что объект в движении стремится оставаться в движении, как бы подразумевает, что операция, которая начинается хреново, стремится остаться хреновой.

Глава сорок первая

Сэмми была влюблена в Тедди. Она просто не знала, как сказать ему об этом. Что ж, подумала она, возможно, способ и есть. Она еще не была готова, но скоро будет. Но как отреагирует Тедди? Сэмми считала себя немного дурочкой, тупой блондинкой, глупой, но симпатичной. Она знала, что у нее проблема с самооценкой, как и у многих в Калифорнии. В штате даже создали комиссию по ее изучению. Это была одна из тех странных вещей, которые, казалось, проходят красной нитью через всю жизнь. Она знала глупых девушек с высокой самооценкой, которые добивались успеха за успехом. У них были любовники, для которых они не были достаточно красивы, отличная работа, приносящая много денег, даже если они умели читать только по слогам. Она хотела бы относиться к себе с бóльшим уважением. Но оказалось, что самоуважение не так-то легко контролировать. Может быть, все неправильно его воспринимали. Может быть, отсутствие самоуважения было похоже на авитаминоз. Или болезнь – алкоголизм же признали болезнью. Черт возьми, это действительно могла быть похожая болезнь, ведь все знали, что чувство собственного достоинства повышается, когда принимаешь наркотики. Если наркотики помогали, то это определенно была болезнь.

Дело в том, что Тедди был умным. Образованным и все такое. Начитанным. Он постоянно что-то читал – в спортзале, на велотренажере, в сауне. Сэмми знала, что ей следует больше читать, но что? Что принято читать? «Премьер»? «Космополитан»? «Нью-Йоркер»? Она пыталась читать «ЛA Сандей Таймс» от корки до корки. Газета выходила раз в неделю, и ей требовалась целая неделя, чтобы прочитать ее. Скорее даже две. Так что она всегда отставала, и ей казалось, что люди, которые ее пишут, были с совершенно другой планеты. Вопрос был в том, где эта планета и почему она, Сэмми, никогда там не была? Ей нравились «Спин» и «Ист Кост Рокер», которые редко встречались в Лос-Анджелесе.

Тедди пришел с коробкой дискет, просто включил компьютер, разобрался, что к чему, и даже не задавал никаких вопросов. Он просто знал, что делать. И это было хорошо, потому что, если бы он спросил, Сэмми не смогла бы ответить. Компьютер, принтер – все это ей «подарил друг», если вы понимаете. Она не хотела объяснять это Тедди. Сэмми была все-таки «не совсем блондинкой». Она старалась такого не допускать. Просто иногда это случалось в ее жизни. А что ей было делать, сказать: «Пожалуйста, не дари мне ничего, это испортит мне брак»? В любом случае она не была шлюхой.

Сэмми предложила кофе. Тедди согласился, и она смолола немного зерен – ничего выпендрежного, просто 100 % колумбийский кофе средней обжарки. Они оба выпили его с молоком, без сахара. У них нашлось что-то общее.

К тому времени принтер уже работал. Тедди проверял страницу за страницей и складывал их в замечательные маленькие папки, которые принес с собой.

Сэмми хотела сказать: позвони мне, расскажи, как прошло собеседование, и приходи после работы, даже если будет поздно.

Тедди почувствовал облегчение и благодарность. Сэмми хотела встречаться с ним, но не очень-то активно. А может, она разочаровалась, когда Тедди отменил свидание. На самом деле Сэмми была так хороша собой, с таким великолепным телом, что это – нет, не пугало Тедди – просто убеждало его, что Сэмми ему не подходит. Слишком хорошо выглядит. За ней вечно бегают парни. Богатые, влиятельные бизнесмены. Конечно, она будет устраивать сцены, а Тедди этого не вынесет. Это было не то, чего он хотел. Совсем не то. Может быть, они с Сэмми могли быть просто друзьями. Можно ли просто дружить в этом гребаном городе, в этом бизнесе? В этой жизни? Может быть, если у него что-то получится с этим Брозом или где-то еще, и у него появится шанс снять свой фильм, и он станет известным и значимым человеком, тогда, может быть, у него что-то получится с такой девушкой, как Сэмми.

Закон инерции – который отличается от закона Мерфи большей конкретностью и направленностью – продолжал действовать. Автомобильный телефон Отиса и Перкинса не работал.

Спасало только то, что в компании знали об этом. Поэтому им велели звонить как можно скорее, если объект начнет двигаться, или каждый час, чтобы не остаться совсем без связи. Согласно их последнему звонку, тридцать, теперь уже почти сорок минут назад, Броуди находился в квартире. Значит, теперь его не было. Оставалось два варианта: парень ушел, а Отис и Перкинс отправились за ним, или парень ушел, а Отис и Перкинс его упустили. И Тейлор никак не мог узнать этого, по крайней мере, в течение – он посмотрел на часы, но они не двигались, а его беспокойство нарастало с каждой секундой, так почему время застыло? – еще двадцать минут. А клиент сидел и ждал, что Тейлор сразу же перезвонит ему. Даже если все было бы в порядке, каждая минута ожидания для Кравица – с его тревогой, которая взбалтывала кислоты в его желудке, – была бы использована против Тейлора. Кравиц был именно таким человеком. Он не просто хотел получить правильный ответ, он хотел получить его немедленно.

С каждой утомительно тянувшейся минутой Тейлор все больше и больше убеждался, что Броуди ускользнул от своих надсмотрщиков. Эти тупые ублюдки позволили объекту ускользнуть. Чем они занимались? Разгадывали кроссворд? Обедали в ресторане? Мило беседовали? Чем, черт возьми, они занимались? Но Тейлор не мог поднять трубку и накричать на них.

«Ладно, – сказал себе Тейлор, – я военный. Я бывал под вражеским огнем. Я не паникую. Я планирую. Я адаптируюсь. Я приспосабливаюсь». Он выпрямил спину. Достал блокнот. Сделал заметки. Где Броуди? Неизвестно. Проверить. Как? Что известно? Что у Броуди была назначена встреча с Джо Брозом в полдень. Время и место известно. Если мы не знаем, откуда он туда едет, перехватить его можно только в одной точке: прямо перед пунктом назначения.

Теперь у Тейлора был план. Три пункта. Во-первых, проверить квартиру. Подняться наверх. Постучать в дверь. Ответа не последует – Тейлор был уверен в этом – взломать дверь. Проверить. Если он там, обставить все как ограбление. В любом случае позвонить. Не пытаться выяснить, где он, потому что у них нет ни подсказки, ни намека, ни идеи.

Во-вторых, послать кого-нибудь перехватить Броуди в конечной точке. Тейлор попробует привлечь к этому дополнительный персонал. Но ничего не выйдет. Потому что никого нет. Для взлома и грубой силы уж точно нет никого, кроме Отиса, Перкинса и, если понадобится, его самого. И он не мог даже начать, пока эти двое не позвонят с места событий. Он сидел там, его карьера подходила к концу, тикая громко и настойчиво, как обезумевшие часы, а телефон все не звонил. И в‐третьих. Самое сложное. Позвонить клиенту. Рассказать ему, что случилось.

Мэгги только что закончила тренировку и, не имея больше никаких дел, обнаружила, что ей абсолютно, совершенно, неотвратимо нужно зайти к Джо. На улице стоял паренек с пластиковым ведерком, продававший слишком дорогие паршивые одиночные розы и букетики свежесрезанных гвоздик. Она купила своему возлюбленному и то и другое.

Она любила офис Джо. В ее детстве были и счастливые моменты – не для всех юность является непрекращающимся адом – и одной из великих радостей была игра в дом. Это была обыкновенная детская забава, только называлась она «Игра в Голливуд». Она любила свой дом. Теперь, когда в нем был Джо. Любила секс. Любила музыку кантри и вестерн. Черт, она любила самого Джо.

Он выглядел как настоящий продюсер в костюме от «Фьоруччи», который она выбрала для него, с рубашкой от «Унгер и Унгер» и мокасинами «Партиджано». Он носил их со своими чертовыми белыми спортивными носками, и, чтобы полюбить его, ей пришлось признать, что они отлично дополняют образ. Ноги на столе, сценарий в руке, сценарии на книжных полках. Когда она вошла, он отложил бумаги и посмотрел на нее так, как женщина хочет, чтобы на нее смотрели, мечтает, чтобы на нее смотрели: пламенным взглядом, который рисуют на обложках глупых любовных романов. Она протянула ему цветы. Он обнял ее. Жизнь – это кино. В итоге они, так уж получилось, занялись любовью на столе. Кто-то должен был следить за временем, чтобы они успели закончить к полудню, чтобы их не застали со спущенными штанами, когда в полдень придет этот Броуди. Но им, похоже, было все равно.

Печать закончилась, и наступил неловкий момент, после которого Тедди еще раз поблагодарил Сэмми. Это один из тех странных случаев, когда синхронности просто не происходит. Искра была, но когда она появлялась в глазах одного, другой в них не смотрел. Они хотели, и поскольку они хотели большего, чем простой перепихон, им становилось неловко от страха неудачи. Потом Тедди ушел. Все его бумаги были чисто и аккуратно напечатаны и разложены по изящным папкам.

Когда Чез и Бо наконец позвонили, Тейлор послал Перкинса, который был поумнее, в офис Джо Броза. Его инструкции были таковы: убедиться, что Броуди не попадет к Брозу, а если у него есть с собой бумаги, забрать их. Он поручил Отису заняться взломом. Он дал Отису номер телефона своей машины. После звонка клиенту – он знал, что его отдрючат, и лишь надеялся, что все пройдет быстро, – он собирался сам отправиться в офис Броза. Он был ближе, чем Перкинс. Если Броуди прибудет раньше Перкинса, Тейлор собирался сам осуществить перехват.

Кравиц выслушал Тейлора и остался недоволен. Он отметил, что никто не знает, что известно этому парню. Или каковы его намерения. Если бы «Юниверсал Секьюрити» уведомили Кравица на день или хотя бы на два часа раньше – и не оправдывались тем, что связи не было, – тогда было бы легче легкого предложить этому парню какую-нибудь другую работу, и он мог бы остаться целым и невредимым. Возможно, он просто мечтал о должности, с которой он мог бы быстрее подняться чуть выше. Он же не торговал секретами Джона Линкольна Бигла, верно? По крайней мере, это выглядело не так. И что же они собирались делать, применить силу?

Кравиц не потрудился упомянуть о том, что, по его мнению на тот момент было действительно важным, а именно: «Ну, если это решит проблему и не вызовет новых, то пускай, лишь бы идиот не сорвался с крючка». Он этого не хотел.

Поэтому назвал Тейлора круглым идиотом. Тейлор этого ожидал. И Кравиц ясно дал понять Тейлору, что ему нельзя еще больше усугублять ситуацию. Тоже вполне ожидаемо. С другой стороны, у этого голливудского засранца, очевидно, было влияние на президента. Поэтому Тейлор прыгнул в машину и помчался к офису Джо Броза.

Если бы хронометраж был немного другим, возможно, ситуация развернулась бы иначе. А может быть, и нет. Возможно, когда силы приводятся в движение, они в любом случае находят выход. Не важно, какой канал открыт. Если один канал перекрыт, они перетекают в следующий. Если заблокированы все, силы выходят из берегов. Может быть, судьба существует.

Отис и Перкинс припарковались так, что им были видны и входная дверь дома Броуди, и его машина. Вот почему они были уверены, что он все еще внутри. Тейлор, поддавшись тревоге клиента и своей собственной, не хотел слушать объяснения, истории, оправдания. Поэтому он просто сказал:

– А ну, марш! Один в квартиру, другой в офис Броза. Остановите его.

Трудно сказать, было ли это ошибкой. Но, если бы Отис или Перкинс подождали, они бы увидели со своей точки обзора, как Тедди Броуди идет по тротуару к своему «Субару Джасти». Он остановился, подумал, не нужно ли ему взять чего-нибудь из квартиры. Если бы ему что-то понадобилось, он бы столкнулся с Чезом Отисом. Но он решил, что ничего не нужно, сел в машину и не спеша поехал к Джо.

В офисе Джо стоял сладкий запах секса. И еще он был наполнен томным хихиканьем.

– Мне нужно выглянуть в окно, – сказал Джо.

– Зачем?

– Я хочу знать, сколько людей могли только что наблюдать за нами.

– Тебе не все равно?

– Настолько меньше людей купят видео.

– Какое видео?

– У Джейн Фонды есть кассеты с ее тренировками. Я подумал, что мы можем сделать то же самое.

– Ты правда так думал?

– Правда.

– Серьезно?

– Абсолютно.

– Меня должно это оскорбить?

– О нет, нет, нет. Просто ты делаешь это очень хорошо. Лучше всех на свете.

– На всем свете?

– За пределами Юго-Восточной Азии.

– А там что?

– Видела бы ты, что я повидал в Бангкоке.

– Зачем? Чтобы повторить это на видео?

– Черт бы меня побрал, – сказал Джо, выглядывая в окно.

– Что там?

– Иди сюда.

Мэгги подошла к окну. Джо указал на машину. Внизу, на другой стороне улицы, справа от Джо, стоял «Бьюик» с опущенным тонированным стеклом с водительской стороны. Из него выглядывало лицо Мэла Тейлора.

– Кто это?

– Мэл Тейлор. Глава лос-анджелесского офиса «Юниверсал Секьюрити». Он лично следит за нашей входной дверью.

– Это плохо?

– Плохо? Допустим, они увидят, как Тедди Броуди придет сюда. Что это им скажет? Вряд ли что-то существенное. Я не знаю.

– Так это не плохо?

– Не очень хорошо, но вряд ли смертельно.

– Знаешь, что я сделала сегодня? – сказала Мэгги, выглядывая из-за его плеча. – Заставила Джона позвонить Бэмби Энн Слайго.

– Какого Джона?

– Траволту.

– Чтобы сказать ей, что сайентология лечит от педерастии?

– Угу.

– Как мило с твоей стороны.

– Это потому, что мне нравится ее имя. Очень нравится. И потому что я очень хорошо представляю, каким будет ее лицо, когда ей позвонит Джон Траволта.

– И Джон согласился?

Он осмотрел улицу. Пешеходов было не очень много.

– Как ты думаешь, зачем она спрашивала?

– Ее сын или муж, – сказал Джо, – хранит скелеты в шкафу. И она только что заглянула туда. Она хочет прибраться. Разложить все по полочкам. Очень аккуратная и упорядоченная женщина эта Бэмби Энн.

Слева от Джо была парковка, через дорогу и вниз по кварталу. Он увидел парня, довольно долговязого, коротко стриженного, который шел оттуда с серьезным видом. Он шел с рюкзаком на одном плече, а не на двух, как у туриста. Он выглядел примерно так, каким Джо представлял себе Тедди Броуди. Затем он посмотрел на другую сторону улицы и увидел, что Тейлор тоже смотрит на этого парня. Это подтвердило его догадку.

Тейлор ничего не делал. Просто наблюдал. Было слишком поздно что-либо менять.

Мэгги прислонилась к Джо. Из нее начала сочиться влага. Ощущения были приятными, возбуждающими. Это было потому, что они стали любовниками недавно. В зрелых отношениях это чувство слегка отталкивало – взрослым людям не нравится быть мокрыми и липкими, – а потом, по мере высыхания, сморщивания, стягивания и появления пятен на мебели, это становилось одним из тех слегка раздражающих вопросов уборки. Следы нужно выводить, хотя это и не так страшно, как пятна от красного вина.

– Вон тот парень, – сказал Джо.

Как только Броуди перешел улицу, Джо открыл окно, чтобы получить больший угол обзора и продолжить наблюдение. Мэгги поправила одежду, прикрыв грудь. Затем, когда Броуди собрался войти в здание, Джо краем глаза заметил движение. Дверь машины открывалась.

Внезапно сцена пришла в движение. Он увидел, как Бо Перкинс вышел на тротуар. Быстро шагая, прямо за Тедди Броуди, он проследовал за ним в здание.

– Оставайся здесь, – сказал он Мэгги. – Не открывай никому, кроме меня.

Он выбежал на улицу.

Бо шел прямо за Тедди. Он видел в нем предателя. Это его порадовало. Ему нравилось причинять боль предателям. Больше, чем обычным людям. В этом было что-то такое, что просто – иначе и не скажешь – доставляло ему удовольствие.

Вестибюль был пуст – отлично. Слева лестница, справа лифт. Сзади дверь. Куда его девать? Чертова срочность. Это было рискованно. Лучший шанс – сделать это сейчас, незамедлительно. Почему бы и нет? Кто тянет, тот проигрывает. Когда Тедди потянулся к кнопке лифта, Бо ударил его по почкам. Тедди так и не дотронулся до кнопки. Он повернулся в агонии. Увидел Перкинса. Отчасти потому, что он считал Тедди предателем, отчасти потому, что это давало ему ощущение власти, Бо дернул Тедди к себе и заехал парню коленом в пах, разбив яички и его член. Какого черта он смотрел на Перкинса и разглядывал его достаточно запоминающееся лицо? Иногда шок заставляет людей забыть, иногда агония закрепляет память. Этот урод еще долго не разогнется, если вообще выживет. Что вряд ли случится. Бо не хотел рисковать. Он отступил назад и очень эффектно сломал Тедди Броуди шею одним ударом.

Все произошло очень быстро. Джо бежал, но все равно к тому моменту, как он подоспел, Перкинс уже исчез. Сел в свою машину и уехал. Он не забыл про рюкзак. Джо осмотрел тело, лежащее на земле. Мертв. Он вышел на улицу.

Тейлор все еще был там. На другой стороне улицы. Они с Джо посмотрели друг на друга.

Глава сорок вторая

В холле больше никого нет. Я опускаюсь на колени и обыскиваю тело. Достаю бумажник Тедди и нахожу его адрес. Кладу бумажник на место.

Я возвращаюсь наверх. Я говорю Мэгги, что парнишка мертв.

– Ты знал, что что-то случится.

– Ты меня спрашиваешь?

– Да.

– Да.

Я действительно знал.

– Откуда? Как ты это понял?

Как я понял, что Перкинс там не просто по совпадению, что он не к дантисту зашел? И что он там не просто для того, чтобы проследить за Броуди, выяснить, куда он идет.

– Понял и все. Ты знаешь, что делать.

Я звоню Стиву.

Мэгги сыпет вопросами.

– Кто это был? Его застрелили? Кого ты видел? Я ничего не понимаю.

Стив берет трубку. Я говорю:

– Встреть меня у дома Мэгги.

– Не вопрос, сержант, – говорит Стив.

– Я хочу, чтобы ты защитил ее, – говорю я.

– Почему? От чего? – спрашивает Мэгги.

– Что ты имеешь в виду? – спрашивает Стив.

– Это вряд ли реальная опасность. Я не думаю, что кто-то будет действовать против нее…

– Джо, скажи мне, что происходит?

– Джо, братан, что происходит?

– Стив, у тебя есть какой-нибудь пистолет?

– Я, конечно, не стану тебя учить и сделаю то, что должен, но я не хочу больше никого обижать. Оружие ни хрена не решает.

К этому времени я слышу сирены. Кто-то нашел Тедди Броуди и вызвал полицию.

– Стив…

– Не волнуйся, я приеду. Слушай, ты не против, если я приведу своего сына?

– Нет. Я не против. У меня в доме есть пара пистолетов.

– Ему такое нравится. Ты удивишься, когда увидишь его.

– В смысле?

– Это как «Назад в будущее» или что-то вроде того. Оденешь его в форму – и увидишь перед собой 1968 год, ни дать ни взять.

Мэгги задает вопросы. Слишком много вопросов. Я обещаю ответить на них позже. Сейчас я хочу вытащить нас обоих оттуда, пока не появилась полиция и нам не пришлось давать показания.

Господи Иисусе, я чертовски устал от необходимости включать радио каждый раз, когда хочу с ней поговорить. Я останавливаюсь на обочине. Нам обоим нужно выйти, чтобы я мог лечь на спину и протиснуться под приборную панель. Я знаю, где эта штука. Я залезаю туда и вырываю маленькую присоску, кладу ее на тротуар и топчу, как мерзкого жука. Потом мы выезжаем на шоссе, и я везу Мэгги домой.

Как объяснить ей, кто такой Бо Перкинс и откуда я его знаю?

Мы с ней еще так многого не знаем друг о друге. Я ничего не спрашиваю о ее прошлом. Мне все равно. Она немного спрашивает обо мне. Я думаю, этого достаточно, чтобы доказать, что я по-модному откроюсь ей, если она этого захочет. Распахну душу. Я почти не живу прошлым. Я не чувствую необходимости рассказывать людям, что я делал когда-то, и от чего плакал, когда мне было девять лет, и как опозорился на выпускном, потому что пернул, когда королева выпускного вечера согласилась со мной потанцевать. Можно быть солдатом и честным человеком. В этом нет никаких сомнений. Вся история, все культуры говорят об этом. Как и большинство религий. Праведная война – это фундаментальная христианская доктрина. В армии есть капелланы всех конфессий. Ислам простирается от Марокко до Джакарты благодаря джихаду. Упанишады, священные книги индусов – это боевые эпосы. Ниндзя – последователи Будды. Убивать – не значит быть злым. Убийства бывают разными. Но убивать без морали и чести – значит быть дегенератом.

Как Бо Перкинс.

– Парень на другой стороне улицы, который наблюдал, – говорю я ей, – я же сказал тебе, кто это. Он следил не за парнем. Он думал, что его остановят.

– Откуда ты знаешь? Откуда ты знаешь, что они убили его, чтобы не дать ему… Этого не может быть. Если это правда, тогда я в этом виновата.

– Нет. Виноват тот, кто его убил.

– Кто? Кто это сделал, Джо?

– Его зовут Бо Перкинс. Парень, который вошел следом за Броуди и успел уйти, когда я нашел Тедди мертвым. Обычно он работает с напарником.

– Откуда ты его знаешь?

– Он работает на «Юниверсал Секьюрити». Мы… работали вместе.

– В каком смысле работали, Джо? Ты что, знал, что он собирался сделать… что он сделал?

– Я собираюсь оставить тебя дома. Стив и его сын, они позаботятся о тебе. Стив хороший человек. Насчет сына не знаю. Ты проверь, что сигнализация включена и все заперто. Я иду в квартиру Тедди Броуди. Посмотрю, что смогу найти. Он вошел в здание с рюкзаком. Но когда я его нашел, рюкзака уже не было. А ключи и бумажник были при нем. Думаю, они забрали что-то конкретное.

Я рад видеть, что Стив там, дожидается нас. Он знакомит меня со своим сыном. Он прав. Я будто снова вижу его таким, какой он был тогда. В 68-м. Восемнадцатилетний, худой, злой морпех. Еще я замечаю все годы, которые прожил Стив, и я не настолько тщеславен, чтобы не осознать, что со мной произошло то же самое.

Когда я поворачиваюсь, чтобы уйти, Мэгги хватает меня.

– Джо, они действительно убили его, чтобы он не смог поговорить с нами?

– С тобой все будет в порядке, Мэгги.

– Я не понимаю, я не понимаю, – говорит она. – Это же просто кино.

Когда я прихожу к Тедди Броуди, ключ мне не нужен. Замки выбиты. И не очень аккуратно.

Компьютер исчез. Монитор, клавиатура и принтер на месте. Я понял, что Тедди Броуди знал, что делает Джон Линкольн Бигл. Он записал это. И хотел рассказать мне. Или они так думают. За это его убили. Затем обчистили квартиру. Должен признать, Мэл Тейлор, похоже, всегда на шаг опережает меня. И в этом действительно нет никакого смысла. Я бормочу: «Что это за хрень? Это же просто фильм, или нет?»

Я все равно проверяю, надеясь, что они что-то упустили. Рано или поздно здесь появится полиция. У меня нет с собой перчаток, поэтому я иду на кухню и беру бумажные полотенца, чтобы ни к чему не прикасаться руками. Я ищу заметки, распечатки, черновики, которые он выбросил. Сначала я просматриваю ящики стола, затем корзину для мусора. Мальчики Тейлора порылись и там, и там.

В мусоре на кухне я нахожу стопку бумаг. Там резюме, синопсис и еще какая-то ерунда. Я понимаю, почему он их выбросил: проблема с принтером. Затем я подхожу к телефону. Сначала пытаюсь набрать номер, чтобы проверить, кому он звонил в последний раз. Он звонил двоим.

– Добрый день, офис мистера Тейлора, – говорит Бэмби Энн Слайго.

Естественно, туда звонил не Тедди, это ребята Тейлора проверяли номер. Плохая работа, им надо было позвонить куда-то еще.

Меня подмывает сказать:

– Привет, Бэмби Энн, ты поговорила с Джоном Траволтой? Там случайно нет Бо Перкинса? Не заходи с ним в лифт. Возраст тебя не спасет. Однажды он изнасиловал одноглазую бабку без зубов. О его приятеле Чезе Отисе и говорить нечего. Если бы я не жил последние пару месяцев в мире с прослушкой, я бы, наверное, что-нибудь сказал. Но я уже понимаю, какой телефон прослушивается, какой телефон чист. Включи музыку и говори шепотом. Я понимаю, что квартира Броуди – горячая точка, и все, что я скажу по телефону, утром ляжет на стол Тейлора.

Позади меня раздается шум.

Я нахожусь во взломанной квартире мертвеца. Кто у меня за спиной? Парни Тейлора? Полиция? Какой-то чертов гражданский, который запомнит мое лицо?

Я оборачиваюсь. Дверь распахнута. В дверях стоит очень симпатичная девушка. Молодая. Блондинка. В одной руке у нее букет цветов, завернутый в бумагу, а в другой – коробка, примерно 10 х 10 х 18 сантиметров.

– Что тут происходит? Кто вы? Где Тедди? Что случилось с дверью?

Долбаные микрофоны. Что мне ответить?

– Полиция Лос-Анджелеса. – Я достаю бумажник из кармана. Открываю его. Если эта девушка прочитает что-то с такого расстояния, то она чертов орел, который способен заметить в траве мышь с высоты 150 метров. – Мы получили сообщение о взломе.

Я подхожу к ней, убирая бумажник.

– Не входите сюда, испортите место преступления.

Я выхожу в коридор, захлопываю дверь.

– Кто вы? – спрашиваю я.

– Я его подруга, – говорит она.

– Чья?

– Тедди, Тедди Броуди, – говорит она. – Это его квартира.

– Для кого цветы? Для него?

– А если и так? Что с того?

– Нам лучше пойти куда-нибудь, где мы сможем поговорить.

– Зачем?

– Не бойся. Я просто хочу поговорить. Я не буду создавать тебе проблемы. Поблизости есть какое-нибудь кафе?

– Есть одно в паре кварталов к западу.

– Идем. Поедем на моей машине.

Он идет за мной к «Кадиллаку».

– Шикарная машина для полицейского, – говорит она.

– У меня есть богатый друг, – отвечаю я. Она смотрит на меня по-другому, пытаясь понять.

– Садитесь, – говорю я.

Когда она уже внутри, двери закрыты и заперты, я спрашиваю ее имя.

– Сэмми Кармоди, – говорит она.

– Тедди был вам близок?

У нее в руке букет. И открытка.

– Он мне нравился.

– Ага. Слушай, у меня для тебя плохие новости. Очень плохие.

– Что?

– Он умер.

– О… О черт.

– Мне жаль.

– Как?

– Ограбление. Его слишком сильно ударили.

– Гребаный Лос-Анджелес. Гребаный Лос-Анджелес. Я, нахрен, ненавижу гребаный Ла-Ла-Ла. Ла-ди-да, Ла-Ла-Ла.

Она бросает цветы на пол и открытку вместе с ними. Она смотрит на коробку.

– Что мне с этим делать?

– Что это? – спрашиваю я ее.

– Дискеты Тедди. Я принесла их обратно. Использовала их как предлог, чтобы приехать. Он приходил ко мне сегодня утром. У него сломался принтер. Он хотел воспользоваться моим. Я посмотрела на него… Я… Я подумала… Знаете, бывает, смотришь на кого-то… и думаешь… черт, может быть, черт возьми, да? Может быть, у тебя есть шанс…

Дискеты Тедди Броуди. Ого. Спасибо тебе, Господи, думаю я. Вслух я говорю:

– Мне жаль, Сэмми. Слушай, я могу что-нибудь для тебя сделать? Отвезти тебя домой или к твоей машине?

– Нет. Нет. Я хотела… Какая вам разница? Вам все равно. Вы просто…

– Мне жаль.

– Ну его нахрен, – говорит она и начинает выходить. – Что мне с ними делать?

Дискеты.

– Я позабочусь о них ради тебя. Если есть ближайшие родственники или что-то в этом роде, они захотят получить их как часть его вещей, я позабочусь… ну, ты понимаешь.

– Хорошо, конечно, – говорит она и выходит. Хорошая девочка. Я сосредоточиваюсь на дискетах. Мне так и не приходит в голову поднять открытку с пола. Мэгги подбирает ее позже. На самом деле она не имеет никакого отношения к тому, чем занимаются Джон Линкольн Бигл и Дэвид Кравиц. Там написано небольшое послание, которое либо написала сама Сэмми, либо это просто не слишком оригинальная шутка нынешнего поколения, но что там написано, то написано: У меня нет ВИЧ, я только что узнала, разве это не здорово, а ты проверял? Я бы хотела отпраздновать с тобой, если ты захочешь быть со мной.

Глава сорок третья

Перкинс не был полностью уверен в том, что убил парня.

– Вроде скопытился. Но не факт. Может быть, просто в отключке. Может, еще оклемается с башкой набекрень и яйцами всмятку.

Поэтому Тейлор решил проверить, жив ли Броуди. Может, ему не придется говорить Кравицу, что Броуди, ну, – в таких случаях никто не любит слышать слово «убит» – устранен? Ликвидирован? Убран? Выведен из игры? Выдал сбой? Обезврежен? Инициализирован? Порешен? Изничтожен? Поглощен? Усоп[117]? Тейлору нужно было делать запросы осторожно и осмотрительно, чтобы к «Юниверсал Секьюрити» не было никаких вопросов. В результате он подтвердил устранение только к часу дня.

Затем он отчитался перед клиентом. Кравиц выслушал его и повесил трубку. В 13:01 он позвонил К. Г. Бункеру в Чикаго.

Когда-то Бункер стремился странствовать. Ему нравилось отправляться на задания в мгновение ока, вскакивать в ночи с ложа прекрасной любовницы и мчаться туда, где происходит действие. Он десятилетиями мечтал о личном самолете (который в конце концов приобрел) и о жизни, в которой у него будет личный водитель. Отчасти он создал всемирную империю служб безопасности для того, чтобы заниматься именно этим. Но он состарился. Настолько, что его возраст выдавали звуки: скрип и похрустывание суставов, сиплое дыхание, стоны и хрипы, сопровождающие такие простые действия, как надевание ботинок или даже рубашки. Теперь ему нравился большой старый особняк у озера Мичиган с его строгой столовой, настоящей библиотекой и детской комнатой, полной игрушек для внуков, приезжавших в гости. Ему нравились слуги, знавшие его прихоти и ритмы. Ему разонравилось путешествовать. Тем более в спешке.

Даже если проигнорировать скорость – он ведь летал не коммерческими рейсами, а самолетом компании, который находился в резерве и вылетал в удобное для него время, да еще и выигрывал два часа в перелете на запад, – тот факт, что старик добрался до Лос-Анджелеса к трем часам дня, громко и четко сигнализировал о двух вещах: что Дэвид Кравиц и операция «Собачий лай» были чрезвычайно важны – красный флаг, ультра, полная тревога – и что кто-то поплатится работой за то, что старик Бункер был вынужден покинуть свой очаг.

Шихан отправился с ним. Тейлор встретил их в аэропорту на лимузине, где был бар и телевизор, который никто так и не включил. Бункер выпил виски с содовой, такой разбавленный, будто одного запаха ячменя было достаточно, чтобы его клетки вздохнули и перестали страдать. Он сидел на заднем сиденье. Тейлор – лицом к нему. В самолете имелся телефон, но Бункер не любил обсуждать деликатные вопросы по широковещательным каналам, даже если на обоих концах стояли шифровальные аппараты, а его собственные эксперты заверяли его, что связь надежна. Поэтому Тейлор информировал его, пока они ехали в машине с пуленепробиваемыми стеклами.

Тейлор рекомендовал им встретиться в «Кубе». Клиентам нравился его некомфортный гламур и дороговизна. Тейлора озадачило и расстроило то, что Кравиц не пожелал встречаться там. «Куб» был центром прибыли, и встреча в нем была бы очком, а то и полутора, в пользу Тейлора: даже на недовольном клиенте мы зарабатываем деньги, пока пытаемся его переубедить. Тейлор, конечно, чувствовал, что ему нужно заработать как можно больше очков.

– Выкладывай факты, Тейлор. Без объяснений. И без оправданий.

Тейлор рассказал все без явных купюр, но со своей точки зрения, которая заключалась в том, что он бросил все силы на перехват Броуди, как только получил приказ. Ведь никто не говорил ему: «Перехвати его, но только определенным образом с участием определенных людей». Он использовал имеющиеся ресурсы и выполнил задачу так, как ее понимал.

Бункер спросил, видел ли Джо Броз Перкинса. Тейлор ответил, что вряд ли. Бункер спросил, видел ли Броз Тейлора. Тейлор ответил утвердительно.

– Мне очень понравились записи Джозефа и Магдалены Лазло, – сказал старик. Он говорил как всегда медленно, немного официозно. У него был довольно приятный баритон. – Очень. Есть ли у вас еще?

– Да, – сказал Тейлор.

– Хм. Стоило бы сделать и… видеозаписи.

Он сменил тему, не меняя интонации.

– Там был рюкзак с документами?

Тейлор, державший бумаги наготове, предложил их Бункеру. Бункер проигнорировал протянутую руку. Однако Шихан, сидевший рядом с Бункером, взял документы.

– Вы можете определить по этим материалам, над чем работает Джон Линкольн Бигл?

– Нет. Не могу, – ответил Тейлор.

Шихан бегло просмотрел бумаги, как будто он мог найти там что-то, чего не заметил Тейлор. Бункер молчал, пока Шихан не закончил читать и не покачал головой.

– Есть еще кое-что, – сказал Тейлор. У него была еще одна стопка бумаг, больше 400 страниц. – Это все, что было в компьютере Броуди.

Бункер снова сделал вид, что не должен прикасаться к материальным объектам, и Шихан взял бумаги.

– Вы выяснили суть проекта? – спросил Бункер.

– Нет, сэр, – ответил Тейлор. – Но у меня еще не было возможности прочитать все это.

– Хм.

Шихан прошел курс скорочтения. Это значительно повысило производительность его бумажной работы. Тейлор ничего не убирал из своей находки. Да и не должен был. Важная информация могла быть замаскирована в рассказе или любовном письме или спрятана в игре.

Тейлор оправдывался:

– Мне сложнее работать, не зная этого, сэр.

– Хм-м, – промычал Бункер своим великолепным баритоном, обращаясь то ли к Тейлору, то ли к Шихану, то к собственным мыслям. Жаль, что Джон Хьюстон умер раньше, чем Картер Гамильтон Бункер. Никто другой не смог бы сыграть старика с правильным сочетанием уверенности, плутовства, коварства, самодовольной хитрости и власти. Может быть, Николсон, когда станет старше, при условии, что он не растолстеет с возрастом, что казалось маловероятным.

Бункер обещал явиться к 15:30. Кравиц хотел показать, кто тут главный – ему было мало того, что он заставил старика пролететь три тысячи километров, – и выразить недовольство. Он считал, что тридцать минут ожидания будут в самый раз.

На 15:00 у Кравица была назначена тридцатиминутная тренировка с Сакуро Дзюдзо в тренажерном зале, пристроенном к офису. Это полностью устраивало Кравица. Он мог попросить Сакуро остаться и постоять на страже внутреннего офиса лицом к лицу с Бункером и его командой, все это время глядя на них немигающим взглядом воина. Этот взгляд выражал великую ки[118], и многие сильные бойцы сникали под его воздействием.

Когда прибыла группа из «Юниверсал Секьюрити», Сакуро был на месте. Он выглядел смертельно опасным и непостижимым. Фрэнк Шихан подошел к Фионе, секретарю Дэвида Кравица. Фиона утверждала, что выросла в той же толпе «Слоун-Рейнджеров»[119], что и Ферги и Диана, и доказательством тому был ее акцент. Это делало ее одной из самых высокооплачиваемых секретарш на Западном побережье. Она сказала:

– Пожалуйста, присаживайтесь, мистер Кравиц скоро подойдет к вам.

– Насколько скоро? – спросил Фрэнк.

– Не могу сказать, – ответила Фиона.

– Милая девушка, – сказал К. Г. Бункер, – не будете ли вы так добры сообщить мне, есть ли огонь в очаге?

– Вы хотите сказать, в главном зале?

– Да, в главном зале.

– Конечно, есть. В главном зале всегда горит огонь.

– Тогда передайте уважаемому мистеру Кравицу, что я буду ждать его там. Когда он… гм… освободится.

Скрипя и хрипя, он зашаркал к выходу.

Это была очень приятная комната, духовная сестра его собственной библиотеки. Конечно, она была огромной и полуобщественной, но тем не менее в ней царила та же атмосфера: «мы владеем миром, и нам это нравится». В конце концов, помещение предназначалось для гарвардцев в плутократические двадцатые.

Шихан знал, что К. Г. любит сидеть у огня. Он придвинул одно из кожаных кресел с высокой спинкой поближе, чтобы старик чувствовал тепло. Бункер с удовольствием сел, и Шихан протянул ему сигару и экземпляр «Холодного дома» Диккенса в кожаном переплете. У Бункера с собой не было никаких вещей, а Шихан принес и то и другое в своем портфеле. Стюард, увидев сигару, хотел было сообщить К. Г., что он находится в Калифорнии, где не курят. Но в нем было что-то настолько похожее на Бога в исполнении Джона Хьюстона, что вместо этого стюард достал из кармана пиджака коробок спичек, чиркнул одной и поднес ее к кончику гаванской сигары.

– Немного содовой, пожалуйста, – попросил Бункер. – Спасибо.

Кравиц знал, что он думал о сложившейся ситуации, но не до конца понимал свои ощущения. Поначалу он решил, что это провал. С другой стороны – и это чувство подкрадывалось к нему в течение нескольких часов, пока он ждал приезда Бункера, – в случившемся было что-то очень сильное. Человека убили, чтобы сохранить его – Дэвида Кравица – секреты. Это было мощно. Даже если они перегнули палку, он все равно никогда не испытывал подобной силы ни в одном своем деле. Она почти пьянила. Хотя нет – опьянение подразумевало дезориентацию, замешательство, потерю ясности. Напротив, когда он практиковал кэндо со своим сенсеем, он испытывал ясность и сосредоточенность. Он впервые по-настоящему почувствовал свою ки. Раньше ему иногда казалось, что он чувствует ее, но теперь он понимал, что просто заблуждался. Он как будто забрался высоко на гору, куда мало кто доходит.

Это событие открыло перед ним дверь, и сквозь нее он увидел, кем становится: создателем войны, вершителем человеческих судеб. Пути к власти пролегают через странные леса: голливудские заросли сделок, вспомогательных юрисдикций и десяти процентов сверху. Эти же пути выводят за линию деревьев к зазубренным вершинам над облаками, где воздух тонок и чист. Туда приходят только сильнейшие, и оттуда они могут видеть весь мир. Легендарное чувство. Прошепчите это: те, кто совершает восхождение, буквально обладают силой богов.

Своеобразным результатом этой панорамной экзальтации было то, что он больше не знал, чего ждет от этой встречи. Это было очень странно. Кравиц всегда знал, чего он хочет. Это был один из ключей к его успеху. Чья-то голова должна была покатиться, чтобы все поняли, что он рубит с плеча. Но чего он хотел? Уверенности в том, что ни одна ошибка больше не повторится? Или он почувствовал вкус крови?..

Бункер, с другой стороны, прекрасно знал, чего хочет. Он хотел выяснить, что это за проект. Гейтс из СНБ не дал ему ни малейшей подсказки. Он просто дал этому необычному человеку – этому голливудскому агенту – карт-бланш. Он был уверен, что Бункер в конце концов победит. Он почти всегда побеждал. А пока он был увлечен бесконечными деталями и нескончаемым темпом повествования Чарльза Диккенса. Читая Диккенса, Бункер чувствовал, что у него есть бесконечный запас времени. Но это было не так.

Фрэнк Шихан знал, чего он хочет. Он был уверен, что кого-то погонят взашей. Он должен быть ограничить ущерб одним человеком и убедиться, что этим человеком не окажется он сам. Он не думал, что сделать это будет очень сложно. Он попросил стюарда принести ему мартини с оливкой. Он изучил бумаги, распечатанные с компьютера Тедди Броуди. Мэл наверняка заработал очки за то, что сразу же заполучил их и так оперативно распечатал, но этого было недостаточно, чтобы облегчить их получение. К счастью для Шихана.

Тейлор знал, чего он хочет. Он хотел сохранить свою работу. И снова все возвращалось к Джо Брозу. Если бы он мог доказать, что Броз представляет опасность – что было трудно сделать, потому что Тейлор не знал его проклятого секрета, – тогда любая мера, даже такая чрезвычайная, как убийство Тедди Броуди, будет оправдана. Если же Броз окажется невиновен, то ошибка Тейлора будет непоправимой. Это вопрос не морали, а эффективности и затрат. Жаль парня, конечно, но люди умирают постоянно: на войне, на дорогах, играя в полицейских и грабителей, занимаясь сексом и переедая. Сокрытие убийства стоит дорого. Хотя, как ни странно, если задуматься, убийства почти никогда не имели обратного эффекта. От Уотергейта до «Иран – контрас» к последствиям приводили именно «пустяки»: взломы, переводы денег, получение взяток, ложь под присягой, хранение записок о вещах, которые никогда и нигде не должны были быть записаны. Люди записывали на пленку свои конфиденциальные разговоры и забывали про эти записи.

Тейлор сидел, Тейлор потел, Тейлор строил козни.

Шихан наткнулся на несколько писем, в которых упоминалось о том, что, по мнению Броуди, замышлял Джон Линкольн Бигл. Он передал их К. Г. Бункеру, который раздраженно взглянул на них, но тем не менее взял и просмотрел.

Закончив, старик бросил бумаги в огонь. Тягой их выдуло обратно в комнату. Тейлор поднял их. Он прочитал их. В них говорилось только о создании фильмов и мини-сериалов. Ему не могли приказать остановить кого-то любой ценой, чтобы он не проболтался о каких-то там фильмах.

Фиона Элис Виктория Ричмонд, когда-то жившая в Найтсбридже, пока папа не потерял все, а мама не опозорилась, с рождения знала, что людей заставляют ждать в зависимости не от важности дела, а по их рангу, положению и отношению. Поэтому она доложила Кравицу об изящном жесте Бункера.

В результате стюард сообщил К. Г. Бункеру, что мистер Кравиц примет его через пятнадцать минут, а не через тридцать. Бункер встал и протянул слуге сигару, как будто это были прекрасные чаевые. Учитывая то, что половина десятидолларовой сигары стоит пять долларов, так оно и было[120].

Глава сорок четвертая

Когда я возвращаюсь в дом, мне первым делом хочется сунуть эти дискеты в компьютер и прочитать их. Стив недоволен тем, что ему приходится нести караульную службу. Его сын радуется тому, что держит в руках оружие. Я отправил их на кухню, чтобы миссис Маллиган приготовила им что-нибудь поесть. Мэгги хочет поговорить. Чертовы микрофоны. Она не хочет слушать музыку кантри. Или Бартока, или Баха, или Дилана, или Guns N’ Roses, или Майлза Дэвиса. Она хочет поговорить о своих чувствах. Я хочу врубить компьютер и выяснить, что, черт возьми, у нас есть. Выяснить, может быть, наконец, что происходит.

Мэгги не привыкла к тому, что людей убивают.

Мы заходим в ее кабинет.

Я вставляю дискету с пометкой № 1. Это система резервного копирования под названием «Смарт Сет». Здесь всего 26 дискет. Я начинаю их загружать. Она хочет поговорить.

Я встаю. Я обнимаю ее.

– Не волнуйся, детка, – говорю я. – Я буду защищать тебя. Я позабочусь о тебе.

Ну, знаете, обычное дерьмо, которое должен говорить парень, когда слабая женщина дрожит и плачет в его объятиях. Но я должен вернуться к тем дискетам. Они убили парня из-за того, что на них было. Теперь я узнаю, что это такое. И тогда сделаю то, что задумал. Я надеюсь, что Кравиц и Бигл попадутся нам на крючок, и мы сможем контролировать игру.

Чтобы загрузить все дискеты, требуется около пятнадцати минут. Одна дискета лишняя. Когда я вставляю ее, на экране появляется сообщение, что это не Apple Disc. Я решаю, что это дискета DOS, и открываю программу перевода. Но даже с ее помощью компьютер не распознает дискету. Я откладываю ее в сторону. Естественно, я уверен, что именно на этой дискете содержится волшебный кусочек информации, подсказка, истина, то, за чем все гоняются. Позже Мэгги говорит мне, что Хичкок назвал бы ее макгаффином.

А пока я не могу с этим разобраться, я изучаю то, что у нас есть.

Я придвигаю стул, чтобы Мэгги могла сесть рядом. Чтобы держать ее за руку и быть с ней.

– Что мы делаем, Джо?

У Броуди было несколько игр, которые меня не интересуют. Ряд компьютерных программ, которые ускоряют, управляют, защищают. У него есть «Продиджи» и «Компьюсерв». Там хранится его телефонная книга и ежедневник. У него есть программы для балансировки чеков и налоговых деклараций. Затем документы: кинопробы, рассказы, несколько сценариев, письма. На чтение уйдет несколько дней.

– А как же тот мальчик? Разве нам не нужно что-то сделать? Обратиться в полицию?

Я решаю, что письма – мой лучший вариант.

– Потерпи. Верь мне, детка. Я найду выход из этой ситуации.

Я просматриваю письмо за письмом. Я читаю медленно. Я пытаюсь бегло просканировать их, найти ключевые слова. Конечно, в конце концов мне на глаза попадается «секрет» с тремя восклицательными знаками.

Дорогая мама,

…конечно же, наша работа – это секрет!!! Та-дам! Мы все дали клятву. Ни слова говорить посторонним о том, что мы делаем. Мне кажется, это странная ксенофобия, «СинéMатт» против всего мира. Но я должен сказать тебе, мама, что здесь, в Голливуде, – теперь au courant называть его «Ла-Ла-Ла» – это не редкость. КAA помешана на секретности. Это уже больше ЦРУ, чем КAA. RepCo не дают спуску. Любой, кто говорит – или сливает информацию – о делах агентства, подлежит увольнению! Ipso-presto без апелляции! Его среди бела для выставляют из арендованного «Порше» с телефоном в салоне прямо на бульваре Сансет. Так чем же все занимаются весь день? Они торгуют секретами. Сплетни – это валюта королевства. Они пробуждают в каждом королеву или по крайней мере фрейлину – слухи, слухи, слухи.

Но наша маленькая команда, должно быть, преданнее других, потому что я ничегошеньки не слышу о том, что снимает наш Бигл. Или, точнее, планирует снимать. С тех пор как я приехал, он не снимает ничего, nada, rien, zip, zilch, ни метра пленки, ни единого кадра. Я бы заплакал от досады, если бы он не выбил из меня все слезы давным-давно.

Он планирует – что он планирует? Что он планирует?!! Что предвещает этот бесконечный просмотр кадров, войны, опустошения, разрушения, огня, пламени, пиротехники смерти?

Я думаю, что, судя по форме le montage des montages, которые он создает и воссоздает, – я, скромный раб в недрах технической bibliothèque, бегаю ради этого от видеомагнитофона к проигрывателю дисков и обратно – он планирует эпопею, которая закончит все эпопеи, – или, как часто случается в наши трудные дни, мини-сериал, который закончит все мини-сериалы. Я предполагаю – это чистая догадка, но я думаю, что он планирует видео-эквивалент одной из этих ужасных саг Джона Джейкса, за исключением того, что это будет охватывать не одну жалкую войну, но все [американские] войны. Или все американские войны XX века. Может быть, историю нескольких поколений: сын сына сына сына сына сына сына сына сукиного сына. Я использую слово «сука» только по отношению к собакам. Эта сука – псина войны. Прошу прощения. Нужно ли мне стереть это слово? Оно слишком вульгарно? Слишком наказуемо? Наказанный да будет наказан.

Я наткнулся на клочок бумаги. Это моя другая улика. Сверху было написано – надо освоить программу Grafix, чтобы воссоздать ту рукописную надпись, которая выглядела как «каракули-II-√». Эту часть я не понял. Но ниже шел ряд, как я понимаю, возможных названий:

«Утро в Америке»

«Американский век»

«Американский шторм»

Pax Americana

«Надежда мира»

«Американский герой»

«Реинкарнация Джона Уэйна»

«7 воплощений Джона Уэйна»

Что касается моих перспектив – они по-прежнему топчутся на месте.

Не говори ему об этом. Солги ради меня. Пусть он думает, что я счастлив и успешен. Пусть его мучают кошмары. Шутка?

– Бедный мальчик, – говорит Мэгги. – Бедный, бедный мальчик.

– Черт, – говорю я. Это оно?

– Обними меня, Джо. Брось это. Обними меня.

Я не хочу. Я хочу делать свою работу. Я хочу просмотреть все, что записал Тедди Броуди. Я хочу найти того, кто сможет выяснить, что это за неопознаваемая дискета. Но я обнимаю ее. Она прижимается головой к моей груди и плачет. Мэгги не привыкла к тому, что людей убивают. Людей не убивают из-за фильмов.

– Кажется, у меня будет истерика, – говорит она.

– Все в порядке.

– Нет, правда. Это ужасно. У меня в голове крутится шутка. Я пытаюсь превратить все в шутку.

– В какую шутку?

– Дурацкую.

– Расскажи.

– Одно дело, когда тебя убивают из-за фильма. Но из-за мини-сериала?.. Это не смешно.

– Нет.

– Теперь, когда я это сказала, мне не смешно. Это очень грустно.

Внезапно все стало очень просто. Людей не убивают ради фильмов. Или мини-сериалов. Значит, это не кино. Я все неправильно понял. Совсем неправильно.

– Мэгги, послушай меня. Это выходит из-под контроля. Нам надо кое-что прояснить. Я хочу, чтобы ты позвонила Дэвиду Кравицу.

– Что? Зачем?

– Поверь мне. Это нужно сделать. Мы покончим с этим. Прямо сейчас. Позвони и приезжай к нему как можно скорее.

Микрофоны слушают. За нами наблюдают. Утром Рэй Матусоу заберет запись того, что мы сегодня делали. Затем она отправится в службу расшифровки. Мэл Тейлор получит ее во второй половине дня. Кравиц – чуть позже, если она будет интересной. Или возбуждающей.

Мэгги набирает номер. Я слушаю по внутреннему телефону.

– Фиона, это Мэгги. Мне нужно увидеться с Дэвидом.

– О боже, ты же сама знаешь, какой у него график.

– Это срочно. Фи, придумай, как мне встретиться с ним сегодня.

– Ничего не получится.

– Может быть, завтра?

– Он уезжает из страны на неделю. Это будет невозможно.

– С кем он? – спросила Мэгги, решив, что есть люди, которых она превосходит по голливудской шкале. – Ну же, Фи, с кем он сегодня встречается? Помоги мне, Фи, и я расскажу тебе, что на самом деле делала Ферги на той вечеринке в Нью-Йорке в прошлом месяце.

– Мэгги, может быть, ты и была там, но я уже и так наслышана о цвете ее нижнего белья, если можно так выразиться. Впрочем, ты лапочка и иногда подбрасываешь мне неплохие сплетни, так что я расскажу тебе. Сейчас он занимается с Сакуро, а ты знаешь, как он относится к своему кэндо. После этого у него встреча с К. Г. Бункером.

– Кто это? – спрашивает Мэгги.

– Не знаю. Ужасно большая шишка.

Я жестом показываю Мэгги, чтобы она прервала разговор.

– Спасибо, Фи, – говорит она.

– Не за что. Мне правда жаль, что я не смогла сделать для тебя больше. Он вернется через неделю.

Глава сорок пятая

Тейлор начал последовательно описывать, что произошло.

– Я надеялся, что мне не придется это выслушивать, – сказал Кравиц. – Я ждал, что вы скажете, что виновник уже уволен и вы нашли ему достойную замену.

Шихан ответил:

– Я уже проанализировал это происшествие и могу заверить вас, что свидетелей не было. Ничто не может связать вовлеченного человека… – считалось хорошим тоном не обременять клиента именем человека, который фактически привел к умерщвлению, – …с инцидентом. Последствий не будет. Так сказать, к нам ничего не вернется. Мы можем это гарантировать.

– Извините меня, – сказал Кравиц. – Но вам приходится объяснять как детям. Вы считаете, что Джо Броз и, соответственно, Мэгги Лазло проигнорируют труп на пороге своего дома? Вы ужасно недооцениваете Голливуд. Вы думаете, что такой женщине, как Мэгги, повезло. Хорошенькое личико, которое отлично смотрится на фото. Или, может быть, дурочка, которая пролезла на вершину через постель. Поверьте мне, те, кто добираются до вершины, умны, проницательны и очень собраны. Даже если они молодые, красивые и женственные.

Это подводит меня к мистеру Брозу. Я прочел его досье. Настоящее. Большое спасибо. Он тот еще сукин сын, не находите?

То есть вы не решили проблему. Вы создали как минимум вдвое больше проблем.

– Учитывая форму поручения, – начал Тейлор, – ресурсы, ситуацию…

Кравиц перебил его.

– В моем деле, – сказал он, – ресурсы, ситуации – все это не имеет значения. Фильм либо заходит, либо нет. После провала все садятся в кружок, обсуждают, анализируют, пишут книги о том, как он провалился. Имеет ли это значение? Нет. Будет ли успешным их следующий фильм? Если он вообще выйдет? Нет. Вы когда-нибудь смотрели «Один дома»? «Мир Уэйна»? Последние три фильма с Эдди Мерфи? Они просто не могли стать успешными. Но стали. Вы понимаете? Найдите мне парня, который наступит в дерьмо и будет пахнуть розами. Мне не нужен парень, который прекрасно ухаживает за розами, но при этом воняет дерьмом.

Все посмотрели на Тейлора. Все всегда смотрят на осужденного.

– Хорошо подмечено, – сказал Бункер. – Мне кажется, что нужно выбрать подходящего человека. И если мы хотим предотвратить повторное возникновение проблем, надо кое-что обсудить. Непременно.

Глядя на Тейлора, Бункер тихо сказал:

– Мэл… – Он сделал жест в сторону двери. – Тебя это не касается.

Тейлор встал. Конец карьеры. Он подошел к двери.

– Подождите минутку, – сказал он.

– Мэл… – сказал Бункер.

Он имел в виду: «Ступай себе, время пришло».

– Я хочу… я хочу кое-что сказать.

– Тейлор! – огрызнулся Шихан. Это означало: «заткнись и проваливай».

Мэл был хорошим солдатом. Поэтому ему было трудно ослушаться. Но он смог.

– Сэр, я должен сделать заявление. Давайте начнем вот с чего. Джон Линкольн Бигл не снимает фильм. Мы не спускаем псов войны на фильм. «Юниверсал Секьюрити» часто действует на благо Соединенных Штатов Америки. Я надеюсь, что сегодняшнее событие произошло во имя защиты жизненно важных интересов нашей страны. Если причины были не столь велики, то мне отдали ошибочный приказ.

И вот еще что. Вы думаете неправильно, если считаете, что у вас будут проблемы с Брозом и Лазло. Простите за прямоту, это, простите, неверное предположение. Это, сэр, полный бред. Мы ведем наблюдение более чем за двадцатью людьми. Мы наблюдаем за ними в течение нескольких месяцев. Все рационализировано, используется много электроники, люди разрабатывают схемы, поэтому в этой операции полный рабочий день заняты примерно тридцать человек. При всем этом на радаре было только четыре всплеска. Четыре. Один с Мэгги Лазло до того, как она связалась с Брозом. История с ее горничной. Два были напрямую связаны с Брозом: Китти Пшишевски, Тедди Броуди. Одно неизвестное – ограбление Рэя Матусоу.

Поскольку я не знаю деталей этой операции, которая не является фильмом, я не могу сказать, кто является оппозицией. Может быть, это Советы, или япошки, «Исламский джихад». Но я могу сказать, что Броз – это не какой-то невинный сторонний наблюдатель, который полезет в наше дело из любопытства. Напротив, он азартный игрок. Можете сейчас же уволить меня, взять на моего место кого-то другого, да хоть вернуть Броуди к жизни, Джо Броз все равно останется игроком. Он водит нас за нос, сэр.

Вместо того чтобы увольнять меня, вы должны подумать, когда и как от него избавиться. Вопрос не в том, нужно ли это делать. Вопрос в том, сделаете ли вы это вовремя.

Кравиц был заинтригован. Отчасти потому, что Тейлор мог оказаться прав. Отчасти потому, что, убив одного человека – пускай через множество посредников, а не по собственной воле, – он был заинтригован идеей сделать это снова. К тому же Мэгги Лазло и Джо Броз были гораздо более яркими и сильными людьми.

Бункер был доволен тем, что позволил Тейлору поработать с ним.

– Что ты предлагаешь, Мэл?

Тейлор вздохнул с облегчением. Он спасся. Теперь была его очередь сдавать карты. Сесть или остаться стоять? Изображать авторитет или смирение? Консультировать или направлять?

– Вы знаете, что поставлено на карту, и вы знаете, что находится под угрозой, – сказал он Кравицу. – Вы единственный в этой комнате, кто действительно знает. Есть всевозможные варианты. Один из них – усилить наблюдение и пресечение. Вообще-то мы неплохо с этим справляемся. Броз ничего не знает. Мы сидим у него на хвосте, как блохи на собаке. И вы могли бы сказать: «Продолжайте в том же духе». Но я должен признать, что наблюдение – это искусство. Не наука. Всегда есть просчеты. КГБ делает ошибки, ЦРУ делает ошибки. Так что, возможно, вам стоит действовать активнее. Я не знаю, какими ресурсами располагают эти двое помимо своих собственных, но можно нанести им большой ущерб, если отсечь их от денег. Еще есть разнообразные уловки, которые поглотят их время и внимание.

Наконец, если риск утечки информации достаточно велик, это оправдывает любые оборонительные меры…

Сакуро Дзюдзо, стоя за дверью кабинета Дэвида Кравица, таращился на Мэгги Лазло и Джо Броза.

Фиона сказала Мэгги:

– Это совершенно невозможно.

– Пожалуйста, просто скажи ему, что я здесь и это срочно.

– Мэгги…

– Передайте, пожалуйста, К. Г. Бункеру, – сказал Джо, – что здесь Джозеф Броз.

Это было другое дело. Она не могла прервать своего босса, но могла передать сообщение посетителю.

– Хорошо, – сказала Фиона. Она сняла трубку и нажала на кнопку интеркома. – Сообщение для мистера Бункера. Пришел Джо Броз.

– Пускай войдет, – сказал К. Г.

Кравиц попытался охарактеризовать выражение лица старика. На нем было написано… что же это… интерес?

– Хорошо. Фиона, впусти его.

Вошел Джо Броз в сопровождении Мэгги. Она выглядела расстроенной, как будто даже заплаканной.

– Благодарю вас, К. Г., – сказал Джо.

– Какими судьбами, Джо? Рад тебя видеть.

Бункер встал, чтобы уступить свое кресло Мэгги, и склонился в учтивом полупоклоне. Это заставило других мужчин тоже встать, и поскольку им это не пришло в голову, пока он не встал, они выглядели невежами, а Бункер на их фоне казался еще более учтивым.

– Восхитительная мисс Лазло. Мне немного осталось жить на этом свете, но я отдал бы все свои дни за один день на месте Джо.

В его словах не было попытки задеть.

– Присаживайтесь, мисс Лазло.

Мэгги теснее прижалась к Джо.

– Я постою, – сказала она.

– Тогда простите старика, – сказал Бункер и опустился на свое место. Шихан и Кравиц сели. Тейлор все еще стоял.

– К. Г., вы меня знаете. Я умею хранить секреты, – сказал Джо.

– Да, это верно.

Джо кивнул, как будто они о чем-то договорились. Он повернулся к агенту.

– Хорошо, мистер Кравиц, давайте не будем валять дурака. Совершенно очевидно, что Джон Линкольн Бигл занимается чем-то секретным. Я знаю это. Мэгги знает это. Вы знаете, что мы это знаем. Вы знали это давным-давно, еще когда Бенни сказал ей заткнуться, а она не заткнулась, а потом исчезла ее горничная и прочее.

Дело в том, что нам все равно. Мы любим друг друга. У нее отличная карьера. У меня, возможно, тоже. Какого хрена нас должен волновать Джон Линкольн Бигл? У меня не хватает времени, чтобы поцеловать Мэгги как следует. Не говоря уже о том, чтобы прочитать стопку сценариев в моем офисе.

Ко мне приходит какой-то парень. Насчет работы. Я хочу его увидеть, потому что у него шикарное образование – Йель, Калифорнийский университет, – а я бросил школу в четырнадцать лет. В девятом классе. Меня выправили морские пехотинцы. Потом я гляжу в окно… – Джо указал на Тейлора. – А там на меня пялится этот сукин сын. Потом появляется Бо Перкинс… – Он повернулся к Бункеру. – К. Г., это не мое дело, но для чего, черт возьми, ты используешь Бо Перкинса? Кто такой этот Броуди – какой-то никарагуагский партизан? Член «Сияющего пути»? Фанатичный мусульманский убийца?

А Бо убивает этого парня прямо в моем холле.

Ребята, я же все понимаю. Один плюс один – равно большие проблемы. Вы, наверное, думаете, что мне нужен секрет Джона Линкольна Бигла. Я пришел, чтобы сказать, что это не так. Если вы хотите, чтобы я что-то оставил в покое, я давно уже забыл об этом. Если завтра вы придумаете, что еще мне нужно оставить в покое, – считайте, что это уже сделано.

– Чушь, – сказал Тейлор.

– Что скажете, К. Г.?

– Хм-м, – прогудел Бункер.

– Еще кое-что, – сказал Джо. – Неделю назад я перевозил часть своего оборудования из своего дома в дом Мэгги. Прости, Мэгги, я не рассказал тебе об этом, потому что не хотел тебя расстраивать и тогда я еще не понял, что, черт возьми, происходит, – но вы подключили ее дом.

– Как это? – Мэгги заплакала от шока, стыда и гнева. Чужие мужчины слушали звуки ее любви. Звуки того, как она писает, срет и ругает себя, когда смотрит в зеркало и видит там морщины или складки. Звуки, которые она издает во сне, сама того не осознавая. – Наш дом? Как это? Кто это сделал? Кто это сделал?

– Это он, Тейлор, – показал Джо. – Кравиц. Рэй Матусоу, вероятно, устанавливал жучки.

– Вы слушали мои записи? – Ее лицо было окном, сквозь которое просматривалась каждая болезненная и постыдная мысль. Она смотрела на всех, но сосредоточилась на Тейлоре. – Вам это нравится? Вы извращенец. Подонок. – В ярости она надвигалась на него. – Тебя это возбуждает? Ты дрочишь, пока слушаешь, как я занимаюсь любовью?

Мэгги замахнулась, чтобы ударить Тейлора по лицу. Он ожидал этого и рефлекторно перехватил ее за руку. Она замахнулась другой рукой. Тейлор начал выкручивать руку, которую держал, чтобы заставить ее отступить.

Джо выхватил из кобуры на поясе 9-миллиметровый пистолет, зарядил патрон, сделал полшага и приставил пушку к лицу Тейлора.

Через дверь, шум и крики Сакуро Дзюдзо услышал звук взводимого курка. Он шагнул в комнату с сюрикеном в руке. Джо заметил его, но проигнорировал.

– Ну же, Тейлор, – сказал Джо. – Попробуй сделать ей больно.

– Лучше не надо, Мэл, – невозмутимо, спокойно и медленно сказал Бункер. – В конце концов, ты заслужил этого, нарушив частную жизнь такой леди. Это тебе не какая-нибудь шлюха или неверная жена.

Тейлор отпустил Мэгги.

Мэгги дала ему пощечину. Комната зазвенела от звука. От удара голова Тейлора откинулась назад. Ему потребовалось усилие воли и пристальный взгляд 9-миллиметрового пистолета в лицо, чтобы удержаться от ответного удара.

– Броз, ты труп, – сказал Тейлор.

– От имени… – Бункер сделал неопределенный жест, который включал всех, но никого не выделял. – Я приношу свои извинения.

– Кто еще слушал? – Мэгги плакала от обиды и уязвленной гордости. – Дэвид?

Она посмотрела на Кравица. Затем на Шихана, который покраснел и вспотел.

– Ты слушал, скромный мальчик из католической школы. Надеюсь, ты чему-то научился.

Шихан покраснел еще больше, как будто она угадала.

– Я убираю прослушку, – сказал Джо. – Вы нарушили неприкосновенность частной жизни мисс Лазло. Раз уж мы перешли на личности, можете считать ее моей женой. Если ваша сраная электроника вернется, я тебя достану, Тейлор. И вас тоже, – сказал он Кравицу.

Он повернулся к старику.

– Какие-то проблемы с этим, К. Г.? Ну же, К. Г., вы ведь у меня в долгу. Я вытащил Гриффа. Вернул его домой, помните?

– Прекрасно помню. Правда, он недолго продержался. Но это не твоя вина. Ты сделал все, что мог, – сказал Бункер с нотками грусти. Затем учтиво продолжил: – У тебя замечательная женщина и большие надежды. Давай, сынок, используй это по максимуму. Такой шанс… не каждый день выпадает.

– Дэвид? – сказал Джо.

– У меня нет никаких секретов. Джон Линкольн хочет защититься, но…

– Как скажешь, Дэвид, – решительно сказал Броз, – так я и буду играть. Договорились?

Агент встал из-за стола. В руке у него была папка. Он выглядел задумчивым, серьезным, дружелюбным.

– Вот досье, которое мне дали на тебя. – Он сказал это Джо, но передал папку Мэгги. Затем он снова посмотрел на Броза.

– Договорились, – сказал агент.

Джо кивнул. Он положил пистолет обратно в кобуру. Он обнял Мэгги, и они вышли.

На следующее утро Кравиц вылетел в Токио. Там у него было два дня встреч. Он продолжил путь на восток. Остановился в Нью-Дели. Несколько индийских кинопродюсеров хотели поговорить с ним о представлении их бренда и продукции в Америке. Дальше он снова отправился на восток. В Багдад.

Глава сорок шестая

Линк чувствовал себя лучше, чем ожидал.

Джеки была очень мила. Как будто они не были женаты. И она помогала ему с Диланом. Она не пыталась что-нибудь подстроить и не поджидала катастрофу. Похоже, она понимала, а главное, принимала тот факт, что мужское внимание и терпимость к искреннему инфантилизму более ограничено, чем женское. Другими словами, она позволяла ему играть с Диланом, пока ему это не надоедало или он не уставал, после чего она забирала ребенка и давала ему отдохнуть.

На второй день Линк решил приготовить еду. Он попытался выбрать несколько хороших рецептов. В их загородной кухне, только что отремонтированной за 42 950 долларов, не считая подвесных медных кастрюль и расписанной вручную плитки вокруг камина, был целый ряд книжных полок для кулинарных книг. Их там было ровно 148. На первый взгляд они были очень интересными. Своего рода порнография для гурмана. Изображение за изображением нагромождались друг на друга, и каждое сопровождалось особыми требованиями и немного непонятными инструкциями. При этом он был уверен, что Джеки забракует любое его блюда. И не просто забракует, а найдет способ использовать это против него. Он начал чесаться. Зуд начался с кожи головы, перешел на бедра, а затем распространился по всему телу. Он был уверен, что это симптом SASS, синдрома слабой концентрации внимания. Он прочитал об этом только в прошлом месяце и теперь был уверен, что данное состояние повлияло как на его детство, так и на взрослую жизнь. Именно SASS – электрический или химический или даже железистый, но только не психологический в фрейдистском или юнгианском смысле – мешал ему иметь дело с непокорными физическими объектами, с учителями, которые хотели научить его тому, что он уже знал, с учителями, которые хотели научить его тому, что, как им казалось, они знали, с наведением порядка в шкафу, с ведением картотеки, с ежедневным записыванием расходов, с тупыми ублюдками, которые хотели болтать о футболе, как будто это имело значение.

Он поспешно отложил кулинарные книги.

Большинство мужчин умеют готовить от двух до шести блюд[121], не считая химически измененного состояния свежей влюбленности, когда они способны выполнять рецепты прямо из кулинарной книги с первого захода. Бигл умел смешивать майонез с карри и консервированным тунцом, он умел делать омлеты и французские тосты, он недавно разобрался с рисом, он знал, как жарить мясо и рыбу на гриле. Он мог приготовить салат с магазинной заправкой и пасту с магазинным соусом. Он добавлял в соус другие продукты, чтобы тот не был полностью покупным, и гордился этим.

Он спросил Джеки, что она думает о рыбе на гриле, рисе и салате. Джеки думала об этом очень многое: «Я же говорила тебе на прошлой неделе, что сижу на диете без риса, как ты мог забыть? Спорим, ты забыл, что у твоего сына аллергия на этот ужасный соус из пахты, который ты всегда покупаешь? Я же говорила, сегодня мы ужинаем с Фрэнсисом и его женой. Ты никогда меня не слушаешь! Надеюсь, твоя еда не пригорит, как обычно. Не показывай продавцу рыбы, что ты ничего не смыслишь, иначе он продаст тебе тухлятину». Но она не сказала ничего из этого. И даже ничего похожего.

Она ответила так, будто он сказал что-то разумное и что готовить ужин было разумно. Она никак его не упрекнула.

– Может, вместе сходим в магазин? – предложила она.

Бигл согласился. И вот они сели в «Сааб Турбо» – свою загородную машину, упаковали детский рюкзак и коляску, посадили Дилана в детское кресло и вместе отправились на рынок. Они купили свежие продукты, травы и специи, рыбу махи-махи – которую раньше называли долфин, но устали объяснять, что это не дельфин, да и новое название звучало экзотичнее и дороже, – местное шардоне, чересчур минеральное, но неплохое, а если говорить совсем объективно, превосходящее французское. Никто не ссорился. Дилан был мил до умопомрачения. Он напоминал Денниса-Угрозу из мультфильма, но когда это твой ребенок и вы хотя бы полдня нравитесь друг другу, это кажется очаровательным. Ну и что, что он стянул с полки несколько винных бутылок – они же не разбились. Ну и что, что он схватил персик в киоске с фруктами и швырнул его – он просто упал, не лопнул и ни в кого не попал. Отличная подача! Ну и что, что он стукнулся об аквариум с омарами. Тот не разбился, а если омары и возмутились, то им все равно осталось жить недолго, они не успеют пожаловаться своему конгрессмену. Когда Дилан начинал капризничать, а это случалось нередко, ему давали бутылочку и укладывали в рюкзак на спину Бигла, где он засыпал. Разве это не очаровательно? Джеки заставила Бигла остановиться перед зеркалом и посмотреть на сына: голова повернута набок под углом, невозможным для взрослых, совершенно непринужденно и доверительно, из носа надувается пузырь соплей, на папино плечо текут слюни. Сердце замирало от умиления.

Когда они вернулись домой, Мария, их загородная кухарка и экономка, приготовила им легкий обед и убрала продукты, чтобы Бигл позже мог их приготовить. Она бы покормила Дилана на кухне – там было легче убирать, – но родители захотели, чтобы их единственный сын посидел с ними в уголке для завтрака. Когда Джон Линкольн расстроился, пытаясь объяснить Дилану, почему нельзя кидаться едой во взрослых, Джеки взяла ситуацию в свои руки.

После обеда они прогулялись по виноградникам, любуясь своими владениями.

Джон Линкольн приготовил ужин. Он сделал отдельные порции для Дилана и его няни. Они поели на кухне. Линк не выдержал бы повторения истории с обедом. Может быть, он попробует завтра. Есть с ребенком два раза в день – это слишком.

Ужин прошел успешно. Джеки, кажется, искренне понравилась еда, она съела почти всю свою порцию и ни на что не пожаловалась, даже на выбор вина. Когда солнце зашло за горизонт, взошла круглая луна и подул прохладный ветерок. Они гуляли вместе, не разговаривая. Безопаснее было молчать.

У Джеки было немного Мауи-Вауи, сенсимиллы, очень тонкой и экзотической травы с голубыми усиками – какая-то невероятно мощная мутация, 500 долларов за унцию, настоящий улет. Так что каждый из них сделал по паре затяжек… и… да… они погасили свет… зажгли свечу… заиграла тихая музыка, и он… он протянул руку… и коснулся ее… она не вздрогнула… и не объяснила, почему не хочет, чтобы он ее трогал… и, черт возьми, Джон Линкольн Бигл вступил в половую связь со своей женой. Не какой-нибудь там невероятный трах или изобретательный перепихон из книжек по сексологии с клубничной смазкой и съедобными трусами, но все же! Она даже позволила ему поцеловать ее.

Глава сорок седьмая

Словами не передать, какое это наслаждение – заниматься любовью без этой чертовой музыки кантри. Окно открыто, и нет ничего, кроме шума прибоя и друг друга.

После конфронтации с Кравицем я начинаю искать и вытаскивать жучки. На следующий день приходит парень из «Флейшерс Аудио Секьюрити», чтобы перепроверить мою работу, и находит еще два микрофона, которые я пропустил. Я покупаю «Микрон 28–40TM», который глушит микроволны и радиоволны. Он предотвращает передачу сигнала со многих моделей жучков на посты прослушивания за пределами объекта. Правда, не советую покупать его, если у вас есть нервный сосед со спутниковой антенной.

Той ночью мы остались наедине впервые с момента нашей встречи. Кажется, я чувствую что-то вроде облегчения – как выбраться из Вьетнама в Токио, Бангкок, Сидней или Оаху на выходные. Потому что во Вьетнаме бой никогда не прекращался. Ты находишься в баре или борделе, и тут кто-то бросает гранату. Если в лагере были вьетнамцы, прачки, повара или кто-то еще, даже солдаты, – кто-то из них всегда мог оказаться тем самым.

Конечно, Мэгги читает досье, которое дал ей Кравиц. Она спрашивает меня, правда ли это.

Ну, а когда можно было полностью доверять бумажке? Она меня теперь разлюбит? Значит ли эта запись, что между нами все кончено?

Она просто хочет знать, правда ли это.

Конечно, правда. Я поехал во Вьетнам, чтобы убивать людей. Врагов Соединенных Штатов Америки, моей страны. Армию противника, которая сражается особым образом. За этим я и надел форму.

Это тяжело. Война должна быть тяжелой. Там страшно. Там нарушаются заповеди. Там ты узнаешь, что ты за человек. Там насекомые, змеи, сырость, кожный грибок и запах немытых тел. Запах дерьма, мочи, пота и страха. Я становлюсь сержантом, и мне это нравится. Даже больше, чем нравится. Для этого я родился. На самом деле не имело значения, что войну вели Соединенные Штаты Америки. Если бы я родился для какой-нибудь другой войны, я был бы не против. И победить был бы не против. В смысле, в войне. Я выиграл большинство сражений и убил их больше, чем они убили нас. Я держал в сравнительной безопасности своих ребят, свой отряд, а когда меня слушал лейтенант – даже весь взвод. И я заставлял врага бояться и уважать нас.

Но наступает время, когда все выходит из-под контроля. Я вступаю в спор с офицером, и самый простой способ решить его – уйти из морской пехоты. Я считаю, что морская пехота – это карьера, это мой дом. Так что это трудно, но при таких обстоятельствах это лучшая сделка, которую мне могут предложить. Грифф, Престон Гриффит, помогает мне найти выход. Если они меня отпустят, у него будет для меня работа. Я могу остаться во Вьетнаме. Я могу сражаться.

Это другой вид сражений. Больше похоже на путь вьетконговцев. Он называется Пхунг Хоанг – Феникс. Одевайся как они, ешь как они. Говорят, что день принадлежит нам, а ночь – вьетконговцам. Мы отбираем у них ночь. Мы – наемные убийцы.

И я говорю Мэгги: да, это правда.

Она не бросает меня. Она не пугается, не злится и не отстраняется. Она прижимается своим телом к моему. В окно проникает лунный свет, и она засыпает.

Я начинаю искать того, кто может сказать мне, что это за таинственная дискета.

Мы делим документы пополам, чтобы успеть все прочитать. Все, что пишет Броуди в своих письмах и заметках, говорит о том, что Бигл работает над каким-то военным фильмом или телесериалом. Это более или менее согласуется с тем, что знает каждый в городе. За два дня чтения мы не находим ничего, что говорило бы нам сильно больше, чем то письмо к матери, которое я нашел в первый раз, за исключением того, что Тедди написал для Бигла текст о пропаганде. Существует несколько его версий, каждая из которых становится все короче и короче.

Конечно, Тедди не мог предвидеть, что кто-то скорее убьет его, чем позволит ему поговорить со мной или с любым другим посторонним человеком. Мы – «Юниверсал Секьюрити» – уже занимались делами об уходе сотрудников. Мы предполагаем, что сотрудник будет говорить со своим новым работодателем о том, что он делал на последнем месте работы, даже – или особенно – если эти вещи являются коммерческой тайной или другой формой служебной информации.

Если бы он увидел своего убийцу, это все равно не сказало бы ему того, что это сказало мне. Бо Перкинс был Фениксом. На людей часто влияет власть, которой они обладают. Я не стану с этим спорить. Я и сам не идеален. Но есть разница между любовью к войне – сражению, опасности, риску, приливу адреналина, чувству власти, чувству кайфа – и любовью к боли и смерти. В «Фениксе» можно было причинять боль, пытать, убивать ради удовольствия. Это было дозволено. Многих это искушало.

Темная сторона – пам-парам – как у Дарта Вейдера, однажды в Галактике, давным-давно…

Но это-то кино и детская сказка. Оно не рассказывает о том, сколько тьмы на темной стороне.

Бо перешел на нее – а может быть, всегда был на ней – и не вернулся.

Другая вещь, которую Тедди не мог знать, и очень мало кто знает, это то, что «Юниверсал Секьюрити» работает на правительство. Я имею в виду секретные задания. Если бы вы работали на ЦРУ, вы должны были бы сообщить об этом кому-то, например, в Конгрессе. И вы должны получить специальный приказ, прежде чем сделать это. Кроме того, есть определенные вещи, например, убийства, которые, по закону, ЦРУ и другие спецслужбы США, коих довольно много, не могут делать. Вполне возможно – хотя я точно не знаю, потому что у меня нет соответствующего доступа – что «Юниверсал Секьюрити» является или когда-то была под контролем ЦРУ[122].

Так или иначе, Мэгги верно отметила: ради фильма никого обычно не убивают.

И уж тем более не посылают на дело Бо Перкинса, если только так не распорядились где-то на самом высоком уровне тайного правительства.

Если записать несколько простых вещей, которые нам известны, получится уравнение. Даже проще. Арифметика.

Джон Линкольн Бигл работает над фильмом о войне – никого не убивают ради фильма = Джон Линкольн Бигл работает над войной.

Сейчас я не думаю, что ответ настолько прост и однозначен. На первый взгляд, это безумие. Бигл снимает отличные фильмы, но… это безумие. Тем не менее уравнение складывается.

Добавьте к этому всю операцию. Количество слежки – персонал, электроника, стенограммы: кто-то тратит огромные деньги.

Я полагаю, что Бигл работает над военной пропагандой. Из-за записки, которую написал парень. Почему это такой большой секрет? Тут нет ничего особенного. Во Вьетнаме мы построили телевизионные станции, чтобы транслировать пропаганду. Потом, когда кто-то понял, что у них нет телевизоров, мы дали им телевизоры. На войне люди занимаются пропагандой. В самых разных формах. Если только он не ведет пропаганду для войны, которая, как он знает, будет, но о которой пока никто не знает. В смысле, что кто-то уже решил, что будет война, и нанял Бигла, чтобы он рассказал им, как ее подать. Чтобы они не облажались, как во Вьетнаме.

Я читал книгу «О стратегии: Анализ войны во Вьетнаме» полковника Саммерса, и он, как и многие другие, считает, что Америка не смогла мобилизовать население с помощью пропаганды, и это настоящая причина нашего поражения в войне.

Вот, что нужно держать в секрете: что они уже выбрали войну и собираются ее начать.

Наличие достаточной информации, чтобы сделать такой вывод, приносит нам больше вреда, чем пользы. Кравиц и Бункер, которые умнее меня, понимают, что я это понимаю. И рано или поздно для них это станет неприемлемым. Дэвид Кравиц пытался сказать Мэгги, чтобы она не вмешивалась, еще в самом начале. Но я не знаю, возможно ли не вмешаться.

– Скажи мне, Мэгги, почему? Чего ты хочешь?

– Немного власти, – отвечает она. – Дэвид может поставить крест на моей карьере. Или, что более вероятно, я просто стану немного постарше, и меня уже никто не захочет. Никого это не волнует. Вот и все. В мире нет ни одного человека, которого бы волновала я и моя карьера. Кроме тебя. Сейчас. Но ты не Дэвид Кравиц, не Рэй Старк, не Майк Овиц, не Майкл Айснер, не Дэвид Геффен. Это не жалость к себе, это просто правда. Мне повезло, что я оказалась там, где я есть. Я понимаю это. Но я также понимаю, что все это может исчезнуть. Если у меня будет что-то на Дэвида, что даст мне преимущество, даст мне власть над ним… Я хочу этого. Вот моя правда. Теперь ты меня разлюбишь за это?

– Нет.

Последняя надежда на то, что есть какой-то легкий выход, – дискета. Обычный черный пластик. Неотличимая от любой другой компьютерной дискеты. Без этикетки.

Глава сорок восьмая

К. Г. Бункер пришел примерно к тому же выводу, что и Джозеф Броз.

Его арифметика была несколько иной. Но результат был тем же.

Джон Линкольн Бигл работает по 14 часов в день, 7 дней в неделю над фильмом о войне.

– Гейтс не нанимает для фильма «Юниверсал Секьюрити» без «ограничений» = Джон Линкольн Бигл работает над – войной

или – поскольку это безумие —

над чем-то очень похожим на нее.

Он долго думал о том, чтобы уволить Мэла Тейлора. Ему нравилась логика Дэвида Кравица. В мире, каким его видел Бункер, существовали качества куда более загадочные, чем IQ и образование, а также логически правильные действия. Некоторые люди выигрывали, некоторые проигрывали. Когда-нибудь измерители – психологи, социологи, составители тестов – поймут, что они измеряют не то, что нужно. Они придумают новые причудливые слова для победителей и проигравших, а потом – новые причудливые стандарты для их измерения. Да так и не поймут, что шкала для измерения уже есть, и все, кроме них, знают, что это – деньги и власть.

Но еще сложнее, чем распознание сегодняшних победителей и проигравших, было понимание, как они будут действовать завтра. Или, скорее, какую форму будет иметь завтрашний день, потому что мир постоянно меняется, и те же самые вещи, которые сегодня помогли вам выиграть, сделают вас проигравшим в новом мире, где вы проснетесь завтра утром.

На это в конце концов он и решил сделать ставку.

Бункер случайно узнал, почему Тейлор ненавидел Броза. Об этом ему рассказал Грифф. Это была одна из любимых историй Гриффа. Джо завоевал уважение К. Г., вернув Гриффа домой. Кто бы мог подумать, что Престон Гриффит окажется настолько слабым. Превратится в проклятого слюнявого наркомана. Это тоже было не совсем так. Грифф превратился в циничного, обаятельного, умного наркомана. С большим багажом, немногочисленными иллюзиями и привязанностью к опиуму и его производным, чтобы заглушить боль.

Проклятый Вьетнам. Следующую войну им надо будет провести как следует. Все, кто там повоевал и вернулся, плохо кончили. Кроме, может быть, Джо Броза. И то вряд ли. Джо никогда бы в этом не признался, но ему понадобилось несколько лет после возвращения, чтобы прийти в себя.

С войны Бункера возвращались герои. Американские герои, спасители мира, готовые управлять миром ради его же блага, у которых это чертовски хорошо получилось. Если бы Грифф вернулся таким, каким все его ждали, он стал бы чертовски хорошим зятем. Лучшим. Наследником. Подарил бы К. Г. внуков. Черт возьми, он знал, что у парня было хорошее семя. Такого, от которого точно бы родились мальчишки, К. Г. точно это знал. Еще перед отъездом Гриффа во Вьетнам кругом болтали о его внебрачном сыне. Все это замалчивали. Дочь К. Г. месяц проплакала из-за этого. Студенческие страсти. Они помирились, девчонка и Грифф, перед его отъездом. Но то, каким он вер– нулся…

Следующую войну им стоило бы провести как следует.

Но он не стал увольнять Тейлора.

Он знал, что Тейлор не изменится. Он не станет ни лучше, ни хуже. Но Бункер полагал, что изменится маленькая вселенная, вращающаяся вокруг этого конкретного секрета, и когда это произойдет, Тейлор перестанет казаться неправильным. Тейлор был настойчивым и упорным, и он ненавидел Джо Броза настолько, что Джо не мог его обмануть.

К. Г. нравился Джо. Он был ему обязан, если уж на то пошло. Но у него было подозрение, что Джо пускает им пыль в глаза. Смелый ход. Именно так поступил бы невиновный человек. А если он не врал, то что же, ему повезло с этой похотливой девицей с хорошими сиськами и ногами от ушей. Лучше не бывает.

К. Г. временно поставил Шихана во главу офиса в Лос-Анджелесе, выше Тейлора – чтобы Тейлору было очень обидно.

Он сказал Тейлору:

– Если Броз решит сбежать, пусть бежит. Он ведь ловкий, гад. Если там что-то есть, пусть он это найдет. А ты потом отберешь. А потом избавьтесь от него.

По паспорту Дэвид Кравиц принадлежал епископальной церкви. Это была небольшая ложь, которая помогла всем расслабиться, когда он въехал в Ирак. Очевидно, никто из сотрудников паспортного контроля или приближенных правителя страны не был подписан на журнал «Премьер» или Шери, или Сьюзи, иначе кто-нибудь обязательно бы спросил: «Эй, я читал о мега-бар-мицве, которую ты устроил для своего сына. Как получилось, что у него была бар-мицва, если ты – христианин? А?»

Если бы Джеймс Бейкер встретился с Хусейном или Джордж Буш вступил в контакт, кто-то принял бы это к сведению. Но «серьезные» мировые СМИ не обратили никакого внимания на то, что Дэвид Кравиц прибыл в Багдад. У Кравица было рекомендательное письмо от президента, где на вычурном арабском языке говорилось, что он передает приветствия и действует от его имени. Кравиц уничтожил это письмо сразу же после встречи с Хусейном. В отличие от записки Этуотера, которая все еще хранилась у него в сейфе.

Хотя Саддам был от природы осторожным и глубоко подозрительным человеком, это предложение, похоже, не шокировало и не встревожило его. Конечно, у него были определенные условия. Кроме того, поскольку некоторые из его потребностей были очень срочными, он хотел немедленно получить кое-что от Соединенных Штатов: жест доброй воли, подарок или даже, если позволит Аллах, первый обмен в сделке, которую они вскоре заключат.

Кравиц сказал, что это звучит разумно.

Было бы неблагородно отказываться от экскурсии по Багдаду, которую предложил ему хозяин. В результате он остался на ночь. На следующее утро он вылетел в Рим, где встретился с несколькими старыми знакомыми, связанными с финансами и кино. Они были частью лабиринта личных связей, который правит всей Италией. Кравиц сказал, что ищет банк, который мог бы совершенно секретно работать с крупными суммами. Желательно, чтобы у него был американский филиал или отделение, поскольку, если средства будут поступать из Штатов, то, по крайней мере на бумаге, у них будет гарантия США. Его друзья знали несколько таких фирм.

Кравиц хотел бы остаться. В Риме было что-то прекрасное. Он был колыбелью всех других городов, определившей многое в нашей цивилизации. Империя. Богатство. Коррупция. Возможности. Когда он приезжал туда и в некоторые другие места, камни веков, сложенные из руин и славы, говорили ему, что в Голливуде нет ничего нового. Его успокаивало то, что подобное безумие в пышном великолепии существовало где-то еще и не развалилось в считанные минуты, а длилось, становясь все более грандиозным, в течение многих поколений.

Оттуда он отправился в Женеву. Там состоялась еще одна банковская конференция. Банкир пожал ему руку, когда они закончили.

– Только не нанимайте Фаун Холл[123] на должность секретаря, – сказал он, – и все будет хорошо.

Он многозначительно усмехнулся. Швейцарские банкиры знают о своем имидже и тщательно поддерживают его. Так что по швейцарским банковским стандартам усмешка означала высшую степень веселья.

Глава сорок девятая

Цель войны – улучшение состояния мира. Поэтому необходимо вести войну с постоянной оглядкой на мир, которого вы желаете.

Победа в истинном смысле подразумевает, что состояние мира и вашего народа после войны будет лучше, чем до нее. Победа в этом смысле возможна только в том случае, если можно добиться быстрого результата или если длительные усилия могут быть экономически соразмерны национальным ресурсам. Цель должна соответствовать средствам[124].

С самого первого дня, когда я узнал, что ложь существует и скрывает провода прослушки, я понимал, что провода каким-то образом ведут к большому зверю. Я пытался разведать фланги. Я пытался замаскировать свои намерения, и в какой-то степени мне это удалось. Я выманил его и заставил ударить. Что, по крайней мере, доказывает существование зверя. И говорит мне кое-что о его форме.

Может быть, у меня крыша поехала после Вьетнама – как у того парня, которого сыграл Де Ниро в «Таксисте» или Ник Нолти в «Боевых псах», или у того, кто посмотрел все пять фильмов про Рэмбо подряд. Может быть, я претенциозен, слишком много о себе возомнил, чтобы продолжать описывать, как я играю в войну против Дэвида Кравица и «Юниверсал Секьюрити». Но, если не смотреть на вещи стратегически – а затем тактически, – вы проиграете еще до того, как начнете. Можно проиграть, даже если вы выиграли, – когда у вас нет стратегии, когда в ваших действиях нет смысла.

Вот как я это вижу. В эквиваленте войны Мэгги – это нация, а я – ее генерал. Она производит богатство, дает мне припасы, и именно ради ее целей я сражаюсь. Мой выбор должен быть основан на этом.

Если мы хотим воевать, из этого вытекают определенные последствия. Мы не можем позволить себе долгую войну. Это первое правило, или, по крайней мере, так кажется всем читателям Сунь-Цзы, которые были во Вьетнаме, – может быть, уже даже генералу Гиапу. Ресурсы Мэгги не бесконечны. В войне на истощение она наверняка проиграет, а Кравиц наверняка победит.

Когда вы способны, скрывайте свои способности. Надеюсь, у меня получилось. Я не думаю, что враг знает про додзё.

Покажите врагу, что вы незначительны, чтобы он так о вас думал. Мы сделали это, ворвавшись в его кабинет, и дали ему распоряжаться нашей судьбой.

Атакуйте, когда он не готов, выходите вперед, когда вас не ждут. Поэтому я должен ударить туда, где опаснее всего: в сердце зверя. Он так хорошо защищен по сравнению с тем, что кажется моими ресурсами, что это будет неожиданно. Я застану его врасплох.

В одном я не подчиняюсь Сунь-Цзы, и это очень важно. Если вы во всем уступаете, избегайте боя. Я не могу понять, как это сделать. Разве что уехать так далеко, что мы потеряем все, кроме друг друга, а я очень сомневаюсь, что любовь Мэгги выдержит подобную потерю. Да и не должна. Наверное. Оставаться и стоять на месте – это не защита. Это поражение. Потому что в конце концов удар нанесут по нам, просто чтобы убедиться.

Вот мое мнение.

Другое дело, и я должен это понимать, – я хочу сражаться. Такова моя природа. И это может заставлять меня принимать неудачные решения. Я уравновешиваю это, как могу.

Оказалось, что дискета написана в «Юникс». Мне сказали, что это невероятно сложная и гениальная программа для редактирования на нескольких экранах одновременно. Даже на целом десятке. Она похожа на «ЭдитДроит», которую используют для редактирования в «Лукасфилм», но гораздо мощнее. На дискете находится не сама программа, а распечатка команд в виде обычного текста. Это интересно для киношников, потому что на дискете указаны названия источников, место в фильме, тайм-код клипов и их длительность. Кажется, Тедди никто не запрещает владеть этой информацией. Или не владеть ей. Она показывает только то, что кто-то с навороченной программой делает монтаж фильмов о войне. Если собрать все эти ролики вместе, можно понять, как будет выглядеть готовый фильм. Во всяком случае, его несколько минут.

Так что нам это ничего не дает. И это возвращает меня к шутке о додзё сержанта Кима.

Ким открывает свое заведение сразу после Вьетнама, когда кругом полно чудиков, увлекающихся боевыми искусствами. Они на грани, за гранью, вышли из-под контроля. Поскольку Ким – это Ким, у него есть военная репутация, эти типы тяготеют к его додзё. Корейцы – трудолюбивые деловые люди. Они выясняют, чего хотят клиенты, и дают им это.

Большинство гражданских, нормальных людей, которые хотят освоить боевые искусства, не хотят заниматься с каким-то бешеным ветераном, у которого могут начаться глюки о войне. В то же время Ким не хочет терять часть рынка. Это заметно: у него есть секция, где он продает оборудование для супружеских пар, и он всегда говорит ученикам, что они добьются большего, если будут есть корейскую еду, и посылает их в рыбную лавку своего племянника и магазин корейских продуктов, и всегда перенимает способы других додзё, которые помогают привлечь больше клиентов. Например, курсы самообороны для женщин. Поэтому, чтобы удержать психов, для которых боевые искусства – это скорее бой без оружия, чем будущий олимпийский вид спорта, но при этом задвинуть их подальше, Ким открывает наверху специальную комнату.

Позвольте раскрыть вам секрет. Эта комната, как закрытый клуб, имеет свое название – «РК». Это своего рода каламбур. От сержанта Кима странно ожидать шуток, но у него есть чувство юмора. «РК» расшифровывается как «Республика киллеров». Вот кем надо быть, чтобы туда попасть. Надо кого-то убить. Желательно голыми руками.

Это не так круто, как кажется. Хотя довольно круто. Убийство на войне тоже считается. Большинство из нас делали это именно там. В бою. Мы не преступники.

Именно это говорит мне Ким, когда ставит меня на мат с Ястребом. Здесь есть люди, которые находятся вне обоймы «Юниверсал Секьюрити» и RepCo. Они готовы на все. Именно из «РК» я могу набрать подкрепление. Я ждал, что это время придет, и уже выбрал несколько хороших парней, которые, как я думаю, будут готовы помочь. Есть Ястреб, о котором я вам уже рассказывал. Хэнк Дресслер – бухгалтер и бывший «зеленый берет», который как раз разводится с женой. Он полон ярости и жажды справедливости, а если справедливость ему не по зубам, сойдет и несправедливость. Деннис О’Лири, одноглазый светооператор, который получает меньше работы, чем должен, потому что однажды он поспорил из-за пары мест на показе, которые были предоставлены гостям Дэвида Геффена. Бруно, водопроводчик, и Хорхе, бакалейщик. В зависимости от того, что произойдет, их может быть больше. Плюс Стив и его сын. А если против нас будут Сакуро Дзюдзо и его ниндзя, я думаю, включится и сам Ким. За зарабатыванием денег, пьянством и ворчанием скрывается лучший солдат, которого я когда-либо знал.

Стив и его сын едут с нами. Ястреб и О’Лири, которые только что уволились с фильма, встречают нас в доме Мэгги в Напе. Недалеко от виноградника Джона Линкольна Бигла, где, как известно всему Голливуду, он пытается примириться с Жаклин Конрой в надежде на то, что сможет сохранить семью и сына.

У Мэгги огромная территория. Лозы, высаженные рядами, прокладывают линии по холмам, повторяя их очертания. Я осознаю совершенно иной уровень ее богатства и богатства мира, в который я попал. В хозяйской спальне, которая находится на втором этаже, есть большое окно. В него светит круглая белая луна. Посреди ночи я говорю ей:

– У тебя где-то рядом отец или брат?

– В смысле?

– Если делать то, что мы делаем, так, как мы это делаем, то ты тоже скоро станешь толстой и круглой. Тогда кто-то, например, отец или брат, придет с ружьем и заставит меня взять тебя в жены.

– А по-другому тебя не заставить жениться на мне?

– Только так получится изобразить, что я женюсь не ради твоих денег.

– М-м-м, как мило, – говорит она и крепко обнимает меня.

Я выбираюсь из ее объятий и выскальзываю из кровати. Я спускаюсь вниз по лестнице в другой конец дома, где находятся комнаты для гостей. Меня ждут Ястреб и О’Лири. Они одеты в камуфляж. Мы раскрашиваем лица темной краской и выходим наружу.

Глава пятидесятая

Двое мужчин сидели в фургоне на обочине дороги. Один наливал кофе из термоса и разворачивал бутерброд с ветчиной, завернутый в пластиковую пленку. Бутерброд был сдобрен дижонской горчицей, потому что жена того мужчины верила рекламе. Второй мужчина вышел из машины, чтобы отлить в кустах.

Они вышли из управления «Юниверсал Секьюрити» в Сакраменто. Было очень жаль, что кто-то нашел все жучки в доме Магдалены Лазло и вырвал их или нейтрализовал. Они не имели ни малейшего представления о том, что происходило внутри. Они строили грубые предположения о том, что она была там с белыми и черными мужчинами, но они не верили в то, что предполагали, а просто убивали время. Они работали с полуночи до восьми, время шло медленно.

Они наблюдали за подъездной дорожкой и дорогой к ней в обоих направлениях. Никто не мог бы приехать или уехать по этой дороге незамеченным. У них были приборы ночного видения. Но они им не требовались. Луна была круглой и яркой.

В машине на обочине дороги сидели мужчина и женщина. Оба их супруга были уверены, что у них роман. Всякий раз, когда она отправлялась на слежку с парнем, любым парнем, муж всегда был уверен, что они трахаются. Но это было не так.

Они следили за домом Джона Линкольна Бигла. У них были приборы ночного видения, но они им не требовались. Луна была настолько яркой, что отбрасывала тени и можно было даже разглядеть, какого цвета вещи.

Третья машина беспокойно курсировала сорок миль между ними. Отчасти для проверки. Отчасти потому, что Мэл Тейлор был уверен, что Броз будет действовать, и не хотел этого пропустить. Он знал о Ястребе, Стиве Вестоне и его сыне, а также о белом парне. Он пока не знал, как зовут белого парня. Но скоро узнает.

Скоро. Он не знал, что именно они задумали, но полагал, что скоро узнает и это. Если Броз что-то и предпримет, у Тейлора были кое-какие ответные меры.

Глава пятьдесят первая

Краеугольный камень Белого дома был заложен 13 октября 1792 года. Его строительство было завершено в 1800 году, и он стал первым общественным зданием в новой столице новой страны. Он был построен, чтобы отразить дух великого эксперимента, в который вступила страна. Лидеры этого нового творения старались избежать любых атрибутов монархии, поэтому им определенно нельзя было сооружать дворец. Тем не менее им хотелось иметь что-то прекрасное, благородное и подчеркивающее их идеалы.

Белый дом прошел испытание временем и погодой, огнем и дымом, перестройкой и реконструкций, моральной природой и человеческими слабостями его обитателей. Несмотря на все это, он остается элегантным выражением стремлений, которые двигали эпохой революции и рационализма.

Такси, которое незаметно привезло Дэвида Кравица из международного аэропорта Даллеса, показало пассажиру несколько сторон Белого дома, прежде чем доставить его к входным воротам. Он, как и все мы, видел их все, бесчисленное количество раз – в кино и на телевидении, в новостях, в газетах, в журналах, в карикатурах и комиксах. И все же здание произвело на него впечатление. Кравиц не знал, почему: то ли из-за эстетики, которой было пронизано все вокруг, то ли из-за его намерения сыграть важную роль в судьбе государства.

Это был один из тех дней, когда у президента намечалось много встреч – но ничего шокирующего или заслуживающего особенного внимания. Дэвида впустили чуть раньше 9:00. В календаре встреч президента значились министр торговли и Д. Кравиц. В примечаниях говорилось, что обсуждается вопрос о важности развлекательного программного обеспечения как одного из важнейших предметов экспорта, сразу после авиации. Ничто не указывало на то, что министр почти сразу же ушел, а Кравиц задержался.

Оставшись наедине с президентом, Кравиц рассказал об условиях Саддама Хусейна. Тот хотел получить доступ к западному оружию и оружейным технологиям. Он хотел денег.

Деньги вперед. Ни то, ни другое, по мнению Кравица, не станет причиной разрыва сделки. Это не были большие деньги. По крайней мере, пока. Несколько миллиардов долларов. И их можно было не включать в бюджет.

Буш почувствовал облегчение. Вся эта фантазия с бюджетом вышла из-под контроля. Это была фикция, утка в десять раз больше воздушного шара на параде в День благодарения. Ни одно слово о нем не имело отношения к реальности, но каждый раз, когда он поднимался в воздух, все поднимали шум.

Деньги пойдут Саддаму в качестве займа.

– Нам даже не придется брать кредит, – сказал Кравиц. Он уже нашел несколько швейцарских и итальянских банкиров, готовых помочь. – Нужно просто поручиться за него.

Дэвид собирался получить несколько очков с обеих сторон. Банковское дело приносило новые и интересные перспективы.

– Я бы предложил Министерство сельского хозяйства, – сказал Кравиц. Он практически цитировал сценарий Пандара. – Гарантировать займы на сельскохозяйственные кредиты. Это выглядит так, будто деньги идут нашим фермерам – что вполне вероятно, ведь им приходится покупать масло в довесок к оружию. Это одновременно расплывчато и здраво.

Затем он перешел к основным пунктам. Не важно, чем закончится война – победой, поражением или ничьей. Саддам хотел в любом случае получить гарантию того, что он сам выживет, что его страна останется в целости и по крайней мире в ее нынешних границах, что ему обеспечат достаточную военную силу для поддержания этих границ, а также для подавления любой попытки переворота или восстания диссидентских меньшинств. Саддам вообще сравнил свою потребность в вооруженных силах для удержания курдов в узде с тем, как Америка сдерживает своих чернокожих. Он сказал это по-приятельски, как бы отпустил замечание, призванное вызвать чувство товарищества у одного поставленного главы государства к другому. Сопоставление было неудачное, но понятное, поскольку иракец воспринимал полицию, армию, службу национальной безопасности и национальную гвардию как отдельные части одной силы, а не отдельные подразделения, как это делают американцы. Тем не менее Кравиц решил не делиться этой догадкой, поскольку не счел ее важной.

Наконец, было несколько более мелких моментов. Первое: мировая цена на нефть должна была не резко, но уверенно вырасти. Второе: Саддам хотел иметь прямой доступ к средствам массовой информации – мировым, то есть американским – на протяжении всей войны. Он хотел иметь возможность попасть на телевидение в прайм-тайм и передать свое послание американцам, арабам и всему миру.

Кравиц уже проконсультировался с Биглом по второму пункту по зашифрованному каналу из представительства США в Риме.

Бигл влюбился в эту идею. «Чисто как у Капры», – заявил он. Фрэнк Капра отвечал за создание американских пропагандистских фильмов во время Второй мировой войны. Монструозные образы японцев и немцев он создавал по мотивам их собственных фильмов. Оба народа гордились своими блицкригами и стремительными завоеваниями, чувством расовой гордости и чистоты. Они, особенно немцы, блестяще запечатлевали эти чувства на пленке. Капра был в восторге от этого[125].

– Соглашайтесь, – посоветовал Кравиц президенту. – Этот человек разбирается в телевидении хуже Майкла Дукакиса. Он из другого века. Поверьте мне. Чем больше он будет пользоваться телевизором, тем больше себе навредит. Бигл в восторге. Он уже представляет себе, как Саддам с напыщенным видом расхаживает вместе со своими штурмовиками по горящим руинам покоренной страны.

Перед рассветом, на холмах Калифорнии, проснулась Магдалена Лазло. Небо только-только начало светлеть. Рядом с ней было пусто. Она потянулась, зная, что его там нет, и положила руку на подушку, где до этого покоилась его голова. Это был сентиментальный жест. Хорошо, когда рядом есть мужчина, по которому можно скучать.

Пытаясь сохранить это настроение, держа руки так, чтобы буквально прижимать его к груди, она облачилась в халат и спустилась на кухню. По пути вниз она услышала шум. Она похолодела, и ощущение того, что она прижимает к себе грезу о защитнике-любовнике, покинуло ее стремительно, как призрак при свете дня. Но через мгновение она почувствовала аромат варящегося кофе. И другие запахи. Бекон на сковороде, хлеб в тостере. Затем послышался голос чернокожего мужчины, который тихо говорил и смеялся.

Она двигалась бесшумно, чтобы незаметно смотреть и слушать. Сначала она не знала, что побудило ее к этому. Потом она поняла, что хотела увидеть отца с сыном. Она задумалась о себе и потрогала свой живот. С самого начала своей активной половой жизни, она то и дело пользовалась противозачаточными средствами. Но не всегда. Забеременеть ей было нелегко. Если бы не они, то произошел бы уже не один несчастный случай. Но нет. Не вышло даже с мужем. Поэтому ей было так легко сказать «да, кончи в меня», поэтому она не боялась, по крайней мере, беременности и ее последствий: прерванной карьеры, растяжек, обвисшей груди и живота, расширения бедер, дряблых ягодиц и груза ответственности. И конечно, самого ребенка, который потом будет цепляться за тебя двадцать или тридцать лет. Ей следовало бояться – она откинула волосы назад – ведь это безумие – не бояться другого. Болезни. Может быть, она просто отрицала ее существование? Или же в ней была сильна та жилка, которая искренне уповала на рождение или смерть, и ей это нравилось, потому что зачем тогда этим вообще заниматься.

У нее было имя для этой части себя. Так же, как некоторые мужчины дают клички своим пенисам – потому что часть обычно ведет за собой целое, а человек гордится тем, куда эта часть его приводит, включая глупые и опасные места. Мария Магдалина было очевидным, но секретным именем для этой стороны себя, и Мэгги нравилось выпускать Марию на камеру – святую блудницу, дерзкую, порочную, уязвимую, опасную. Опасную прежде всего для самой себя. Именно это качество, это ощущение работы без страховки, заряжало магией ее актерскую игру. Не ремесло, не скулы, не сиськи, а смелость. Смелость быть уродливой, грубой, жалкой, глупой, испуганной, властной, порочной, сукой, дрянью, недотрогой, святой. Смелость найти в воздухе леску, на которой невозможно устоять, и устоять на ней.

Мартин Джозеф Уэстон, 18 лет, оглянулся и увидел ее в дверях: халат затянут на талии, примятые после сна волосы только что расчесаны пальцами, босые ноги. Он еле удержался, чтобы не присвистнуть и не произнести слова, которые прекрасно прозвучали бы на улице Лос-Анджелеса, но были неуместны в этом сверхновом другом мире. А потом она улыбнулась ему. Улыбка была застенчивой, как будто это она вторглась в их дом и боялась того, что о ней могут подумать. И он влюбился в нее, его сердце по-настоящему сжалось.

Его отец хотел громко рассмеяться, увидев выражения лица своего сына. Но он знал, как глупа и нежна гордость юнца, особенно в присутствии отца и богини. Поэтому Стив просто сказал:

– Доброе утро, мисс Лазло. Как вам приготовить яичницу?

Она пожелала доброго утра Стиву и Мартину, попросила называть ее Мэгги. Она не хотела ни яичницу, ни бекон, но, если на нее хватит кофе, она будет его и кусочек тоста из ржаного хлеба на закваске. Стив налил ей кофе. Она пила черный, как большинство женщин, которые зарабатывают фигурой. Он положил в тостер два ломтика хлеба, себе и ей. Мэгги села за стол рядом с Мартином. Перед ним уже стояла тарелка с яичницей всмятку, толстым куском канадского бекона и тостами. Но когда она оказалось так близко, у Стива возникло неприятное ощущение, что он совсем не знает, как правильно есть, и жует как собака.

– Так вот как ты выглядел, когда пошел в морскую пехоту, – сказала Мэгги Стиву.

– Как две капли.

– Ты был симпатичным парнем.

– Еще каким. Девчонки бегали за мной по всему Мейкону. Все было по-другому в те дни. Если девушка забеременела, на ней полагалось жениться. Поэтому все осторожничали. Немного. И никакого СПИДа не было.

– Ну хватит, папа.

Стив вытряхнул яичницу из сковороды на тарелку рядом с ветчиной. Он достал готовые тосты, намазал оба кусочка маслом и положил тост Мэгги на тарелку. В холодильнике стояла нарядная банка имбирного мармелада, которая привлекла его внимание. Он достал ее, две тарелки и приборы, тоже налил себе чашку кофе и сел за стол.

– Ты служил с Джо во Вьетнаме.

– Угу.

– Расскажешь мне об этом?

– Что ты хочешь знать?

– Есть один человек, Тейлор. Он ненавидит Джо. Ты знаешь, почему?

– Джо не рассказывал?

– Я не спрашивала.

– Ну, если он не стал говорить…

– Я просто не спрашивала. Стив… – она бросила на него взгляд, который особым образом молил о помощи, – …я люблю Джо. Пожалуйста.

Ранним утром двое мужчин из офиса «Юниверсал Секьюрити» в Сакраменто сидели в фургоне. Один наливал себе кофе из термоса. Другой вылез наружу, чтобы отлить в кустах. За всю ночь ничего не произошло. На пустоту смотреть тяжело. Но это легче, чем рыть канавы.

На рассвете Джо, Деннис и Ястреб наблюдали за домом с трех разных позиций. Джо на востоке и Деннис на севере спрятались в рядах виноградника. Ястреб притаился в тени абрикосовых деревьев на юге.

Дилан, который обычно просыпался с первыми лучами солнца, встал в своей кроватке и заплакал, требуя внимания. Пришла няня и взяла его на руки. Со своего места Джо видел, как в окне включился свет и промелькнул силуэт с мальчиком на руках.

Они поднялись первыми. Няня принесла Дилану его бутылочку. Затем выпустила собак.

– Когда Джо стал сержантом, он смог управлять, – сказал Стив. – А когда он руководил, все начало налаживаться. Люди перестали умирать. Мы перестали терять парней из-за мин-ловушек, нападений из засады и всего такого. Никто не покушался на сержанта Джо Броза. Как будто у него есть шестое чувство или мистические способности. Но это не так. Он объяснял, как это делал. Мне и Джоуи. Джоуи был другом его соседей, из места, откуда он родом. Они такие… Джо и Джоуи. У него был целый свод правил для засад: местность, ожидания противника и тому подобное. И они работали.

Надо было просто упорно работать. Идти длинным путем, прорубать дорогу через кустарник и держаться подальше от тропы. Носить каску и бронежилет, даже в жару. Если копаешь – копать глубоко. Носить камуфляж. Засунуть в шлем чертовы листья и раскрасить лицо, особенно белым парням[126].

Вы когда-нибудь видели фильм «Псы войны»? У Криса Уокена там есть такой девиз: «Все должны вернуться домой». Ну, мы были не настолько хороши. Но хороши. И после всего этого Джо Броз стал звездой. Почти что. Он был горд. По-настоящему гордился. Заботился о своих парнях, знаете, как это бывает. Заставлял тебя ухаживать за ногами, доставал тебе одежду, в общем, требовал делать все, что нужно, кроме как писать домой маме.

У нас появился новый лейтенант. Гелб. Еврей из Атланты. Я запомнил, потому что сам из Джорджии. В общем, он был нормальным парнем. Он видел, что Джо все держит под контролем и ему лучше в это не лезть.

Мы служим в I корпусе, это на севере, рядом с демилитаризованной зоной, горная местность, ну, понимаете. И тут приходят, значит, те офицеры. Так я не знаю, кто эти люди и зачем они там были. Один из них – он капитан морской пехоты. Капитан Тартабулл. А этот – капитан армии. Капитан Тейлор, он там в качестве наблюдателя. Морпехи показывают армии, как надо воевать. Какая-то херня вроде этого. Мы не знаем, кто такой этот Тартабулл. Никто его раньше не видел. Но он ведет себя так, будто он капитан и командует нами весь день и ночь, туда-сюда. Этот капитан, он ублюдок.

Из-за него мы в полной заднице.

Нас двадцать семь человек, включая трех офицеров. Мы приземляемся в посадочную зону на двух CH-46. Ну ладно. Все в порядке. В посадочной зоне холодно. Мы выходим из вертолета. Как требует Джо, мы бежим к линии деревьев. Формируем периметр. Раз, два, три – парни на флангах.

Капитаны, Тартабулл и Тейлор, выходят из вертолетов, такие, блин, рисуются друг перед другом. Типа смотрите на меня, не боюсь я никаких вьетконговцев. И тут этот Тартабулл говорит, что мы пойдем в эту долину, которая прямо перед нами. Надо найти Чарли, потому что сегодня мы добудем себе трупов. Так точно, наделаем трупов и заберем себе их уши на сувениры.

Вы сами, думаю, догадываетесь, к чему все идет. Мы все это понимаем. Джо Броз, сержант, говорит: «Извините, капитан. Там засада. Не ходите туда».

Капитан говорит: «Мы идем туда. Таков приказ».

«Сэр, это ошибка, сэр. Может быть, если бы мы пошли налево… на левый фланг…»

«Сержант! Ты боишься идти туда, в долину?»

«Да, сэр. Потому что Чарли хочет, чтобы мы это сделали. Они ждут, что найдутся дураки, которые это сделают».

«Вольно, сержант».

Затем он подзывает лейтенанта: «Ведите своих людей, лейтенант».

Лейтенант отводит капитана в сторону, говорит с ним о личном, но все видят, что он пытается сказать что-то о Джо, его опыте и прочем. Тартабулл весь разгорячен и взбешен, потому что они ставят под сомнение его суждения перед этим армейским капитаном. То, что он не прав и из-за него нас убьют, его не остановит.

Джо ожидал собак. За городом всегда так. Он распространил запахи, которые должны были отвести шавок от людей. Сука в течке – это лучше всего для самцов, или лиса – если там самки. Люди не могли унюхать запахи – а если бы и могли, то, вероятно, не оценили бы их так, как собаки, – и потому не верили в это. Поэтому они испугались, когда появились собаки.

Собаки – два бигля по кличке Форд и Никсон – выскочили из дома, явно очарованные новыми захватывающими запахами. Они бегали по кругу, пытаясь выбрать след, по которому идти. Сами по себе они казались безобидными, но чуйка была несомненной. Трое вооруженных мужчин находились на территории очень богатой знаменитости. Каждый из них мог представить себе прибытие местной полиции и полиции штата, машин, ищейки и вертолетов. Все это превратилось бы в какой-то безумный фильм Джона Лэндиса, вроде «Братьев Блюз», когда полицейские машины в рекордном количестве проносятся через всю Калифорнию и съезжаются на декоративном винограднике Бигла. Или все это превратится в «Первую кровь»: обезумевшие свиньи против обезумевших ветеринаров, прямой эфир в пять, повтор в одиннадцать.

Внезапно Форд и Никсон опустили свои черные носы близко к земле. Склонив головы и подняв хвосты, они побежали по невидимой линии как маленькие безумцы.

Она провела их прямо между Джо и Ястребом и далеко от них обоих.

Оба запаха, лисы и суки, вели к куче костей, на которых еще оставалось мясо, чтобы занять собак, когда они устанут безуспешно гоняться за запахами. В мясе было немного успокоительного – такого, какое дают собакам, чтобы они спали в переносках во время авиаперелетов.

Джо ждал, пока проснутся остальные члены семьи.

Тейлор пообщался с парой, наблюдавшей за домом Бигла со своего наблюдательного пункта на дороге. Он спросил, не видели ли они чего-нибудь. Те ответили, что нет.

– Конечно, там была засада. Мы потеряли пятерых парней в первую минуту, даже меньше. Они окопались. Нас приперли к стенке. Они в бункерах, с пулеметами и минометами, эти бункеры замаскированы. Из норы их не выбьет даже удар Б-52. Нас серьезно прижали. Они долго готовились к этому, каждую ночь молились: «Господи, пошли нам каких-нибудь морпехов, да поглупее, чтобы решились пройти долиной смерти».

Капитан – этот Тартабулл – пытается вызвать поддержку с воздуха. Любую: вертолеты, волшебного дракона, чертов Б-52, если получится. Но ничего не получается.

Наш путь – это как бы полукруг. На подходе нашим правым флангом был такой крутой склон горы, но теперь это как бы наш тыл. А то, куда мы шли изначально, стало как бы правым флангом. У нас там четверо парней, Джо с Джоуи и еще двое, два брата. Я в центре с тремя рядовыми и Тейлором. У Тейлора пардон, железные яйца, не спорю. Он не трус. И он делает все, что может. Лейтенант – он слева, там, где раньше был наш тыл, выход, который нам отрезали. Тартабулл – он за поваленным деревом и камнями, рядом с крутым участком. Мы уже потеряли парней пятнадцать.

А их там, наверное, человек пятьдесят-шестьдесят. Если не случится чуда, нас скоро перебьют.

Вы никогда не были в бою. Я не знаю, как это описать. Не знаю. Там громко, как будто сидишь внутри бочки среди шума, криков, взрывов и стрельбы. Шум, шум, шум.

Тартабулл кричит в радиоприемник, он наконец-то прорвался, и ему собираются что-то дать. Я не знаю, как Джо удается расслышать, что делает Тартабулл. Но он знает, что капитан облажался. Капитан дает летунам неправильные координаты. Я тогда этого не знал, Джо потом рассказал мне. Капитан вызвал удар с воздуха прямо по нам.

Няня вывела Дилана на улицу. Они позвали собак, но те не пришли. Дилан расстроился. Няне больше хотелось успокоить мальчика, чем выяснить, куда делись собаки.

Немного погодя проснулись Бигл и Джеки. Они помахали Дилану из окна. Он поднял свою маленькую руку вверх, открывая и закрывая ладонь – так он махал. Это было очаровательно, и родители разворковались. Потом он увидел замечательный камень. Ему захотелось поднять его и бросить в няню.

У Ястреба был самый лучший вид на фасад дома и дорогу. Именно Ястреб заметил подъезжающую машину компании «Юниверсал Секьюрити». Он шепнул об этом в микрофон, который носил на запястье, а двое других услышали его слова через наушники. Микрофон был от другого производителя, но, по сути, это была та же система связи, которую использует Секретная служба.

– Джо ползет к капитану, всю дорогу крича: «Неправильно, неправильно». Капитан игнорирует его. Он кричит в рацию, снова и снова повторяя одни и те же координаты. Раненые парни орут. Требуют врача, морфия, свою маму. Они кричат и стреляют.

Джо наконец добирается до Тартабулла. Кричит ему в лицо: «Неправильные координаты. Дай сюда рацию». Обзывает его. Говорит все, что думает. Тартабулл кричит на него в ответ. Тогда Джо берет свою М-16 и направляет ее на капитана.

Это странно, потому что, несмотря на все эти крики и остальное, все вдруг смотрят на Джо и капитана. Включая меня и Тейлора, который практически рядом со мной. Джо держит винтовку. Капитан держит радио. Сжимает в руках. Лейтенант, он там, с ними. У капитана 45-й калибр. Он направляет его на Джо. По рации что-то передают. Вьетконговцы не остановились, они продолжают наступать. Вдруг в Джоуи попадают. Джо смотрит туда. Оглядывается, что-то говорит капитану. Капитан что-то ему отвечает.

Джо стреляет в него. Один раз.

Человек из «Юниверсал Секьюрити» пробыл там десять минут или меньше. Джо догадался, что он приходил, чтобы проверить дом на наличие жучков. На самом деле он там, чтобы забрать кассеты с записями за день.

Трое наблюдателей терпеливо ждали. Около 9:00 Джеки и Бигл спустились в конюшню. Было видно, что Джеки умеет хорошо ездить верхом и считает, что хорошо при этом выглядит. Бигл едва держался в седле и не чувствовал движение лошади. Даже при езде шагом он двигался противоположным образом, поэтому его ягодицы постоянно ударялись о седло.

Они направились к абрикосовой роще. Ястреб притворился невидимым. Лошади почуяли его и тихо заржали. Их не мог отвлечь запах лисы или течной суки. Но наездники решили, что лошади шумят просто так, натянули поводья и поскакали мимо.

Следующей ушла кухарка – на рынок.

Примерно через полчаса после этого няня посадила Дилана в коляску и отправилась вверх по дороге.

Дом остался пуст – если там не было кого-то, о ком они не знали.

Джо хватает радио. Выкрикивает новые координаты. Тейлор орет на него. В лейтенанта попадают. Дебил вылез из укрытия.

Джо закладывает дымовые гранаты – фиолетовые, может, и желтые тоже, не помню.

Всего через две-три минуты, кажется, в небе с оглушительным шумом появляются F-4. И они сбрасывают напалм. В одной-двух сотнях метров от нас. Мы чувствуем жар. Пламя поднимается стеной. Будь мы в паре сотен метров оттуда, стали бы жареными морпехами. Шашлыком. Поджарились до хрустящей корочки.

Мы используем огонь как прикрытие для отступления.

Джо несет Джоуи. Я догоняю его. Джоуи мертв. Я говорю ему об этом. И тут в меня вдруг попадают. Джо плачет. Я никогда не видел, чтобы Джо показывал чувства. Но он плачет. Я стою на коленях, что-то не так. Все как будто исчезает. Потом Джо кладет тело своего приятеля, поднимает меня и выносит оттуда.

Что произошло потом, мне только рассказывали. Но, как я понимаю, дело было так: мы вытащили десять человек. Десять из первоначальных двадцати семи. Лейтенанта тоже вытащили. Джо вернулся за ним, так мне сказали. Еще мне сказали, что он больше никогда не будет ходить. Никогда. Может, это правда. Я не знаю. Тейлор выбрался.

Вернувшись в свой мотель «Супер 8», Тейлор подключил свой скремблер к телефону и стал ждать, когда Дэвид Кравиц позвонит ему из вашингтонского офиса. В ожидании он думал о Вьетнаме, чего не любил делать. Все сложилось не так, как должно было сложиться, совсем не так.

В выпускном классе он был в числе отличников. Но успеваемость никогда не играла большой роли в армии. Такие люди чаще всего превращались в вооруженных ботаников, бумагомарателей, планировщиков, сотрудников аналитических центров, которые никогда не получали звания выше полковника. Кроме того, Тейлор много занимался легкой атлетикой, футболом, боксом, гольфом. Гольф давался сложнее всего: в половине случаев ему было тяжело играть опухшими руками, которые болели от блокирования ударов, а в другой половине случаев он был слегка контужен от ударов головой о футбольное поле на полном ходу. Но в армии служило несколько поколений Тейлоров. Все были офицерами. Они говорили ему: бокс и футбол принесут тебе уважение и признание. Но ни один генерал не пойдет с тобой на ринг или позволит тебе врезаться плечом в его бедро, обхватить его ноги руками и повалить на землю. Если хочешь общения со старшими мужчинами, которое поможет подняться по служебной лестнице, играй в гольф и учись пить.

К счастью, шла война.

Конечно, война была какая-то трусливая. Против маленькой дерьмовой страны. Это была не война НАТО против стран Варшавского договора, с бронемашинами, миллионами людей, танками, полчищами истребителей и бомбардировщиков в воздухе над равнинами Центральной Европы, о которой так долго мечтали военные со всех сторон. Но все-таки это была война. Военные, чутко прислушиваясь к своим людям и понимая желание каждого амбициозного офицера получить боевой опыт – пожалуй, самую важную заслугу в резюме любого офицера – разработали схему быстрой ротации. Каждый получал возможность поучаствовать в боевых действиях, надеть соответствующий боевой значок на свою форму и, может быть, пару медалей.

Это был ответ бюрократов. Потребности членов организации превалировали над ее мнимой миссией. Организация даже не задумывалась о последствиях войны – о том, что они ее проиграют, или о том, что в ней погибнет больше людей из-за того, что ими всегда будут руководить неопытные офицеры. Они не подумали даже о себе – о том, что, будучи ответственным за свой собственный краткосрочный успех, любой здравомыслящий офицер почти всегда будет ставить видимость краткосрочного успеха выше суровой правды о том, что необходимо для окончательной победы.

У Тейлора были хорошие связи. Его отец погиб в бою в Корее. Его дядя все еще служил в армии в звании полковника. Его сразу же направили в Сайгон на штабную должность. Для молодого офицера это был рай на земле, удовлетворяющий все его нужды, включая чувство собственного достоинства. Он был умным, внимательным, общительным, держал форму в идеальном порядке и очень быстро получил капитанские погоны. Его честолюбие и мужественность взывали к борьбе, поэтому при любой возможности он рвался в бой. Его начальство не возражало. Каждый молодой офицер должен был стремиться к бою. Это было частью всей затеи.

В конце концов его отправили в гущу событий – но только посмотреть на боевые действия в качестве наблюдателя.

Это была странная война. Никто так и не удосужился выяснить, что такое победа. Там не было кучки парней в смешной зеленой форме и касках, сформированных в полки и батальоны, которые можно было бы отбросить за линию фронта. Мы также не собирались входить во вражескую столицу, арестовывать плохих парней, находить хороших парней и учить их демократии. Мы даже не собирались подавлять мятеж. Но на вас работают люди, нужно их оценивать. Поэтому они придумали подсчитывать трупы и соотносить количество убийств. Это казалось вполне логичным, поскольку Уэстморленд действовал по своей теории истощения.

Генерал Тейлора, служивший в I корпусе, который в основном был вотчиной морских пехотинцев, столкнулся с некоторыми подразделениями, имевшими потрясающий коэффициент убийств. Просто потрясающий. Он был выше, чем почти у любой армейской группы аналогичного размера и состава. И тут ему подвернулся Тейлор, который все время требовал боя. Генерал сказал: «Вот тебе бой. Твоя задача – выяснить, почему у них все так хорошо». А потом кивнул и подмигнул. Если, конечно, слухи правдивы.

Коллега генерала в морской пехоте неплохо разбирался в способах и средствах бюрократических разборок. Он приставил к Тейлору своего капитана, который требовал боя. И приказал: «Принесите ему много трупов».

Парня звали Тартабулл. Полный кретин.

Тейлор переживал тот день снова и снова, снова и снова. Его задний ум работал на полную. «Надо было спокойно подойти к Тартабуллу и указать ему на его ошибки. Но, конечно, – оправдывался Тейлор, – Тартабулл бы не послушал. Конечно, я был боксером. Один кросс справа, и он упал бы в отключке. Я бы спас два отряда. Потом меня отдали бы под трибунал.

Я должен был остановить сержанта Джо, мать его, Броза. Пустить ему пулю между глаз. Потом сказать Тартабуллу, что он поехал крышей».

Тейлор видел, как Джо прикончил капитана. Вначале он собирался выдвинуть обвинение. Убийство капитана – это довольно серьезное дело. Даже во Вьетнаме.

Тем временем лейтенант, Гелб его звали, лейтенант Натан Гелб, представляет Джо к медали. Конечно, он не упоминает, что Джо угробил капитана. Зато рассказывает, как Джо назвал правильные координаты, взял на себя командование после того, как капитан погиб, а лейтенант был ранен. Вынес людей из засады. Вернулся и забрал тело Джоуи. Теперь я знаю, что он не думал о том, жив ли Джоуи. Такое бывает – парень несет мертвеца и не знает. Но знаю, что Джо знал о смерти Джоуи, потому что он бросил его, чтобы поднять меня. Понимаете, о чем я говорю.

Задница была полная. Тейлор представил свой отчет. Откуда, черт возьми, ему было знать, что Гелб тоже подал рапорт. Представил Броза к медали. Ходили слухи, что изначально этот жалкий сукин сын был так благодарен за спасенную жизнь, что собирался представить его к Медали Почета. Вот это номер. В отчете Гелба ничего не говорилось о том, что Броз стрелял в Тартабулла. Позже, когда Тейлор пошел в госпиталь, чтобы поговорить с Гелбом об этом, Гелб сказал, что не имеет значения, стрелял ли Джо в капитана, Тартабулл все равно бы застрелился через пять минут.

Тейлор должен был одержать верх. У него было звание, он служил в регулярной армии, он ходил в церковь по воскресеньям, а не субботам. Но, помимо всего прочего, существовал принцип: в армии не принято расстреливать офицеров. Не важно, насколько они неправы. Это основа существования и выживания армий.

На что он не рассчитывал, так это на средства массовой информации. Чертовы СМИ.

Его генерал объяснил ему: им придется отдать под трибунал сержанта Джо Броза, героя, который спас десять человек от нападения собственных самолетов. Его собственный лейтенант выйдет на трибуну для свидетелей, в форме, с орденами на груди. Мать лейтенанта прилетит из Атланты и в слезах скажет телевизионщикам по всей Америке, что Джо Броз поступил правильно: отправил ее мальчика домой живым к ней, а остальных девятерых – домой живыми к их матерям. Включая обвинителя. «Видишь ли, Америке не нравится эта война, сынок, и мы не можем позволить себе этот конкретный военный трибунал».

Тейлор был уверен в собственной правоте. Кроме того, его имя стояло в рапорте, где говорилось, что он видел, как рядовой убил офицера. Если этого рядового не привлекли к ответственности, значит, с рапортом Мэла Тейлора было что-то не так. Он впервые участвовал в бою. Поэтому он добивался военного трибунала.

Они нашли, где спрятать Броза. Он понадобился одному из его друзей в ЦРУ. Поэтому морская пехота отпустила его. Даже не уволили с позором. Просто отстранили его или что-то в этом роде.

Армия хотела скрыть свой позор, которым был Мэл Тейлор. Он так и не добился боевого командования и не вернулся на карьерную лестницу. Он не сразу понял это. Никто никогда не говорил ему об этом. Просто так сложилось. Он понял, что никогда не станет генералом. Потом он понял, что не дослужится даже до полковника. Ему не забраться выше майора.

И в этом был виноват Джо Броз, нарушивший самый главный закон армии и человечества и оставшийся безнаказанным.

Зазвонил телефон. Это был Кравиц из Вашингтона. Тейлор включил скремблер. Он сообщил, что в доме Бигла все было тихо. Пленки каждый день в 10:30 отправляются челночным рейсом из Сакраменто в Лос-Анджелес и там расшифровываются. С Брозом было несколько человек. Он не был уверен, что это значит. У них не было прослушки. Но за всеми дорогами велась слежка.

– Плюс, – сказал Тейлор, – у меня есть туз в рукаве.

– Какой? – спросил Кравиц.

– Пиковый, – сказал Тейлор.

– Вот что самое забавное, – сказал Стив Мэгги. – Джо говорит, что Тейлор был прав. Он говорит, если офицеры будут получать ранения, армии кранты. Конечно, верхние чины должны следить за тем, чтобы младшие офицеры были компетентны, и убирать засранцев. Но пусть даже они этого не делают – если человек ранит своего командира, его надо отправлять на электрический стул. Так говорит Джо.

Стив громко рассмеялся, когда это сказал, и стукнул себя руками по коленям.

Его сын скорчил гримасу. Ему было неловко рядом с отцом. Стив очень старался, но все равно оставался безнадежной деревенщиной. Двадцать лет жизни в Лос-Анджелесе нисколько ему не помогли. Ему стоило остаться на хлопковых полях.

Еще он ненавидел в своем отце его двадцатилетний стаж работы в «Дженерал Моторс». У него был профсоюз. Все, нахрен, серьезно. Потому что, когда завод закрылся, отец стал лохом, козлом отпущения.

Но в то же время он завидовал войне своего отца. Черные с М-16! Швыряющие гранаты в белых, мать их, офицеров. Сражающиеся в джунглях. Вот это было мужество. Если ты оттуда вернулся с М-16 в руках и с сувенирными гранатами, ни один бандюган тебя не тронет.

За городом люди были небрежными. На первом этаже было открыто окно. Джо просунул через него свое снаряжение и пролез следом.

Ястреб и Деннис остались снаружи, ожидая, наблюдая, готовясь окликнуть Джо, если покажется, что кто-то идет.

Внутри Джо стоял неподвижно. Он выжидал и слушал. Он достал из сумки направленный микрофон, подключил его к усилителю, а оттуда – к гарнитуре, высокотехнологичной и дорогой версии «Волкман». С его помощью он мог улавливать звуки, которые были тише примерно 1/20 части того, что может услышать человеческое ухо. Он провел микрофоном по дуге, прислушиваясь, нет ли где человека. Но не слышал ничего, кроме топота маленьких лапок: мыши в стене или белки на крыше.

Комната, в которой он находился, была библиотекой. Женственная, с креслом у окна, множеством книг и журналов.

Он достал CMS-3 из набора. В люстре был микрофон.

Библиотека переходила в гостиную. Она тоже прослушивалась. Это было хорошо.

Значит, Джо не нужно было устанавливать микрофоны. Он мог паразитировать: просто найти место, где «Юниверсал Секьюрити» делала свои записи, и перехватывать их. Вопрос был в том, где. Они были достаточно хорошо спрятаны, чтобы никто случайно на них не наткнулся, но легко доступны для замены кассет и обслуживания. Чаще всего такое место находится на чердаке или в подвале.

Глава пятьдесят вторая

Я как раз занимаюсь своей установкой, когда возвращается няня с сыном Дилана. Ястреб, а затем и Деннис предупреждают меня, шепчут мне в ухо.

Я решаю остаться и делать то, зачем пришел. Во Вьетнаме я входил в хижины посреди ночи, убивал всех внутри и уходил, не разбудив ни души.

Там пять отдельных магнитофонов. К счастью, они промаркированы. Спальня, гостиная, столовая, библиотека, спальня № 2. Пока я там, один из них ненадолго включается на короткое время. Гостиная. Няня проходит там с Диланом. Она говорит, что даст ему вкусную бутылочку, и он замечательно поспит, да-да-да. Похоже, она знает свое дело.

Я подключаюсь к трем линиям. Включаю трансляционные устройства. Дом Мэгги находится достаточно близко, чтобы сделать там пункт прослушки. Закончив, я снова использую направленный микрофон. Я слышу, как Дилан сосет свою бутылочку, а няня что-то бормочет ему. Затем ее дыхание становится тяжелым, и я думаю, что она тоже задремала.

Я выхожу без проблем. Затем мы втроем отправляемся в обратный путь. Это шесть миль по прямой, девять миль по дороге, примерно столько же по пересеченной местности, если не хочешь, чтобы тебя увидели. Мы переходим дорогу на территорию Мэгги за поворотом, который скрывает нас от наблюдателей из «Юниверсал Секьюрити».

Я отправляю Денниса обратно в Лос-Анджелес. У него там дела. В данный момент он мне не нужен. Я оставляю Ястреба, Стива и Мартина. Я буду прослушивать дом и не поручу это никому, кроме Мэгги. Я даже не говорю этим троим парням, что делаю или чего хочу. Если они сами догадаются, это хорошо. Если нет – тоже хорошо. Их работа – патрулировать периметр. Следить, чтобы люди Тейлора не проникли внутрь. Защищать Мэгги. У нас достаточно огневой мощи почти для любой невоенной ситуации. Не то чтобы я ожидал чего-то подобного. Просто я понимаю, что теперь мой ход.

Глава пятьдесят третья

Слушать людей по большей части скучно. Наблюдать – скучно. Ждать в засаде – скучно. Но меня это не мучает. Я умею ничем не заниматься. Это делает меня хорошим солдатом, хорошим частным детективом. Когда мне нужен перерыв, Мэгги слушает за меня.

У Джона Линкольна Бигла и Жаклин Конрой, похоже, все складывается удачно. Она ведет себя очень мило. Я говорю Мэгги, что сплетни, которые мы все слышали в Лос-Анджелесе, не соответствуют действительности. Мэгги смеется надо мной.

– Она притворяется, – говорит Мэгги.

– Я так не думаю, – говорю я.

– Она ужасная актриса. Если мне когда-нибудь придется играть ужасную актрису, я буду делать то, что делает Жаклин Конрой.

Я думаю, что Мэгги ерничает.

Я убеждаюсь в своей правоте в тот вечер, когда слышу, как они занимаются любовью. Мэгги тоже хочет послушать. Я подключаю второй комплект наушников. Мы лежим в постели и слушаем вместе. Они занимаются любовью даже дважды. Но Мэгги уверена, что она права.

Мартин очень впечатлен Ястребом. Я вижу, как он сравнивает его со своим отцом. Модная одежда, манеры, все дела. Еще он очень впечатлен Мэгги и ее миром богатых белых людей. Большую часть времени я не думаю об этом дерьме, но он сын Стива, и когда я считаю по пальцам количество людей, которым доверяю в этом мире, я не могу обойти Стива.

На следующий день Джеки и Линк немного ворчат друг на друга.

Он играет с ребенком, показывает ему разные вещи, и ему это нравится. В небольших дозах, с помощью няни. Я не знаю, как воспитывать детей. Мне кажется, это женское дело. У них есть терпение и другой вид любви. Я знаю, что не должен так думать, но меня воспитывал отец, и у него получалось дерьмово. Дело даже не в том, что он не умел этого делать. Просто он не мог бы делать это лучше, даже если бы захотел. В нем просто не было этого. Терпения, или что там есть у женщин.

Линк удивлен тем, как хорошо его сын координирует действия и общается – хотя он говорит только «дай» и «на» и воет так, что микрофон чуть не разрывается, когда он не получает того, чего хочет. Даже удивительно. Его можно было бы снимать в рекламе в роли отца. Но Джеки использует это, чтобы прижать его. Мол, что он бы не удивлялся, если бы проводил больше времени дома. Со своим единственным сыном. Со своей женой. Это обычная песня, которую женщины заводят о мужчинах. Возможно, она права. Я не знаю, сколько времени мужчина должен проводить дома. Если Мэгги забеременеет и у нас будет ребенок, мы тоже будем петь эту песню?

Но потом они успокаиваются, и снова кажется, что им хорошо друг с другом. Они общаются не как новые любовники, но и не как те, кто собирается завтра развестись.

За ужином Линк говорит Джеки, что он счастлив, что они пытаются и это работает, и благодарит Джеки.

– Я люблю своего сына, – говорит он. – И я любил тебя. Мы сбились с пути. Мне жаль. Это отчасти моя вина, я знаю. Мы можем найти путь назад. Снова друг друга полюбить. Я начинаю это чувствовать.

– Спасибо, что сказал это, – говорит Джеки. – Для меня это важно. То, как все сложится между нами, очень важно.

На некоторое время воцаряется тишина. Я слышу какие-то тихие звуки. Я не могу разобрать, что именно они делают, но потом понимаю, что они курят какую-то травку. Джеки хихикает. Линк издает непонятные самодовольные звуки. Они выходят из комнаты. Я снова слышу их в спальне. Джеки уговаривает его сделать еще одну затяжку.

– Я хочу сделать для тебя кое-что особенное. Ты улетишь в космос.

Чуть позже она говорит:

– Никто не знает тебя так, как знаю я, Джон Линкольн, и никто не может заниматься с тобой любовью так, как я.

У меня есть только аудиозапись, без видео, но я думаю, что она связывает его, а затем начинает заигрывать с ним и натирать его тело маслами. Она объявляет, что ей понадобится много времени, поэтому прошу Мэгги перехватить, а сам спускаюсь вниз и варю свежий кофе. Когда все готово, я возвращаюсь наверх с чашками для нас обоих и захватив немного бренди.

– Это очень странно, – говорит Мэгги, – слушать их так, как люди слушали нас.

– Правда?

– Да, мы наделали ошибок.

– Как это?

– Мы были слишком хорошо осведомлены о микрофоне. Тут все гораздо более… бессвязно. И скучно. Те кассеты, которые мы сделали, – они захватывающие. Держу пари, что ими теперь приторговывают из-под полы.

– Тебя это беспокоит?

– Если бы эти записи были настоящими, может, и беспокоило бы.

– Совсем не беспокоит?

– Это то, что я делаю. Показываю части своего тела. Изображаю лицом оргазм и издаю оргазмические звуки. Без этого не получится сцены. Фокус в том, чтобы…

– В чем?

– Не знаю. Я делала разные вещи в разное время. Мне всегда хотелось сыграть сцену Джейн Фонды. Из «Клюта». Где она смотрит из-за плеча парня на свои часы.

– Серьезно? Это правда?

– Если бы это было так, тебя бы это смутило?

– Да.

Итак, Джеки проделывает с Джоном Линкольном такой номер, который мечтаешь получить в хорошем бангкокском борделе с шариками и всем прочим. И когда она делает это, Бигл кричит. Прямо-таки воет. Это довольно впечатляюще. Затем надолго наступает тишина. Он в космосе, парит. Когда он приходит в себя, он говорит об этом и о том, как великолепно все прошло.

Затем он говорит:

– Что это?

– Повестка в суд, Джон Линкольн Бигл, – говорит Джеки.

Мы предполагаем, что она только что вручила ему бумагу. Наверное, при виде этой сцены можно было бы помереть со смеху.

– А?

Мэгги смеется, как будто хочет сказать: «я же тебе говорила».

– Я развожусь с тобой.

– Что?

– Мне повторить по слогам?

– Что… Почему?.. Я думал… Дилан… То… что ты только что сделала.

– Я хотела убедиться, что ты знаешь, чего лишаешься.

– Джеки…

– Иди к черту, Джон Линкольн…

– Что я сделал?

– Что ты сделал? Что ты сделал? Где, черт возьми, ты пропадал полгода? А?

– Работал.

– Над чем?

– Над фильмом.

– Над каким фильмом?

– Ты знаешь, что я не могу тебе сказать.

– Тогда ты тоже знаешь, что я не могу быть замужем за тобой, и ты знаешь, что не можешь видеть своего сына.

– Давай поговорим утром?

– Сам с собой поговоришь. Меня уже не будет. Как и твоего сына. И если ты попытаешься остановить нас или вмешаться, я арестую тебя за нападение.

– Да ладно, ладно, я не собираюсь нападать на вас.

– Пока.

– Подожди.

– Что?

– Что мне сделать, чтобы все исправить?

– Я не знаю, над чем, черт возьми, ты работал, но есть ли в этом роль для меня?

– Ну, нет, но…

– Конечно, нет…

– Джеки…

– Все в порядке, ты не обязан снимать меня в своем таинственном фильме. Но думал ли ты когда-нибудь о ком-то, кроме себя? Ты когда-нибудь звонил своему другу Кравицу и напоминал ему, что одна рука моет другую? Что если ты хочешь снять в своем фильме какую-то другую сучку, меня это вполне устраивает, ведь ты не очень хорошо режиссируешь женщин, правда? Что для меня роль найдет муж той другой сучки, или отец, или кто-нибудь еще?

– Просто то, над чем я работал…

– Так что иди к черту.

– Если бы ты понимала…

– Просто помни, чтобы увидеть своего сына…

– …что я на самом деле делаю…

– …тебе нужно очень, очень хорошо себя вести…

– …это реальность. Я планирую кое-что…

– …и очень щедро.

– …настоящее. Кое-что реальное.

– Реальное. Прекрасно, – говорит Джеки.

– Это правда. Война. Настоящая война.

– Прямо как развод.

Бигл снимает трубку и набирает номер.

– Я докажу тебе это…

– Алло?

– Китти, – говорит Бигл.

– Вы знаете, который сейчас час?

– Я хочу, чтобы ты запомнил… – говорит Джеки.

– Не знаю, – говорит Бигл. – Ты должна пойти в офис.

– Сейчас?

– Сейчас, – говорит Бигл.

– Я хочу, чтобы ты запомнил, чего лишаешься.

– Уже поздно, – говорит Китти. – Сейчас одиннадцать-одиннадцать.

– Надо идти прямо сейчас. В моем столе…

– …и я хочу, чтобы ты помнил: то, что теряешь ты, получит следующий парень.

– …Подожди, – говорит Бигл. – Я предоставлю тебе доказательства. У меня есть секретная записка. Просто подожди…Китти?

– Да?

– Пока, – говорит Джеки.

– …в моем столе. В моем личном ящике.

– В вашем личном ящике…

– Да. В переписке. В письмах от моей мамы.

– В письмах от вашей мамы?

– Да. Ты найдешь записку. Вверху написано ТДВГ. Я хочу, чтобы ты пошла в офис и отправила его сюда по факсу.

– Сейчас?

– Да, сейчас.

– Да, сэр.

Она повесила трубку.

Бигл зовет Джеки. Он проходит через весь дом, зовя Джеки. Я продолжаю переключать каналы. Я теряю его, потом нахожу.

Наконец он возвращается в спальню. Он снова набирает номер.

– Алло?

Это Китти.

– Она ушла.

– Кто?

– Джеки.

– Ох.

– Она собрала вещи. Инека и Дилан уже были в машине. Наверное. И они уехали.

– Инека?

– Няня.

– Ох.

– Так что факс отменяется.

– Хорошо.

Глава пятьдесят четвертая

Кэтрин Пшишевски закричала, когда мужчина в резиновой маске на лице направил на нее пистолет. Но потом он сказал:

– Пожалуйста, не кричите. Мы не хотим сделать вам больно.

Голос принадлежал определенно белому мужчине, и это ее успокоило.

– Это просто кино, – сказал он и, казалось, улыбнулся в своей маске Рональда Рейгана. Потом она заметила, что он был хорошо одет: пиджак, аккуратные брюки, все очень чистое. Даже его ногти были ухоженными.

Их было трое. Две маски из магазина розыгрышей были лицами президентов. Третья – Дэном Куэйлом.

Часы на ее столе показывали 11:11 утра.

– Покажите стол Бигла, – сказал он. – Пожалуйста.

Она чувствовала себя ужасной предательницей, но у него был пистолет, а у нее были дети, которых нужно было содержать, поэтому она повиновалась. С ними пошел еще один. Он открыл ящики и нашел папку с перепиской. Пролистал до буквы «М» и нашел мать. Китти заметила, что на нем были перчатки. Он достал один лист бумаги и протянул его человеку с ухоженными ногтями.

– Спасибо, – сказал он.

Они отвели ее обратно в офис.

– Никто не пострадал, – сказал тот, у которого были красивые ногти. – Считайте, что это был видеоролик. «Забавные кадры» и «Розыгрыши». Можете вызвать полицию, если хотите. Но не кричите. Это вызовет проблемы.

– Хорошо, – сказала она.

Она позвонила в полицию, когда они ушли. Но когда она рассказывала о преступлении, ей показалось, что и сообщать-то не о чем. Листок бумаги из папки с надписью «Мать». Детектив все равно приехал, потому что это был «СинéMатт», а полиция всегда с удовольствием занимается всем, что связано с индустрией развлечений. Это был человек лет пятидесяти, он показался очень добрым. Она сказала, что дело может быть важным, потому что Бигл звонил ей накануне вечером и спрашивал о листке.

Между ними было что-то общее. То ли потому, что она показалась ему привлекательной, то ли потому, что он почувствовал, что она морально пострадала, но он спросил ее, не хочет ли она сходить куда-нибудь за тарелкой вкусного супа или еще чего-нибудь. Было обеденное время, а ей не с кем было идти на обед, поэтому она согласилась. Место было скромным. Оно подходило для офицера полиции, получающего городскую зарплату. В его глазах было что-то мудрое и очень терпимое, поэтому она решила поделиться с ним тем, что ее беспокоило.

– Каждый раз, когда я смотрю на часы, каждый раз, когда что-то случается… Я знаю, что это глупо. Я не знаю, что это может означать, но всегда одиннадцать-одиннадцать. Один, один, один, один. Как будто кто-то пытается мне что-то сообщить.

– Так и есть, – сказал детектив.

– Так и есть?

– Но вы готовы слушать?

– Конечно. Думаю, да.

– Это прозвучит странно, – сказал он.

– Ничего страшного.

– Это инопланетяне…

– Пришельцы?

– Да. Они построили пирамиды. И те странные фигуры в Перу, которые можно увидеть только с воздуха. Есть много доказательств.

– Да. Я видела по телевизору.

– Есть много доказательств. Многое просто необъяснимо.

– В передаче так и сказали.

– Я могу дать вам книги. Если хотите. «Колесницы богов», «Мы не первые».

– Просто скажите мне названия, я сама смогу их достать. Через офис. Мы получаем много материала. Книги, видео – для исследований.

– Некоторые из них остались здесь. Некоторые из пришельцев, когда остальные улетели. И у них были дети.

– Вы действительно в это верите?

– Да. Да, верю, – сказал полицейский.

– Что… что с ними случилось?

– Чтобы выжить, им пришлось смешаться с людьми, и в конце концов они потеряли почти все знания о звездах. Но все равно они были другими. Отличались. Им нужен был какой-то незаметный способ, чтобы дети могли узнать друг о друге. И даже самих себя.

– И что это за знак?

– 11:11 – это и есть знак.

– Вы тоже? С вами тоже такое случается?

– Одиннадцать-одиннадцать, – сказал детектив.

Китти сказала себе, что это странности Лос-Анджелеса, эзотерическая чепуха. Какие еще инопланетяне? Она была здравомыслящим человеком. Прагматиком по натуре. И все же эта идея заполнила пустоту. Она заставила ее почувствовать себя особенной. Это объясняло, почему она во многом была лучше большинства людей. Детектив сказал, что у них есть группа, целая организация с собственным помещением – как церковь, но не церковь. Он дал ей свою визитку и сказал, что она может позвонить, и он отведет ее на следующее собрание. Ей понравилось, как это звучит – собрание.

Довольная, она позвонила Биглу и рассказала ему о том, что произошло – об ограблении, а не об одиннадцати-одиннадцати. Ей не верилось в то, как он расстроился. Даже после того, как она сказала ему, что грабитель сказал, чтобы он думал об этом как о «Забавных кадрах» и «Розыгрышах».

Менее самонадеянный человек, чем Бигл, мог бы попытаться скрыть тот факт, что он вопреки инструкциям сохранил копию записки и ее украли. Можно было понадеяться, что буря никогда не разразится. Но чтобы быть крупным режиссером – возможно, даже великим режиссером художественных фильмов любого рода, – нужно уметь совершать большие ошибки, ошибки стоимостью в пару сотен тысяч долларов, миллион или два, а то и все сорок миллионов, и уметь сказать: да, и что?

Бигл немедленно позвонил Кравицу.

Кравиц не стал тратить время на то, чтобы сердиться на Бигла. Джон Линкольн был его режиссером, и он был ему нужен. Кравиц позвонил Шихану. Шихан, который был намного мягче Тейлора, уверенно заявил:

– Это хорошие новости, сэр. Мы обнаружили слабое место и разоблачили врага. Операция не завершена, но, похоже, она подвигается успешно.

– Вы знали, что это произойдет?

– Мы очень хорошо делаем свою работу, сэр, – сказал Шихан, передергивая плечами. – Даже Мэл Тейлор, хотя он мог бы работать с клиентами гораздо изысканнее.

Глава пятьдесят пятая

Я не обладаю даром предвидения. Я не знал, что узнаю, прослушивая Бигла. Но казалось логичным то, что это может привести меня обратно в Лос-Анджелес. Как только я убедился, что Тейлор записывает, а я слушаю в прямом эфире, я решил, что это даст мне возможность опередить его на полсуток или сутки. Особенно если мне удастся обойти его наблюдателей.

Быстрота – суть войны: пользуйся неподготовленностью противника, прокладывай себе путь неожиданными маршрутами и атакуй незащищенные места.

Сунь-Цзы

Я оставляю Стива, Мартина и Ястреба охранять Мэгги. Я еду по пересеченной местности на горном велосипеде, через участок Мэгги и территорию ее соседей. Затем выезжаю на окружную дорогу, которая идет более или менее параллельно той, что ведет к нашему подъезду. Так я избегаю двух парней в фургоне, следящих за нашей подъездной дорожкой, и не беспокоюсь о машине, курсирующей между ними и наблюдателями возле дома Бигла.

Как только я выезжаю на дорогу, мне нужно проехать шестнадцать километров до небольшой местной взлетно-посадочной полосы. Там есть телефон-автомат. Я звоню Деннису из аэропорта и сообщаю время прибытия, а он звонит двум другим, Хэнку Дресслеру и Ким Тэ-Ву, двоюродному брату сержанта Кима. Деннис встречает меня в аэропорту. У него маски и куртки для нас.

К 11:10 утра мы в «СинéMатт». Ву подходит к охраннику и говорит с ним по-корейски. Охранник смущается. Затем входит Дресслер и начинает говорить с охранником. Охранник просит Ву подождать и поворачивается к Хэнку. Хэнк спрашивает, где находится офис Китти. Охранник говорит. Ву становится позади охранника, кладет руки ему на шею и давит до тех пор, пока охранник не теряет сознание. Он проделывает это очень ловко. Они заталкивают охранника под стол. Ву надевает фуражку охранника и садится на его место. Входим мы с Деннисом. Все мы, кроме Ву, надеваем маски. Заходим в кабинет Китти. Все проходит идеально и заканчивается к 11:20.

К полудню мы в аэропорту. Я уверен, что провернул все до того, как Тейлор успел отреагировать. Но он отреагирует. Поэтому я беру их с собой. С тремя парнями, которые у меня уже есть, нас будет семеро против того, кого пошлет Тейлор: Отиса и Перкинса или кравицовского ниндзя. Думаю, этого будет достаточно.

В 4:30 мы будем в 800 километрах отсюда. Вернемся в Напу. Скрывать наше возвращение нет необходимости. Мы возвращаемся в дом на такси. Когда мы заходим внутрь, я обнаруживаю Стива на полу в кухне. Он лежит лицом вниз в луже крови и, похоже, с пулевым отверстием в спине. Мартина и Ястреба нет. Мэгги тоже.

Глава пятьдесят шестая

Стив мертв. Когда Мартин возвращается, он роняет сумки с продуктами. Все рассыпается и разливается. Деннис подбирает их. Зелень, копченая свинина, батат, ребрышки и еще куча всякой всячины. Стив собирался приготовить для всех сытный обед. Отослал Мартина за покупками. Мартин этого стыдился. Стив рассказывал о фасоли и кукурузном хлебе, а Ястреб сравнивал калифорнийские вина с французскими, рассуждал о «новой кухне» и лучших поварах на Левом побережье. Мартину не хочется верить, что это сделал Ястреб. Он хочет думать, что это сделал кто-то из нас, белые или кореец. Но исчезновение Мэгги все решает.

– Я убью его, – говорит мальчик.

– Хорошо, – говорю я.

– Знаешь, что он сказал?

– Ястреб?

– Нет. Мой отец. Он действительно мертв?

– Да. Наверное, с полчаса назад.

– Ты эксперт?

– Не врач… но можно и так сказать.

– Это у него входная рана?

– Да. Ему выстрелили в спину. Если мы перевернем его, выходная рана будет больше.

– Я говорил тебе, что он сказал?

– Нет.

– Никогда не доверяй ниггеру, который называет себя Ястребом и одевается как сутенер.

Звонит телефон. Я поднимаю трубку. Звонит женщина. Она спрашивает Мэгги. Когда я говорю, что Мэгги здесь нет, она спрашивает, не Джо ли я Броз. Я подтверждаю. Она представляется секретарем Барбары Стрейзанд и спрашивает, получила ли Мэгги копию фильма «Повелитель приливов».

– Он номинирован на «Оскар» в нескольких категориях, – говорит она. – В некотором смысле голосование за него – это голосование за женщин в индустрии. Я знаю, что это важно для Мэгги.

Я соглашаюсь с ней, что это так, и говорю ей, что мы получили нашу копию.

– Ты мне поможешь? – говорит Мартин.

– С чем?

– Грохнуть этого ублюдка. Ты поможешь мне или нет? Он ведь был твоим другом! Или для вашего брата это не имеет значения?

– Ты правда этого хочешь?

– Сто процентов.

– Ты сможешь это сделать? Когда придет время, ты сможешь сделать?

– Не сомневайся. Я грохну ублюдка, ублюдок сдохнет.

Звонит телефон.

Я хватаю парня:

– Послушай меня, Мартин. Ответь ты. Меня здесь нет.

– Что?

Телефон звонит.

– Слушай и слушай внимательно. Меня здесь нет. Если это человек по имени Тейлор, то я и не приходил. Ты не знаешь, где я. Можешь спросить его, где Ястреб. Скажи ему, что ты собираешься убить Ястреба…

Телефон звонит.

– …если хочешь. Узнай, где он. Если сможешь. Понял?

Он кивает и берет трубку. Я иду в другую комнату и тоже беру трубку. Там уже звучит голос Тейлора:

– Я знаю, что он там. Скажи ему, что мои люди видели, как он вернулся.

– Пошел ты. Мне нужен Ястреб. Скажи мне, где он.

– Позови Броза.

– Я же сказал тебе, мудила, его здесь нет.

– Скажи ему, чтобы брал трубку сейчас же, или Мэгги Лазло пойдет к Бо Перкинсу и Чезу Отису, которые устроят вечеринку, от которой она никогда не оправится.

Конечно, я хочу сказать ему, что убью его, если он так сделает. Но это бессмысленно.

Он это знает. Но он не может разыграть свои карты, пока я не сяду за стол. У него выигрышная комбинация, единственная комбинация, поэтому я не хочу с ним играть. Конечно, он предложит обмен: записку на Мэгги. И мы все разойдемся по домам счастливыми.

Это заставляет Мартина сделать паузу. Даже не зная, кто такие Бо и Чез, он все понимает. Он влюблен в нее, и у него возникает искушение ответить на угрозу. Но он умен, несмотря ни на что, поэтому просто говорит:

– Я бы сказал это, если бы мог, но я не могу. Его здесь нет.

– Тогда кто подъехал, мать твою?

– Другие парни.

– Какие еще парни?

– Я не знаю. Одного из них зовут Деннис. Двух других не знаю.

– Где Броз?

– А ты кто?

– Скажи Брозу, что у него есть час, чтобы позвонить мне.

– Куда?

Тейлор дает Мартину номер. Мартин записывает его.

– А если я его не увижу и не услышу?

– Один час или она – труп. Как та сука в Хюэ. Дао Тхи Тхай. Только сначала мы с ней поиграем.

– Придумай что-нибудь получше, мужик, – говорит Мартин. – Что, если я не поговорю с ним через час. А ты убьешь ее. С чем тебе тогда играть, чувак? Тогда Джо Броз придет убивать тебя, а я приду убивать Ястреба. Ты какой-то тупой, чувак.

– Заткнись, мальчишка. Не называй меня тупым, мальчишка. Ну, насчет того, что ты придешь за Ястребом, мальчишка, – ага, попробуй. Делай то, что я тебе говорю.

– Хрена с два. Ты кто, мать твою такой, раз думаешь, что тебя будут слушаться? Передай Ястребу, что за ним идет Мартин Джозеф Уэстон. И ему хана.

– Черт тебя побери, парень, позови Броза.

– Ты тупой или глухой? Его здесь нет.

Тейлор кладет трубку.

Я проверяю номер телефона. Я узнаю его. Он в доме Джона Линкольна Бигла.

– Мне нужно, чтобы ты сделал то, что я скажу, Мартин. Если ты сделаешь все по-моему, ты его поймаешь. Если поторопишься, если пойдешь на него слишком рано, он тебя прикончит.

– Я со всем разберусь. Мне не надо, чтобы ты…

– У тебя есть оружие? Деньги? Подкрепление? План? Что ты собираешься делать со своим отцом? Если позвонишь в полицию, им придется рассказать, кто здесь был, где вы были и все такое. Тогда, если ты убьешь Ястреба, они будут знать, что это вы. Мы нужны тебе, ты нужен нам. Ты нужен мне, чтобы спасти Мэгги. Мне нужно, чтобы ты пошел за Ястребом, когда придет время.

– Хорошо, – говорит он.

У нас есть пять девятимиллиметровых пистолетов, винтовка и дробовик.

– Хэнк, купи еще одну винтовку. Что-нибудь подходящее для снайперской стрельбы. И прицел к ней. Ночной прицел, если сможешь достать. Возьми еще один дробовик. Что-нибудь, из чего можно сделать обрез. Если будет пистолет-распылитель, Мак-10, Узи, что-нибудь в этом роде – бери. Возьми четыре комплекта бронежилетов. Деннис, ты был у Бигла, ты за это отвечаешь. Я хочу, чтобы ты все разведал. Возьми Кима и Мартина. Выясни, сколько людей у Тейлора, их позиции, чем они вооружены. Попробуй узнать, где они держат Мэгги. Мартин, ты пока ничего не делай. Только собирай информацию. Относись к этому так, будто ты в морской пехоте, а Деннис – твой сержант. Тейлор хочет только одного – чтобы мы вошли. Это засада.

Звонит телефон.

Я указываю на него Мартину. Он идет к телефону. Я подхожу к аппарату и ставлю его так, чтобы мы могли видеть друг друга. По моему сигналу мы вместе берем трубку. Он говорит:

– Алло.

– Дай ему трубку, парень, – говорит Тейлор.

– Я же сказал тебе: его здесь нет, – говорит Мартин.

– Очень жаль, – говорит Тейлор. – Раз его здесь нет, он этого не услышит.

Наступает пауза.

Затем – крик Мэгги.

Я жестом показываю Мартину, чтобы он повесил трубку. Он смотрит на меня. Я снова жестикулирую. Повесь трубку. Он вешает, и я вешаю одновременно с ним. Он смотрит на меня так, будто я не такой, как он. Он говорит:

– Ты – как глыба льда. В тебе есть что-то мертвое.

Может быть, он прав. Может быть, я просто уже это проходил. Стив бы понял. Я говорю:

– Мы должны оставить твоего отца на двадцать четыре – сорок восемь часов. Ты справишься, Мартин?

– Он мертв, – твердо говорит Мартин. – Для него ничего не изменится.

– Да.

Телефон звонит снова. Я просто хочу, чтобы он звонил и звонил. Или отключить его совсем. Но тогда Тейлор узнает, что я здесь и что я не могу этого вынести. Тогда он может сказать, что отрезает ей палец, или грудь, или выковыривает глаз, и мне желательно поторопиться. Он пойдет на все, чтобы заставить меня вмешаться. Тогда мы оба умрем.

Я снова делаю жест Мартину. Он качает головой: нет.

Тогда я говорю:

– Я думал, у тебя есть яйца.

Мы одновременно снимаем трубки. Мартин говорит: «Алло». На этот раз это женский голос. Она шепчет:

– Джо дома? Джо Броз?

Мартин отвечает:

– Нет.

Она говорит:

– О боже, – как будто собирается повесить трубку.

– Подождите, – говорю я в трубку. – Бэмби Энн?

– Джо?

– Да.

– Не ходите туда, Джо. Они убьют вас. И убьют ее. Я не знаю, что вы сделали, и мне все равно.

– Где вы?

– У телефона-автомата далеко от офиса.

– Хорошо. Я не хочу, чтобы у вас были неприятности.

– Не дайте им причинить ей боль, Джо.

– Я пытаюсь, Бэмби Энн.

– Вы же знаете, что она сделала для меня?

– Знаю.

– Она попросила Джона Траволту позвонить мне. Мне, лично. Чтобы проконсультировать меня по поводу сайентологии.

– Откуда вы знаете, что они собираются ее убить?

– Я слушаю. Я всегда слушала. Я управляю интеркомом. Это помогает мне быть очень эффективной. Как Радар О’Рейли в «МЭШе».

– Ого.

– Я серьезно. Это правда. Я приношу им то, что нужно, до того, как они просят. Они думают, что я замечательная.

– Вы действительно замечательная.

– Но не в том смысле, как они думают.

– Лучше.

– Вы правда так считаете?

– Конечно. Вы побеждаете их в их же игре.

– Я об этом не думала.

– Расскажите мне, что вы знаете, – прошу я.

– Я никогда не шла против компании.

– Я знаю. Вы очень преданная.

– Да.

– И это здорово.

– Я делаю это для нее. Для Мэгги.

– Я понимаю.

– Тейлор собирается убить… убить вас обоих. Я так думаю. Он и этот мистер Кравиц, они спорили об этом. Это записка. Вам не следовало брать записку, Джо.

– Она хотела, чтобы я взял. Мэгги. Я сделал это для Мэгги.

– Ох.

– Продолжайте.

– Это все, что я знаю.

– Где они спорили об этом?

– По телефону. С мистером Шиханом.

– По конференцсвязи?

– Да.

– А шифрование?

– Я управляю скремблером.

– Где был Кравиц?

– Думаю, у себя в кабинете.

– Он останется там? Или хочет поучаствовать в убийстве?

– Он хочет участвовать. Настаивает на этом.

– О’кей. Вы поможете мне еще немного?

– Если смогу.

– Ради спасения жизни Мэгги.

– Да.

– У этой телефонной будки есть номер?

– Да.

– Скажите его мне. И если вы мне понадобитесь, я позвоню вам в офис и скажу, что это ваш дядя… У вас есть дядя?

– Его зовут Арнольд.

– Дядя Арнольд. Вы будете слишком заняты, чтобы говорить, и перезвоните мне. Хорошо?

– Хорошо.

– Я могу позвонить вам домой?

– Да.

– Спасибо.

– Было еще кое-что, – говорит Бэмби Энн. – Мистер Бункер звонил по… по этому поводу.

– Чего он хотел?

– Он сказал, чтобы я обязательно передала копию записки.

– Кому?

– Мистеру Шихану, чтобы он передал ее мистеру Тейлору. Вот, да, мистер Кравиц, вот почему он хочет быть там. Чтобы он точно получил записку.

– Они знают? Тейлор, Шихан, Бункер, они знают, что там написано в памятке?

– Кажется, нет.

– Спасибо, Бэмби Энн, спасибо.

– Удачи. Спасите ее, – просит она напоследок.

Глава пятьдесят седьмая

Я жду снаружи додзё, пока сержант Ким уйдет. Теперь очевидно, что я не так умен, как мне кажется. Тейлор следил за мной и знал, что я завербовал Ястреба. И если Ястреб все это время работал на Тейлора, то Тейлор знает все о «Республике киллеров».

Ким водит «Линкольн Таун Кар». Я следую за ним. Он живет в двадцати минутах езды оттуда, в районе, который за последние десять лет стал почти полностью азиатским. Он подъезжает к своему подъезду, выходит из машины, отходит к обочине и ждет меня. Он приглашает меня в свой дом. Я никогда не был там раньше. Я знаю, что его жена умерла. Молодая женщина, лет двадцати, приветствует нас у двери в подобающей конфуцианской манере. Они с Кимом говорят по-корейски. Он не представляет меня. Мы проходим в гостиную, и она приносит бутылку неплохого виски. И снова он ничего не говорит о ней, будь то дочь, родственница, служанка, женщина, которую он заказал почтой из Кореи. Я рассказываю ему, что произошло. Она приносит нам чизбургеры. Они превосходны: толстые и сочные, увенчанные острым чеддером, с нарезанным огурцом с укропом вприкуску.

– Я ненавижу кимчи, – говорит Ким. – Если ты любишь кимчи, у меня есть немного. Можешь взять.

– Спасибо, мне хватит, – говорю я.

– Фирменные чизбургеры, – говорит он. – Хочешь рецепт?

– Нет, спасибо.

– Сакуро Дзюдзо все еще с Кравицем?

– Обычно да.

– А-а-а… Хочешь пива? Газировки?

– Я буду то же, что и ты.

– Кравиц – Император. Дзюдзо – дракон. Тейлор – вражеский генерал. Магдалена – сокровище. Меморандум – макгаффин. Так это называется у Хичкока. Тебе нравятся триллеры? Я люблю Хичкока. Это как игра.

– Конечно, – говорю я. Вот только я ее люблю.

– Конечно, – говорит он. – Игра.

Глава пятьдесят восьмая

В полдень следующего дня вьетнамский курьер приносит цветы Бэмби Энн Слайго. В цветах лежит записка для Фрэнка Шихана.

Дорогой Фрэнк

Меняю Мэгги на записку.

У нее дома. В два часа ночи.

Только Тейлор и она.

Бэмби Энн отпрашивается на поздний обед, чтобы повидаться с дядей Арнольдом. Ей не нравится дядя Арнольд, но она надеется унаследовать от него что-нибудь, когда он умрет. Я спрашиваю, почему она его ненавидит. Она отвечает, что это не мое дело. Она говорит, что было несколько звонков туда и обратно. Кравиц немедленно вылетает в Лос-Анджелес. Как я и надеялся. Они привезут Мэгги только поздно вечером, потому что не хотят перевозить ее дважды и искать другое место для ее содержания.

– Они очень недовольны вами. Расстраиваются, что не знают, как с вами связаться.

– Как она?

– Думаю, с ней все в порядке.

– Хорошо. – Это все, что я могу сказать.

– Она замечательная женщина.

– Мне от вас нужно кое-что еще. Мы занимались безопасностью RepCo? И дома Кравица?

– Думаю, да.

– Можете достать мне копию?

Деннис, Ким Ву и Мартин встречаются со мной в доме Мэгги в 11:30 тем же вечером. Я беру с собой все оборудование, которое у меня есть. Они начинают подготовку, как будто готовятся к осаде: проверяют слепые зоны, точки обзора и линии видимости. Я прошу миссис Маллиган приготовить кофе и бутерброды. Как только я убеждаюсь, что она позвонила в «Юниверсал Секьюрити» и сообщила, сколько нас и как мы вооружены, я отсылаю ее и отключаю телефоны. Интересно, на чьей стороне она ведет свою двойную игру?

Как только она ушла, мы с Ким Ву уходим.

Я считаю, что должен оставить двоих. Тейлор пошлет кого-нибудь присмотреть за домом. Я бы послал. Кто угодно бы так сделал. Там должна быть какая-то активность. Я оставляю Мартина, потому что он наименее подготовлен. Ему в пару нужно поставить кого-то белого, чтобы через окно можно было хотя бы предположить, что это я.

В прогнозе погоды было написано «пасмурно». Они не ошиблись, облачность хорошая, ночь – темная, и мы быстро и легко движемся по пляжу. Нам нужно пройти пару километров. Когда мы выходим на дорогу, на обочине стоит машина. Водитель меняет шину. Это друг Кима, он ждал нас. Он быстро заканчивает работу. Мы уезжаем.

Имена, адреса и номера телефонов штатных сотрудников службы безопасности есть в материале, который достала для меня Бэмби Энн. С ее помощью все стало намного проще. Если бы не она, нам пришлось бы пробовать перехватить машину или попытаться сделать что-то еще на улице. Оказывается, Хэнк подыскал парня, который работает в смену с полуночи до восьми, прежде чем сам Хэнк придет на работу. Когда мы приезжаем в RepCo, Хэнк сидит за пультом охраны, смотрит на видеомониторы и контролирует входную дверь. Он пропускает нас внутрь.

– Кравиц все еще здесь?

– Да.

– А кто-нибудь еще?

– Ким уже пришел.

Я оглядываюсь. Из тени материализуется Ким, одетый в черное.

– Еще один агент, – говорит Хэнк. – Я думаю, он на связи с Японией. Его телефон светился всю ночь. И с Кравицем его телохранители.

– Сколько их?

– Дзюдзо и еще двое. Я так думаю. Но я совсем не уверен.

– Оставайся здесь, – говорю я.

Нас трое против четверых. Но на нашей стороне неожиданность.

Мы бесшумно движемся по коридору к лифту. Есть несколько вариантов. Мы можем подняться наверх и, возможно, подать сигнал, что мы идем. Мы можем попробовать спуститься по лестнице, хотя есть вероятность, что они будут спускаться на лифте в то же время. Или мы можем подождать и устроить засаду прямо здесь. Я даю сигнал двум другим остановиться. Я хочу послушать и прислушаться к своим чувствам. Я не вижу сержанта Кима: он снова исполнил свой фокус с исчезновением во тьме. Это почти что магия. Ким Ву стоит на противоположной от меня стороне дверей лифта, держа в руках свой пистолет. Он абсолютно неподвижен, абсолютно тих. Я не понимаю, дышит он или нет.

Лифт шумит. Он работает. Едет наверх. Я ухмыляюсь Киму Ву. Все стало намного проще. Мы стоим по обе стороны лифта и ждем, пока Дэвид Кравиц и сколько бы ниндзя с ним ни было не окажутся у нас на мушке. Мы прекрасно слышим, как лифт приближается. Он останавливается. Двери начинают открываться. Я чувствую пистолет у себя за спиной. Рука протягивается и забирает у меня оружие. Еще один из ниндзя, в черном костюме и все такое, стоит позади Кима Ву.

– Брось пистолет, – говорит он.

Дверь лифта открывается.

– Молодец, – говорит Дэвид Кравиц. Сакуро Дзюдзо стоит рядом с ним. У него меч. – Тейлор – идиот. Но Сакуро сказал, что ты придешь сюда. Стратеги схоже мыслят. Он говорит, что ты читал Сунь-Цзы. Но ты понимаешь его только как западный человек. Надеюсь, ты взял с собой записку.

– Нет, – говорю я. – Не взял.

Он вздыхает. Они с Сакуро выходят из лифта. Он так близко, что я могу на него дунуть. В спину мне упирается пистолет. Они выходят из узкого коридора, где мы стоим, и входят в главный зал. Там такие высокие потолки, что их не видно в темноте. В камине, как всегда, горит огонь. На льду стоит ведерко с шампанским.

– Это бутылка шампанского за 500 долларов, – говорит Кравиц. – Я поспорил с Сакуро, что ты не придешь. Не то чтобы я ему не поверил, но я думаю, было бы неуважительно дать ему ее в качестве награды. Или чаевых. Этот человек – гений.

Что Сакуро, что Кравиц выглядят чрезвычайно довольными собой.

– Мне нужна записка. Или я… ну, у меня есть вы и Мэгги. Сакуро сказал мне, что один из вас расколется, чтобы избавить другого от боли и уничтожения.

Внезапно из темноты раздается голос. Я не знаю этот язык, но понимаю, что он восточный. Это сержант Ким. Мне непонятно, что он говорит. Но я слышу в его голосе насмешку и издевку. Учитывая самообладание, которое требуется, чтобы подняться на вершину любого из боевых искусств, он говорит что-то очень язвительное, чтобы вызвать видимую реакцию у Сакуро Дзюдзо.

Сакуро отвечает.

Затем говорит Ким.

Потом снова Сакуро. Потом Сакуро что-то говорит двум своим ниндзя, и мы все вдруг поворачиваемся лицом к камину. Сакуро обращается к Кравицу.

– Я собираюсь провести личную схватку. Я выиграю. Это ни на что не повлияет.

– Конечно, – говорит Кравиц.

– Отойти, – приказывает Сакуро нам с Кимом Ву. Он нас победил, значит, мы слабее его и должны подчиниться. Мы делаем, как он говорит, и отодвигаем стулья и столы от камина. Когда освобождается место, мы отступаем назад. Сержант Ким выходит из своей тени.

С виду кажется, что Ким эту схватку проиграет. Он выглядит старым солдатом, которого последние двадцать лет больше интересуют деньги, чем бой, и который пьет больше, чем следует. Но потом я понимаю, что все гораздо хуже. Намного хуже. Ким безумец – если только у него не припрятан какой-то трюк в рукаве. Он будет сражаться с Сакуро руками и ногами. Сакуро собирается использовать меч. Это самурайское оружие, которым он владеет в совершенстве. Забудьте о мистике, ки и прочем. Просто подумайте о профессиональном спорте. Подумайте о том, чтобы выйти на ринг даже с серьезным соперником в среднем весе. Подумайте о том, чтобы выйти на футбольное поле против команды «Детройтские львы». Или, может быть, на теннисный корт с одним из пяти лучших игроков. Вы просто не выдержите силы и скорости. Плюс трюки и комбинации, которые вам даже в голову не приходили.

Они стоят лицом друг к другу. Ким смеется. Сакуро усмехается. Они стоят неподвижно, но маневрируют. Я ничего не вижу, но знаю, что они сражаются. Вдруг Ким прыгает в сторону, делает сальто-мортале и появляется справа от Сакуро. Туда, куда Сакуро уже повернулся, уклоняясь от удара. Все смотрят на них. Я слегка шевелюсь, чтобы проверить, не потерял ли мой ниндзя бдительность.

Нет. Не потерял. И я дурак, что испытал его и потерпел неудачу, тем самым привлекая его внимание. Блеск надежды угасает.

Сакуро, сделав движение настолько быстрое, что я не успел его заметить – разве что увидел, как огонь сверкнул на лезвии и отразился от него по всей комнате, – наносит удар и отсекает руку Кима.

Время останавливается. Сакуро останавливается и смотрит на свою работу. На руку, которая отлетает от человека.

Из обрубка руки Кима начинает хлестать кровь. Он движется вперед, держа руку на уровне лица, ослепляя Сакуро Дзюдзо брызгами крови. Высоко занеся руку, чтобы брызги крови попадали в лицо Дзюдзо, Ким падает вперед и вниз. Затем он поднимает руку, наносит удар в незащищенную шею Сакуро и убивает его.

Я достаю пистолет из кобуры на лодыжке и стреляю в ниндзя рядом со мной. Хэнк входит в комнату, достает пистолет и направляет его на другого ниндзя. Ким засовывает руку в камин и ударяет концом о пылающее полено. Должно быть, он в шоке, потому что не кричит. Я поворачиваюсь к Кравицу с пистолетом наготове.

Ким отворачивается от огня, подходит к ведерку с шампанским, достает бутылку, бросает ее Киму Ву и погружает свою покрытую волдырями плоть в лед. Затем он очень сильно бледнеет и медленно опускается на землю в шоке.

Дэвид Кравиц падает на колени, и его рвет.

– Он мертв? Мертв?

Я подхожу к Сакуро. Проверяю. Он мертв.

Хэнк заставляет живого ниндзя лечь плашмя и вытянуться во весь рост. Они опасны, даже побежденные. Но у меня нет желания убивать его.

– Ты убил Сакуро Дзюдзо. Ты сумасшедший, сумасшедший, – говорит Кравиц. – Ты только что уничтожил инвестиции в двенадцать, в двадцать миллионов долларов. Он был… Он был… Он собирался стать, стать, стать… стать денежной машиной. Денежной машиной. Клубы. Игрушки. Фильмы. Одежда. Линейка одежды. Все. Его фильм снимается через две недели. Две недели. Ты сумасшедший, Броз. Сумасшедший.

Я бью его по лицу. Истерика прекращается.

– Он просто мертв.

Он это понимает.

Ким Ву осторожно берет руку дяди. Он ищет чистую салфетку – на одном из столов он видит ее – и аккуратно заворачивает отрубленную конечность. Затем он открывает шампанское. Он кладет голову дяди себе на колени и дает ему немного вина, чтобы помочь ему выйти из шока.

– Ну же, Дэвид, – говорю я, – мы обменяем тебя на Мэгги. Потом я отдам тебе записку. Мою единственную копию. Потом мы сделаем вид, что этого никогда не было. Ничего этого не было. «Юниверсал Секьюрити» поможет позаботиться о телах. Они это умеют. Мы останемся друзьями. Ты поможешь карьере Мэгги. Я буду хранить твои секреты. Всегда. Если ты нарушишь нашу сделку, я выживу, приду и убью тебя. Потому что я так делаю. Я убиваю.

Глава пятьдесят девятая

С чего бы начать. Ведь мы уже подошли к концу.

Для меня все началось в особенно темную ночь. Я живу за городом. На севере штата Нью-Йорк. В конце тупиковой грунтовой дороги. Шел дождь. Моросил, во всяком случае. Все небо было затянуто облаками. В городе, где я раньше жил, никогда не темнеет. А за городом стоит непроглядная темень. Я работал.

У меня есть студия. Она находится в лесу, примерно в 500 метрах от моего дома. За исключением зимней поры, когда деревья стоят полностью голые и снег очерчивает ее слишком правильную для природы деревянную форму, она практически невидима. Поэтому я до смерти испугался, когда раздался стук в дверь. У меня есть семья, но они сюда не приходят. У входа висит табличка: «Женщинам и людям ниже 120 см вход воспрещен». Это дурацкая семейная шутка с долей правды: не надо мешать писателю-кормильцу. Они относятся к этому с пониманием. Если им надо поговорить со мной, они звонят. Конечно, дети иногда заходят, но не после наступления темноты. Никто не приходит и не стучит в мою дверь.

Я открываю. Там стоит человек, которого я никогда не видел.

– Вы Ларри Бейнхарт, – сказал он.

– Да.

– Джо Броз, – сказал он. – Мы как-то раз говорили по телефону.

Я замечаю, что у него в руках портфель. Я смотрю через его плечо на свой дом. Там моя семья.

– Я их не беспокоил, – сказал он. – Я хотел бы поговорить с вами.

– Вы что-то продаете?

– Только историю. Это ведь ваша работа. И вы хорошо в этом разбираетесь. Разве вы не помните? Я как-то звонил вам по поводу одной из ваших книг.

– О да, – сказал я. Правда, я склонен забывать имена людей, придумывающих сделки и предложения, которые не осуществляются. Пусть довольствуются теми великими, кто на такое ведется.

– Заходите, – сказал я, потому что не знал, что еще сказать. Честно говоря, я был немного раздражен. К тому времени я написал три «серийных» детектива. И хотя они имели – где, черт возьми, вы найдете писателя, который воздержится от этих слов, – большой успех у критиков, но стали не настолько популярны, как мне хотелось бы. Я читал много книг, которые, по моему мнению, были менее достойны, но имели больший коммерческий успех. Причина, как я полагал, заключалась в том, что мои книги были слишком смещены от центра, левее центра, согнуты от центра, иронически смещены от центра. Я решил сделать две вещи: отойти от серии и стать более центристским. Менее юмористическим. Менее циничным. Менее вдумчивым. Менее умным. Так говорит мое эго, оправдывая неудачу самым жалким из всех оправданий: я был слишком хорош для них.

В любом случае я решил написать книгу о месте, где сейчас живу, – полусельском округе с одним небольшим городом, где большинство составляют белые люди, прожившие в Америке несколько поколений. Чтобы приобщиться к местной культуре, по крайней мере, в ее криминальном аспекте, я предложил свои услуги местному еженедельнику, решив, что они возьмут к себе любого – за их-то зарплату. Я стал журналистом. Независимо от качества моей работы, местная криминальная индустрия приняла меня с распростертыми объятиями. Я имею в виду, прежде всего, правоохранительную часть бизнеса – более стабильную, дружелюбную и прибыльную. Я очень старался достаточно вникнуть, найти персонажей и докопаться до правильного зерна истории, чтобы пройти путь от трехстраничных клочков нехудожественной литературы до полноразмерного романа, с помощью которого я мог бы оплачивать ипотеку, медицинскую страховку и так далее.

Все шло медленно. Очень медленно. Чем медленнее шли дела, тем больше я старался. И моя семья, как это бывает в семьях, когда 50 % ее членов младше четырех лет, казалось, тоже нуждалась в огромном количестве времени. Минуты стали дороже, чем я когда-либо себе представлял в своем в основном доселе богемном существовании.

Так что, нет, я не очень-то хотел разговаривать с этим парнем. Но я впустил его. Он сел в уродливое зеленое мягкое кресло-качалку, которое жена купила мне за 5 долларов на той же гаражной распродаже, где нашла за 3 доллара оригинальный портрет маслом одного из недавних Пап. Первым делом я позвонил домой. Ответила жена. Я сказал:

– Я просто хотел узнать, как дела у тебя и детей.

Я не сказал, что звонил узнать, живы ли вы, чтобы убедиться, что этот гребаный незнакомец не сделал что-то ужасное ночью посреди темного леса. Очевидно, он этого не сделал. Все были в порядке.

К тому времени он достал из сумки бутылку. Виски. Я не пью и не понимаю этого порыва. Пьянство – одна из самых трудных для меня тем в моем писательстве, тем более что большинство моих работ относится к довольно крепкому жанру.

– У меня есть для вас история, – сказал он. У него даже были бумажные стаканчики с собой. Он предложил мне выпивку. Я отказался.

– Мне нужно написать два рассказа для газеты, – сказал я. – И книга, которую я пытаюсь дописать.

– Выслушайте меня. Это хорошая история, – сказал он.

– Она короткая? – спросил я, пытаясь улыбнуться. Отнестись к этому проще.

Он глотнул виски, а затем начал, как и положено подвыпившему рассказчику.

– Я настоящий американский герой. Серьезно. Вот кто я такой.

Во-первых, я, по сути, маленький человек. Я не имею в виду, что мне не хватает физического роста или я неполноценный. Просто я вроде как обычный парень…

Это что-то из О’Нила или Сарояна. Настоящий рэп на барном стуле. Я никогда не мог долго находиться в баре, потому что не пью, и это всегда заставляло меня чувствовать, что я упускаю действительно легкий источник отличного материала.

– Итак, вот он я, обычный парень. Не стремлюсь изменить мир. Не пытаюсь стать большой шишкой. Не плету никаких интриг. Я просто парень, у которого есть работа, и я стараюсь делать ее как можно лучше. Ну, а что это за работа – это, конечно, другое дело. Я – ищейка. Сыщик. Частный детектив. Работа мечты. Про нас пишут книги, снимают фильмы. В общем, хочу сказать, что я востребован. Понятно?

И я выслушал. Чтобы не затягивать, скажу, что слушал в течение трех дней, пока Джо болтал без умолку. Отчасти, если говорить чистую правду, дело было в том, что он меня пугал. Физически он был очень внушительным. Есть такие парни, руку которых ты пожимаешь и вдруг понимаешь, что там – дерево. Помню, как работал осветителем на съемках «Лордов из Флэтбуша» и целый день поднимал, переносил и устанавливал такелаж. Так что я и сам был довольно сильным в то время. Но Сильвестр Сталлоне легко и непринужденно оттолкнул меня со своего пути, и мне стало ясно, что этот парень гораздо сильнее, чем обычный человек. Джо был таким же, но он не ходил в футболках без рукавов. По крайней мере, в то короткое время, когда я его знал. Так что я был слишком напуган этим мускулистым алкоголиком, который носил пистолеты – один в наплечной кобуре, другой в портфеле – и пил без остановки. Я боялся выгнать его. Это правда.

Это он рассказал мне историю, которую вы читали до этого момента. Разумеется, он рассказал ее мне от первого лица. Со своей точки зрения. И я должен сказать, что он был очень дотошным, повествуя о своих догадках и предположениях. Он произвел на меня впечатление опытного наблюдателя. Кстати, он был гораздо дотошнее в вопросах оружия, снаряжения и боевых искусств, чем я действительно мог уследить или чем я интересовался. Он очень быстро это понял – пьяный или трезвый, он очень быстро все улавливал – и изменил свою манеру говорить об этих вещах.

Он пробыл здесь так долго, что, конечно, познакомился с моей семьей. Тот, у кого есть маленькие дети, с большой вероятностью, как и я, будет судить о людях по тому, как они относятся к вашим детям, и по тому, что дети думают о них. Есть множество выдумок, где о характере человека судят по тому, как собака реагирует на него. Я не знаю, есть ли у собак чувство врожденной человеческой ценности, но моя дочь, которой на тот момент было три года, всегда обладала этой способностью. Это глубокое чувство, и я ему доверяю. Анна отнеслась к нему с одобрением. Мой сын, которому на тот момент было чуть больше года и который только начал говорить, больше ориентировался на вещи и меньше – на самого человека. Джо играл с ним с должной степенью терпения и привязанности, без каких-либо особых ноток в голосе или прикосновений, которые заставляют всех нас, травмированных новостями родителей, думать, что каждый седьмой взрослый – растлитель малолетних, и что каждый растлитель за свою жизнь растлевает не менее четырехсот детей.

Кроме того, он смотрел на них с некой тоской. Он говорил:

– У вас здесь все схвачено. Вам повезло, что вы можете смотреть, как растут ваши дети.

С чем я, конечно, согласен. За исключением тех случаев, когда мне хочется разбогатеть и позволить себе няню.

Он хотел, чтобы я записал то, что он говорит. Но я был к этому не готов, и кассета закончилась почти сразу. К тому времени магазины уже давно закрылись. Так что я делал заметки. Это была хорошая практика для меня, пока на следующий день мне не доставили новые кассеты.

Потом была проблема с батарейками. Они сдохли. Мой магнитофон работает от АААА, а в городе их ни у кого не было. Я делал заметки. Я задавал вопросы. Один из первых вопросов, который я задал, был: почему я? Что он делал здесь, а не в Лос-Анджелесе?

– Лучшим ответом будет продолжение моей истории, – сказал он.

Глава шестидесятая

Ким Ву отвозит Кима домой. Я заставляю Кравица позвонить Шихану. Кравиц отдает приказы. В «Юниверсал Секьюрити» нужно помнить, что мы работаем на клиентов и делаем только то, что они хотят.

Мы едем в дом Мэгги, и я забираю ее. Я отдаю Дэвиду записку.

Да, Мэгги в слезах. Вы, наверное, хотите знать, что заставило ее кричать. Жесткая проволока под ее ногтями. Кравиц был там или ехал туда, и я думаю, что он все еще хотел сохранить ее на каком-то уровне. Не оставить шрамов.

Стив Уэстон. Мы едем за телом и везем его в Лос-Анджелес. Ради его семьи, пенсии и социального обеспечения важно, чтобы тело нашли. Деньги заставляют мир крутиться. Я не очень хорошо знаю полицию Лос-Анджелеса, но Дэрил Гейтс – это человек, с которым могут «поработать» другие сотрудники правоохранительных органов. Подумаешь, еще один мертвый черный мужчина в Лос-Анджелесе. Будь то банда, наезд, ограбление, что угодно – когда черные убивают черных, всем наплевать, а вот когда белые убивают черных, это большие проблемы. Мы с Мэгги идем на похороны.

Я должен выполнить два обещания. Одно Стиву. Другое – его сыну. Я дойду до этого через минуту или две.

Вы спросили меня, сделал ли я копию записки, прежде чем отдать ее Кравицу? Да. Сделал. Но у меня ее нет.

Я звонил К. Г. Бункеру. Я знаю, что он ответит на мои звонки. Я знаю его. Я знаю, что ему нужен секрет. Он любит секреты, верит в них. У него есть две любимые военные истории: битва за Мидуэй[127] и наступление на Тет. Я знаю от Бэмби Энн, что у него нет записки и он хочет ее получить. Я думаю, он оценит, если получит ее от меня, раз не смог получить от Тейлора. Я предлагаю ему документ в обмен на мир. Я снова говорю ему:

– К. Г., я храню секреты, я всегда хранил секреты.

Так и было. До сих пор. Я все еще храню многие из них. Я не рассказываю вам многое из того, что мы делаем и что мы сделали. К. Г. пожимает мою правую руку и берет записку левой.

– Хорошо, сынок, – говорит он.

Так что же за первая картина, которую придумал Кравиц? «Американский ниндзя». Фильм, в котором должен был сниматься Сакуро Дзюдзо. Они собираются переписать фильм, и Мэгги хочет взять на себя роль Сакуро. Фильм планируется как первый в серии. На уровне Джеймса Бонда. Это большие авансы плюс валовые очки с хорошим определением[128]. Съемочный график – от десяти до двенадцати недель, Торонто, Япония, Мексика. Я думаю, это хорошая идея – уехать подальше. Дать людям немного забыться. Через две недели мы уезжаем.

Я в первый раз вижу, как снимается большое кино. Это почти такое же безумие, как война. Я понимаю, как можно перейти от создания фильма к созданию войны. Может быть, Этуотер, Кравиц и Бигл это понимали. Просто одно – развлечение, а другое – реальность. Но когда вы находитесь внутри фильма, там все по-настоящему. У нас чуть не погибли несколько каскадеров. Я понимаю, что каждый год при съемках фильмов гибнут люди: каскадеры, вертолетчики, операторы на кранах.

Мы с Мэгги абсолютно счастливы. Она рассказывает мне, как ей трудно забеременеть. Она шутит, что ей придется это сделать, чтобы заставить меня жениться на ней. Я говорю ей, что все равно женюсь на ней. Ради денег, конечно.

– Только чтобы защитить мою честь, – говорит она.

Она волнуется о том, что это будет единственная ее роль, но Кравиц присылает ей действительно хорошие сценарии для съемок и обещает поддержать ее.

В любом случае съемки заканчиваются неделей на тихоокеанском побережье Мексики. Это не конец фильма. Это просто последнее, что мы снимаем. Тот, кто составлял расписание, – а все винят друг друга – немного сумасшедший: июль в Мексике жаркий. Но мы у воды и хорошо проводим время.

Мы общаемся с Кэтрин Хелд, каскадерской дублершей Мэгги, и ее парнем, Томми Томмассино, рабочим-постановщиком. Они влюблены. Мы влюблены. Томми был во Вьетнаме. Я не знаю, что там такого, просто чувствую какое-то настоящее счастье. Мы решили, что как только они завершат съемки, мы все уедем. Исчезнем на неделю или две. Будем ходить на вечеринки. Плавать. Притворяться, что мы не в кинобизнесе. Мы должны были закончить съемки в первый, может быть, во второй день августа. Но получается так, что последним мы снимаем этот ночной эпизод, который в начале недели отменили из-за дождя.

Я видел пару человек, которые выглядели странновато. Но я не настолько хорошо знаю Мексику, чтобы понимать, кто здесь свой, кто чужой. И конечно, Мексика – это не одно место. В разных частях страны люди разные. Мы находимся в маленьком городке под названием Пуэрто-Анхель, примерно в 500 км вниз по побережью от Акапулько. Там есть один большой отель. Мы заняли его.

Последние съемки заканчиваются за тридцать-тридцать пять минут до восхода солнца.

Съемочная группа достает ящики пива и бутылки текилы, большие толстые косяки, «Золото Акапулько», экстази и все, что только можно придумать. Мы разжигаем костры на пляже. Мэгги кайфует. Не просто кайфует, а летает. И это прекрасно. Она хорошо потрудилась. Хотя в ее роли мало слов. Роджеру Муру приходилось говорить только: «Меня зовут Бонд, Джеймс Бонд». У Мэгги две реплики: «Да, существуют американские ниндзя» и «Самка смертоноснее самца». Ну и ладно, мы не собираемся уезжать прямо в эту секунду, мы уедем во второй половине дня.

Я трезвый. Как будто за рулем. Как будто я все еще на службе. Я не знаю почему. Просто я такой. Мир посылает мне сигналы.

Я обещал рассказать об одном случае, когда мы с Мэгги занимались любовью. Только об одном. Потому что это было… кинематографично. На случай, если кому-то придет в голову снять фильм об этом – не большой фильм о войне – а мою историю и историю Мэгги. Я не знаю, сработает ли это. Поймут ли люди. Поймете ли вы. Но я расскажу вам. Мы уходим с вечеринки и возвращаемся в комнату. Мэгги заставляет меня раздеться. Она идет в ванную, а выходит оттуда в одних ковбойских сапогах и ковбойской шляпе, неся коробку.

– Тебе подарок, – говорит она.

Я беру и открываю коробку. Внутри лежат два оригинальных кольта «Миротворца» и кобура, которой, похоже, больше 100 лет. Промасленная кожа, которую кто-то бережно хранил все это время.

– Они прекрасны.

– Они заряжены, – говорит она.

Она заставляет меня надеть кобуру. Затем я ложусь на кровать. Я в Мексике, на мне ничего, кроме пары шестизарядных пистолетов примерно 1860 года. Магдалена Лазло голая, не считая головы и ног, влюблена в меня и скачет на мне во весь опор, с портативного CD играет музыка кантри. Я любуюсь ей. Остается только подбадривать ее и чувствовать, как внутри нарастает кульминация.

Дверь открывается.

Как будто я этого и ждал. Мой 9-миллиметровый лежит под подушкой, у меня под головой. Все в порядке. В моей руке «Миротворец», длинный и тяжелый. Я взвожу курок, как будто это то, что я делаю каждый день.

Входит Бо Перкинс.

Я сажусь. Прижимаю Мэгги к себе. По стволу «Миротворца» идет прямая линия к тому месту в центре лба Бо, которое некоторые люди считают третьим глазом. Я стреляю. Пуля летит туда, куда я направил ее, словно ее туда притягивает. Как будто она движется по проводу. Громко. Взрыв эхом отдается в комнате.

Сегодня четверг, утро второго августа. Тогда я еще не знаю, что это значит. Позже, в тот же день, я слышу новости. Саддам Хусейн вторгся в Кувейт. Джордж Буш находится в Аспене вместе с Мэгги Тэтчер. Во второй половине дня или вечером – не знаю, когда именно, – он делает заявление. «Мы не исключаем никаких вариантов».

Все сходится. Все началось. Кравиц решил, что ему нельзя оставлять нас в живых. Риск слишком велик. Лица, которые я видел, были парнями из сальвадорского «Эскадрона смерти». Раньше они тесно сотрудничали с Бо и Чезом. Это не те парни, которых я знаю, но похожие.

Я не знаю, почему Бо не подождал. Он должен был подождать. Он должен был знать, что не сможет взять меня одного. И не важно, чем я был занят.

Хотите знать все мысли, стратегические соображения, как это было и все такое? Или хотите знать, что произошло? Вот суть.

Глава шестьдесят первая

К тому времени наступил ранний вечер третьего дня. Мне хотелось покончить с этой историей. Я сказал:

– У меня есть несколько вопросов. Но они подождут. Вначале расскажите до конца.

– Томми и Кэтрин едут с нами. Мы в беде, они хотят помочь. Я пытаюсь сказать им, чтобы они держались подальше. Я дважды говорю им об этом. Этого достаточно, чтобы предупредить. Затем я принимаю их помощь. Через пятнадцать-двадцать минут после прихода Бо мы уходим. Направляемся вглубь страны. Мы добираемся до побережья залива, до Веракруса. Заселяемся в дешевый отель. В Мексике много дешевых отелей. Я говорю по-испански, поэтому спускаюсь к причалу. Мне кажется, что нам пригодится лодка. Кэтрин идет за едой. Она тоже неплохо говорит по-испански, и ее не так легко узнать, как Мэгги.

Но я ошибся. Не в этом. А вообще во всем, что касается этой гребаной ситуации.

Он замолчал. Он просто смотрел на меня.

– Скажите мне. Скажите мне, где я ошибся. Как я мог остановить это. Вы можете мне сказать?

– Нет, – сказал я.

Он снова выпил. Прямо из бутылки. Алкоголь его совершенно не пробивал. Он сунул бутылку мне в руки. Я почувствовал себя обязанным сделать глоток. Я совсем не понимаю спиртное. У меня начинает болеть голова еще до того, как я опьянею, и мне становится противно до того, как станет весело. Я восприимчив к другим вещам. Полагаю, это вопрос метаболизма.

– Что, мне, черт возьми, надо было сделать?

– Что случилось? – спросил я.

– Это был понедельник. Шестое августа. Я нахожу лодку. Я делаю все как надо: прицениваюсь, проверяю качество и надежность. А не так, как будто мне нужно тайком перевезти четырех человек обратно в США. В заливе тысячи километров береговой линии, от Браунсвилла до Киз. Все должно получиться. И тогда… Я не знаю, что тогда.

Джо посмотрел на меня. Его глаза были налиты кровью.

– Ну и хрен с ним. Я возвращаюсь в отель. Они оба мертвы. Расстреляны в клочья. Томми и Мэгги.

Джо снова отпил.

– Что тут еще скажешь.

– Что было дальше?

– Я жду Кэтрин. Я в долгу перед ней. Я хватаю ее, и мы садимся в лодку. Где-то на следующее утро я набираю по радио какую-то техасскую станцию, узнаю новости. Накануне вечером, после убийства Мэгги, можете сами посмотреть, президент проводит пресс-конференцию. Надо полагать, они думают, что с ней был я. Не Томми. Это я додумываю. Мне никак это не проверить. Вот как я себе это представляю.

Тогда все началось. Я не знаю, почему 2 августа, мне все равно, но именно тогда это произошло. Президент или кто-то еще говорит Кравицу: «Ты уверен, ты уверен, что никто не знает, кроме нас троих, или четверых, или пятерых, не важно?» Кравиц отвечает: «Позвольте мне поверить дважды, прежде чем делать какие-то заявления. Есть одна ситуация, я не собирался с ней разделываться, пока не припрет».

Или, может быть, я недооцениваю его. Может быть, он действительно был макиавеллистом. Может быть, он еще за три месяца до этого сказал себе: «Ситуация вышла из-под контроля. Пока что я соглашусь на перемирие. Перегруппируюсь. Тем временем сниму Мэгги в фильме. А когда закончатся съемки, уберу ее. Смерть знаменитостей всегда хорошо продается. Все придут посмотреть на последнюю картину мертвой актрисы. А если не придут, то тоже ничего страшного».

А может быть, когда план воплотился в реальность, он понял, какой риск мы для него представляем. Он не может с этим смириться. Он звонит Шихану или Бункеру…

– Не Тейлору? – спрашиваю я, думая, что Тейлора наконец-то вывели из игры за то, что он облажался.

– Ни хрена, Тейлор мертв.

– Я этого не знал.

– Я вам говорил, – воинственно заявил он. Но это не так.

– Нет. Вы ничего об этом не говорили.

– Разве я не говорил вам, как сказал Тейлору, что если он хоть раз прикоснется к Мэгги, я убью его?

– Да. Это вы говорили.

– Вы что, подумали, что я шучу?

– Не все выполняют свои угрозы.

Он встал и прошелся по комнате. Посмотрел в окно на лес. Листва была густой и темно-зеленой.

– Здесь всегда так прохладно?

– Да, – сказал я ему. Это так. Это просто старый деревянный короб. Думаю, его построили где-то в 1916 году, но у него высокие потолки, низко свисающие карнизы, и его затеняют большие и старые лиственные деревья.

– Вам повезло.

– Да.

– Вы верите в карму?

– Не знаю.

– В расплату? Судьбу? Если бы я позволил Тейлору уйти…

– Что тогда?

– Мэгги была бы жива?

– Я могу сказать вам одну странную вещь. Если вы хотите выслушать.

– Конечно.

– Вдруг вам хочется уйти от всего этого. Я не знаю. Я никогда не делал того, что сделали вы. Прямо по дороге, в Маунт-Тремпер, есть дзен-буддийский монастырь. Может быть, там смогут помочь вам справиться с вашей болью. Если я лезу не в свое дело…

– Нет. Спасибо за эти слова.

Я сидел молча. Я ждал. Я не знал, что сказать. Как я уже говорил, он пугал меня. Работая местным криминальным репортером, я бывал в тюрьме и разговаривал с тамошними парнями, и я знаю некоторых полицейских, которые говорят, что убивали людей. Но Джо Броз был единственным человеком, который ничего не приукрашивал. Честное слово, я только хотел сделать все правильно и чтобы он ушел с миром. И оставил мою семью в покое. Сам я не имею склонности к насилию.

Если бы я каким-то образом помог ему справиться с болью и найти дорогу, которая поможет ему пережить свое страдание, я был бы рад. Я не религиозен, но подозреваю, что единственный выход из его положения был через какой-то духовный опыт: посвящение себя Христу, Будде или чему-то в этом роде.

Может быть, я романтизирую его ситуацию. Должно быть много людей, которые убивают и живут счастливо: едят, пьют, любят своих супругов и детей, любовниц и друзей. Джо точно говорил мне, что он был одним из них.

Я решил заняться этой книгой намного позже. В попытке разобраться в сути войны, одной из книг, которые я прочитал, была «Лицо битвы: исследование Азенкура, Ватерлоо и Сомма» Джона Кигана. Я наткнулся на этот отрывок, и когда я его прочитал, наступил не шок – момент узнавания и облегчения. Я понял, что мне не показалось:

«“Конечно, убийство людей меня никогда не волновало”, – помню, сказал мне седовласый пехотный офицер, рассказывая, как он трижды получал Военный крест во Второй мировой войне. На бумаге его слова выглядят ужасно. Но он произнес их таким тоном, будто подразумевая не только то, что акт убийства людей резонно расстраивает окружающих, но и то, что это огорчало его самого. Из-за того, что он не испытал немедленного шока или длительной травмы, он был вынужден признать какой-то недостаток в собственном характере или, к сожалению, в самой человеческой природе. Обе эти темы он был готов обсуждать, что мы и делали тогда и много раз после. Возможно, он был необычной фигурой, но не редкой. Художественная литература, конечно, хорошо знает подобного героя: в романтической литературе его изображают человеком насилия, который одновременно является человеком самопознания, самоконтроля, сострадания, мировоззрения. Он, конечно, встречается в реальной жизни, в том числе в армии, о чем свидетельствуют мемуары многих профессиональных военных – однако немногих успешных генералов».

– Что стало с Мартином?

– Мы нашли Ястреба. Через Кима и, собственно, через додзё. Мы с Мартином отправляемся туда, где его видели. Некоторое время мы наблюдаем за ним. Это до того как мы поехали на съемки. Его настоящее имя – Говард Фернесс Дадли. На второй вечер слежки, поздно, он едет в торговый центр. Он паркует машину и идет в аптеку. Он покупает антацид, папиросную бумагу, пачку презервативов…

– Откуда вы знаете, что он покупает?

– Я потом заглянул в его сумку.

– Ясно.

– Мы ждем. Мы выходим. Мартин перед ним. Я позади. Я жду, пока Говард не увидит Мартина, в этом вся задумка. Мартин поднимает пистолет. И тогда я стреляю.

– Так это вы его убили?

– Парню надо знать, что он готов сделать то, что должно быть сделано. А я при этом знаю, чего бы хотел Стив. Вот что я говорю Мартину. Не имеет значения то, что я совершу очередное убийство. Но, возможно, имеет значение то, что Мартин не совершит свое первое. По крайней мере, Стив так бы подумал. Кроме того, я вытаскиваю их из Лос-Анджелеса. Это, кстати, стоит мне кучу денег.

– Твоих денег или Мэгги?

– Моих. Забавно, что будучи одиноким парнем и не желая многого, я на самом деле хорошо зарабатывал в «Юниверсал Секьюрити» и большую часть откладывал. Я заплатил сам. Я был в долгу перед Стивом. Итак, мы остановились шестого августа. Сегодня какое?

– Двенадцатое.

– Шесть дней назад они убивают Мэгги и парня, которого приняли за меня. Звонят в Штаты. Два слова: дело сделано. На следующей пресс-конференции все уже по-другому. Вы слышали ее? Наверное, это показывали в вечерних новостях.

– Нет.

– Они спрашивают Буша о войне, о военном решении конфликта – вот как они выражаются. Он говорит, что у него есть множество вариантов. Теперь так и есть. Потому что теперь некому сказать, что это кино. Его спрашивают, что он будет делать. «Просто ждать. Смотреть. И учиться. Эта агрессия против Кувейта непростительна». Это его точные слова. Я слышал все это по радио. В заливе. Кэтрин много плакала. По Томми и по Мэгги тоже.

– А вы? Вы плакали?

– Я пью, – ответил он.

– Вы говорили, что никогда не станете алкоголиком. Чтобы не уподобляться отцу.

– Я никогда им не был. Но иногда так складываются обстоятельства.

– Понимаю.

– Сейчас пьян. Это заметно?

– Не то чтобы. Но я ведь никогда не видел вас трезвым.

– Да. Логично.

– Вы так и не сказали мне, что вы здесь делаете.

– Лодка причалила недалеко от Корпус-Кристи.

– Техас?

– Да. Я не доверяю водителю лодки. Он знает, что у нас какие-то проблемы, потому что я заставляю его везти нас ночью и туда, где есть таможня или иммиграционная служба. Так что он решит выслужиться перед береговой охраной или кем-то таким, сообщив о нас. Я не уверен, что он это сделает, но ручаться не буду. Как только мы сходим на берег, я угоняю машину. Мы очень спокойно едем в мотель и регистрируемся. Паркуемся позади здания. Я делаю пару телефонных звонков. Первый рейс в 6:00 утра, в Атланту. Мы садимся на него. Я говорю Кэтрин: езжай в Лос-Анджелес. Возвращайся на работу, как будто ничего не случилось. Слишком много белых людей умерло, даже Дэрил Гейтс должен был заметить. В самолете мы сидим порознь, как будто не знакомы. Это правильно, потому что в Атланте я вижу, как какой-то парень смотрит на меня, будто ищет кого-то, кто похож на меня.

Я иду в мужской туалет. Меняю куртку, надеваю шляпу. Запихиваю салфетки за щеки, как Брандо в «Крестном отце». Выхожу оттуда и иду к следующему терминалу. Первый рейс, который я вижу, – в Ньюарк. Отлично. Я сажусь на него. Он летит из более-менее прочь от Лос-Анджелеса. Я приземляюсь. К этому времени у меня возникает другая проблема. У меня флюс. Он чертовски болит. Я глотаю аспирин и надираюсь. Но я знаю, что должен с этим разобраться, прежде чем делать что-то еще.

Я спрашиваю парня, сидящего рядом со мной, не знает ли он хорошего дантиста в Нью-Йорке. Или в Ньюарке. Неважно. Он говорит «да» и называет имя своего дантиста. Брюс Милнер. Он предлагает сослаться на него, сказать, что это срочно, и Брюс мне поможет.

Это оказывается правдой. Он велел прийти, чтобы он принял меня, когда сможет. Пока я сижу и жду, входите вы. Вы показываете ему новое издание вашей книги. Британское издание, причем. И вы обсуждаете с ним работу в газете. Криминальные репортажи. Я вас помню. Из разговора с вами о возможной экранизации вашей книги. И пока Милнер работает надо мной, я спрашиваю его о вас. Я узнаю, что у него есть летний домик недалеко от вас. Я думаю, что это, может быть, хорошая идея – исчезнуть на несколько дней. А еще мне, может быть, стоит рассказать кому-нибудь свою историю.

Я хранил их секреты, но они не сдержали своего слова. Так?

– Так. Не сдержали.

– Тейлор и Говард Дадли. Они были первыми, кого я убил.

– Что?

– Я имею в виду – сам. Не как солдат. В Секретной службе я продолжал быть солдатом.

– Еще ниндзя.

– Понимаете, я разделался с Тейлором и Дадли, и для меня все должно было закончиться. Нужно прекратить войны… даже когда они ведутся ради перемирия. Я поступил неправильно. Вот где я ошибся. Допейте бутылку со мной. Еще два глотка – и еще один мертвый солдат.

– Нет. Спасибо.

В то утро он начал новую.

– Незаметно, да?

– Нет.

– Хотите знать, насколько я пьян?

– Конечно.

– Я расскажу вам кое-что… Расскажу… что я… Однажды я солгал Мэгги. Однажды. Один раз. Один чертов раз. Когда она спросила о… Я сказал ей, что мой отец – что он сломал руку о мою голову. Я сказал, что… что на этом все закончилось. Но… он был слишком пьян, чтобы чувствовать боль. Он только разозлился еще больше. Он пошел за мной. Я выбежал. На лестницу. Он бросился на меня. Я… Он промазал по мне и… Он кинулся на меня, а позади меня была лестница. Он упал. Вниз по лестнице. Сломал шею. Он был первым. Первый человеком, которого я убил.

В углу комнаты стоит кровать. Он медленно подошел к ней и упал на нее. Он потерял сознание. Я укрыл его, хотя было лето. Потом я вернулся домой и попытался объяснить жене, почему перестал помогать ей ухаживать за ребенком. Я пообещал, что этот сумасшедший уйдет на следующий день.

Он встал рано. Меня это удивило. Он был прав: голова у него была как камень. Он спросил меня, бегаю ли я. Я ответил, что да, немного. Он спросил, как далеко. Я сказал ему, что километра три, может быть, пять. Он спросил, можно ли добежать до вершины горы над моим домом. Я сказал ему, что если он отправится по грунтовой Камелот-роуд до Мид-Маунтин-роуд, то выйдет на еще одну грунтовую дорогу, которая идет к вершине Оверлук-Маунтин. Он спросил, бегал ли я когда-нибудь по ней. Я ответил, что думал об этом, но путь занимает около шести километров вверх, а потом столько же обратно.

Он предложил сбегать. Я позволил ему уговорить себя. Было жарко, и мы быстро вспотели. Я чувствовал ядовитый запах перегара, исходящий от него. На полпути он, шатаясь, зашел в лес, и его вырвало.

– Так-то лучше, – сказал он и прибавил темп.

Я никогда не бегал так далеко. Может показаться, что в этом нет ничего особенного, но его присутствие рядом поддерживало меня, и это было похоже на какой-то дар. После этого я, хотя бы в малой степени, стал более сильным человеком. Я до сих пор время от времени повторяю этот забег, и это очень здорово.

Когда мы спустились с горы, он стал отжиматься и приседать. Я разрешил ему воспользоваться душем.

– Я приехал на угнанной машине, – сказал он. – Думаю, нам надо куда-нибудь ее отогнать, а потом я попрошу вас отвезти меня на автобус.

– А вы нахал, – сказал я.

– Да.

Так мы и сделали.

– Вы верите в мою историю? – спросил он на автовокзале.

– Это хорошая история. Одна из лучших.

– Подумайте о ней.

– Куда вы поедете дальше?

– Я дал обещание. Я говорил ему, что сделаю это.

– Я не знаю, желать ли вам удачи, – сказал я.

– Я любил ее, – сказал он. – Я скорее умру. Я так сильно ее люблю.

* * *

Через неделю или около того мне пришла посылка. В ней было два предмета. Коробка с дискетами и очень толстая рукопись. Сценарий был озаглавлен «Величайший обман в мире, оригинальный сценарий. Автор: Эд Пандар». Все дискеты, кроме одной, открывались на моем компьютере. Они принадлежали человеку по имени Тедди Броуди.

Я все еще не думал всерьез заниматься той странной историей, которую рассказал мне Джо Броз. Как я уже говорил, я пытался отойти от политических тем, сбавить градус, написать какую-нибудь обычную историю убийства мужа и жены, среднего класса или побогаче. С адвокатами. Адвокаты продаются на ура. Скотт Туроу, Джон Гришэм.

Потом произошли четыре вещи.

Во-первых, когда я смотрел войну по телевизору, мне казалось, что я смотрю то, что Тедди называл в письме своей матери «каракулями II-√», что я расшифровал как «Вторая мировая война-2-видео». Это было странное чувство, учитывая, что Джо рассказал мне об этом до того, как все произошло.

И все же я не стал действовать.

Во-вторых, я отдал дискету «Юникс» друзьям на Манхэттене. Я почти совсем забыл о ней, когда спустя примерно три месяца мне позвонил их главный инженер. У него была распечатка с дискеты. Как я понял, это был многоэкранный мыслительный процесса Джона Линкольна Бигла. Розеттский камень для понимания того, как работал его разум, как он планировал войну образов.

В-третьих, вышел скандальный репортаж о том, как Хусейну были выданы деньги через отделение итальянского банка в Атланте, а у меня в руках был сценарий, где предлагалось сделать именно это.

В-четвертых, у меня закончились деньги. А у меня все еще не было моей книги, подражающей Туроу. Поэтому я решил написать то, что рассказал мне Джо Броз.

Как я уже говорил, он рассказывал мне все от первого лица, со своей точки зрения. Я в основном систематизировал и отредактировал этот рассказ по моим записям и кассетам. Затем я экстраполировал и интерполировал то, что Бигл, Кравиц, Буш, Бейкер и Этуотер сделали бы, если бы история Джо была правдой. Записка написана так, как он мне ее пересказал. Он утверждал, что запомнил ее дословно. В ней, безусловно, есть потрясающий смысл, и она убедительна. Конечно, дискеты мне очень помогли: Тедди Броуди и его родители, а также Бигл и то, что он сделал. Агент, режиссер, кинозвезда и так далее – все это псевдонимы. Дэвид Кравиц назван в честь персонажа Ричарда Дрейфуса в фильме «Ученичество Дадди Кравица» по роману Мордехая Рихлера. Именно так мог бы вырасти этот персонаж. Бигл назван в честь моей собаки породы бигль. Мэгги – это личное. Что касается Джо Броза – поскольку он был хорватского происхождения, я дал ему настоящее имя маршала Тито, лидера партизан во время Второй мировой войны, который стал сильным человеком, удерживавшим Югославию от развала в течение тридцати пяти лет.

Другими словами, все это – выдумка.

Заговор

Научный метод стал критерием и основой почти всего современного мышления, даже случайных, не особенно образованных людей с улицы. По сути, он так распространился, потому что действительно работает. И мы видим, что он работает. Одна известная ясновидящая однажды сказала мне, что использовать с ней телепатию недостаточно: «Если вы очень хотите выйти со мной на связь, попробуйте позвонить по телефону».

Научный метод начинается с объективного наблюдения явления. Не того, что мы предполагали или на что надеялись, а того, что действительно произошло, насколько мы можем это пронаблюдать и проверить. Затем мы разрабатываем гипотезу, чтобы объяснить, почему и как это произошло.

Можно придумать множество объяснений тому или иному явлению. Как тогда решить, какое из них использовать?

Кстати говоря, наука на самом деле не говорит, какая теория верна, она определяет, какую из них использовать как верную, потому что в том контексте, в котором вы ее используете, она будет работать. Именно это и отличает науку.

Лучше всего поставить контролируемый эксперимент, который затем можно будет воспроизвести. С человеческими судьбами и историческими событиями такое чаще всего невозможно. Но на этот случай есть и другие стандарты. Если есть две теории или больше, какая из них лучше всего объяснит все известные факты? Какая из них лучше всего согласуется с другими вещами, которые мы знаем о Вселенной и можем подтвердить? И какая из них самая простая?

Известный пример – вопрос о том, вращается ли Солнце вокруг Земли или Земля вокруг Солнца. Возможно – или когда-то было возможно, но теперь нельзя – построить модель Вселенной, в которой Солнце вращается вокруг Земли так, как мы видим с того места, где живем, если признать тот факт, что Земля круглая. Проблема с этой моделью, особенно по мере того, как мы наблюдаем все больше и больше явлений, таких как луны Юпитера, заключается в том, что она становится настолько сложной и громоздкой, что ее больше невозможно использовать. Она начинает мешать другим концепциям, которые работают для нас, включая гравитацию, инерцию и так далее.

То, что Хусейн вторгся в Кувейт и завоевал его, – это наблюдаемое явление. Затем Соединенные Штаты и их союзники послали войска и оружие и развязали войну, которая изгнала его из Кувейта. И так далее.

Но вполне резонно рассматривать официальную историю о том, почему и как это произошло, как гипотезу, недоказанную теорию, точно так же, как многие, многие люди считают официальную историю убийства Джона Кеннеди ошибочной. Если брать за основу официальную историю о том, что Саддам просто взял и решил аннексировать Кувейт, а мы просто решили, что своим невмешательством создадим новый Мюнхенский пакт, политику умиротворения, последствия которой приведут к мировой катастрофе, будет очень сложно объяснить множество лун вокруг Юпитера.

Вот список по крайней мере 33 аномалий. На самом деле их еще больше. Любители теорий заговора захотят погрузиться во все детали. Если же вы, как и я, заснули во время просмотра фильма Оливера Стоуна «Кеннеди», вам следует в крайнем случае пропустить этот раздел и просто признать, что война не имеет смысла в том виде, в каком ее представляли общественности.

1. Почему никто не был заинтересован в этой войне, кроме Джорджа Буша? Госдепартамент об этом не просил. Пентагон скорее выступал против, чем за. В конгрессе не было «ястребов», как это было, например, в Корее и Вьетнаме. Даже арабы первоначально выступали против[129].

2. Почему вчера Ирак был наши другом, а сегодня перестал им быть[130]?

3. Почему Буша внезапно потрясло нарушение гражданских прав в Ираке, хотя несколькими месяцами ранее его это не трогало, хотя ситуация была немногим хуже, чем у других стран, которые США либо игнорируют, либо называют друзьями[131]?

4. Почему США вооружали и финансировали Ирак?

5. Почему мы делали это с помощью сельскохозяйственных кредитов, финансируемых непонятным банком?

6. Почему Министерство юстиции впоследствии пыталось помешать расследованию этих финансовых манипуляций?

7. Почему кувейтцев «поощряли к жесткой позиции в переговорах с Ираком»? С другой стороны, иракцам дали понять, что Соединенные Штаты не вмешаются, если Кувейт подвергнется нападению. Посол Эйприл Гласпи просто повторяла официальную политику, когда сказала Саддаму, что Вашингтон «не имеет никакого мнения об арабо-арабских конфликтах, таких как ваши пограничные разногласия с Кувейтом[132]».

8. Почему в день вторжения Саддама в Кувейт крупные потенциальные заложники как раз уехали из города? Эйприл Гласпи покинула Багдад за два дня до вторжения. Советский посол уехал в тот же день. Гарольд «Хуки» Уокер, британский посол, был в отпуске. Начальник израильской разведки находился в Тель-Авиве.

9. Правдива ли история о том, что президент взял пример с Черчилля, потому что прочитал его книгу? Читал ли президент когда-либо другую книгу или принимал какое-либо другое политическое решение за всю свою жизнь, основываясь на литературе?

10. Почему Советский Союз так быстро присоединился к конфликту?

11. Вопрос финансирования: кто слышал, чтобы США заставляли своих союзников оплачивать военные расходы? Вся наша история указывает на прямо противоположное.

12. Почему Саддам взял заложников и вышел с ними в эфир, тем самым разозлив Запад? «…Лучшим союзником Буша был сам Саддам Хусейн, который, казалось, обладал безошибочной способностью давать простым американцам поводы для ненависти к нему[133]».

13. Саддам угрожал использовать заложников в качестве живого щита. Это вполне могло быть эффективной тактикой. Отдал бы Буш приказ убивать американцев, чтобы уничтожить стоящие за ними военные объекты? Готовы ли были бы наши пилоты выполнить этот приказ? Саддам, казалось, почти из кожи вон лез, чтобы предложить это, а затем отказался от вполне реальных преимуществ, связанных с тем, чтобы все-таки это сделать. Почему?

14. Почему Саддам освободил заложников до начала военных действий, хотя Запад ясно дал понять, что освобождение заложников не приведет к прекращению войны?

15. Армия не особенно любила Шварцкопфа. Ему поручили Центральное командование, вероятно, потому, что оно «считалось захолустьем… [которое] не имело прикрепленных к нему войск…было широко известно, что Шварцкопф уйдет в отставку при первой же возможности». Руководство войной – это самый лакомый кусочек. Посмотрите, что оно дало Эндрю Джексону, Улиссу С. Гранту и Дуайту Дэвиду Эйзенхауэру. Кто выбрал менее чем любимого Нормана для руководства войной? Неужели он просто оказался в нужное время в нужном месте? Или, как было доказано впоследствии, это был гениальный выбор на роль?

16. Почему большинство арабских лидеров до войны в Персидском заливе – по словам генерала Шварцкопфа и других – говорили, что нам не нужно беспокоиться об Ираке, что они никогда не нападут на других арабов?

17. Почему Центральное командование, у которого никогда не было планов на случай иракской угрозы, вдруг начало планирование за несколько месяцев до того, как это произошло?

18. Почему Саддам захватил весь Кувейт? Он мог бы взять только нефтяное месторождение Румайла, что решило бы его финансовые проблемы. Вместе с этим он мог бы занять достаточную часть Кувейта, чтобы обеспечить себе прямой доступ к Персидскому заливу, удовлетворив другую свою главную претензию. Он «вероятно, смог бы сохранить свои незаконно нажитые доходы без особых затрат, за исключением кратковременной международной критики».

19. Почему Саддам остановился после захвата Кувейта?

20. Почему Саддам ждал, когда прибудут американские войска и он будет наиболее уязвим?

21. Первоначально развертывание американских войск в Персидском заливе было представлено вопиющим образом как необходимое для защиты Саудовской Аравии от нападения Ирака. Но саудовцы не были убеждены, что Саддам им угрожает, и, несмотря на тщательно продуманную Вашингтоном подачу информации, нет никаких доказательств того, что это так[134].

22. Почему Саддам, казалось бы, окопался, но на самом деле отправил свои элитные войска, Республиканскую гвардию, в безопасное место? И почему он сделал то же самое с основной частью своих ВВС?

23. Почему иракские войска на передовой «почти без исключения… были плохо обучены и плохо руководили, состояли из наименее образованных людей из сельской местности и городов? Многие… были созданы для войны… около 70 % фронтовых войск Саддама составляли шииты, 20 % – курды… расходные дивизии Саддама Хусейна».

24. Почему мы остановились, когда могли полностью избавиться от него?

25. Почему курды не получили никакой поддержки от союзников? В августе курдский лидер Джалал Талабани приехал в Вашингтон. На первый взгляд, очевидно, что курдское восстание ослабило бы Ирак и оттянуло войска от Персидского залива, но никто не захотел с ним разговаривать. «Мы были обеспокоены нарушениями базовых прав курдов, – объяснил позже старший советник Буша. – Но мы не хотели вмешиваться ни во что, похожее на создание новой курдской нации».

26. Почему Шварцкопф дал Саддаму разрешение на использование вертолетов, что дало ему ровно столько сил, чтобы подавить как шиитское, так и курдское восстание?

27. Зачем вообще пытаться назначить Роберта Гейтса главой ЦРУ, если (1) его кандидатуру уже однажды пришлось отозвать, (2) аналитики ЦРУ практически взбунтовались из-за его назначения – это было беспрецедентное внутреннее неприятие, (3) он имеет послужной список невероятно неверных прогнозов и неверного анализа почти всех важных современных политических событий? Если только это не для того, чтобы наградить его за что-то, о чем мы не знаем.

28. Почему здесь так хорошо обращались с прессой, хотя этого не было в Гренаде, Панаме, Вьетнаме[135]?

29. «Численность иракской армии в кувейтском театре военных действий, вероятно, была гораздо меньше, чем утверждает Пентагон. Накануне войны Ирак мог иметь там всего 300 000 солдат – менее половины от 623 000, заявленных генералом Шварцкопфом, или 540 000, оцененных Пентагоном».

30. «Иракские потери, вероятно, были гораздо ниже, чем 100 000, подсчитанные Разведывательным управлением Министерства обороны. На самом деле число иракских солдат, погибших в бою, могло составлять всего 8 000 человек».

31. У Пентагона была компьютерная военная игра, в которой разыгрывалось иракское вторжение. Ее кодовое название было «Взгляд внутрь». Иракские силы были обозначены «красными», а американские – «синими»… Дивизия Республиканской гвардии Саддама… действовала точно так же, как красные силы в компьютерном тренажере «Взгляд внутрь»… «Это было что-то вроде «Сумеречной зоны»», – сказал майор Джон Фили… «Я проводил инструктаж по компьютерной игре, – сказал Фили, – а потом сразу же разворачивался и проводил инструктаж по реальной ситуации по ходу ее развития».

Иногда я путал их. Мне приходилось постоянно думать: «Так, это сделал компьютер… нет, это реальная ситуация!»

32. Пентагон, Пауэлл, Скоукрофт, Гейтс и Сунуну выступали против роли ООН, считая, что она будет мешать президенту. Буш и Бейкер были за. Бейкеру удалось получить большую часть заслуг за это, как всегда, когда что-то рядом с ним работает или почти работает.

33. Что случилось с угрозами Саддама натравить террористов на Запад?

34. Что случилось с угрозами Саддама использовать биологическое и химическое оружие. Разве раздача всех этих противогазов не была отличным видеороликом?

35. Что это было за дело со «Скадами» и «Патриотами»? И те и другие имели потрясающее политическое влияние и очень мало военного воздействия.

36. Почему Саддам получил практически карт-бланш на подавление восстаний шиитов и курдов, которые Буш поощрял и вдохновлял?

37. Самое главное. Если Саддам – это новый Гитлер, почему мы позволили ему остаться у власти? Даже над теми людьми, которые готовы умереть, чтобы избавиться от него?

Стоит отметить еще несколько моментов, которые не совсем вписываются в вышеприведенный формат или могут показаться неуместными в альтернативной версии истории, рассказанной здесь.

Во-первых, это вопрос сделок. Для того чтобы привести мир в соответствие, Соединенные Штаты заключили множество сделок. Это не означает, что они поступили неправильно, а лишь указывает на их стиль, который, откровенно говоря, больше напоминает работу кинопродюсера, чем консервативного президента-республиканца. Египет получил 7 100 000 000 долларов в виде прощенных военных долгов. Колумбии, главной мишени войны с наркотиками, было разрешено отказаться от своих договорных соглашений о выдаче крупных наркоторговцев США – единственной эффективной тактики в этой войне и единственной вещи, которую Колумбия когда-либо делала достаточно серьезно, чтобы раздражать крупного члена одного из кокаиновых картелей. Малайзия, в то время член Совета Безопасности ООН, получила послабление по квотам на импорт текстиля. Сирия была исключена из списка террористов Госдепартамента и получила миллиардную помощь от Саудовской Аравии. Турция, которая, возможно, стала подыгрывать прежде всего для того, чтобы считаться Европой, чего они отчаянно желают, несмотря на свою экономику третьего мира, сумела получить от сделки немного столь необходимых денег. Они получили долгожданное разрешение на перепродажу американских истребителей F-16 Египту за миллионы долларов.

Во-вторых, у войны есть привкус полнометражного фильма или телевизионного мини-сериала. Как будто мы понимаем, что какой-то теле– или кинорежиссер снимает быстрое дешевое продолжение Второй мировой войны, WWII-2-V, даже если точно этого не знаем. Прекрасный пример – книга Стивена Р. Граубарда «Война мистера Буша: приключения в политике иллюзий».

Все основные американские игроки в столице страны… дебютировали на военном телевидении в первую же ночь боевых действий. Генерал Колин Пауэлл… на его собственной пресс-конференции… настроение было сдержанно восторженным. Это снова был день Д, без потерь. Ничего похожего на позорную войну во Вьетнаме…

Политическая гипотеза президента заключался в том, что это будет трудно, чрезвычайно опасно, но что он будет упорствовать до победного конца. Правда же заключалась в том, что все пройдет относительно легко, как и должно было быть, учитывая различия между военной техникой и потенциалом двух противников[136].

Уникальным достижением войны в Персидском заливе было… получение массовой общественной поддержки посредством умелого манипулирования одним средством коммуникации двадцатого века – телевидением. Война началась с аэрофотосъемки бомбардировок Багдада, а закончилась тем, что чернокожий американский солдат заверил иракского военнопленного, что он в безопасности, все хорошо. Война от начала до конца была сказкой, созданной для телевидения.

Данниган и Бэй в книге «От щита к шторму» тоже понимают это: «С чисто телевизионной точки зрения Саддам представлял для “ястребов” идеальную цель». «Операция “Буря в пустыне” также ослепляла международное телевидение… пьянящее и усиленное мгновенным местным освещением атак на Багдад…первая настоящая “видеовойна”».

Все эти вещи имеют смысл, если поверить в другую историю:

Ли Этуотер написал свою записку. Вряд ли он был единственным, кто размышлял о судьбе Мэгги Тэтчер после войны на Фолклендах и о том, что все это значило. В определенном смысле эту книгу можно было бы посвятить Дэну Куэйлу, который сказал на камеру: «На днях я встретил Мэгги Тэтчер. И она поведала мне секрет политического успеха. Теперь мне нужно лишь найти свои Фолкленды, чтобы устроить там войну». Фактом является и то, что они пытались повторить ее успех – Гренада, Панама – и потерпели неудачу.

Что все было подстроено. Угрозы Саддама были тщательно срежиссированы – западными СМИ – чтобы пробудить и удержать в Западе «боевое бешенство», но не допустить истерии, которая заставила бы западные державы отстранить его от власти, посадить в тюрьму или даже казнить.

Что действительно выделяется и кричит о работе Голливуда, так это финансирование войны. Именно так всегда финансируются фильмы. Ни одна война никогда не финансировалась таким образом. И уж точно ни одна американская война. На самом деле, в XX веке все наши войны финансировались прямо противоположным образом: Соединенные Штаты выделяли деньги своим союзникам, чтобы те продолжали воевать. Трудно представить себе столь радикальную финансовую выходку в Вашингтоне.

Главным аргументом в пользу официальной истории войны является наша вера в то, что президент Соединенных Штатов не стал бы делать то, о чем здесь говорится. Президент не стал бы нанимать кинорежиссеров, чтобы те указывали ему, что говорить и делать. Президенты не фабрикуют инциденты для вступления в войну. Президент не будет проводить политику жизни и смерти только ради того, чтобы быть переизбранным. Наши лидеры – это люди, которые ставят честь выше целесообразности.

Примечания

1

Источник: https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%A2%D1%80%D0%B8%D0%BF%D0%BE%D1%84%D0%BE%D0%B1%D0%B8%D1%8F

2

Макиавелли был вторым канцлером и секретарем Флоренции с 1498 по 1512 г. Он часто бывал посланником, хотя не был послом. Без глубоких познаний об истории того периода крайне сложно делать сравнения между властью, которой распоряжался он и его духовный последователь. После того как Медичи вернули себе власть во Флоренции, Макиавелли больше не занимал важных постов.

3

Это художественное произведение. Здесь упоминаются многие общественные деятели. Политики, знаменитости, президенты и т. д. Их действия, описанные здесь, являются плодом воображения автора и ни в коем случае не должны рассматриваться как «правда» или даже «вымышленная правда, которую нельзя рассказать иначе». Если, конечно, читатель не располагает независимыми документами, подтверждающими совпадение их реальных действий с вымышленными. То же самое верно и в отношении описания персонажей. Автор не знает ни об одном реальном человеке, упомянутом в этой книге, ничего, кроме того, что есть в открытых источниках, и даже тогда он решил обращаться с этой информацией весьма бесцеремонно – потому что это художественное произведение.

4

Этуотер следующим образом прокомментировал это событие в своей автобиографии «Жизнь», написанной совместно с Тоддом Брюстером: «Я вспомнил правило, которое мы использовали в 88-м году: «Проникни в голову своего врага». Теперь рак использовал ее против меня».

5

Представитель от демократической партии Пэт Шредер называла его «самым злым человеком в Америке». Преподобный Пэт Робертсон говорил: «Ли Этуотер использовал все грязные трюки, известные человечеству» (Уильям Гридер, Rolling Stone, 12.01.1989).

«Ли Этуотер, его директор по коммуникациям Марк Гудин и конгрессмен Ньют Гингрич… работали над распространением давнего необоснованного слуха [о его гомосексуальности], который был призван унизить нового спикера Палаты представителей Томаса Фоули. [Ранее он был] обвинен в распространении ложных сообщений о психическом здоровье Майкла Дукакиса».

«С первых дней своей карьеры мистер Этуотер демонстрировал мастерство в использовании расовых высказываний и маневров, что было важнейшей частью усилий южных республиканцев по привлечению белых избирателей» (NY Times, 30.03.1991, некролог).

Кроме того, журнал NY Times (30.04.1989) пересказывает историю – которую Этуотер всегда отрицал, – о том, что Этуотер потворствовал тому, чтобы кандидат от третьей партии использовал антисемитскую кампанию против своего главного оппонента, получая таким образом выгоду без обратной реакции.

6

Читатель, возможно, заметил два разных шрифта. Они указывают на две разные временные линии. Есть момент, когда две стороны этой истории встречаются друг с другом и объединяются. Затем, по большей части, используется только один шрифт.

7

GM – General Motors, крупнейшая американская автомобильная корпорация, до 2008 года на протяжении 77 лет была крупнейшим производителем автомобилей в мире.

8

The Representation Company, Inc.

9

«Невероятные парни Буш и Бейкер», Морин Дауд и Томас Фридман, «Нью-Йорк таймс», 6 мая 1990 г.

10

«Пурпурное сердце» – военная медаль США, вручаемая всем американским военнослужащим, погибшим или получившим ранения в результате действий противника.

11

Асьенда – крупное частное поместье в Испании и Латинской Америке, к которому часто прикреплены батраки – номинально свободные, но вынужденные работать на владельца асьенды и полностью от него зависящие.

12

Newsweek: 29 января 1990 г.

13

Именно так Бейкер обращается к Бушу в статье «Невероятные парни Буш и Бейкер», «Нью-Йорк таймс», 6 мая 1990 г.

14

Фраза, приписываемая в печати Бейкеру (журнал Time, 14.10.1991 г.). Логично предположить, что два столь близких человека могли использовать одни и те же фразы. В 1990 году это было самое популярное снотворное в мире. В Великобритании его запретили в октябре 1991 года.

15

Мануэль Норьега – панамский военный и государственный деятель, который официально не занимал никаких государственных должностей, однако имел титул «верховный лидер национального освобождения Панамы». В Панаме Норьегу называли за глаза «Ананасовой мордой» – за следы от перенесенной оспы на лице. – Прим. ред.

16

В английском языке название операции Just Cause может читаться и как «Правое дело», и как «Просто так». – Прим. пер.

17

Джордж Буш был печально известен своим стилем речи: «Свободное владение английским языком – это то, в чем меня нечасто упрекают» (06.06.1989 г.).

«Мой партнер по выборам вырвался вперед. Он был автором закона о партнерстве по подготовке кадров. Теперь из-за всего этого шума и акул, почуявших каплю крови в воде, никто об этом не помнит». 03.11.1988 г.

«Я думаю, некоторые различия были, без сомнений, и еще будут. Мы говорим здесь о крупной, крупной ситуации. […] Я имею в виду, что у нас есть хорошие связи в экономике, в безопасности и все такое, мы не должны упускать это из виду». 10.01.1992 г.

18

Это вымышленное имя. Но читатель может предположить, что в данном случае персонаж создан по образцу вполне реального человека, учившегося в Йельском университете и работавшем в УСС и ЦРУ, а после основавшего компанию, которая занимается расследованиями и безопасностью.

19

Все задания в «Юниверсал» включают раздел «Цель работы». Таким образом, все, особенно клиент, четко понимают, что они пытаются сделать. В случае изменения цели необходимо заполнить форму JO: C-1. В форме спрашивается, кто запросил изменение, почему и как это повлияет на выставление счетов. Внизу есть приписка, гласящая, что это обязательное финансовое соглашение.

20

Псевдоним.

21

Псевдоним, но сам слух реальный и удивительно широко распространенный. Даже упоминался в печати, по крайней мере, в виде карикатуры, в национальном журнале. Это совершенно типичный голливудский слух, включающий звезду с громким именем, извращенный сексуальный акт, а в качестве называемого источника – человек, имеющий близкое отношение к этой звезде (горничная, врач, водопроводчик, шофер и т. п.).

22

Еще один типичный слух. Автор услышал его в Нью-Йорке от очень искушенной представительницы издательства тридцати с чем-то лет, которая была полностью уверена в правдивости истории. Слух интересен тем, что легко проследить искажение, которое его породило. Многие современные акушеры и акушерки учат своих беременных пациенток делать упражнения, которые заключаются в сокращении мышц влагалища. Они называются упражнениями Кегеля и предназначены для того, чтобы подготовить мышцы, которые скоро будут сильно растянуты, к восстановлению их нормальной работы после родов. Это делается как для общего здоровья, так и для восстановления сексуальной функции. Таким образом, совершенно обычная процедура, которую обычные акушеры-гинекологи прописывают обычным женщинам, превращается в историю о сексуальной ненасытности, извращенности, доступной лишь немногим.

23

Легко издеваться над президентами. Особенно после того, как их стали оценивать по стандартам, которыми оценивают вымышленных персонажей, появляющихся на экранах наших телевизоров. Это нелепо и несправедливо. Телевизионные персонажи раз в неделю появляются в передачах, которые длятся 22 минуты, – всего пару десятков раз в год. Телевизионный персонаж снимается в нескольких дублях, и его ошибки никогда не попадают в эфир. Джерри Форд один раз стукнулся головой, и его на всю оставшуюся жизнь определили в болваны. Ричард Никсон однажды ночью безуспешно попытался открыть зубами пузырек с аспирином, и это стало чертой, определяющей весь его характер и указывающей на его недееспособность. После инцидента с кроликом Джимми Картера навсегда заклеймили беспомощным слабаком.

А уж когда дело доходит до секса… Например, ходят упорные слухи, что у Буша есть любовницы. Если исходить из убеждения в том, что «власть – это сильнейший афродизиак», при взгляде на Барбару вы получите три варианта: либо Джордж – нормальный мужчина, которого привлекают молодые женщины, поэтому он изменяет жене; либо Джордж предпочитает заниматься сексом исключительно с женщиной, которая выглядит как карикатурная бабуля; либо Джордж – евнух. Подумайте, какого Джорджа вы хотели бы видеть во главе государства?

Только один парень мог успешно быть под непрерывным надзором камер, потому что всю жизнь провел перед камерой. Этот парень – Рональд Рейган.

Если эксперимент с Биллом Клинтоном окажется таким же неудачным, как эксперименты с Никсоном, Фордом, Картером и Бушем, возможно, Рейган окажется предвестником грядущих перемен, и практика «исполняющего обязанности» президента станет общепринятой.

24

Это обычная практика – нанимать людей из избирательных кампаний на государственные должности. Я не знаю точно, получил ли частный опросчик строчку в платежной ведомости Министерства сельского хозяйства, но он продолжал тратить свое время на проведение опросов, их интерпретацию и консультирование президента относительно показателей. Можно предположить, что люди, участвующие в политических кампаниях, постоянно приглашаются на работу федеральным правительством либо просто в качестве вознаграждения за прошлые заслуги, либо для того, чтобы быть востребованными в будущем, либо в качестве оплаты за службу.

25

«Хьюи» – вертолет Bell UH-1 «Ирокез», вооруженный двумя 7,62-мм пулеметами и ракетами.

«Все теперь знают о допросе в воздухе: три человека садятся в вертолет, берут одного и требуют: «Говори», а затем выбрасывают его, прежде чем он успевает открыть рот. Так вот, мы обмотали вокруг их шей детонационный шнур и подключили к ящику с детонатором. В общем, им отрывало головы. Дознаватель говорил переводчику, обычно офицеру южновьетнамской разведки: «Спроси у него вот это…» Парень начинал отвечать, а может, и сопротивляться – но суть была в том, чтобы грохнуть первых двух. Таким образом они выясняли информацию… К тому времени, когда ты доходишь до нужного человека, он начинает говорить так быстро, что приходится дать ему пару ласковых, чтобы его заткнуть» – Элтон Манционе, называющий себя «морским котиком», в книге «Программа Феникс», Дуглас Валентайн, Wm. Morrow, 1990 г. И подобных историй множество. См. также «Нам: вьетнамская война в пересказе мужчин и женщин, которые в ней сражались», Марк Бейкер, Wm. Morrow, 1981 г. Наконец, Митчелл Сигал в книге «Воспоминания о Вьетнаме», New Woodstock Press, 1988 г., утверждает, что был свидетелем того, как корейский дознаватель убивал голыми руками, чтобы запугать других подозреваемых.

26

Фильм «Гун хо!» (вышел 26 января 1944 г.) с Рэндольфом Скоттом в главной роли основан на одноименном документальном рассказе капитана морской пехоты США У. С. Лефрансуа. В фильме Скотт рассказывает, что до вступления Америки в войну он работал с китайцами против японцев. Он конкретно упоминает китайскую 8-ю армию, хвалит ее и объясняет, что у них был лозунг «гун хо», который означал «совместная работа». 8-я армия была коммунистической – она переключалась между сопротивлением захватчику и гражданской войной с националистами, а лозунг «гун хо» был маоистским. Это один из семи ироничных фактов, выявленных при изучении истории фильма. Остальные шесть еще хуже.

27

Уэстморленд говорил это на камеру. Запись можно увидеть в документальном фильме «Сердца и умы».

28

Харкинса, предшественника Уэстморленда, можно считать автором большинства этих концепций и разработчиком очень разрушительной и в конечном итоге проигрышной стратегии войны на истощение. Уэстморленд продолжил и развил ее.

29

Ги – одежда для занятий бразильским джиу-джитсу, подобная дзюдоги, но с более плотными и короткими штанами и рукавами. Такой покрой оставляет противнику меньше возможностей для захвата, хотя существуют стандарты, и ги должно им соответствовать на соревнованиях. Как и в дзюдо, иногда используется термин «кимоно».

30

Изначально книга была написана идеограммами и, очевидно, с намерением создать краткие универсальные правила. В результате англоязычные издания довольно сильно различаются. В переводе Томаса Клири эта фраза звучит так: «Форма военной силы – избегать полного и нападать на пустое». Б. Х. Лиддел Харт в книге «Стратегия» цитирует перевод Сэмюэля Б. Гриффита: «Чтобы избежать сильного, нужно поразить слабое».

Эта оракульная расплывчатость, которая заставляет каждого читателя придумывать свою интерпретацию, может быть причиной того, что загадочные восточные философии всегда так привлекают: читатели всегда будут подгонять их значение под свою ситуацию – как гороскоп.

31

Мы предполагаем, что это чушь, и хотели бы проинформировать об этом читателя. Однако это настолько яркий пример голливудских сплетен, что трудно представить себе, чтобы об этом не говорили.

32

Легко, но глупо отрицать, что Джон Питерс проложил себе путь к вершине через постель. После Барбары он был продюсером фильмов «Танец-вспышка», «Цвет пурпурный», «Иствикские ведьмы», «Человек дождя» и «Бэтмен». Невероятно трудно определить, что поднимает людей на вершину в Голливуде, как и в политике. Чаще всего победителями становятся совершенно внезапно, и те, кто пытается пройти по их стопам, терпят неудачу.

33

Самое известное тайное общества Йельского университета и всей Америки. Больше, чем братство. Члены «Черепа и костей» для студентов Йеля – это то же самое, что студенты Йеля для простых смертных. До 1992 года в это общество входили только мужчины. Некоторые из их практик включают лежание в гробу, ритуальную мастурбацию (Будет ли это продолжаться теперь, во времена сексуальной интеграции? И если да, то изменится ли психическое воздействие этой практики?) и письменные признания. Последние хранятся в журналах, которые, как утверждается, ведутся с первых дней общества, за одним исключением: год, в котором должна была быть запись Джорджа Буша, отсутствует.

34

Самый большой прорыв Вассермана интересен по ряду причин.

35

В конце 1960-х МКА помогла Рейгану организовать сделки с недвижимостью, которые сделали его миллионером и позволили баллотироваться на пост губернатора. Более подробное изложение можно найти в книге Dark Victory: Ronald Reagan, MCA, and the Mob, Дэн И. Молдеа, Viking, 1986 г. Молдеа описывает Вассермана как выдающегося деятеля, который заботился о Рейгане и, в свою очередь, пользовался его заботой. Рональд Браунштейн в книге The Power and the Glitter, The Hollywood-Washington Connection, Pantheon, 1990 г., изображает Рейгана и Вассермана как двух личностей, идущих разными дорогами, которые иногда совпадали, а иногда расходились.

36

см. Браунштейн, The Power and the Glitter.

37

Мы считаем это необоснованным слухом, как и другие сплетни и случайные нападки на персонажей в этой книге. А вот журнал Spy рассматривает это как установленный факт: «Итак, давайте разберемся: человек, принимавший огромное количество стероидов, становится главой Президентского совета по физической подготовке, но его больше всего волнует то, что люди подумают, если узнают, что он курит сигары» (Шарлотта Флеминг 3–92). Кроме того, если кто-то не понял, Кравиц – вымышленный персонаж, и поэтому Шварценеггер, у которого есть реальный агент, существующий на самом деле, никогда ничего не делал с Дэвидом Кравицем, для него или с ним.

38

Ридер – это низкая, но очень важная должность в Голливуде. Каждому, кто имеет хоть какую-то власть или влияние, целыми днями пихают сценарии и книги. Ни у кого нет времени читать их все. И все же каждый, у кого есть власть или влияние, ищет материалы для продюсирования. Поэтому они нанимают ридеров. Ридеры читают, а затем пишут что-то вроде школьного сочинения о прочитанной книге – рецензию, которая в основном пересказывает, но также и оценивает. В редких случаях, когда ридер что-то хвалит, работодатель ридера решает запустить это в работу, и тогда он или она должны убедить остальных – звезд, режиссеров, руководителей студий, сценаристов – принять участие в проекте. Ни у кого из них не будет времени на чтение, и они, в свою очередь, передадут предложение своим ридерам. Ридеры – одни из тех тысяч людей в Голливуде, которые имеют право сказать «нет». Это также должность, на которой, по слухам, можно получить повышение.

39

Вице-президент Куэйл. Здесь кроется шутка. В то время Куэйл был вовлечен в умеренный скандал, связанный с использованием военных самолетов для поездок на гольф. Легкая ирония заключается в том, что большинство из них он совершал вместе с Сэмюэлем К. Скиннером, впоследствии главой аппарата Белого дома, который в то время был министром транспорта. Впрочем, это, наверное, слишком тонкий юмор.

40

2 сентября 1944 года самолет Джорджа Буша был подбит зенитным огнем во время бомбардировки Титидзимы – острова, расположенного в 150 милях к северу от более известного Иводзимы. Буш пилотировал торпедоносец-бомбардировщик Avenger с авианосца San Jacinto. Пилоты приложили все усилия, чтобы совершить аварийную посадку в море: японские лагеря для военнопленных были ужасны. Лагерем на Титидзиме руководил майор Матоба. После войны пошли слухи, что он резал заключенных на куски и скармливал другим заключенным. Бушу удалось выпрыгнуть из горящего самолета в воду. Он приземлился в океане без серьезных травм, нашел свой спасательный плот и был спасен подводной лодкой через несколько часов.

41

Согласно документам армии США, Кравиц, будучи призывником, прослужил один год в армии, а не в морской пехоте. Он никогда не поднимался выше рядового. Он получил увольнение по состоянию здоровья. Однако его предыдущий начальник, Стив Росс, действительно был пилотом морской пехоты в Корее. Он часто рассказывал об этом и держал в офисе коллекцию книг по военной авиации и памятных сувениров. История, которую здесь рассказывает Кравиц, похожа на историю президента и практически идентична истории Стива Росса.

42

«Хальцион» является сомнительным средством. Многие, например, врач президента, считают его абсолютно безопасным. Бенджамин Дж. Стайн – адвокат, писатель, актер и бывший спичрайтер президента Никсона, сказал следующее в статье в NY Times от 22.01.92: «…“Хальцион” – самый страшный препарат, который я когда-либо использовал, и его действие пугает еще больше, когда он действует на президента. Я принимаю транквилизаторы по рецепту с 1966 года. Я использовал почти все виды, которые только можно себе представить… Но “Хальцион”… по побочным эффектам находится в одном классе с препаратами, изменяющим сознание. Это не просто классическое успокоительное, которое в основном просто замедляет процессы в организме. Нет, бензодиазепины описываются производителем “Хальциона”, компанией Upjohn Company, как анксиолитики – то есть они уменьшают тревогу в вашем мозгу.

Когда вы принимаете “Хальцион”, в вашей спальне словно появляется ангел Господень и говорит, что ничто не имеет значения, все ваши проблемы улетели на Марс и что вас ждут нирвана, Лета и теплые объятия матери. Люди, употреблявшие героин, говорили мне, что “Хальцион” лучше героина тем, что он заставляет плохие мысли просто исчезнуть… Он затуманивает суждения и лишает возможности тщательного анализа. Он делает потребителя попеременно то чрезвычайно уверенным в себе, то паникующим…

Один мой друг принял небольшую дозу “Хальциона” – меньше, чем, по сообщениям, принимал президент, – а затем пронес пистолет через металлоискатель в аэропорту. Он забыл не только о том, что у него с собой пистолет, но и о том, что оружие в аэропортах запрещено».

43

Приставка «младшие» – редкость у евреев, «вторые» и «третьи» встречаются еще реже. Называть ребенка в честь кого-то из живущих считается плохой приметой. Однако это всего лишь обычай, а не религиозный запрет.

44

Думаю, пора прояснить этот момент.

Некоторые детали могут навести кого-нибудь на мысль, что Кравиц – это тонко замаскированный Овиц.

Когда я начал исследовать «голливудскую» часть этой книги, о которой я знаю меньше, чем средний зритель телевизора, я попросил своего тогдашнего агента на Западном побережье Майкла Сигала найти мне исследователя, который предоставил бы несколько статей на различные темы, включая крупных телевизионщиков, таких как Майк Овиц, поскольку эти фигуры играли ключевую роль в событиях книги. На следующий день мне перезвонил его помощник и назвал имя – этот человек проделал очень хорошую работу – но также сказал: «Если ваша следующая книга касается Майка Овица, Майкл [Сигал] не хочет иметь с этим дела».

Я пересказываю эту историю, чтобы дать читателю представление о власти, которой обладает такой человек, как Овиц. Впоследствии эта реакция повторилась. Стоит отметить два момента. Во-первых, эти люди не ждали, пока г-н Овиц выразит неодобрение или неприятие, они предвидели, что он может это сделать, и этого было достаточно. Второе – никто не предположил, что они боялись или что я должен бояться реакции [тогдашнего] президента или [тогдашнего] госсекретаря, которые не являются «персонажами на основе», а носят имена Джордж Буш и Джеймс Бейкер.

Вы, конечно, спросите – если я тонко замаскировал Овица и ему это не понравится, или его люди решат, что ему это не понравится, смогу ли я продолжать работу в этом городе? Не страшно ли мне?

Еще как страшно. На одном провальном фильме писатель может заработать больше, чем на самой продаваемой книге.

Итак, Майк, позволь мне сказать тебе следующее: это не тонко замаскированный твой портрет. Это своего рода дань уважения тому, насколько важными стали агенты и телевизионщики в нашем обществе и насколько по-настоящему творческим может быть их недооцененный вклад.

45

В Юго-Восточной Азии мама-сан – это обычно женщина, занимающая авторитетное положение, особенно та, которая отвечает за дом гейш, бар или ночной клуб.

46

Сунь-Цзы в книге «Три военных классика Китая», перевод А. Л. Садлера, магистра востоковедения, профессора Сиднейского университета. Austalaisian Medical Publishing Company, Ltd. Sydney, 1944. Также переводится как «Вся война основана на обмане» (Гриффит, Сэмюэл Б.), или «Те, кто разрабатывает стратегию, используют дао парадокса» (Винг, Р. Л.), или, наиболее прозаично, «Военная операция включает в себя обман». (Клири, Томас).

47

Синопсис – это краткое изложение сценария. Часто именно с ним проводят презентацию проекта. Это также фактический этап разработки сценария, означающий, что на этом этапе происходит оплата, и продюсер будет использовать это резюме, чтобы принять решение об отмене, продолжении, возвращении, смене сценариста. Синопсисы стали почти повсеместными. Этому есть несколько причин. Первая – надо меньше читать. Во-вторых, сценарий сводится к теме и структуре, которые, по мнению многих, являются основными его элементами. В-третьих, это требует меньших затрат времени и денег: короткий синопсис, от 3 до 10 страниц, можно создать за несколько часов (включая набор текста), в то время как полный сценарий на 120 страниц может занять от недели до нескольких лет.

48

Отсылка к фильму Other People’s Money, 1992 г., в главной роли Дэнни Де Вито. По мотивам пьесы.

49

«Вся президентская рать», 1976 г., в ролях Роберт Редфорд, Дастин Хоффман. «Оскары» за Джейсона Робардса-младшего (лучший актер второго плана) и Уильяма Голдмана (сценарий). Также основан на реальной истории.

50

Джозеф Макбрайд сделал рецензию на «Патриотические игры» для Daily Variety. Он четко подметил, что фильм – это «правая карикатура на текущую британско-ирландскую политическую ситуацию», которая принимает «сторону британских оккупационных сил и их союзников из ЦРУ». Он назвал режиссуру «смехотворной», а саундтрек «полным диссонансных и оскорбительных подделок на ирландскую народную музыку». «Парамаунт» отозвал из газеты всю рекламу. Редактор Daily Variety Питер Барт направил в «Парамаунт» письмо с извинениями. Уважаемому и профессиональному кинорецензенту, который работал в Daily Variety с 70-х годов, запретили писать отзывы на картины «Парамаунт» и перевели на рецензирование детских фильмов. И «Парамаунт», и Daily Variety заявили, что это не является цензурой.

Бернард Вайнрауб, NY Times, 09.06.1992.

51

Еврейский врач из Нью-Йорка практикует на Аляске, голливудский пластический хирург практикует в сельской местности, голливудская кинозвезда работает с настоящим полицейским из полиции Нью-Йорка.

52

Разработка: период, он же процесс, между принятием решения о превращении объекта в кино или телепродукцию – объектом может быть идея, синопсис, новостная заметка, книга, сценарий, предыдущий фильм – и моментом, когда начинается съемка. Многое входит в разработку, но не многое выходит. Основными частями этого процесса являются создание сценария, подборка актеров и режиссера, которые понравятся спонсорам, и получение денег. Разработкой занимаются продюсеры. У крупных продюсеров есть «разработчики», у самых крупных продюсеров есть «отделы разработки». Продюсеры платят сами себе, когда занимаются разработкой. Это основная часть затрат на разработку. Другие расходы включают опционы на недвижимость и писателей для работы над синопсисом, сценариями и их переписыванием.

53

Columbia Broadcasting System Corporation – американский медиахолдинг, включающий в себя теле– и радиовещательный, издательский и рекламный бизнес.

54

Она начала сниматься в кино, но первой ролью, сделавшей ее знаменитой, стала роль в фильме и последующем телесериале «Женщина под прикрытием», которую почти все называли Дик Чик. Сериал просуществовал недолго. Возможно, потому что он был ужасен. Но в нем появился знаменитый плакат с Джеки, стоящей спиной к камере, заполняющей передний план по всей длине правой части кадра, ее бедро отведено в сторону, дымящийся пистолет в руке, горящий автомобиль на заднем плане слева, пламя создает очень драматичный эффект ореола. Было что-то в длине ее ног в сочетании с положением, в котором она выпячивала бедро, и формой ее попы и талии в очень облегающей полицейской форме, что мгновенно сделало ее секс-символом. Затем последовала карьера в кино. Среди ее фильмов: «Купальник», «Никогда не мертв», «Роковое дело», «Очень последняя любовь», «Мерфи был неправ», «Золушка 2000».

55

Согласно статье в отраслевом издании «Миллиметр» (март 1987 года), «давать детям мужского пола второе имя президента было неформальной традицией семьи Бигл на протяжении многих поколений. Были Биглы по имени Джошуа Филлмор, Стюарт Кливленд, Виктор Ван Бюрен, Джеральд Полк. Брата Джона Линкольна зовут Кеннет Бьюкенен Бигл, а семейные предания утверждают, что когда-то был Тейлор Тайлер Бигл».

56

На самом деле существуют ценители Coca-Cola, и, хотя у них нет винтажных изданий, они утверждают, что обнаруживают различия в зависимости от места розлива напитка. Сент-Луис считается лучшим, бутылки, разлитые там, хранятся в подвалах и подаются по особым случаям.

57

Проект обсуждался в нескольких киножурналах. Однако сценарий так и не был написан. Мисс Фейт умерла вскоре после того, как проект был заброшен. Ей было 28 лет. В некрологе в газете «Голливуд Репортер» причиной смерти был указан рак печени. Конечно, ходили обычные сплетни, что на самом деле она умерла от СПИДа. Также ходили слухи о самоубийстве.

58

Генетически обусловленная реакция, возникающая у некоторых людей в ответ на определенные неспецифические раздражители.

59

«Взвод» (1986 г.), автор сценария и режиссер Оливер Стоун. Это фильм, который «сделал» Стоуна. В фильме три главных героя: парень-простак в исполнении Чарли Шина, глазами которого мы видим историю, и два сержанта. Хотя оба они являются эффективными солдатами, один из них, Уиллем Дефо, – сострадательный, справедливый, курящий травку убийца, а другой, которого играет Беринджер, с огромным шрамом, – злобный, кровожадный, опасный для своих, пьющий спиртное убийца. Персонаж Беринджера убивает персонажа Дефо.

60

Вольная цитата из «Кошки на раскаленной крыше» Теннесси Уильямса. Мэгги сыграла кошку Мэгги на сцене в Лос-Анджелесе до того, как попала в фильмы.

61

Злая ведьма Запада, «Волшебник страны Оз» (1939 г.).

62

Дерек, некогда актер, был связан с целым рядом красивых женщин, которых он обхаживал или помогал обхаживать, чтобы добиться известности в кино. Среди них Урсула Андресс и совсем недавно Бо Дерек.

63

ЦРУ.

64

Испано-американская война. Если кто-то помнит песню Remember the Maine, то она была написана именно в эту войну. Оттуда же Тедди Рузвельт, «Мужественные всадники» и холм Сан-Хуан. Война велась, по словам Америки, с целью освобождения Кубы. Это довольно забытая война, но она очень интересна по ряду причин:

1. Это была война, созданная средствами массовой информации. Херст и Пулитцер соревновались в создании военной лихорадки, потому что война продавала газеты. Это было до телевидения. Даже до радио. Так что газеты были не только влиятельными – они были большим бизнесом и зарабатывали много денег.

2. Это начало американского века. США впервые после поражения от англичан в 1812 году выступили против европейской державы и надрали ей задницу. В процессе:

3. США стали имперской державой двух океанов, получив от Испании Филиппины, Гуам, Пуэрто-Рико и испанскую Вест-Индию. Куба стала независимой территорией под защитой США.

4. США вели первую войну против «местных» партизан. Оказалось, что многие филиппинцы не были в восторге от того, что освобождение от Испании означает подчинение Соединенным Штатам.

65

«Хотя Германия потерпела поражение, немецкая пропаганда осталась нетронутой: немцы были лучшими солдатами в мире. Американские кинематографисты приняли идеализированное представление о немецком солдате и увековечили его. До конца 1970-х годов немцы в американских военных фильмах всегда были чисто выбриты, все пуговицы их кителей были аккуратно застегнуты. И они никогда даже не вздрагивали во время боя». «Военные фильмы», Джо Хайамс, Gallery Books.

66

«Живописная история военных фильмов», Клайд Дживонс, The Citadel Press. Также «Военные фильмы», Джо Хайамс, Gallery Books.

67

«Война и кино: логистика восприятия», Поль Вирильо, перевод Патрика Камилье. «…Самым поразительным аспектом проекта было создание искусственной вселенной, которая выглядела совершенно реальной, и создание в результате первого и самого важного примера “подлинного документального фильма” о псевдособытии. Это потрясающее откровение – осознать, что вся эта огромная конвенция была в первую очередь сценой для фильма». [Амос Фогель]

«Подготовка к съезду была увязана с предварительной работой над фильмом, то есть мероприятие было организовано на манер театрального представления, не только как народный митинг, но и как материал для пропагандистского фильма… все решалось с учетом камеры». [Лени Рифеншталь]

68

Режиссером версии, которая была выпущена, стал Джон Форд. Более ранняя и длинная версия была снята Греггом Толандом. Толанд был оператором, который часто работал с Фордом. В длинной версии в роли дяди Сэма снялся Уолтер Хьюстон. Поскольку она обвиняет Америку – по крайней мере, изоляционистов, за исключением Рузвельта, – в том, что она была слепа, когда было достаточно предупреждений, фильм Толанда не выпускался (запрещен) до 1991 года. Обычно Толанду приписывают заслуги в создании и съемке спецэффектов, которые составляют фактическую последовательность нападения. Эта последовательность осталась практически нетронутой в той версии, которая была выпущена и которая принесла Джону Форду «Оскар», его четвертый «Оскар».

69

Многие источники утверждают, что Роттердам сравняли с землей не в силу военной необходимости, а в качестве демонстрации всем, кто осмелился бы противостоять нацистской власти, то есть для того, чтобы терроризировать гражданское население и парализовать волю своих противников. Это обычно приводится как яркий пример нацистского военного преступления и варварства. Сравнивание с землей городов, оказывающих сопротивление, как предупреждение другим не сопротивляться, возможно, не было стандартной практикой в Европе XX века, но вряд ли нацисты изобрели ее. Это была стандартная практика на протяжении большей части истории войн, и особенно войн, направленных на завоевание территорий. Это не оправдывает ее и не делает приятной стратегией.

70

«Война и кино: логистика восприятия», Поль Вирильо: Гитлеру требовались услуги кинематографистов и артистов. Но больше всего он нуждался в тех, кто мог бы превратить немецкий народ в массу простых мечтателей, «повинующихся закону, которого они даже не знают, но могут прочесть даже во сне».

71

«Уроки прихода Гитлера к власти не остались незамеченными американскими лидерами. Использование пропаганды было неотъемлемой частью нацистской стратегии и по крайней мере частично объясняло успех Гитлера». «Анализ фильмов о войне, выпущенных американской киноиндустрией в 1930–1970 годах», Рассел Эрл Шейн, «Арно Пресс».

В начале войны один немецкий генерал сказал, что победителем будет противник с лучшими камерами, и военное министерство США ответило на это, потратив ежегодную сумму в 50 000 000 долларов на создание фактических фильмов, чтобы перевесить шансы в пользу Америки. Огромное количество боевых кадров было использовано для военного обучения, чтобы показать их войскам, и для создания новостных роликов для публики. И хотя основной упор делался на фактическую информацию и техническое обучение, что привело к нехватке документальных фильмов, выдвигающих идеи, формирующих мнение или провоцирующих размышления, в итоге была составлена несравненно полная хронология войны.

«Живописная история военных фильмов», Клайд Дживонс

72

Фильм «Возвращение на Батаан», снятый в 1945 году. Он начинается и заканчивается сценой освобождения американских военнопленных. Среди актеров двенадцать реально выживших. «Военные фильмы», Джо Хайамс, Gallery Books.

73

Вполне возможно, что есть люди, которые не знают фильм «Касабланка». Действие фильма происходит накануне Перл-Харбора. На самом деле он был снят в 1943 году – в первый большой год для военных фильмов, когда Голливуд выпустил около 115 таких фильмов. История, хотя и рассказанная в другом порядке, такова: Ильза (Ингрид Бергман) замужем за Виктором Лазло (Пол Хенрейд), героем подполья из оккупированной нацистами Чехословакии. Лазло отправляют в концентрационный лагерь. Ильза узнает, что он погиб. Затем она встречает Рика (Хамфри Богарт) в Париже. Они влюбляются друг в друга. Прибывают немцы. Они должны были уехать вместе. Она узнает, что Виктор жив. Она не появляется. Он уезжает один. Он едет в Касабланку, где открывает кафе и выдает себя за циника. Городом управляет восхитительно коррумпированный и гениальный полицейский по имени капитан Рено (Клод Рейнс). Приезжают Виктор, Ильза и нацисты. Рик узнает, что произошло в Париже, Ильза разрывается между любовью и долгом. Рик должен сделать выбор. Он решает отправить Ильзу и Виктора в безопасное место вместе, а сам отправляется сражаться с фашистами. В финальной сцене он убивает главного нациста, майора Штрассера (Конрад Фейдт). Свидетелем этого становится капитан Рено – чиновник коллаборационистского режима Виши, который решает, что и ему пора перейти на другую сторону. Он уходит вместе с Риком. Это, пожалуй, лучшая финальная сцена из когда-либо написанных. Вуди Аллен с любовью воссоздал ее в фильме «Сыграй это еще раз, Сэм».

Политическая метафора, приписываемая ему ниже, была вполне осознанной и намеренной. Неожиданностью стал его продолжительный успех у критиков и зрителей.

74

Фильм «Мидуэй», снятый 33 года спустя с использованием звука Sensurround и широкоэкранной кинематографии, имеет оригинальные 16-миллиметровые кадры. Многие кадры, снятые в Тихом океане, были цветными. Практически все кадры, снятые в Европе, были черно-белыми.

75

В настоящее время Голливуд очень увлечен структурой сюжета. Книги, адаптации и сценарии анализируются читателями с точки зрения сюжетных точек – точек, в которых сюжет меняет направление. Достаточно ли их? Находятся ли они в правильном месте? Сид Филд, автор нескольких книг по сценарному мастерству, так описывает 120-страничный сценарий: Акт 1, страницы 1–30, сюжетная точка на странице 27; Акт II, страницы 30–90, сюжетная точка около 85; Акт 3, 90–120. Кроме того, есть средняя точка, страница 60, точки 45 и 75, а первый акт можно разделить на три десятистраничных сегмента. Другие важные слова, если вы планируете продать сценарий, – это «предыстория», «подстрекающий инцидент», «прогрессирующие сложности», «завязка» и «развязка», «подтекст». Эти слова взяты из семинара Роберта Макки по написанию сценариев. Кажется, каждый, кто не умеет писать, прошел курс Макки, чтобы понять, что должны делать те, кто умеет писать. Макки никогда не писал сценариев, которые бы кто-нибудь действительно купил. В 88-м году он брал 600 долларов за семинар выходного дня, 350 долларов за то, чтобы один из его сотрудников подготовил читательский отчет, 1 000 долларов за личную консультацию по вашему сценарию. Так что он неплохо зарабатывает просто на том, что хорошо звучит. В аудитории много симпатичных и амбициозных молодых женщин, так что, предположительно, он часто трахается. А это, по меркам почти всех, довольно хорошее определение успеха. Это достойная восхищения афера.

76

Тот, кто занимался сексом с женщиной или насиловал ее, а затем убивал. Достаточно распространенное явление среди американских солдат во Вьетнаме, чтобы у них появилось соответствующее название.

77

Лидице, деревня в Чехословакии, была полностью уничтожена 10 июня 1942 года нацистами в отместку за убийство чехами Рейнхарда Гейдриха, заместителя начальника гестапо, который был нацистским офицером № 2 в Чехословакии. Все мужчины старше 16 лет были убиты, женщины и дети депортированы. Многие злодеяния нацистов не были известны или признаны до конца войны. Лидице же было разрекламировано немцами как урок для тех, кто мог попытаться сопротивляться. Это было использование террора как оружия. В те времена террор был оружием государства, а то, что мы сегодня называем терроризмом, тогда было героизмом сопротивления, партизан, подпольщиков, наших друзей. Так была известна резня в Лидице. К ней относились с особым ужасом. И все же немцы пощадили женщин и детей. Американцы во Вьетнаме – нет. Возможно, тот факт, что Лидице была решением командования, политическим решением, а Милай была акцией под руководством офицеров низшего звена в нарушение официальной политики, больше похожей на бунт, чем на тактический выбор, может иметь значение для тех, кто там не погиб.

78

Книга Брюса Франклина и Лоуренса Хилла (1992 г.). Из даты публикации следует, что эта книга была опубликована после событий, которые здесь происходят. Бигл получил бы книгу в рукописи. Голливуд стремится получить все первым. Проворные агенты сливают рукописи. К тому времени, когда книга опубликована, продавать ее уже поздно. Киношники знают, что если книга дошла до публикации без возможности экранизации, то это потому, что она не была ценным приобретением. Кто захочет покупать такое? Легче продать непрочитанную книгу, чем прочитанную. Продюсер может представить себе все возможности того, что он не читал, но как только книга попадает в печать, читатель может назвать ему все причины, чтобы не покупать ее. Кроме того, издательское дело – это странный бизнес, и книги выходят в свет очень медленно. От окончательного варианта до печати проходит от шести до восемнадцати месяцев. От первого черновика до печати могут пройти годы.

79

Отсылка к фильму «Доктор Стрейнджлав, или Как я научился не волноваться и полюбил атомную бомбу». – Прим. ред.

80

«Запрограммированная убивать»: красивая террористка захвачена ЦРУ и превращена в красивого бионического убийцу. «Чертовки»: не имея возможности освободить своего сына от похитивших его ближневосточных террористов, посол США прибегает к услугам девяти шоу-герлз из Лас-Вегаса. Эти девушки подрабатывают злобными коммандос. (Резюме от Video Hound, Golden Movie Retriever)

81

Тедди был, по сути, прав. Детали, отношение и стиль могут бесконечно оживлять жанр и делать отличные фильмы: «Сахара» была переосмыслена как «Пушки острова Наварон», «Грязная дюжина», «Взвод», «Редкая отвага». В то же время это доказывает, насколько прав был Кравиц, выбрав Бигла для этого проекта, ведь в конечном итоге Бигл не просто переделал формулу. Когда жанр перестал подходить, он вышел за его пределы и даже за пределы своего искусства в том виде, в котором оно обычно используется. Он позволил природе проекта определить форму.

82

Не слишком оригинальная мысль: «По словам Джефферсона Морли [в Nation], несколько сотрудников «Уокенхат» недавно работали над сложной схемой, чтобы помочь членам эскадрона смерти похитить посла США в Сальвадоре – Эдвина Корра. Правые, очевидно, надеялись возложить вину за случившееся на Фронт национального освобождения имени Фарабундо Марти». «Индустрия терроризма: Эксперты и институты, которые формируют наше представление о терроре». Эдвард Херман и Джерри О’Салливан, Pantheon Books, 1989 г.

83

То, как поступили с Джозефом Макбрайдом в Variety за его рецензию на «Игры патриотов» – обещание Paramount, что Макбрайд больше не будет рецензировать фильмы Paramount, и отстранение его от рецензирования детских фильмов, – было не просто ярким разоблачением финансового сотрудничества между индустрией развлечений и развлекательными СМИ. Это было признанием полной победы нашей официальной идеологии в вопросе терроризма.

То, что сейчас называется терроризмом, в конечном счете является методом ведения войны, используемым отдельными лицами и небольшими группами против власти государства. Не так давно эти группы назывались «Подполье» и «Сопротивление». И не так давно они автоматически становились героями наших фильмов. Тайная полиция, которая их выискивала, и армии, которые их преследовали, автоматически становились злодеями.

Можно возразить, что наше отношение изменилось, потому что «Сопротивление», которое мы любили, состояло из гражданских, которые нападали на плохих военных, а новая версия – это плохие (хотя и неофициальные) военные, которые нападают на гражданских. Но это, по крайней мере, был бы аргумент. Дело в том, что аргументов нет. Считается неприличным упоминать о существовании другой точки зрения.

84

Для японцев это то же самое, что пенис для черного человека. То, что у них, по слухам, больше, чем у белых, более мощное, более неотразимое – то, чего больше всего боится белый человек и с помощью чего он сексуально порабощает женщин белой расы.

85

Если кому-то нужно напомнить подробности, то они таковы: 1983 год, Нейл Буш (сын Д. Б.) вступает в нефтяной бизнес. Нейл вкладывает 100 долларов. Два его партнера вкладывают 160 000 долларов. 1985 год, Нейл становится платным директором «Сильверадо», который одалживает его партнерам 132 000 000 долларов. В 1987 году один из его партнеров «прощает» Нилу кредит в 100 000 долларов. В 1988 году девелоперы объявляют дефолт, «Сильверадо» терпит крах. На спасение ФКСВ ушло около 1 000 000 000 долларов. (Источники – «Тайм»)

86

От автора: В моей писательской жизни никогда не было такого, чтобы персонаж «язвил». Меня корчит от одного слова «язвить». Однако мне кажется, что Буш – человек, который именно так и поступает, так что вот – съязвил.

87

Различные «разведывательные» агентства США всегда использовали, владели, создавали, финансировали, контролировали, ассоциировали себя с внешними организациями. После Уотергейта появилось много информации о ЦРУ, в частности. Были раскрыты незаконные, некомпетентные, расточительные и глупые действия. На ЦРУ наложили целый ряд новых ограничений и «все подчистили». Недавняя история «Иран – контрас» показывает, что сразу же были разработаны альтернативные форматы, несколько более удаленные от внимания Конгресса. То, что эти усилия были раскрыты, а Олли Норт оказался настолько некомпетентным, не означает, что все подобные альтернативы были раскрыты или что все они настолько неуклюжи и неэффективны. Помните, это администрация, которая верит в приватизацию. Компания «Вакенхат» охраняет посольства США, «Юниверсал Секьюрити» имеет множество правительственных контрактов, включая анализ мочи и проверку на наркотики сотрудников министерств сельского хозяйства и транспорта.

Гейтс в это время работал не в ЦРУ, а в СНБ.

88

После этих событий, в 1991 году, Буш снова выдвинул кандидатуру Гейтса на пост директора ЦРУ. The Nation, 14.10.1991, опубликовал следующую фантастическую сцену, которая также повествует о карьере Гейтса:

[Представьте себе, что] эти слушания по утверждению кандидатуры стали продолжением Анонимных Алкоголиков. Извинись пару раз – и все будет прощено. «Меня зовут Боб Г., и я патологический лжец. Меня привел в ЦРУ в середине 1960-х годов Рэй Клайн, который позже основал “Агенты ЦРУ для Буша”. В 1974 году я был внедрен в СНБ, чтобы помочь скрыть от бюрократии дипломатию Киссинджера по неофициальным каналам».

«Я непревзойденный подхалим, надежный наемник преступников и массовых убийц, скрыватель грязных делишек. Я проработал в СНБ от Никсона до Картера, вернулся в ЦРУ в 1979 году, как раз вовремя, чтобы начать выпускать угрозы в отношении Советского Союза, оправдывая тем самым поздние повышения расходов на оборону Картером и Рейганом».

«К 1985 году я достаточно сблизился с директором ЦРУ Кейси и со зловещим руководителем АНБ и ЦРУ Бобби Рэем Инманом. К июлю 1986 года, когда поправка Боланда была мертва, я получил записки от директора СНБ Пойндекстера, в которых говорилось, что ЦРУ должно взять на себя незаконные активы контрас (т. е. деньги на вооружение Ирана). Я неоднократно лгал о своей осведомленности об этих записках на последующих слушаниях по утверждению в должности».

«…аналитики ЦРУ Чарльз Аллен… [и] Ричард Керр… рассказали мне больше. Об этих беседах я также солгал. На самом деле я был сотрудником ЦРУ, который обосновывал необходимость отправки оружия в Иран, убеждая иранцев с помощью фальшивых оценок советских намерений, что им нужно оружие».

«…С конца моих сорванных слушаний по утверждению в 1987 году я был в центре сокрытия этого дела. Затем я вернулся в СНБ… Я помогал склонить чашу весов в пользу Ирака».

«Я прошу прощения за все плохое, что я сделал. Я признаю существование силы, которая выше меня, и обещаю очиститься. Спасибо».

89

Но только не мой [литературный] агент. Джой Харрис – просто прелесть. И я уверен, что есть и другие, подобные ей. Человек пять, может быть. Шутки про агентов практически не отличаются от шуток про адвокатов: акулы не едят их из профессиональной вежливости, их сердца годятся для пересадки, потому что ими никто не пользовался, – и тому подобное. Некоторые агенты действительно могут построить или разрушить чью-то карьеру. Но большинство просто надеются найти – или удержать – клиентов, приносящих больше доходов, чем расходов.

90

Электронное наблюдение звучит высокотехнологично, и на определенном уровне так оно и есть. Но оно также требует огромных трудозатрат и связано со множеством неудобств – например, где разместить магнитофоны, чтобы они могли принимать сигналы как в проводке, так и в трансляции, чтобы они были надежно защищены и могли регулярно обслуживаться. В многоквартирных и офисных зданиях есть множество удобных для прослушки мест в зонах обслуживания. В частные дома на отдельных участках в жилых кварталах, особенно те, которые хорошо охраняются, пробраться гораздо сложнее. Одно из решений – поставить автомобиль рядом с местом проведения и положить магнитофоны в автомобиль. Это называется VD – vehicle drop. Такие места, как Беверли-Хиллз, где практически нет уличных парковок, создают еще большую дилемму. Технологии немного выручают: микроволновое вещание позволяет передавать узкополосный направленный сигнал, а также подключаться к спутниковым каналам.

91

У «Юниверсал Секьюрити» есть даже две службы вооруженного реагирования. Главная из них, предлагаемая на коммерческой основе, как и многое другое в жизни, является полувымышленной. На самом деле это справочная служба, которая звонит в полицию и сообщает, что в дом проникли и нужно срочно приехать. Полиция вооружена. Вот и получается вооруженное реагирование. «Юниверсал Секьюрити» также предоставляет услуги частной вооруженной охраны. Это создает множество юридических проблем, которые варьируются в зависимости от штата. В основном это проблемы ответственности, поэтому это чрезвычайно дорого, и приходится выплачивать огромные суммы страховой компании.

92

Вопросы плагиата, художественного заимствования и кражи идей очень интересны. С одной стороны, бывают случаи, когда идеи – истории, строки, музыкальные сопровождения, сценарии, исследования – воруют так же явно, как если бы кто-то пришел в ваш дом и забрал телевизор, стереосистему, украшения и нижнее белье. С другой стороны, существует великая традиция «переработки». Шекспировский «Венецианский купец» взял сюжет о «фунте плоти» из Il Pecorone Джованни Фьорентино (1558), а историю о гробе – из «Декамерона» Джованни Боккаччо. «Трехгрошовая опера» Бертольта Брехта является переработкой «Оперы нищих» Джона Гея, и, кроме того, текст одной из песен взят из немецкого перевода французского стихотворения.

Книга «Боевик о Второй мировой войне: анатомия жанра», Джанин Бейсингер, «Коламбия Юниверсити Пресс», указывает, что: «Голливуд, вопреки распространенному мнению, был царством экономии. Сюжеты, персонажи и события берегли, как старые нитки, их доставали из ящика и использовали повторно… В ход шли суровые сержанты, новобранцы, старые ветераны, писатели с дневниковыми записями, колоритные иммигранты, почтовые мешки, рождественские праздники, драки в барах, умирающие страдальцы и храбрецы, садящиеся в самолеты, чтобы пожертвовать собой…».

Бигл поступил именно так. Он взял кусочки и фрагменты, «сбереженные, как старые нитки», и в финальной версии фильма мы можем их заметить. А Тедди решил взять классический боевик – те же двенадцать или четырнадцать человек: папаша, парень из Бруклина, ребенок со щенком, начинающий писатель и так далее – и сделать всех персонажей геями. Вторая мировая, Тихий океан, полковник-гомофоб берет всех геев – мужчин и женщин – в свой батальон и помещает их на крошечный атолл. Он знает, что на него нападут японцы, превосходящие их силой. Он говорит им, что они должны держаться любой ценой. И так далее.

93

Он любил заменять «они/их» на «мы/наши» в цитате из Х. Л. Менкена – «Мы построили наш бизнес на фундаменте из идиотов» – и говорил об этом в интервью в журнале «Синема». «Как вы думаете, кто покупает билеты в кино? Кто ходит смотреть один и тот же фильм четырнадцать раз – дебилы и начинающие режиссеры. А кто смотрит телевизор? Если фильм не настолько тупой, чтобы понравиться дебилам, он потеряет деньги, и это будет значить, что я не выполнил свою работу. Работа с дебилами – это работа номер один! Кто это сказал, Ли Яккока? Форд? Рейган? Прежде чем приступить к съемкам фильма, пару дней посмотрите телевизор. Пообщайтесь с идиотами. Если вы сможете снять фильм, который понравится им и при этом будет гениальным, то вы – гений. Вы – Джон Хьюстон, вы – Джон Форд, вы – Альфред Хичкок».

На самом деле это последнее настоящее интервью, которое Бигл когда-либо давал. Дэвид Кравиц позаботился о том, чтобы Бигл больше никогда не общался с прессой без куратора и предварительного просмотра вопросов.

94

Действие фильмов «Возвращение на Батаан» (1945), «На линии огня» (1944), «Горящий полет» (1951), «Летающие тигры» (1942), «По методу Харма» (1965), «Пески Иводзимы» (1949), «Они были незаменимыми» (1945) происходит в Тихом океане. Исключение составляют фильмы «Снова вместе в Париже» (1943) и «Самый длинный день» (1962), действие которых происходит в Европе.

95

Конечно, вьетконговцы могли сказать: «Они первые начали, мы только защищались». И это тоже была бы правда. Государственный террор – концепция, подробно обсуждаемая в «Индустрии терроризма» Германа и Салливана и в работах Ноама Хомски, – может быть, зачастую убивает и дискриминирует не меньше, чем любая партизанская группировка. Естественно, Дьем и французские империалисты до него правили силой, а не согласием, то есть с помощью террора.

96

Как ни странно, США не сумели с умом использовать истории о зверствах противника во время войны во Вьетнаме. Отчасти это было сделано намеренно. Джонсон не хотел подстегивать американский народ к военному безумию. Позже администрация Никсона все же продвинула линию зверств, по крайней мере, немного, но только в отношении обращения с нашими собственными военнопленными. К тому времени никого в Америке уже не волновало, что делают друг с другом эти узкоглазые.

97

«…одной из форм психологического давления на партизан, которую американцы не афишируют, являются ПРП. ПРП платят вьетконговцам их же монетой – убивают и расчленяют. Соответственно, вьетконговское подразделение иногда находит выпотрошенные останки своих товарищей на хорошо утоптанной тропинке вдоль берега канала. Это подает партизанам и неприсоединившимся вьетнамцам понятный сигнал: в эту кровавую игру могут играть двое». – Чалмерс Робертс, Washington Post, 18.02.1967.

«Одним из атрибутов ПРП было то, что они были выходцами из провинции, в которой они действовали. Таким образом, у них были родственники и друзья в этом районе… у них была своя разведывательная сеть». – «Программа «Феникс»», Дуглас Валентайн.

98

«По аналогии, – говорил Огден Рид, член комитета Конгресса, расследовавшего «Феникс» в 1971 году, – если бы у Союза была программа “Феникс” во время Гражданской войны, ее объектами были бы гражданские лица, такие как Джефферсон Дэвис или мэр Мейкона, штат Джорджия». – «Программа «Феникс».

«Операция «Феникс» вызвала возмущение американских антивоенных активистов, которые назвали ее «массовым убийством». Но несколько американцев, участвовавших в операции, назвали ее программой, пронизанной неэффективностью, коррупцией и злоупотреблениями». – «Вьетнам, история». Стэнли Карноу, «Викинг», Нью-Йорк, 1983 г.

99

«Хуже всех были люди из ЦРУ. Я был потрясен тем, как вели себя люди из ЦРУ в провинциях… Эти парни любили ездить по улицам и проселочным дорогам на своих джипах, обвешанные оружием, ремнями, шлемами и прочим. У них было много выпивки, много женщин, лучшая мебель и самые красивые места для проживания. У них была своя частная авиакомпания “Эир Америка”, которая в мгновение ока доставляла их куда угодно. Они играли в игру «Терри и пираты» – с размахом, с бравадой. И немного убивали. Они охотились за VCI, инфраструктурой Вьетконга. Вот откуда взялись отряды убийц». Роберт Бетчер цитируется в книге «Странная земля: Устная история американцев во Вьетнаме 1945–1975», Гарри Маурер, «Генри Холт».

100

«В 1969 году, согласно удивительно точным статистическим данным, опубликованным американской миссией в Сайгоне, 19 534 организатора, пропагандиста, сборщика налогов и т. п. из Вьетконга были нейтрализованы – 6 187 из них убиты». «История Вьетнама».

Карноу сначала очень скептически относился к этим цифрам и утверждению Уильяма Колби, что программа ликвидировала 60 000 подлинных агентов Вьетконга. Однако после войны источники из Вьетконга и NVA подтвердили Карноу, что «Феникс» нанес им очень серьезный ущерб.

101

«Американский мир» (лат.). – Прим. пер.

102

Мы напоминаем читателю и адвокатам, что Жаклин Конрой – вымышленное лицо. Предположение о том, что известный человек состоял или состоит в сексуальной связи с несуществующим человеком, в нормальной ситуации не является клеветой.

103

Барри Левинсон – режиссер фильмов «Ужин», «Самородок», «Молодой Шерлок Холмс», «Алюминиевые человечки», «Человек дождя», «Доброе утро, Вьетнам», «Авалон». Книга «Алиби для актрисы», Джиллиан Фаррелл, Pocket Books. Именно так подается материал – точно так же, как и другие успешные идеи – с изюминкой. Изюминка заключается в том, чтобы провести параллель с чем-то еще успешным.

104

«Tайм», 13 февраля 1989 г.

105

Позже, когда у Буша возникли проблемы с переизбранием, он объявил о приезде Бейкера, как будто одно его присутствие сразу же изменило бы ситуацию. Поскольку экономика, которой он руководил в течение четырех лет, была его главной слабостью, на вторых президентских дебатах Буш объявил, что в случае переизбрания он поставит Джеймса Бейкера во главе экономики. Он, очевидно, ожидал, что вся Америка скажет: «Ну, тогда все будет в порядке».

Прав ли Буш насчет Бейкера? Знакомство со статьями о Джеймсе Эддисоне Бейкере III убедит вас либо в том, что он был единственным человеком в Вашингтоне, действительно способным на настоящие свершения, либо лучшим пиарщиком в городе пиарщиков.

Бейкер начал свою политическую карьеру, работая в сенатской кампании Буша. Которую он проиграл. В 75-м году Буш убедил Форда назначить Бейкера заместителем министра торговли. Он возглавил кампанию по переизбранию президента Форда и вывел действующего президента «на волосок от победы над Джимми Картером» [ «Tайм», 13 февраля 1989 г.]. Он руководил первой республиканской кампанией Буша в 1980 году. Он убедил Буша снять свою кандидатуру – хотя у Буша оставались по крайней мере статистические шансы на победу. Рейган наградил Буша вице-президентством, а Бейкера – должностью начальника штабов. Позже Бейкер поменялся местами с Доном Риганом и стал министром финансов.

На этом посту его главным достижением стала девальвация доллара. Это произошло благодаря его инициативности и политической смекалке. Предполагалось, что это сделает Америку более конкурентоспособной и сократит торговый дефицит. Естественно, этого не произошло. Бейкер оправдывается тем, что без девальвации ситуация была бы еще хуже. Критику этой политики можно найти, в частности, в книге Дэниела Бурштейна «Иена! Новая финансовая империя Японии и ее угроза Америке». В ней утверждается, что сама по себе резкая девальвация, без подготовки американского бизнеса к тому, чтобы воспользоваться изменениями и переориентироваться на экспорт, стала невероятным подарком японцам. Их деньги буквально удвоились в цене. Это сделало их вдвое богаче, чем они были накануне. Но японцы стали покупать больше американских товаров – они стали покупать больше Америки: недвижимость, предприятия, финансовые учреждения и Гавайи.

В итоге: Буш проиграл, Форд проиграл, экономика Соединенных Штатов проиграла. Бейкер получил 0 из 4. Результат: репутация Бейкера как человека, который всегда прав и добивается результата, только выросла.

Бейкер руководил президентской кампанией Буша в 1988 году. За исключением, конечно, выбора Дэна Куэйла, который стал широко известен как решение, которое Буш принял без Бейкера, и негативной рекламы, которую приписывают Этуотеру и Эйлсу.

Наконец-то Бейкер одержал победу. Если бы в мире существовала справедливость, это бы испортило его репутацию. Но справедливости не существует, и этого не произошло. Он стал государственным секретарем и занимал эту должность в эпоху, когда Восточная Европа вырвалась из советского блока, Горбачев поднялся и пал, в самой России закончилось коммунистическое правление, произошел переворот и контрпереворот, и даже в Китае возникло демократическое движение, пускай оно было жестоко подавлено правительством. Соединенные Штаты, казалось, не имели никакой определенной политики в отношении этих различных событий. Если верить в то, что почти любое действие ухудшает ситуацию и никакая позиция не является лучшей, – эта философия иногда оказывается верной, – Бейкер должен был только укрепиться в своем авторитете. Так и вышло.

Иллюзия опять одержала триумф, или я что-то упускаю?

106

Ричард Бен Крамер в книге «Как попасть в Белый дом» замечательно описал Джорджа Буша, когда он был еще даже не президентом, а всего лишь вице-президентом: «Дело в том, что ничего не могло произойти просто так. Джордж Буш не мог просто прилететь, поймать такси до бейсбольного стадиона, купить билет и выпить пива по пути к своему сиденью…

За несколько недель до поездки директор по продвижению в офисе вице-президента (OVP) должен был сказать охране Белого дома (WHMO), что нужно продолжить маршрут для самолета Air Force One и резервного самолета Air Force Two. Для этого нужно было скоординироваться с авиабазой “Эндрюс” для проведения специальной воздушной миссии (SAM)… Поездка была в Хьюстон… поэтому ВВС не пришлось организовывать авиаперевозку его машин. Секретная служба держала вице-президентский лимузин, черный бронированный “Кадиллак” с незаметной пломбой на двери, на охраняемой 24 часа в сутки парковке в подвале Хьюстонского гражданского центра…Агентство связи Белого дома (WHCA, произносится как “Вока”) уже подключило отель “Хьюстониан” к защищенной телефонной линии, ведущей в Белый дом, которая не прослушивалась по спутниковой связи. Тем не менее нужно было подключить и стадион “Астродом”, а это означало необходимость в транспортном самолете ВВС для доставки нового оборудования связи и дополнительных материалов Секретной службы. Это, в свою очередь, потребует оповещения CVAM в Пентагоне…который отдаст поручение командованию военно-воздушных перевозок…

…местный офис Секретной службы начал осматривать “Астродом”, выбирая помещения, безопасные коридоры, точки перехвата, командные пункты и пути для… VPPD, Секретной службы, охраны вице-президента… Через десять дней на место действия прибыла бы собственная передовая группа». И так далее. Включая 90 человек дополнительной охраны в «Астродоме», плюс спецназ полиции Хьюстона и ФБР для проверки известных психов, отряд мотоциклистов для кортежа, перекрытие дорог, чтобы ему не пришлось останавливаться…Это жизнь в пузыре.

107

Сделать миниатюрное издание несложно. Прямой перевод – это всего лишь 18 обычных страниц размером А4, примерно 9 000–10 000 слов. Усердная работа и воображение требуются для того, чтобы набить его достаточным количеством материала и сделать его похожим на книгу нормального размера с нормальной для книги ценой.

108

«Искусство войны» выражает эту мысль наоборот: «Высшая позиционная стратегия – это отсутствие видимой позиции. Без позиции даже самая глубокая разведка не в состоянии шпионить; а те, кто умен, не в состоянии планировать».

109

Мог ли Бейкер так подумать? Говорил ли Бейкер: «К черту евреев. Они не голосовали за нас»? New Republic сообщает, что да, хотя его пресс-секретарь Маргарет Татвилер отрицает это.

110

Кравиц был доволен тем, что план, хотя Бигл пришел к нему совсем с другой стороны, полностью соответствовал одному из важнейших предписаний Сунь-Цзы: хотя я слышал, что быстрая, пусть и неуклюжая кампания может принести свои плоды, я никогда не видел никаких преимуществ в долгой кампании. Еще не было ни одной страны, которая выиграла бы от долгой войны.

111

Бигл считал, что Соединенным Штатам в кинематографическом, военном и политическом плане необходимо футбольное поле: ровное, четкое пространство, расчерченное линиями.

В Юго-Восточной Азии вы идете сражаться с какими-то парнями, побеждаете, поворачиваетесь – а половина из них все еще там, прячется за деревьями, в туннелях и пещерах. То же самое можно сказать о горах: посмотрите на опыт Советов в Афганистане. Посмотрите на наш опыт в Италии во время Второй мировой войны – а там мы сражались всего лишь с обычными войсками.

В пустыне, в степи, на равнинах – вы вытесняете их, и они уходят. Там можете устроить футбольный матч, там можете заставить их сыграть Супербоул.

Исходя только из рельефа местности, мы не хотели вести войну в Южной Америке, Юго-Восточной Азии, большей части Африки, Индонезии, Филиппинах, Корее.

Кроме того, были и политические соображения: никакой европейской войны. Слишком дорого. Спонсоры этого никогда не потерпели бы. Никакой ядерной войны. Это исключало Россию и Китай. Хотя некоторые районы черной Африки могли быть пригодны в военном отношении, Бигл интуитивно чувствовал, что не стоит туда лезть: что ни сделаешь, все равно окажешься расистом, даже если воевать будут черные с черными. Тебе прилетит с обеих сторон, и расисты захотят узнать, для чего мы ввязываемся в войну между убанги и копьеносцами? Любая война в Центральной и Южной Америке будет рассматриваться исключительно как проблема США – опять «Юнайтед Фрут» и банановые республики.

Оставались Северная Африка, Ближний Восток, Индийский субконтинент и Центральная Азия, к северу от гор Ирана и Афганистана: Туркменская, Казахская и Узбекская республики разваливающегося СССР.

Последняя группа была интересной, но сложной. Сценарий был прост: они провозглашают большую независимость от российской гегемонии быстрее и полнее, чем Объединенная команда хотела бы им позволить. Они восстают. Соединенные Штаты, в поддержку самоопределения свободных людей во всем мире, прилетают, чтобы поддержать их. Местность подходила идеально. К тому же там была нефть. Минусы: нет выхода к морю, сухопутные маршруты только через Иран или Афганистан, и по дороге туда можно наткнуться на ядерные бомбы.

Но если Соединенные Штаты держат руки подальше от Российской империи, даже в ее самых уязвимых местах, русские в любой войне поддерживают – даже присоединяются – к союзникам, как в старой доброй Второй мировой.

Индийский субконтинент – политически сложный и ядерный регион. Это, конечно, будет религиозная война, но только индуистов с мусульманами. Это привлекает меньше, чем противостояние христиан и мусульман. Конечно, самым гениальным ходом оказалась война мусульман с мусульманами.

112

Более подробная версия взгляда Кравица на прессу заключается в том, что многие неверные представления о прессе возникают из-за неправильного определения ее работы. Работа прессы заключается не в том, чтобы сообщать новости, а в том, чтобы в указанный срок заполнять пространство (печатные издания) или время (электронные издания) каждый чертов день.

В сутках есть только ограниченное количество времени, когда можно получить материал. Материал, на поиск которого уходит слишком много времени, не является экономически эффективным. По большей части. Поэтому новостные организации выбирают те новости, которые легче всего получить. Какие именно? Во-первых, это новости, которые приходят к ним сами: пресс-релиз, пресс-конференция, фотосъемки и неофициальные версии вышеперечисленного, иногда называемые «утечками». Во-вторых, это новости, которые пришли в другие новостные организации. Загляните в студию новостей, и это станет для вас очевидным. Режиссер новостей, или организатор, или диспетчер – как бы его ни звали – в основном читает газеты, одновременно и постоянно отслеживая как можно больше теле– и радиостанций.

Голливуд живет на одном конце спектра. Там есть только один источник новостей – олигархия звезд и студий. Поэтому пресса кажется легко контролируемой.

Вашингтон живет на другом конце спектра – там есть множество источников, которые используют СМИ, чтобы достать друг друга. Обычно информацию, противоречащую позиции правительства, выкапывают не репортеры. Это делает другая партия или враждующие члены их собственной группы. Наблюдение за пресс-корпусом Белого дома – или чтение об их работе, книга Сэма Дональдсона является прекрасным примером – показывает, что реальный пресс-корпус так же зависит от доступности, так же падок на звезд, так же поверхностен и так же часто бездумен, как и репортеры развлекательной сферы.

Если президент делает заявление, средства массовой информации повторяют его практически по номиналу. Заголовок «Президент сегодня солгал!» никогда не сможет появиться.

Если человек с определенным авторитетом не согласен с политиком и делает все возможное, чтобы заявить об этом в СМИ, СМИ повторят его несогласие. Заголовок «Кандидат утверждает, что президент лжет!» вполне может появиться. Это заставляет политиков чувствовать, что СМИ враждебно к ним настроены.

Но на войне нет оппозиционного «источника», потому что оппозиция – это враг. Враг является врагом наших СМИ, а также правительства – иначе наши СМИ совершают государственную измену – и поэтому все, что говорит враг, является пропагандой, опровержимой ложью, попыткой подорвать авторитет и т. д. Национальная безопасность – которую в мирное время циники считают просто инструментом для прикрытия некомпетентности и авантюризма – приобретает более ощутимую и бесконечно более благодетельную силу. Возникает реальный физический контроль над информацией.

Короче говоря, на войне правительство получает возможность играть по голливудским правилам.

Фокус в том, чтобы использовать это преимущество для манипулирования прессой, а не для того, чтобы мстить.

113

В статье «В петле: Секретная миссия Буша», Мюррей Ваас и Крейг Ангер, «Нью-Йоркер», от 2 ноября 1992 года, сообщается, что когда Буш был вице-президентом, директор ЦРУ Билл Кейси отправил его на секретное задание: установить контакт с Саддамом Хусейном через Мубарака в Египте или короля Хусейна в Иордании, с которыми Буш должен был поговорить во время поездки на Ближний Восток. Кейси хотел побудить Саддама использовать свои ВВС для бомбардировок в глубине Ирана. Ирану понадобится американское вооружение для самообороны, что даст США рычаг для получения лучших условий в сделке «оружие в обмен на заложников», которая впоследствии стала скандалом «Иран – контрас». Ирак так и поступил. Взамен Саддам получил экономическую и военную помощь, включая доступ к спутниковой разведке, западному оружию и технологиям. Иран ответил на воздушные атаки отчаянным и кровавым наземным наступлением под Басрой.

Другими словами, Буша и Саддама связывали отношения задолго до «Бури в пустыне». И Саддам совершил определенные военные действия по просьбе правительства Соединенных Штатов, несмотря на то, что эти действия стоили Ираку многих жизней среди его народа.

114

То, что стало известно как «Иран – контрас», началось со статьи, опубликованной 3 ноября 1986 года в бейрутском новостном журнале «Аль-Шираа», в которой сообщалось, что администрация Рейгана поставляет оружие в Иран. Предположительно информация поступила из Ирана.

115

На самом деле нефть выросла с 3,56 до 28,05 долларов. Никкей упал на 1 264,25 пункта – около 5 %. Конечно, Ирак вторгся только в Кувейт, а не в Саудовскую Аравию.

Кравиц, возможно, высасывает цифры из пальца, но стоимость войны позже была оценена в 60–70 миллиардов долларов. Ожидалось, что денежные взносы покроют 42 миллиарда долларов, плюс взносы «натурой» в виде топлива, продовольствия и других товаров.

116

Буш славился тем, что знал всех в политике. Каждого председатель округа, всех вкладчиков – это считалось одним из его самых больших достоинств. До тех пор, пока он не проваливал дело – тогда это считалось слабостью по сравнению, например, с видением и принципами Рейгана.

117

Публицист Уильям Сафир, консервативный эксперт и один из спичрайтеров Никсона, пишет лингвистическую колонку для «Нью-Йорк таймс». Он питает особую любовь к этимологии сленга, изменениям в его употреблении. В статье об эвфемизмах для убийства он приходит к онтологическому выводу, что происхождение нынешнего сленга указывает на поколение более грамотных наемных убийц. «Инициализация» и «сбой» – это компьютерные термины, «порешен» – британизм, «поглощен» – термин литературной критики, а слово «усоп» пришло из монолога Гамлета.

118

Японское слово, синоним китайского слова «ци», – внутренняя сила, дух или мощь. Боевые искусства предназначены для развития ци. «В самом широком смысле ци означает энергию… фундаментальный компонент Вселенной, который также проявляется в пределах Земли. Туман, ветер и воздух содержат много ци, как и люди. Дыхание – это ци… это жизненная энергия. Китайцы считают, что ци пульсирует в теле подобно крови (но иначе)… Акупунктура – это… [система] манипуляций с потоком ци».

«Боевые искусства», Рейд и Кроучер, «Саймон и Шустер», 1983 г. Первоначально была опубликована в Великобритании под названием «Путь воина».

119

Британский сленг, ссылка на район Слоун-сквер в Лондоне – очень дорогой и шикарный.

120

Существуют ли в Америке компании, чей бизнес в целом не является криминальным, связанные с правительством или нет, которые убивают людей, а затем продолжают заниматься своими делами?

Некоторые громкие судебные процессы – Боэски, Милликен, Уотергейт, «Иран – контрас» – убеждают нас в том, что преступление никогда не приносит плодов и что даже высокопоставленные и могущественные люди, оступившись, попадают под удар, что свидетельствует о работе системы.

Для системы очень важно, чтобы мы в нее верили.

Когда фильмы подвергались цензуре, а они очень официально подвергались ей с 1934 по 1968 год по кодексу Хейса, одно из самых строгих правил – столь же строгое, как запрет десятилетним детям смотреть на оральный секс крупным планом, – запрещало показывать преступников, которые уходят безнаказанными. Если кто-то совершал преступление на экране, он должен был подвергнуться расплате. Позже, когда появилось телевидение, кодексы стандартов остались практически прежними. По этой причине мы постоянно видим истории о свободомыслящих полицейских, которые, преодолевая институциональное сопротивление, ловят самых крупных коррупционеров.

Однако сколько существует криминология, столько работает теория «компетентного преступника». По очевидным причинам криминологи (а также психологи, социологи и т. п.) изучают только незадачливых преступников, то есть тех, чьи преступные действия привели к осуждению и наказанию. Если существует категория людей, которые совершают преступления, не попадаются и живут припеваючи, то криминология изучает не преступников, а некомпетентных, бездельников, прохиндеев. Ее стоило бы переименовать в лохологию.

В некотором роде преступник по определению – по крайней мере, в Америке – «невиновен, пока не доказана вина». Получается, что преступник – это человек, который совершает незаконное действие настолько неуклюже или неудачно, что даже такая громоздкая и полная ограничений система уголовного преследования, как наша, может доказать это вне всяких разумных сомнений.

Очевидно, что как случайная, так и организованная незаконная деятельность постоянно продолжается, и весьма успешно. Очевидно, что есть лица, практикующие незаконные действия, которым удается спокойно заниматься своими делами. Они сталкиваются с системой уголовного правосудия не чаще, чем заурядные члены общества.

Любой, кто жил в Нью-Йорке в шестидесятые годы, был свидетелем драмы Комиссии Нэппа и Серпико. Но дело не в том, что коррупция была разоблачена. Просто это стало доказательством того, что весь департамент был коррумпирован в масштабах всей системы на протяжении по крайней мере нескольких поколений полицейских. Они занимались азартными играми, вымогательством, ростовщичеством, проституцией, наркотиками, рэкетом, убийствами. Тысячи людей знали об этом и участвовали в этом безнаказанно.

В Нью-Йорке началась масштабная и, возможно, успешная реформа, но подавляющее большинство полицейских, которые практически всю свою карьеру были «на подхвате», ушли на пенсию как ни в чем не бывало, наслаждаясь плодами своей коррупции и пенсиями.

Нужно специально закрывать на это глаза, чтобы думать, что это происходило только в Нью-Йорке или что это происходит только в больших городах, но никогда в маленьких городах, или на уровне штата, или на национальном или международном уровне.

Вернемся к «Юниверсал Секьюрити».

Может ли существовать бизнес, который выступает в качестве суррогата национальных агентств безопасности? Ответ на этот вопрос – документально подтвержденное «да». Они могут быть собственными – компании, принадлежащие ЦРУ, – или работать на внешнее финансирование или по контракту.

Следующий шаг сложнее. Стало бы такое агентство заниматься убийством, если использовать самый грубый термин? Документально подтверждено, что ЦРУ занималось систематическими и масштабными убийствами, как, например, во Вьетнаме. Там большая часть убийств была совершена суррогатами. Однако суррогаты были по большей части политическими структурами. Правительственные агентства США, а также частные американские компании осуществляли различные программы «подготовки» полиции, разведки и армии в Южной и Центральной Америке. Существует невероятная корреляция этих программ – можно назвать ее сквозной линией, с практикой полицейских пыток и убийств, появлением «эскадронов смерти» и «исчезновений людей». Это тоже достаточно хорошо задокументировано и даже стало темой или подразумевалось в нескольких художественных фильмах («Пропавший без вести», «Осадное положение», «Под огнем», «Сальвадор»). Мы не собираемся поносить здесь левую Америку. Это могут быть необходимые и полезные шаги по защите общества. Либералы могут ныть и хныкать сколько угодно, но вьетконговцы ясно дали понять: им не понравился «Феникс».

И последнее. Может ли существовать частное охранное агентство, которое время от времени убивает людей по коммерческим и/или политическим причинам? И которое является компетентным – в отличие, скажем, от Олли Норта – настолько компетентным, что мы никогда, никогда о них не услышим?

Параноидальная фантазия или простой, логичный реализм?

121

Нет никаких сомнений в том, что это гендерный стереотип. Многие мужчины регулярно и хорошо готовят, не дрогнув, обращаясь к кулинарным книгам. А многие женщины, наоборот, не могут, не умеют или не хотят делать эти вещи. Этот конкретный стереотип был «научно» доказан – публикации выходили в «Фуд Индастри Монсли», ноябрь 1989, «Психолоджи Тудей», сентябрь 1988, «Грин Гросер», «Джорнал оф зе Ритеил», май 1991 – и в каждом случае жесткие маркетинговые данные утверждают, что очень большой сегмент взрослого мужского населения соответствует данному описанию.

122

Возможно, ни для кого уже не новость, что у ЦРУ существует много тайных подконтрольных организаций. Если вы еще не знаете – это якобы частный бизнес, тайно принадлежащий ЦРУ или финансируемый им. Это больше, чем прикрытие, поскольку они действительно функционируют как предприятия. Некоторые из них получают прибыль и не нуждаются в субсидиях. Некоторые из них приносят прибыль агентству, что позволяет им иметь особо секретные средства. Самой известной такой компанией была «Эир Америка», авиакомпания в Юго-Восточной Азии, которая перевозила агентов и коммандос, опиум, наличные и практически все что угодно. Когда Олли Норт хотел отправить оружие в Иран, он обратился в эту авиакомпанию, которая, как он знал, принадлежала ему. Их ответ был очень деловым. По сути, они сказали, что их связь с ЦРУ не имеет никакого значения, и если Олли сможет оплатить стоимость авиаперевозки, разобраться с таможней и предоставить необходимые документы, они с радостью перевезут для него все что угодно, куда угодно.

123

Олли Норт открыл секретный счет в швейцарском банке – подсмотрел о них в кино или прочитал в триллерах – для перевода средств контрас. Ему пришло X 000 000 000 долларов от XXXXXXXXX. Он поручил Фаун отправить их на пронумерованный счет. Она перепутала две цифры и отправила деньги не туда. Им потребовалось X месяцев, чтобы заметить пропажу, а затем XXXXXX, чтобы снова найти деньги.

124

Сэр Базел Генри Лиддел Харт, «Стратегия», 2-е пересмотренное издание, 1967 г. Харт – естественно, англичанин – в тридцатые годы написал и отредактировал серию книг о «грядущей войне». Его великие пророчества относились к пехотной, бронированной и танковой войне. Немцы реализовали его теории, британцы – нет. В примечаниях к изданию в мягкой обложке цитируется Роммель: «Британцы смогли бы предотвратить большую часть своих поражений, если бы обратили на это внимание…»

125

Самым значительным проектом Капры был семисерийный фильм «Почему мы сражаемся». Он обсуждает получение материалов, снятых в странах «Оси», в интервью в сегменте «Пропаганда» книги Билла Мойера «Прогулка по XX веку».

126

Джо Броз не был каким-то супергероем. О точно таком же опыте рассказывают и другие, включая Г. Нормана Шварцкопфа.

В своей автобиографии «Необязательно быть героем» Шварцкопф рассказывает о том, что произошло, когда он наконец получил «свой» батальон во Вьетнаме. Солдаты были в ужасной форме, не могли нанести урон противнику и постоянно несли потери от значительно уступающих сил. Шварцкопф привел свой батальон «в форму», заставив его действовать «по учебнику»: правильно патрулировать, носить каски, рыть траншеи и т. д. Он изменил ситуацию, и вьетконговцы стали избегать его сектора. Он пишет: «Наши разведчики прислали нам захваченный вражеский рапорт, в котором вьетконговцев предупреждали держаться подальше от ЛЗ Байонет. В донесении говорилось, что туда выдвинулся новый сильный американский батальон [под командованием Шварцкопфа]».

В то время, когда он давал интервью для «Американцев во Вьетнаме», Уолтер Мак был прокурором США, Южный округ, Нью-Йорк. Он прошел курс подготовки офицеров запаса в Гарварде, затем стал командиром стрелковой роты в I корпусе в районе демилитаризованной зоны: «Постепенно учишься вести войну. Испытание проходят командиры небольших подразделений – сержанты, капралы, лейтенанты, капитаны. Смогут ли они усвоить уроки и обучить свои войска так, чтобы те выжили? Потому что это не самое популярное занятие. Американцы ленивы, если только им никто не надирает задницу… Им не нравится мазать себя жирной краской в жаркий душный день. Им не нравится носить бронежилеты. Им не нравится носить каски. Они не любят заботиться о своих винтовках… Они не любят огневую дисциплину, без которой никуда. Они не любят заботиться о своих ногах».

«…большой процент людей, которые были ранены и убиты во Вьетнаме, пострадали из-за ошибок, допущенных командирами мелких подразделений…»

«Я говорю о профессионализме, готовности не спать лишний час в ночь перед патрулированием, чтобы сделать домашнее задание. Это был тот самый отряд, который сделал мне самый большой комплимент в устной истории: они назвали меня главой отдела по борьбе с организованной преступностью, который может попасть в засаду. Надо быть дисциплинированным, чтобы не идти вдоль линии деревьев, тропы или дороги в то время, когда вас наверняка ждет засада. Сверять данные со своим офицером разведки… Проконсультироваться с человеком, который завтра будет отвечать за воздушные операции…»

«Через некоторое время у роты появилась репутация, и мы перестали попадать в засады. Другие роты попадали, но на нашу северовьетнамское подразделение нападало крайне редко. Они не могли застать нас в выгодной для них ситуации, поэтому держались подальше. По радиоперехвату нашу роту назвали той, с которой не стоит связываться. У нас было так много огневой мощи, и мы стреляли так быстро… что мы казались более эффективными… Моральный дух был сильным, а потери – низкими.

…Никогда не попадайте в засаду… это всегда результат непродуманных действий или спешки. А опытный человек понимает, что северовьетнамцы устраивали засады именно поэтому».

127

1942 г. Одно из немногих ключевых сражений, которое, бесспорно, произошло благодаря секретной информации. Япония к тому моменту одерживала победу за победой на суше и на море. Помимо нападения на Перл-Харбор, уничтожившего большую часть американского Тихоокеанского флота, они уничтожили британский и голландский флоты, завоевали Маньчжурию, большую часть Юго-Восточной Азии, Индонезию и Филиппины. Американские криптографы смогли расшифровать достаточное количество японских радиопереговоров, чтобы определить, что их следующей целью будет остров Мидуэй. Адмирал Нимиц был готов направить практически все оставшиеся у него корабли. Они устроили засаду на японский флот и одержали решительную победу – первое поражение японского флота в истории.

128

Основные участники съемок часто получают очки, то есть часть прибыли. Важнее, чем количество баллов, – их определение. Раньше только чистые баллы были действительно подозрительными, и по мере того, как все больше людей получали участие, чистая прибыль все чаще определялась как несуществующая, как показал судебный иск XXXXXXXXXXX против «Парамаунт». Эдди Мерфи называет их обезьяньими очками. Но и валовые очки не являются тем, чем их может счесть нормальный носитель английского языка. В Голливуде «валовый» означает только то, что определено как значение в контракте до той степени, в которой этот контракт соблюдается.

129

…судя по первым реакциям, в Вашингтоне не было больших волнений и признаков попытки свернуть иракское наступление…Буш встретился со Скоукрофтом, Чейни, Пауэллом, судьей Уильямом Уэбстером из ЦРУ, главой аппарата Белого дома Джоном Сунуну и другими членами Совета национальной безопасности. По словам одного из участников, среди членов группы преобладало мнение: «Да, Кувейт жалко, но это всего лишь бензоколонка, и какая разница, что написано у нее на вывеске – “Синклейр” или “Эксон”?»

«…И король Хусейн, и король Фахд возложили вину за вторжение на кувейтцев, которые проявили исключительное упрямство и капризность в переговорах с Ираком… «Во всем виноват Кувейт, – сказал он (король Фахд) королю Хусейну утром после вторжения. – Они были совершенно непреклонны. Они сами напросились”».

«Война Джорджа Буша», Джин Эдвард Смит, «Генри Холт и Кo», 1992 г.

130

Насколько мы были дружны? В марте 1982 года Ирак был исключен из списка террористических стран, который вел Государственный департамент. Это дало Ираку право на получение американской экономической помощи… Ноэль Кок, глава подразделения Пентагона по борьбе с терроризмом, сказал: «Мы хотели помочь им добиться успеха в войне с Ираном». Позже в том же году Министерство сельского хозяйства согласилось гарантировать Ираку кредиты в размере 300 миллионов долларов на покупку американской сельскохозяйственной продукции. К 1990 году Ирак получил около 3 миллиардов долларов в виде фермерских и других кредитов.

[США] смотрели сквозь пальцы… когда иракский самолет по ошибке запустил ракету «Экзосет» в корабль ВМС США «Старк», убив 37 морских пехотинцев…

Когда закончилась война с Ираном… Вашингтон продолжал склоняться на сторону Багдада. Когда Саддам направил свое внимание на курдское меньшинство Ирака, включая печально известную газовую атаку… США более или менее проигнорировали это. Администрация Буша… пересмотрела проиракскую ориентацию Америки и решила, что для изменений нет причин. В октябре 89-го года была издана соответствующая директива по национальной безопасности… 17 января 1990 года президент Буш подписал указ о том, что прекращение предоставления Ираку гарантий по займам государственным Экспортно-импортным банком не будет «отвечать национальным интересам Соединенных Штатов».

131

Джин Эдвард Смит говорит об этом так, как мало кто выражается: «У Ирака были давние и законные претензии к Кувейту… Ирак, светское, модернизирующееся государство, выступил в четыре руки против исламского фундаментализма в стиле Хомейни… Выбор между небольшим социальным прогрессом в Ираке и неприкаянным феодализмом Кувейта был непростым».

132

Война Джорджа Буша – не путать с войной мистера Буша. Война Д. Б. довольно сбалансирована и более «фактологична» в традиционном смысле. Война мистера Буша – это полемика, в которой война рассматривается как своего рода мошенническая политическая уловка, а Буш – как наследник Рейгана в традиции искажения истины.

133

Большинство из этих пунктов можно найти в различных источниках. Для удобства, моего и вашего, все прямые цитаты в этом списке – если не указано иное – взяты из книги «Триумф без победы: неизвестная история войны в Персидском заливе», написанной в 1992 году сотрудниками «ЮС Ньюс энд Ворлд Репорт». Этот журнал обычно считается самым консервативным из основных новостных журналов общего профиля.

134

Война Джорджа Буша. Очевидно, есть люди, которые с этим не согласны. Но несомненным фактом является то, что американцы пришли к саудовцам с аэрофотоснимками и сказали, по сути: вот, смотрите, он уже готовится вторгнуться к вам. Тогда король Фахд сказал, по сути: о боже, пожалуйста, защитите нас. Аэрофотоснимки – это не домашние снимки, по которым любой может сказать: эй, это же твоя мама! Напротив, они довольно иероглифичны, и для их интерпретации требуется квалифицированный специалист. Поэтому они показывают в основном то, что скажет вам обученный эксперт. «Проблема… заключалась в том, что не было веских доказательств того, что Саудовская Аравия подвергалась угрозе со стороны Саддама. Напротив, Совет революционного командования Ирака только что объявил о предстоящем выводе войск из Кувейта. Но команда защиты показала принцу тщательно проработанные спутниковые фотоснимки иракской бронетехники, развернутой вблизи нейтральной зоны, разделявшей Кувейт и СА… неясно, куда еще должны были пойти иракские танки. В Кувейт-Сити в них не было необходимости, и генералы Саддама, подобно тому, как президент Эйзенхауэр поступил с морскими пехотинцами в Ливане в 1958 году, приказали отправить их в сельскую местность».

135

Со стороны прессы было много жалоб на то, как с ней обращались. Но это меньшинство [очевидно] меньшинства, которое кажется довольно плаксивым, спорным и появившимся постфактум.

На самом деле СМИ освещали войну почти в точности так, как правительство и военные того хотели, показывая правительство и военных более чем хорошо, даже потрясающе. Это была мастерская презентация, и не раздавалось ни одного истинно несогласного голоса. Включая Саддама, который был не инакомыслящим, а прекрасным и идеальным подстрекателем.

Самым заметным проправительственным искажением в прессе – как это мог бы спланировать кинорежиссер времен Второй мировой войны или даже наш современник – была иллюзия, что все наши бомбы были «умными» бомбами, которые хирургическим путем уничтожали только раковые клетки. СМИ также помогли организовать войну: «…администрация начала согласованную кампанию в прессе… И «Нью-Йорк таймс», и «Вашингтон Пост» опубликовали на первых полосах в субботу 4 августа статьи о том, что иракские войска стоят на границе, готовые к вторжению…Обе статьи были пропущены администрацией. Они были призваны помочь обосновать необходимость участия Америки… Новости были намеренно подделаны, несмотря на то что ни ЦРУ, ни разведка не считали вероятным, что Ирак вторгнется в СА. Президент решил вмешаться, а тщательно разработанная правительственная машина по связям с общественностью подготовила почву для этого». Война Джорджа Буша.

«Средства массовой информации сделали многое, чтобы еще больше затуманить атмосферу, обсуждая вопросы либо так, как Белый дом формулировал их для прессы, либо так, как они их себе представляли. Задыхающиеся комментаторы… говорили на языке, который отражал образ мыслей, полностью сформированный вьетнамским опытом Америки, а не чем-то столь незначительным, как Фолклендская война Тэтчер. Постоянно размышляя о Линдоне Джонсоне, когда им лучше было бы остановиться на Рональде Рейгане и его верном ученике Джордже Буше, они упустили единственную историю, которую стоило рассказать». Война мистера Буша.

136

Это немного подло. У меня такое чувство, что если бы мистер Граубард писал о Вьетнаме, он бы порицал американцев за их самонадеянность, за то, что они полагали, «что все будет относительно легко». Именно так Майк Тайсон проиграл корону в тяжелом весе Бастеру Дугласу. Хотя я верю, что было много «предматчевой шумихи», что это был неравный матч, даже что все было подстроено, есть уровень, на котором это не имеет значения для солдат, для полузащитника, который получает травму в игре с более слабой командой, для чемпиона на ринге в схватке против какого-то Палуки.

Content

Ларри Бейнхарт
Хвост виляет собакой

Предисловие от российского издателя

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Пропаганда

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Глава сорок первая

Глава сорок вторая

Глава сорок третья

Глава сорок четвертая

Глава сорок пятая

Глава сорок шестая

Глава сорок седьмая

Глава сорок восьмая

Глава сорок девятая

Глава пятидесятая

Глава пятьдесят первая

Глава пятьдесят вторая

Глава пятьдесят третья

Глава пятьдесят четвертая

Глава пятьдесят пятая

Глава пятьдесят шестая

Глава пятьдесят седьмая

Глава пятьдесят восьмая

Глава пятьдесят девятая

Глава шестидесятая

Глава шестьдесят первая

Заговор

Примечания