Френца Цёлльнер

Дневник натурщицы

Fränze Zöllner

«TAGEBUCH EINES AKTMODELLS»

© ИП Воробьёв В.А.

© ООО ИД «СОЮЗ»

WWW.SOYUZ.RU

Введение

Записи, собранные в этой книге под названием «Дневник натурщицы», присланы мне одним приятелем-врачом (описание личности его читатель найдет на первых страницах книги) с просьбой просмотреть их перед публикацией, удалить неудобные места, и, наконец, – что самое трудное, – найти для них издателя. Нужно быть такой чарующей личностью, как мой приятель, для того, чтобы убедить натурщицу, то есть девушку из беднейших слоев населения, написать свой дневник. Как я убедился, неинтеллигентные люди всегда с величайшим недоверием встречают предложение совершить какую-либо интеллигентную работу. А тем более наши натурщицы. Эти девушки либо ничего не рассказывают нам о своей жизни вне мастерской, либо они беззастенчиво лгут. Намеренно ли, или инстинктивно, но они всегда проводят резкую грань между часами, проводимыми ими с художниками и вводящими их в совершенно иной круг людей и всем тем, что составляет, в сущности, их жизнь. Мне кажется, что художнику лишь с большим трудом, и то случайно, удалось бы проникнуть в те круги, где он мог бы встретиться со своими натурщицами. Из мрака большого города они появляются в ярко освещенных мастерских, чтобы затем снова исчезнуть для нас во тьме, из которой они явились. Какому-нибудь юному студентику, быть может, и удастся сойтись с бывшей натурщицей, осчастливившей его своей благосклонностью, но обыкновенно очень трудно узнать что-либо об их частной жизни.

Может случиться, что художник настолько хорошо изучит тело натурщицы, что он немедленно узнает его даже при покрытой голове и в то же время он может не иметь ни малейшего представления о том, что происходит в душе девушки.

Эти записи являются для меня ценным дополнением: автора их я мог бы немедленно узнать по одному рассказу, в котором я играл некоторую роль (история с трубочистом); я узнал бы ее, даже если бы мой приятель не назвал ее мне, какое-то время она подрабатывала у меня натурщицей, но, к сожалению, лишь короткое время. Я говорю «к сожалению», так как я сравнительно мало пишу женские фигуры. Я могу в любую минуту восстановить в своей памяти линии ее тела и ее миловидное детское лицо, но только из ее дневника я узнал, каким человеком она была на самом деле. Мне хотелось бы дополнить портрет, написанный самой девушкой, несколькими штрихами, запечатлевшимися в моей памяти.

Девушка очень рано стала обладательницей почти зрелой женской красоты, которая, однако, благодаря одному обстоятельству, которое мне не хотелось бы называть, производила совсем детское впечатление. Она была отлично сложена, и это придавало особую прелесть ее движениям. Иметь такую натурщицу– большое счастье для художника, потому те, кто знал нашу Френцу, не выпускал ее из своих рук. Девушка ощущала такое сильное стремление к образованию, что она вымаливала каждую книгу, которая попадалась ей на глаза и еще не была прочитана ею. Хотя она и была веселым, общительным человеком, однако никогда первая не начинала разговор; всегда нужно было спросить ее мнение о чем-то; и тогда она просто и смело начинала говорить и могла быть веселой и остроумной. Во время сеансов она часто клала недалеко от себя книгу и, читала ее затем целыми часами. У нее были также артистические способности; я помню, что, когда я объяснял ей картину, для которой она должна была позировать, она до такой степени усваивала свою роль, что потом очень часто помогала мне в работе.

Есть много людей, не только среди буржуазных филистеров, но даже в тех самых кругах, из которых выходят наши натурщицы, для которых публичная женщина и натурщица одно и тоже. Этим людям я хочу сказать, что Френца была в хороших отношениях с моей женой и детьми и часто, когда она была голодна, обедала у нас.

Я помню, как-то раз, мои дети пришли ко мне наверх в мастерскую, и мой старший, тогда шестилетний сын, разъясняя своей маленькой сестренке различные этюды и картины, сказал, указывая на большой набросок тела Френцы: «а здесь Френца одета голой».

Этими словами он хотел противопоставить этот этюд тем многочисленным этюдам, на которых персонажи были в костюмах. Всем людям должно было бы казаться простым и понятным, что у художника девушка «одевается голой».

По просьбе моего приятеля, мало знакомого с художниками, я удалил из книги все, что могло дать слишком ясные указания на лица или художественные произведения, а тем самым, косвенным образом, и на их авторов. Кроме того, осторожно сделал небольшие поправки в слишком непонятных местах, кое-что сократил, но не прибавил ни единого слова.

Берлин, 1-го Марта 1907 г.

* * *

10 мая 1896 г.

Справа стоял один в длинном белом балахоне, таким, какие обычно носят скульпторы, и он говорил «у нее нитевидный пульс».

Слева другой, также в белом балахоне, ответил: «я не нахожу никаких повреждений». Затем тот что справа сказал: «удивительное тело, почти вполне развитое и все-таки такое детское». Левый возразил: «у моей дочери было почти такое же, когда ей было около 14 лет». Затем тот справа отпустил мою руку; у меня было странное ощущение, когда он ее отпустил, как будто, она принадлежала не мне. Потом другой, слева, сказал: «вы не заметили, господин доктор, что все вещи были очень плохо и небрежно застегнуты»? Тогда другой, тот, что был доктором, сказал: «нет, не заметил, но у нее, к счастью кажется, нет никаких повреждений, она нигде не реагирует на надавливание». Вдруг левый говорит: «посмотрите-ка, доктор, здесь на левом плече у нее четыре явных углублений, как будто от пуговицы». Доктор перешел на другую сторону и сказал: «измерьте-ка расстояние между ними». «Уже» – ответил другой. Точь-в-точь как на моем пиджаке. «Да, – сказал доктор, здесь, кажется, совершено преступление, или попытка к нему; надо послать за полицейским».

Тут я сразу почувствовала себя лучше и даже попыталась двигаться, ведь мать постоянно твердила мне, чтобы я никогда не впутывалась в истории, где приходится иметь дело с полицией и судом; «потому что, – говорила она, ты никогда не выйдешь замуж, если они хоть раз где-нибудь упомянут твое имя».

Но говорить я все еще не могла; а мужчины в белых балахонах, видимо, заметили, что я чего-то хочу, так как один из них, который, вероятно, стоял позади меня, сказал: «Наконец-то она пытается что-то сказать нам, что с тобой случилось, дитя мое»?

И тут над моим лицом наклоняется седобородый господин с большими голубыми глазами и полными щетины ноздрями. Вид у него был ужасно добрый. Таким он и был на самом деле. Сначала они дали мне воды, а затем накрыли меня одеялом. Тогда я сказала: «нет, не было никакого преступления; это была просто шутка».

Тогда господин с седой бородой сделал очень печальное лицо, на нем уже не было белого балахона, а только серый костюм. Он поговорил с доктором, тот был моложе и в пенсне, я услышала только: «оставьте мне ее, я врач по детским болезням и узнаю у нее все, что нужно». Я подумала: «конечно, как бы ни так!» Но так оно в результате и случилось.

Я очень быстро оделась и осторожно осмотрелась вокруг; комната была маленькая и почти полупустая; на стене висели два маленьких стеклянных шкафа с бутылками и такими штуками, какие бывают у зубных врачей; позади меня было окно с матовыми стеклами, ну, теперь я сразу поняла, где я нахожусь, потому что на стекле был нарисован красный крест, правда из комнаты он не казался таким красивым, как с улицы; крест мне был знаком: это была станция скорой помощи. И тут я ясно все вспомнила.

Затем господа доктора опять вернулись из смежной комнаты, – они дали мне одеться одной – и, когда я уже собиралась уходить, старый доктор говорит: «нет, дитя мое, ты еще слишком слаба, я нашел и привез тебя в моей карете; ты поедешь со мной, я отвезу тебя домой».

Это было очень кстати так как я была еще слишком слаба. «Куда же?» – спросил он, когда мы сели в карету. Я не хотела называть улицу. «Ну, – сказал он, ведь ты живешь, наверное, в северной части города, так поедем сперва к Ораниенбургским воротам». По дороге, он ласково уговаривал меня, чтобы я ему рассказала, кто я и чем занимаюсь. Я призналась, наконец, что я натурщица, но ни за что не соглашалась назвать ни своего имени, ни адреса. Я рассказала ему, что мой отец бухгалтер и когда у него начало вдруг сводить пальцы рук, он вынужден был бросить работу, и однажды он сказал матери: «ступайте с детьми в Академию живописи, там вы сможете позировать и получать за это деньги». Мать так и сделала и дело пошло настолько хорошо, что я практически перестала появляться в школе, так как постоянно позировала художникам. Для того, чтобы меня не отчислили, мать постоянно писала записки, что у меня раздражение слепой кишки и я не могу присутствовать на занятиях. Была ли я счастлива дома? Трудно сказать, но я точно не была там несчастной. Отец и мать часто ссорились и тогда отец уезжал из дому на пару дней, но потом снова возвращался. Не знаю почему, но это всегда происходило из-за денег. Рассказываю ли я матери все?

– Нет.

– Почему же нет?

– Она не интересуется.

– Так у тебя нет никого, кому ты могла бы доверить все, что ты переживаешь и думаешь?

– Нет.

– Ты веришь, что я хорошо отношусь к тебе?

– Да, – говорю я, – вы очень добрый.

– Мне доставит большую радость, если ты будешь раз в месяц приходить ко мне и рассказывать мне все, что с тобой произошло!

Я, право, не знала нужно ли мне все это, а потому я колебалась.

– Однако, – сказал он, мне с трудом удается добиться твоего доверия. Может быть будет лучше, если ты станешь писать мне?

– Но что же я буду вам писать?

– Напиши мне, например, все, что происходило с тобой сегодня, с того момента, когда ты проснулась; все, все, что ты слышала и видела.

– Ну, хорошо, сказала я, но пройдет несколько дней, пока я смогу все вспомнить и записать.

– Это не важно, я хотел бы только, чтобы ты принесла мне свои записи в мои приемные часы с 4 до 5 на……улицу дом № 11. Обещаешь мне?

Я сказала: «да», и вот, я вам все написала, господин доктор, но на что вам все это, я, право, не знаю.

Ваша Ф. Ц.

21 мая

Доктор очень обрадовался и сказал, что я хорошо умею наблюдать, вероятно я этому научилась у художников и скульпторов, и еще он сказал, что у меня хорошая память и я должна продолжать записывать все и приносить ему; не следует только писать постоянно такими короткими предложениями. Еще он сказал, чтобы я подробно написала, что происходило со мной раньше. Ему хочется выведать, почему я тогда потеряла сознание я это напишу, но только для себя; он подал мне хорошую идею. Я так часто бываю одна, так как днем мать идет с моими маленькими братьями и сестрами в мастерские, а вечером ей скучно, и она уходит, отец из-за этого всегда бранится, а я должна дать детям поужинать и уложить спать; ну, а потом что же мне делать? Нелепые детские книги я знала уже наизусть; вот я и пишу в толстой пятидесяти пфенниговой тетради, которую мне подарил доктор.

Итак, до Ораниенбургских ворот я доехала в карете; а затем я должна была идти пешком, так как дома мне всегда дают деньги только для поездки в один конец; это для того, чтобы художники хоть что-нибудь давали мне ежедневно на дорогу домой. Мать тоже как раз вернулась домой и посмотрела на мои башмаки, они были очень грязные.

– Ты, конечно, снова ничего не получила, разиня, – сказала она и взяла мою книжку.

Дело в том, что я должна записывать в специальную книжку где и у кого я позировала и сколько мне за это заплатили. В тот день ничего не было записано. Тут и началось! Где я была? Ведь вчера пришла открытка с приглашением, мать все тщательно сохраняет, вот и открытка.

– Почему ты там не была?

– Я там была, – сказала я.

– Ну, и что же? Сколько часов? Почему ты не записываешь сразу?

Но я, правда, не знала, сколько времени я там была. Ну, понемножку, она все у меня выпытала; ведь я умею молчать, но не лгать. Мать немного подумала, потом как-то странно посмотрела на меня и затем сказала: «ты пойдешь завтра к нему, потребуешь свои деньги и скажешь, что твоя мать также сейчас придет». Вечером она осталась дома и рано отправила меня спать. Странно, но мне было ужасно жаль, что я не могла записать все, как того хотел старый доктор; завтра мне придется поволноваться, подумала я, и решила запомнить все что будет со мной происходить слово в слово. Собственно говоря, я даже не боялась своего предстоящего визита к художнику, а наоборот радовалась, что будет что записать в дневник – в конце концов, не мне нужно было бояться, а ему.

Я позвонила в его дверь и обрадовалась, услышав разговор – значит, мы не будем одни. Дверь мне отворил какой-то господин, которого я еще не знала; он был не очень красив, но выглядел веселым. Он сказал: «чёрт возьми, дитя мое, кто вы такая?» В это время в переднюю вышел художник, которому принадлежала мастерская; он пришел в некоторое замешательство. Незнакомый господин сказал тогда: «ага!! я вероятно, мешаю, гм, гм!» Тогда я сказала: «нет, вы нисколько не мешаете, тем более сейчас придет и моя мать» – Вы мне сегодня не нужны, вы можете идти», – сказал художник.

Тогда другой говорит: «а, так вы натурщица? зайдите на минуту в мастерскую»; «ты позволишь? – обратился он к художнику, – я должен посмотреть». В мастерской он сказал: «ну-ка, дитя мое, разденьтесь!».

Я посмотрела на него, чтобы убедиться, действительно ли он художник; я давно заметила, что у художников особая манера смотреть на других людей: они как будто обрисовывают глазами все, что видят. Когда же на меня пялят глаза приказчики, то в их глазах всегда видна похоть.

Он заметил мой взгляд, рассмеялся и сказал: «Детка, тебе хочется знать, художник ли я?» – Я ответила: «мне кажется, что вы, действительно, художник».

«Да еще какой», – сказал первый художник, который, очевидно, был очень рад, что между нами не произошло ссоры.

Я разделась и встала на подиум, и стала, как всегда, принимать разные позы, чтобы он увидел, что я знаю все тонкости мастерства. Затем он сказал: «хорошо, дитя мое, оденьтесь»; «и это ты отсылаешь обратно?» – обратился он к первому. Тот снова смешался, а некрасивый посмотрел на него как-то сбоку. Затем он сказал мне, что ему нужно сделать надгробный памятник для молодой умершей девушки, и он хочет вылепить фигуру, которая возносилась бы к небу как юная душа: «но при виде толстых женщин, позирующих мне, – пропадает всякая мысль о полете. Теперь я знаю, как это сделать».

Когда я снова оделась, он сказал художнику: «должен ли ты ей что-нибудь? Если да, то уплати ей сейчас, потому что в ближайшее время ты ее не увидишь».

Теперь настал момент отмщения; художник немного нервным голосом спросил: «сколько времени вы, собственно говоря, были у меня?» Я этого не помнила, но он должен был быть наказанным, и я сказала, что пять часов. Он ужасно комично посмотрел на меня и с кисло-сладким выражением лица заплатил мне пять марок.

После этого я пошла вместе со скульптором в его мастерскую. По дороге он как бы невзначай спросил: «тот парень вздумал вчера позволить себе лишнего, да?» Я ничего не ответила, и он прибавил: «прости, но ты не выглядишь святой». При этом он с веселым выражением лица посмотрел на меня и сказал: «впрочем, уверен, ты будешь молодцом».

В его мастерской, расположенной в саду, я увидела много очень красивых работ, страшно много гипсовых эскизов, и среди них глиняную модель надгробного памятника с летящей девушкой. Пока что сложно было сказать, что из него выйдет – глиняный эскиз был настолько грязен, что ничего толком не было видно.

В тот день он не хотел больше работать; ему нужно было написать письмо, которое затем должно было быть переведено на итальянский язык, так как в Италии должен был быть приготовлен мрамор, из которого он хотел высечь памятник. Он подарил мне 20 пфеннигов на конку и с завтрашнего дня ангажировал меня сразу на 2 месяца. Он не позволил мне брать работу на послеобеденное время, а велел гулять, чтобы быть свежей в утренние часы, или читать, для того, чтобы исправить мой немецкий язык. Он дал мне с собой прекрасные книги и велел читать их вслух, чтобы я слышала литературную немецкую речь. Я отправилась домой радостная и веселая; ведь одно дело каждый день раздеваться перед другими и ничего не получать за это; и совсем другое – быть ангажированной сразу на 2 месяца, – это здорово! Мать также радовалась; она была у художника, и мы получили пирожное к кофе и горячий ужин.

20 сентября

Вчера он уехал в Италию, это продолжалось гораздо дольше чем два месяца. Чудесное это было время для меня. Правда я многое вытерпела с этим неподвижным стоянием, и положением тела, которое должно было казаться, как бы летящим. Было нелегко, кроме того, по утрам он был в ужасном настроении и отпускал такие ругательства и проклятия, что окна мастерской тускнели, как он сам говорил. Но во время пауз, или, когда ему не хотелось работать – было просто восхитительно. Он добрый и веселый, и ни капельки не влюблен в меня, так что лучшего я не могла бы и желать. До его возвращения, я снова должна бегать в поисках работы. Но он написал мне адреса некоторых своих коллег, к которым я должна зайти с рекомендацией от него, он обещал, что они дадут мне работу, которой я буду довольна.

29 декабря

К Рождеству я получила из Флоренции маленькую брошку из разноцветных камней. Собственно говоря, за три месяца, это было первым толчком к тому, чтобы я снова села писать свой дневник. Пятидесяти пфеннинговая тетрадь почти закончилась, и я должна купить себе новую. Для этого нужно, чтобы мне подарили пятьдесят пфеннингов сверх оговоренного заработка, потому что мать отнимает все, что есть у меня в кошельке. Недавно она даже побила меня, так как один господин написал ей, что я слишком много верчусь на месте, и он не сможет больше приглашать меня, если я не буду сидеть спокойнее. Но тут я заявила, матери, что тогда я пойду к директору школы и расскажу ему, что в истории с раздражением слепой кишки нет ни слова правды и что на самом деле я позирую художникам. Больше бить она меня не стала, так как без моих денег ей не свести концов с концами.

За это время я познакомилась со многими художниками, во-первых, с теми, к которым меня послал скульптор, а затем с теми, к которым в свою очередь меня послали эти последние. Не всем художникам, очевидно, живется хорошо: так как никогда больше никто не ангажировал меня сразу на два месяца, а всегда лишь на пару часов. Многие из них очень смешные. Один из них, у которого я позировала, говорил так комично, что я не понимала ни одного слова; когда же я говорила, то он всегда отвечал «да, да», и при этом смотрел мне на губы. Сначала мне было жутко, а потом мне стало смешно. Позже я поняла, что он глухой. Именно так (иногда, ведь можно написать и короткое предложение). Я спокойно сидела, он безмолвно писал на своем мольберте, как вдруг что-то тяжелое с сильным грохотом упало на пол. Я немножко вздрогнула и страшно испугалась. Художник засмеялся и показал мне причину шума. Кто-то позвонил, а так как он звонков не слышит, то прикрепил груз в 25 кило таким образом, что он должен был упасть с большой высоты, если кто-то позвонит. Грохот же он, конечно, слышит вполне ясно; говорят даже, что он может танцевать под музыку, он ногами чувствует вибрацию.

В одном большом доме жила целая куча художников; но никогда нельзя было узнать, кому принадлежала мастерская; постоянно трое или четверо бывали в ней вместе, причем вся их деятельность очевидно заключалась в том, что они снимали мастерскую, а для работы же никто из них денег не имел. Но между ними попадались такие славные ребята, что я позировала им в кредит. Одному я как-то раз позировала для конкурса вывесок, другому для иллюстраций сказок. Деньги я должна была получить через четыре недели. Я отправилась туда, но встретила неутешительную картину. Первый, тот, что вывески делал, устроил себе скамейку и стол из угольных брикетов, все остальное было заложено; он сидел и насвистывал что-то маленькому скворцу: хотел его выдрессировать и продать за 10 марок. Но, он совсем не выглядел удрученным. «А к иллюстратору и ходить нечего», – сказал он мне, к тому же он болен». Ну, этих двух должников, очевидно, мне никогда не доведется вычеркнуть из моей записной книжки. И зачем только такие люди становятся художниками? Для этого требуется больше денег, нежели для чего-либо другого, ведь, очень редко кому-нибудь нужно то что они делают. Но, как раз те, которые ничего не имели, были всегда самыми веселыми. Когда я спросила одного из них, как у него получается всегда быть в хорошем расположении духа, он торжественно ответил: «цветы, что пахнут, художники, что творят, птицы, что поют, – все они самые прекрасные, но и самые беззащитные существа», ну или что-то в этом роде.

Собственно говоря, я люблю этих людей, они очень самонадеянны, но никогда не бывают нахальны. Месяц тому назад, со мной случилась такая история. Я была приглашена к одному художнику, которому нужно было рисовать фигуры на потолке. Для этого он соорудил себе мостки из двух больших мольбертов, вышину которых он довел до трех с половиной метров, привинтив к ним толстые бревна, на эти бревна он положил крепкие доски, а поверх всего прикрепил большую чертежную доску. Я должна была сначала залезть на шатающуюся лестницу, почти такую же, как наша, дома, для мытья окон, а потом забраться дальше на мостки. Правда я не испытывала особого желания этого делать. Однако художник, так горячо убеждал меня, что это безопасно, что сам полез на лестницу, чтобы помочь мне. Но вдруг один из мольбертов, имевший колеса, пришел в движение, и вся конструкция обрушилась с ужасным грохотом. Мы крепко держались друг за друга и, так как лестница устояла, то мы не пострадали. Затем в течение доброго часа художник устанавливал новый помост. Помост был необходим, потому что художники должны рисовать картины на потолке таким образом, как будто они все это видят с низу. На этот раз все было сделано прочно и, художник скоро приступил к работе. Спустя некоторое время раздался стук в дверь и так как слезать с помоста было слишком долго, то художник посоветовал мне лечь, и тогда снизу меня не будет видно. Так я и сделала, а затем услышала, как кто-то вошел – это была дама, с которой он разговаривал о различных предметах; мне скоро стало неудобно лежать, и я попробовала повернуться; но тут, я чуть не умерла от страха; на крыше, у самого слухового окошка, под которым я лежала, стоял трубочист и, ухмыляясь, смотрел на меня. Что мне было делать? Сначала, как это ни было трудно, я спрятала свое лицо, так как это была единственная часть тела, которую этот наглец мог когда-либо снова узнать, затем я стала искать глазами что-нибудь, чем я могла бы накрыться. Один из мольбертов был покрыт тонкой материей, и я ухватилась за нее. Я потянула ткань на себя, как вдруг почувствовала, что на ней висит какая-то тяжесть. Я потянула сильнее, вдруг дама, как вскрикнет! Очевидно, котенок, живший у художника, видя, что материя двигается, ухватился за нее и готов был вместе с ней совершить ко мне воздушное путешествие. Когда дама ушла, и мы успокоились, художник револьвером пригрозил трубочисту, умиравшему от хохота, и мы продолжили сеанс, одновременно обсуждая случившееся. Художник сказал, что люди потому неохотно обнажаются, потому что понимают, что не обладают совершенной красотой; я же, говорил он, сама знаю, что у меня прекрасное тело, отчего же я так сильно стыжусь своей наготы? Я подумала и не знала, что ответить; странно, перед художниками я раздеваюсь легко, перед другими же мужчинами мне просто немыслимо это сделать. Тогда художник сказал: «когда мы выбираем человека, который будет нам позировать, мы всегда с большим уважением относимся к нему и его телу». В обычной же жизни обнаженное тело всегда вызывает блудные мысли; а это последнее дело для порядочной девушки. «Ну», – возразила я, а на балах? Почему же там дамы ходят в декольте?» Он ответил, что лишь в весьма редких случаях дамы хотят этим пробудить в мужчинах сладострастные чувства, все дело в том, что по одному только лицу невозможно судить о телосложении девушки, а так как для продолжения рода нужны здоровые женщины, то девицы обнажают свои плечи; по ключицам и груди можно легко составить себе представление о всем теле. На востоке, прибавил он, матери молодых людей осматривают с головы до ног молодых девушек для того, чтобы их сыновья получали красивых и здоровых жен. Вот, таким образом, я еще и учусь кой-чему.

17 января 1897 г.

Вчера я пошла к одному художнику, который уже давно был должен мне четыре марки. Войдя к нему, я удивилась, почему при таком собачьем холоде двери у него открыты. Взглянув внутрь я сначала не поняла, что там происходит. Тут меня увидел художник, сидевший в углу в пальто и в шляпе, и куривший сигару. Он рассмеялся и сказал: «Франца, покатайся-ка на коньках»! И правда, весь пол был покрыт сплошным льдом. Я спросила его, не планирует ли он открыть каток и подзаработать на эти деньги. Он рассказал мне, что прошлой зимой у него замерз водопровод, и домовладелец страшно ругался и потребовал оплатить огромный счет. «Зимой нужно оставлять кран чуть-чуть открытым», – говорил он, чтобы водопровод не замерзал».

Ну, вот, художник так и сделал, но сточное отверстие замерзло и с трех часов пополудни до десяти часов утра следующего дня вода текла, не переставая и вся замерзла. «Если же я истоплю печь, то вода потечет через потолок к жильцам нижнего этажа, что же мне делать»?!

Мы немного повеселились и поскользили по мастерской, как по настоящему катку, и в конце концов, когда оба устали, то при помощи шпателей и палитровых ножей мы попробовали соскоблить лед с пола. Дело шло очень успешно, и мы радовались всякий раз, как нам удавалось отломать большой кусок льда, который мы выбрасывали в окно на соседнюю крышу. Было уже двенадцать часов, я все еще ничего не заработала. Мне все-таки удалось получить от художника две марки, и я пошла домой. Если мать спросит, то я скажу, что у одного дымила печь, у других мастерская замерзла, а третьих я не застала дома.

20 февраля

Я доехала по городской железной дороге до Фридрихштрассе и, собственно говоря, не знала, куда мне сегодня идти, так как у меня не было ни одного приглашения. Ах, быстрей бы мой скульптор вернулся из Рима! Вдруг я увидела одного из тех художников, что живут все вместе в большом доме с мастерскими. Но как он выглядел! В цилиндре, в перчатках, в прекрасном зимнем пальто и с роскошной тростью под мышкой.

Я подошла к нему, и он очень дружелюбно поклонился мне, но с таким важным выражением лица, что я не выдержала и прыснула от смеха.

Я спросила, куда он идет? Очень тихо, так, чтобы мой вопрос не услышал никто из многочисленной публики, спускавшейся вместе с нами по лестнице. Он ответил: «К Блейхредеру!» – «Да ну, – сказала я, значит, настали тяжелые времена?» – «Надо надеяться на лучшее, ответил он. Каждый из нас посвятил рисунок Блейхредеру, и я несу их ему. Такой человек должен же хоть что-нибудь сделать для искусства, а так как у меня есть действительно очень красивые рисунки, надеюсь, что он сделает нам заказ».

Так за разговорами мы дошли до Беренштрассе. Теперь я должна была перейти на другую сторону улицы и подождать пока художник не поговорит с Блейхредером, и, если дело выгорит, остаток дня мы решили провести вместе. На той стороне, на углу, был художественный магазин; я заглянула в его окно, чтобы скоротать время, и увидела две картины, для которых я позировала. Сколько людей меня уже видели голой, сами того не зная! Я уже обдумывала, не пересмотреть ли мне еще раз все картины, как увидела, что возвращается мой, так элегантно одетый сегодня художник. Лицо у него было очень удрученное. Мне было достаточно взглянуть на него, чтобы понять, что он ничего не добился.

– Ну? – спросила я.

– Меня не пустили дальше швейцара. Я хотел быстро взбежать по лестнице, как меня догнал его королевское высочество швейцар с вопросом: «Что вам угодно?» Я спокойно ответил, что направляюсь к господину фон Блейхредеру. Он спросил: «к которому?»

Значит, их было несколько. О сыновьях я кое-что слышал и ответил: «К старику». «Ну, ну», – сказал швейцар, не желал бы я вам с ним сегодня встретиться, – и при этом он глупо рассмеялся, старик давно помер».

Я выразил свое сожаление, но сказал, что мое дело представляет интерес и для старшего сына. «Собираете деньги?» – спросил великан. – «Да нет же, я хотел предложить ему свои картины». – «Такие визиты надо заранее обговаривать. Так что прошу вас убраться отсюда вон. До свидания»

«Итак, Френца, опять ничего не вышло».

Мы попрощались и разошлись в разные стороны.

1 марта

Вчера один скульптор сказал мне такое, что заставило меня призадуматься. Он говорил об одном коллеге, что тот очень распутный человек. Я заметила, что уже неоднократно была у этого художника и он ни разу не позволил себе ни малейшей вольности по отношению ко мне. Скульптор рассмеялся и сказал!

– Ну, это совсем не удивительно. Если о девушке известно, что она состоит в связи с более высокопоставленным коллегой, то никто не сделает ей ничего плохого.

Я догадалась, кого он считает моим любовником. А он как будто вскользь поинтересовался: – Он вам писал, что вернется к маю?

Я ответила:

– Нет.

Тогда он заметил:

– Вероятно, он хочет устроить вам сюрприз.

Я шла домой, как во сне. Помню только, что я спросила скульптора, откуда он знает, что я любовница К., и он ответил, что все уже давно знали это, но кто сказал им об этом, он не помнит.

Я помню, что, когда я первый раз увидела К. у меня сразу появилось ощущение, что он не такой как все. И правда, он относился ко мне совсем не так, как другие художники. Все время, пока я позировала у него, он обращался со мной, как с ребенком, а еще много рассказывал мне о своем детстве. Интересно, зачем он делал это по отношению к девушке, которая была по сути только его натурщицей. Получается, что он меня любит? Может быть поэтому он хотел, чтобы я научилась литературному немецкому языку? Видимо ему было неприятно, что я разговариваю на берлинском жаргоне. Поэтому он мне и книги давал. Больше всего мне понравились Ромео и Джульетта. Но их следовало бы спасти. Я, например, не хотела бы умереть молодой, хотя моя жизнь вовсе не так прекрасна.

В это воскресенье меня, наконец, конфирмовали. Из-за моих постоянных «заболеваний слепой кишки», пастор не хотел меня конфирмовать раньше, так как я пропустила очень много занятий. К чему, собственно, нужна конфирмация, я не знаю. Некоторые сразу после нее поступают на обучение подмастерьями, у меня же все осталось по-старому. Мне всегда было смешно, когда пастор предостерегал нас от общения с противоположным полом. Если бы он знал, что я почти одна содержу всю свою семью благодаря тому, что позирую художникам, он, наверно, провозгласил бы меня исчадием ада номер один. А, ведь, я вовсе не такая уж плохая. В день конфирмации родители устроили небольшой праздник. Они пригласили кучу гостей, среди которых была тетка, которую я раньше никогда не видела. Она выглядела очень состоятельной. Она подарила мне очень красивую материю на платье и часы. С матерью она не разговаривала, а с отцом проронила лишь пару слов. Она сказала, что летом ждет меня у себя на даче и спросила также, чему я хочу научиться и отец ответил: вышиванию, бухгалтерии и печатать на машинке. После этого она уехала. Потом подали кофе. Затем мужчины играли в скат и выкурили все сигары, которые отец купил на мои деньги. Я же пошла гулять на улицу с подругами и купила им конфеты.

Иногда я удивляюсь сама себе. Девица, которая знает целую кучу художников, старых, молодых, известных и не очень, которая со всеми болтает о серьезных вещах, к которой все обращаются на «вы» и говорят «фрейлейн» и «пожалуйста голову немного наклоните» – и вот эта девица грызет конфеты и при случае играет в куклы.

3 апреля

Сегодня у меня был день сюрпризов. Я была приглашена к одному скульптору, которого я уже знала, и поэтому я пошла туда, ничего не подозревая. Едва я вошла в мастерскую и обошла большую ширму, стоящую у двери, как увидела, что на подиуме стоит голая девушка. Я как всегда пришла вовремя, и сначала не могла понять, почему скульптор взял другую натурщицу. Но у меня не было времени удивляться, так как художник уже подошел ко мне и сказал, чтобы я сегодня сделала ему одолжение и попозировала вместе с другой девушкой. Мать постоянно твердила мне, чтобы я избегала знакомств с другими натурщицами, потому что для меня же будет лучше, если никто не будет знать, чем я занимаюсь. Однако, выбора не было, и я пошла раздеваться. Когда я вышла, другая натурщица рассмеялась: «да вы, ведь, еще совсем ребенок»… Я немного смутилась, но затем возразила, что, все мы когда-то были детьми.

В течение нескольких минут мы разглядывали друг на друга. Я никогда еще не видела взрослой голой девушки. Себя саму, я могу видеть лишь по частям. У художников не бывает больших зеркал, а дома у меня есть только маленький осколок разбитого зеркала. Хотя я и не знаю точно, как я выгляжу, но все же я смогла определить, в чем заключается наше различие. Эта девушка выглядела более крупной и полной, чем я. Лицо ее не производило особенного впечатления; нос почти сливался со лбом, а потому и глаза сидели слишком глубоко. По задумке скульптора мы должны были обнять друг друга. Мороз пробежал у меня по коже, как только я прикоснулась к ней. Сеанс начался, но он проходил совсем не так, как раньше. Обычно я почти совсем не разговариваю; если есть возможность во время сеанса я читаю, так что тишину нарушают лишь шаги скульптора, когда он хочет издалека взглянуть на свою работу, царапанье по палитре, или падение глины на пол. Другая же девушка, фрейлейн В., болтала не переставая, при этом она позировала абсолютно неподвижно, так что я должна была прилагать усилия, чтобы тоже оставаться неподвижной. Вообще, это был первый случай, когда я могла сравнить себя с другой натурщицей. И мне в голову пришла мысль, а правильно ли я все делаю. И вообще, что значит правильно? Ведь, не существует никакой школы для натурщиц. Этому учатся у художников, которые постоянно требуют одно и тоже, поэтому все натурщицы позируют приблизительно одинаково. Между тем В. продолжала свой бесконечный рассказ. Она хвасталась своими отношениями со знаменитыми художниками. Как будто бы в Лейпциге, живет очень известный художник, скульптор и гравер, который ничего не может сделать без нее, так как там вообще нет нормальных натурщиц. Ее приглашали позировать даже в Мюнхен. Затем она сказала, что один местный профессор хочет издать книгу, в которой она будет снята в трёхстах различных позах для того, чтобы другие люди, могли видеть, каким должно быть женское тело. При этом она так старалась стоять более неподвижно, чем я, что я чувствовала дрожь в ее напряженном теле. Но я тоже кое-что умею, поэтому фразу «прошу сделать перерыв», первой сказала все-таки она, а не я.

Во время паузы, я обычно иду к своим вещам и надеваю рубашку.

В. же осталась обнаженной, ходила по комнате, ела апельсин, подходила к скульптору, брала его под руку, и вела себя так, как будто была одета, как и он. По всей видимости она хотела показать мне в каких дружеских отношениях oнa находится с художниками, что может позволить себе с ними все и когда я буду обладать тем же опытом, что и она, тогда и я смогу вести себя подобным образом. Но, нужно признаться, если она так ведет себя со всеми, то вряд ли художники питают к ней уважение. Так прошли все наши перерывы, мы позировали до трех часов и затем ушли.

В. жила в каком-то аристократическом квартале, в западной части города, и мне не пришлось идти с ней вместе. Наверное, у нее репутация легкомысленной особы и потому лучше будет, если меня не будут часто видеть с ней вместе.

4 апреля

Сегодня я пришла немного раньше, чем В.

Скульптор сказал мне, что я разумное существо, а В. отравляет ему жизнь. Он всегда должен быть особенно вежлив с ней и ухаживать за ней, когда она приходит к нему, потому что она пребывает в полной уверенности, что она единственная красивая натурщица на свете. Какой-то художник внушил ей эту дребедень, и она окончательно сошла с ума. Но, несмотря на это, прибавил он, она все-таки очень хорошая и опытная натурщица; что делать! встречаются же такие забавные индивидуумы, нужно брать их такими, какие они есть. Если ей говорить комплименты, то она на все способна. А если ей сказать, что она королева среди натурщиц, то она совсем теряет голову. По его словам, и у меня будет когда-нибудь такое же прекрасное тело: «если я буду себя хорошо вести», но я не хотела бы стать такой сумасбродной.

10 апреля

В. не могла позировать в течении двух-трех дней и прислала вместо себя «подругу». Эта девушка не рисовалась так, как В., а наоборот, была очень лаконична в разговорах и своих ответах. У нее был такой равнодушный вид, как будто ничто на свете не радует ее. Мы одновременно разделись; она даже не посмотрела на меня, ей все было безразлично. Она была опрятна, но на всех вещах ее лежал отпечаток поддельной элегантности. Так, например, то, что на дорогом корсете бывает отделано шелком, у нее было заменено дешевой материей, а так как все ее вещи были уже поношены, то они выглядели еще хуже, чем мои, дешевые. Повсюду у нее не хватало пуговиц и крючков; получается, что и к одежде она относилась так же равнодушно, как и к позированию. Таким же бесцветным было и ее тело: ничего в нем не было такого, что могло бы мне понравиться. Она была высокого роста, с чистой кожей, но вся какая-то вялая и дряблая. Вроде бы все было на своем месте, но не приносило никакого вдохновения. Нам приходилось подниматься на довольно высокий подиум и, даже это новая натурщица делала неприлично со своим неизменно равнодушным видом; выглядело это ужасно! Затем она села на обведенное мелом место, как оно было обозначено скульптором вокруг контуров тела В., и сидела как мертвая в течение битого часа. Она не проронила ни слова. Когда мы закончили и пошли домой, выяснилось, что она жила в том же районе, что и я, и мне было неловко отказаться пойти вместе с ней. По дороге она как будто немного оттаяла. Жизнь у нее была невеселая; в сущности, она занималась тем, что бесконечно печатала на машинке, но время от времени старалась переключиться на что-то другое, так как совершенно тупела от однообразной работы. Таким образом она уже некоторое время подрабатывает натурщицей. Я спросила ее, нравится ли ей это занятие. Она ответила, что не знает, сколько времени это может продолжаться. Это ведь не настоящая профессия, и когда состаришься, то тело, состарится тоже и его нельзя будет больше продать. Вот, если бы она начала так рано, как я, тогда она могла бы накопить немного денег; и если не тратить их на всякие глупости, то вполне можно было бы протянуть лет шесть-семь. С В. она познакомилась случайно, и та мало-помалу втянула ее в это дело. В. очень умно поступает, что не берет себе на замену молодую и красивую девушку, поэтому художники всегда радуются, когда она возвращается. Я успокоила ее, что во всяком случае она еще надолго останется в нашей профессии, а веселая жизнь в мастерских и общение с художниками все-таки предпочтительнее работы на фабрике. Она ответила, что пока-что это дело кажется ей довольно ненадежным и ей вечно приходится голодать в ожидании приглашений на позирование, тогда как на фабриках работа кипит ежедневно, но конечно, за нищенскую плату. Да, будь у нее красивое лицо, тогда ей жилось бы намного лучше! А так? К чему, вообще, жить? «Я всем уже сыта по горло», – сказала она, и мы попрощались друг с другом.

Когда я в задумчивости пошла дальше, мне стало очень стыдно, что я считала, будто знакомство с другими натурщицами может мне навредить. Эта бедная девушка, у которой не было никаких радостей в жизни, показала мне, как незавиден и тяжел наш труд. В сущности, я еще ни разу не задумывалась о своем будущем. Сейчас я молода и свежа, и, когда я смотрю на свою мать, на которую, говорят, я очень похожа, то я убеждена, что у меня, наверно, еще долго будет привлекательный вид и я буду и дальше получать заказы от художников и скульпторов и смогу, таким образом, поддерживать своих родителей и семью. Но разве это профессия? В сущности, это неправильно, что есть на свете такие профессии, которыми люди могут заниматься лишь в течение нескольких лет. Было бы справедливо, если бы в таком случае эти профессии оплачивались так хорошо, чтобы люди потом могли всю жизнь прожить на заработанные ими деньги. Все уверяют меня, что через несколько лет я стану очень красивой, тогда я смогу требовать хорошие деньги, а что будет потом? Но до этого еще очень, очень далеко!

11 мая

Мы должны были прервать сеансы, так как скульптор отдал отлить некоторые вещи, и формовщики работали в мастерской. Когда меня вчера снова пригласили, В. не пришла, а прислала письмо, что ее позвали в другой город к одному художнику. Скульптор злобно засмеялся и сказал: «Как ловко она умеет врать и себе и другим! Наверняка она уехала с кем-то в так называемую «художественную» поездку, но в любом случае, не с одним из моих коллег; все мы знаем, какая она сумасшедшая, никто не захотел бы с ней связываться». Он попросил меня сделать ему одолжение и сходить на квартиру подруги В. и пригласить ее на сеанс. Если написать ей письмо, то еще неизвестно, когда будет ответ и придет ли она вообще. Если я застану ее дома, то мы должны обе явиться к нему на следующий день в 9 часов утра. Он дал мне мелочь на «конку», и я отправилась.

Всю свою оставшуюся жизнь я буду помнить этот день. Треугольный старый дом; повсюду отвалилась штукатурка, торговец-зеленщик, занимавший погреб, как раз покрывал голубой краской фасад над своей дверью, прямо по дырам и кирпичам, видневшимся сквозь штукатурку. Узкая, испачканная дверь, вся трещала. Две бабы стояли перед одной из квартир; на одной из них был только шерстяной платок, снизу видна была юбка, ноги были в больших войлочных туфлях, но зато прическа была великолепна и завитые волосы блестели, как вакса и торчали на лбу, как парик. Они замолчали, когда я проходила мимо них и посмотрели на меня с таким видом, как будто хотели посадить меня на кол. Один веселый художник как-то сказал мне или кому-то другому, уже не помню, что люди терпеть не могут, когда к ним попадет человек из другой среды, если, например, кто-нибудь в дорогом цилиндре приходит в кофейню низшего разряда, то его выкидывают оттуда, а если оборванец хочет войти в ресторан, то его даже на порог не пустят. Я вспомнила это, когда обе женщины так уставились на меня. В таком доме, мои родители никогда не сняли бы квартиры. Как тяжело бы мы не жили, но я никогда не видела свою мать в таком виде, как две эти жирные ведьмы на лестнице. На пятом этаже, где должна была жить девушка, на двух дверях не было табличек с фамилиями, как будто кто-то с силой сорвал их. На третьей двери мелом было написано какое-то неразборчивое имя. Я позвонила, минуту ничего не было слышно, затем я услышала осторожную возню у двери, замок заскрипел и, наконец, дверь приоткрылась: «Что угодно»? Я спросила г-жу М. Дверь еще немного отворилась; передо мной стояла толстая, но не старая женщина, в накинутой на плечи ярко-красной кофте, совершенно открытой спереди и обнажавшей рубашку, и почти всю полную грудь, не поддерживаемую корсетом. На ней была также юбка, но ноги были босы. Она с минуту посмотрела на меня, как будто хотела угадать, говорю ли я правду, после чего отступила назад в переднюю, сделала мне знак и притворила за мной дверь. Я вошла вслед за ней в комнату, окна которой выходили на улицу, насколько я могла увидеть через один уголок окна, потому что комната эта вся была завешана выстиранным бельем: от оконного проема к крюку в потолке, а также к другому окну и к дверце печки были протянуты веревки и на них висело, вероятно, все белье толстой женщины и, кроме, того еще какие-то мужские вещи. Она сказала мне, что для стирки такого незначительного количества белья она не может занять всю прачечную, как этого требует хозяин, да она и не может оставаться весь день внизу в прачечной, так как eй нужно готовить обед. Затем она спросила: «так вы хотите видеть М? Зачем?» Я сказала, что дело личное и г-же М., быть может, будет неприятно, если я скажу другим то, что должна передать ей. «Да разве это что-нибудь дурное? От кого Вы?»

Я ответила, что от художника, который хочет рисовать ее лицо. И тут началось! Такое лицо! И это будет рисовать художник? Эти рыбьи глаза и это лицо, похожее по цвету на темное пиво и мокроту? Пусть я лучше сразу скажу всю правду. Я так и сделала, она недоверчиво посмотрела на меня и спросила, причем тут я, уж не позирую ли я также перед всеми. Я ответила: «нет, я дочь привратника». Минуту она ничего не отвечала, затем тихонько постучала кулаком в дверь соседней комнаты: «послушай, Павел, поди-ка сюда, здесь кое-то хочет видеть Мету». Дверь отворилась, и на пороге показался долговязый субъект с бледным бритым лицом, усталым и угрюмым, с волосами, завитыми на лбу, как у модистки, в рубашке из которой торчала длинная, остроконечная запонка, в оборванном, слишком широком костюме непонятного цвета. Толстая женщина влюбленно и немного со страхом посмотрела на него. «В чем дело»? Она повторила. «А мне что до этого?» – сказал он: сон у него, очевидно, прошел, так как он уставился на меня. А мое выражение лица вероятно было не слишком приветливым, так как с малых лет родители предостерегали всех маленьких девочек держаться подальше от подобных скотообразных субъектов; и мы всегда убегали, как только на пути нам встречался такой детина. Он посмотрел на меня исподлобья и подошел ближе; я невольно сделала шаг к двери; в ту же минуту он меня схватил, я почувствовала его грубые руки на своем теле, затем он приблизил свое лицо к моему и, скривив свою гнусную рожу в дружескую гримасy, сказал: «Ты можешь занять место Меты» и пытался меня поцеловать. То ли от испуга, то ли от страха, или же от отвратительного запаха водки и гнилых зубов, которым несло от него, словом, мне стало вдруг дурно, и он выпустил меня с ругательством, а я в одну секунду очутилась на лестнице и побежала вниз.

Однако мне нужно было выполнить мое поручение; поэтому, когда я внизу прочла вывеску «управляющий», я вошла. Я спросила, «в какой квартире живет фрейлен М». он как-то странно посмотрел на меня и поинтересовался: «откуда я ее знаю»? Я солгала, что не знаю ее, а у меня есть поручение к ней от художника, у которого она позирует. Тогда он сказал: «пусть художник пойдет в Барнимскую тюрьму, где она сидит. Она попала под врачебно-санитарный надзор и вдобавок украла что-то у одного господина. Была ли я наверху, на пятом этаже?»

Я ответила, что была. Он продолжал: «я сильно подозреваю, что толстая стирает белье на кухне, не так ли? И была ли она одна?» Я ответила, что там был еще какой-то мужчина. Он засмеялся и сказал, что мне повезло, что я не попала к тому в лапы, это ужасное животное и они уже давно разыскивают его, это хорошо, что теперь он знает, что тот находится наверху, он сейчас же пошлет за полицией. Я как можно скорее распрощалась и ушла, еще не доставало выступать свидетельницей. Перед моим уходом управляющий добавил: «так она еще и натурщицей была?! Господи, как низко она пала!»

На дворе уже май месяц, a у меня нет никаких известий от моего скульптора!

13 мая

Скульптор нашел себе новую натурщицу: это уже третья по счету, с которой мы позируем вместе. Эта, в отличие от двух предыдущих: любезная, ловкая, в светлом опрятном платье. Мы вместе ушли после сеанса и по дороге до дома многое рассказали друг другу. Раньше она служила няней у одного художника, и когда, однажды, его натурщица не пришла, она позировала ему вместо нее; после этого жена художника уволила ее; художник рекомендовал ее своему приятелю, тот еще одному, так что сейчас у нее достаточно клиентов и дела ее идут совсем неплохо. Узнав от меня, что я позирую с ранних лет, она заметила, что я к этому уже привыкла, и не могу себе представить, что чувствует взрослая девушка, впервые решающаяся обнажиться перед другими. Ведь я уже взрослая и понимаю, что молодая девушка видит в художнике в первую очередь мужчину и лишь потом все остальное. Разумеется, сначала она думала, что за всеми этими позированиями скрываются совсем другие цели. Да и художники всегда немного волнуются, когда в первый раз раздеваешься перед ними, особенно женатые; этим обстоятельством нельзя пренебрегать для того, чтобы добиться более высокого вознаграждения. И вообще, говорила она, живопись – это ужасное мучение и очень трудно с ее помощью зарабатывать себе на жизнь. «Не дай Бог мне связаться с каким-нибудь художником», – заметила она, все они жуткие сплетники и, если меня хоть раз где-нибудь увидят с одним из них, то уже на следующий день все остальные узнают об этом и будут шушукаться за моей спиной.

Мне поправилась эта новая натурщица, она в отличие от предыдущих, не рисовалась, не хотела показать себя лучше, чем она была на самом деле. Как все-таки все эти девушки отличаются друг от друга! Какую же из них можно было бы назвать настоящей натурщицей? Каждая из них, кроме меня конечно, только подвернись такая возможность, с радостью перестала бы заниматься этим ремеслом. Одна я ничего не знаю и не умею, кроме как позировать перед художниками. Зато теперь я точно знаю, какой натурщицей, и какой, вообще, девушкой я буду. Достаточно я уже повидала на своем веку, чтобы ясно себе это представить. Я не хочу оказаться в таких условиях и у таких людей, как бедная Мета, и я не хочу также быть такой сумасшедшей и сумасбродной, как В., у которой в голове всякая дребедень. Зачем живут все эти девушки? И их ведь целые сотни! Ни одной из них не живется хорошо, и каждая из них надеется еще на что-то, но на что? Вероятно, я пойму это только тогда, когда повзрослею.

Я пока я буду ждать, когда мой скульптор даст знать о себе. Во всяком случае, часы, которые я провела у него, были очень и очень приятны; он делает такие прекрасные работы. Нет, все-таки я точно знаю, для чего я живу и мои родители, и братья и сестры также знают это.

* * *

7 июля

В Берлине очень тихо. Работы почти никакой, потому что на лето здесь остаются только те художники, у которых нет денег на путешествия, а это значит, что у них нет денег и на натурщиц. Зачем люди вообще уезжают? Ведь везде так же жарко, как в Берлине, или быть может существуют города где холодно?

Но, если есть места, где сейчас гораздо холоднее, то люди не могут получать от этого удовольствия; все-таки гораздо приятнее когда тепло. Я много плаваю; от этого, говорят растешь и делаешься стройной. Скоро день моего рождения, интересно вспомнит ли о нем скульптор. В прошлом году я кое-что получила от него в подарок.

20 июля

Я была у одного скульптора недалеко от – впрочем, я лучше не буду говорить где; скажу только, что недалеко от этого места была вода. У скульптора была дорогая мастерская и это доставляло ему много проблем. Он рассказал мне, что все имеет две стороны. Если у художника маленькая, бедная мастерская, то ни один человек не придет к нему, и потому в маленькой мастерской трудно заработать большие деньги. Если же снять большую мастерскую, то это подвигает к большим работам ради обретения известности, а аренда стоит так много денег, да и посетителей не так много. «Это тяжелый крест», – сказал он, как ни поступишь, все равно получится неправильно». Что ж, работы сейчас так мало, что я готова войти в его положение и довольствоваться меньшим вознаграждением за позирование, с условием, что он никому об этом не скажет. Было абсолютно тихо; в мастерской, расположенной в партере, было прохладно, как у всех скульпторов; это происходит, вероятно, от большого количества сырой глины; воздух всегда такой, как в новых зданиях, и летом я всегда с удовольствием гуляю рядом с ними, если только строители не начинают приставать ко мне. С улицы также ничего не было слышно, ни извозщиков, ни пароходов; в мастерских, с правой и с левой стороны, было также тихо, все художники уехали на дачу, как объяснил мне скульптор. Внезапно, посреди этой могильной тишины раздались тяжелые шаги, и затем что-то тяжелое с глухим шумом ударилось о дверь мастерской. Мы с минуту молча смотрели друг на друга; затем услышали ужасные стоны и невнятный крик о помощи. Скульптор сказал: «набросьте скорее что-нибудь на себя, по всей видимости там случилось несчастье». Второпях я не нашла ничего лучшего, как надеть на себя летнее пальто скульптора, лежавшее на стуле рядом с подиумом. Оно доходило мне до пят, а рукава были слишком длинны и широки, так что я должна была их подвернуть. Между тем, скульптор открыл дверь, я увидела, что он наклонился и побежала к нему. Боже мой, там лежали два человека и оба совершенно мокрые. Мужчина, казалось, уже пришел немного в себя; он медленно поднялся, при помощи скульптора; я узнала его, это был один гравер, болезненный человек с худым лицом: он часто бывал в других мастерских, и все очень любили его за его добродушие и простоту. Скульптор сказал мне, чтобы я ему помогла, и мы вдвоем внесли в мастерскую насквозь промокшую женщину, лицо которой я не могла увидеть. От воды она была ужасно тяжелая, но если случается несчастье, то силы ведь удесятеряются. Мокрый гравер медленно шел позади, вода стекала по его лицу, так что казалось будто он плачет. При этом он не выглядел огорченным. Мы положили женщину на лежанку скульптора, это были две низенькие подушки, поверх которых была положена большая доска с очень тонким матрацем из морской травы, а сверху этого сооружения лежал ковер. Вероятно, я выглядела очень смешной в совершенно мокром пальто, так как, несмотря на весь трагизм ситуации, скульптор улыбнулся, когда мы оба поднялись и он взглянул на меня. Теперь женщина лежала лицом вверх; она была довольно милая, но слишком худая. На правой руке у нее блестело обручальное кольцо. Тут художник сказал мне, чтобы я как можно скорее сняла с нее лиф, так как я лучше его сумею это сделать; он же снимет башмаки и чулки; потому что ей нужно растереть пятки, колени и грудь. Мокрый гравер помогал мне расстёгивать лиф. Это оказалось совсем не так легко, но вдвоем мы вскоре справились. Господи, как бедно она была одета, почти так же как я, а ведь она была замужем! Женщина потихоньку приходила в себя и даже приоткрыла глаза. Тогда скульптор оставил ее ноги в покое и пошел за коньяком. Он попытался влить женщине в рот коньяка, но это плохо удавалось, так как она, вероятно, наглоталась слишком много воды и кроме того, еще не вполне пришла в себя; скульптор сказал: «раз она очнулась, не надо ее раздевать дальше, она может простудиться, если же укутать ее в шерстяные одеяла, то это подействует как согревающий компресс, и она потом будет еще здоровее, чем раньше».

Мокрый гравер также взял бутылку и сделал пару хороших глотков, затем он стал ходить взад и вперед, размахивая руками, чтобы согреться. Я потихоньку удалилась за ширму, где лежали мои вещи и начала осторожно и бесшумно одеваться так, чтобы остальные совсем позабыли о моем присутствии. Тем временем скульптор и гравер завели разговор об этом «водном происшествии», и я слушала, затаив дыхание, так как мне до смерти хотелось узнать, что же все-таки произошло. И так, мой скульптор спросил:

– Что там опять произошло у вас? Разве вы не можете быть немножко благоразумнее?

– Ах! – возразил гравер, я и сам не понял, что с ней. Боюсь в следующий раз я уже не смогу ей помочь.

– Так это происходит уже не в первый раз? – спросил скульптор.

– Я сам не знаю, как все это началось, – ответил мокрый гравер.

Я собирался сегодня пригласить натурщицу для одной небольшой фигуры и писал, как раз ей приглашение, когда подошла моя жена, прочитала через мое плечо то, что я написал, затем вырвала у меня открытку из рук и стала кричать: чтобы я не смел брать натурщицы; что раньше она сама была достаточно хороша для этого дела, да и теперь еще вполне годится. Я говорю ей: конечно, конечно, но теперь ты так слаба. Во-первых, – говорю я ей, – ты легко можешь простудиться, а затем, ты и десяти минут не выдержишь стоять неподвижно, и кроме того, – вот тут-то и взорвалась бомба, кроме того, ты теперь слишком худа. Тут то все и началось.

И какой статной и полной она раньше была, и кто во всем виноват, что она слаба, что она просто кожа да кости! Конечно, только я! Вечные заботы! А грошей, которые я зарабатываю, еле хватает на жизнь, а когда остаются лишних две три марки, то и их боишься тратить, так как не знаешь, что будет завтра. Когда она, мол, была натурщицей, то у нее было такое красивое белье и, по крайней мере, два новых платья ежегодно, а теперь, вероятно, ей придется серебряную свадьбу праздновать в том самом зеленом платье, которое она надевает на каждый праздник; она, мол, не понимает, зачем она вообще и замуж-то вышла за меня, это была глупость с ее стороны ну и дальше все в таком духе, ты, ведь, знаешь ее красноречие.

– Ну, а дальше то что? – спросил скульптор.

– Да я и сам не знаю. Хотя… Ах, да, вспомнил. И так я хотел успокоить ее, и говорю: «дитя мое, не забывай, как мы любили друг друга, как ты была счастлива, что тебе больше не придется каждый день бегать к другому художнику и позировать за деньги». Тут она опять начала: «так, значить только я одна получила выгоду от нашего брака, а ты нет?! А как у тебя квартира раньше выглядела? – Знаешь, – тут гравер опять обращается к скульптору; (собственно говоря, следовало бы все, что каждый говорит, писать разными чернилами, слова скульптора – красными, гравера – синими, а женщины – зелеными, тогда не приходилось бы вечно повторять эти скучные: «он сказал», или «сказала она») – на чем же я остановилась, да, мокрый говорит: «знаешь, и она мне на одном дыхании перечисляет мне все воротники, рубашки и носки и тому подобное, что она мне зашила или заштопала, и как хорошо она готовит, и как мало денег она тратит на хозяйство и прочее. Тогда, чтобы исправить ситуацию, я и говорю ей: «ну да, мое сокровище, ты чудесная женщина, если бы только ты не ссорилась из-за всяких пустяков и не пыталась так часто лишать себя жизни!» Ты, ведь, знаешь, что она уже четыре раза бросалась в воду. Тут она как вскочит: «так часто, так часто! Ага, так тебе было бы приятнее, если бы это произошло один раз, но всерьез? Да?» А я и отвечаю: «да!»

Она моментально шмыгает за дверь; а я должен был сначала надеть сапоги и пальто и только потом пошел за ней.

– Что ж ты за животное такое, – сказал скульптор, – как можно быть таким хладнокровным! Ты начинаешь одеваться, когда твоя жена бросается в воду?! Тогда бедный гравер, дрожавший всем телом от холода, тихонько говорит своему приятелю: «я знал, что она только тогда бросается в воду, когда я в 10–20 шагах от нее». Но как ни тихо он это сказал, его жена все же услышала, так как она вдруг говорит: так, вот значит, как ты думаешь, ну, хорошо, в следующий раз». Тут скульптор и гравер захохотали, сели рядом с ней, начали говорить ей всякие глупости, и, наконец, она присмирела и обещала, что больше не будет бросаться в воду. Но затем сказала: «что же будет дальше? В таком виде ни я, ни муж, мы не можем отправиться домой»! Начали обдумывать что делать. Угля в мастерского скульптора больше не было, и нельзя было затопить печку. Тогда я из-за ширмы предложила съездить в их квартиру и привезти вещи. Предложение было принято, но для того, чтобы меня не приняли за воровку, скульптор поехал со мной.

Мы взяли экипаж и поехали в такую часть города, о которой я никогда бы не подозревала, чтобы там могли быть мастерские художников. По дороге скульптор говорил со мной о различных вещах. «В сущности, – сказал он, история эта очень печальная, хотя мы все и весело посмеялись над ней. Женитьба для художника очень опасная вещь. Бедняги легкомысленно влюбляются в девушку и, в первое время, когда они только начинают совместное хозяйство, они думают, что у них рай на земле. Но жизнь художника меньше всего состоит из «хозяйства». В жизни художника главное это то, чтобы он не был лишен той цели, которую он себе наметил. И, если на первое место выходят семейные интересы, то конец всему». «Только не выходите замуж за художника, – обратился он ко мне, – помимо всего прочего, они люди с сильным темпераментом, и вместо брака получается вечная буря, как у парочки, в квартиру которой мы сейчас едем».

Мы приехали на Бельфорскую улицу (она кстати находится недалеко от меня), поднялись по бесконечной лестнице, и, наконец, оказались на месте. «Странное чувство, когда отпираешь чужую квартиру, не правда-ли? – сказал скульптор, – однажды мне уже приходилось выламывать дверь, эту историю я расскажу вам на обратном пути».

Маленькая, темная прихожая, в которой стояло пара ящиков да несколько проволочных вешалок для одежды. Первая маленькая комната со скошенным потолком была, очевидно, и мастерской, и гостиной, и столовой. Перед одним окном стояла наклонная рама, обтянутая шелковой бумагой, под ней стол, на котором, на тоненькой подушке, лежала черная пластинка с красными линиями. Скульптор, казалось, совершенно забыл о нашем поручении и цели нашего прихода, он немедленно подошел к раме с бумагой и долго и серьезно смотрел на нее. Теперь я увидела, что это была пластинка, покрытая черной краской и там, где острием инструмента была снята краска, виднелась красная медь. Скульптор показал затем на одно место и, не говоря ни слова, обвел его пальцем в воздухе. Я часто встречала этот жест у художников, когда им что-нибудь очень нравится, но они не желают говорить об этом. Я не поняла сразу поняла, что он хотел этим сказать. Через минуту он сказал: «вот, для этой фигуры он хотел еще раз позвать натурщицу и это чуть не стоило двух человеческих жизней!»

Он отошел от работы, но предварительно заметил, как аккуратно и опрятно сложены все инструменты; приятно смотреть! Затем, он рассмеялся и указал пальцем на плющ, растущий в горшке, стоявшем у окна, длинной линией обвивавший пол комнаты и доходящий до самого дивана. Он смеялся над тем, что на каждом четвертом листке стояла дата, так что можно было приблизительно вычислить сколько времени растение находилось у гравера: между первым и последним листком был промежуток около 6-ти лет. Мы еще многое посмотрели бы, но ведь, мы приехали за кое-чем другим. Рядом с комнатой, в которой мы находились, была еще ужасно маленькая темная каморка; Там стояли две узенькие кровати, между ними кухонная табуретка с фарфоровым подсвечником и будильником за 2 марки, сбоку во всю стену висел кусок дешевой материи – это был платяной шкаф! Большого выбора в нем, впрочем, не было: пара брюк с большим множеством заплат, жилет, пиджак, пара старых башмаков и фуражка-этого было достаточно для мужа; для жены я нашла кофту и юбку, пару старых башмаков на резинке, которых уже никто больше не носит и немного белья в довольно пустом, но новеньком комоде. Второй шляпы найти мне не удалось.

Я не хотела бы быть замужем чтобы жить такой жизнью. Ведь у нас, в сравнении с ними была настоящая роскошь. Я взяла еще полотняную скатерть, завернула все в нее, и мы отправились.

«Не примут ли нас за грабителей?» Однако, мы счастливо дошли до нашей кареты.

«Если я не получу скоро заказа, или не продам что-нибудь, то я обанкрочусь – сказал скульптор, – столько денег я и за два года не истратил бы на извозчиков». Некоторое время, затем, он сидел молча и дымил своей сигарой. Затем он опять начал: «как немного по сути надо человеку для счастья. Я думаю, что бедняга плющ доставлял нашему другу больше радости, чем что-нибудь еще. Не следовало бы смеяться над этим, или же если уж и смеяться, то предложить несчастному взамен что-нибудь получше»…

Через некоторое время я робко сказала: «вы хотели мне рассказать, как вы однажды выломали дверь». Он ответил: «а-а-а, да, – в сущности, это была тоже очень печальная история. В один прекрасный день я получил срочной почтой письмо, от одного родственника, человека весьма легкомысленного; письмо гласило, что, когда я его получу, он уже закончит свои страдания; и я должен позаботиться о том, чтобы эта история не попала в газеты. Я немедленно поехал к нему, также в карете, совсем как сегодня; от того я и вспомнил эту историю. Квартира, к моему удивлению, была открыта настежь; я бросился туда и услышал на кухне страшный рев. Дверь была заперта. Я сильно постучал в нее и крикнул, чтобы мне немедленно открыли, но рев лишь усилился; а два женских голоса, вероятно, квартирная хозяйка и кухарка, кричат мне, что гостиной кто-то застрелился. Из страха, как бы мертвец их также не застрелил, обе бабы заперлись на кухне! Я пошел к гостиной, она была закрыта, тогда, я выломал дверь и вошел. Бедняга лежал на полу; рядом с ним валялся маленький револьвер; я увидел, что он еще жив, бросился к стоявшему на столе кувшину с водой, дал выпить ему глоток, он выпил и сказал: благодарю тебя, сейчас пройдет, сейчас, сейчас, затем снова закрыл глаза. Я побежал на улицу за врачом, но у самой двери столкнулся с судебным приставом, который как раз явился описывать имущество самоубийцы; я до того перепугал его, что он так же побежал за доктором и через полчаса раненый уже был перевязан и находился в частной клинике. Сердце было задето, но он остался жив». Скульптор замолчал, и я сказала: «он будет, вероятно, всю жизнь вам благодарен?» Он засмеялся и ответил: «Я потом нашел в комнате пулю, прошедшую сквозь все его тело и ударившуюся о печку. Вещицу эту я спрятал. Год спустя, я получаю от него жизнерадостное письмо, в котором он просит меня прислать ему пулю; он хочет де сделать себе из нее булавку для галстука, чтобы иметь перед собой постоянно предостережение. Я отправил ему пулю обычным пакетом «без указания стоимости». Он так обиделся на это, что я больше ничего не слышал о нем». «Но, – сказала я, – все же вы чувствуете удовлетворение за что, что спасли ему жизнь?» «То же чувство появится и у вас с сегодняшнего дня» – возразил он.

Мы приехали; он со вздохом заплатил две марки, и мы отправились наверх с нашим узлом. Войдя в дверь, мы громко расхохотались: муж кутался в шерстяное одеяло, а его жена надела балахон скульптора; мокрое же платье ее сушилось на солнце, на решетке палисадника перед мастерской. Они, очевидно, перерыли всю мастерскую и нашли все необходимое для приготовления чая. И так они сидели в углу за столом, спокойно попивая чай, гравер отыскал немного табаку, а она бренчала на гитаре – и так между ними царил полный мир и покой. Скульптор сказал ей, что, если мужу снова понадобится натурщица, пусть он из благодарности пригласит меня, так как ко мне ей ревновать его не придется. Она подала мне руку; вскоре, получив небольшое вознаграждение за потерянное время, я отправилась домой. Итак, y меня одним клиентом стало больше, но мне не хотелось бы ничего брать у этих бедных людей. Я и не пойду даже, если он мне напишет. Любопытно, однако, часто ли она еще будет покушаться на самоубийство. Что же касается меня, то с меня было бы достаточно одного раза наглотаться воды из Шпре. Странные, однако, бывают люди, и ежедневно приходится узнавать что-либо новое.

20 сентября

Уже снова сентябрь. Я так и не получила приглашения к моему скульптору, с которым, говорят, я была в связи. Ему известен и день моего рождения, в прошлом году в июне, он подарил мне коробку шоколадных конфет с кремом. «Когда тебе в следующем году исполнится 16 лет, ты получишь не конфеты, а что-нибудь посерьезнее». Если бы мне не передали той сплетни, то я, конечно, пошла бы к нему, так как слышала, что он уже вернулся. Но теперь мне было немного неловко. Почему? Ни я ни он не сделали ничего, о чем говорят другие. Впрочем, до того мне особо нет дела. Я думаю, что если бы я пришла к нему, то не могла бы вести себя так непринужденно, как раньше и тогда он мог бы подумать: «ага, ей видимо что-то сказали и она пришла предложить мне себя». А это как раз то, чего я совсем бы не хотела. И потому, я не могу. Хотя, может быть, он даже и не вспоминает обо мне? Может быть, я только из-за этих сплетен вообразила себе, что он что-то чувствует ко мне? Мне только польстило, что такой приличный человек так хорошо относится ко мне. Значит это тщеславие? И что ему до меня! Я ему напишу мой новый адрес, так как мы переехали. В конце концов, получить ангажемент сразу на два месяца было бы недурно. Все лето я имела очень мало работы, так что мать снова должна была отказать нанятой было приходящей прислуге. Пока еще светло утром, я могу рано вставать и убирать комнату и кухню перед уходом на сеансы. И как прикажете при этом иметь холенные руки! Недавно в первый, но и в последний раз, я была в мастерской дам-художниц. Вероятно, они вначале сделали неверный рисунок, так как во время второго сеанса, все стали утверждать, что я неверно позирую. Я же так наловчилась постоянно снова находить свою первоначальную позу, что представить себе не могу, чтобы я позировала неверно. Ноги мои обвели мелом, и я точь-в-точь стояла на очерченном месте; рука лежала на подпорке, там тоже был сделан знак мелом и все также согласовалось. В чем же дело? Наконец, какая-то маленькая, сухая дама говорит: «я знаю». Подходит ко мне и приказывает поставить ногу иначе. Но тогда я уже не стою на обозначенном мелом месте. Тогда она говорит, что поставила бы правильно мою ногу, если бы ей не было так неприятно, дотронуться до меня. Тут я спокойно схожу с подиума, и удаляюсь, несмотря на то, что они подняли крик, как в курятнике. У дверей я сказала только, пусть одна из них попозирует, надеюсь тогда у всех сразу пропадет аппетит; одна из них бросила мне вслед большую резинку, а затем я очутилась на улице. Никогда больше не пойду к женщинам.

Рождество 1897 г.

Итак, оно все же случилось. Помню-ли я еще все? Думаю, что да!

4-го октября я сидела вечером на кухне и читала. Дети спали, шел сильный дождь и меня порядком знобило. Я снова и снова перечитываю Ромео и Джульетту и мечтаю, что вот, я, богатая дама, проезжаю в своей карете и кучер и лакей должны тогда прыгнуть в воду и спасти обоих, а я беру их с собой домой и даю им столько денег, чтобы они могли пожениться. В эту минуту раздается стук в дверь, я открываю – а там скульптор! Он носил остроконечную бородку и был таким красивым, что у меня сердце оборвалось. Он долго и приветливо смотрел на меня и спросил затем, занята ли я в ближайшее время? У меня было несколько приглашений. Он велел мне всем написать, что, к сожалению, я ангажирована на продолжительное время и затем сказал: «с завтрашнего дня ты у меня; у меня большая работа, которая продолжится очень долго и я должен постоянно иметь тебя под рукой, когда захочу. Итак, ты в течение полугода не принимаешь никаких приглашений». Я сердечно поблагодарила его; он посмотрел на книгу и погладил меня по волосам. «Хорошо-ли ты выучила немецкий язык?» Я ответила, что в школе по немецкому языку, я получила отметку «очень хорошо». – «Разве ты все еще ходишь в школу?» – «Ходила до Пасхи, а потом меня конфирмовали». – «Так, так, – сказал он, а о дне твоего рождения я также позабыл. Ну, все это мы наверстаем». Затем он ушел. Я была так рада, что, в сущности, ни о чем серьезном думать не могла, мне хотелось беспрерывно спасать Ромео и Джульетту из воды и писать всем людям, что я имею ангажемент на 6 месяцев!

На следующий день началась усиленная работа. Мне приходилось иногда по 6–8 часов сохранять одну и ту же позу. Те, кто смотрит на позирование, как на нечто такое, при котором художник и натурщицы занимаются глупостями, – посмотрели бы, как мы к вечеру уставали! Часто мы едва могли пожелать друг другу спокойной ночи, он также был без сил. Часто он говорил, что не следовало бы работать с натуры более 3-х часов в сутки, иначе теряешь хватку. Но ему не терпится скорее закончить работу, и он пересиливает себя. Он очень серьезен и приветлив, но разговариваем мы мало. Мы так хорошо понимаем друг друга, что я по его лицу угадываю, чего ему хочется в данную минуту, не переменила ли я нечаянно своей позы, и т. д., и если я угадала, то он кивает мне головой с приветливой улыбкой, снова исчезающей через минуту. Две недели тому назад он получил последние деньги за надгробный памятник. Он сказал мне, что эти деньги, собственно, и составляют его заработок, все то, что он получил раньше пошло на расходы. В сущности, говорит он, на деньги ему наплевать, если только ему хватает на жизнь, но все же очень приятно, когда сразу получаешь такую кругленькую сумму за работу, давно уже выполненную.

В тот день он был очень весел; мне не пришлось много позировать, так как он лепил драпировку, которая не могла лежать на мне неподвижно. Я стояла около него, и следила за движением его ловких рук, то как он снимает кусок глины своей проволочной петлей, потом накладывает на него другой и вот из этого получается что-то, пока непонятное мне, но все равно уже прекрасное.

«Хотелось бы тебе помочь мне?» – спросил он.

«О, да, очень, но я никогда этому не научусь».

Он как-то странно посмотрел на меня, совсем не так задорно, как раньше, и сказал, медленно вытирая глину с пальцев: «Ты помогаешь мне больше, чем, можешь себе представить. Не знаю, смогу ли я тебе объяснить; я и сам этого не до конца понимаю. Когда ты здесь, то все удается мне лучше; когда ты около меня, то я знаю сразу, как я должен лепить, для того чтобы все получилось, так как надо; я еще ни разу не ошибся, с тех пор, как ты у меня, и пока у меня будет хоть один грош в кармане, ты не пойдешь никуда и ни к кому другому».

«Я и сама этого не хочу» – возразила я. Тогда он сказал: «Давай бросим сейчас мастерскую и проклятую лепку и пойдем отдохнем в соседней комнате».

Я быстро помогла ему накрыть работу мокрыми тряпками и радовалась, что он не заметил волнения, охватившего меня при его словах. Затем мы медленно пошли бок о бок в его комнату, находившуюся рядом с мастерской. Когда мы проходили через узкую дверь он молча обнял меня, а я, – я не могла иначе, – я повернула свое лицо к нему; и он поцеловал меня, голова у меня закружилась и, не говоря ни слова я упала в его объятия.

Я пришла домой позже обыкновенного, но, в сущности, я нисколько не боялась матери, я вся была охвачена огромной, тихой радостью и твердо решила всеми силами защищать свое юное счастье. Каждый человек, ведь, имеет право на счастье. Дома дверь мне никто не открыл. Значит мать ушла куда-то с моими братьями и сестрами, я села на ступени лестницы и погрузилась в мечты. Затем вернулась мать, она сделала кой-какие покупки и извинилась предо мной за то, что мне пришлось ждать под дверью. Вскоре я пошла спать, сказав, что устала, но на самом деле мне просто хотелось побыть одной и вспомнить еще раз все события сегодняшнего дня. На следующее утро я как можно раньше побежала в мастерскую. Будет ли он сегодня так же брюзжать и ругаться, как обыкновенно? (не на меня, а на глину, лопатки и пр., по утрам он всегда обрушивался на них).

Я позвонила и, как только он открыл дверь, я увидела веселое, превеселое лицо. Он притянул меня к себе, и поцеловал так, что у меня дух захватило. Затем он сказал, что мы уходим. Действительно, он был уже в шляпе и пальто, взял свою трость, очень красивую, японской работы, и вышел вместе со мной, заперев мастерскую и говоря: «Сегодня мы идем гулять в Грюневальд». Собственно говоря, в будни, насколько мне помнится, я еще ни разу не ходила гулять, и потому мне это по казалось чем-то недозволенным, но мы не могли долго это обсуждать, ведь в Берлине надо всегда торопиться; бегом на трамвай, затем на вокзал Гросе-Гершен, купить билеты; вверх по лестнице, поезд уже на перроне-и вот, наконец, мы сидим в купе второго класса, да при том еще одни. Когда мы отъехали от вокзала, он взял меня за руку и, посмотрев на меня с выражением задорного счастья на лице, спросил: «Ну, Франца, как ты себя чувствуешь?». Я должна была прижаться к нему головой, так как не могла смотреть ему в глаза: при этом мое короткое и весьма растрепанное маленькое индюшачье перо, которое я уже три года ношу на своей шляпке, попало ему в нос, так что он со смехом выпрямился: – «Эй, мой нос!» Я также не могла удержаться от смеха. Затем, он спросил, как я вчера добралась до дома. Я начала рассказывать: «было уже поздно, когда я ушла от Вас…». Тут он широко раскрыл глаза: «Что? от Вас? это мне нравится! Меня зовут Алоис, и я не хочу слышать этого, «Вас»!» – «Я сказала, что не знала, как правильно произносится его имя, но, что конечно, я давно знала, как его зовут.» – «Да, да, – сказал он вы, с севера Германии, все называетесь Фридрихами или Вильгельмами, поэтические имена у вас не встречаются, меня зовут Франц-Ксавер-Алоис Кварин, что хорошо это звучит?» «Как – спросила я, и Франц также?» – «А что, правда, давай возьмем из моего имени Франца, тогда мы Франц и Френца». Я заметила, что Франц мне легче выговаривать, Алоис у меня никак не выходит. Затем я должна была несколько раз проговорить это имя; но у меня никак не получалось, тогда он начал учить меня, как только я выговаривала слово «Алои», я должна была быстро втянуть язык обратно, как будто я его обожгла. Наконец-то, кое-как получилось и он сказал: «Bo имя святого Алоисия, который, вероятно, быль единственным святым из баварцев, ты в награду получаешь поцелуй». Но в эту минуту поезд остановился, и я не получила поцелуя, пока мы не поехали дальше. Затем, он некоторое время молчал и совершенно механически зажег себе сигару. Потом он стал говорить совершенно изменившимся голосом, причем он все время смотрел в облако от дыма своей сигары: «Как люди, однако, сходятся. Удивительно! Приезжает сначала в Дрезден, а затем в Берлин простой парень из Баварии, работающий подмастерьем-каменщиком, и пытается сделать все, чтобы стать образованным человеком. Он читает по ночам, все что только может достать, он не досыпает и надрывается, но упорно идет к своей цели; а затем с севера Берлина, является какая-то девушка, также желающая учиться, чтобы стать кем-то иным, чем ее родители, братья и сестры и именно эти два существа из 50-ти миллионов немцев встречают друг друга!» Я возразила: «Если один из них скульптор в Берлине, а другая-натурщица в том же городе, то это вовсе не так удивительно». – «Я не верю в случайности, – сказал он, все это было предопределено. Подумай, зачем я стал скульптором, а ты натурщицей? Для того, чтобы мы могли встретиться. Ведь, я мог бы остаться у своего хозяина в Реннебурге, а ты? – чем занимаются в Берлине бедные красивые девушки?» Я ответила, что мое лицо вовсе не так красиво, а сквозь плохо сидящую бедную одежду нельзя же разобрать, что у меня красивое тело. – «Это истинное счастье – сказал он, иначе ты не могла бы избежать своей судьбы. Не каждый может, как я, только по движениям рук понять, как сложен человек. Все, что люди пишут о миловидности в первую очередь, относится к правильному телосложению. Сейчас в Берлине даже преподают уроки «грации», но если ты неуклюж и тело твое непропорционально, то можно сколь угодно долго крутиться и вертеться перед зеркалом, но грации от этого не прибавится». На это я заметила чуть-чуть лукаво: «Итак, только мое телосложение». Он расхохотался. «Ну, ну, не только из-за телосложения, но и из-за твоего лица, я полюбил тебя с первого же взгляда». Что мне было ответить на это? Я молчала. Он продолжал: «ты не первая, которая нравится мне, но ты первая, у которой в глазах нет расчета, знаешь, другие смотрят на меня, и как будто сразу прикидывают: а есть ли у него деньги? И если есть, то как бы сделать так, чтобы ему понравиться? А ты смотришь на меня своими невинными глазами, совсем как ребенок». Я возразила, что он не должен этого говорить, так как теперь я буду постоянно думать о том, какие у меня глаза и тогда я уже больше не буду выглядеть непринужденной. Он засмеялся и сказал: «Уже завтра ты и не вспомнишь об этом. Посмотри на меня, мне кажется, ты уже сейчас все забыла!» Я, смеясь, посмотрела на него: «Совершенно верно». Наконец, поезд остановился в Целендорфе. Мы вышли из вагона.

«Так, теперь мы освободились от одной части человеческой цивилизации, от пыльной дымной железной дороги, и идем в жалкое лоно природы, которое у нас здесь имеется, к старой рыбацкой хижине, позавтракаем там, а затем посмотрим, можно ли пройти к Ванзее; если нет, то что-нибудь придумаем».

В Целендорфе было тихо; у людей, очевидно, было много свободного времени; каждый останавливался и смотрел нам вслед, как будто хотел узнать, куда мы направляемся. Мы прошли мимо таверны; хотя было еще раннее утро, однако там сидело много народа. Все они пили пиво, а ужасный музыкальный автомат разрывался в эту рань от какой-то военной музыки.

«Вот еще маленький образчик нашей культуры», – сказал он. Я засмеялась про себя: он все-таки ругался по утрам, это было, очевидно необходимо для него. Наконец мы дошли до еще одной виллы, спрятанной за высоким забором, на котором была надпись «солнечные ванны». Мы увидели первые худосочные деревца, стоявшие по обеим сторонам дороги и представлявшие собой либо остатки леса, доходившего раньше до этого места, либо начало «жалкого лона природы», остановленного в своем развитии близостью человека. Таких умных умозаключения, понятно, я делать не могу, но Франц-Ксавер-Алоис Квирин так увлекательно говорил обо всех этих вещах, что я просто обязана была это понять и запомнить. В этом и состоит польза образования. Ты учишься понимать, все что видишь. Я не помню, чтобы мне когда-либо зимой приходилось выезжать за город; в сущности, я не имела верного представления о том, как выглядит лес. Был прекрасный день; хотя солнце светило, как сквозь шелковую бумагу, но все-таки можно было заметить, что сторона лица, обращенная к солнцу, получала чуть-чуть больше тепла. В тени, лежало что-то среднее между льдом и снегом, а может быть и то, и другое. Я заметила, что этот снежный лед никогда не доходил вплотную до самой коры деревьев. Ведь деревья дышат», – сказал он, и еще они теплые, поэтому снег и тает вблизи их». – «Они дышат?!» – переспросила я. «Конечно, дитя мое, или ты думаешь, что деревья существуют лишь для того, чтобы из них делали мебель. Это такие же живые существа, как и мы, они любят и ненавидят друг друга, как люди». Итак, вместо глины и лопаток, сегодня на очереди просвещение! Мало-помалу деревья становились выше, воздух свежее, а снег тверже; я остановилась и вдохнула полной грудью свежий чистый воздух; «Да, ты права, столько кислорода ты в Берлине и за целый год не получишь». Он так много всего знал и старался рассказать мне обо всем доступно и понятно, чтобы я тоже чему-нибудь научилась. Затем он сказал: «А теперь я перестаю быть умным, иначе мы испортим весь прекрасный день». Мы находились на небольшой горке; он разбежался и покатился вниз, скользя на подошвах, я за ним и, так как мы в Берлине это лучше умеем, чем баварцы с их поэтическими именами, то скоро я его догнала толкнула хорошенько и в результате мы очутились в сугробе снега. Со смехом, прыгая и скользя, мы дошли затем до старой рыбацкой хижины. Мы должны были пройти мимо карусели, имевшей такой унылый вид в своей упаковке из соломы и тряпок, что я не могла удержаться от смеха: «Как будто она схватила насморк». «Да, – сказал Франц, – но посмотри, как она смотрит на то толстое дерево; знаешь, что она думает, она говорит дереву: «ты ждешь листья, а я людей; но прежде, чем у тебя будет хоть один лист, глупые люди придут сюда и будут кататься на карусели, чтобы наслаждаться природой».

Я вспомнила, как я когда-то еще ребенком была здесь. Нас было тридцать человек в одном купе, так что моя маленькая сестра начала реветь от страха; понятно все купе также заревело хором. Затем мы очутились в ресторане, где было столько народа, что нельзя было ни ходить, ни сидеть, потом мы катались на карусели, и в моем присутствии одну девочку вырвало, а когда мы вечером очутились, наконец, дома, то мать сказала: «А всё-таки было хорошо!..»

Подобно тому, как деревья зимой должны отдыхать и не расти, так и рестораны должны отдыхать от летних посещений. Мы были совершенно одни; явился сонный и удивленный кельнер; но мы на все это не обратили внимания, и с аппетитом съели, все, что было: ветчину, швейцарский сыр, я выпила еще стакан молока, а он, конечно, кружку, настоящего «мюнхенского пива». Затем мы пошли дальше, по скользким корням, мимо желтого шелестевшего тростника, медленно качавшегося посреди слабого льда. Дорога шла вверх и вниз и всевозможными изгибами; время от времени показывалась то темная вода, то серый лед, вороны, дикие утки, но все вместе это не производило унылого впечатления. Быть может причиной тому было наше настроение. Франц сказал, когда нашим глазам открылся очередной унылый вид: и это то пустынная и печальная зима, о которой говорят люди и даже поэты! Смотри, как торжественно и прямо все стоит и тихо радуется грядущей весне! Ты думаешь, деревья плачут, когда их листья опадают? Они гораздо умнее чем люди, и знают, что все что происходит в данный момент – правильно и необходимо. Если бы листья не опадали, то весной солнце бы не проникло до ветвей, и тогда ничего бы больше не выросло». Иногда, я догадываюсь, что в школе нам должны были рассказывать скорее такие вещи, чем о Якове и Исаве: это относится к уроку Закона Божьего, но я не понимаю, почему нас это должно было интересовать. Рассказ о природе, деревьях и листьях так прекрасен, и делает слушателя таким вдумчивым и серьезным, а над Яковами и Исавами мы всегда насмехались. Дорога к Ванзее была длинная и, в конце концов, очень утомительная. Ужасно голодные мы дошли, наконец, до Ванзее; небо, бывшее в начале светло-зеленым, стало золотистым, ландшафт потемнел, вода стала более разноцветной– и, таким образом, этот прекрасный день подошел к концу. Мы поужинали лишь в Берлине и затем расстались. С такими красными щеками я еще никогда не возвращалась домой. Мать всегда пристально смотрит на меня, но не смеет ничего сказать.

* * *

Сочельник 1898 г.

Сегодня Франц попросил меня просмотреть его счета и квитанции. Он получил счет от одной экспедиционной компании и был твердо убежден, что он уже его оплатил. Ну, скажу я вам, это была непростая работа! Все квитанции были сложены как попало в большой коробке, мне придется потратить, по крайней мере, два дня, чтобы все сложить в алфавитном порядке. Отныне я буду делать это регулярно, чтобы не приходилось искать так долго.

3 января 1898 г.

Счет нашелся. Я купила два регистратора для писем и теперь все в наилучшем порядке. Франц удивительно мил и добр ко мне. Но по утрам он все еще ругается. Он отказался от своей мастерской и хочет снять большую, состоящую из двух помещений, и около реки. Для чего, я узнаю позже.

15 марта

Мы собираем все и упаковываемся – это одно удовольствие! Все глиняные работы закончены и отданы для отливки. Я позировала для фигур «Германии», и для многочисленных мелких эскизов. Франц получил много заказов; сверх того, он принимает участие в конкурсах. В новом ателье, которое мы накануне днем сняли – есть две отдельные половины каждая с большим окном, обращенным к реке; перед зданием, между ним и рекой находится небольшой участок земли, очень узкий, но весь в кустах и зелени. Летом здесь божественно. Франц уже купил себе ботик (когда я его назвала лодкой он очень рассердился). По вечерам мы будем кататься по реке. Вторая половина – это тайна Франца – предназначена для того, чтобы там поместить модель аэростата. Франц говорит, что все планы относительно устройства аэростата неправильны и что идея этого устройства так безумно проста, что вероятно в виду этой простоты до сих пор ее никто не раскусил. Он хочет построить большую модель аэростата, и на нем полететь на другой берег, а затем обратно. Охотнее всего он полетел бы в Берлин, а там вокруг дворцовой площади. Ах! Как хорошо, когда мы утомленные сидим в его комнате после прилежной работы и он мечтает о том, что будет после нас. Эти мечты так прекрасны; в те минуты, когда он со свойственной ему страстью рисует эти картины, мы уже переживаем все как будто наяву.

10 мая

Переезд завершился быстро и удачно. Франц нанял старого слугу для мастерской, который ему оказывает всевозможные услуги и помогает ему при постройке аэростата. Он взял с него обещание ни под каким видом, не пускать кого бы то ни было в мастерскую, где должно было быть создано изобретение. Два дня спустя после нашего переезда прибыла повозка, наполненная удилищами, как я их назвала-это был, как он мне объяснил, бамбуковый тростник. Он предназначался для остова крыльев. Франц торопится так, как будто ему осталось недолго жить, но при этом он свеж, крепок и блаженно счастлив. Он не взглянет на меня без того, чтобы не сказать какого-нибудь ласкового слова. Но и теперь я должна решительно все делать за него: писать письма, копировать (и этому мне пришлось научиться) и отделываться от визитов (с этим я справлялась с таким спокойствием и уверенностью, что часто сама удивлялась) и т. д. Своими работами Франц занять не более 4–5 часов, но работает он с такой сосредоточенностью, что не произносит ни слова; кое-что за него делает один из его младших коллег, но, конечно, только второстепенные вещи. К фигуре он не должен притрагиваться, потому что в его присутствии я не должна позировать. Он в точности не знает, в чем состоять мои обязанности, но в виду того, что он очень нуждается – это его нисколько не интересует и он радуется, когда я ему каждую субботу по вечерам выплачиваю его «гонорар». Франц очень хорошо относится к нему. С 3 часов мы работаем над постройкой аэростата и воздушных замков. В остове аппарата проявляется удивительное откровение; в конце концов, он действительно откроет тайну воздухоплавания. По вечерам мы едим свой незатейливый ужин, который я уже давно покупаю для нас обоих. С тех пор, как я об этом забочусь, он тратит значительно меньше, чем тогда, когда обо всем заботилась его квартирная хозяйка. Она при этом кормила себя и своих присных. В хорошую погоду мы катаемся на нашем ботике до глубокой ночи; это полуспортивная лодка с подвижными сидениями. Франц гребет, я управляю, и самое приятное состоит в том, что мы можем смотреть друг на друга и болтать, о чем вздумается; на воде по вечерам так тихо, так романтично, всякое иное движение затихает, только изредка мимо нас пройдёт со своей кладью, какой-нибудь маленький буксирный пароход. Домой я могу вернуться, когда захочу. Мать навела справки, в чьих руках я нахожусь. Она так уважает меня и так нежна, как никогда раньше.

15 июня

Аэростат почти готов. Франц хочет немного передохнуть, чтобы затем взяться за дело с новыми силами. В последнее время у него явились еще некоторые заботы. Он взял двух молодых людей, чтобы те для бронзовой фабрики делали копии его больших работ в малом масштабе. Сейчас они загружены дней на восемь и пока не нуждаются в дальнейших инструкциях. Мы воспользовались этими днями, чтобы совершить чудную маленькую прогулку по воде. Наш переезд по шлюзам через Берлин быль праздником для мальчишек. Везде они плевались и старались в нас попасть. Мне было ужасно стыдно за моих земляков. Франц был готов стрелять в них из своего револьвера, который он захватил с собой против «пиратов на Шире». Время от времени, если это только было возможно, нас брал на буксир какой-нибудь парусник. Франца все знали, и он сказал мне, что прежде он был страстным спортсменом. Но идея воздушного корабля, по его словам, вытеснила все. Как это божественно, когда можно пить утром кофе на улице, перед харчевней в какой-нибудь заброшенной деревушке. В большинстве случаев, отель находится около церкви, здесь же целое царство уток, мимо проезжают телеги, недалеко находится и школа, так как издали доносится детское пение хорала; перед домом растут шаровидно обрезанные липы, на большой площади большие, вековые деревья, гогочут утки, поют птички, жужжат пчелы, а Франц и я, мы сидим посреди всей этой роскоши с ароматным кофе, хлебом, маслом, ветчиной и медом на столе, с перспективой провести божественный день на тихой воде быстро и беззаботно несущейся в шумный Берлин, который она нам живо напоминает. Франц правильно делает, когда в своей веселой манере, так просто мне все разъясняет, что я только радуюсь. Он говорит: «Разве я не прав, когда ругаюсь и браню все то, что люди называют своей культурой? Полные высокомерия из-за того, чего они добились, они обрушиваются на нас и не видят, что они всю жизнь обманывают самих себя.

Я спросила его, почему же он тогда не бросает города и не переселяется в деревню? В первый раз за всю свою жизнь я увидела, что есть нечто иное чем городская суета. Я в первый раз вижу, как люди спокойно гуляют и перекидываются шуточками мне кажется очень хорошей идеей, остаться здесь на более долгое время! – «Да, ты, может быть, еще могла бы это сделать, но у меня весь организм пропитан ядом большого города, я должен оставаться там, где нет покоя». Он сложил весла; мы как раз заплыли в одно из таких узких мест, когда одно озеро переходит в другое; кругом рос густой, высокий тростник и так как, вероятно, в нем было много насекомых, сотни ласточек летали вокруг нас.

«Посмотри-ка, – сказал он мне, – ласточки и жаворонки единственные известные мне птицы, которые могут петь на лету. Хотя, наверное, только ласточки, так как жаворонки не летают, они скользят по воздуху, подобно тому, как можно скользить по воде. А теперь, посмотри на одну из этих птичек и не выпускай ее из вида. Если бы я мог летать, как они, я бы тоже ликовал и пел. Скажи, ну где ты увидишь в Берлине такую сладкоголосую птичку? Там нет времени на пение. Там думаешь только о том, как бы денег заработать, для того чтобы потом их истратить. Когда я закончу свой воздушный корабль, я продам его военному министерству, а на вырученные деньги куплю себе маленькое имение и там должны быть ласточки и именно ласточки».

Разве это не поразительно, что одновременно все лучше и лучше узнаешь человека, и при этом учишься ранее неизвестным вещам? Один раз мы очутились в очень узком месте Шпре; по обеим сторонам был чудесный лес; вокруг нас летали большие птицы, которых я приняла за аистов, но они оказались цаплями: пейзаж имел такой торжественный и величественный вид, что мы оба неожиданно притихли. Вдруг Франц сказал: «Если бы сейчас сюда приехали несколько десятков берлинцев, то они подняли бы такой шум, что вся красота этого уголка сразу пропала бы». Так как меня немного раздражало, что он всегда так плохо отзывался о берлинцах, то я его спросила, разве мюнхенцы такой уж всесторонне образованный народ, что они здесь держались бы так тихо, что мы бы их и не заметили? Он посмотрел на меня и сказал, смеясь: «О, дитя мое, сюда вообще, никогда не явится ни один мюнхенский житель; столько воды и ни одной пивной, этого им не выдержать».

Мысль о воздушном корабле не давала ему покоя. В «Новой мельнице» он передал лодку одному знакомому, который должен был доставить ее в Шмеквиц, а мы поехали по железной дороге от Кенигсвустергаузена в Берлин.

3 июля

С момента нашего возвращения Франц работает, как сумасшедший. Оба молодых человека мешали ему, и он их отпустил. Напряженный труд и некоторые неудавшиеся поправки в деталях корабля сделали его очень угрюмым. Он, этот обычно веселый человек, часто становится совсем печальным. Недавно был такой случай; он сказал: «Видишь-ли, я честно трудился и, если верить людям, то я кое-чего добился. Конечно, я выше уровня тех ничтожных людей, из которых состоит основная масса, но ведь нужно двигаться дальше, чтобы достичь еще больших вершин. Однажды я хотел поехать в Карлсруе; по дороге что-то сломалось в локомотиве и вдруг мы услышали: «Дурлисбах все выходят из вагонов». Видишь ли, я очень боюсь, что когда-нибудь со мной опять это случится: дальше дороги нет, оставайся же с Богом в Дурлисбахе!». Мне 28 лет и мне кажется я должен был бы быть совсем другим. Но я верю, что еще не все потеряно, поэтому, я знаю, что добьюсь славы, и только иногда, как сегодня, мне кажется, что из меня ничего не выйдет. Когда я умру, то ничего не останется после меня. А если останется, то на что оно мне? Я думаю, что искусство и честолюбие – все это глупости! Главное– вести правильную жизнь, и, вероятно, только после смерти мы узнаем, что такое жизнь настоящая».

И это говорил человек, которому все без исключения завидовали за его талант и стремительную карьеру!

15 июля

Недавно я спросила Франца, почему он в плохом настроении, всякий раз, когда я посылаю по его поручению деньги по определенному адресу. Каждое пятнадцатое число я должна посылать одну и ту же сумму по одному и тому же адресу и как раз в этот день он всегда бывает в дурном расположении духа.

«Мне все равно пришлось бы тебе когда-нибудь это рассказать, поэтому давай, поговорим сейчас». Был уже вечер, мы уселись в саду, выпили немного холодного кофе – он закурил. «Видишь ли, он всегда начинал с этого любимого слова, если бы католическая церковь отпускала не только грехи, но и глупости, то я стал бы тотчас благочестивым, нo тo что называют глупостью, себе никак нельзя простить. Когда я приехал в Берлин, я был молодым, веселым парнем, который говорил все, что думал и который верил, что все люди такие же. Ну, вот, жил я у людей, которые обо мне нисколько не заботились. Однажды я участвовал в одном конкурсе и выиграл в нем главный приз, который в результате получил вовсе не я, а кто-то другой, как это часто бывает на подобных мероприятиях, где всегда процветают мошенничество и обман. Но в газете появилась заметка, что я получил 1500 марок за первый приз; мои хозяева обрадовались – это было в самом деле трогательно. Я был очень признателен, что эти милые люди так сердечно ко мне отнеслись. Я накупил всяких деликатесов и вина и пригласил на ужин своих хозяев и их дочь, которую раньше никогда не видел. Не знаю, что я такого на радостях и под хмельком наговорил и сделал, но спустя 4 недели мне заявили, что я должен жениться на их дочери! Теперь меня только осенило, в чем была причина их сердечного и родственного отношения ко мне, и я съехал с квартиры, их дочь была не совсем здорова психически, но ребенка все же родила. Я не чувствую никаких угрызений совести по поводу всей этой истории, так как я был попросту обманут. Но ребенок остается ребенком и совсем не виноват, что появился на свет – это милая, премилая девчушка и всякий раз, когда я о ней думаю, мне не дает покоя мысль, что с ней будет дальше. Я просто не могу избавиться от этой мысли. А жениться на той?! Нет! Лучше повеситься! Я не совсем уверен в том, что я отец этого ребенка, но я не могу избавиться от той мысли, что, может быть, это все-таки так, и тогда, если это дитя мое – то, ведь, я должен быть добрым отцом и заботиться о ней. Вот почему я всегда так себя глупо чувствую, когда мне нужно посылать деньги. Ведь я не знаю, хороший ли я человек, или нет. После минутного молчания я сказала Францу что я охотно пошла бы посмотреть ребенка. Я убеждена, что немедленно пойму, его ли это ребенок или нет. Он был задумчив и в дурном настроении и заявил, что не хочет этого. Но я решила сделать по-своему, адрес я знала, оставалось только прогуляться перед домом и подождать, не замечу ли я где-нибудь детского личика, похожего на Франца.

1 сентября

Францем снова овладела его давнишняя страсть к плаванию. По временам, если это возможно, он берет и меня с собой. Из-за аэростата он ходит подавленный. Я по этому поводу однажды ему сказала, что эту идею уже многие люди безуспешно пытались осуществить, так-то не стоит принимать неудачу слишком близко к сердцу. Во время работы он был преисполнен такой надежды! Но он об этом и слышать не хочет, он твердо убежден, что ему удастся осуществить свою затею, если он только выяснит пару мелких деталей.

3 сентября

Сегодня Франц доставил мне большую радость. Он спросил меня, не удивляюсь ли я в сущности, что за те многие часы, в продолжение которых я для него позирую, он мне вручает по субботам относительно малую сумму денег. Я ему на это ответила, что мать мне ничего по этому поводу не говорила, для меня же лично это совершенно безразлично, так как мать берет все мои деньги на хозяйство.

Тогда он лукаво усмехнулся и сказал, что это обстоятельство он заметил еще в начале нашего знакомства и потому выдавал мне лишь малую часть. Вся сумма, полагающаяся мне, была внесена на мое имя на книжку в сберегательную кассу. Книжку он мне показал; на ней было ровно 500 марок. Моей матери он велел ничего не говорить. «Хватит им проедать все, что ты зарабатываешь». Я очень обрадовалась не только из-за денег, которые принадлежали мне одной; больше всего мне доставило наслаждение то, что он так заботился обо мне. Что еще я могу себе пожелать, только то, чтобы и в дальнейшем все было так же!

10 сентября

Как глупо! Вчера вечером от Франца экстренной почтой пришло письмо, чтобы я сегодня утром к 9 часам 15 минутам была на вокзале Фридрихштрассе. «Поездка на парусах в Грюнау! Есть еще одно место для тебя. До свидания. Фр.» Мы с матерью, как всегда по субботам, отправились за покупками, так бывало всякий раз, когда я приносила деньги. Письмо почтальон оставил у наших соседей. Те ушли из дому, забыли про него и таким образом получила его я лишь к 10 часам. Я была в бешенстве. Еще одна новость: снова преступление: убили королеву!

11 сентября

Мастерская сегодня была заперта. Они, вероятно, путешествовали дольше, чем предполагали.

12 сентября

Сегодня их тоже еще нет. Слуга в мастерской полагает, что они не прибыли домой, вероятно, из-за слабого ветра! Было воскресенье. Очень ветрено! «Быть может с ними что-нибудь приключилось». Слуга произнес эти слова совершенно равнодушно, а меня они повергли в сильный ужас. Вечер. Мать пришла с очередной вечеринки и сообщила: «В Гронау произошло большое несчастье на воде, но ничего определенного пока еще неизвестно». Я сейчас же хотела броситься в мастерскую. Но мать не позволила. Господи, Господи! Что мне грядущий день готовит!

13 сентября

Никаких известий. Так-как Франц был знаменит, то о нем волнуются все. Есть надежда, что он и два его спутника спаслись вплавь и лежат больные где-нибудь у крестьян или лодочников. Если бы я хоть что-нибудь могла для него сделать! Ах, милый Франц, где ты теперь?

14 сентября

Неужели это действительно правда? Нет! Я не могу в это поверить. В газетах пишут, что можно с уверенностью сказать, что, подающий такие большие надежды молодой скульптор со своими друзьями стал жертвой злобной стихии Мюггельскаго озера, которое уже поглотило столько цветущих человеческих жизней. И этим все сказано? Я все еще не верю этому. Франц часто внезапно решает ехать Бог знает куда, а плавать ведь он умеет хорошо. Этого не может быть!

15 сентября

Все места по берегам Шпре и Даамы осмотрены – никаких известий! О Франц, Франц!

16 сентября

Все еще никаких известий, что будет со мной дальше! Без Франца я ни о чем не могу думать.

17 сентября

Мой самый грустный день. Я так несчастна! Вчера они его нашли. Двух его товарищей, которые были с ним, они еще не нашли; будут грандиозные похороны. К чему все это? Вчера здесь был слуга мастерской, Пенее. Он беспокоится, что будет с воздушным кораблем. Франц еще 3 сентября сказал ему, что он никогда никому не должен показывать его аэростата. Дело настолько продвинулось вперед», – говорил ему Франц, что недоставало лишь пары мелочей; а это с первого взгляда мог заметить всякий посторонний. «Что теперь делать? Я никому не покажу аэростата, я сдержу мою клятву». Человек этот совершенно потерял голову. После обеда я хотела пойти в мастерскую, но не смогла себя заставить сделать это и пошла дальше в Шарлоттенбург. Там я прошла мимо мостика, под которым мы еще так недавно проезжали. Я облокотилась на перила и глядела в воду. Быть может, вода, что плыла мимо меня и была той, в которой он утонул. Ведь от Грюнау было дней восемь пути. Я думала только о всякой ерунде, которая могла прийти в голову лишь такому убитому горем существу, как я. Но вот на поверхности воды показалась какая-то масса. Дети с берега все пытались ее зацепить, начали останавливаться прохожие, извозчики, появился и городовой. Он вместе с каким-то парнем отвязал спасательную лодку, и они вместе направились туда. Я смотрела им вслед без единой мысли в голове. Мне было совершенно безразлично, что они вытащат из воды. Но вдруг я увидела бамбуковый тростник! Это был аэростат Франца! Пенке для того, чтобы никому не показать его, бросил аэростат туда, где Франц нашел свою могилу. Люди вытащили его на берег и ломали себе голову, что бы это значило. Я печально и тихо пошла прочь. Зачем этим людям знать, что это такое? Ведь это ничему не поможет.

21 сентября

Вчера были похороны. Гробов из-за цветов совсем не было видно. Все три гроба были одинаковы. У каждого гроба был прикреплен кусок картона с именем умершего. Я, право, не знаю, вероятно, я бессердечна, потому что я на все внимательно смотрю и уже подбираю слова, какими опишу то, что вижу и переживаю. Одно во мне мертво, замолкло, слез нет; а в тоже время, что-то другое реагирует в моей душе на каждую мелочь. Союз художников прибыл со знаменем, был также союз Баварцев; после проповедника один господин сказал пару слов только о Франце. Говорил он о том, какую значительную величину он собой представлял и какие надежды погребены вместе с ним. Но о том, какой милый, славный человек он был, об этом знала лишь я одна, стоявшая в стороне, потому что многие художники знали меня. Для них я была лишь натурщицей. По дороге домой я вдруг вспомнила о ребенке Франца. Я сильно испугалась, что совсем не подумала о том, что дитя потеряло гораздо больше меня: оно лишилось своего кормильца. Все работы, обстановку и все вещи мастерской все это нужно сохранить для ребенка, или же продать. Да, кстати моя книжка из сберегательной кассы! То, что его любовь оставила для меня, то не должно попасть в чужие руки! Но как все это получить?

Я пошла в мастерскую. Пенке как раз тоже пришел с похорон. Я спросила его, что делать теперь со всеми вещами. Все было запечатано и так как до сих пор еще не объявились родственники, то назначен некий душеприказчик, который, приведет все дела в порядок. Имеются, ведь, заказы, которые не совсем еще готовы, и никто не знает сколько за них уже выплачено и сколько следует заплатить. «Аэростат» я кивнула и произнесла только: «знаю».

О счетах и т. п. я знала больше самого Франца. Я немного подумала и затем решила пойти к этому человеку и рассказать, как мы жили с Францем и что все что можно превратить в деньги, должны принадлежать ребенку Франца. Пусть он дурно подумает обо мне– это мне безразлично. Нужно что-нибудь сделать для ребенка. Я узнала его адрес и отправилась к нему. По пути меня стали одолевать сомнения: зачем людям знать о моих отношениях с Францем более того, что им известно? И не будут ли они потом надменны и пренебрежительны со мной?

К истории о книжке в сберегательной кассе не отнесутся ли они с недоверием? Тут я вспомнила о пожилом докторе. О том самом, которому я обещала регулярно приносить свои записи. Правда я сделала это только один раз, но он должен понять, что я не хотела рассказывать ему все сразу; сегодня, когда все закончилось, мне это уже безразлично. Итак, иду к нему. На всякий случай я взяла все мои тетрадки, чтобы он видел, что я выполнила его поручение и что история с Францем началась уже давно и что мы действительно любили друг друга.

* * *

В этом месте я должен дополнить записки Френцы собственными замечаниями: «21 сентября 1898 г. в моем журнале посещений появилась запись о визите моей маленькой подруги со станции скорой помощи, и этот визит я и хочу описать, насколько это позволит моя память. У меня на приеме было очень много людей. Когда я, как мне казалось, отпустил последнего пациента и лишь механически заглянул в приемную, то в темноте ко мне приблизилась молодая девушка. Я пригласил ее в кабинет, она вошла вслед за мной и когда я обернулся, меня поразил ее взгляд одновременно вопросительный и умоляющий. Передо мной стояла крепкая, рослая и хорошо сложенная молодая девушка с удивительно детским взглядом, будящим во мне какие-то воспоминания. Она сказала, твердо глядя на меня: «Простите, что я более двух лет не приходила к вам, здесь есть все, прочитайте и пожалуйста, помогите мне». Я развернул пакет, который она мне передала; и лежащая на верху книжка, так называемая пятидесяти пфеннинговая тетрадка и ее первая страница все мне объяснили. Я серьезно посмотрел на девушку и могу сказать, что я обрадовался. – «Читать мне сейчас некогда, но я это непременно сделаю», – сказал я ей; пусть она только мне расскажет-то, ради чего она сегодня пришла. Если я могу ей помочь, я постараюсь это сделать. Я думал при этом, конечно, об очень дурных вещах. Но вот, она рассказала мне тихим и прерывающимся голосом о ее друге и о его ребенке. При этом она все время прямо и открыто смотрела на меня; правдивая простота и мужество, с которыми она мне обо всем рассказывала, произвела на меня глубокое впечатление.

Как выросла над своей средой эта так правильно разговаривающая теперь девушка, какое внутреннее спокойствие и душевное равновесие она приобрела и сохранила во время своей опасной карьеры. Я знал душеприказчика, занимающегося вопросами наследства ее несчастного возлюбленного и пообещал ей, что позабочусь как о ребенке, так и о том, чтобы она получила свою книжку из сберегательной кассы без наведения справок о том, кому она обязана своими сбережениями. Она ушла, поблагодарив меня взглядом, и я еще раз ей обещал прочитать исписанные ею листы и опять их eй возвратить. Теперь я узнал также ее имя и место жительства.

Доктор М.

25 сентября

Этот совет дал мне мой добрый гений! Доктор оказался таким же добрым, как и тогда на станции скорой помощи. Он все прочитал, что я написала и сказал мне, что прочитанное ему очень понравилось. Я одна только знала о ребенке Франца; но душеприказчик, который приводил все дела в порядок, пригласил меня к себе и сообщил мне, что объявились родственники Франца и что они, узнав о существовании ребенка, отказались от всех своих прав! И так малютка всем обязана именно мне, и я рада, что я помогла этому осуществиться. Мою книжку из сберегательной кассы я также получила. На первой странице было обозначено мое имя и место жительства. О, скольких трудов ему стоили эти строки; обыкновенно он так писал, что написанное смахивало на каракули. Как же он любил меня! Но теперь все в прошлом, я ничего общего не имею с наследством, все для меня кончено. Что дальше?

Сочельник 1898 г.

Мать нашла мою книжку; я должна пойти куда-нибудь учиться за эти деньги. Она определила меня в торговую школу. Я учусь корреспонденции, стенографии и печатать на машинке. Я никогда не занималась такой работой, так что мне приходится ужасно трудно. О, если бы Франц мог мне все это объяснить! На Рождество я посадила на его могиле маленькое деревце. Кроме меня никто туда ничего не принес.

3 марта 1899 г.

Мать мне недавно впервые купила более тонкое и дорогое белье. Я не очень обрадовалась, так как у меня предчувствие, что она мне очень скоро скажет, что все мои сбережения уже израсходованы. Эти красивые вещицы она купила для того, чтобы я не очень злилась, или для того, чтобы и я отчасти была повинна в растрате денег.

15 апреля

Лена, моя младшая сестра заболела дифтеритом; отец ничего не зарабатывает, мать с двумя маленькими детьми не может ходить в мастерскую из-за опасности заразы, а также потому, что она должна ухаживать за Леной. Лена очень слаба и должна хорошо питаться, деньги с книжки сберегательной кассы подходят к концу. Завтра я опять иду позировать. Это, конечно, печально, но мать, мне кажется, очень рада болезни Лены, потому что в страхе и волнении я легче проглотила пилюлю относительно израсходованных сбережений. Мне было предложено место за 25 марок в месяц. Такую сумму я всегда зарабатывала за 3 дня. – «А потому», – сказала мне мать, я должна зарабатывать себе на хлеб так же, как и раньше. Это очень грустно, если мы не уважаем тех людей, с которыми мы вынуждены жить. Но Леночке нужно помочь! Мне тяжело думать о том, что завтра я буду ходить от одного художника к другому и как, прежде, показывать себя обнаженной. Выходит, что я как будто предаю Франца! Я выросла и пополнела, так что меня возьмут многие из тех, кто раньше просили меня явиться, когда я повзрослею. Франц всегда говорил, что теперь, когда мое тело изменилось, я также хороша, как и раньше, но вначале я обладала «отроческой красотой» – это было нечто очень необычное и потому он вспомнил обо мне, когда приехал. Мне, конечно, придется выслушивать язвительные намеки относительно моей продолжительной связи с Францем. Впрочем, кто себе это позволит, тот меня больше не увидит.

Итак, то хорошее, что можно было испытать в течение моей жизни и что мне объяснило, зачем я, вообще, живу – это хорошее в прошлом: теперь я должна повесить мои воспоминания в шкаф, как старое платье или, лучше сказать, как новое платье, которое я ношу не каждый день и показываю не всем. Потому что я никогда и никого уже больше не полюблю так как моего бедного славного Франца.

20 апреля

16-го я хотела пораньше уйти из дома. Но в это утро прибыло письмо от одного из молодых скульпторов, которые когда-то работали у Франца. (Сегодня ровно год, как мы после переезда впервые сидели в саду; какая тогда была божественная погода!). Молодой человек – это было для него громадным счастьем – получил предложение закончить пару вещиц, начатых Францем. Он хотел узнать мое мнение, сделана ли вещица в духе Франца или нет. Заказчики не были довольны, но он был убежден, что его работа вполне отвечала замыслу Франца. Мне было очень тяжело опять увидеть помещение, которое так долго вмещало в себе мое счастье. Но это было необходимо. Маленькую речную русалку, для которой я позировала стоя или скорее лежа, скульптор вылепил в двойной величине. Но, Боже правый, как это было шаблонно исполнено! Он сделал работу по маленькому эскизу, не прибегая к помощи натурщицы. Я очень расстроилась, но что я могла сделать? Тогда я ему сказала, что Франц, вероятно, в увеличенном виде сделал бы нечто иное, но мне кажется, что работа выполнена добросовестно, насколько это возможно сделать по эскизу. Запыленные и в грязи стояли наверху на полках многочисленные маленькие засохшие глиняные эскизы и висело множество копий, снятых с моих рук и ног. Красиво отлитая копия моей груди была наполовину разбита. Я выпросила себе пару глиняных эскизов, на не могла их взять с собой: я должна была идти дальше, чтобы заработать где-нибудь пару марок. Мне посчастливилось. Один художник хотел изобразить купающуюся, но не мог найти подходящую натурщицу. Я ему понравилась; мое умение тотчас же схватывать то положение, которое нужно было изобразить на картине, до такой степени ему импонировало, что он тотчас же меня пригласил на целую неделю. Он показался мне трудолюбивым и очень хорошим человеком, который кроме своей работы ничего знать не хочет; и во всяком случае он не пялится на меня. Раньше я не могла себя заставить делать то, что теперь дается мне с легкостью. После сеанса я заявила художнику, что ежедневно я должна получать две трети того, что я заработала. А остальную треть он может оставить у себя до конца работы, для того, чтобы быть уверенным, что я не сбегу. Деньги получаешь, обыкновенно, лишь по окончании работы, но теперь я смотрю на жизнь лишь с деловой стороны. Что бы ни подумали обо мне художники, мне все равно. Художник опешил немного, однако заявил, что готов заплатить мне все, что я сегодня должна получить, с тем условием, чтобы я, обязательно пришла снова. Я обещала, конечно, и он спросил, сколько я получаю. Я ответила, что при длительной работе -1 марку и 50 пфеннигов в час, – но не менее пяти марок в день; в других случаях по 2 марки в час. За отдельные часы еще больше. «Вот как – заметил он, – однако, в Берлине столько никто не платит». Когда же я на него посмотрела сверху вниз, он прибавил: «Впрочем, у меня еще не было такой натурщицы, хорошо, я согласен». Так, теперь я вижу, что это удается, я всегда буду требовать больше; потому что мне кажется, что вряд ли мое тело будет когда-либо так прекрасно, как теперь; впрочем, долго это продолжаться не может; когда я располнею еще больше, наступит конец.

3 мая

Леночке лучше. Я уверенна, что в значительной степени этому способствовала я, тем, что зарабатываю много денег, на которые мать могла готовить более здоровую пищу для сестры. Теперь я больше не отдаю всех своих денег, а оставляю себе столько, сколько нахожу нужным. Картина художника получается очень красивой, только он сделал мне рыжеватые локоны, мне кажется, они не очень подходят к цвету моей кожи, так как я жгучая брюнетка.

Я была еще у нескольких художников и везде я требую больше, чем другие натурщицы. Сначала они воздевают руки к небу, а затем платят. Позировать в кредит, как раньше, я больше не собираюсь.

25 мая

Сегодня один профессор, у которого бывает по шесть, а то и по десять помощников, другими словами у которого очень много работы и неплохой заработок, хотел вычесть у меня за время, когда я завтракала! Мерзкий, грязный субъект: больше он меня не увидит! Частое и утомительное позирование в мастерских, скверный воздух, который в них царит, из-за того, что до самого мая художники должны топить, и наконец, вероятно, также и тяжкое горе, все еще до такой степени гнетущее меня, что я думаю, оно меня никогда не оставит – все это так истощило меня, что я хотела бы хоть раз уехать из Берлина. Мать охотно согласилась, но где же я возьму деньги, спросила она? Я понимаю, почему она так легко согласилась на мой отъезд, ведь без моего физического здоровья, они вряд ли смогли бы продолжать свою комфорную жизнь. Я сказала матери, что деньги я достану.

О моих сбережениях (их уже 365 марок) она никогда не должна узнать. Поэтому я умышленно не пишу здесь, где и как я храню свои деньги, для того, чтобы, если в мое отсутствие мать отыщет эти записки, как бы тщательно я их не прятала, она больше не могла прикоснуться к моим сбережениям.

Я спросила как-то одного художника, куда мне отправиться отдыхать летом, он сказал мне, что ему всегда большую пользу приносит морской воздух и назвал мне курорт, по его словам, весьма простой и недорогой. Я немного обновила свое белье, купила себе новый гребень и зубную щетку, но платье и шляпка останутся те же, потому что чем дольше я смогу остаться там, тем лучше для меня и это имеет гораздо большее значение, чем то, во что я одета. Завтра я уезжаю.

Карлсгаген. 15 июля

О, если бы я могла жить так круглый год! Путешествие было весьма интересным; сначала до Вольгаста по железной дороге, далее в большом омнибусе, через реку на пароме, а там через прекрасный лес, мимо полей, деревень и ветряных мельниц до пересечения двух дорог: направо в Цинновитц, налево в Карлсгаген. В конце дорога идет через глубокий песок и густой лес, а затем, вдруг видишь нечто необыкновенное, перед глазами простирается бесконечное небо, я даже не сразу поняла, что это море. Дух захватывает!

Я сняла маленькую комнатку в меблированном доме, но к сожалению, без вида на море, иначе стоило бы слишком дорого, а с видом на курятник, заваленный тысячами старых коробок из-под консервов. – Ну, что ж, с другой стороны все равно ведь море. Я немедленно отправилась на берег и нашла безлюдное местечко. Я глубоко вдыхала чистый, свежий воздух и при этом вспоминала, как мы во время нашей первой прогулки в Грюневальде, когда все было покрыто снегом, также всей грудью вдыхали воздух. Удивительно, как меня успокаивало море, простиравшееся так далеко, и так тихо, но беспрерывно прибивавшее к берегу свои длинные, мелкие волны. Затем я встала и пошла вдоль берега. По пути мне попадались маленькие камешки, блестящие как алмазы, водоросли, мертвые рыбы, обломки весел. Интересно, здесь можно найти янтарь? Берег делал крутой поворот и вдали на расстоянии десяти минут от меня я увидела в воде большое судно, потерпевшее крушение; остов торчал в воздухе и досок уже больше не было видно; я долго стояла и глядела на эти обломки; в моей голове проносились всевозможные мысли о том, почему судно потерпело крушение так близко от берега, не погибли ли при этом люди. Внезапно какой-то господин поклонился мне и сказал: «простите, фрейлен, завтра мы едем осматривать корабль, не пожелаете ли вы присоединиться к нам?». Я спокойно посмотрела на него; это его, кажется, смутило, так как он вдруг вспомнил, что он должен представится: «Мое имя Бергер, я учитель». Я также назвала себя и спросила, кто устраивает поездку и не обойдется ли это слишком дорого. Он рассмеялся и возразил, что на курорте платят лишь кавалеры, и что поездку организуют несколько молодых людей, планирующих на парусной лодке поехать завтра сначала к затонувшему судну, а затем заехать на маленький остров, видневшийся вдали. Я немного испугалась, на парусной лодке я не хотела ехать ни за что. Поэтому я отказалась. Он принял отказ на свой счет и начал уверять, что он страшно огорчен, пока я не попросила его оставить меня в покое.

Вечер был прекрасен: небо принимало оттенки от оранжево-желтого до совершенно неопределенной смеси коричневого и лилового цвета; в некоторых местах по направлению к зaкату небо и море совершенно слились друг с другом; но если повернуться в другую сторону, то море казалось совершенно черным рядом с бледно серым небом. Вдали шел пароход, он будто очень торопился успеть куда-то до наступления ночи, но это было совершенно невозможно: в том направлении, куда он шел, ничего не было видно.

На следующее утро я в первый раз купалась. Ветер довольно сильно дул с моря и волны догоняли друг друга; при этом где-то вдали немного гремел гром. Мне натерпелось поскорее раздеться, и было удивительно, когда получалось встать так, чтобы волны разбивались о ваши плечи и получился бы сильный толчок. Дамы визжали и хохотали, пара маленьких ребятишек ревели я очень хорошо плаваю и поэтому отважилась немного выплыть из купальни; я проплыла некоторое расстояние и потом опять почувствовала дно под ногами; вскоре стало так мелко, что вода была мне ниже колен. Поэтому я повернулась и увидела вчерашнего учителя, стоящего на берегу с биноклем в руках. Я не думаю, чтобы было на свете что-нибудь еще, в чем я выглядела так же безобразно, как в моем купальном костюме. Я купила его на распродаже вещей, он был мне слишком широк и совсем не красил меня. Эта мартышка смотрела на меня во все глаза, и я поплыла обратно, не обращая на него внимания. Я должна была собственно сказать ему, что я натурщица, и тогда он окончательно потерял бы голову. Но тогда я очутилась бы в неприятном положении среди отдыхающих, в особенности у дам.

Я здесь самая бедная, но я давно привыкла к лучшему обществу. Конечно, среди господ художников встречаются болтуны, но большинство из них ведут со мной интеллигентные разговоры, говорят о выставках, о той или иной картине или скульптуре, или иногда весело шутят. Но здесь, по крайней мере во время купания, дамы ничего другого не знают кроме сплетен, и при этом речь идет не о тех людях, которых они давно знают, а о тех, которые приехали вместе с ними несколько дней или недель тому назад. У одной нет с собой приличного гардероба и поэтому она высказывается против устройства бала; другой очень бы хотелось показать свое богатство, и она настаивает на шикарном банкете, третья хочет, чтобы была скромная вечеринка; и все это говорится неподалеку от божественно-красивого моря и под задумчиво склоненными деревьями прекрасного леса. Между завтраком и обедом я отдыхаю или гуляю по взморью. Не отрываясь я смотрю на волны, которые ежеминутно меняют свой цвет и направление. Так странно: здесь та же картина, которая была при сотворении мира– небо и вода, и все это такое же, каким было в первый день создания, хотя люди начинают изменять землю своим курортами, «точками с прекрасными видами» и прочими глупыми курортными затеями. Я сначала совсем не понимала движения волн, но потом вспомнила, что Франц сказал мне однажды, когда вокруг нас летало множество ласточек, чтобы я наблюдала за одной только птичкой, если я хочу научиться чему-нибудь большему. Тогда я стала пристально следить за одной большой волной и все получилось.

17 июля

Вчера была буря. Многие не отважились купаться, я же нашла это великолепным, только один раз, когда волна поднялась так высоко над мною, что я как бы очутилась глубоко-глубоко на дне моря, мне стало немного страшно. Волна была такого же зеленого цвета, как стекло и понесла меня до столбов купальни, которые обыкновенно находились на совершенно сухом месте. И вот, тогда что-то меня так потянуло за ноги, а холодный песок разверзся под ногами, как будто он также хотел погрузиться в море, так что я должна была собрать все свои силы, чтобы выкарабкаться на берег. Около полудня ветер стал еще сильнее, солнце же сияло по-прежнему и облака проносились мимо него, как дым от городской железной дороги. Море выглядело веселым, совсем не грозным и угрюмым, каким его описывают во время бури; все было белым и светло-зеленым; светло-зеленой была вода от сверкающего на ее поверхности солнца, пена волн был белоснежной. Я уже видела где-то такое сочетание красок, но где? На картине? Нет, сравнение мое было гораздо прозаичнее: Я вспомнила, что в начале зимы однажды увидела большую повозку, наполненную до верху срезанными кочанами капусты; зеленые стебельки и белые кочаны были как раз такого же цвета, как море во время бури и солнечного света.

20 июля

Вначале мне казалось, что все люди относятся ко мне с недоверием. Однако это не так – причина во мне самой. Я убеждена, что если я каким-нибудь образом проговорюсь, что я натурщица – например во время разговора об искусстве употреблю какой-нибудь термин, услышанный мною от художников то окружающие догадаются кто я такая, и меня просто-напросто выкинут вон, потому что я им не ровня. Конечно, если бы я была вся разодета в шелка и бархат и сверкала бриллиантами, то никто не заподозрил бы во мне девушку простолюдинку. Тогда совсем другое дело! Я так я стараюсь избегать людей и все чаще по долгу остаюсь на берегу моря, потому-то иначе меня повсюду преследует тот господин, что приставал ко мне, когда я смотрела на остов корабля. Для всех этих дам, которые не могут понять, кто я такая, было бы настоящим счастьем, если бы я здесь завела какую-нибудь небольшую интрижку, и они могли бы вдоволь посплетничать об этом.

23 июля

Мой настойчивый преследователь подарил мне очень приятное знакомство, и я искренне благодарна ему за это. Произошло это так. Среди гостей я всегда обращала внимание на одно семейство, которые, как и я, ни на кого по-видимому не обращали внимания, Муж, одетый в изящный морской костюм, был веселым и подвижным человеком. У жены его было круглое детское личико, и она всегда была занята рукоделием. Их дети – белокурые пухлые ребятишки, особенно младший, который всегда бегал голышом по берегу, могли бы заработать кучу денег, если бы они были натурщиками. Глава этого семейства подошел ко мне вчера, раскланялся и пригласил подсесть к его жене. Я вопросительно на него взглянула; тогда он сказал: «моей жене бросилось в глаза, что вас постоянно преследует какой-то нахал, который так смел лишь потому, что видит, что вы одна. Я радостно его поблагодарила и подошла к остальным членам его семьи. Без особых церемоний я быстро сошлась с ними и особенно полюбил меня всегда голый маленький геркулес, чем я, как я это сейчас же заметила, окончательно покорила сердце гордой матери. Я, в сущности, впервые вижу то, что называют семейной жизнью и чего я никогда не знала. Дети иногда получали нагоняй, но такой нежности, какую проявляли к ним их родители я никогда до сих пор не замечала ни у кого и уж тем более ко мне со стороны моих родителей.

Я не помню, чтобы, пока меня не поцеловал Франц, хоть кто-нибудь сделал попытку меня приласкать. Хотя нет! Художник, от которого я убежала на спасательную станцию; но это была не нежность, этот человек вызывал лишь отвращение.

Когда же я общалась с этими милыми людьми, я сама того не замечая, внимательно наблюдала, за этими незнакомыми мне семейными взаимоотношениями. Неужели все образованные люди живут так? Муж-профессор одной из высших школ, подтрунивает над женой, потом опять болтает о весьма серьезных вещах и указывает детям во время игры на их ошибки. Иногда он ничего не делает, только подбрасывает рукой в воздух песок, чтобы затем снова его поймать тыльной стороной руки. Попробуйте-ка, сколько раз вы сможете это повторить, сказал он; я последовала его примеру, и мы смеялись, когда один у другого сдувал песок. Его жена спросила, как далеко подвинулась его книга; он ее высмеял и сказал, что он здесь живет не для того, чтобы писать книгу ему нужно укрепить свои нервы. Писать можно в дождливые дни. Да, когда вся семья заперта в двух комнатах и когда лопаты, тачки и кухонные принадлежности покрывают весь пол! – заметила она. «Ну тогда, зимой», – произнес он. В глубине души жена его была довольна, что ее Вилли так лениво и с таким удовольствием лежал на солнце и позволял ему поджаривать себя. Его светлая, белокурая борода, волосы из которой торчали во все стороны, с каждым днём становилась светлее, а лицо все более бронзовым.

28 июля

У семьи профессора есть велосипеды, но жена его не хочет кататься и поэтому он попросил меня поехать с ними. Я ни разу в жизни не ездила на велосипеде и не имела ни малейшего представления, как нужно это делать. Правда, однажды я позировала для плаката какой-то велосипедной фабрики, и в мастерской художника я для этой цели сидела на неподвижном велосипеде, но этим и ограничились мои отношения с этим видом спорта. Но именно это и стало настоящей находкой для веселого профессора, я должна была сесть на велосипед его жены, он взялся за седло и побежал со мной вдоль берега там, где вода немного утрамбовала песок. Вначале я больше лежала на его плече, чем сидела на велосипеде, но вскоре я научилась держать равновесие, и мы совершили несколько чудесных прогулок. Бедный учитель при этом стоял и смотрел мне вслед с таким видом, с каким курица смотрит на уток, уплывающих вдаль.

29 июля

Вокруг славной жены профессора сгруппировалась целая толпа молодых людей, которые тоже не умеют ездить на велосипедах, но это не мешает им развлекаться и совершать всякие невинные глупости. То они закапают кого-нибудь по шею в песок, и щекочут ему нос папоротником, то с серьезным видом рассуждают о самых дурацких вещах. Я всегда их очень внимательно слушаю. Я ведь так ничему толком и не научилась и если я могу с людьми хоть как-то поддерживать беседу, то я обязана этим исключительно своей внимательности, и моему Францу, который сам служил прекрасным примером тому, что можно быть интеллигентным человеком, не обладая особенными знаниями. Я ему очень и очень многим обязана.

30 июля

Вчера после обеда у меня был тяжелый день. Мы сидели все вместе, т. е. семья профессора и другие господа и дамы и – мы все сидели на краю рва, который дети с помощью профессора соорудили перед обедом. Разговор шел о том, о сем, пока, наконец, не принял направления, очень взволновавшего меня. Обсуждали одного знакомого профессора, который влюбился в девушку и из-за нее оказался в таком месте, куда не ступила бы нога ни одного из его коллег. «Жалко парня» – сказал кто-то. – «Господа, а если он счастлив?» – возразила профессорша, «Любовь падает и на лепесток розы, и на коровий помет». «Ну перестаньте» – возразил профессор. – «Все обстоит совсем не так, ведь она действительно великолепная девушка». – «Ну, да, конечно, сказал кто-то «но на такой не женятся».

Здесь так же был какой-то господин, который иногда, как мне это казалось, так пристально смотрел на меня, как будто я была ему знакома. Быть может, мне все это только показалось, но я долгое время находилась в напряжении и опасалась как бы какая-нибудь случайность не открыла тайну моей профессии и не положила конец моему приятному знакомству. И вот, во время моей постоянной тревоги, этот господин, глядя на меня, сказал: «Вообще, вы правы, не женятся на девушке, которая имеет так называемое прошлое, но есть прошлое и прошлое. Девушка могла иметь связь и остаться все-таки совершенно невинной». «Ну, ну, ну!» – послышалось со всех сторон. – «Это действительно так – продолжал господин, – если она бескорыстно, по любви, отдастся кому-нибудь, то это ведь ничем не будет отличается от того, когда если бы она сделала это, находясь в законном браке». «Все тот же идеалист» – сказал кто-то. «Совсем нет-возразил другой», но я прихожу к подобным выводам просто потому, что, когда я узнаю о таком случае я всегда стараюсь думать так, как я бы думал, если бы это случилось с моей близкой родственницей, сестрой, моим ребенком, наконец.

С моей родственницей был такой случай и бедная девушка утопилась, когда какой то филистер, желавший на ней жениться, спросил у нее о ее прошлом.

Если ваш коллега Р. поступил так, как вы рассказываете, то причина вашего негодования в том, что у него хватает мужества восстать против общества; а у вас этого мужества нет. Я была практически уверена, что он знает про мои отношения с Францем, и уже ожидала услышать: «А теперь взгляните эту фрейлейн…» Тогда я действительно бросилась бы в воду. От волнения я крепко сжала свои колени, при этом меня слегка знобило. – «Вам холодно? – спросил профессор – тогда давайте лучше пойдем прогуляемся. Мы медленно шли по дюнам в лес, дорога временами сужалась; то один, то другой из присутствующих наклонялся за чем-нибудь: за жуком, цветком или грибом и получалось так, что я шла рядом то с одним то с другим. И вот, когда мы все немного разбрелись в разные стороны, около меня очутился веселый профессор, он взял меня за плечи и сказал мне: «Маленькая фрейлейн так внимательно прислушивалась к разговору! Должно быть у нее уже была любовная интрижка?». Я грустно посмотрела на него и ответила: «И что?» Тогда он убрал руку с моих плеч и сказал: «Простите, это было ужасно неучтиво и глупо с моей стороны задавать вам подобные вопросы». Я старалась держаться по возможности подальше от остальных, но, когда мы были у лесничего и уселись под гигантской липой, на окраине поля, перекусить сыром и бутербродами, ко мне подсел господин, рассказывавший ранее о своей погибшей родственнице. Он подал мне руку и сказал: «Я надеюсь, что через некоторое время меня переведут в Берлин и, если мы там встретимся, я буду очень рад».

Почему я ему понравилась? Зачем он хочет меня снова увидеть? Не знает ли он что-нибудь о Франце? Вечером я долго не могла уснуть. Мне приходило в голову множество мыслей. Лишь после знакомства с профессором, у меня появилось горькое осознание того, что я выросла совершенно лишенная родительской любви. С моими детьми я поступлю иначе! Детьми? Но как я могу узнать о семейном счастье?! О, этот разговор! «На такой не женятся!» Итак, для меня такая жизнь недоступна? Однако, этот господин, я даже не помню его имени, защищал меня. Ведь я правда очень сильно любила Франца и при этом ни на что не рассчитывала! Это был первый раз, когда меня кто-либо любил! Ведь о книжке в сберегательной кассе я совсем не думала! Об этом он сказал мне лишь незадолго до своей смерти! И если бы даже я узнала об этом гораздо раньше, то ведь и тогда я хорошо знала, что мне самой из этих пятисот марок не достанется и двадцати. Я была далека от какого бы то ни было расчета – это я могу себе сказать с чистою совестью и тогда, значит, я могу рассчитывать на то, что мне здесь так нравится. Я, вообще не могу себе представить, чтобы кому-нибудь позволила прикоснуться к себе, если бы я не полюбила безумно. Но тот, кого я полюблю, не может быть художником. Во-первых, он напоминал бы мне при каждом разговоре о Франце, а затем нищета после его смерти произвела на меня ужасное впечатление. Умирает один из самых одаренных художников и кроме нескольких заказов и обстановки мастерской, ничего не осталось. Художники очень расточительны, потому что у них нет постоянного заработка. Я уверена, что из меня вышла бы хорошая хозяйка. Ведь счета Франца я содержала в образцовом порядке. Я теперь обладаю кое-каким доходом но– мать! Это своего рода определенная, но отрицательная величина в моем бюджете. Я не хочу забегать вперед и думать, выйду ли я замуж или нет я буду просто-напросто ждать, что принесет мне жизнь. Я утомлена, свеча моя гаснет. Ламп в дешевых комнатах не полагается.

* * *

5 августа

Чем ближе конец моего пребывания здесь, на что между прочим указывает весьма увеличившаяся пустота моего кошелька, тем все милее мне становится здесь. Я уверена, что буду страшно тосковать по этому времени, проведенному у моря. Семья профессора не подчиняется никаким местным правилам и запретам; дело в том, что мужчинам воспрещается плавать в пространстве между дамскими и мужскими купальнями– дамам, соответственно, тоже. Семья же профессора вся целиком в количестве пяти человек купается по середине, и их не беспокоят потому, что они такие богатые люди и вероятно оставляют здесь немало денег. Когда они все вместе, поднимается такой визг и шум, что любо дорого посмотреть. Я, конечно, приглашена купаться вместе с ними и охотно это делаю; играю с детьми и заплываю с родителями далеко в море. Продолжительное плавание и свежий воздух благотворно действуют на нас, я сделалась стройнее, и профессор сказал мне однажды, что если бы он был художником или скульптором, то я должна была бы ему позировать. Он очень надеется, что его дочки со временем станут обладательницами такого же стройного и крепкого тела, как у меня. Теперь дамам доступны всевозможные упражнения, теннис, велосипеды и т. д. О них в дни юностей его жены еще не было известно, и потому в будущем наверняка все женщины будут изящными и подтянутыми, не то что сейчас. Во время плавания его пухлая жена окатила его лицо водой и фыркая, и смеясь мы опять поплыли к песчаной отмели, где всегда немного отдыхали, прежде чем плыть назад к берегу. Я помогаю детям одеваться и за это получаю за завтраком что-нибудь вкусное потому что веселая жена профессора очень любит сладости.

13 августа

1-го августа я уехала и теперь опять дома. Мне было очень тяжело расставаться с морем, лесом, с этим прекрасным уголком земли. Мне кажется, что на глазах у меня выступили слезы, когда из лощины, идущей через дюны, я в последний раз увидела светло-серый блестящий уголок моря, исчезающий между темными деревьями. Профессор осушил мои слезы свежевыглаженным платком и сказал: «Мужайтесь, мое дитя. Вам следует думать, что жизнь будет все прекраснее, а сейчас вы уезжаете из маленького Карлсгалена, чтобы пару лет спустя совершить поездку в Голландию, Данию или во Францию».

На вокзале мы расстались потому, что я поехала первым поездом, между тем как вся семья профессора не могла найти места в одном купе. Когда поезд тронулся, и я в последний раз им кивнула-прекрасная пора закончилась. Я думаю, что умная жена профессора намеренно не захотела ехать со мною; она ничего не говорила о нашей новой встрече и была права! Через некоторое время я прибыла на Штеттинский вокзал. Неужели он был так же отвратителен, когда я уезжала! И какой воздух был в Берлине! Звонки, крик, жара, омнибусы, электрический трамвай, извозчики, повозки для перевозки багажа, все это было ужасно! Домой я приехала смертельно усталой, покрытая пылью и умиравшая от жажды, так что казалось, что я не особенно отдохнула. Мать посмотрела на меня и спросила: «Ну?» – Я ее успокоила: «Я великолепно чувствую себя, но поездка в душном переполненном вагоне поезда, привела меня в такое состояние».

На следующий день, когда я явила себя при дневном свете, они конечно увидели, что я выглядела настоящей индианкой по сравнению с ними. Моих сестер мне было ужасно жалко. Я приняла твердое решение, непременно заработать деньги до следующего лета, чтобы и им дать возможность некоторое время подышать другим воздухом, чем Берлинским. Я пошла узнать, не найду ли где-нибудь работы; приглашений не было, потому что я всем сказала, что уезжаю на шесть недель. И все-таки я неисправимое дитя большого города. Я по-настоящему радовалась, что опять вижу старые улицы, надписи на лавках и железную дорогу! На улице я, конечно, обращала на себя внимание своим лицом цвета красного дерева; лишь позже в самом городе у Доротеен-штрассе я встретила также детишек с загорелыми лицами; у нас в северной части города я не видела ни одного человека, который выглядел бы так, как я. Мои расчеты, что художники-декораторы в августе будут иметь кое-какую работенку, потому что все постройки заканчиваются в октябре – действительно оправдались. Меня встретили с большой радостью, и я снова тяну свою лямку.

10 сентября

Утром была на могиле Франца. Она совершенно запущена.

Я принесла немного цветов.

17 сентября

Сегодня была опять у Франца, сегодня день его похорон; мой букетик, который я принесла восемь дней тому назад – еще здесь, но как некрасиво выглядят эти увядшие цветы!

5 октября

Сегодня художник выставил на осенней выставке купальщицу, которую он рисовал с меня. К письму, в котором он мне обе этом сообщал, он приложил входной билет, чтобы я пошла на выставку и полюбовалась бы картиной.

У картины толпилось множество людей! Она похожа на меня, но у нее светлые волосы, и потому никому не приходило в голову, что оригинал стоял совсем рядом. Я должна была слушать глупости, которые они говорили. Один сказал: «Но ведь здесь и намека нет на природу! Какая девушка сейчас в таком возрасте имеет такую развитую грудь?». Тогда другой сказал: «Это милое личико я узнал бы среди тысячи лиц, и, если я ее найду, я должен ее заполучить!». О, почтенный господин, вы только что касались моего рукава и все-таки не узнали меня!

В это утро я узнала, в чем заключаются мои достоинства – в стройных бедрах, стройных ногах, в безукоризненной груди и невинном взгляде. После обеда, когда я закончила свою работу, я пошла к художнику и поздравила его. Он сказал, что уже слышал о том, что картина всем понравилась, но он вряд ли продаст ее. Семейные люди ни за что не купят картины с изображенными на ней обнаженными людьми, из-за детей. Холостяки охотнее покупают себе живых женщин, чем нарисованных. Но несмотря на это, он доволен, что написал эту картину, потому что этим он увековечил самое красивое девичье тело, какое только он видел. Но, если он все-таки продаст эту картину, то сделает мне хороший подарок и напишет еще какую-нибудь картину с меня. Что ж, будем надеяться!

17 октября

Я говорила сегодня на улице с моим художником. Он спешил на выставку; объявился там покупатель на картину. Через пару дней я смогу узнать о результате.

24 октября

Я думала, что восьми дней совершенно достаточно для того, чтобы успеть получить деньги за картину, поэтому сегодня я отправилась к художнику. Как бы не так! По его лицу я поняла, что ничего не вышло. «Покупатель» – рассказал он мне «выдвинул такие условия, на которые я не мог согласиться. Кроме того, из нашего разговора я понял, что дело идет вовсе не о картине». «А о чем?» – спросила я. Сначала он не хотел отвечать, но потом сказал, что покупатель хотел бы видеть меня в позе, изображенной на картине, стоящей рядом с ней, обнаженной для того, чтобы сравнить нас, потому что ему не верится, чтобы в настоящее время среди бедных девушек, соглашающихся позировать, встречалась бы такая идеальная фигура. «Мне кажется, что он поспорил с кем-то, что найдет девушку, позировавшую для картины и затем осчастливит ее своей благосклонностью». «И ради этого, он готов заплатить стоимость картины?» – «Сумма его не интересует. Он не заработал свои деньги, а получил по наследству, поэтому сорит ими направо и налево.

О картине много говорят; поэтому если обладать также и оригиналом, то это произведет большой эффект на окружающих. Но я не буду этому способствовать». – «Но, ведь, ничего не произойдет если он минут пятнадцать будет видеть меня такой, какой меня ежедневно видят художники, а благодаря этому картина будет продана. Давайте сделаем это! Вы должны его хорошенько облапошить, вы же не думаете, что я соглашусь быть с ним за деньги? Никогда в жизни! Нет, дайте ему возможность увидеть меня! Кстати, как зовут этого благородного человека?» Он назвал мне его имя, которое в Берлине, быть может, и было известно; я же его никогда не слышала. Я заметила, что художнику с одной стороны очень хотелось продать свою картину, но с другой, он стеснялся предложить или принять от меня то, что было необходимо, что бы покупка состоялась. Для него, быть может, было что-то унизительное в необходимости сделать мне такое предложение, но с такими чувствами нельзя быть дельцом. – «Ну, может быть он передумает и купит эту картину без встречи с оригиналом!». С этими словами я пошла прямо в табачный магазин, чтобы узнать там адрес господина, так желавшего видеть меня.

В первой части адресной книги я нашла его адрес– он жил в лучшей части города; дальше было указано, что он один занимает весь первый этаж! Черт возьми! У него, должно быть действительно немало денег! По дороге домой я всесторонне обдумала сложившуюся ситуацию. Что со мной случится, если я пойду к этому богачу и скажу ему, что я готова исполнить его желание, лишь бы только он купил картину? Он может отказаться меня принять. Ну, что ж, я не огорчусь, у меня ведь были самые добрые намерения. А если он меня примет, то что со мной может случиться? Ничего! Такие люди не позволяют себе непристойных выходок, и притом я достаточно сильна, чтобы постоять за себя. Быть может, он бравый веселый парень, и мы с ним хорошо поладим. Кроме того, мне безумно хочется посмотреть вблизи на такого богатого человека и увидеть, как он живет. Днем я еще раз причесалась, чего я прежде никогда не делала, еще раз почистила свои ботинки, также против своего обыкновения, затем взяла свои лучшие перчатки и пошла к миллионеру.

29 октября

Мой поступок было просто безумен! Я позвонила, мне открыл какой-то господин вo фраке. Судя по тому, как он беззастенчиво разглядывал меня и как изучал меня с верху до низу, я догадалась, что это лакей. И я надменно произнесла: «Сообщите, пожалуйста, доктору (он доктор юриспруденции), что его желает видеть некто от художника N. по поводу картины». Он колебался некоторое время, раздумывая, впустить ли меня или нет, и потому я добавила: «Это очень срочно». Тогда он впустил меня и ушел. У меня было время все спокойно осмотреть. В передней стояла искусственная голова слона с двумя настоящими клыками– я их пощупала; – на одном висел цилиндр, а под ним пальто подбитое шелком. Далее висело еще три пальто и три шляпы, а на одной подставке из дерева стояла по меньшей мере дюжина палок и зонтиков. Я подумала: может быть у него собрались гости, но как потом я узнала, это было не так– все эти вещи принадлежали ему одному. Ковры, гигантские бронзовые вазы-китайские или японские, бронзовые тарелки-подсвечники, стулья с резьбой, столы и шкафы-все это было безумно роскошно, но немного безвкусно. Но вот вернулся лакей; он отворил, не глядя на меня, дверь и сказал: «Пожалуйте». Я вошла, дверь за мной захлопнулась, и лакей ушел. Я подумала о причине надменности этого человека. Он что был так горд потому, что хозяин его был богат? За лакея я замуж не выйду никогда! И вот я очутилась в приемной; здесь стоял громадный письменный стол с тысячью безделушек, так что я сомневаюсь, можно ли за ним написать даже открытку; повсюду лежали красивые дорогие ковры, настоящая турецкая лавка! на полу, на большой кушетке, на столах, на стенах; по стенам висели большие медные тарелки, над ними и под ними кривые японские и турецкие кинжалы; у художников иногда попадалась такие, но в единственном экземпляре, здесь всего этого была целая куча; я увидела также две тигровые шкуры и всевозможные рога животных. Я присела в одно из кресел, так как уже давно была на ногах и порядком устала. Боже мой, что это было за кресло! В том четырехугольном чуде, в которое я погрузилась, я с удовольствием просидела бы дня два подряд. Теперь только я заметила красивый книжный шкаф с множеством книг и шкаф для оружия. Я постаралась представить себе обладателя всей этой роскоши; он, наверное, красивый, бравый и стройный мужчина с громадными усами и огненными глазами– в общем настоящий покоритель дамских сердец. Наконец, дверь открылась и Боже правый, какое существо вошло в комнату! Тощий, стройный паренек, выбритый так, что лишь на верхней губе было некоторое подобие растительности, с головой, на которой можно было сосчитать все волосики, в смокинге с моноклем; длинные тонкие пальцы с длинными ногтями, походившими на птичьи когти – так выглядел похититель женских сердце. Я, вероятно, довольно долго его рассматривала, потому что он во второй раз как бы выдвинул свой подбородок из-за воротника, что должно было означать поклон. Он так беспомощно смотрел на меня, что я не нашла ничего лучшего, как брякнуть: «Господин доктор, вы, должно быть, не понимаете для чего я пришла к вам». Он опять немного выдвинул свой подбородок и сморщил лоб, что означало: «Нет, не имею никакого представления». «Я слышала, что вы хотели купить у Господина N картину, если вы увидите натурщицу в той же позе, при том же освещении и (здесь я немного улыбнулась) в том же одеянии». На одно мгновение он недовольно поморщился, потому-то, вероятно, не совсем понял, кто я такая и чего хочу. Тем не менее он быстро овладел собой и сказал: «Фрейлейн, я не понимаю, какое отношение вы имеете к господину N и этой картине». Я хотела ему ответить, но он так взглянул на меня, словно хотел сказать: «пожалуйста, дайте мне договорить». «Вероятно, что мое требование было понято неверно». Он также уселся в такое же мягкое кресло, как и я и, не глядя на меня, стал играть своим моноклем. «Меня очень интересует красота тела и все что связано с этим, находит мое покровительство и щедрую помощь. Я в тесной дружбе с издателем одной книги о женской красоте; и вместе с ним мы увидели картину господина N. Видите-ли, он самодовольно усмехнулся, я имею понятие о подобных вещах, потому что за мои деньги мне я могу позволить себе видеть все, что пожелаю. За свою жизнь я перевидал столько красивых женщин, что вы и представить себе не можете, но я не могу поверить, что здесь в Берлине среди беднейших слоев населения, откуда набираются натурщицы, могла оказалась такая красивая и так хорошо сложенная девушка, какой ее изобразил господин N: вот почему я хотел бы ее видеть».

Тут я немного сконфузилась, но все-таки сказала: «Для этого я и пришла, господин доктор, завтра утром вы можете исполнить свое желание». «Так, так, но почему г. N этого не сказал мне сразу? Почему он прислал сюда вас?» «Но ведь я тоже должна была дать свое согласие»! Секунду он смотрел на меня, как безумный, затем поднялся и произнес: «Что-о, вы та самая натурщица, которая позировала для купающейся девушки? Невероятно, виноват, подумать только и такое чудо имеет мужество явиться ко мне – я должен признаться, что просто поражен!» На что я ответила: «В сущности все это очень просто; ведь если художнику повезет с картиной, которую он написал с меня, то он опять напишет что-нибудь и тогда я буду иметь хороший заработок. Почему же мне было не прийти к вам, ведь вы же не убьете на месте?» Он дружески подал мне руку. «Это такая неожиданная встреча, что она не должна быть мимолетной». Он помог мне снять пальто и при этом дружески погладил меня по голове. Однако, он становится опасным. Он опять подсел ко мне, причем пододвинул немного свое кресло, нажал что-то под доской низкого стола, который стоял перед нами, и я услышала звонок; когда я с любопытством посмотрела на то место, к которому он прикоснулся, он сказал: «Видите, когда не знаешь, куда девать свободное время, то выдумываешь такие удобные шутки». Пришел лакей с серебряным подносом, на котором красовался красивый сервиз, пирожные и коньяк со льдом, затем он опять вышел, наверно, проклиная меня всем сердцем, за то, что должен служить такому ничтожному созданию, как я. Затем господин доктор сам налил мне чай, делал он это ловко, только ногтями своими производил шум всякий раз, когда к чему-нибудь прикасался. Когда я видела, как клюют птички, я всегда думала, что они должно быть не получают от этого особенного удовольствия, потому что твердый клюв не может давать такого приятного ощущения как наши мягкие губы и рот. Сдается мне, что человек с такими ногтями не может тонко осязать очертания предметов. Лепить такими руками он точно бы не смог. Коньяк мне показался удивительно вкусным, он заметил это и сказал: «Вы, оказывается, знаток; во всем Берлине вы не достанете лучшего коньяка, это мой любимый; еще одну рюмочку? Я выпила еще рюмку. Затем он дал мне хорошую, душистую папиросу и мы, вновь растянувшись на наших удобных креслах, стали болтать о пустяках; он не преминул еще немного пододвинуться ко мне. Он все время разглядывал меня, но так, чтобы, как ему казалось, я этого не замечала; но от того, кто долгое время работал с художниками, ничего не может ускользнуть. Наконец, разговор принял, приблизительно, такое направление: «Но скажите мне, маленькая (!) фрейлейн, я совершенно неопытен в таких делах, сколько вы получаете за картину, для которой вы позируете без одежды?» «Мне платили почасовую оплату, насколько я знаю, я получаю больше других, мне платят две марки за час, а иногда и более, если работа не занимает много времени. «Д-д-две марки?! И это за целый час? Но ведь это ничто; нет, этого не может быть?»

«Я рада и этому, на эти деньги я могу довольно сносно существовать; ведь нельзя получать много за ремесло, которому совсем не нужно обучаться». Он еще раз пододвинулся ко мне, ближе уже было некуда, и скорчил самое любезное лицо; мне кажется, он совсем увлекся! «Совершенно верно, дитя мое, учиться этому не нужно, но, ведь, не каждый может удовлетворить тем требованиям, какие предъявляются натурщице; ведь, нужно быть дивно красивой, а этому научиться невозможно». В таком случае я хорошо поступила и очень довольна, что стала натурщицей, хотя люди по этому поводу и задирают свой нос. Мне нелегко было бы научиться навыку общения с образованными людьми; если бы я к примеру, была приказчицей. Он погладил мою руку и сказал: «Вы тогда не могли бы оказывать искусству той большой услуги, которую вы оказываете ему сейчас, вы должны гордиться своим ремеслом». «Какие у вас красивые мягкие руки; но почему вы не меняете форму своих ногтей»? Я рассмеялась: «обточенные ногти похожи на клювы, я нахожу это некрасивым» – «Ну, в таком случае, я вам должен это показать, ваши руки будут вдвойне красивее». Он побежал в соседнюю комнату и принес изящный ящичек, обитый розовым атласом и начал возиться с моими руками.

«Если бы сейчас кто-нибудь вошел, господин доктор, и увидел вас за этим занятием– что бы он мог подумать»? Он вскочил, подбежал к кушетке и схватил рычаг, лежавший у самого ее изголовья. «А, теперь нажмите на кнопку под столиком»! Я нажала и вскоре после этого увидела, как замок дважды щелкнул и дверь оказалась запертой. «Однако, что подумает ваш слуга по поводу того, что вы заперли дверь?» «Эта каналья вообще не думает, я ему за это плачу».

Он снова взялся за свои манипуляции и вскоре действительно я имела пару красивых дамских ручек. Пока он возился с моими руками и при этом усердно качал своей облысевшей головой, я раздумывала о том, что его, собственно, сделало таким сумасбродным. Во-первых, он сидел так близко от меня, что он касался моих плеч и колен; если это доставляло ему удовольствие, то пусть, он все-таки порядком потрудился над моими ногтями. Я должна сознаться, что когда где-нибудь в вагоне какой-нибудь аршинник пробует прижаться ко мне, то это нечто совсем иное, чем если это делает хорошо одетый господин, который выглядит так, как будто он принимает ванну по три раза на дню. В этом есть что-то притягательное. Я припоминаю, что моя мать раньше отказывалась меня хорошо одевать, потому что по eе словам есть мужчины, которых это сводит с ума. То же происходит и с девушками. Человечек, над которым я только что смеялась, если и не сводил меня сума, то во всяком случае он не был мне противен. Когда он закончил и гордо и нежно рассматривал мою руку, точь-в-точь как художник рассматривает свою картину, ему так понравилась моя рука, что он ее нежно поцеловал, т.-е. чуть-чуть прикоснулся к ней своим намеком на усы и губами. Тогда он спросил: «У вас есть любимые духи?». Я засмеялась и сказала: «Я собственно не очень люблю, если кто-нибудь сильно надушен, а все окружающие должны вдыхать его запах, например, в трамвае. Моя матушка отняла однажды флакон духов, который я купила и сказала: – от кого пахнет чистым телом, тому не надо духов». «О, безусловно это очень вульгарно быть так сильно надушенным, что это причиняло другим беспокойство, должно быть только дуновение, только намек на определенный запах. И каждый человек должен любить определенный запах, точно также как вам к лицу определенный цвет». «Обыкновенно я ищу всегда наиболее дешевое, цвет же меня не интересует». – «Сейчас вы измените свое мнение…». Он снова побежал в соседнюю комнату и пришел с бутылочкой и пульверизатором в руках. Я должна была дать ему мой носовой платок, который по счастью был еще чист и аккуратно сложен, и он меня обрызгал мелким дождем. «Вот видите, это пахнет так тонко и вместе с тем так ненавязчиво – это самый лучший и дорогой запах, что только я знаю». «Как называются, эти духи?» – спросила я: он ответил, что я забуду это название и купить тоже не куплю; назывались они, если мне не изменяет память, «Корилопсис». Теперь я для него так приятно пахла, что видимо казалась ему хорошей знакомой и он стал обращался со мной еще интимнее. Он нашел мою прическу не очень красивой. я могла бы совсем иначе выглядеть, если бы уделяла этому больше внимания; я даже думаю, что он не прочь был бы причесать меня. Затем он сказал, что мое платье сидит на мне не очень хорошо, так же, как и ботинки и, наконец, он хотел посмотреть, какие вещи я ношу под платьем. Я ответила ему, что ношу самое простое белье, потому что все, что зарабатываю, я должна отдавать моей семье; тогда он возразил, что такие вещи необходимо позволять себе, и если бы я была разумнее, то могла бы иметь все, как самая богатая дама. На это я ему ответила, что, вероятно, под словом быть разумной он предполагает, чтобы я была любовницей такого богача как он. «Конечно, дитя мое» – сказал он – «вы зарываете свои сокровища; та, которая позировала для той картины с купающейся девушкой, не должна прозябать в неизвестности». На это я ему ответила, что против этого ничего не имею, но я должна полюбить этого богача, потому что за красивые вещицы я себя не продам. «Удивительно!» – сказал он, «это еще до сих пор встречается! а каким должен быть тот, кого вы полюбите?». – «Он тоже должен меня любить». – «Ну, вас полюбить нетрудно!» Он сделал попытку меня обнять. «И я так думаю», – сказала я – «я знаю, чем я была бы для того, кого полюбила бы».

В это мгновение парень схватил меня за талию и поцеловал, но с такой страстью, какой я не подозревала в таком тоненьком человеке; я с трудом оттолкнула его от, себя – а я, ведь очень сильная. И тогда, все еще стоя близко возле меня, он начал меня умолять и обещать чуть ли не царство небесное, если я соглашусь позировать как на картине, но не в ателье, а у него. Он безумно клянчил и надоедал мне, не переставая, и, хотя я ему доказывала, что здесь нет такого освещения, как в мастерской, нет эстрады и фона, ничто не помогало, он все умолял и умолял. Мне было очень жалко парня; перед каждым захудалым учеником академии я раздеваюсь и рада, если этим зарабатываю немного денег, а здесь меня молил об этом человек, который моется мылом, кусок которого стоит целых восемь марок, как он мне незадолго до этого рассказывал. Наконец я сдалась и сказала ему, что, если он мне обещает купить картину, быть разумным и меня не трогать, то я сделаю это. Он одурел от радости, повернул рычаг, которым запирались двери и почти понес меня в соседнюю комнату, где оставил меня одну, вероятно, потому, что не хотел испортить себе настроение видом моего нищенского белья. В две секунды я разоблачилась и осталась еще немного в комнате. Мне доставляло удовольствие смотреть на себя в зеркало в этой прекрасной комнате. Таких красивых зеркал не было ни у одного художника, и я могла осмотреть себя с ног до головы, и даже сбоку, потому что по обоим сторонам большого зеркала находилось еще два. Результатами моего осмотра я осталась очень довольна. Но почему я причесалась немного иначе, так, как ему нравилось?! Затем я зашла в соседнюю комнату такой, какой меня создал Бог, и приготовила из подушек некое сооружение, чтобы получилось почти тоже положение, как и на картине. Возбужденный и дрожащий, он зажег те лампочки, которые я ему указала, чтобы получить приблизительно верное освещение и тени. По-видимому, он хотел отдалить немного момент удовольствия, потому что только спустя несколько мгновений он встал и начал смотреть на меня; я же твердо устремила свой взор на него. Несмотря на то, что я тысячу раз стояла в таком виде перед мужчинами, все-таки на этот раз мне было немного не по себе. Странно; этот, вначале такой вертлявый, возбужденный человек, сразу успокоился и присмирел. «Вы немного разочарованы, господин доктор, и, вероятно, находите картину гораздо красивее?» «Нет, нет, вы гораздо красивее– я преисполнен восхищения.» Я, однако, заметила, что он, в сущности, не знает, на что смотреть; только художники кое-что в этом понимают; он, конечно, понимает, толк в том, что называется красивой грудью и изящной ногой, но понять красоту в целом он не способен настолько же, насколько я не могу понять красоты тысячи летающих вместе ласточек. Я с улыбкой оставила свое место и подумала: сейчас я покажу тебе себя такой, что ты потеряешь голову. Меня, правда говоря, огорчало его глупое остолбенение. Вблизи меня, на черном мольберте, на котором находилась фотографическая карточка какой-то некрасивой дамы, висела, вероятно, очень дорогая темно-красная шелковая восточная материя. Я взяла ее и задрапировалась, чему научилась у художников, рисовавших декорации. Так как я это очень ловко проделывала; то они и предоставляли мне это делать всякий раз самой, когда это было необходимо. Я, конечно, меняла комбинации складок и позы-то закутывалась вся целиком, то выставляла одну лишь руку, часть спины или только ногу и когда я, наконец, утомилась проделывать все это перед своим онемевшим и восхищенным зрителем, дала покрывалу медленно упасть. Подобно вспышке спиртовой лампы, он весь загорелся и с криком, «Необыкновенно! Божественно!» бросился ко мне. Я стояла близко к двери и так быстро вбежала в соседнюю комнату, что успела ее запереть, прежде чем он вошел. Он бесновался и умолял, стоя у двери, но я быстро стала одеваться. Когда я была готова и снова вышла к нему, он уже пришел в себя, попросил меня еще немного остаться у него. Я села. «Видите ли, раньше я даже представить не мог насколько вы красивы. А теперь вижу это даже через ваше скромное платье». Я засмеялась… «Смейтесь, но, по-моему, совершенно неприкрытая нагота не так прекрасна, как та, в которой нужно еще о чем-то догадываться, еще чего-то желать. В красном покрывале вы были дивно хороши, а без всего– это было, как бы вам сказать – это было слишком земное. Я теперь понимаю, почему женщины, которые готовы на все, никогда не согласятся на то, чем вы занимаетесь. Это или инстинкт, или расчет. Я так глубоко тронут тем, что вы сделали для покупки картины, что я хотел бы преподнести вам маленький подарок на память»… – «Купите картину, и я буду счастлива». – «Хорошо, но ведь при каждой покупке полагается комиссия. Я с вами поеду к художнику». – «Я не хотела бы, чтобы он знал, что я у вас была. Никто среди художников не смеет говорить обо мне плохо, но если о моем визите к вам узнают, то все только и будут сплетничать об этом». – «Хорошо, тогда договоримся так: вы мне написали, что готовы выполнить мое требование, завтра в одиннадцать часов утра мы встретимся и я скажу художнику, чтобы он выплатил вам десятую часть стоимости картины в качестве комиссии; я тотчас же вычту ее из суммы и вручу вам». – «Но тогда он не даст мне больше работы». – «В таком случае, вы должны от меня принять подарок на память!» Он вытащил из письменного стола футляр с чудесным кольцом. «Оно было предназначено для другой, но вам будет как раз в пору». Кольцо как будто было сделано для меня; я его сердечно поблагодарила, даже чуть не поцеловала от радости. «Не могу ли я также немного позаботиться о вашем туалете? Вы не должны быть очень бедно одеты. Я вам назову магазин, где вы можете себе заказывать все, что вам только понравится и вам нечего заботиться об остальном; и, быть может, вы согласитесь также выехать из той бедной части города где вы живете. Подумайте об этом и дайте мне ответ, когда угодно». У меня голова пошла кругом; он помог мне одеть пальто, торжественно поцеловал еще раз руку и проводил меня. – «До завтра». Я взяла с собой футляр, на котором было клеймо фирмы, чтобы справиться о цене кольца и затем продать его; потому что я не могла носить такой дорогой вещи. С футляром в руке я стояла перед дверью; и не помню больше, что я говорила, как я спустилась с лестницы, я ничего не помню. Затем я открыла футляр и кольцо заблестело при свете фонаря; в зеркальных стеклах окон я с тайной радостью увидела отражение блестящих камней. Я его все-таки оставлю себе. Что подумают в магазине эти люди, если я спрошу о цене? Они, конечно, передадут это доктору. Но ведь, если я не буду знать цены камня, то меня при продаже надуют. Итак, я его оставляю у себя.

22 октября

После истории у богатого господина доктора я на следующий день немного позже одиннадцати часов была у моего художника. Кольцо было при мне, я повесила его себе на шею. Я даже взяла его с собой на ночь в кровать и там его одела потому что иначе оно скоро очутилось бы в ссудной кассе. Художник, весь красный, встретил меня «Что вы такое сделали, не спросив меня. Так вот зачем вам было знать, как зовут этого господина. Он здесь и купил картину». Я вошла, и мы, доктор и я, поклонились как чужие, друг другу. Он сказал: «Я купил эту картину, но не желаю принять от вас такой жертвы». «Если вы ее уже купили, тогда, конечно, в этом нет необходимости» – ответила я. Он засмеялся и вопросительно взглянул на мою руку; я смеясь потянула себя за шнурок, висевший у меня на шее; Он в свою очередь засмеялся: «Милый N», – сказал он затем художнику– согласись, что фрейлен заслужила комиссию за проявленное мужество. Вы, конечно, согласны на десять процентов?» И он действительно дал мне 300 марок; я горячо поблагодарила и от радости запрыгала. Доктор ушел и многозначительно взглянув на меня сказал: «Надеюсь, дитя мое, – до свиданья!?» Он был очень мил, и художник тоже согласился с этим; но, он думал, что доктор потому отказался от своего прежнего требования, что боялся толков об этом. Впрочем, художник ничего не имел против десяти процентов. Дело в том, что выставка закончилась уже два дня тому назад и поэтому ему не нужно было платить комиссию за продажу картины; так что он ничего не терял.

Мы условились отметить продажу и решили пойти в театр, он хотел пригласить ещё пару товарищей и молодых девушек, а затем мы пойдем пить вино в шикарный ресторан. Я должна была взять билеты в резидент-театр, потому что он был мне по пути, или, вернее сказать, ближе всего к моему дому. А там мы уже решим, куда отправимся кутить дальше.

24 октября

Нужно радоваться всему, потому что рано или поздно, но конец наступит. Вечер мы провели очень весело. В театре я смеялась, как никогда. Я не могла себе представить, чтобы можно было вслух говорить перед столькими людьми столь неприличные вещи. Сначала мы, т. е. я и еще две молодые девушки, не натурщицы, стеснялись немного, но так как все кругом смеялись и радовались, то начали хохотать, конечно, и мы. Возможно ли, чтобы мужчина разделся у всех на глазах! Ну, слава Богу; он перестал раздеваться в надлежащий момент. Во время второго акта в одну ложу пришло несколько человек, все шикарно одетые; мужчины во фраках, дамы в громадных шляпах с перьями и всевозможными украшениями, насколько можно было разглядеть в темноте, а когда стало опять светло и я любопытством посмотрела в ложу, то кто сидел там? Доктор с целой компанией! Теперь я охотно верю, что ему в настоящее время не удается увидеть красивое тело! Мне его порядком жаль! Мне показалось, что его монокль был направлен в мою сторону, но стеклышко так сильно отблескивало от многочисленных электрических ламп, что точно утверждать этого я не могу. Это, вероятно, наивысший шик, купив самые дорогие билеты, пропустить половину спектакля! После этого мы пошли в шикарный и дорогой ресторан. Черт возьми, какие разодетые дамы были там. Я подумала о кольце на шнурке и испытывала сильное желание надеть его. Но, к счастью, это было невозможно. Мы шикарно поели и в заключение выпили крушён; все были очень веселы, а у меня в голове копошились всякие мысли. Ведь все эти прекрасные вещи, платья, шляпки, ботинки и украшения-производят сильное впечатление. Каким увядшими были эти женщины, и, наоборот, какими свежими выглядели мы с нашей юностью и цветущим телом. То, что каждая из этих расфуфыренных богачек носила на себе, стоило так много, что на проценты с этой суммы могла бы прожить небольшая семья. Такие мысли роились в моей голове. Другие же были так заняты собой, что почти не обращали внимания на меня; мои желания были вполне ясны, но мне все снова и снова вспоминался мой доктор с его отвратительными женщинами и вспоминалось то, что он мне сказал при прощании. Я сидела так, что глаза мои были обращены на вход в ресторан, потому что я смотрела на только что ушедшую даму. И вот, входят два господина; я вздрогнула и страшно побледнела: одним из них был господин из Карлсгагена, который должен был быть переведенным в Берлин. Уселись они, как на зло, за соседним столиком. Я пыталась повернуть свое лицо так, чтобы он меня не увидел, и уже раздумывала о том, как мне поступить, когда я должна буду уйти и взять мои вещи, которые висели как раз около этих господ; но вот я услышала смех; это был не его смех; я робко обернулась: нет, это был не он, не было и особого сходства; притом, другой называл его асессором. Я очень обрадовалась, но все еще не могла понять, как могла я его принять за господина из Карлсгагена. Или быть может это имело какое-нибудь отношение к моим мыслям? Я ни секунды не думала ведь о Карлегагене. Впрочем, быть может, воспоминание о нем явилось кстати, чтобы отвлечь мои мысли от того пути, на котором я никогда не могла бы встретить господина из Карлсгагена. Существует прошлое и прошлое. Да, он был прав, здесь большая разница. Домой я шла не в особенно веселом настроении. Никогда не следует заранее намереваться весело провести вечер– можно разочароваться.

На следующий день мать пришла с заплаканным лицом. Что случилось? Отец мой получил небольшую должность рассыльного при кассе, потому что писать он все еще не может и вот, он не знает, как это случилось, но в его кассе недостача в 285 марок 50 пфеннигов; он не хочет идти на службу; пока он где-нибудь не достанет нужной суммы, его сегодня же могут арестовать. Ничего не поделаешь! Но, для того, чтобы мать не подумала, что я купаюсь в золоте, я оделась, отсутствовала два часа и затем принесла нужную сумму денег. Мои родители так опустились вследствие постоянной нужды в деньгах, что не спросили меня даже, где и каким образом я достала деньги! Хорошо, что мне недавно вспомнился господин из Карлсгагена. Он ли это, или нет мне безразлично; я не хочу дойти до падения. Если бы я не приняла этого незнакомца за моего друга, то завтра я, пожалуй, была бы готова, с кольцом на пальце пойти к доктору, чтобы дать ему возможность окрутить себя еще большими цепями.

* * *

18 декабря

Сегодня на улице я встретила семью профессора, они делали рождественские покупки. Мы все обрадовались встрече и он, такой-же веселый как всегда, предложил нам отобедать не дома, а в городе, что он охотно делал всякий раз, когда гулял по городу. Это было очень любезно с их стороны; ведь, в сущности, они не хотели продолжать со мной знакомство и могли просто поприветствовать меня, никуда не приглашая.

Мы пошли в ресторан на Лейпцигер штрассе, нашли себе место; но, как описать мой ужас, когда я увидала, что как раз над нашим столом висит большая картина «Счастье», на которой я изображена красивой богиней счастья, не стеснённой никакими одеждами и витающей по воздуху, с индейками, свиньями и прочей живностью! Я совершенно забыла об этой картине. Но никто не заметил моего испуга, потому что все были заняты раскладыванием и развешиванием своих вещей, пальто и пакетов. Мы пообедали, поговорили о всевозможных вещах; я говорила с обычной осторожностью, чтобы не выдать себя, в чем я приобрела большую опытность. Лишь, когда мы, после двух с лишним часов поднялись и принялись одеваться, то профессор, еще более повеселевший от выпитой бутылки вина, сказал: «Посмотрите-ка наверх, эта особа немного похожа на вас, вы всегда должны быть такой-же веселой!». Он громко рассмеялся, и мы расстались на уже потемневшей улице.

Я пошла по направлению к Шпиттельмаркту; у всех попадавшихся мне навстречу людей было на лице отражение вечернего заката, как будто они все были окрашены в один цвет; это было похоже на картину; они, как волны во время плаванья, шли навстречу и, производя одно и тоже впечатление, но вместе с тем, как будто менялись; а поверх всего сиял зеленоватый отблеск ауэровских горелок; все вместе имело какой– то фантастический вид. Так двигались эти люди; их было так много, что едва можно было заметить хоть одно лицо и как здесь, так происходит и в тысячах других мест; что значит тогда гибель или спасение одного какого-нибудь человеческого существа? Конечно, ничего! Он будет забыт; вед он принадлежит к миллионам ему подобных, от которых его невозможно и отличить. Я не пошла к богатому доктору. Умно ли я поступила?

15 января 1900 г.

Моя жизнь идет очень монотонно. Я ежедневно позирую, зарабатываю много денег и каждую субботу вношу, в сберегательную кассу кучу марок туда же я отдала свое кольцо. Всегда одно и тоже, то я стою на правой ноге, то на левой, то облокотившись на что-то, то нет, часто я механически иду на подиум, и тело мое само принимает нужную позу. Кто хотя бы раз попробовал бы в течение целого часа стоять неподвижно, понял бы какая это мука.

В некоторых особенно сложных позах даже для фотографии и то замереть невозможно. Я, собственно, никогда не соглашалась фотографироваться обнаженной, и не разрешаю этого делать и теперь. Но, если я кому-нибудь это и позволю, то лишь с условием, что на снимке не будет видно моего лица. Это очень предусмотрительно с моей стороны, ведь потом, чего доброго, произойдет еще какой-нибудь скандал. Я часто видела у художников фотографии других натурщиц и должна сказать, что я беру за сеансы еще слишком мало денег. Многие соглашаются сниматься вместе с мужчинами – натурщиками. Один скульптор, который недавно, подобно многим другим, которых я знаю, хотел изобразить «Двух людей» – две обнаженные фигуры, которые оглядывались, как бы желая узнать, что там происходит у них спиной. Этот скульптор настойчиво просил меня сняться вместе с одним мужчиной-натурщиком. Я ему заявила, что никогда этого не делала и делать не собираюсь. Ему видите ли очень хотелось узнать, как наилучшим образом расположить на картине тела «Двух людей» (на эскизах это часто выходит очень красиво, а на больших картинах, – нет) и ему пришла в голову гениальная мысль сфотографироваться вместе со мной самому; конечно, он был одет, правда без сюртука. Так как он был женат, для него было так же важно, как и для меня, чтобы карточка не попала в чужие руки, поэтому я согласилась. Но приготовления к этому действу были ужасно смешны. Во-первых, он должен был сходить в магазин, чтобы там купить резиновую трубку длиной в несколько метров, которую он прикрепил к фотоаппарату. На другом конце резиновой трубки, была резиновая груша. Длинная резиновая трубка лежала рядом с нами так, чтобы, наступив на резиновую грушу, можно было разрядить затвор аппарата. Затем, он залез под черное покрывало, чтобы посмотреть, достаточно ли резко изображение; затем, он сел возле меня; мы оба напряженно смотрели в одну и ту же сторону, потом он не мог найти ногой резиновую грушу, которая откатилась. Прошло, вероятно, полтора часа, прежде чем все получилось. Когда он показал мне снимок, я нашла карточку такой неприличной, что заставила его вырезать изображение моего лица и выцарапать его на пластинке. Раньше все эти штуки меня смешили, теперь нет. Я думаю, что потеряла всякий интерес к моему ремеслу. Я опять располнела и вынуждена носить корсет, чего я раньше никогда не делала. Теперь художники ругаются, что след от корсетных шнурков исчезают лишь несколько часов спустя. Мать говорит, что мне следует выйти замуж. Но за кого?

30 января

История с фотографией, на которой я изображена вместе со скульптором, имела замечательный финал именно благодаря тому, что моего лица там не видно. Дело в том, что жена скульптора ревнует его к своей подруге, с которой ее муж всегда очень любезен, потому что она художница и охотно говорит с ним о искусстве, в котором жена его понимает не очень много. Жена его утверждает– это мне рассказал скульптор, потому что я была вызвана для объяснений, что это фотография ее подруги, что та тайком приходит в мастерскую, что она в связи с ее мужем и пр. Она хотела хлопотать о разводе и прямо из мастерской убежала к своим родителям. Как теперь быть? И так, я должна была убедить ее в том, что на фотографии изображена именно я.

Перед многочисленными свидетелями я, конечно, не соглашалась этого сделать. Только в присутствии жены. Ей сообщили, что натурщица, которая позировала для карточки, согласна в ее присутствии подтвердить, что она и есть та особа, которой на карточке не достает головы. Она письменно ответила, что такое показание на словах всякая натурщица может дать за три марки и что этого для нее недостаточно. Она требовала, чтобы ей была предоставлена возможность лично убедиться, что это была натурщица, а не художница. Скульптор быль в отчаянье. Как может человек, не обладающий изощренным художественным глазом, сличить форму тела с его снимком? На своем теле я не имею ни пятнышка, ни малейшей отметины, ничего такого, по чему меня обыкновенный человек мог бы узнать на фотографии. Дети художника заболели корью, и его теща пришла к нему в дом ухаживать за ними. Он, конечно, не имел ни малейшего желания быть вместе с этой ведьмой и спал в мастерской. Я, еще раз навестила его; он сделал еще одну карточку и с лупой сидел над ней, чтобы найти где-нибудь пятнышко, или хоть что-нибудь, что отличало бы одного человека от другого. Он ничего не находил. Я тоже смотрела через лупу, но сперва держала ее не так, как следует; мне нравилось так отчетливо видеть на снимке предметы мастерской. Вдруг, я увидала отрывной календарь; он был очень мал, но через лупу я явственно увидела цифру 13. Я сказала скульптору, что, если бы художница могла бы сказать или доказать, где она находилась 13-го числа тогда дело было бы улажено. Он очень обрадовался моему открытию, и написал жене, которая, конечно, взяла с собой первый снимок для указания причин развода, чтобы она посмотрела через лупу на число, обозначенное на календаре и затем спросила бы художницу, где та была 13 числа. До сих пор мы не посвятили в дело невинно заподозренную. Художницы не было в Берлине, она с декабря была в каком-то имении, где писала портрет, но жену его не так легко было успокоить. По ее словам, это произошло 13-го, но ведь скульптор начал свой эскиз пред Рождеством и Новым Годом. Когда это подозрение было устранено, то она стала утверждать, что художница, конечно, приехала на день в Берлин. Был сделан запрос, почему она не зашла к нам, ведь она 13-го была в Берлине, и получили ответ, который пришел лишь спустя три дня, что она ни на одно мгновение не оставляла имения, где находится; – этим мир между супругами был, наконец, восстановлен.

Теперь я больше никогда не позволю себя снимать, неважно видно лицо или нет. Могло ведь дойти и до суда и мне, быть может, пришлось бы там раздеться перед судьями, чтобы можно было установить истину. И все это как раз теперь, когда моя мать ищет для меня жениха. Это было бы очень кстати!

20 февраля

Я с матерью была вчера на одной вечеринке общества игры в кегли. Матери очень хотелось бы, чтобы я вышла замуж. Но кто мне пара? Благодаря моему знакомству с художниками, я привыкла к таким людям, которые говорят о вещах, заставляющих над многим задумываться. Я достала много интересных и серьезных книг и по поводу прочитанного всегда говорила с этими господами, так что я чувствую интерес к таким вещам, о которых ни на вечеринке, ни дома, ни с кем не могу поговорить. Поэтому я очень одинока и мать всегда говорит мне: «такую кикимору, как ты, никто и не захочет». Я не могла смеяться на спектакле на вечернике, так как там были намеки на события, действительно имевшие место быть, но мне неизвестные. А разговор за столом, где мы сидели и где сидело еще два-три красивых, сильных, молодых парня, касался лишь того, как они веселились, как была хороша игра в кегли, кто больше всех взял очков; при этом они пили бесчисленное количество кружек пива и щелкали какие-то особые орехи; как я могла себя чувствовать при этом хорошо! Да, когда был жив Франц, я с ним всегда могла смеяться. Нехорошо с моей стороны, что я так скоро позабыла о нем, что я так страстно желаю, чтобы кто-нибудь опять был ко мне так же добр, как он. Но так как мать мне постоянно надоедает с моим замужеством, я часто думаю, какой муж был бы мне подходящей парой. Художник! Нет, эти господа женятся лишь на некрасивых женщинах, т. е. на деньгах! Правда, два– три художника женились на своих натурщицах, но, говорят, их потом презирали товарищи, так как они не могли говорить, «милостивая государыня» – той женщине, которую видали обнаженной. С кем еще я встречалась? С самодовольными мопсами в клубе, с ними у меня нет ничего общего; они не знают ни одной книги, ни одной картины, ни одного художника, напротив того, когда говоришь с ними об искусстве они корчат подозрительную мину. Как мило было в Карлегагене! Как мне было хорошо с интеллигентными людьми! Да, но это в прошлом!

Конец марта (26)

Вчера, у художника, который нарисовал купающуюся девушку, я познакомилась с писателем, и в результате этого знакомства я получила обещание получить кучу бесплатных билетов в разные театры. Что ж, этим я воспользуюсь. Мы как раз были в разгаре беседы, как вдруг к художнику пришли с визитом две дамы. Писатель спокойно представил меня им, между тем как робкий художник не знал, что ему делать. Я спокойно приняла участие в разговоре и одна из дам молвила: «Вы имеете удивительно правильное суждение». Какие, однако, взгляды бывают у богатых дам, которым нечем заняться, кроме как носить дорогие украшения и болтать о пустяках. Не помню, как, но разговор перешел на тему натурщиц. Художник сказал, что всякий раз, как речь заходит о натурщицах, люди улыбаются такой смущённой улыбкой, как будто речь идет о чем-то неприличном и двусмысленном. Но ведь это необходимость и часто очень дорогая необходимость, а отношения между художником и натурщицей – всегда чисто деловые.

«Ну, – произнесла одна дама, – лучше не говорить на эту тему, потому что, если это необходимость, то необходимость все-таки неприличная».

Вы можете себе представить мое положение, художником овладел невероятный ужас – тогда как писатель чуть ли не визжал от удовольствия и жестами пытался придать мне побольше мужества; тем не менее, я начала защищать натурщиц и очень усердно. А когда одна из дам сказала, что все это хорошо и мило, но ведь нельзя же таких причислять к приличному обществу, как я сейчас же назвала двух профессоров, которые женились на бывших натурщицах. Мои собеседницы сделали тогда удивленные глаза. Мне кажется, они вбили себе в голову, что на лице натурщицы написано, что она натурщица и это-то и отличает ее от всех остальных людей. Точь-в-точь, как я ребенком была убеждена, что у воров длинные когти. Но тут я вспомнила слова Франца и с апломбом сказала, что натурщицы отличаются от остальных людей правильным телосложением. «Ах так»! – сказали они; так вот в чем вся суть! Но, прибавила я, и этого недостаточно и тут я выложила все знания, полученные за годы позирования от художников: женское тело должно быть достаточно мускулистым, а не только состоять из горы жировых отложений и пр. Одна из дам на это заметила, что она охотно пошла бы со мной в музей, потому что я много понимаю в искусстве. Я спокойно согласилась на это, даже и не думая выполнить своего обещания; я ждала только случая сказать им что, что перед ними настоящая натурщица. Но этого случая не представилось. Писатель рассмотрел данный вопрос с другой точки зрения и это меня очень заинтересовало. Он сказал, что богатые, вероятно потому такого плохого мнения о натурщицах, что они полагают, будто с бедными девушками, идущими в натурщицы происходит то же, что произошло бы с богатыми девушками, если бы они позировали. Он добавил, что бедные девушки с малых лет находятся в таком положении, что должны защищать свою честь; они с детства знают, какие опасности им угрожают и поэтому они гораздо самостоятельнее и в опасных ситуациях умеют себя правильно вести, между тем как девушка, никогда не подвергавшаяся никакой опасности, вероятно, погибнет при первом же случае. И затем он сказал длинную речь о том, что если существует совершенная красота, то она должна быть показана всем без исключения, чтобы воспитывать в людях чувство прекрасного.

Ну, и физиономии скорчили обе дамы и сразу заметили, что не хотели бы дожить до такого времени. Но ведь вы надеваете декольте на бал? – сказал, смеясь писатель; дамы утвердительно кивнули головой, но ведь это делают все. «Ну, так вот, продолжал он, значит начало уже положено. Зачем показывать свои плечи и грудь? Конечно, не из-за того, чтобы не было так жарко, а потому, что каждому человеку доставляет удовольствие видеть вместо ленточек и кружев, нечто красивое, телесное. Я смеялась, слушая сумасброда, но дамы рассердились на него и сказали, что никогда не согласятся с ним, а затем они ушли. Мы еще немного поговорили о женщинах, у которых нет даже намека на красивые формы тела и в тоже время преисполненных самомнения и писатель попросил у меня позволения при первой подходящей возможности разыграть этих заносчивых дам. Он хотел во время разговора громко сказать: «Ваша подруга, натурщица… ее имени, конечно, я не скажу»… Прежде, чем уйти, я снова завела разговор о билетах в театр. Писатель вытащил свою визитную карточку и спросил, прежде чем написать: «Два билета в партер, или больше?»

Я спокойно сказала ему, что будет достаточно и одного, но он засмеялся и выписал два билета, второй зритель в конце представления найдется, чтобы весело поужинать со мной. Этим вторым был, конечно, он сам.

5 апреля

N. сегодня сказал мне, что богатый доктор все еще ждет меня. Я засмеялась. Чтобы я пошла к нему!? Он не представляет для меня ни малейшего интереса. Пусть он возьмет свой автомобиль, заедет к нам, схватит меня на руки и увезет в Италию! Вот это было бы дело! А так «он ждет меня»! Ему придется ждать долго. Не всегда можно иметь разом все. Одновременно иметь мужество и деньги наверно не суждено никому.

1 июня

Мы недавно вместе с членами клуба были на летнем празднике и за мной усиленно ухаживал один молодой человек лет двадцати семи. Боже, когда живешь так уединенно, как я, то так приятно, когда кто-нибудь оказывает тебе хоть немного внимания. Он мне понравился. Завтра мы вместе с ним пойдем куда-нибудь. Он хочет поехать со мной в Трептов кататься на лодке. Вечером мы пойдем на танцы. Он обойщик.

4 июня

Ничего не выйдет! Была чудесная погода, мы были в Трептове, наняли лодку, и когда мы проезжали мимо острова любви, он произнес название этого острова с особенным ударением и многозначительным взглядом. Я засмеялась. Той именно темы, которая должна была быть сегодня затронута, он пока не коснулся. Он на меня произвел такое впечатление, как будто считает дело решенным и законченным, и нужно лишь, чтобы я пошла с ним. Пока он греб, я могла, или, лучше сказать, должна была смотреть на его руки. Франц мне сказал, однажды, когда я хотела позировать со своими руками для бюста, что руки всегда находятся в гармонии с лицом, и если иметь развитый взгляд, то очень легко найти это соотношение между руками и лицом. Мой спутник обладал сильным, красным лицом, таковы же были и руки, а черным усам вполне соответствовали его черные ногти пальцев.

Обедали мы вместе; он с таким громадным наслаждением облизывал нож, что этого для меня этого было достаточно. Вечером мы еще отправились на танцы, он пил много пива, вероятно по случаю отказа, который я ему уже приготовила, и курил пятипфенниговые сигары; а когда он танцевал со мной, конечно, держа в своих потных руках платок, и я вдыхала весь дымный и горячий воздух танцевального зала, потому-то мой партнер весь был пропитан им. Он танцевал и с другими и пролетая мимо меня в вальсе, все подмигивал мне своими блаженными, маленькими глазками. Внезапно мною овладело такое отвращение ко всему этому, что я вышла и поехала домой.

Я теперь не нахожу подобные вещи интересными. Раньше я этого совсем не замечала, мои родители точь-в-точь такие-же, и всегда смеялись надо мной и над моей манерой есть. Но что я могу поделать, видимо это мое несчастье, я не гожусь для подобного круга.

5 июня

Сегодня днем грянула буря. Он в бешенстве, что я удрала от него и нагло сказал моей матери, что я будто бы ушла оттуда с кем-то другим. Ну, мать ведь знает, когда я пришла домой, поэтому его слова ничего не значат.

15 июня

У меня опять на продолжительное время работа у одного скульптора. Я позирую для группы, идеальной фигуры, как говорит скульптор – это женщина– ангел, играющая на скрипке, в то время, как вблизи нее в прекрасной колыбели спит дитя.

24 июня

Скульптор вместе с другими коллегами арендуют большой зал, в котором кроме работы, они устраивают иногда квартетные концерты. Я хотела бы тоже завтра прийти на концерт, но если там будут еще и другие натурщицы, то я не смогу этого сделать. Скульптор уверил меня, что их не будет, придут только несколько жен его коллег. Тогда я высказала свои сомнения, что скажут эти жены, если здесь окажется натурщица. Он засмеялся и сказал: «дитя, у нас здесь все по-иному каждый заботится лишь о себе и того-же ожидает и от других; я скажу ваше имя и этим все закончится!» Что-ж, пусть будет так!

26 июня

На следующий день после сеанса мы вдвоем немного убрали мастерскую, а группу, которую он лепит и для которой я позирую, мы не прикрыли, чтобы мастерская выглядела немного уютнее. Затем, я заказала по соседству– хлеб, масло и пиво. Пиво мы положили в большой ящик с глиной, там оно могло сохраниться совершенно свежим. Все остальное должны были с собой принести остальные участники пиршества, но для того, чтобы все они не явились только с Лимбурским сыром, было распределено по жребию, кому следует принести мясо, кому колбасу, и т. д.; с каждого получалось по пятьдесят пфеннигов. У нас это было не так строго, скульптор был богаче других и поэтому он не считался так со своими собственными расходами. С тех пор, как я приготовила Францу его последний ужин, еще не было случая, чтоб я сама занималась хозяйством. Я так великолепно с этим справляюсь и это доставляет мне удовольствие, почему же я до сих пор одна? Скульптор несколько раз взглянул на меня многозначительно и сказал, что я была бы очень хорошей женой для какого-нибудь стоящего мужчины. Сегодня, ведь, явится целая куча народу. Они все пришли почти в одно и то же время и не особенно элегантно выглядели, скорее, наоборот, но большинство из них были в хорошем расположении духа, хотя почти каждый мог рассказать про неудачи, которые его сегодня постигли. Жены вытащили из корзин принесенные с собой деликатесы, я им помогала, причем никто даже не бросил на меня вопросительного взгляда.

Затем начался концерт. Я совсем ничего не понимаю в музыке, и не могу правильно взять ни одной ноты. Поэтому я не поняла, что такого печального было в квартете, который играли художники. Большинство сидело с такими угнетенными лицами, как будто не знали, как им дальше жить. Инструменты были дешевыми, и только у одной скрипки был красивый тон. Когда они закончили, некоторое время стояла тишина; затем все вместе вздохнули и один из них сказал: «Этот Бетховен был чертовски талантлив; подобного никто теперь не мог бы написать». Затем, без лишних слов все принялись за еду. По тому, кто как ест можно очень многое понять о человеке. Напротив меня сидел один мужчина, с очень благородным выражением лица, он проглотил все в мгновение ока. Его сосед сказал, что не мудрено, если тот уже закончил с едой, картины он также рисует в два раза быстрее, чем другие. Иные же ели так медленно, что становилось скучно, глядя на них. Лишь когда были опорожнены первые бутылки пива, общество немного оживилось и все стали несколько разговорчивее. Один из них, вдруг сказал: «Твоя скрипка звучала сегодня просто прелестно». Другой спросил, где он достал такую скрипку? Обладатель скрипки ответил, что он очень дешево приобрел ее на распродаже наследства, оставшегося после моего Франца! Разговор до этого момента меня нисколько не интересовал. Теперь же я в нем занимала центральное место, хотя никто этого и не подозревал. Я видела у Франца футляр со скрипкой, он был весь в пыли, тот никогда и не прикасался к скрипке и, быть может, купил ее лишь потому, что ему когда-то ее предложили недорого. Теперь нынешний ее владелец сказал, что это старинная вещь, привезенная им с его родины, из Баварии. Почему наследство было распродано, спросить тогда один из присутствующих. Потому, что после его смерти остался ребенок– ответил кто-то. Много ли он оставил? Ничего, кроме обстановки, а наличные деньги, говорят, у него в последний день стащила натурщица! Вот, во что превратилась в течение двух лет моя книжка в сберегательной кассе-в кражу! Что мне теперь было делать? Должна ли я сказать, как все это было? Как моя мать все отнимала у меня, и что он поэтому хотел при помощи книжки в сберегательной кассе оградить от нее мои с трудом заработанные деньги? Что денег было лишь пятьсот марок, а из его финансовых бумаг я хорошо знала, что он помимо этого ничего не скопил? Они все равно, мне не поверили бы; да я и не думаю, чтобы я была способна громко заявить, что Франц был моим любовником. Ведь этого я не сказала даже врачу, а лишь дала ему прочитать свой дневник. Некоторое время я не прислушивалась к разговору потому что у меня в голове роились мои собственные мысли. Но вдруг я услышала: «нет, она не осталась натурщицей: иначе ее знали бы; она была, вероятно, очень красива, ну, и так как получила достаточно денег, то можно себе представить, что с ней сталось».

У меня сдавило дыхание и охотнее всего я убежала бы отсюда. Затем разговор коснулся самого Франца. Они говорили о том, о сем, был ли он действительно талантлив, или нет и, наконец, пришли к заключению, что он был «многообещающий»; и как товарищи они жалели о его преждевременной кончине; так как его все очень любили, и несомненно, впоследствии он сделался бы главой союза художников и, благодаря своему мужественному характеру, достиг бы больших благ для всех художников, вместе взятых. Все это было сказано от чистого сердца, и я снова успокоилась. Разговор перешел затем на дела художников, а именно на случаи отказа в приеме картин на выставку. Одному было сообщено, что его картина не принята и в тот же день у него умер его первый ребенок. «Конечно, – это совпадение, но я никогда этого не прощу коллегам». Сколько трудностей приходится преодолевать художнику! Мало того, что трудно получить заказ, а тут еще они не могут с уверенностью выставлять свои работы. Другой, смеясь, рассказал, что его помощник отправил на выставку совсем другую работу, которая ему самому не нравилась, и которую он никогда не решился бы выставить; и, тем не менее, она тотчас же была принята и выставлена, и, при том не под своим названием, а под тем, которое он обозначил в своем прошении, отправленном им еще до отсылки картины. Они опять рассмеялись и были в веселом настроении. Вдруг в дверь мастерской раздалось два сильных удара, а затем и в дверные стекла, находящиеся над дверью. Я испугалась и уже подумала, что пришли за мной из-за книжки в сберегательной кассе. Но скульптор, которому принадлежала мастерская, спокойно пошел открывать дверь. Он закричал: «Заходи, мы все здесь вместе веселимся». Вслед за тем вошел молодой человек, по-видимому художник, с большим сачком для ловли бабочек; оказалось, он ловит ночных бабочек, потому-то по устройству их крыльев хочет узнать, как они летают. Некоторое время спустя он очень важно заявил, что ночные бабочки со своим тяжелым туловищем являются образцом для людей, если они хотят изучить воздухоплавание. Теперь стало совсем весело и мы выпили за успех его первого воздушного корабля, имя которому сейчас же придумали. Некоторое время говорили о том, о сем, все разом, пока, вдруг, наконец, скульптор не сказал: «Там кто-то все еще возится у моих дверей» – он встал, чтобы подойти к двери. Но его удержал один молодой архитектор, женатый на художнице, и сказал, что он пригласил одного – как он сказал? – да! – мецената – колоссально богатого парня, который покупает картины и т. д., и который, вероятно, в темноте не может найти дверей. Один высказал мнение, что человек с деньгами не подойдет нашей компании, он может нарушить все настроение; но, ведь, деньги имеют в себе какую-то притягательную силу и они ввели того, кто топтался за дверью. Это быль маленький, невзрачный, человек в темных очках, из-под них я заметила, что он косит и потому, вероятно, и носил на глазах темные очки. Теперь началось нечто невообразимое, со всех сторон наперебой ему рассказывали о своих работах или судьбах, о забавных анекдотах из жизни художников, так что он должен был постоянно крутить головой то влево, то вправо. При этом он вероятно, многого не понимал. Ему предложили поесть, но из еды почти ничего не осталось. Он сказал, что уже ел, потому что, вероятно, не очень доверял деликатесам художников. Но, по крайней мере, он должен выпить пива. Но он пьет лишь пильзенское пиво. Скульптор и еще некоторые зашушукались; по-видимому, они были не при деньгах. Что же делать! Я вызвалась принести еще пару бутылок настоящего пильзенскаго пива и пошла в лавку.

Художники могут быть такими веселыми, не имея ни гроша за душой. Всю жизнь лелеять несбыточные надежды и не иметь денег, может быть и поэтично, но я не могла бы так жить. Вероятно, как сказал веселый архитектор, я ужасная филистерка. Он, то конечно, с собой ничего не захватил, и пригласил лишь мецената, не чувствуя ни малейшей обязанности позаботиться о том, чем его угостить. Тем более, казалось, он старался привести в хорошее расположение духа господина в темных очках-и, действительно, он был очень остроумен и все время вызывал хохот своими рассказами.

Я точно не могу ничего вспомнить, но смеялись мы ужасно много. В заключение господин в темных очках решил станцевать тарантеллу; он так усердно выделывал всяческие па и корчил такие умильные рожи, что мы чуть не умерли со смеху. Художники, вообще, мастера подражать таким штукам, но особенно уморителен, просто до-смерти, был этот неуклюжий человечек, когда он прыгал и пальцами хватал воздух, словно хотел поймать муху или моль. После этого танцевального кавардака наступило маленькое затишье: бутылки были опорожнены и часть присутствующих хотела удалиться домой. Но архитектор полагал, что после приличной тарантеллы не плохо бы сходить в итальянский ресторан. Само собою разумеется, угощать своих учителей там должен был господин, которого сегодня впервые научили тарантелле. Польщенно улыбаясь бедный парень пробормотал что-то и затем вся, компания двинулась в путь, в чудную, тихую ночь. Скрипач достал свой инструмент, провел смычком по струнам – получился таинственный приглушенный звук – он играл марш, и мы зашагали ему в такт. Господин все приговаривал: «Чудесно, чудесно» и, казалось, витал в облаках. Из прекрасной ночной прохлады мы попали в душный, дымный и битком набитый итальянский кабачок – там было просто ужасно. Здесь деятельно пили вино, некоторые приказали подать себе макарон; я еще с одной женщиной вышли оттуда, и мы прошли мимо отдельных кабинетов. Из одного из них, завешанного толстой драпировкой, мне вдруг послышался голос моей матери и голоса мужчин, но не моего отца. Я сейчас же пошла домой.

15 июля

Я дала матери деньги, чтобы обе маленькие сестры немного передохнули от позирования. Я все еще занята у скульптора, работа еще не закончена. Он часто прерывается. Я должна стоять то так, то этак. Он, видно, и сам не знает, чего он хочет.

2 августа

Два недели тому назад скульптор меня отпустил. Он хотел некоторое время работать без натурщицы; быть может, он тогда вспомнит свою первоначальную идею, от которой он совсем отклонился. Это он мог бы мне сказать и раньше, и тогда я куда-нибудь съездила бы со своими сестрами, теперь уже поздно. Я как-нибудь зайду к нему посмотреть, получилось ли ему найти свою идею.

15 августа

Фигуру он сделал сразу. Но она была совсем иная, чем раньше. Самое обидное в этом для меня было то, что он нашел лучшую натурщицу, или же такую, которая лучше меня его поняла. С первого взгляда было ясно, что без натурщицы он не мог бы выполнить работы. У меня был очень подавленный вид и потому скульптор сказал мне, чтобы я не очень огорчалась, одна годится для такой работы, другая для иной. На это я ему возразила, что для меня это является признаком того, что я должна перестать быть натурщицей, потому что со мной еще не случалось, чтобы мне предпочли другую натурщицу. До сих пор всякий был счастлив, если мог меня заполучить. «Все это хорошо, – отвечал он, «но при задаче, требующей не только красивого телосложения, но и понимания музыки, необходим человек музыкальный». Конкуренции я, как натурщица, могу не бояться, по крайней мере, в настоящее время. Я ушла сильно удрученная; мне хотелось знать, с кого он лепил фигуру. Но как это узнать?

* * *

1 сентября

Сегодня скульптор в своей мастерской устроил выставку, я приоделась немного, и пошла туда. Я встретила там нескольких старых знакомых, бывших на том музыкальном вечере, мы болтали и ждали, когда придут богатые люди. Но никто не явился. Было очень скучно, разговор не клеился, и я имела возможность подумать о себе. И так я сидела здесь, ревнуя к другой девушке, позировавшей для фигуры, для которой я оказалась непригодной. Завидовала ли я из-за потерянного заработка? Нет. Может быть тому что она была лучше сложена и красивее, или моложе? Чтобы я, 18-ти летняя девушка, могла завидовать более молодой! Я показалась самой себе подлой. Я больше не хотела знать, кто была она, я питала ко всему отвращение-куда девалась моя прежняя веселость.

15 сентября

Я не хочу больше быть натурщицей. Хотя трудно получить подходящую должность, но это нужно сделать. Мои хождения по «объявлениям» все оказались «ложными путями» – как говорил Франц, если он безрезультатно ходил куда-нибудь. Мать вне себя из-за того, что я больше не хочу быть натурщицей: она, конечно, боится, что теперь прекратится ее сытая жизнь. Но ведь она с детьми зарабатывает достаточно.

20 сентября

Сегодня в газете было великолепное объявление: «Приезжая дама ищет в спутницы для осмотра достопримечательностей Берлина образованную, молодую девушку».

Все другие образованные молодые девушки, которые в Берлине могли бы подойти для этой роли, конечно, не встанут, как я, в половине седьмого. Ровно в 8, я была в одном пансионе в западной части Берлина и просила доложить о себе даме, разместившей объявление. Меня привели в приемную, где, к моему удивлению, были выставлены для продажи картины с ландшафтами. Вероятно, для того, чтобы привлечь внимание, потому что красивы они не были, все они были нарисованы дамами. Спустя некоторое время шумно вошла изящно одетая дама, у нее были белокурые, высоко зачесанные волосы, свежие, красные губы и, хотя она была уже не молода, лицо у нее было тоже детское и почти набожное и так приветливо сияло, что я в первое мгновение подумала, что было бы совсем неплохо, если бы я заполучила эту работу. Но затем я заметила, что она, по-видимому, близорука и почти ничего не видит. Хотя я ей сказала: «доброе утро» она все же глядела в другую сторону, хотя и очень приветливо. Затем она взяла очень длинную черепаховую лорнетку и начала искать меня. Со смехом она сказала: «Ах, я думала, что вы стоите вот там, близорукие часто попадают в смешное положение!»

Я нашла очень милым, что она смеется над тем, что многих других сильно огорчило бы. Служить у нее было бы не очень трудно. Она опустилась в кресло, сделала жест, как бы желая сказать: пожалуйста, садитесь, – конечно в сторону, где стульев совсем не было; я уселась и экзамен начался: «Вы родились в Берлине?» «Да, сударыня!» «И так, вы крещены водой реки Шпре?» «Да, сударыня», «Вы, все в Берлине так оригинально выражаетесь?» «Да, сударыня». «Люди оригинальные и веселые не дурны; мне кажется, берлинцы лучше, чем о них думают». «Да сударыня, конечно». Спустя несколько минут, в продолжение которых я ничего другого не говорила, как: «Да, сударыня» – она сказала: «Чем бы вы предложили заняться мне сегодня? Я здесь уже несколько дней, и ничего, пока стоящего не видела. Я хотела бы остаться здесь месяца на три и за это время осмотреть все достопримечательности Берлина и окрестностей. Итак, что мы предпримем сегодня?» Я спросила, нанимает ли она меня? «Конечно, почему нет? Вы местная, знаете все, чего я не знаю, хорошо одеты и юны, а ваши условия вероятно будут приемлемыми»!

Она предложила мне очень приличное вознаграждение, но, когда я узнала, что, кроме этого, я буду на всем готовом, завтракать, обедать и ужинать, я от радости чуть не запрыгала. Она приказала, прежде чем мы отправились осматривать Берлин, подать легкий завтрак; во время еды внимательно изучала меня и затем сказала, что я должна быть очень благодарна своим родителям, что они научили меня хорошим манерам; в Германии, к сожалению, очень часто бывает, что даже очень образованные люди едят некрасиво. Она очень долго жила во Франции и там в этом смысле очень требовательны. Довольная быстрым исполнением своих желаний, она вышла со мной: я не меньше ее радовалась своей удаче. Мы наняли извозчика, и моя новая госпожа сейчас же сказала: – «Этот человек обладает таким приятным лицом, что, наверное, он не дурной малый, я на всякий случай сейчас же договорюсь с ним на месяц». Кучер обладал самым равнодушным лицом в мире, но разве дама не была счастлива, если все видела в таком розовом свете? Разве она была не права, когда находила мир прекрасным? Я знала людей, которым ничего не нравится, которые сердятся из-за всякой мелочи и портят себе жизнь. Мы поехали вниз по улице, затем по Лейпциг-штрассе, Фридрих-штрассе, Линден штрассе до дворца-затем обратно до замка Бель-Вю, а потом домой; таким образом я ей показала то, что необходимо посмотреть каждому, кто первый раз приезжает в Берлин. Она была утомлена, иначе мы пошли бы еще в театр. На три месяца, если я только не совершу каких-нибудь глупостей, я обеспечена и не только пропитанием и жалованием, но и приятным обществом высокообразованной дамы. Это, конечно, для меня не начало нового этапа в жизни, потому-то после этого я, быть может, поступлю на шоколадную или на перчаточную фабрику-ведь мое нынешнее занятие не будет иметь продолжения. Но сейчас я не хочу думать о бесполезных вещах, быть может, эта случайно полученная работа приведет меня к чему-нибудь хорошему.

25 сентября

Вчера моя дама подъехала за мной на извозчике к моему скромному жилищу. Она посмотрела на наш дом, двор и многочисленных грязных ребятишек, которые здесь ползали. Видимо этого было для нее достаточно. Мы поехали обратно и, спустя некоторое время, она сказала мне, чтобы я не обижалась, но эта улица и ее обитатели ей совсем не понравились. По ее мнению, и принадлежу к тем, которые в состоянии вырваться из той среды, в которой родилась. Ей неприятно думать, что я, которую она ужасно полюбила, ежедневно прихожу к ней из этого отвратительного дома. Это не сострадание ко мне, она не хочет казаться лучше, чем есть на самом деле, но для нее составляет часть ее комфорта знать, что я живу в лучших условиях. Словом, сегодня я переезжаю к ней в прекрасный пансион, и этот дневник совершает свой первый переезд. Я купила себе маленькую хорошо запирающуюся шкатулку, потому что, если бы моя госпожа бросила взгляд на мою писанину, то моему прекрасному занятию, которое меня делает такой счастливой, наступил бы конец.

20 октября

Сегодня я впервые получила мое ежемесячное вознаграждение, и, кроме того, пару очень красивых ботинок, перчатки и шляпу, которая не шла моей госпоже, потому что она выглядела в ней слишком моложавой, – мне же эта шляпа восхитительно идет. Мы часто ходим гулять куда глаза глядят; я рассказываю госпоже о картинах и скульптурах, и она говорит, что ей очень нравятся мои рассказы. Она сказала мне, что раньше ее очень сильно раздражали люди, которые всегда старались объяснить ей какое-нибудь произведение искусства, сравнивая его с другими, находившимся где-то в другом месте. Я же научилась кое-чему у Франца, а он всегда говорил мне, что, глядя на произведение искусства, я должна искать только одно: «постарайся понять, почему художник нарисовал эту картину. Один хочет показать красивое сочетание красок, другой– определенное настроение, третий – людей и костюмы. Если же ты не найдешь ничего такого, то значит, это не произведение искусства». Этих слов я никогда не забывала и, когда я на выставке, без всяких мыслей, как поступает большинство людей, стояла перед какой-нибудь картиной-то Франц всегда говорил: «Ну что, нашла?» И я начинала искать. Таким образом, перед некоторыми картинами я объясняла моей хозяйке такие вещи, которых не было в ее Бедекер. Она иногда качала головой и говорила, что у меня удивительные глаза, с такими глазами я могла бы добиться много. Я уверила, что ничего лучшего, чем имею сейчас и не желала бы. Она кивнула и сказала, что если только постараться, то у каждого в жизни обязательно появится возможность, когда он сможет применить свои силы и знания к тому, что знает и умеет лучше всего. Художники и скульпторы использовали меня в качестве натурщицы, для дамы я служу чичероне; но когда же, наконец, я узнаю, в чем же заключается мое настоящее призвание?

29 декабря

На Рождество я получила богатые подарки, а также кое-что и для моих сестер. Я пытаюсь помешать моей хозяйке, желающей пригласить их к себе, осуществить ее намерения, потому что из разговоров может выплыть наружу история с позированием. Я, впрочем, уверена, что теперь для моей госпожи это не имело бы значения. Она, вероятно, еще более удивилась бы, как я могла вырваться из такой среды. Если я когда-либо совсем уйду от того, что в сущности составляет мою жизнь, то этим я буду обязана тебе, Франц, мой дорогой Франц. Завтра мы едем в Веймар; отец моей дамы похоронен там; я увижу дом, где жили Гете и Шиллер. Вообще, еще раз вон из Берлина! О прошедших уже давно трех месяцах разговора мы больше не заводили. В моих услугах нуждаются и дальше.

Веймар, 1 января 1901 г.

Мы рано прибыли в Веймар, поселились в хорошем отеле; была скверная погода. Люди скучно бродили по улицам; попадалось множество маленьких домиков, но также и таких, как и в Берлине. Дама моя приказала подать нам легкий завтрак, затем купила красивый большой венок, и мы поехали на кладбище. После того, как она некоторое время простояла у могилы, она показала мне склеп знаменитостей. У самого входа находились могилы Гете и Шиллера, остальными были исключительно короли и императоры. Тут же находилось несметное количество засохших венков с полинявшими лентами затем мы поехали обратно, вышли на одной площади по середине которой было небольшое возвышение, а чуть поодаль стояла церковь; дама купила две очень красивые и дорогие розы, подошла к возвышению, а затем и к каменной плите, вмонтированной тут же. Она легким движением руки бросила розы на плиту и одну минуту стояла в безмолвии; я спросила, не похоронены ли и здесь ее родственники. Она улыбнулась и ответила «нет; здесь покоится жена Гете; она… – тут она запнулась и продолжала: она была, вероятно, одной из самых счастливых женщин на свете». Тут явно что-то было неладно; это я сразу же заметила; во-первых, потому что дама вдруг прервала свою речь; а во-вторых, почему жена была похоронена не рядом с мужем.

Я спросила, была ли его жена такой же знаменитостью, как и он. Дама ответила, что, собственно говоря, она не может всего рассказать молодой девушке, потому что в этой истории было не все так прекрасно и замечательно и было бы совсем скверно и некрасиво, если бы другие стали этому подражать. В конце концов мне все же удалось выведать у моей спутницы, что Гете женился на своей любовнице. И этого она не смела сказать мне ясно и откровенно! Когда же наконец это было сказано, то ей, очевидно, сделалось легче на душе, и она рассказала мне тысячу вещей про Гете. По ее словам, весь город и двор короля так относился к нему, что он мог бы жениться на какой-нибудь принцессе; но никто не ожидал, что он возьмёт себе простую, почти необразованную девушку и в конце концов женится на ней, несмотря на то, что общество неодобрительно смотрело на это. Но он так счастливо жил с ней, так любил ее, так тосковал по ней, когда уезжал, что, вероятно, она была самым главным человеком в его жизни. И, если эта женщина была так необходима для такого великаго человека как Гете и так облегчала ему его творческий процесс, то мы должны вспоминать о ней с благодарностью, хотя и не все обстояло так, как должно было бы быть. О поэте ли идет речь, или о скульпторе – не важно, так же неважно, знаменит ли он как Гете или как мой Франц; каждый раз я воочию убеждаюсь, что думают люди о той, которая, не боясь общественного мнения, может полюбить художника, которому она необходима. Мне Франц сказал в первый же день, когда между нами все только началось, что мне можно даже не позировать ему, когда я нахожусь рядом, это намного облегчает его работу и все удается гораздо лучше. Разве это не тоже самое, что у Гете и его жены? И такой женщине ставят каменную плиту посреди города, а моя жеманная барышня осыпает ее цветами!

Я спросила а что еще было известно об этой женщине; была ли она, хороша, умна, остроумна, и когда я узнала, что, в сущности, она не была красивой, а только очень милой и нежной и что она даже писать не могла без ошибок, я почувствовала себя странно. Я ведь не только любила Франца, я ему была необходима для того, чтобы он мог хорошо работать; кроме того, ведь существует множество бронзовых и мраморных скульптур, где все сделано по эскизам моего тела. И, если Франц и умер слишком рано, и не успел добиться такой славы, как Гете, то все-таки между нами было кое-что подобное тому, что было у Гете и его жены. Ведь, в конце концов, Франц женился бы на мне или во всяком случае не женился бы на другой.

Затем мы пошли в дом, где жил Гете. Удивительно, что здесь я себя чувствовала гораздо торжественнее, чем раньше в церкви. Каким великим должен был быть этот человек, если после него все хранится в таком же порядке, в каком он все оставил после себя. На этом столе Гете играл с одним герцогом и Шиллером в скат. Все здесь осталось нетронутым. А у моего Франца? Все распродано и самое дорогое для него, его аэростат, лежит в Шпре!

Все-таки невозможно сохранять все вещи после каждого человека. Я очень рада, что знала того, чьи работы сохранятся на долго, а вместе с ними сохранится и память о моем теле. Хозяйка рассказывала мне, что до сих пор еще находят вещи, принадлежавшие Гете, и что по сей день не прекращается публикация его произведений. Она сказала мне, что если потомки Гете все еще живы, то они и теперь продолжают получают деньги за его произведения. 70 лет спустя, после своей смерти он все еще зарабатывает деньги! Заработаю ли я что-нибудь своими пятидесяти пфенниговыми тетрадями? Мне не хотелось бы, чтобы кто-то чужой все это читал, но, если после моей смерти моим сестрам придется туго, то мне все равно, пусть издадут.

2 января

Сегодня вечером мы хотим отправиться обратно и утром немного погуляли по городу. Мои гордые мысли о себе и Франце, навеянные Гете и его женой, получили отрезвляющий удар. Мы как раз проходили мимо театра и памятника Гете и Шиллеру, как вдруг нам повстречалось несколько человек в шляпах с большими полями, как те, которые носили мои прежние заказчики. Я спокойно смотрела на этих людей, но вдруг сильно испугалась. Один из этой компании поклонился мне– это был берлинец. Я пошла дальше, не обращая на него внимания, но сильно покраснела; человек этот по крайней мере оказался настолько деликатным, что не назвал меня по имени, только смотрел на меня; он остановился, посмотрел мне вслед с каким-то двусмысленным выражением на лице, как будто хотел сказать: «эту особу я однажды видел обнаженной». Мое сердце на секунду перестало биться, но я ничем этого не выдала! Когда мы удалились от художников, дама сказала мне, что с моей стороны очень разумно не обращать внимания на таких бесстыдных поклонников. Я ей ответила, что люди, которые с юных лет самостоятельны и повсюду бывают одни, приобретают известный навык не обращать внимания на навязчивость мужчин, и это самое лучшее средство избавиться от них. Но я была очень рада, что вся история закончилась благополучно. Все опасности минуют, когда я буду в поезде.

3 января

Приблизительно в 7 часов мы выехали из Веймара. Поезд, насколько я помню, почти нигде не останавливается; в Галле мы хотели закусить, потому что моя фрейлин была голодна. Мы вышли, сделали несколько шагов и, возвратившись в свое купе, увидели в нем какого-то господина, листающего большой дорожный путеводитель. Моя хозяйка ездит в вагонах для некурящих; дамских купе она не любит; до сих пор мы были всегда одни. Поезд двинулся, мы еще немного посмотрели в окно на множество огоньков, которые были видны в городе с высоко расположенного вокзала; вскоре видны были лишь отдельные домики и дымовые трубы, и, наконец, все погрузилось в темноту, так обстоит дело и с радостями, которые переживаешь; о них думаешь после того, как они прошли, а что было в промежутке между ними, об этом больше ничего не помнишь! Вагон двигался так плавно, что я прикорнула в уголке, как и моя фрейлин. Сидевший напротив меня господин поступил так же. Лицо его показалось мне смутно знакомым; но, памятуя о встрече в Веймаре, я подумала, что в конце концов будет лучше, если он не увидит моего лица и потому также уткнулась в угол.

Спустя некоторое время, моя дама, которая также немного замечталась, обратилась ко мне, так что я почти испугалась, когда она внезапно нарушила мертвую тишину: «Скажите, фрейлен Френца, что вам больше всего понравилось в Веймаре». Господин, сидевший напротив от меня, при первых же ее словах резко выпрямился; вероятно, от досады за то, что мы нарушили его покой; я не так и не смогла хорошенько его разглядеть, так как должна была говорить с моей фрейлейн; кроме того, мы закрыли лампочки на потолке синими занавесками, так что был полный полумрак. Недолго думая, я сказала, что больше всего мне понравилось то, что она, положила розу на могилу жены Гете. Она хотела что-то возразить, но в эту минуту господин встал и отвернул синие занавески; обе мы, вероятно, смотрели вверх с раскрытыми ртами и с весьма удивленными лицами; а он очень вежливо поклонился, сначала мне, а затем старой фрейлейн и представился нам господином Х.

Голос его был мне знаком, но имени его я не вспомнила. Затем он сказал, что, если не ошибается, он еще раньше познакомился со мной в весьма милом обществе. Я очень испугалась, где же он мог познакомиться со мной? Тут он отошел немного в сторону, лампа осветила его лицо; это был тот самый господин из Карлсгагена. Я встала, мы подали друг другу руку; он также забыл мое имя, только слово Френца возбудило его внимание, ибо так звали меня все в Карлсгагене; по этому имени и по голосу он меня и узнал, что касается меня, то я расслышала его фамилию, когда он представлялся и мне не было нужды говорить ему, что я забыла, как его зовут. Фрейлейн моя, вероятно, обрадовалась обществу, ибо она очень любит поболтать; кроме того, на нее произвело очень хорошее впечатление, что такой образованный господин познакомился со мной в хорошем обществе. Он спросил нас, остаемся ли мы в Берлине или едем дальше? А когда он узнал, что мы уже давно живем в пансионе, где также хорошо, как в отеле и что мы очень довольны, то он сказал, что, если мы ничего не имеем против, он остановится там же. Он слышал, что берлинские гостиницы переполнены, а так как, по нашим словам, в пансионе есть еще свободные комнаты, то у него есть надежда, что ему не придется остаток ночи ездить из одного отеля в другой.

Я спросила его, переведен ли он в Берлин, как он говорил тогда в Карлсгагене; он ответил: «нет, если бы я жил в Берлин, то я уже отыскал бы вас, хотя я и забыл вашу фамилию. А так, это просто счастливый случай, что я еще раз увиделся с вами». «Это почему?» – спросила я. Тогда он рассказал, что он инженер, специалист по кирпичному делу; многие ничего не понимают в этом; но, те кто имеет прочные знания в этой области, получает много предложений от тех, кто строят кирпичные заводы, потому что они сами не понимают, как добиться повышения производительности своего предприятия. Он известен в своих кругах и теперь уезжает за границу надолго, быть может, даже на всегда – тут он вдруг серьезно, и как-то мечтательно посмотрел на меня. Немцев, сказал он, везде предпочитают другим национальностям, из-за их трудолюбия и добросовестности, так что мои виды на будущее весьма и весьма оптимистичны. Конечно, вздохнул он слегка, придется от многого отказаться, но что делать. Мы приехали; он позаботился о нашем багаже и извозчике и поехал вместе с нами. Шум колес и позвякивание оконных стекол кареты мешало нам разговаривать; фрейлейн моя казалась утомленной, господин печальным, а я думала о случае, снова столкнувшем меня с тем человеком, о котором я когда-то живо вспоминала, которого я почти забыла, а теперь снова увидела в ту минуту, когда он уезжал из Германии навсегда. Зачем должна была я снова встретиться с ним? Мы были в пансионе; он нашел свободную комнату и снял ее; «лишь на пару дней» – сказал он. Затем он пожелать нам спокойной ночи. Когда он подал мне руку– он удержал ее на одну минуту и сказал, что завтра у него есть дело в министерстве, так как он должен выполнить за границей некоторые поручения для нашего правительства; он не знает, сможет ли он вовремя явиться к обеду и к ужину; было бы хорошо, если бы мы ему написали завтра утром, где нас можно найти днем, так как он не хотел бы уехать, не простившись с нами. Я охотно обещала ему это, и мы пошли спать.

Я немного помогла моей фрейлейн с одеждой; много помогать она мне не позволяет; она говорит, что хочет быть самостоятельной, а я думаю, она не хочет, чтобы я узнала, что есть ненатурального в ее теле; но мне это безразлично, самое главное сердце ее не фальшиво; а до остального мне дела нет; итак, когда я ей помогала, она состроила лукавое лицо и сказала; «ну, ну, уж не поедет ли и Френца за границу, на продолжительное время, а может быть и навсегда?» Слезы показались у меня на глазах; ведь это было бы немыслимо; я пошла спать и плакала, пока не заснула. Моя фрейлейн не оставит меня навеки у себя. А потом? как скверно, когда ни к чему не пригодна.

4 января

Весь день он не приходил; я написала ему подробно где нас найти, но он вернулся в пансион лишь поздно вечером и очень усталый, у него много дел; ведь, когда уезжаешь навсегда, надо хорошенько обдумать, что с собой взять. Он оставил комнату еще на пару дней, так как не успел закончить дела. Он смотрит на меня весьма и весьма приветливым, но ни капельку не влюбленным взглядом.

5 января

Сегодня он подарил мне цветы. Все это лишь для того, чтобы причинить моему сердцу еще большие страдания.

6 января

Сегодня опять цветы, но его самого я не видела. Я испытываю большой страх: ведь, если он действительно обо мне думает, если он действительно хочет меня взять с собой, чтобы я стала его женой, то все это доставляет мне только страдания. Сначала ты много лет мечтаешь о любви, а затем возникает ужасный вопрос, а нужно ли это делать?! Не обманываю ли я его? Если он спросит о моем прошлом, я ему дам прочитать этот дневник. Я убеждена, что, если он хороший человек, то он меня будет любить и после этого. Я ведь ничего не скрывала и писала все как думала. Если же он без единого слова отошлет мне дневник назад, то все кончено! Но ведь он сказал, что есть прошлое и прошлое. Я никому не принадлежала из-за расчетливости или легкомыслия– с Францем я жила потому, что мы безумно любили друг друга. Он уезжает заграницу; там он не увидит никого из тех, кто знал меня натурщицей. Ах, даже думать обо этом не хочу, я знаю только одно, я ничего дурного делать не хочу и не буду!

7 января

Сегодня опять цветы – розы, которые стоят очень дорого! Что мне делать? Моя барышня захворала легкой инфлюэнцей, и я сегодня с ним одна за обедом. У меня хватит мужество спросить его, что он хочет сказать своими цветами. Хотя, нет, пусть продолжается этот сон, не хочу сама его легкомысленно развеять

Берлин 15 декабря 1906 г.

В третий и последний раз я видел моего маленького друга, автора дневника, в средине января 1906 года. Снова сидела она в моей приемной, сияя от счастья. Она коротко рассказала мне, что помолвлена с одним великолепным, славным человеком, который ее любит такой, какая она есть, прощает ей все, женится на ней и в самое короткое время уезжает с ней навсегда за границу. Ее жизнь до сего времени не является для нее веселым воспоминанием, но она не кается в том, что делала; обстоятельства заставили ее избрать путь, по которому она шла. И, так как она не чувствует никакого раскаяния, то ей не хочется сжигать этой тетради с описанием ее жизни. Она начала эти записи по моему настоянию и отдает их, поэтому, в мои же руки. Она слышала, что за такие собственноручно написанные воспоминания из собственной жизни можно получить деньги, и, если ее младшая сестра будет нуждаться, и я об этом узнаю, то я должен попытаться получить за дневник как можно больше. Затем она со мной попрощалась и пошла навстречу к своему счастью. Милая, умная и славная девушка сделает счастливым своего мужа, думал я, и тем печальнее мне было на душе, когда сегодня одна женщина, назвавшая себя матерью Францы, сообщила мне, что ее дочь умерла больше года назад. Она просила меня извлечь деньги из дневника, о котором ей говорила перед отъездом за границу её дочь. Деньги были очень нужны, потому что отец парализован, а вторая дочь должна быть конфирмована и т. д. Женщина эта мне не особенно понравилась, но я должен исполнить просьбу.

Д-р М.

Берлин 29 января 1907 г.

Господину художнику.

Милый Павел!

Прочти то, что я тебе посылаю. Я не знаю, можно ли опубликовать то, что заключается в этом дневнике, не поставив этим кого-нибудь в неприятное положение. Поэтому прошу тебя– cделать неузнаваемым описываемые в нем события, в которых действующими лицами были люди, известные в ваших кругах и которых можно было бы узнать, – а произведения искусства, которые здесь точно описаны, так видоизменить в тексте, чтобы их авторов нельзя было узнать. Затем, ты должен придумать заглавие и отыскать издателя для этого сочинения. Когда это будет сделано, извести меня, я пошлю тогда к тебе одно лицо за получением вырученных тобою денег.

До свидания.

Твой д-р М.

Берлин 21 марта 1907 г.

Господину художнику!

Милый Павел!

Сегодня прибыло письмо с редкими марками; из-за него между моими детишками, собирающими марки, чуть не разгорелось целое сражение. Представь себе, Френца жива, совсем не думает о смерти, имеет славного мальчишку, который уже бегает и болтает, и конечно, носит имя Франца. И знаешь, чего она хочет? Чтобы я ее дневник превратил в деньги и отдал бы их ее сестре, чтобы та во чтобы то ни стало уехала от матери, и чтобы она в ближайшие четверть года поехала к своей старшей сестре. Ты мне во всяком случае сообщи, если к тебе придет старуха в траурном платье, с трогательной скорбью в глазах, чтобы выманить у тебя деньги. Она получила у меня твой адрес.

До свидания!

Твой Д-р М.

Content

Френца Цёлльнер
Дневник натурщицы