Амели Вэнь Чжао

Песнь серебра, пламя, подобное ночи

献给爸爸妈妈，姥姥姥爷，爷爷奶奶

Моим родителям и их родителям

Читайте в серии

«ПЕСНЬ ПОСЛЕДНЕГО КОРОЛЕВСТВА»

Песнь серебра, пламя, подобное ночи

Продолжение следует…

Amelie Wen Zhao

SONG OF SILVER, FLAME LIKE NIGHT

Text copyright © 2023 by Amelie Wen Zhao All rights reserved.

© Хусаенова Я., перевод на русский язык, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Хронология

Эпоха воюющих кланов

– 500 циклов

Девяносто девять кланов сражаются друг с другом за территорию. Выживают только несколько доминирующих представителей (в первую очередь Мансорианский клан из Северных степей и клан Сун из Южных долин), которые становятся могущественной силой, превращающей другие кланы в простых землевладельцев.

Первое царство

Цикл 0-591

Доминирующие кланы создают могущественные государства. В попытке укрепить власть их правителям присваивается титул «король». Возникают территориальные споры, однако большую часть этой эпохи доминирующие кланы не развиваются.

Ближе к концу генерал Чжао Чжун из могущественного Центрального царства Хин начинает войну с целью объединения других вождей в единое царство Хин. Мансорианский клан вместе со своими землевладельцами ведет ожесточенную борьбу, но несет тяжелые потери. Клан Сун сдается, и его члены становятся советниками императора. Генерала Чжао провозглашают первым императором Цзинь.

Срединное царство

Цикл 59-344

За объединением некогда раздробленных кланов начинается эра стабильности, в которой первый император Цзинь и его предки проводят политику, направленную на стимулирование экономического развития новообразованного государства. Наиболее примечательным является описанный способ стандартизации всей практики в пределах Срединного царства, как способ ограничения власти завоеванных кланов. Вспыхивающие на протяжении всей этой эпохи восстания мятежных кланов быстро подавляются армией императора.

В конце данного периода императором Янь Луном (Император-Дракон) овладевает навязчивая идея о возможном восстании мансориан. Он считает, что всему виной политика императора Цзиня, позволяющая Девяноста девяти кланам сохранять свои собственные земли, культуру и быт. Слабый и жадный, в попытке удержать власть он вызывает Алого Феникса, Бога-Демона, что пребывал в глубоком сне под контролем его семьи, и начинает собственную военную кампанию с целью уничтожить Девяносто девять кланов.

Мансорианский генерал Ксан Толюйжигин, связанный с Богом-Демоном Севера Черной Черепахой, возглавляет контратаку. К нему присоединяются бывшие союзники клана. Они проигрывают, и в припадке ярости Ксан Толюйжигин бежит на север, по пути разрушая города Хин и убивая мирных жителей. По сей день неясно, где нашел успокоение его дух и нашел ли он его вообще.

Последнее царство

Цикл 1344-1424

Девяносто девять кланов почти уничтожены, разбросаны по стране и вынуждены уподобиться народу Хин. Последнее царство просуществовало всего восемьдесят циклов. Затем, в тридцать втором цикле правления династии Цин под властью Светящегося Дракона, императора Шо Луна, происходит вторжение элантийцев.

Элантийская эра

Год 1 (цикл 1424) – Наши дни

1

Силу заимствуют, а не создают.

Дао цзы, «Книга Пути» Классика добродетелей, 1.1

Элантийская эра, цикл 12 Черный порт, Хаак Гун

Последнее королевство хоть и было поставлено на колени, но отсюда открывался прекрасный вид.

Лань опустила пониже бамбуковую шляпу и приоткрыла губы от удовольствия, когда прохладный вечерний ветерок коснулся прядей ее шелковистых черных волос. После целого дня работы на местном рынке по ее шее стекал пот, а спина болела от побоев, которые девушка получила от Госпожи Мэн за кражу конфет с кухни чайного домика. Но в редкие моменты, подобные этому, когда спелое и набухшее, как мандарин, солнце нависало над сверкающим морем, в том, что осталось от завоеванных земель, все еще можно было увидеть красоту.

Город Хаак Гун развернулся перед Лань лоскутным одеялом противоречий. Везде, от изогнутого карниза до крытой серой черепицей крыши, висели красные фонари, петляя между пагодами и внутренними двориками, окутанными ореолом ночных базаров и вечерних ярмарок. На далеких холмах в своих чудаковатых, построенных из камня, стекла и металла домах, обосновались присматривающие за миром, точно боги, элантийцы. Горизонт отливал сумеречной аурой искусственного света, проникавшего сквозь витражи и мраморные дверные арки.

Лань закатила глаза и отвернулась. Она знала, что истории о богах, не важно каких, – это большая миска свежего дерьма. Как бы элантийцы ни пытались показать, что это не так, Лань знала – они пришли в Последнее царство только за ресурсами. Корабли, полные измельченных специй, золотистых зерен и зеленых листьев чая, сундуков с шелками и аксамитами[1], нефритами и фарфором, каждый день отправлялись по морю Небесного сияния, из Хаак Гуна в Элантийскую империю.

А все, что оставалось, просачивалось на черный рынок.

В данный момент вечерний рынок был в самом разгаре, торговцы выстроились вдоль Нефритовой тропы со сверкающими как солнечный свет драгоценностями, специями, которых Лань никогда раньше не видела, и тканями, мерцающими, как само ночное небо. Сердцебиение Хаак Гуна слышалось в звоне монет, его жизненной силой была торговля, а костями – деревянные прилавки на рынках. В этом месте приходилось не жить, а выживать.

Лань остановилась на самой окраине рынка. Она позаботилась о том, чтобы надвинуть на лицо дули[2] на случай, если поблизости будут рыскать элантийские чиновники. За то, что она собиралась сделать, девушку вполне могли отправить на виселицу вместе с другими нарушителями элантийских законов.

Украдкой оглядевшись по сторонам, Лань пересекла улицу и направилась к трущобам.

Именно здесь заканчивалась иллюзия Последнего царства и начиналась реальность земель, падших перед завоевателями. Здесь аккуратно уложенные булыжником улицы сменялись простой пылью, элегантно отреставрированные фасады и блестящие стеклянные окна уступали место разрушающимся от ветхости зданиям.

Здесь, в заброшенном углу стоял торговый дом с дешевыми деревянными дверями, потрескавшимися и выцветшими от времени. Его бумажные окна, хоть и залатанные жиром, провисли от влажного южного климата. Деревянный колокольчик звякнул над головой Лань, когда та вошла внутрь.

Она закрыла двери, и шум внешнего мира смолк.

Внутри царил полумрак, пылинки кружились в лучах послеполуденного солнца. Они падали на потрескавшиеся половицы и полки, заставленные разнообразными свитками, фолиантами[3] и безделушками. Весь магазин был похож на старую, оставленную выгорать на солнце картину, пахнущую чернилами и влажным деревом.

Но для Лань это было необыкновенное место. Оно напомнило ей о давно прошедших временах, об ушедшем в прошлое мире.

О жизни, стертой со страниц учебников истории.

Старик Вэй в своем ломбарде торговал всяким хламом с вечернего рынка, который элантийцы не пожелали приобрести. Владелец магазина скупал все оптом, а после с небольшой наценкой перепродавал хинским покупателям. Ломбард не привлекал внимания правительственных инспекторов, поскольку подержанные товары, если, конечно, они не были изготовлены из металла, не представляли для колонизаторов никакого интереса.

Вот почему магазин также стал центром для контрабанды. На витрину старик Вэй выставлял самые безобидные товары: мотки шерсти, конопли и хлопка, банки с бадьяном[4] и лавровыми листьями, свитки дешевой, сделанной из толченой высушенной коры бумаги. Но Лань знала, что где-то внутри спрятано кое-что поинтереснее.

Что-то, что могло стоить ей жизни.

– Старина Вэй, – позвала она. – Я получила твое сообщение.

На секунду воцарилась тишина, а затем послышалось:

– Мне показалось, я слышал твой звенящий серебряными колокольчиками голос. Снова пришла мне надоедать?

Старый лавочник объявил о своем появлении шарканьем ног и отрывистым кашлем. Старик Вэй когда-то служил учителем в северо-восточной прибрежной деревне, прежде чем всю его семью убили во время элантийского завоевания двенадцать циклов назад. Он бежал в Хаак Гун и, благодаря своей грамотности, смог заняться торговым бизнесом. Недостаток еды сделал Вэя тощим как палка, а из-за влажного воздуха Хаак Гуна бедняга постоянно кашлял. Вот и все, что Лань знала о его жизни – даже его истинное имя, запрещенное законом Элантии и сведенное к единственному слогу, оставалось для нее загадкой.

Девушка, выглядывая из-под своей дули, одарила старика самой милой улыбкой.

– Надоедать? – повторила она, подражая его северному диалекту: более резким и раскатистым тонам по сравнению со сладкими, певучими южными интонациями, к которым она так привыкла. К тому же в последнее время ей редко удавалось с кем-либо поговорить. – Когда это я надоедала тебе, старина Вэй?

Он хмыкнул, бросив на нее оценивающий взгляд.

– Твое появление не приносит мне удачу. Но все же я позволяю тебе приходить сюда снова и снова.

Она высунула язык:

– Должно быть, виной всему мое обаяние.

– Хах, – отозвался торговец. Эта усмешка с трудом пробилась сквозь толстый слой мокроты. – Любые наблюдающие за нами боги скажут, что скрывается за этим очарованием.

– Никакие боги за нами не наблюдают.

Этот вопрос Лань часто любила обсуждать со стариком Вэем – убежденным почитателем пантеона богов Хин, в частности его любимого покровителя Богатства. Старый Вэй любил рассказывать Лань о том, как в детстве он искренне молился этому божеству. Лань же любила напомнить своему собеседнику, что Бог Богатства, должно быть, обладает извращенным чувством юмора, раз наградил его захудалой лавкой, время от времени торгующей контрабандой.

– Боги есть, – ответил старик Вэй. Лань подняла глаза к потолку и одними губами произнесла вместе с ним слова, которые слышала уже сотни раз. – Есть боги старые и новые, добрые и злые, но самые могущественные из них – четыре Бога-Демона.

Лань предпочитала не верить, что ее судьба находится в руках каких-то невидимых старых хрычей, сидящих на небесах, независимо от того, насколько могущественными они были.

– Как скажешь, старина Вэй, – ответила девушка, перегибаясь через стойку и подпирая подбородок руками.

Лавочник несколько раз хрипло выдохнул, прежде чем спросить:

– Снова вечерний рынок? Тебя что, недостаточно кормят в чайном домике?

Они оба знали ответ на этот вопрос: Госпожа Мэн управляла чайным домиком, как стеклянным зверинцем, главным украшением которого были ее певички. Она кормила их ровно столько, чтобы те оставались свежими и сочными для привлечения клиентов, но никогда не позволяла их голоду утихнуть – упаси господь, еще станут ленивыми или толстыми.

– Мне здесь нравится, – сказала Лань, и не солгала. Здесь, торгуя бок о бок с другими продавцами и кладя заработанные монеты в собственный карман, она чувствовала некое подобие контроля над своей жизнью – хоть и временный, но все же вкус свободы и своеволия.

– Кроме того, – добавила она сладко, – я всегда могу заскочить тебя проведать.

Вэй бросил на нее проницательный взгляд, а затем цокнул языком и погрозил пальцем.

– Не пытайся меня умаслить, я’тоу, – сказал он, наклонившись к шкафчикам, расположенным под прилавком.

Я’тоу. Девочка. Так он называл ее с тех пор, как нашел жалкой сироткой, просящей милостыню на улицах Хаак Гуна. Вэй отвез ее в единственное известное ему место, которое могло стать приютом девушке без имени и репутации: чайный домик Госпожи Мэн. Лань подписала контракт, условия которого едва могла понять и срок которого, казалось, только увеличивался, несмотря на усердную работу.

Но, в конце концов, этот старик спас ей жизнь. Нашел ей работу, обеспечил крышу над головой. В его поступке просматривалось больше доброты, чем можно было пожелать в такие неспокойные времена.

Она ухмыльнулась угрюмому старику.

– Я бы не стала этого делать.

Ворчание старого Вэя перешло в приступ кашля, и улыбка сползла с лица Лань. Зимы на юге не отличались пронизывающим холодом, как и на северо-востоке, где она выросла. Здесь царила влажность, которая, проникая в кости, суставы и легкие, заставляла их гноиться.

Лань оценила состояние старого обшарпанного магазина: полки были заполнены товарами больше, чем обычно. Сегодня вечером, накануне большого фестиваля в честь Двенадцатого цикла с момента Элантийского завоевания, вокруг Хаак Гуна усилили охрану. При таких обстоятельствах люди прежде всего старались держаться подальше от магазина, торгующего запрещенными товарами. Лань тоже не могла задержаться: скоро улицы заполнятся элантийскими патрулями, и певичка, разгуливающая в одиночку, точно привлечет к себе внимание.

– Опять легкие шалят, старина Вэй? – спросила она, проводя пальцем по стоящей на прилавке маленькой фигурке дракона из цветного стекла – вероятно, ценный товар одной из стран Нефритовой тропы, что расположены с другой стороны от великой Эмаранской пустыни. В государствах Хин не знали стекла до эпохи Срединного царства, при котором император Цзинь (Золотой император) установил официальные торговые пути, простиравшиеся на запад, до легендарных пустынь Масирии.

– Ох, да, – сказал владелец магазина, поморщившись. Из складок рукава Вэй вытащил то, что, должно быть, когда-то было тонким шелковым носовым платком, и промокнул им рот. Ткань посерела и пропиталась копотью. – Цены на женьшень резко выросли с тех пор, как элантийские старики узнали о его целебных свойствах. Но я прожил с этими костями всю свою жизнь и до сих пор не умер. Не о чем беспокоиться.

Лань забарабанила пальцами по деревянному прилавку, истертому клиентами, посетившими это место до нее. Вот в чем был секрет выживания на колонизированной земле: нельзя было показывать, что вам не все равно. У каждого хина, что встретится вам на пути, найдется своя слезливая история: семья, убитая во время завоевания, разграбленный дом или что похуже. Проявлять заботу было все равно что иметь брешь в броне выживания.

Так что Лань задала вопрос, мучивший ее весь день.

– А у тебя есть что-нибудь для меня?

Старый Вэй одарил ее улыбкой, в которой не хватало нескольких зубов, и снова нырнул под прилавок. Пульс Лань участился; инстинктивно она прижала пальцы к внутренней стороне левого запястья.

Там, запечатленный в плоти, сухожилиях и крови, виднелся шрам, который могла рассмотреть только она: идеальный круг, охватывающий символ в форме непонятного иероглифа, размашистые штрихи, распускающиеся подобно элегантному цветку – соцветие, листья и стебель. Девушка не могла его прочитать.

Она прожила восемнадцать циклов, двенадцать из которых потратила на поиски этого знака – единственного оставленного ее матерью ключа, ведущего к прошлому девушки. По сей день Лань чувствовала обжигающий жар пальцев матери на своих руках и дыру в ее груди, изливающуюся красным, даже когда мир вокруг стал ослепительно-белым. Дорогая лакированная мебель в их кабинете потемнела от крови, воздух наполнился горьким запахом горелого металла… и чего-то еще. Чего-то древнего и… невозможного.

– Думаю, это тебе понравится.

Она моргнула, и образы рассеялись, когда старик Вэй показался из-за пыльных полок и положил на прилавок между ними свиток. Лань затаила дыхание, когда торговец развернул его.

Это был потертый кусок пергамента. С первого взгляда девушка заметила, насколько он другой: поверхность была гладкой, в отличие от дешевой бумаги, сделанной из конопли, тряпок или ажурной сетки. Перед ней лежал настоящий пергамент – возможно, веленевый[5], почерневший в углах и потускневший от времени. Когда-то, целую вечность назад, ей было знакомо ощущение от прикосновения к таким вещам.

Несмотря на явную изношенность, Лань могла разглядеть поблекшие следы роскоши. Ее глаза пробежались по наброскам четырех Богов-Демонов в углах, едва заметных, но различимых: дракон, феникс, тигр и черепаха, застывшие во времени, были обращены к центру свитка. Верхние и нижние поля украшали завитки облаков. А в центре…

Там, в самой середине, заключенный в почти идеальный круг, виднелся один-единственный иероглиф, изображенный с тонким балансом хинского письма, но в то же время не имеющий с ним ничего общего. Сердце Лань подскочило к горлу, когда она, едва дыша, склонилась над иероглифом.

– Так и знал, что ты будешь взволнованна, – сказал старый Вэй. Он внимательно наблюдал за ней. Глаза старика блестели, предвкушая хорошую сделку. – Подожди, пока не услышишь, где я его нашел.

Слова Вэя едва доходили до сознания Лань. Пульс грохотал в ее ушах, пока она осматривала штрихи изображенного знака, следуя взглядом за каждой линией и сравнивая их с теми, которые помнила достаточно хорошо, чтобы видеть в своих снах.

Восторг девушки угас, когда ее палец замер над одним из штрихов. Нет… нет. Линия слишком короткая, нет точки, а диагональ немного смещена… Незначительные различия, но все же…

Не он…

Она обмякла, выпустив воздух из легких. Небрежно повернув запястье, Лань обвела пальцем легко очерченный круг, чтобы закончить иероглиф.

Вот тогда-то это и случилось.

Воздух в магазине изменился, и она почувствовала, как будто что-то внутри нее встало на место – невидимый ток хлынул из кончиков ее пальцев. Как удар статического электричества зимой.

Все испарилось за долю секунды, так быстро, что скорее всего ей это просто почудилось. Когда Лань снова моргнула, старик Вэй все еще наблюдал за ней, поджав губы.

– Ну? – нетерпеливо спросил он, перегибаясь через прилавок.

Получается, он ничего не почувствовал. Лань прижала кончики пальцев к вискам. Ничего особенного не произошло. Всего лишь кратковременная потеря концентрации, игра нервов, вызванная голодом и истощением.

– Этот немного другой, – ответила она, игнорируя знакомое разочарование, от которого скрутило живот.

Она была так близка… и все же знаки оказались не идентичными.

– Тогда это не то, что ты ищешь, – сказал старый Вэй, прочищая горло, – но думаю, что для начала неплохо. Смотри – слоговая азбука, кажется, составлена в том же стиле, что и ваша, со всеми этими изгибами и тире… но мое внимание прежде всего привлек круг. – Он постучал мозолистыми пальцами по свитку. – Если раньше иероглиф и заключали в круг, то только для украшения. Но видишь, как эти штрихи соединяются с ним? Они были написаны единой строкой – четкое начало и конец.

Торговец бубнил что-то себе под нос, а в ее голове металась ужасная мысль: возможно, она никогда и не поймет, что произошло в тот день, когда умерла ее мать и Последнее царство пало. Возможно, Лань никогда не узнает, каким образом ее мать протянула покрытую кровью руку и дрожащими пальцами выжгла что-то на ее запястье. Что-то, что осталось после всех этих циклов в виде метки, видимой только ей.

Воспоминание, граничащее между сном и явью? – слабая искра надежды на то, что казалось невозможным.

–.. слышала, что я только что сказал?

Лань моргнула, возвращаясь в реальность.

Старик Вэй бросил на нее испепеляющий взгляд.

– Я сказал, – повторил он с раздражением учителя, которого проигнорировал ученик, – что этот свиток взят из старой библиотеки храма и, по слухам, был изготовлен в одной из Ста Школ Практики. Мне известно, что практики в древности писали на другой манер.

При этих словах у Лань перехватило дыхание. Практики.

Лань изогнула губы и скользнула вперед, опершись локтем на стойку.

– Уверена, что практики написали это вместе с яо, мо, гуй и гуай, которым они продали свои души, – сказала она, и лицо старого Вэя вытянулось.

– Скажи о демоне, и демон придет! – прошипел он, оглядываясь по сторонам, как будто кто-то мог выпрыгнуть из-за его шкафа с сушеными ягодами годжи. – Такими словами ты накликаешь беду на мой магазин!

Лань закатила глаза. В деревне, откуда был родом Вэй, суевериям придавали больше значения, чем в городе. Истории о вурдалаках, бродящих в сосновых и бамбуковых лесах, о демонах, пожирающих души младенцев по ночам.

Когда-то от таких вещей у Лань, возможно, по спине пробежали бы мурашки, и она даже не рискнула бы заходить в темный переулок. Но теперь девушка знала, что существуют вещи и похуже, и именно их стоило бояться.

– Это всего лишь страшные байки, старина Вэй, – сказала она.

Торговец наклонился вперед, достаточно близко, чтобы она могла разглядеть пятна от чая на его зубах.

– Император-Дракон, возможно, и запретил обсуждать подобные темы, когда основал Последнее царство, но я помню рассказы своих предков. Я слышал истории о древних орденах, практикующих магию и боевые искусства, ходящих по рекам и озерам Первого и Срединного царств, сражающихся со злом и несущих справедливость в этот мир. Даже когда императоры Срединного царства попытались контролировать практиков, они не смогли скрыть их следы в наших землях: целые книги, написанные непонятными иероглифами, храмы и тайные хранилища с сокровищами и артефактами, обладающими необъяснимыми свойствами. Магия всегда была неотъемлемой частью нашей истории, я’тоу.

Старик Вэй был одним из тех, кто яро верил в мифы о народных героях – практиках, что когда-то не только ходили по воде и летали над горами, но и владели магией, способной убить демонов. Возможно, когда-то очень-очень давно, так и было.

– Тогда где они сейчас? Почему не пришли, чтобы спасти нас от… этого? – Лань указала на дверь, на виднеющиеся за ней полуразрушенные улицы. При виде того, как старик колеблется с ответом, девушка скривила губы. – Даже если эти самые практики когда-то и существовали, то было это несколько столетий, а то и династий назад. В каких бы народных героев ты не верил, они уже давно мертвы. – Ее голос смягчился. – В этом мире не осталось героев, старина Вэй.

Торговец бросил на Лань проницательный взгляд.

– Ты и правда так думаешь? – уточнил он. – Тогда скажи, почему ты приходишь сюда каждую неделю в попытке отыскать странный символ на шраме, который видишь только ты?

Его слова, как лезвие, пронзили сердце Лань. Они напомнили ей то, в чем она не могла себе признаться. Несмотря на все, что она говорила самой себе, то, что произошло в день смерти ее матери, очень уж напоминало магию.

И шрам на ее запястье содержал ключ – единственный ключ – к разгадке того дня.

– Потому что это позволяет мне надеяться, что мне уготована другая судьба. Что-то лучше, чем моя нынешняя жизнь.

Перед ней кружились пылинки, окрашенные заходящим солнцем в красный и оранжевый цвета. Лань положила руку на лист пергамента. Возможно, что-то скрывалось в непостижимых чертах этого иероглифа. В конце концов, этот свиток – лучшее, что ей удалось раздобыть за последние двенадцать циклов.

– Я возьму его, – сказала девушка. – Возьму свиток.

Старый лавочник моргнул, явно удивленный ее решением.

– Ах, – постучал он по свитку. – Будь с ним осторожна, я’тоу. Я слышал много историй о метках, созданных темной демонической энергией. Что бы ни скрывалось на твоем запястье, внутри этого шрама… давай просто надеяться, что его оставил кто-то с благородными намерениями.

– Всего лишь суеверия, – повторила Лань.

– Кто-то же положил начало этим суевериям, – зловеще произнес владелец магазина и скрючил пальцы. – Теперь можно перейти к оплате. Бесплатный сыр бывает в мышеловке. Мне нужно платить за квартиру и покупать еду.

Лань колебалась лишь мгновение. Затем девушка перегнулась через прилавок, отодвинула в сторону маленький мешочек с травяными порошками, которые старик Вэй, видимо, расфасовывал, и бросила на его место потрепанный мешочек из конопли. Тот приземлился на стойку со звоном.

Старик Вэй тут же вытянул руки, чтобы проверить его содержимое.

У старика расширились глаза.

– Десять кругов ада, я’тоу, – прошептал он и придвинул поближе свою старую бумажную лампу.

В свете пламени блестела гладкая серебряная ложка, вид которой вызвал тоску в сердце девушки. Это была весьма ценная находка. В закоулках чайного домика ее случайно выбросили вместе с битой посудой. Лань рассчитывала продать ложку, чтобы откупиться от Госпожи Мэн на месяц-другой. Эта штука явно стоила небольшого состояния, поскольку любой тип металла был пережитком прошлого. Когда элантийцы пришли к власти, первым делом они монополизировали поставки металла со всего Последнего царства. Золото, серебро, медь, железо, олово…

Лань знала, куда уходил весь металл: он доставался элантийским магам. Ходили слухи, что они управляли своей магией через металл. В это Лань могла поверить. Девушка собственными глазами видела, какой ужасающей силой они обладали. Элантийские маги разрушили Последнее царство голыми руками.

Они убили ее мать, даже не прикоснувшись к ней.

– Я не смогла продать эту ложку, – солгала Лань. – В наши дни никто не заинтересован в покупке металла. К тому же, если меня поймает элантийский офицер, от этой вещицы будет больше проблем, чем пользы. Не говоря уже о том, что Госпожа Мэн сдерет с меня шкуру, если узнает, что я ее украла. Просто используй ее, чтобы достать немного женьшеня для твоих старых легких, идет? У меня в ушах звенит от твоего кашля.

– Идет, – медленно произнес старик Вэй, все еще разглядывая серебряную ложку так, будто та была сделана из нефрита. Оставшаяся часть ее оплаты – мешочек с десятью медными монетами, которые она заработала за дни рыночной торговли, – лежала нетронутой. – Владеть любым металлом в наши дни очень опасно… Лучше оставь ее мне… – Взгляд Вэя внезапно стал острее, а лицо расплылось в широкой улыбке. Он наклонился к Лань и прошептал: – Думаю, в следующий раз мне удастся найти для тебя что-нибудь действительно стоящее. Мой источник познакомил меня с одним придворным. Он ищет на рынке…

Владелец магазина остановился и резко вдохнул, его взгляд метнулся за спину Лань, к бумажным ширмам, которые он распахнул, чтобы впустить прохладный вечерний ветерок.

– Ангелы, – прошипел он, переходя на элантийский язык.

От этого слова ужас пробежал по венам Лань. Ангелы было сокращением от Белые Ангелы, прозвища, которое дали себе элантийские солдаты.

Лань резко обернулась. Там, в обрамлении резьбы витрины магазинчика Вэя, она заметила нечто, от чего к горлу подступила желчь. Вспышка серебра, блеск бело-золотой эмблемы с короной и крыльями, доспехи цвета зимнего льда…

Не было времени думать. Следовало убираться отсюда.

Лань бросила на Вэя испуганный взгляд, но выражение лица старого лавочника стало жестким. Он сжал губы в решительную линию. Когда Лань потянулась за свитком, Вэй перехватил ее руку.

– Оставь это мне, я’тоу. Не нужно, чтобы тебя поймали с чем-то подобным накануне Двенадцатого цикла. Возвращайся за ним, когда все успокоится. А теперь иди!

В мгновение ока свиток и серебряная ложка исчезли.

Она надвинула на глаза дули как раз в тот момент, когда над входной дверью прозвенел колокольчик, теперь почему-то резко и угрожающе.

Воздух сгустился. По полу тянулись длинные, мрачные тени.

Лань направилась к двери, радуясь своей грубой, сшитой из конопли дуаньда, свободной дешевой одежде, которая скрывала большую часть ее фигуры. Она достаточно долго проработала в чайном домике, чтобы знать, как элантийцы могут обращаться с девушками.

– Да хранят тебя четыре бога, – услышала она бормотание старика Вэя. Это была старая хинская поговорка, основанная на вере в то, что четыре Бога-Демона присматривают за своей родиной и своим народом.

Но Лань с поразительной ясностью видела, что в этом мире богов не существует.

Только монстры в облике людей.

Их было двое. Крепкие элантийские солдаты, облаченные в доспехи. Грохочущими шагами они прошли мимо Лань. Инстинктивно взгляд девушки метнулся к их запястьям, и от увиденного у нее перехватило дыхание. Никакого блеска металлических браслетов на запястьях, сидящих так туго, что они, казалось, срослись с плотью. Эти руки не могли вызвать огонь и проливать кровь щелчком бледных пальцев.

Значит, просто солдаты.

Когда она проходила мимо, один из них остановился. Дверь была всего в нескольких шагах, прохладный вечерний воздух уже коснулся ее лица. Сердце Лань дрогнуло, как у кролика, на которого смотрел орел.

Ангел вытянул руку и сжал пальцами ее запястье.

В животе Лань расцвел страх.

– Смотри, Максимиллиан, – позвал солдат, другой рукой приподнимая край ее дули. Лань, смотря в его по-юношески зеленые, как летний день, глаза, удивлялась, как мужчина может сделать цвет олицетворением жестокости. Лицо солдата могло бы принадлежать одной из мраморных статуй крылатых стражей, которые элантийцы воздвигали над дверями своих домов и в своих церквях: красивое и совершенно лишенное человечности. – Не думал, что найду в подобном месте такой прекрасный экземпляр.

Лань выучила элантийский язык. Ей пришлось это сделать, чтобы работать в чайном домике. От этого языка кровь стыла в жилах. Слова элантийцев были длинными и раскатистыми, совсем непохожие на резкие иероглифы хинской речи. Элантийцы говорили медленно, неторопливо, как люди, опьяненные властью.

Лань стояла тихо, даже не смея дышать.

– Оставь эту штучку, Доннарон, – окликнул первого напарник. Он уже был на полпути к стойке, где старик Вэй согнул спину и с подобострастной улыбкой на лице склонил голову. – Мы на дежурстве. Сможешь повеселиться, когда закончим.

Пристальный взгляд Доннарона прошелся по лицу Лань, скользнул вниз по ее шее и дальше. Уже от этого девушка почувствовала себя оскорбленной. Ей хотелось выцарапать эти юные зеленые глаза.

Ангел одарил Лань широкой улыбкой.

– Какая досада. Но не переживай, мой маленький цветочек. Я не отпущу тебя так легко. – Давление на ее запястье слегка усилилось, как обещание или угроза, а после солдат отпустил ее.

Лань, спотыкаясь, двинулась вперед. Схватившись за дверную ручку, одной ногой она уже переступила порог, но заколебалась.

Девушка оглянулась.

Силуэт старика Вэя казался маленьким рядом с внушительными элантийцами, тенью в лучах заходящего солнца. Всего на одно мгновение торговец бросил на нее взгляд своих слезящихся глаз, и Лань уловила едва заметный кивок.

Иди, я’тоу.

Лань толкнула дверь и бросилась бежать. Она не останавливалась, пока не оказалась достаточно далеко от каменных парапетов, отмечавших вход на вечерний рынок. Впереди простиралось темное пространство – Залив Южных Ветров, отливающий малиновым, когда в его волнах отражались осколки угасающего солнца. Здесь ветры были резкими и солеными. Они грохотали над деревянными причалами и свистели над старыми каменными стенами Хаак Гуна, как будто хотели поднять саму землю.

На что это похоже – быть таким свободным и таким могущественным? Возможно, однажды она узнает. Возможно, однажды она сможет сделать больше, чем просто подарить старому, больному человеку тонкую серебряную ложку и убежать, когда опасность постучит в дверь.

Лань подняла лицо к небу и вздохнула, массируя ту часть запястья, до которой дотронулся солдат, пытаясь стереть ощущение его пальцев. Сегодня было зимнее солнцестояние, отмечающее двенадцатый цикл элантийского завоевания. Поскольку высшие элантийские чиновники собрались на торжество, правительство, вполне ожидаемо, усилило патрулирование крупнейших хинских городов. Хаак Гун был Элантийской южной заставой, жемчужиной торговли. Он уступал только Небесной столице Тяньцзин или, как его теперь стали называть, Городу короля Алессандра.

«Двенадцатый цикл, – подумала Лань. – Боги, неужели это было так давно?» Она до мельчайших подробностей помнила, как разрушился ее мир.

Снег, падающий как пепел.

Завывающий в бамбуке ветер.

И песня деревянной лютни, возносящаяся к небесам.

Когда-то у нее было имя, подаренное матерью. Лянь-Эр, что означает «лотос» – цветок, который расцветает там, где нет ничего, кроме грязи, подобно проблеску света в самые темные времена.

Они отняли у нее это имя.

Когда-то у нее был дом. Большой, с внутренним двором, где росли зеленые плакучие ивы, обрамляющие озера. С каменными дорожками, усыпанными лепестками вишни, с верандой, открытой навстречу буйству жизни.

Они отняли у нее этот дом.

И у нее была мать. Любящая мать, которая учила ее историям, сонетам и песням, которая, переплетя свои пальцы с ее, обнимая весь ее мир, штрих за штрихом взращивала в ней искусство каллиграфии на мягких пергаментных страницах.

Они забрали и ее мать тоже.

Вдалеке раздался долгий, гулкий звон сумеречных колоколов, вырвав Лань из воспоминаний. Девушка открыла глаза, и перед ней снова предстало одинокое, пустое море, отзывающееся эхом всего, что она потеряла. Когда-то давно она, возможно, уже стояла здесь, на краю своего мира. Тогда она пыталась осмыслить, почему все пошло под откос, как она оказалась ни с чем, кроме разбитых воспоминаний и странного видимого только ей шрама.

Но по мере того как звон колоколов разносился по небу, на Лань наваливалась реальность. Она была голодна, устала и опаздывала на вечернее представление в чайном домике.

Свиток казался многообещающим, но… Она снова провела рукой по левому запястью. Каждый штрих странного, неразборчивого иероглифа неизгладимо отпечатался в ее памяти.

«В следующий раз, – сказала она себе точно так же, как делала это на протяжении последних одиннадцати циклов. – В следующий раз я расшифрую сообщение, которое ты оставила мне, мама».

А сейчас Лань сняла дули и отряхнула рукава.

Ей нужно было вернуться в чайный домик, чтобы не нарушать условия контракта.

Она была обязана прислуживать элантийцам.

На завоеванной земле единственным проявлением победы было выживание. Не оглядываясь, девушка повернулась лицом к красочным улицам Хаак Гуна и начала подниматься на холм.

2

При жизни ци сверкает и движется как ян.

После смерти ци становится холодной и застывает как инь. Тело с беспокойной ци свидетельствует о беспокойной душе.

Чо Юн, Императорский Заклинатель Духов «Классика смерти»

Магазин лежал в руинах. Ночной воздух пропитался едким запахом магии металла.

Цзэнь стоял в тени полуразрушенных домов одного из переулков Хаак Гуна, шокированный масштабом разрушений, произошедших всего в нескольких шагах от него. Хотя в этом не было ничего неожиданного или необычного. С самых первых завоеваний подобное творилось сплошь и рядом, но он все же был не готов к такому дерзкому проявлению насилия и доминирования в предполагаемой жемчужине элантийской власти. Цзэнь мог принять предупреждение на свой счет: элантийцы любили делать из своих предателей и мятежников примеры, отправлять послание из крови и костей, чтобы показать другим, что надежды нет и сопротивление бессмысленно.

Цзэнь почти поверил им.

Он колебался всего мгновение, прежде чем снять перчатки. Воздух был прохладным и хрустящим на ощупь. Поток влажного ветра коснулся его кожи. Парень чувствовал огонь свечей, которые тускло освещали район – здесь люди были слишком бедны, чтобы позволить себе поставляемый элантийцами алхимический свет, – и прочную землю под ногами. Металл и дерево жилых конструкций вдоль улицы.

Никаких других нарушений в потоке энергии ци.

Цзэнь выпрямился и вышел на дорогу. В три быстрых шага он оказался у двери магазина, хрупкая рама из старого, гниющего дерева легко проломилась. Сумеречные колокола только что перестали звонить, а значит, празднование Двенадцатого цикла должно было вот-вот начаться. В то время как пешие солдаты рыскали по улицам, высокопоставленные чиновники южного оплота правительства Элантии должны были собраться в самом тихом районе.

Не то чтобы Цзэню следовало их бояться; в длинном черном плаще, плоской кепке и этих ужасных лакированных ботинках его могли принять за любого другого работающего на элантийцев торговца.

Кого Цзэню действительно нужно следовало избегать, так это магов.

Он оглядел улицу и, ничего не увидев и не почувствовав, вошел в маленький магазинчик.

Место было залито кровью. Он почувствовал это, как только потоки ци окутали его – вода и металлы, входящие в состав крови, окрашенные в инь – сторону ци, которая олицетворяла холод, тьму, гнев и смерть. Противоположность ян, несущей в себе тепло, свет, радость и жизнь.

Инь и ян: две половины ци, две стороны монеты, в непрерывном цикле равновесия постоянно переходящие одна в другую. Тепло – холод, свет – тьма… жизнь – смерть.

Проблемы возникали именно тогда, когда баланс нарушался.

Он пробирался через обломки: щепки от перевернутых полок, оторванные куски половиц, открывающие участки фундамента под ними. Цзэнь заметил среди руин кое-какие предметы: кисточку из хвоща со сломанной ручкой, фигурку дракона, расколотую пополам, складной веер, согнутый, как сломанное крыло. Вещи, имеющие значение для Хина, которые элантийцы уничтожили не задумываясь.

Цзэнь сделал глубокий, успокаивающий вдох и повернулся к фигуре на полу. Он окинул взглядом труп: конечности торчали под нелепыми углами, рот был приоткрыт от удивления или в беспомощной мольбе. Владелец лавки был пожилым человеком: его лоб усеивали печеночные пятна, седые волосы блестели в лунном свете. Цзэнь почувствовал в легких бедняги неестественную влажность – возможно, то была болезнь, вызванная вечной сыростью южного климата.

Подавив ярость, которая клокотала в его груди, парень очистил свой разум и обратился к наставлениям своего учителя.

Успокой бурю эмоций. Нельзя плыть по беспокойному океану.

Цзэнь обязан был относиться к телу как к улике, головоломке, ожидающей, когда ее разобьют на части и снова соберут воедино.

«Старик Вэй, – подумал он, разглядывая мертвеца, стараясь не упустить детали. – Что же с тобой случилось?»

Владелец магазина был осведомителем, которым после долгих поисков Цзэню посчастливилось обзавестись. Ходили слухи, что этот человек занимался контрабандой: торговал предметами, запрещенными элантийцами, и знаниями, строго засекреченными правительством.

Цзэнь пришел сюда ради одной вещи: торгового реестра закупаемых правительством металлов, ключа к пониманию передвижений Элантийских войск. Последние двенадцать циклов свидетельствовали о том, что завоевателей совсем не интересовали Центральные равнины – обширный, необузданный регион Последнего царства. Вместо этого они предпочитали создавать свои плацдармы[6] в крупных торговых портах и городах, раскинувшихся вдоль восточного и южного побережий.

За последние несколько лун кое-что изменилось: в бамбуковых лесах чаще, чем когда-либо прежде, мелькали элантийские металлические доспехи, слышался грохот войск, перебирающихся на Элантийскую южную заставу. Именно поэтому Цзэнь и оказался здесь.

Только теперь его осведомитель был мертв.

Парень стиснул зубы, сдерживая гнев и разочарование. Он проделал столько миль, но только потерял впустую время. Элантийцы не только лишили его ценной наводки, что отбрасывала Цзэня и его школу на шаг назад, но также совершили величайшее, на его взгляд, преступление: убили старика.

Постепенно Цзэнь осознал, что это место пахнет как-то странно. Элантийская магия отдавала горелым металлом из-за того, что маги использовали для создания своих заклинаний алхимию. Но в магазине витал слабый, почти незаметный аромат чего-то другого. Чего-то знакомого.

Цзэнь полез в черный шелковый мешочек, который всегда носил на бедре, и достал из него две палочки благовоний. Вздохнув, он дотронулся указательным пальцем до кончика палочки, а затем начал рисовать в воздухе печать для огня. Цзэнь натренированно и точно совершал быстрые размашистые движения пальцем как каллиграф. Только парень выводил иероглиф, который ни одному каллиграфу было не понять.

Как только один конец кругового мазка соприкоснулся с другим, Цзэнь почувствовал сдвиг ци вокруг себя: концентрация огня закручивалась в светящуюся печать перед ним, оживая на кончиках палочек, которые на мгновение вспыхнув красным, превратились в серый дым.

Все это произошло в мгновение ока.

Цзэнь поднес палочки к трупу, держа их над сердцем старика.

Сначала ничего не происходило. А затем дым начал рассеиваться в серебристом свете луны, льющемся сквозь разорванные бумажные окна. Вместо того чтобы неуклонно подниматься по спирали, он устремился к Цзэню, отпрянув от трупа, будто… пытался убежать от него.

Цзэнь наклонился и сделал короткий, точный вдох. Дым был теплым, с ароматом сандалового дерева и легким привкусом измельченного бамбука. И все же под этой смесью, подобно теням, цепляющимся за свет, витал своеобразный запах. Горький, который Цзэнь ранее принял за элантийскую магию.

Но… нет, этот след оставили не элантийские королевские маги.

Цзэнь медленно выдохнул, глядя на труп с пробуждающейся тревогой. Хины зажигали благовония в память об умерших, но истоки этого обычая были давно забыты, стерты со страниц истории. Задолго до эпохи Последнего царства, когда Император-Дракон ограничил магическую практику пределами своего двора, благовония использовали для разделения энергий инь и ян. Ян – энергия солнца, тепла, света и жизни – притягивала дым. Инь – энергия луны, холода, тьмы и смерти – отталкивала его.

Большинство трупов содержали в себе равный состав ци, но тело старика Вэя, похоже, хранило стойкий запах инь.

Хотя деревенские сказки шептали об обратном, изначально в энергии инь не было ничего плохого. Она означала простую необходимость, другую сторону медали, являлась составляющей ци.

Проблемы возникали, когда энергия инь оставалась несбалансированной.

Ибо инь также была сверхъестественной энергией.

«Мо, – сразу же подумал Цзэнь. – Демон».

Душа, наполненная непреодолимым гневом или ненавистью – избытком энергии инь. В сочетании с незаконченным делом эта энергия после смерти не рассеивалась в естественном ци мира. Вместо этого она превращалась в нечто злое. Нечто демоническое.

Желудок Цзэня сжался, когда он потянулся к рукояти кинжала, пристегнутого к внутренней стороне его ботинка. Оружие было не слишком длинным, носить с собой длинный меч на территории Элантии казалось слишком рискованно. Особенно теперь, когда перед праздником Двенадцатого цикла по городу бродило множество патрулей. Кроме того, этот кинжал – Тот, Что Рассекает Звезды – был создан именно для борьбы с демонами.

Мысль о том, что душа превращается в демона или что-то вроде вурдалака здесь, в центре Элантийской южной заставы, казалась Цзэню неуместной, почти смехотворной. Было бы довольно забавно превратить происходящее в легенду о том, как орда демонов обрушилась на элитных военных генералов империи.

И все же, подобно тому, как после завоевания хины начали исчезать со своих земель, то же самое произошло и с духами.

Нет, предполагать, что душа старика превратится во что-то демоническое, казалось неправильным. Для формирования ядра демона – концентрации ци, придававшей чудовищу жизненную силу, – требовались целые циклы, если не десятилетия или столетия. Кроме того, сосредоточившись на текущих вокруг энергиях, парень обнаружил небольшое различие: инь, которую он чувствовал, исходила не от самого трупа, а скорее висела над некоторыми его частями, как облако духов. И теперь, расширив свое восприятие, Цзэнь заметил следы, витающие по всему магазину: в воздухе, на полу, у двери.

Глаза парня распахнулись. Костяшки пальцев, сжимавшие рукоять кинжала, побелели. В этой тайне было нечто гораздо более интригующее и зловещее.

Кто-то другой оставил здесь энергию инь. И в мире, где только обученные практики могли манипулировать ци, на ум Цзэню приходил только один человек, владеющий ци, состоящей из инь: демонический практик. Тот, кто использовал запрещенную ветвь практики, черпающую энергию связанного с чьей-то душой демона.

Такое просто невозможно.

Ограничения на демонические практики становились все жестче вплоть до восьмисотого цикла Срединного царства, но только в конце эпохи эта ветвь искусств была искоренена. Император Янь Лун, Император-Дракон, уничтожил последних демонических практиков мятежного Мансорианского клана, превратив бывшее Срединное царство в Последнее: эру мира, без вражды между Девяносто девятью кланами и императорским правительством Хин. Выжившие кланы сдались, поклявшись в верности Императорскому двору. За теми, кто этого не сделал, большую часть эпохи велась охота, которая в конце концов закончилась их полным исчезновением.

Так продолжалось всего восемьдесят циклов, а после произошло элантийское вторжение.

Цзэнь отпрянул, будто обжегшись, и сломал печать взмахом пальца. Струйки благовоний с шипением погасли, в наступившей тишине слышался только стук его сердца.

Внимание парня переключилось с беспокойства о торговом реестре, за которым он пришел, на прочесывание местности в поисках новых следов этой странной ци.

Он отыскал еще один источник концентрации: расплющенный свиток, который лежал под одной из рук старика Вэя. Цзэнь вытащил свиток и развернул его, стряхивая мусор и деревянные щепки. Пульс парня участился.

На свитке была изображена заклинательная печать, вероятно, скопированная из какого-то учебника. Цзэнь с удивлением изучал иероглиф – структурно сбалансированный, сочетавший в себе прямые штрихи и изогнутые взмахи, которые имитировали символы Хин, но были расположены совершенно по-другому. Все они были заключены в круг. Цзэнь понял, что, несмотря на все циклы, что он провел за учением, эта печать была ему неизвестна. Он перевернул свиток и, не найдя ничего на обороте, изучил пометки на полях – четыре Бога-Демона, восседающих на завитках нарисованных облаков.

Страница была взята из книги, которой он раньше не видел, но вопрос заключался в том, что вообще делал здесь этот свиток. Тонкий лист, лежавший в его руках, казалось, раздулся, олицетворяя великую невозможность: нечто, вопреки всему проскользнувшее сквозь трещины времени, преодолевая воздействие воды и огня. После разгрома Мансорианского клана и капитуляции остальных кланов магическая практика стала ограничиваться служением двору по императорскому указу. Все, что выходило за рамки этого, уничтожалось. В официальных документах не упоминался тот факт, что Император-Дракон сжег Сто Школ, но это передавалось из уст в уста практиками, которые все еще помнили тот день.

К концу Последнего царства знания практиков и Ста Школ воспринимались простыми людьми как старые народные предания.

Затем пришли элантийцы и сожгли оставшиеся храмы хинов дотла, уничтожив служащих Императорскому двору практиков, чтобы хинский народ никогда больше не восстал. Несколько оставшихся школ, негласно одобренных императором, пали через несколько дней после завоевания.

Все, кроме одной.

Аккуратно, как будто свиток был украшен золотом и лазуритом, Цзэнь свернул его и спрятал в свой черный шелковый мешочек. Его сделка с Вэем была аннулирована. Старый лавочник обратился на черный рынок Хина с просьбой найти любые уцелевшие книги Ста Школ. Цзэнь, узнав профессию этого человека, попросил его раздобыть элантийские торговые реестры по закупке металлов.

В частности, драгоценных.

Металлов, которые копились и использовались королевскими магами Элантии для заклинаний.

На самом деле Цзэнь не планировал давать старику учебник с настоящими практиками. Какие бы уцелевшие реликвии ни были извлечены из руин Ста Школ, они стоили больше, чем самый лучший нефрит.

«Почему? – размышлял сейчас Цзэнь, рассматривая труп старика. Струйки благовоний клубились вокруг него, как тени. – Зачем тебе понадобилась книга с практиками?»

Что еще более важно, кому владелец магазина планировал ее продать?

Цзэнь предположил: тому самому человеку, что оставил витать в воздухе след энергии инь.

Парень провел рукой по своему черному шелковому мешочку, в котором был надежно спрятан свиток. Если бы только он мог поговорить со стариком.

Цзэнь знал практиков, гораздо более искусных в вызывании духов, чем он. К тому же выполнение подобного заклинания могло лишить его сил. Но даже если бы у него остались силы, создание чего-то большего, чем малейшее колебание энергий, приманит королевских магов, как финики в меду манят муравьев. Призвать духа – то же самое, что подбросить бочонок с порохом в ночное небо и взорвать его.

А для Цзэня, выжившего хинского практика, попадание в руки королевских магов Элантии грозило бы кое-чем похуже смерти… К тому же это разоблачило бы существование устоявшей Школы Практик Последнего царства.

В раздумье он повертел палочки благовоний между пальцами. Благовония не лгали: где-то в этом коррумпированном городе разгуливал практик-мошенник. Правила игры изменились. Теперь Цзэню было крайне важно добраться до этого человека первым. Не только для того, чтобы уберечь его и его навыки от рук элантийцев, но и чтобы выяснить его связь со стариком Вэем. Нужно найти объяснение энергии инь, что витала здесь.

Печать на этом свитке станет ключом к поискам.

Цзэнь наклонился вперед. Глаза старика были все еще открыты, на лице застыл ужас. Лунный свет делал кожу Вэя белой – цвет, характерный для скорби.

Цзэнь снова натянул перчатки и двумя пальцами закрыл торговцу глаза.

– Мир твоей душе, – пробормотал он, – надеюсь, ты найдешь Путь домой.

Затем парень встал, поплотнее запахнул свой черный плащ и покинул разгромленный магазин. Через несколько мгновений поглощенный тенями, он стал не более чем силуэтом в ночи.

3

Хочешь знать будущее – изучай прошлое.

«Контенсианские аналекты» Классика общества, 3:9

Лань помнила, что именно мама говорила о ее будущем.

«Ты станешь моей преемницей на посту императорского советника, – произнесла она, стоя на фоне вырезанного из розового дерева окна их кабинета и наблюдая, как Лань оттачивает свой каллиграфический почерк. Волосы матери напоминали взмах черных чернил, ее светлое шелковое одеяние развевалось на ветру, который дул в день весеннего солнцестояния. – Царство станет твоим долгом. Ты будешь защищать слабых и обретешь равновесие в мире».

Когда-то все это казалось возможным.

Лань было интересно, что бы подумала ее мать, взглянув на нее сейчас.

К тому времени, как она добралась до чайного домика, вечерние колокола давно стихли. Известный хинам как Мэй’тин ЧаТуань и непосредственно переведенный на элантийский как «Роза», чайный домик располагался под Королевскими холмами, самым богатым районом Хаак Гуна, где обосновались элантийцы.

С того места, где стояла Лань, можно было увидеть иноземные дома, возвышающиеся на горах, обрамляющих восточную границу города: острые, многослойные здания из металла и мрамора стояли, как бледные часовые. С самых высоких точек города они наблюдали за завоеванными землями. С Королевских холмов открывался вид на дорогу короля Алессандра, некогда известную как Дорога Четырех Богов: самый процветающий район Хаак Гуна, полный ресторанов, магазинов и других увеселительных заведений. Это место от заката до рассвета освещалось горящим золотом алхимических ламп.

Тем временем остальная, простиравшаяся ниже вечернего рынка и до залива Южных ветров, часть Хаак Гуна продолжала приходить в упадок, а ее жители голодали в забитых мусором трущобах.

Но как же элантийцы обожали хинскую культуру: достаточно, чтобы сохранить самые красивые ее фрагменты для собственного пользования.

Лучшим примером тому служил чайный домик «Роза».

Лань, спотыкаясь, побрела по переулку, где сточные канавы были залиты жиром и отходами с кухонь. Она свернула за знакомый угол и приоткрыла тонкую бамбуковую дверь.

До нее сразу же донеслись запахи шипящей пищи и горячий пар, поднимавшийся из чанов с кипящей водой. Несколько поваров в серых льняных халатах, стоя на коленях, мыли посуду. Они окликнули Лань, когда та пробежала мимо.

– Извините… Прошу меня простить, повар… опаздываю…

– Девочки, вы опять плевали в мои кастрюли? – проревел появившийся из облака пара повар Ли – потный, раскрасневшийся мужчина.

– Нет! – крикнула в ответ Лань. Это напомнило ей о том, что следует придумать, как поступить с теми деньгами, которые она наскребла, победив других певичек в игре под названием «плевок в горшок». Богатые женщины играли в «плевок» причудливыми колодами карт в золотой оправе, перебирая их пальцами, увешанными драгоценностями; бездомные же бродяги играли в «плевок» при помощи украденных кастрюль и быстро работающих ртов.

Девушка услышала, как Ли что-то крикнул ей в ответ, и, поймав пирог с луком, который полетел ей прямо в голову, оторвала от него кусочек.

– Спасибо, дядя Ли! – крикнула она приглушенно, нырнув за перегородку к ведущей в подвал лестнице. Этот коридор был скрыт от глаз посетителей главного обеденного зала стеной из бумажных ширм, сквозь которые Лань могла слышать болтовню и звон столовых приборов. В коридоре пахло розами – фирменным ароматом чайного домика и национальным цветком элантийцев. Госпожа Мэн могла быть безжалостной и аморальной, но свои дела эта женщина вела превосходно.

Лань слетела вниз по лестнице и ворвалась в гримерную, проталкиваясь через группу своих коллег и вызывая волну протестов на своем пути. Не обращая на них внимания, девушка протиснулась в другой конец комнаты и начала раздеваться, снимая липкую конопляную рубашку и намыливая мыло холодной водой, которая осталась в каменной раковине. После еще нескольких взглядов и хмыков другие певички вернулись к болтовне о большом шоу, которое планировалось сегодня вечером. Их разнообразные диалекты сплетались воедино, подобно пению птиц.

– Десять кругов ада, ЛяньЭр, где ты была?

В зеркале под желтым светом фонаря появилось отражение девушки, обладающей чертами, которых у Лань не было: мягкие розовые щеки, нежные глаза лани, вишневые губы, в данный момент озабоченно поджатые.

Если и был кто-то, кого Лань не хотела заставлять волноваться, так это Ин’хуа – теперь же просто Ин. Эта девушка была единственным человеком в мире, знающим истинное имя Лань – то, которое было у нее до прихода элантийцев и требования, чтобы хины идентифицировали себя односложным прозвищем. Очевидно, три слога являлись слишком длинными для лицемеров, которые носили имена, звучащие так же отвратительно, как имена богов. Что-то вроде Николаса, Джонассона или Алессандра. Лань часто засыпала, бормоча про себя имена высокопоставленных элантийских чиновников, перебирая языком странные слоги, чтобы произносить их более плавно и быстро. К тому же она всегда могла использовать эти имена по своему усмотрению, что в последнее время значило превращать их в непристойные песни, когда она выполняла различные поручения в чайном домике.

– Днем, в последнюю минуту, Госпожа решила провести репетицию, – продолжала упрекать Ин, начав расчесывать волосы Лань щеткой. – Очевидно, сегодня вечером прибудут несколько высокопоставленных элантийских чиновников. Сами королевские маги. – Последняя часть была произнесена со смесью страха и благоговения. – Мы искали тебя повсюду.

– Правда? – У Лань кровь застывала в жилах при мысли о том, чтобы пропустить одно из распоряжений управляющей чайного домика. – Госпожа что-нибудь сказала?

– Она просто спросила, знаем ли мы, где ты. Я тебя прикрыла. – Взгляд Ин заострился, когда Лань перевела дыхание. – Так где ты была?

– Извини, – сказала Лань подруге, снова ополоснув лицо водой и вытирая его полотенцем, в качестве которого послужила ее собственная рубашка. – Я только спустилась на вечерний рынок.

Ин поджала губы, а ее глаза наполнились неодобрением. Не говоря больше ни слова, она достала из сундука вечерний наряд для выступления и помогла Лань его надеть.

– Не понимаю, почему тебя всегда туда так тянет, – вздохнула она, натягивая шелковый рукав. – Нельзя, чтобы певиц из чайного домика видели там, иначе у нас будут неприятности. К тому же там так… грязно. И ты рискуешь загореть… даже больше, чем сейчас. Потом будешь выглядеть как кто-то из древнего клана!

Лань еле удержалась, чтобы не закатить глаза. Ин любила комфорт и ту небольшую роскошь, которую предлагал чайный домик, но Лань была слишком неугомонной для этого. И все же, наклонив голову, чтобы нанести румяна на щеки и губы, девушка поняла, что иногда сладкая ложь лучше горькой правды. Она не могла рассказать Ин, почему вообще наведывалась к старику Вэю.

Она изучала свое отражение. Ее кожа была на несколько тонов темнее, чем предпочитала Госпожа Мэн. Элантийские стандарты красоты подразумевали, что девушки Хин обладали бледными как снег лицами и гибкими фигурами. Тем не менее Лань не могла изменить ту внешность, с которой она родилась. Девушка решила, что предпочитает стать бельмом в глазах Белых Ангелов.

– В этом нет ничего плохого, – ответила она, высовывая язык. – Кроме того, разве мы все в какой-то степени не являемся потомками кланов?

Даже после завоевания среди хинов считалось чем-то вроде табу говорить о Девяноста девяти кланах, как они когда-то назывались. Лань знала только то, что они угрожали миру и стабильности Срединного царства и были побеждены императором Янь Луном, установившим мир и процветание Последнего царства. Кланы распались, канули в безвестность, а их представители, чтобы избежать преследования, стали маскироваться под хинов.

Скорее всего у большинства хинов среди предков имелась парочка-тройка представителей кланов. Пусть они об этом и не догадывались.

– Поможешь мне с подводкой? – спросила Лань.

Губы Ин изогнулись в улыбке, и она взяла у нее карандаш. Ее пальцы были теплыми и мягкими, когда она с осторожностью провела по линии ресниц Лань. Лань в это время продолжала, напевая, наносить румяна на губы.

– Какую песню ты все время мурлычешь? – задумчиво спросила Ин.

Лань пожала плечами. Она не могла вспомнить мелодию. Ей казалось, что однажды ночью она слышала эту песню во сне. Этот мотив Лань знала, сколько себя помнила.

– Вероятно, это старая колыбельная, – ответила она.

– Хм. – Ин откинулась назад и, поджав губы, осмотрела свою работу. Подруга просияла. – Однажды ты найдешь себе богатого аристократа.

Лань фыркнула, а Ин ущипнула ее.

– Ай, больно! Это ты у нас мечтаешь выйти замуж за красивого аристократа, Ин.

– Можешь перестать извиваться хотя бы пять секунд? И да, именно об этом я мечтаю. – В голосе Ин слышалась напряженность, пока она поправляла несколько прядей, выбившихся из прически Лань. – Нет ничего зазорного в том, чтобы извлечь максимум пользы из плохой ситуации. Знаю, ты этого боишься, но я мечтаю однажды побывать в комнате цветов персика.

Внутри Лань все напряглось. Она часто спорила с Ин о комнате цветов персика. Получившая прозвище «Комната наслаждений», она располагалась на втором этаже, разделенном на уединенные помещения. Вход туда был строго воспрещен. Ходили слухи, что бронирование одной ночи стоило сотню золотых слитков, и если элантийский чиновник или дворянин просил прислать туда певицу, то цена назначалась явно не за комнату. Если повезет, контракт бедняжки также передавался покупателю, а сама она становилась его собственностью.

В противном случае Госпожа присылала девицу на одну ночь, а затем выгоняла ее вон. Никому не нужен сломанный цветок.

«Но, – подумала Лань, изучая себя в зеркале: все еще влажные волосы, пудру и румяна, покрывающие кожу, – у самой певицы выбора не было».

Лучше уж работать в чайном доме, чем голодать на улицах.

Лучше угодить элантийцу, чем умереть от его рук.

Лань дотронулась пальцем до маленького, связанного из конопли мешочка, в котором хранились высушенные и измельченные лепестки лилии. Она всегда носила их с собой. Отказ пахнуть розами, национальным цветком Элантии, был одним из ее маленьких бунтарств.

– Сегодня никаких изменений в шоу не предвидится, верно? – спросила она, чтобы сменить тему. Остальные певички уже нарядились в костюмы, украшенные мерцающими цветами. Все они ночь за ночью выставлялись на всеобщее обозрение. – Мы все еще играем «Балладу о Последнем царстве»?

Ин открыла рот, чтобы ответить, но холодный голос с точностью хирургического скальпеля прервал их разговор.

– Ты бы это знала, если бы присутствовала на репетиции.

Веселый гомон других девушек тут же стих. Когда в дверном проеме мелькнула тень, в комнате, казалось, похолодало.

Госпожа Мэн скользила по деревянному полу мягкими извилистыми шагами. Шелковые одежды развевались позади нее. Говорят, что красота со временем увядает, но хозяйка чайного домика «Роза» старела, как прекрасное сливовое вино. Ее черные локоны, ниспадающие дымчатыми перьями на плечи, были уложены в традиционную прическу Хин. Подведенные глаза и кроваво-красные губы обрамляли ее лицо, как рама обрамляет портрет. На ее пальцах блестела длинная и острая, как когти, броня для ногтей, изготовленная в стиле наложниц древнего Хин.

Как и Хаак Гун, Госпожа Мэн и ее чайный домик пережили завоевание и даже начали процветать, поскольку другие рестораны и таверны в окрестностях были закрыты и заменены на более приемлемые для элантийцев. Госпожа использовала свою красоту как оружие. Она отказалась от гордости, ценностей и морали павшего царства и бросилась в объятия своих завоевателей.

Люди могли бы осудить ее… но все они были мертвы.

Теперь она вышагивала по залу, как императрица в своих владениях. Когда она проходила мимо, певички выстраивались в шеренгу, шепча «Госпожа».

– Так-так, смотрите, кто удостоил нас своим присутствием, – сказала Госпожа Мэн. Ее голос был нежным. И хотя женщина практически шептала, Лань вздрогнула, как если бы на нее кричали.

– Прошу прощения, Госпожа, я…

Владелица чайного домика взметнула руки и впилась изогнутой броней для ногтей в предплечья Лань. Девушка поборола вздох; когда она перевела взгляд на Госпожу, ее сердце затрепетало, как птица в клетке. Глаза Госпожи Мэн были ужасающе черными.

– Стоит ли мне напомнить, – продолжила Госпожа Мэн, – что случается с певичками, которые чувствуют себя здесь слишком комфортно?

Когти кололи, но Лань знала, что Госпожа не станет пускать кровь – не в ночь величайшего представления.

Лань опустила глаза:

– Нет, Госпожа. Это больше не повторится.

Внезапно женщина подняла руку, как будто хотела дать девушке пощечину. Лань вздрогнула, закрыв глаза, но в следующее мгновение ей в щеку уперлись острые когти. Госпожа Мэн никогда не била своих певичек так, чтобы можно было легко заметить отметины.

– Сегодня вечером я жду от тебя лучшего выступления, – протянула она, проведя пальцем по щеке Лань. Она осторожно прикоснулась к пятну на лице девушки и поправила слой пудры. – Вот так. Теперь ты выглядишь идеально, как куколка. Ни один мужчина, посмотрев на тебя, не заметит твой лисий характер.

Удивительно, как Госпожа могла произнести комплимент так, чтобы он напоминал угрозу. Она повернулась и исчезла в дверях, оставляя за собой облако благоухающего розами ужаса.

Где-то наверху раздался удар гонга. Девушки начали выстраиваться у двери, шаркая по деревянному полу шелковыми тапочками и расправляя ткань своих костюмов.

Лань бросила последний взгляд на свое отражение. Как всегда, она была в белом шелковом ципао, слишком простом по сравнению с роскошными платьями других девушек, но именно это ей и нравилось. В неспокойные времена лучше оставаться незаметной, как голубь, чем выделяться, как павлин. Она была ведущей и единственной певицей, вечно играющей роль рассказчицы. Десять циклов назад Госпожа посмотрела на ее тощую фигурку и заявила, что не станет тратить ткань на «лисицу с обочины».

Но у Лань было кое-что, чем не могли похвастаться другие девушки: голос чище самого прекрасного нефрита. Даже в детстве, когда она пела из-за ширм, ее голос, казалось, гипнотизировал посетителей. Вскоре выступления в чайном домике «Роза» привлекли внимание элантайских генералов, и бизнес Госпожи Мэн начал процветать. Когда же губы и грудь Лань округлились, Госпожа заметила, что она выросла не такой уж уродливой: стройная беспризорница со скорее резкими, чем красивыми чертами лица. Тем не менее она стала еще одной куклой, которую можно было добавить в коллекцию.

Лань поспешила встать в конец шеренги, когда при втором ударе гонга девушки начали подниматься наверх. За ширмой из вишневого дерева, которая вела на кухню и в спальни, Лань уже могла слышать гул голосов собравшихся. Насыщенное шоу, подходящее для кануна Двенадцатого цикла правления Элантии.

Прозвучал третий гонг, и раздался пронзительный голос Госпожи Мэн:

– Мои достопочтенные покровители, я благодарю вас за то, что в этот особенный вечер вы удостоили мой чайный домик своим присутствием. Обещаю, сегодняшнее представление вы не забудете никогда. Сегодня, в честь Двенадцатого цикла элантийского сияния, я представляю вам «Балладу о Последнем царстве». Пожалуйста, поприветствуйте наших любимых певиц!

Через щель складывающейся ширмы Лань наблюдала за тем, как на сцене, в вихре паутинки и газа кружились девушки. Каждый наряд, сшитый так, чтобы прийтись по вкусу элантийцам, представлял собой существо из древних преданий Хин.

В балладе присутствовали четыре Бога-Демона, зеленый змей в мерцающих изумрудах и нефритах, разноцветный ци’линь с повязкой из оленьих рогов, лунный кролик в мягком меховом одеянии и многие другие. Ин, как всегда, облаченная в красивый наряд, в котором сочетались розовый цвет и цвет фуксии, играла волшебный цветок лотоса.

– Рассказчик!

Лань поняла намек и скользнула на сцену. Она проплыла в самый центр и оглядела собравшихся сегодня вечером посетителей. Череда бледных лиц с волосами от пшеничного до медно-каштанового, элантийские военные, одетые в белые ливреи, сверкающие серебряными воротничками и манжетами.

Лань, уперев руки в бедра и покачивая головой, присела в реверансе. И тут она заметила посетителя, одиноко сидевшего за столиком в первом ряду.

Лань удивилась – этот мужчина был хином. Поскольку с первого ряда было идеально видно сцену, расположенные там столики стоили недешево и обычно предназначались для высокопоставленных элантийских генералов. С видом человека, наделенного властью и привыкшего к особенному обращению, парень откинулся на спинку кресла из розового дерева, небрежно подперев подбородок рукой в черной перчатке.

Он был самым красивым парнем, которого Лань когда-либо видела. Коротко подстриженные спутанные волосы цвета ночи ниспадали на тонкое, точеное лицо, будто чернила, нанесенные на фарфор. Глаза того же оттенка, что и дым, обрамленные прямыми, слегка нахмуренными черными бровями… Портрет завершал беззаботный изгиб рта, уголки которого от скуки были слегка опущены вниз. Он был одет как элантийский торговец или, возможно, судебный чиновник в штатском: гладкая белая рубашка, черный плащ и брюки. Никаких ярких цветов.

«Придворный пес, – подумала Лань. – Хин, ставший предателем, чтобы работать на правительство Элантии». Ее желудок сделал небольшое сальто.

Мужчина смотрел прямо на нее.

Когда девушка выпрямилась и направилась к своему месту на краю сцены, она изо всех сил старалась унять учащенное сердцебиение. С каждым шагом Лань чувствовала, как взгляд незнакомца следует за ней. И этот взгляд… в нем не отражалось ни голода, ни подлости, как у элантийских солдат, что смотрели на певичек, будто те были куском мяса. Вместо этого в его глазах было что-то… оценивающее.

Лань переключила свое внимание на других девушек, которые уже собрались на краю сцены: Вэнь с поднесенной к губам бамбуковой трубкой; Нин с пятиструнной цитрой на коленях; и Жуй с грушевидной лютней, прислоненной к плечу.

Как только прозвучала первая нота, весь остальной мир – запахи чая, яркие букеты пионов на столах, мерцающие ширмы из золота и бамбука на стенах, ерзающие на своих местах посетители, – померк.

Лань запела.

Мелодия, плавно вытекающая из нее, словно во сне, казалась теплой на губах. Комната вокруг нее исчезла, ее сменило яркое и четкое изображение. Сегодня вечером она видела сумеречное небо, напоминающее мандарин солнце, задержавшееся на краю света. Его сияние освещало лес, полный золотистых лиственниц. Женщина прислонилась к арке лунных врат. Ее пальцы танцевали над струнами деревянной лютни, и в воздухе разливалась песня.

Мама.

Каждый раз, когда Лань пела, ей казалось, что ее мать снова жива. Эхо ее души шевелилось в сердце девушки, направляя ее.

«Баллада о Последнем царстве» повествовала о четырех Богах-Демонах, которые упали с неба в мир смертных. Там, с помощью своих великих и ужасных сил, они стали правителями, которым поклонялись и которых боялись хины… и, как говорилось, однажды они одолжили свою силу великим воинам, чтобы изменить течение судьбы.

Почти сто циклов назад Боги-Демоны исчезли. Сама же баллада была написана древними поэтами-шаманами около тысячи циклов назад. Разрозненные стихи, традиционный стиль прозы, были прекрасны на языке хинов настолько, что, по мнению Лань, звучали сносно даже после перевода на элантийский.

Давным-давно Небеса раскололись

Их осколки, подобно слезинкам, упали на землю

Частичка солнца восстала Алым Фениксом

Кусочек луны превратился в Серебряного Дракона

Осколок звезд обратился Лазурным Тигром

Обломок ночи стал Черной Черепахой

Так начиналась печальная народная сказка о павшей земле, что покинули боги. Элантийцы знали эту историю. В их глазах она служила прекрасным напоминанием о том, что именно они решили судьбу Последнего царства.

Певицы кружились на сцене, сливаясь с вихрем шелков и сверкающих в свете фонарей драгоценностей, сплетая историю своей земли, своего народа.

Лань открыла глаза, только когда последняя нота баллады растаяла как снег. Мягкий красный свет фонарей погрузил чайный домик в приглушенную тишину. Посетители замерли, как статуи, и не шевелились, даже когда девушки присели, выполнив последнее движение своего танца.

Лань облизнула губы, позволив тишине растянуться еще на несколько мгновений, прежде чем присесть в реверансе.

А потом произошло нечто чрезвычайно странное.

Из тишины послышались резкие, безошибочно узнаваемые хлопки.

Точно так же, как хозяин не хлопал своей собаке, исполняющей команды, жители Элантии никогда не хлопали выступлениям в чайном домике. Среди посетителей поднялся ропот, когда они посмотрели на источник шума. Певички зашевелились, слащавые улыбки на их лицах сменились удивлением.

В первом ряду стоял мужчина, снова и снова медленно хлопающий в ладоши.

Лань посмотрела на него. Их взгляды встретились, и кровь застыла в жилах девушки. Зеленые, напоминающие о лете глаза, лицо с кожей цвета мрамора, улыбка, которая по мере того как менялось выражение ее лица, становилась только шире.

Это был элантийский солдат, которого Лань видела в лавке старика Вэя.

– Браво! – крикнул мужчина. Из его уст это звучало как насмешка. – Я возьму одну из них на ночь, Госпожа!

Двое пришедших с ним солдат вынудили мужчину сесть на место. Среди элантийских посетителей раздался взрыв хохота, и они снова повернулись лицом к сцене. Сделай что-то подобное хин, его бы обезглавили за такую дерзость, но пьяный дебош элантийского солдата в праздничную ночь только поднял всем настроение.

Пульс Лань участился. Девушка слышала, как Ангел звал ее, когда она последовала за другими певицами со сцены. Лань точно знала – он и не думал шутить. Паника затуманила ее разум, мир стал приглушенным, а разговор девушек звучал как будто бы издалека.

На кухнях царило оживление, певички брали подготовленные для них подносы с чаем и закусками, которые следовало отнести клиентам. Лань, едва осознавая, что делает, насыпала на свой поднос семечки и сушеные красные финики. Кухня вокруг внезапно сменились магазином старика Вэя. Полки и шкафы удерживали ее на месте, она чувствовала прикосновение твердых пальцев на коже. Взгляд зеленых, словно трава, глаз, блуждающий по ее телу, будто она принадлежала ему. Горячее дыхание, что обдало щеки, когда солдат приблизил к ней свое высеченное из мрамора лицо.

«Не переживай, мой маленький цветочек. Я не отпущу тебя так легко».

Тошнота подкатила к горлу, когда она подумала о том, как совсем недавно обсуждала с Ин комнату цветков персика. Солдаты, как известно, не были богаты, так что контракт певицы вряд ли оказался бы им по карману.

Они, разве что, могли позволить себе одну ночь.

А значит…

У Лань так сильно задрожали руки, что она выронила нож для масла.

– Лань! С тобой все в порядке? – Она едва могла говорить, когда Ин наклонилась, чтобы поднять упавший нож. При одном взгляде на лицо подруги улыбка Ин померкла. – Лань?

Лань посмотрела Ин прямо в лицо. Неужели еще совсем недавно они дразнили друг друга по поводу женихов и будущего?

Теперь Лань видела в своем будущем только прикосновение бледных пальцев к ее запястьям и блеск зеленых глаз так близко от ее лица.

«Помоги мне», – хотела сказать она, но слова отказывались срываться с губ. Даже попроси она, что Ин могла сделать? Сердце ее подруги было мягким и хрупким как пион. Сказать Ин, что Лань, возможно, находится в шаге от того, чтобы быть проданной как скот, после чего ее, скорее всего, выбросят на улицу, значило разбить ей сердце.

Мама говорила Лань, что, став взрослой, она будет защищать тех, кто в ней нуждается.

Лань заставила себя улыбнуться.

– Я в порядке. – На вкус слова были как разбитый фарфор.

Ин задержала взгляд на лице Лань еще на мгновение и приоткрыла рот, так что следующие несколько секунд Лань пыталась предугадать, что скажет ее подруга.

В этот момент из-за шкафа выскочил повар Ли.

– О чем вы двое здесь болтаете? – требовательно спросил он, выкладывая пирожные с семенами лотоса на поднос. – Это один из самых оживленных вечеров, так что вам нужно обслуживать посетителей. Давайте же, выметайтесь! Вон!

Ин схватила свой поднос, бросила на Лань беспомощный взгляд и бросилась прочь.

Поднос в руках Лань будто бы налился свинцом. Когда она вышла в парадную часть чайного домика, до нее донеслись звуки разговоров, смеха и звяканья тарелок. Слабый свет фонарей, казалось, покрыл комнату кровавым туманом.

Ясное осознание, словно лезвие, прервало вереницу мыслей Лань. Если после сегодняшнего вечера ее выставят вон, то с таким же успехом она могла бы сбежать прямо сейчас. Зачем ждать, пока элантийский солдат наиграется с ней? Зачем ждать, пока Госпожа Мэн побьет ее и выбросит в какую-нибудь канаву, как лисицу с обочины, за которую и принимала ее с самого начала?

Сердце Лань заколотилось, когда она осознала, какой выбор намерена сделать. Однажды она уже сбегала, когда ее дом был завоеван, а мир развалился на части. Тогда она выжила.

Значит, могла бы выжить еще раз.

Чайный домик, его запахи, шум, окружающая обстановка, казалось, снова стали осязаемыми вокруг нее. Лань видела, как другие певички петляли между дорогими лакированными столами. Она заметила Ин. Та скромно стояла в стороне, пока группа элантийских аристократов в плащах и со сверкающими драгоценными камнями на пальцах громко над чем-то смеялась. Ее подруга неуверенно топталась на месте. Когда она попыталась подать чай одному из мужчин, тот обвил рукой ее талию.

Лань почувствовала ком в горле. Несправедливо… Несправедливо, что последний раз она вынуждена видеть Ин, которую любила, с которой провела большую часть своей жизни, именно такой. Возможно, они никогда больше друг друга не увидят, а последними их словами станут… что они вообще там друг другу сказали?

– Пусть четыре бога хранят тебя, – прошептала Лань. Отвернувшись от единственного человека, которого она считала своей семьей, Лань не могла ничего еде-лать, кроме как молиться о том, что где-то боги все же существовали и могли присмотреть за Ин.

Девушка начала пробираться к дверям, улыбаясь посетителям и уворачиваясь от их шаловливых рук.

«Успокойся», – мысленно приказала она себе. Через десять секунд все закончится. А может, и раньше.

Она уже видела двери чайного домика, через которые проглядывала черная, как чаша свежемолотых чернил, ночь. Надежда билась в такт ее сердца – надежда, страх и прилив адреналина от осознания того, что впервые за долгое время она сама сделала выбор.

В этот момент Лань заметила две фигуры, стоящие перед плетеными ширмами.

Лицо Госпожи Мэн украшала ее самая очаровательная улыбка, демонстрировавшая все жемчужные зубы, что имелись у нее во рту. Зубы, оплаченные кровью, потом и слезами работающих на нее девушек. Хозяйка чайного домика рассмеялась, и эти зубы сверкнули так, что Лань захотела их вырвать.

Напротив Госпожи, улыбаясь, как хищник, сидел элантийский Ангел с зелеными глазами. Доннарон. Даже несмотря на царящую между ними беседу, его ядовитые глаза, как щелчок змеиного языка, переместились на нее.

Солдат выпрямился. Поднял руку и указал.

Прямо на нее.

План Лань трещал по швам.

Паника захлестнула девушку. Она резко отвернулась. В ушах зажужжало, а зрение затуманилось. Она не осознавала, что делает и куда направляется, только бы оказаться подальше от Доннарона.

Перед самым столкновением Лань только успела заметить, что врезалась в кого-то высокого и темноволосого.

4

Мир твоей душе,

Надеюсь, ты найдешь Путь домой.

Из погребальных обрядов Хин

– Прошу прощения. – Чья-то рука в черной перчатке метнулась к ее талии, чтобы поддержать, другая ухватилась за край подноса, прежде чем тот опрокинулся и содержимое с грохотом посыпалось на пол. – Я не хотел вас напугать.

Некто, с голосом, прекрасным и глубоким, как бархатная полночь, говорил с ней на почти идеальном элантийском.

Лань моргнула, когда ее поставили на ноги, а поднос снова оказался в ее руках. Спаситель девушки поспешно, словно убывающая тень, отступил, и именно тогда она увидела его лицо.

Перед ней предстал тот самый парень, которого она заметила раньше. Тот, что смотрел на нее. Незнакомец, выглядевший совершенно неуместно среди сверкающих лакированных панелей и красных ширм, украшавших стены чайного домика, учтиво стоял в двух шагах от нее.

Оказавшись так близко, Лань поняла, что парень с гладкой кожей и черными волосами достаточно молод. Возможно, всего на цикл или два старше ее. Он был настолько красив, что казалось, будто бы он сошел с картины.

– Я… – она оглянулась, слишком взволнованная, чтобы заботиться о правилах приличия. Госпожа Мэн смеялась, откинув голову назад. Она потерла пальцами воздух – знак, который, как Лань научилась распознавать, обозначал обсуждение цены. У нее в запасе оставалось не больше нескольких минут. – Извините, я… простите меня…

– Одну минуту. Прошу вас. – Легким движением он поймал ее правое запястье, совсем не сжимая и очерчивая что-то, напоминающее вопросительный знак. Ничего общего с хваткой элантийского солдата. – Я хотел бы с вами поговорить.

В любом другом случае она была бы польщена: никому из элантийцев даже в голову не пришло бы просить девушку из племени хин поговорить с ними. Обычно они просто приказывали. И ждали, что им подчинятся.

Судьба послала этого парня к ней именно в ту ночь, когда ее жизни суждено было измениться.

– Извините, – сказала Лань, – но я как раз собиралась…

И тогда хин сунул руку в складки своего плаща и вытащил порванный, пыльный и очень знакомый кусок пергамента.

Остальной мир исчез, когда Лань разглядела Богов-Демонов в углах свитка и верхнюю часть изогнутого иероглифа, который она изучала всего несколько перезвонов назад. Девушка моргнула, затем посмотрела на своего собеседника. Теперь она была полностью сосредоточена на нем.

Выражение его лица было внимательным, бесстрастным, но глаза… Они, казалось, проникали в ее разум, постепенно разгадывая каждую из хранящихся там мыслей. Несмотря на это, в этих глазах читался намек на удивление, смешанный со смущением, словно он обнаружил в ней что-то неожиданное.

– Что вам известно об этом свитке?

У нее не было ни времени, ни терпения для любезностей и словесных игр.

– Откуда он у вас?

Парень все еще наблюдал за ней вызывающими тревогу глазами. В ответ Лань почувствовала, как что-то шевельнулось у нее в животе, что-то глубокое и древнее… За этим последовало внезапное покалывание на левом запястье, прямо там, где был ее шрам.

– Кто вы? – спросил он. Его вопрос был слишком общим и таким неожиданным, что Лань почувствовала, как из ее горла вырывается испуганный смех. Она взглянула на дверь. Госпожа Мэн все еще вела беседу с солдатом, но смотрела прямо на Лань. Ее алые губы изогнулись в улыбке, но глаза оставались холодными, когда она подняла руку и поманила ее острым золотым когтем.

Подойди.

Лань снова повернулась к хину, ее мозг лихорадочно работал. Новый план сформировался в долю секунды.

– Я могу рассказать вам все, что знаю, – сказала она сладким, заискивающим голосом. – Вам только нужно сказать Госпоже, что сегодняшний вечер вы хотели бы провести в моей компании.

На щеках парня выступил румянец. Он слегка прищурился, будто в чем-то подозревая девушку.

– Я не намерен совершать столь предосудительный поступок, – сказал хин.

Его слова едва ли задели Лань.

– Пожалуйста, господин.

– Господин? – Он приподнял бровь.

– Гэгэ. Старший брат. – Лань изобразила свою самую слащавую улыбку. – У вас же есть деньги. Вы могли бы выкупить мой контракт. Обещаю рассказать вам все, что знаю об этом свитке. – Не то чтобы она много знала, но Лань, очевидно, не собиралась в этом признаваться.

Резкое выражение лица хина немного смягчилось. Он открыл рот, и на мгновение Лань подумала, что он готов согласиться, когда незнакомец произнес:

– Прошу прощения, но для такого у меня недостаточно средств. – Он постучал пальцем по свитку. – Будьте добры, расскажите мне, какие дела связывали вас с Вэем.

– Со стариной Вэем? – Его имя сорвалось с ее губ. – Я… я просто была с ним знакома.

Она снова посмотрела на дверь. Улыбка Госпожи Мэн исчезла; теперь, когда в ее изящных жестах была заметна агрессия, взгляд хозяйки чайного домика был достаточно острым, чтобы о него порезаться.

Незнакомец наблюдал за Лань.

– Я должен был встретиться с Вэем, – сказал он наконец, и посреди растущей паники Лань внезапно кое-что вспомнила.

«Думаю, в следующий раз мне удастся найти для тебя что-нибудь действительно стоящее, – сказал ей по секрету старина Вэй, ухмыляясь беззубым ртом. – Мой источник познакомил меня с одним придворным. Он ищет на рынке…»

Это… был тот самый придворный пес, о котором говорил старик Вэй?

Следующие слова незнакомца поразили Лань как удар под дых.

– Он мертв.

Она резко выдохнула, как если бы ее действительно ударили.

– Он… – она не могла заставить себя произнести это.

– Его магазин был разграблен. Большая часть того, что оставалось внутри, уничтожена. К тому времени, как я туда добрался, он был уже мертв. – Взгляд парня был острым как лезвие. – Если вы как-то вовлечены в случившееся, лучше скажите сразу. Я все равно докопаюсь до сути.

Она едва слышала его. Разум Лань все еще крутился вокруг того факта, что старина Вэй был… был…

Тут она вспомнила про серебряную ложку, и все стало ясно. Белые Ангелы, которые вошли в лавку старика Вэя. Ложка была единственной вещью, которая могла бы привлечь их внимание. В эти неспокойные дни каждому хину было известно, к каким последствиям может привести владение любым значительным количеством металла – особенно таким драгоценным, как серебро.

Старина Вэй. Лань закрыла глаза, ее горло сжалось до такой степени, что она едва могла дышать. Он умер, потому что… потому что она думала, что, подарив дурацкую серебряную ложку, решит часть его проблем. Оплатит достаточное количество женьшеня, чтобы вылечить его кашель.

Придворный пес наклонился, пригвоздив ее к месту пристальным взглядом.

– Если вам что-то известно, я бы посоветовал сказать мне об этом прямо сейчас.

С другого конца комнаты к ним направлялась Госпожа Мэн.

Она скользила между столами, как надвигающийся шторм, в развевающихся складках ее прекрасного шелкового ципао колыхался гнев. Оставшийся у плетеных ширм Доннарон поймал взгляд Лань, подмигнул ей и сделал медленный непристойный жест.

Девушка снова повернулась к придворному псу. Если этот человек работал на элантийцев, признаться в том, что она находилась со стариком Вэем в одном месте, значило приблизиться к петле. Они могли узнать, что изначально серебряная ложка принадлежала ей. Хуже того, они могли узнать, что она искала свиток.

Сглотнув, Лань встретилась с парнем взглядом… Несмотря на то что девушка почти не знала этого человека, у нее возникло странное, инстинктивное чувство, что он здесь не для того, чтобы причинить ей боль.

«Помоги мне», – хотела она взмолиться.

Лань уже открыла рот.

– Вот ты где, моя маленькая певица, – прозвучал у нее над ухом голос Госпожи Мэн, и внезапно плечи Лань оказались зажаты в тиски. Госпожа встала рядом с Лань и пробежала по телу придворного пса взглядом, предназначенным определить, достоин ли он ее внимания или нет. Очевидно, увиденное пришлось Госпоже Мэн по вкусу. – Боже, Лань, да ты сегодня нарасхват! Надеюсь, она скрашивает ваш досуг, господин?

Что-то похожее на отвращение промелькнуло на лице придворного пса, но исчезло через мгновение, когда он склонил перед Госпожой Мэн голову. Свиток исчез.

– Общаться с ней одно удовольствие, Госпожа.

– Замечательно. – Госпожа резко повернула Лань к себе, ее глаза блестели от новой возможности получить прибыль. – У меня для тебя отличные новости, моя дорогая. Идем, идем же.

Не дожидаясь ответа Лань, она, впившись ногтями в девушку, потянула ее прочь.

Лань оглянулась.

Придворный пес стоял как вкопанный, просто смотря на нее. Их глаза встретились, и девушка почувствовала, как между ними что-то промелькнуло. Мужчина нахмурился, приоткрыл рот. Непроизнесенные слова увеличивали разделяющее их пространство.

И в конце концов придворный пес просто отвернулся.

Лань молча отвела взгляд. Было опасно устраивать сцену перед всеми этими элантийцами, которые могли заявить, что она испортила им праздник, и приказать убить ее за предательство Элантийской империи. Так что Лань позволила Госпоже проводить ее до лестничного пролета второго этажа.

Здесь было тихо и пусто.

Она подождала, пока они не свернули в коридор, а затем вырвалась из хватки хозяйки чайного домика. Предметы на ее подносе со звоном заскользили.

Лань подняла взгляд на Госпожу и перевела дыхание.

– Я не пойду.

Госпожа Мэн больше не улыбалась.

– Что ты сказала?

Лань еще никогда не слышала, чтобы ее голос был таким мягким.

– Я сказала, что не…

БАМ.

Мир на мгновение померк, сосредоточившись в обжигающей полосе жара, пробежавшей по ее щеке. Лань пошатнулась, едва сумев сохранить равновесие. Ее лицо покалывало; она почувствовала, как теплая струйка стекает по подбородку, во рту появился привкус меди.

Госпожа схватила ее за подбородок так крепко, что стало больно.

– Думаешь, что у тебя есть выбор? – зашипела она. От приторного аромата ее духов с розами у Лань перехватило горло. – Ангел купил твой контракт на эту ночь. Теперь ты принадлежишь ему. Если скажет встать на колени, встанешь. Если скажет ползти, поползешь. Поняла?

Лань едва осознавала происходящее, когда Госпожа открыла пару деревянных дверей и втолкнула ее в комнату. Хозяйка чайного домика достала шелковый носовой платок и вытерла кровь с лица девушки.

– Вот так, – пробормотала она, выпрямляясь и проводя холодным пальцем по подбородку Лань. – Не могу допустить, чтобы ты выглядела как сломанная кукла. Подожди здесь, пока я приведу его. А если попытаешься что-нибудь учинить… Что ж, – холодно ухмыльнулась мадам. – Я позволю Ангелу решать, что с этим делать.

Она выхватила из рук Лань поднос, поставила его на маленький чайный столик у стены и вышла. Деревянные двери со стуком захлопнулись, оставив Лань запертой внутри.

За многие годы работы в чайном домике она заходила в комнаты на верхних этажах только для уборки. Лань хорошо помнила гладкие полы из сандалового дерева, украшающие стены лакированные панели с изображением цветущих деревьев. Розовые лепестки, дождем сыпавшиеся на сидевших у озера влюбленных.

Лань ненавидела полировать эти панели, обводить гравировку, каждое углубление проклятых лепестков.

Вспышка света возле двери привлекла ее внимание. То был поднос, который Госпожа Мэн поставила на маленький круглый столик. Чай уже остыл, но Лань смотрела не на чайник.

На краю подноса, рядом с тарелкой с булочками, лежал стеклянный нож для масла, о который она совсем недавно едва не порезала руку. Этот нож Ин подняла и положила обратно на поднос. Он подмигнул ей в свете слабо горящего алхимического фонаря.

В коридоре послышались шаги: медленные и тяжелые, с глухим стуком, который являлся фирменным знаком толстых кожаных сапог элантийского производства.

Лань не задумываясь пересекла комнату. Нож в ее руке был холодным и гладким, способным разрезать только масло и что-то настолько же мягкое, но это не имело значения. Такой нож лучше, чем вообще никакого.

Взгляд Лань метался по комнате, оценивая каждый ее уголок – алый диванчик для двоих, столик с алтарем, запертые стеклянные окна, смотрящие на черную, непроглядную ночь.

В конце концов девушка, спрятав нож в рукаве, остановилась в центре комнаты. Что бы ни ждало ее, она встретится с этим лицом к лицу.

Шаги замерли прямо за деревянными дверями, прежде чем кто-то раздвинул их в стороны. На пороге стоял ухмыляющийся солдат. Он снял громоздкие металлические доспехи, в которых Лань видела его раньше, и теперь был облачен в серебряный дублет, отделанный тонкой синей строчкой, которая завершалась изображенной на груди и спине эмблемой из короны и крыльев.

В элантийских церквях и местах поклонения Ангелы изображались добрыми и непорочными. Согласно историям элантийских проповедников, они должны были спасать бедных и побеждать зло. Лань попыталась представить себе далекую, раскинувшуюся за морем небесного сияния Элантийскую империю.

«Если бы ангелы действительно существовали, – подумала девушка, – пришли бы они в ужас от того, что человек, прикрываясь их именем, смог так сильно исказить их образ, превратив их красоту во что-то столь жестокое и порочное? Или красота ангелов изначально была порождена жестокостью?»

– Ну, моя дорогая, – сказал Доннарон, заискивающие элантийские слова соскальзывали с его языка. – Я ведь обещал, что найду тебя, помнишь?

Сердце Лань билось подобно птице, запертой в клетке. Ладонь, сжимающая нож для масла, стала скользкой.

– Доннарон Джей Тарли, – продолжил солдат с притворным поклоном. – Генерал Доннарон Джей Тарли. Должен сказать, я по достоинству оценил то, что за тобой пришлось побегать. Мне не нравятся женщины, которых легко получить.

– Держу пари, тебе также не нравятся женщины, которые говорят «нет». – Слова, плавные и резкие, если не брать в расчет акцент, каким-то образом слетели с губ Лань. Вот он, один из моментов, который определит ее дальнейшую судьбу. Она больше не будет бояться или умолять.

Ангел весело усмехнулся.

– О, отказ делает все намного более захватывающим, – заметил он, прежде чем броситься к ней.

Лань ожидала этого и пригнулась. Споткнувшись, она развернулась и вскинула руку. Блеснул нож…

Солдат поднял одну из своих мясистых ладоней, обхватил запястье девушки и вывернул его. Вспышка ослепляющей боли пронзила предплечье Лань. Ее пальцы дернулись, и нож, медленно и неуклонно, крутанувшись в воздухе, полетел вниз.

И с грохотом упал к ногам Лань.

Доннарон вцепился ей в горло; он приподнял девушку так, что она могла коснуться пола только кончиками пальцев на ногах. Прядь золотистых волос упала солдату на глаза.

Лань не могла дышать.

Он смеялся:

– Не могу дождаться, чтобы рассказать об этом сослуживцам. Нож для масла! Я уже подумываю, не оставить ли тебя себе, с такой-то силой духа.

Он впечатал ее в стену, и перед глазами Лань заплясали звезды. Она смутно почувствовала, как он прижался к ней бедрами. Его руки скользнули от ее шеи к ключицам и продолжили опускаться ниже. Между лбом и зубами Лань нарастала боль – странный вид энергии, отличающийся от любой мигрени, которую она когда-либо испытывала. Воздух загудел… Она чувствовала подобное только один раз.

В этот момент Доннарон надавил правой рукой на ее левое предплечье, за этим последовал новый взрыв боли.

Это было мучительно: обжигающий белый свет охватил весь ее мир и разрастался, как сияние звезд или свет бледной нефритовой луны. Из этой белизны поднялась огромная, похожая на извивающуюся змею тень. Что-то одновременно вырвалось и наполнило ее, и сознание Лань затуманилось.

Такую боль девушка испытывала только один раз в жизни.

В тот день, когда умерла ее мать.

В день, когда ее мир рухнул.

Это был день зимнего солнцестояния тридцать второго цикла династии Цин – так называлась Эпоха чистоты, прежде чем все было разрушено. Император – Светящийся Дракон Шо Лун взошел на трон спустя восемьдесят циклов после Восстания Кланов, когда его предок, император Янь Лун, победил противящиеся ему кланы и установил мир на земле, превратив Срединное царство в Последнее. После успеха Нефритовой тропы хины жили в роскоши, и толстеющие животы интересовали их больше, чем изменения, которые происходили в истории государства благодаря новому императору. В истории, которую с течением времени многие забыли.

Лань была ясноглазой шестилетней девочкой, и впереди у нее была вся жизнь. Последние две луны ее мать была в отъезде. Она направилась на север, в Небесную столицу Тяньцзинь, судя по всему, улаживать ссоры с иностранными торговцами, возникшие из-за кораблей и территорий. Последнее царство удобно расположилось среди своих соседей на Нефритовом пути, будучи опорой для иностранных держав: королевства Масирия, которое торговало стеклом, великой, раскинувшейся в пустыне империи Ахеменидов и так далее. Но контакт с нацией, проживающей по ту сторону моря Небесного сияния, которое, как раньше полагали, вело на край света, был в новинку. Мама вернулась и привезла с собой истории о людях с лицами цвета снега и волосами, которые, казалось, были сотканы из золота и меди. Они появились на горизонте, корабли из сверкающего металла, каким-то невероятным образом несущиеся по волнам океана. Мама называла их «Иланыпажэнь». Элантийский народ. Их интересовали природные ресурсы, которыми обладали огромная территория Последнего царства и насчитывавшая тысячи циклов цивилизация Хин. В обмен на свои странные металлические изобретения элантийцы попросили установить с Последним царством торговые отношения и попытались перенять царящую при императорском дворе культуру Хин. И Светящийся император, столь уверенный в величии своего царства, с радушием принял гостей.

Лань вспомнила тот самый момент, когда она подняла взгляд от своих сонетов, вспомнила, как окно кабинета обрамляло идеальный внутренний дворик: застывшие в снежных покровах лиственницы и ивы, озера, все еще покрытые льдом, таким голубым, что в нем отражалось небо, выступ серых черепичных крыш ее дома, изгибающийся к небесам. Скачущая верхом на лошади фигура прорезала шлейф на снегу, что падал как гусиные перья. Одеяние всадника вспыхивало черными и красными цветами, пока он стремительно пробирался вперед. Лань подумала о героях рассказов, что она читала: бессмертных и практиках, которые пересекали озера и реки Последнего царства и общались с древними богами.

И все же сегодняшнему дню не было суждено стать радужным.

По пятам за ее матерью следовал конец того мира, который они знали.

Позже Лань, спрятавшись в отверстиях для горячей воды под полом комнаты для занятий, дрожала от страха. Ставший красным снег был усыпан телами прислуги, как поле маками. Иностранные солдаты в голубых, как лед, доспехах напирали на ворота, врывались во двор. Сапоги из толстой кожи топтали снег, а на груди их сверкали окружающие корону крылья из белого золота. Лань слышала, как они кричали на иностранном языке. Слышала лязг мечей, вынимаемых из ножен.

В то время она еще не понимала, что это было началом Элантийского завоевания.

Желчь подступила к горлу; страх сдавил грудь. Она посмотрела сквозь щели в половицах и увидела свою мать в позе, которую она часто принимала, – такой же прямой и гордой, как у любого служащего в Императорском дворце мужчины. В тот момент Лань ожидала, что ее мать сделает нечто невозможное, удивительное. Например, выхватит меч и убьет этих странных мужчин, что посмели ворваться в их дом.

Девочка совсем не думала, что ее мать спокойно возьмет деревянную лютню и начнет играть.

Когда в воздухе раздался первый перезвон струн, время, казалось, замерло. Эти ноты служили увертюрой[7], тягучей, таившей в себе обещание. То было только начало песни.

Вокруг похолодало.

Еще три ноты. До-до-соль. Последняя, как пик напряжения, искусно закручена до полноты вверх. За все годы, что мать играла ей перед сном, Лань никогда не слышала эту мелодию. Ноты были отрывистыми как острие клинка, они колебались в воздухе с постепенно затихающим звоном. В этой песне было нечто особенное; она прокатилась, как невидимая волна, всколыхнув внутри Лань то, что до этого дремало.

Иностранные солдаты что-то прорычали. Серебряный меч описал дугу.

Внезапно песня ее матери превратилась в бренчание. Воздух вибрировал. Лань могла видеть рассекающие воздух ноты, острые, как нож, и изогнутые, как косы.

А потом произошла самая невероятная вещь.

Металлический нагрудник солдата раскололся. Из центра эмблемы брызнула кровь, крылья стали красными.

Солдат отшатнулся. Половицы заслонили Лань обзор, так что она смогла увидеть только то, как ее мать взяла еще один аккорд.

На этот раз что-то с глухим стуком рухнуло на пол.

Другой солдат, не больше, чем серебряное пятно через трещину в половице, закричал и бросился в атаку. Прогремела музыка. Кровь, подобно музыкальным нотам, растеклась по линиям половиц.

Лань застыла, ее реальность раскололась между тем, что она могла видеть, и тем, чего она видеть не могла. Ее мать, играющая на лютне. И кровь, алая, как киноварь[8], брызжущая на стену, как ноты красной, красной песни.

В следующее мгновение тень рухнула. Ход битвы изменился.

Лань почувствовала это в силе, волнами прокатившейся по солдатам. Подобно волнам океана они расступились. В комнату вошел мужчина, и девочка сразу поняла, что он отличается от остальных. В его глазах плясала зимняя синева, а кожа напоминала лед. Мужчина был безоружен, но когда он поднял руку, на его запястьях блеснуло серебро.

– Отдай его мне.

Тогда Лань не поняла слов – только звуки, срывавшиеся с губ мужчины. Эти звуки, совершенно нетронутые, отдавались эхом в ее памяти на протяжении долгих ночей всех последующих циклов. Она хранила их до тех пор, пока не начала понимать элантийский язык достаточно, чтобы расшифровать последние слова мужчины, что убил ее мать.

Однако от слов матери девочку охватил ужас.

– Никогда.

Лань не могла забыть улыбку, застывшую на лице элантийского солдата, когда он соединил пальцы.

Щелк.

Струны деревянной лютни лопнули. То был звук ломающихся костей.

Щелк.

Вот так просто ее мать отбросило назад. Когда Лань моргнула, руки мужчины уже были окрашены кровью. Между его пальцами, как какой-то кошмарный драгоценный камень, было зажато все еще бьющееся сердце.

Циклы спустя Лань пожалела, что тогда моргнула. В течение одного взмаха ресниц элантийский мужчина совершил невозможное. Кто знает, не моргни она, может, ее мать была бы все еще жива.

«Маг, – подумала оцепеневшая Лань. – Маг, который принес с собой зиму».

Ее мать рухнула на пол прямо над тем местом, где пряталась Лань. Девочка почувствовала вкус крови на губах. Теплый, пахнущий медью и настолько бесспорно человеческий. Герои из ее рассказов никогда не истекали кровью.

Она открыла рот, чтобы закричать, но ее мать внезапно шевельнулась, сделала жест рукой, и Лань обнаружила, что ее горло сжато. Крик так и застрял у нее в груди. Глаза ее матери, широко раскрытые, встретились с глазами дочери.

Было ли это волшебством или просто силой женщины, которую не отпускало неоконченное дело, но в тот день ее матери потребовалось много-много времени, чтобы умереть. Когда Лань выползла из своего укрытия, Зимний Маг и солдаты ушли, оставив за собой только след из криков и крови. В воздухе витал безошибочно узнаваемый запах горелого металла.

В затылке Лань нарастало гудящее давление, словно что-то внутри было поймано в ловушку и ждало, когда его выпустят. Слезы текли по щекам девочки, пока она ползла по деревянному полу туда, где лежала ее умирающая мать. Из последних сил цепляясь за этот мир, женщина дрожащими пальцами взяла Лань за руку.

В этот момент, когда мать повернулась к ней, глаза ее были ярче всех серебряных звезд в ночи. Глаза, которые сияли.

Она прижала палец к внутренней стороне левого запястья Лань, и мир девочки взорвался ослепительной белой вспышкой.

Постепенно свет угас. Мир снова стал прежним: лакированные панели чайного домика, алый диванчик для двоих, приглушенный шум за окнами. Тупая, пульсирующая головная боль, жужжание в ушах и вкус желчи и чего-то похожего на металл на языке.

Распростертый на чистом полу из сандалового дерева между ней и диванчиком лежал труп генерала Доннарона Дж. Тарли.

5

Ложь во благо может погубить целые царства.

Генерал Ешин Норо Сургэнь из клана Джошеновой Стали, «Классика войны»

Лань была уверена, что закричит, но она только молча смотрела на тело. Девушка смотрела на него так, будто если она будет смотреть на него достаточно пристально, он сможет ожить.

Точно так же, как ее мать, возможно, не умерла бы, если бы она не моргнула в тот день. Лань слышала биение собственного сердца, резкий приступ смеха госпожи Мэн доносился до нее сквозь половицы, и на девушку обрушилась реальность положения, в котором она оказалась. Она посмотрела на труп, по-настоящему посмотрела, отметив неестественный изгиб шеи, все еще открытые глаза и изогнутый в ухмылке рот. Стороннему наблюдателю могло показаться, что он просто неудачно упал.

Несчастный случай, что произошел во время игр в постели. Как глупо. Причиной смерти элантийского Ангела, найденного в компании хина, могло стать только одно. Отправят ли ее на виселицу? Ждет ли ее публичная казнь? Или же мучительная смерть от рук одного из магов?

Поток мрачных мыслей прервали шаги в коридоре, тихие, как поскрипывание ветра в старых стенах чайного домика.

Преодолев оцепенение, Лань схватила нож для масла, который все еще лежал на полу у ее ног. Шаги приближались. Было слишком поздно прятать тело, она должна… должна…

Взгляд Лань остановился на алом диванчике в нескольких шагах от нее. Девушка бросилась к трупу и, протащив его, как мешок с рисом, без всякого намека на тактичность принялась запихивать под диван конечности, голову и все остальное. Дав вытянувшейся руке солдата хорошего пинка, девушка выпрямилась.

К тому времени, как деревянные двери распахнулись, она была готова.

– Если не собираетесь удивить меня выпечкой, можете отложить этот нож для масла.

Лань застыла. Она узнала этот голос – насыщенный и темный, со всеми оттенками дымчатого ночного неба.

Тот же хин, с которым она разговаривала ранее, за два аккуратных щелчка своих лакированных ботинок вошел в комнату и снова закрыл дверь. Лань сразу заметила, что он снял одну из черных перчаток. Она ожидала, что кожа на его руках будет гладкой, как полированное дерево – верный признак аристократического воспитания, – но его ладонь была покрыта десятками бледных, пересекающихся и сморщенных линий.

– Ну? Не стойте же на месте. Скажите мне, где он. – В тишине комнаты его голос звучал повелительно. Так мог бы разговаривать император.

Ей потребовалось еще мгновение, чтобы осознать: теперь он говорил с ней на хинском, идеальном, стандартном для императорского двора хинском, на котором говорили ее мать и наставники. В его речи не слышалось диалектов, распространенных в столь большом царстве.

Теперь для хинов стало нормой разговаривать друг с другом на элантийском. Те же, кому хватало смелости или желания, могли говорить на хинском в укромных уголках или за закрытыми дверями. Элантийцы ввели это как закон, чтобы «способствовать большему единству в Великой Элантийской империи», но Лань знала их истинные мотивы. Они пытались полностью уничтожить хинов, предотвратить восстания и тайные политические движения, потому что… ну, как можно уничтожить целый народ? Следует сначала отрезать его корни.

Но… почему тогда чиновник элантийского правительства разговаривал с ней на хинском?

Лань облизнула губы. Ни язык этого человека, ни его голос не имели значения. Единственное, о чем ей следовало думать – как проткнуть ножом для масла эти хриплые голосовые связки.

Молодой человек широкими шагами пересек комнату. Лань с нарастающим волнением наблюдала за тем, как он обогнул диван и присел на корточки, чтобы осмотреть наспех задвинутое туда тело со скрученными руками и ногами, головой, прижатой к полу, и все еще открытыми глазами.

Парень повернулся к ней. Его нахмуренные брови не сулили ничего хорошего.

– Что вы наделали? – спросил он низким голосом. – Кто вы?

Они уставились друг на друга, позволив словам повиснуть между ними.

Что она наделала?

Лань уже открыла рот, но именно в этот момент ее желудок решил сдаться.

Лань отвернулась, и ее вырвало прямо на тщательно отполированные деревянные ширмы.

«Госпожа Мэн убьет меня за это, – была ее первая мысль, когда она выпрямилась, но за ней поспешила следующая: – Четыре бога. Я не могу с этим справиться».

– Выпейте немного воды, – услышала она слова придворного пса. Послышался звон фарфора, а затем звук льющейся жидкости. – Вы находитесь в состоянии шока. Это нормально.

Он протянул ей чашку. Не раздумывая, Лань приняла ее и осушила, чтобы избавиться от привкуса гнили во рту. Закончив, девушка заметила, что край чашки, к которому только что прикасались ее губы, окрашен в красный цвет.

Кровь.

Чиновник Хин отступил на шаг и теперь рассматривал ее пристальным взглядом, от которого жгло кожу.

– Вы можете рассказать мне, что произошло? – спросил он.

Глядя на фарфоровую чашку, зажатую между пальцами одной руки, и нож для масла в другой, Лань наконец разложила все мысли по полочкам.

Первое: она только что каким-то образом убила высокопоставленного элантийского Белого Ангела.

Второе: ее допрашивал придворный пес.

«Нужно бежать, – сказала она себе. – Сейчас же».

Лань изучала чашку в своих руках, белую глазурь и голубые узоры с изображением скачущих среди ив кроликов. Ее взгляд скользнул вверх, пока не наткнулся на поднос на столе, на котором все еще стоял чайник. Она вспомнила, каким тяжелым показался ей этот поднос, когда она впервые пришла в чайный домик. Вызов для девочки, едва перешагнувшей восьмой цикл. Госпожа Мэн била их всякий раз, когда при разливании чая у них дрожали руки. Именно из-за этого чайника Лань стала сильной, надеясь, что ее больше никогда не будут бить.

Она знала, что ей следовало сделать.

Лань подняла глаза. Хин подошел к окнам, разглядывая открывающийся вид. В слабом свете алхимического фонаря улицы были как на ладони. Он посмотрел вниз, а затем снова на нее. С открытым выражением лица парень ждал ее ответа.

Лань сунула нож для масла в шов на талии – тот, которым она пользовалась, чтобы украсть орехи и сушеные финики, а иногда и кунжутные конфеты. Девушка начала двигаться к чайному столику, при этом повысив голос и с придыханием говоря:

– Я… Я пытаюсь вспомнить.

Ей нужно было изобразить уступчивость, покорность – все то, чего ожидали от молодой девушки.

– Он был… ну, мы были… у стены, я полагаю… – в одной руке Лань держала чашку, которую дал ей хин. Другой же она потянулась к чайнику, делая вид, что хочет налить себе еще чая. – И он… он… – Со вздохом, который вырвался из нее в самый идеальный момент, она рухнула на колени.

Придворный пес направился к ней, чтобы помочь. Он пересек комнату на удивление быстро, как тень, очерченная на фоне красного фонаря.

– Вы…

Он так и не закончил свое предложение. Лань схватила чайник за ручку и со всей силы запустила его в лицо парня.

За долю секунды до столкновения она почувствовала, как что-то изменилось.

Чайник взорвался, разлетевшись фейерверком шума, фарфора и холодного чая. Через мгновение теплые пальцы крепко сжали ее запястье. Посмотрев вниз, она увидела разбросанные повсюду осколки, красивые полы Госпожи Мэн были залиты чаем.

Лань снова подняла глаза. Лицо парня было бесстрастным, на гладких скулах не было видно и капли.

«Невозможно», – подумала девушка, рассматривая обломки, лежащие у их ног. Она даже не видела, чтобы он двигался.

Выражение лица придворного пса нельзя было назвать веселым. Все еще держа ее за руку, он сжал рот в тонкую линию.

– Если хотите сбежать, придется постараться усерднее.

– Поняла, – ответила Лань и другой рукой швырнула чашку ему в лицо.

Она не стала ждать, чтобы увидеть, что произойдет; давление на ее запястье ослабло, и к тому времени, когда девушка почувствовала острую боль, пронзившую ладонь, она уже распахивала раздвижные деревянные двери. Коридор был пуст. Лань пронеслась мимо газовых ширм и дверей из лакированного дерева. В любую секунду придворный пес мог догнать ее. Нужно было убраться как можно дальше от чайного домика…

Кровь брызнула на пол, подобно красным цветам на снегу, усеяв ее белое платье. Ровная струйка стекала по ее руке. Лань спрятала ладонь в рукав и свернула на лестницу. Перед ней открылся чайный домик – смесь элантийского синего с серебром, столов цвета черного дерева и порхающих певичек. Девушка спустилась на три ступеньки вниз, когда ее внимание привлекло какое-то движение у дверей.

Там, через плетеные ширмы, установленные между входом и главной столовой, прошел элантийский мужчина. Вся кровь отхлынула от лица Лань. Он был с головы до пят облачен в светлые доспехи, единственными вкраплениями цвета на нем были синий плащ, подхваченный вечерним ветерком, и глаза цвета зимнего льда.

Нет. Нет, этого не может быть. Должно быть, она спала. Мужчина пошевелился, и Лань заметила блеск на его запястьях. Когда его плащ скользнул назад, Лань увидела на предплечьях мужчины ряд металлических манжет разных оттенков – серого, золотого и красного как ржавчина. Различные виды металла.

Все внутри нее замерло. Единственное слово всплыло в ее сознании.

Маг.

Госпожа Мэн, растянув губы в ослепительной улыбке, направлялась к нему. Ее глаза сияли от предвкушения получить золото, лежащее в карманах королевского мага Элантии.

Это было до того, как маг скрутил пальцы и рассек туловище хозяйки чайного домика пополам.

В этот момент время, казалось, замедлило свой ход. Лань почувствовала себя так, словно попала в ловушку воспоминаний о случившемся двенадцать циклов назад. Она снова наблюдала, как кровь стекает по одежде ее матери и пыталась соотнести образ мага, держащего живое, бьющееся сердце, с дырой в ее груди.

Это был он.

Монстр из ее кошмаров.

Зимний маг, который убил ее мать двенадцать циклов назад, стоял прямо здесь, в чайном домике. Его взгляд, с точностью стрелы, летящей по полю битвы, остановился на ней, вернув Лань к реальности.

Госпожа Мэн упала.

Кто-то закричал.

Началась паника.

Лань вцепился в балюстраду. Мозг кричал ей делать одно, а сердце – другое. Маг прокладывал путь прямо к лестнице, прямо к ней, и все же Лань скользила взглядом по столовой в поисках девушки в ярко-розовом платье.

Ин… Ин, где ты?

Она заметила лучшую подругу, присевшую у ширмы. Рядом с ней лежал разбитый поднос. Ин проследила глазами за магом, пока не наткнулась на Лань.

Их взгляды встретились. Ин потребовалось всего мгновение, чтобы понять, что происходит.

Она вскочила на ноги и побежала за элантийцем.

Мать Лань однажды сказала ей, что ее ждет великая судьба; что она будет управлять царством и защищать свой народ.

Лань вскинула руки и закричала:

– Нет! Ин, уходи!

Она дорого заплатила за свою импульсивность.

Когда королевский маг поднял руки, сверкнув металлическими браслетами, Лань закричала. У девушки возникло ощущение, будто что-то растекалось по ее венам, насквозь пронзая холодом. Это чувство было таким чуждым, таким мучительно противоречивым. Она горела. Она замерзала. Она трескалась, как фарфоровая ваза, а из трещин между всеми ее осколками просачивался обжигающий белый свет.

В следующее мгновение все с болезненной резкостью прекратилось.

Вдох, выдох. Ее ребра скрипели, а легкие набухали. Окровавленными пальцами она сжимала розовое дерево. Невыносимый жар гас, оставляя ее внутренности сырыми и покрасневшими.

– Остановись! – раздался чистый, как родник, голос, прорвавшийся сквозь туман ее боли.

Позже Лань вспоминала, как лежала на полу, а кровь заливала ей рот. Мир перевернулся с ног на голову, так что казалось, будто алхимические светильники и фонарики, свисающие с потолка, вот-вот упадут на знакомое лицо, появившееся у подножия лестницы. Лицо со сверкающими круглыми черными глазами, нежное в своей красоте и свирепое в своей любви.

Лань испытывала подобный страх только однажды. Ин шагнула вперед. У нее не было ничего; она с распущенными волосами дрожала в своем скудном наряде для выступлений. Срывающимся голосом, неуклюже коверкая элантийский язык, она сказала:

– Пожалуйста, господин… Пожалуйста, оставьте ее в покое!

Зимний маг взглянул на девушку безжизненным взглядом и поднял руку. Следующие события разворачивались медленно, очень медленно.

Лань почувствовала дрожь в воздухе – невидимая энергия, почти как свист кнута, бросилась к Ин.

На теле девушки, от шеи до самого живота, появился порез. Из него полились красные слезы, стекающие по платью и собирающиеся лужицей у ног. Губы девушки приоткрылись от удивления.

Она рухнула, медленно, как последний лепесток на цветущем дереве.

Зимний маг снова повернулся к Лань.

Внезапно на нее упала тень, налетел пронизывающий до костей ветер.

Кто-то в развевающемся за спиной плаще, настоящее воплощение ночи, перешагнул через то место, где она лежала. Полуночные глаза, тверже обсидиана.

Он поднял руку.

Снял свою черную перчатку.

И из кончиков его пальцев вырвался свет.

Это был придворный пес. Тот, в которого она швырнула чайную чашку.

Он так резко изменился. Если раньше его движения были тонкими и плавными, как песня, то теперь они стали резкими, обжигающими и острыми, как меч.

Хин взмахнул руками в воздухе. Это движение напоминало позу из боевых искусств. Лань моргнула; казалось, что, пока ее разум пытался наверстать упущенное, время возобновило свой ход. В следующее мгновение пламя вырвалось из рук хина, охватив лестничную площадку и заслонив все: королевского мага, столпотворение в чайном домике и Ин… безжизненное тело Ин.

Хин повернулся к Лань, и она мельком увидела его лицо: красивое, ужасное и яростное, как штормовая ночь. Со струйкой крови. Он что-то говорил, его губы двигались быстро, настойчиво, но в голове Лань слова расплывались. Кое-что другое привлекло ее внимание.

В воздухе перед ними светился иностранный иероглиф, который почти можно было принять за хинское слово, но все же это было не так. Вокруг иероглифа, пылая, как огненный след, замыкался круг. Стена пламени, словно расплавленная лава, изливалась из него, облизывая пол.

Это зрелище вызвало воспоминания о падающем, как пепел, снеге, о красном бьющемся сердце, истекающем кровью под мелодию сломанной лютни. Это было нечто невероятное.

Хин помог ей встать, обняв ее талию и поддерживая за локти, а после наполовину спотыкаясь, наполовину волоча, повел ее по коридору. Мир ускользал, как если бы она выпила слишком много чашек ликера.

Они ворвались в комнату цветов персика. Парень замедлил шаг и повернул ладонь к окнам. На этот раз Лань не моргнула.

Хин выводил пальцем плавные штрихи в воздухе. Движение было элегантным и до жути похожим на то, как ее мать занималась каллиграфией. Воздух над окном покрылся рябью и замерцал. С каждым взмахом руки хина появлялись сверкающие дорожки света, и на этот раз они казались написанными на стекле. Иероглиф, если Лань не изменяла память, отличался от предыдущего.

Она наблюдала за нанесением последней черты: круг, охватывающий неизвестный ей знак. Как только конец встретился с началом, по комнате прокатилась ударная волна.

Стекло разлетелось вдребезги, а осколки, описав в воздухе дугу, посыпались вокруг них дождем.

Тогда парень повернулся, чтобы посмотреть на нее. В этот момент его глаза завладели миром Лань.

– Если хочешь жить, – тихо сказал он, – придется пойти со мной.

Если хочешь жить. Выбор, казавшийся таким очевидным, внезапно перестал быть таковым. Лань подумала о скрюченном, разорванном теле своей лучшей подруги. Услышала доносящиеся откуда-то из коридора крики втянутых в эту бойню певиц. Все они были цветами, унесенными зимней бурей.

Хотела ли она жить? Скольких жизней стоила ее собственная?

– М-мои друзья… – Ее голос был тихим и жалким.

Мама однажды сказала ей, что, став взрослой, она будет защищать тех, кого любит.

Вместо этого она позволила им всем умереть.

Взгляд хина был жестким, непреклонным, а его хватка на ее талии крепкой.

– Ты ничего не сможешь для них сделать, – продолжил он тем же ровным, отрывистым голосом. – Они мертвы.

В коридоре послышались шаги.

Хин посмотрел на дверь позади них.

– У нас мало времени, – сказал он и решительным прыжком взобрался на подоконник. Пока они балансировали на нем, улицы внизу казались далеким потоком призрачных огней и размытого движения.

– Подожди. – Он притянул ее ближе к себе. Одной рукой придерживая ее за талию, другой он осторожно, чтобы не задеть ран от осколков фарфорового чайника, сжал ее запястье. Лань напряглась, вспомнив, как посетители чайного домика тянули к ней свои похотливые ручонки.

Прикосновение этого парня было легким и вежливым, а его пальцы – теплыми.

Краем глаза Лань увидела фигуру, появившуюся у раздвижных дверей комнаты цветов персика.

Девушка повернула голову, чтобы оглянуться. Последним, что она увидела, был таивший в себе обещание зимний взгляд королевского мага Элантии.

Он найдет ее.

И поступит с ней так же, как поступил со всеми, кого она любила.

Мир накренился, а затем они начали падать.

6

Практики, подозреваемые в использовании любой формы демонических сил, должны быть подвергнуты допросу, наказанию или смертельной казни от имени Императорского двора.

Император Цзинь

«Второй императорский указ о Практиках», эпоха Срединного царства

Цзэнь не был готов к подобному.

Поначалу практика представляла собой деликатное взаимодействие между миром природы, духов и древними шаманами каждого из Девяноста девяти кланов. Объединение кланов в Первое царство и установление относительного мира и экономического процветания породили бесчисленное количество практик. Ценность образования росла, а вместе с ним возникли Сто Школ. Искусству практик обучался любой, кому повезло родиться с талантом контролировать ци, естественный поток энергий в мире. Ци существовал повсеместно, но мог быть использован лишь немногими избранными.

Но учителей и учеников Ста Школ, с их разнообразными практиками, объединяло одно: практик должен был работать в гармонии с потоком мирских энергий вокруг него и при необходимости взывать к ним. Баланс и гармония являлись ключевыми принципами этого Пути.

Практика не предназначалась для использования во вред.

Даже когда Срединное царство под императорским контролем пыталось обуздать практику, даже после того, как Последнее царство уничтожило Девяносто девять кланов и вычеркнуло практики из истории, подобный образ мышления все еще оставался в основе культуры Хин. Возможно, именно поэтому оставшиеся практики, служившие при Императорском дворе и в Армии императорских Драконов, так легко проиграли королевским магам Элантии.

Цзэнь считал себя преданным последователем искусства практик, но он нечасто выпадал из окна трехэтажного здания. Это требовало определенной импровизации.

К сожалению, он относился к тем, кто строго следовал правилам и совсем не любил импровизировать.

Воздух свистел в ушах, девушка кричала, а небо и звезды в беспорядке кружились у него над головой. Цзэнь вскинул руку и потянул за укоренившиеся в его сознании за годы учебы и практики нити печати, сплетая воедино ее штрихи. Это заклинание привязало их к деревянному балкону наверху и помогло не столкнуться со стремительно приближающейся землей.

Они замедлились, как только он закрыл печать. Земля поднялась им навстречу, приземление получилось жестким, но не смертельным.

Цзэнь неуклюже выпрямился. Рядом с ним, распростершись, на улице лежала девушка. Полы ее скромного платья для выступлений расстелились поперек дороги, привлекая взгляды прохожих. Она лежала неподвижно, как будто и не собиралась вставать.

В любом другом случае Цзэнь не стал бы раскрывать свою личность певичке, работающей по контракту в каком-то высококлассном борделе элантийской крепости.

Но обычные певички не убивали элантийских солдат за долю секунды. Цзэнь почувствовал заметную только опытным практикам волну ци, она зародилась на нижнем этаже и пронеслась по чайному домику. Ци, полная теней и мрака, энергия инь без баланса.

Та самая ци, по следам которой он шел от лавки старика Вэя, та самая энергия, чей поток стал слишком слабым, чтобы он мог отследить его в переполненном посетителями чайном домике.

Проблема заключалась в том, что эту ци почувствовал не только он. Наверху в разбитом окне появилась тень, свет фонаря окрасил ее бледную броню в красный цвет. Силуэт поднял руку, и воздух вокруг него задрожал.

Запах горящего металла сдавил Цзэню горло.

Магия. Элантийская металлическая магия.

В то время как практики хин заимствовали энергию ци у элементов природного мира, элантийские маги для создания своих заклинаний использовали металлы. Насколько Цзэнь знал, у каждого металла имелись свои сильные и слабые стороны, а элантийские маги рождались привязанными только к одному виду, который после носили на предплечье.

Цзэнь предполагал, что очень не многие обладали способностью работать сразу с несколькими металлами.

Охотившийся на них маг принадлежал к редкому классу, известному как Сплав. Чем больше металлических браслетов носил Сплав, тем большим количеством металла он мог управлять и тем более могущественным считался.

Предплечье этого мужчины было радугой из руд. У Цзэня не имелось никакого желания встречаться с ним в бою, особенно с грузом в виде девушки, которая разбила фарфоровую чашку о его голову.

Цзэнь сделал несколько штрихов. Вихрь теней, подобно черному пламени, вырвался из его печати, затуманил пространство вокруг, тем самым скрыв их из виду. Этому трюку Цзэнь научился у мастера, служившего императорским ассасином.

Он повернулся и поднял девушку за подмышки. Оставались вопросы: ее происхождение, например. Все выжившие практики Хин, насколько Цзэню было известно, уже нашли убежище в его школе. Но он мог допросить незнакомку позже. Прямо сейчас было крайне важно не позволить элантийцам забрать ее, чтобы не превратить девушку в еще одно оружие, которое они могли бы использовать, чтобы получить доступ к хинской практике.

Цзэнь провел большим пальцем по шрамам на своих ладонях – движение, за все эти циклы ставшее привычкой. Лучше бы девушке умереть, чем пройти через то, что они собирались с ней сделать.

– Нам нужно уходить, – сказал он. Вокруг них кричали окутанные черным дымом люди; не пройдет и двух минут, как сюда прибудут патрули. – Пожалуйста. Постарайся…

Он услышал свист металла позади слишком поздно.

Цзэнь повернулся, мелькнул блеск клинка, за которым последовала жгучая боль в боку. Он резко выдохнул, от неожиданности у него подогнулись колени. Когда он приложил руку к животу, та была теплой и влажной от крови.

Цзэнь сразу понял, что клинок был отравлен, покрыт каким-то элантийским металлическим заклинанием, которое начало неумолимо распространяться по его венам. Возможно, эссенция ртути, мышьяка или сурьмы.

Разум Цзэня затуманился, когда маленькие, но крепкие руки обвились вокруг его талии. Он почувствовал, как его руку перекинули через костлявое плечо, шелковистые волосы коснулись его подбородка. Среди аромата горящего металла и горькой крови мелькнули нотки лилий.

С некоторым трудом Цзэню удалось сфокусировать свой взгляд. Девушка тащила его по Дороге короля Алессандра. Призрачный свет расплывался; пот стекал по щекам, пока мир Цзэня сотрясался от стука его собственных шагов. Его удерживало в сознании только ощущение рук девушки вокруг его талии и аромат лилий, плывущий в тумане, окутывающем разум.

Постепенно прохожих и магазинов становилось все меньше, а дороги темнели, по мере того как угасал свет фонарей.

Шлепая ботинками по грязи, они свернули на узкую боковую улочку. Воздух пропитал резкий запах отходов и нечистот… вперемешку с соленым привкусом океанских вод.

Девушка наконец замедлила шаг. Цзэнь обрадовался, когда она прислонила его к стене. Жжение в боку несколько ослабло с расстоянием, которое теперь отделяло их от элантийского мага. Чем дальше маг, тем слабее действие его заклинания… или тем более могущественным он должен быть, чтобы оно не спало. По крайней мере у элантийской магии имелся хотя бы один общий принцип, который работал и на практиках Хи. Пугало то, как мало горстке выживших практиков удалось разузнать об элантийской работе с металлами за двенадцать долгих циклов.

Цзэнь поднял дрожащую руку, чтобы вытереть пот со лба, но на ладони осталась кровь. Он озадаченно моргнул, силясь понять, откуда та могла взяться, а когда вспомнил, едва не рассмеялся.

Девушка разбила о его лицо чайную чашку.

– С вами все в порядке, господин?

Ее голос был подобен песне: звонкий, как серебряные колокольчики, чистый, как безмятежное небо. Цзэнь поднял глаза и увидел, как она пристально на него смотрит. Лунный свет окутывал ее бледный, как пролитое молоко, наряд. Хотя ее волосы стали мокрыми от пота, эта девушка была прекрасна. Еще в чайном домике он не мог не отметить ее красоты. Изогнутые над острым подбородком губы, темные ресницы, обрамляющие глаза, уголки которых были приподняты как при улыбке. Эти глаза в данный момент изучали его так же внимательно, как и он изучал ее.

Цзэнь отвел взгляд.

– Да, – сказал он хрипло. – Спасибо.

Она перевела дыхание и отступила назад.

– Значит, вы не придворный пес.

Цзэнь устало посмотрел на нее:

– Разве я похож на того, кто работает на правительство Элантии?

Девушка приподняла брови и окинула его медленным, оценивающим взглядом от кончиков лакированных ботинок до сшитого в элантийском стиле плаща.

Цзэнь покраснел. Верно. Он был одет точь-в-точь как придворный пес. Как самый настоящий предатель.

– Как вы это сделали? – Ее тон изменился. Девушка, чье лицо наполовину скрывала тень, пристально наблюдала за ним. – Все эти дешевые трюки со светом, огнем и разбитыми стеклами…

– Это не дешевые трюки, – прервал Цзэнь. Глаза девушки блеснули, но больше она ничего не сказала. – У меня тоже есть вопросы, – парировал он, – например, как певичке из чайного домика удалось убить высокопоставленного элантийского Ангела?

С таким-то количеством инь в энергии, что ты используешь.

При этой мысли Цзэнь сосредоточил на ней свой пристальный взгляд. Он рассматривал ее, маленькую и сжавшуюся, как готовое к броску животное. Однако как бы ни искал, он больше не мог найти следов инь, которые почувствовал в лавке старика Вэя и которые проникали в комнату цветов персика, цепляясь за труп элантийского Ангела.

В этом просто не было смысла. Если она была практиком, почему он не чувствовал никаких исходящих от нее следов ци?

Девушка перешла в оборонительную позицию:

– Не ваше дело.

– Теперь уже мое.

– Я не просила помогать мне.

Настала очередь Цзэня вскинуть брови.

– Да? Значит, я неправильно истолковал предложение, которое ты сделала мне в чайном домике?

Не моргнув и глазом она сократила расстояние между ними и протянула руку ладонью вверх.

– Тогда позолоти ручку, волшебник, который, оказывается, вовсе не придворный пес.

У Цзэня перехватило дыхание, когда он прижался к кирпичной стене так плотно, насколько это вообще было возможно. Бесстыдная и неблагодарная, она использовала против него дешевые приемы певички. В его школе эту нахалку исключили бы за такое.

Он был выше этого. Пытаясь унять свое сердцебиение, Цзэнь проигнорировал девушку и огляделся вокруг: рассмотрел узкие переулки, неровную улицу, темноту, которая казалась более комфортной, чем поверхностный алхимический свет, используемый элантийцами.

– Где мы?

– В трущобах. – Девушка наклонила голову, чтобы посмотреть туда, где проходила главная дорога. Она все еще стояла обескураживающе близко. Аромат лилий резко контрастировал с запахом роз, которым был наполнен чайный домик. Словно услышав его мысли, девушка направила на Цзэня свой взгляд, яркий и дерзкий. – Знаю, что вы не привыкли к подобным местам, господин, но патрули сюда никогда не заглядывают.

Господин. Он проигнорировал оскорбление.

– Теперь могут и заглянуть, – заметил Цзэнь, слегка выпрямляясь. Заклинание мага заметно ослабело, так что боль стала терпимой. Рана все еще кровоточила, но у него не было ни времени, ни материалов, чтобы обработать ее. – Нам нужно выбраться из города.

Не успели слова сорваться с его губ, как до них донеслась ритмичная литания[9], звенящая глубоко в ночи.

Девушка втянула воздух.

– Колокола, – прошептала она, а затем ее взгляд метнулся к Цзэню: – Рассветные и закатные колокола.

Цзэнь не был уверен, что это значит. Он не рос в обычном городе Хин и едва ли успел насладиться Последним царством, прежде чем оно пало. С вторжением элантийцев города стали синонимом смертельных ловушек для таких, как он. Что Цзэню было известно, так это то, что в далекой столице Тяньцзин – городе, который его семья упорно избегала, – имелась пара колоколов, в обязательном порядке звонивших на рассвете и с наступлением сумерек. Он не был уверен, почему их звон так обеспокоил девушку.

Она все еще смотрела на него так, будто он был сумасшедшим.

– Ради четырех богов, ты что, вырос в женском монастыре? Город… его закрывают.

Ах. Цзэнь прищурился и наклонил голову в ту сторону, откуда слышался звон. Держась рукой за бок, он оттолкнулся от стены и с облегчением обнаружил, что может стоять на ногах. Мир больше не вращался.

– Пойдем прямо к городским воротам, – сказал он. – Нельзя терять ни минуты.

Она покачала головой:

– Это первое место, где они станут искать. Возле закрытых ворот соберется целая толпа Ангелов.

– Тогда перелезем через городские стены.

– На них невозможно вскарабкаться. Патрули убьют нас на месте.

Цзэнь колебался. Если они в ближайшее время не выберутся из Хаак Гуна, он будет кишеть элантийскими солдатами и, что еще хуже, магами правительства.

«Элантийская военная крепость, должно быть, уже поднята по тревоге», – подумал он. Так что вскоре его и эту девушку выкурят, как угодивших в ловушку муравьев.

Если все действительно дойдет до этого…

Цзэнь принял решение за долю секунды.

– Можешь выбрать наилучший путь, а я позабочусь, чтобы мы его преодолели.

Глаза девушки заблестели, когда она посмотрела в направлении чайного домика, что остался примерно в дюжине улиц от них. Эмоции, нерешительность, вина и неприкрытая печаль скользили по ее лицу, как облака по ночному небу.

Это задевало за живое.

Голос Цзэня смягчился:

– Ты впервые стала свидетелем такого побоища?

– Нет.

Ответ девушки удивил его. За этим коротким резким словом скрывалась тысяча других. Ее взгляд можно было сравнить с непрочитанной книгой и таившейся в ней истории.

Историей, как Цзэнь подозревал, до боли ему знакомой. Он сжал челюсти.

– Тогда ты знаешь, что единственное, что мы можем сделать – это выжить.

Девушка моргнула, и выражение ее лица снова стало непроницаемым. Она уверенно и твердо шагнула вперед, как артистка из чайного домика, переходящая от одного акта к другому.

– Не отставай, – сказала она, прежде чем скользнуть в тень.

Колокола зазвонили по всему Хаак Гуну.

Народ впал в неистовство, и была задействована вся элантийская стража, загоняющая людей, как рыбу в сети. Девушка вела Цзэня закоулками, держась скользких от грязи улиц и узких, покосившихся стен, от которых веяло страданием. Уверенная в себе, она мелькала перед ним как призрак.

Хаак Гун был портовым городом. Одна его сторона оставалась открытой морю, в то время как остальные три окружали высокие стены, воздвигнутые тысячи циклов назад для защиты от мансорианских захватчиков. Ближе к концу Срединного царства, в эпоху страха, внушенного ныне печально известным демоническим практиком по имени Ночной убийца, эти стены были укреплены. Теперь же элантийцы использовали их, чтобы контролировать работу города и удерживать его жителей внутри. Стены оказались настолько высокими, что взобраться на них было практически невозможно. К тому же, как теперь видел Цзэнь, их патрулировали лучники.

Окруженные обшарпанными домами, Цзэнь и девушка пригнулись, притаившись в тени, что отбрасывала облупленная глиняная крыша. Они добрались до края трущоб, которые ютились в тени западных стен. На сторожевых башнях мерцали факелы, проливающие лучи света на царившую ночь. Цзэнь видел патрулирующих Белых Ангелов, их бледные доспехи мелькали между зубцами, как в жуткой игре в прятки.

Ему следовало хорошо рассчитать время. Забраться на самую высокую из возможных точек обзора, найти темное местечко между сторожевыми башнями, пространство между несущими дозор Ангелами… Тогда-то они и попробуют сбежать.

Цзэнь повернулся к девушке.

– Нам нужно подняться на крышу.

– Что, ты снова собираешься проделать один из своих трюков? – Певичка беспорядочно замахала руками, и ему потребовалось мгновение, чтобы понять, что она изображает его.

– Нет, – ответил он, стараясь не чувствовать себя оскорбленным. – Маги это заметят.

Еще мгновение она пристально смотрела на него, и Цзэнь осознал, что она вряд ли понимает хоть что-то из того, что он сказал о практике. В конце концов, императорский двор позаботился о том, чтобы простые люди думали, будто практики существовали только в народных легендах и рассказах.

Прежде чем отвернуться, девушка приподняла брови и посмотрела на него с выражением, которое могли бы посчитать дерзким – таким, которое некоторые учителя в его школе определенно не стали бы терпеть. Одним прыжком она с легкостью запрыгнула на подоконник, а после, покачнувшись, перебралась через выступающий терракотовый карниз.

То, как много времени ему потребовалось, чтобы встать без использования практики, было едва ли не унизительно. К тому времени, как Цзэнь вскарабкался на крышу, он сильно вспотел, а бок ломило от острой, колющей боли, которая совсем не улучшала настроения.

Девушка низко пригнулась, взгляд ее был прикован к городским стенам. Посмотрев на Цзэня, она прижала палец к губам.

– Маги, – пробормотала Лань, указывая в нужном направлении.

Сморгнув пелену, стоявшую перед глазами, Цзэнь прищурился. Скользнув взглядом по крышам трущоб, на главной дороге Хаак Гуна мужчина увидел то, от чего кровь застыла у него в жилах. По улицам петлял целый отряд королевских магов, которых можно было легко узнать по плащам, развевающимся, словно оторванные кусочки голубого неба. Даже отсюда Цзэнь мог видеть отблески металла на их предплечьях.

Ему и девушке из чайного домика нужно было убираться отсюда как можно скорее.

Цзэнь прикоснулся к ране в боку. Она все еще кровоточила, но он решил позаботиться об этом, когда они окажутся за городскими стенами. Он осознавал, каким поверхностным и затрудненным стало его дыхание и каким искаженным, расплывчатым стало зрение.

С огромным усилием он встал и вытянул руку.

– Тебе нужно будет крепко за меня держаться.

При мысли о прикосновении на ее лице снова промелькнула тень страха. Цзэнь понимал намного больше, чем она могла себе представить. Элантийцы оставили следы на них обоих, как видимые, так и скрытые.

Девушка приподняла бровь:

– Разве мы не должны сосредоточиться на побеге, вместо того чтобы обниматься?

Несмотря на растущую необходимость действовать быстро, его щеки все же обдало жаром.

– Этим мы и занимаемся, – ответил Цзэнь. Головокружение теперь вызывало тошноту. Скоро у него не останется сил, чтобы перенести их обоих. – Я перенесу нас через стену.

– Как?

Цзэнь стиснул зубы.

– Просто… смотри. То, что я собираюсь сделать, невозможно объяснить за несколько секунд.

Она скептически посмотрела на него, но, слегка пожав плечами, все же подошла ближе и аккуратно накрыла его ладонь своей. Поколебавшись долю секунды, она все же задала вопрос, который повис между ними.

– Почему ты помогаешь мне? – на этот раз в ее словах не было насмешки. – Твой связной мертв, а мне нечего тебе предложить.

Цзэнь уже приоткрыл рот, чтобы ответить, когда кое-что заметил. Бледный, похожий на полумесяц узор выглядывал из-под рукава на ее левом запястье. В этот момент подул ветер, еще больше приподняв ткань, и Цзэнь увидел это: сморщенный шрам на коже девушки, линии которого были расположены по подобию хинского иероглифа, окруженного плавной, непрерывной дугой.

Печать.

Которую он никогда раньше не видел.

Цзэнь приоткрыл рот, и когда он снова поднял глаза, возникло ощущение, будто дымовая завеса, через которую он смотрел на девушку из чайного домика, наконец рассеялась.

Энергии инь, которые он почувствовал в лавке старика Вэя.

То, как она убила элантийского солдата взрывом ци.

Причина, по которой королевские маги охотились за ней.

На личности этой девушки стояла печать, что могло означать только одно: практик, оставивший ее, запечатал внутри этой девушки все секреты, которыми владел. Возможно, в этой печати таилась тайна, объясняющая исходящую от певички энергию инь.

Понимала ли она, что происходит?

Девушка все еще ждала ответа.

Какой бы лживый ответ Цзэнь ни собирался дать, он так и остался невысказанным. Внутренний голос велел ему импровизировать. Он перевернул запястье девушки и большим пальцем другой руки осторожно, чтобы не коснуться кожи, оттянул рукав.

– Потому что у тебя есть это, – сказал он.

– Ты его видишь, – прошептала она, и страх на ее лице уступил место удивлению.

Когда девушка выдохнула, Цзэнь приготовился к новым вопросам. Внезапно она сократила расстояние между ними и обвила руками его талию. Голова девушки стукнулась о его плечо. В этом жесте не было ничего романтичного; это было движение, вызванное отчаянием, и оно отозвалось болью в груди Цзэня. Маленькая девочка, цепляющаяся за последнее прибежище в этом рушащемся мире.

Очень нежно Цзэнь позволил себе опустить руки на ее поясницу. Волосы девушки щекотали его подбородок, аромат лилий окутывал и успокаивал. Усталость навалилась на Цзэня, так что девушка тоже, в некотором смысле, поддерживала его. Ее присутствие оставалось твердым и незыблемым.

Однако худшее было еще впереди.

– Держись, – сказал он и позволил ци течь через его тело.

Искусство Света было разделом практики, который точным образом направлял ци через фокусные точки тела с целью совершать неординарные движения. В рассказах о практиках, что дошли до простых людей, подобное мастерство часто преувеличивали, приписывая героям способность летать или танцевать на воде. Чтобы преодолеть эти стены, требовались навыки чрезвычайно одаренного практика… и идеальный момент.

Цзэнь обуздал текущую вокруг ци, позволив ее потокам влиться в него, и запер все это внутри. Обычные люди тоже имели внутри себя ци – являясь основой этого мира, она текла повсюду, – и все же именно способность притягивать энергию и контролировать ее даровала практикам их силы. На протяжении нескольких циклов практики культивировали и расширяли количество ци, которое они могли удерживать в своих ядрах. Цзэнь знал, что в данный момент он светится как маяк, притягивая своей энергией находящихся поблизости элантийских магов. Оставалось всего несколько мгновений, прежде чем они настигнут его.

Девушка крепко обнимала его, как будто почувствовав движение ци вокруг них. Цзэнь услышал отдаленные крики, увидел вспышки металла, почувствовал едкий запах элантийской магии.

Еще немного…

Подошвы ног покалывало, бушевавший внутри поток ци наполнял его опьяняющим приливом жизненной силы. Цвета вокруг стали резче, звуки четче, как если бы мир рассыпался на осколки раскрашенных кристаллов, острых, как лезвие, и ярких, как алмазы. В то же время что-то зашевелилось внутри: огромный зверь вдохнул, с урчанием просыпаясь от притока энергии.

Цзэнь подавил это чувство.

Вспышки серебряных доспехов ритмично мерцали между зубьями городских стен, патрули все еще не знали о том, что происходило внизу. Цзэнь мысленно отсчитывал секунды, у его ног горела энергия.

И вот он побежал.

Мир открылся в волнующем потоке света и тьмы, инь и ян. Переулки, петляющие зигзагами между осыпающимися крышами полуразрушенных домов, вереницы белья, повешенного за окнами и развевающегося, словно бледные души, мерцающие свечи то тут, то там, отбрасывающие желтые тени сквозь бумажные окна. Цзэнь мог чувствовать все это, элементы мира, составляющие поток ци: размокшую землю, рыдающую под покрытыми отходами и копотью улицами, затхлый воздух, висящий над сгорбленными домами. Маленькие лужицы воды, забитые нечистотами, угольные топки, приносящие так мало тепла в эту осеннюю стужу.

«Ты мог бы что-нибудь сделать, – прошептал голос в глубине его сознания. – Мог бы положить конец страданиям своего народа. Вся эта сила в твоих руках. Если бы только ты освободил ее».

Девушка в его объятиях приглушенно пискнула. Цзэнь напрягся. Воздух внезапно стал удушливым, запах горелого металла сжал горло, давление в ушах усилилось…

Железный хлыст обрушился на них из ниоткуда.

Повинуясь инстинкту, Цзэнь изогнулся всем телом, прикрывая собой девушку.

Он почувствовал удар в тот момент, когда плеть хлестнула его по спине, достаточно сильно, чтобы перед глазами заплясали звезды. Боль, мучительная боль, распространилась по его венам, как лесной пожар. Он не мог дышать, двигаться или думать.

Цзэнь потерял концентрацию. Ци, которая подталкивала его вверх, рассеялась. Небо начало отдаляться, а земля стремительно приближалась.

Тьма сомкнулась вокруг практика.

7

Идущий по Пути участвует в равном обмене, ибо нельзя брать без того, чтобы отдавать.

Заимствованная сила должна быть возвращена хозяину, а сама власть требует оплаты.

Дао цзы, «Книга Пути»

Классика добродетелей, 1.4

Парень потерял сознание.

Что-то – металлический хлыст, которым скорее всего владел элантийский маг, – ударило его, отчего они сбились с нужного направления и начали крутиться по спирали.

Пока они падали, Лань кричала, прижимаясь к парню, в то время как лацканы его плаща хлопали перед ее лицом, как сломанные птичьи крылья. Ветер завывал у девушки в ушах, заглушая ее голос и теребя черные локоны парня.

Земля приближалась, непреклонно и быстро. Нет, не земля – зубья городской стены, что облизывал свет факелов, вместе напоминающие зубы и язык огромного зверя, открывающего свою пасть. Лань увидела блеск серебра и металла под ними – патрули, которые доберутся до них через несколько секунд.

Она снова закричала, с огромным трудом отдернула руку и ударила парня по щеке.

Тот резко открыл глаза.

У Лань кровь застыла в жилах.

Она будто бы видела нечеловеческое лицо; его выражение было настолько ледяным, что могло бы принадлежать одной из тех элантийских мраморных статуй, изображающих богов и ангелов. Осторожный, вежливый парень, с которым она разговаривала ранее, исчез.

И его глаза – они были полностью черными. Что-то кружилось в этой темноте: отблеск света, далекие звезды в чернильной ночи. Лань почувствовала, как он положил руки ей на спину, почувствовала прилив чего-то необъяснимого вокруг них – энергии ли, силы или ветра?

Воздух стал густым, как рисовый сироп. Что-то коснулось спины девушки. Словно убаюкиваемые гигантской рукой, Лань и хин замедлились, поплыли вниз и плавно приземлились на каменные валы.

Парень с поникшей головой растянулся на них. Его веки затрепетали, и с тихим выдохом он снова потерял сознание, придавив Лань своим весом.

Неподалеку загрохотали шаги. Кто-то потянул ее за руки. Мир принял нормальное положение, когда ее рывком поставили на колени. Чьи-то руки в перчатках схватили ее за подбородок так сильно, что на нем скорее всего останутся синяки, и заломили ей руки за спину. Лань подняла глаза и обнаружила, что ее удерживают несколько патрульных с городской стены.

– Что это такое, черт возьми? – Элантийский язык окатил ее, как ведро холодной воды. – Ты видел?

– Откуда, думаешь, они спрыгнули? Было слишком темно, чтобы разглядеть.

Не убедись Лань, что мужчина почти летел, прыгнув на стену с крыши домов, она бы тоже ни за что в это не поверила. Как? Она подумала о пламени, которое, казалось, вырывалось из его пальцев. О том, как он начертил странный символ в воздухе, и окно, находящееся в нескольких шагах от него, буквально разлетелось вдребезги.

Девушка вспомнила свой последний разговор со стариком Вэем.

В каких бы народных героев ты ни верил, они уже давно мертвы. В этом мире не осталось героев, старина Вэй.

Ты и правда так думаешь?

Грубый большой палец коснулся ее щеки. Мысли Лань рассеялись.

– Красивая штучка, – промурлыкал один из элантийских Ангелов. – Стыдно такой не воспользоваться.

Лань боролась, пытаясь проникнуть внутрь себя за частичкой той чудесной силы, которая спасла ее от Дон-нарона Дж. Тарли.

Но в этот раз ничего не произошло.

Девушка едва подавила крик, когда Ангелы прижали ее к грубо отесанному камню. Она почувствовала вкус крови, теплый и металлический, почувствовала, как ее спины коснулась твердая, холодная броня, когда швы ее легкого платья для выступлений разошлись так же легко, как рисовая бумага.

Неужели вот так все и закончится? Неужели она погибнет от рук нескольких Ангелов, когда свобода находится всего в нескольких шагах, по ту сторону стены?

– Оставьте ее в покое, – прорвался сквозь туман ее мыслей голос, подобный грому зимней бури. Давление на нее тут же ослабло, и Лань подняли на ноги.

Сморгнув слезы, она посмотрела в холодные голубые глаза новоприбывшего.

К ним направлялся Зимний маг. Свет факелов делал его серебристо-голубой ливрей багровым. Волосы элантийца представляли собой белую как лед копну. В воспоминаниях Лань они всегда были красными, красными, как кровь из сердца ее матери в тот день, когда она впервые встретила его.

Только на этот раз Зимний маг тоже видел ее. Прямо на ее глазах сверкающий хлыст, который до этого тянулся за магом, обвился вокруг его рук, растворившись в одном из металлических браслетов, что он носил.

– Ты, – тихо сказал элантиец. – Я думал, что узнал магию, которую в последний раз видел двенадцать лет назад. Ту самую, которую не мог забыть.

Зимний маг опустился на колени. Пальцами в синих перчатках он схватил Лань за подбородок так сильно, что, когда рывком повернул ее лицо к своему, девушка ахнула. Его глаза торжествующе сузились.

– Не убей ты генерала Тарли, так бы и продолжила танцевать у меня перед носом.

Он узнал ее. Даже хуже… он искал ее.

Из-за ее магии.

«Какой еще магии?» – в отчаянии подумала Лань, но понимание прожгло ее разум чередой образов: генерал Тарли, умерший от таинственной вспышки белого света; ее мать, чьи волосы и платье развевались, будто бы подхваченные невидимым ветром, танцующие на лютне пальцы, которые после сжали запястье Лань, оставив шрам, видимый только ей и написанный на языке, которого никто не понимал.

До сегодняшнего вечера.

Маг поднял руку и стянул с нее перчатку. Вид его пальцев – длинных, тонких и болезненно белых – вызвал у Лань волну отвращения.

– Пришло время закончить то, что я начал.

Лань поклялась себе, что в следующий раз, когда они встретятся, она не будет испуганным, дрожащим от страха ребенком, беспомощно прячущимся в укромном месте. Она поклялась, что станет сильной. И сможет дать отпор.

И все же, когда Лань встретилась с Зимним магом взглядом, она почувствовала, что у нее пересохло в горле. Ее охватил страх – такой сильный, что она содрогнулась в его объятиях.

– На этот раз, – прошептал королевский маг, – ты отдашь его мне.

Она не могла оторвать взгляда от его холодных глаз. Не могла заглушить слова, что преследовали ее целых двенадцать циклов.

«Отдай его мне», – сказал он маме.

«Никогда», – ответила она.

Время замедлилось, когда маг прижал свою обнаженную руку к левому запястью Лань. Металл на одном из его браслетов начал извиваться, пока не заострился, как кончик иглы, и не проколол кожу девушки.

Вспыхнувшая боль выстрелом пронеслась от ее руки до груди, в конце концов поглотив все тело. Зимний маг будто бы провел раскаленным добела ножом по ее костям, вырезая дыру в ее плоти. На этот раз, когда воспоминание о смерти матери снова вспыхнуло перед глазами Линь, в нем таилось что-то другое, что-то большее.

На этот раз, когда мама схватила ее за запястье, выжигая на коже невидимый шрам, напоминающая змею фигура, извиваясь, выползла из ее тени.

Лань закричала. Лицо Зимнего мага сияло в белом свете, похожем на морщинистые изломы на его щеках. В свете, который, как она поняла, исходил от ее собственного запястья.

Ее шрам пылал, заключенный в круг иероглиф сверкал, как белое золото. По венам Лань зигзагами пробежал огонь, на коже появились трещины, как если бы девушка раскалывалась изнутри. В ушах раздался пронзительный визг, когда мир вокруг покрылся рябью и изменился.

Зимний маг с криком отпустил ее запястье. Схватившись за левую руку, Лань упала на колени. Что-то, вырвавшееся на свободу внутри нее, сжимало виски и завывало прямо в уши.

Тень прорезала царивший вокруг хаос. Чьи-то прохладные руки обхватили Лань за плечи, отталкивая назад. Небо перевернулось, звезды, внезапно ставшие ярче кристаллов, закружились так близко, что она почти могла попробовать их на вкус.

Но в следующий миг все исчезло.

Прохладный ветер пах травой. На ее щеках чувствовалась влага.

Лань проснулась от мягкого стука дождя. Небо над ней было затянуто бамбуковыми листьями, а луна казалась не более чем серебристым шепотом за грозовыми облаками. Девушка не узнавала место, в котором оказалась. Похоже, она лежала посреди бамбукового леса. Вокруг ни элантийцев, ни городских ворот, ни страха, ни боли. Было слышно только мягкое журчание воды, которая стекала по покрытым мхом стеблям и падала на дремлющую землю.

Не обращая внимания на острую боль, отдающую в зубах, Лань повернула голову. Рядом с ней, наполовину в грязи, с черными волосами, рассыпавшимися по лицу, лежал хин.

Он был совершенно неподвижен, если не считать того, как едва заметно поднималась и опускалась его спина. Кровь мягко сочилась из виска и носа парня, а кожа приобрела пепельный оттенок. Полы плаща раскинулись вокруг него, как лужа темной воды.

Они выжили.

И все же мир изменился, стал более ясным, словно она всю свою жизнь смотрела на него сквозь треснувшее стекло, а падение расставило все на места. Лань чувствовала каждую каплю дождя, падающую с неба по спирали, влагу, впитывающуюся в землю, на которой она лежала, холодные потоки ветра, пробегающие между листьями бамбука, теперь, по какой-то невероятной причине, такими живыми. Странный гул энергии леса, воды, облаков, слившихся в чистейшую музыкальную гармонию.

Все выглядело так, будто мир наконец пробудился… или, возможно, это она очнулась от спячки.

Лань, прижав пальцы к вискам, прикрыла глаза. Должно быть, она сильно ударилась головой.

Несмотря на боль во всем теле, девушка заставила себя сесть и с трудом перевернула хина на спину.

Именно тогда, когда Лань оттянула часть рукава, чтобы промыть его раны, она увидела свою левую руку. Все отошло на второй план, и ей пришлось схватиться за живот, чтобы остановить рвотные позывы.

Ее запястье выглядело так, будто кто-то впрыснул расплавленное серебро в ее вены, а от шрама, серого и поблескивающего под тонким слоем кожи, по остальной части руки расходились кровоподтеки, напоминающие корни больного, искривленного дерева. Дождь пропитал волосы, струился по лицу, пока девушка сидела, уставившись на свою искалеченную руку. Рядом с ней шевельнулась тень.

Хин очнулся и присел. Он вытер грязь и дождевую воду с лица и, моргнув, посмотрел на нее затуманенными глазами. Тут его взгляд стал острее.

– Четыре бога, – прошептал он. – Твоя ци…

– Что? – прохрипела Лань.

Хин смотрел на девушку еще несколько мгновений, потом опустил взгляд на ее руку.

– Позволь мне взглянуть. – Его голос был хриплым от усталости, но хин все еще тщательно контролировал каждое слово. Он оставлял все секреты при себе.

Лань сглотнула и протянула к нему руки. Она попыталась не вздрогнуть, когда его пальцы коснулись кожи.

Взгляд хина метнулся к ней. Не говоря ни слова, он отвел руки и положил их на колени. Очень долго он, склонившись, рассматривал запястье Лань. Когда наконец хин заговорил, выражение его лица было непроницаемым.

– Полагаю, элантийский маг ввел металлическую магию в твои вены в попытке сломать печать на твоей руке. Если об этом вовремя не позаботиться, заклинание просочится в кровь и в итоге убьет тебя.

Слова хина глухо отдавались в ушах Лань. Девушка на мгновение зажмурилась, но это не остановило вспышки образов, проносившихся в ее сознании: Ин, ее тело, разрушенное заклинанием Зимнего мага. Руки Белого Ангела на ее коже, разрывающие ткань платья.

Ее дом и мать, истекающая кровью на полу из розового дерева.

Спустя двенадцать циклов бегства и пряток элантийцы разрушили маленькое убежище, в котором она укрылась от шторма. Они убили тех немногих, о ком она заботилась в этом мире. Одежда висела на Лань лохмотьями, обнажая плечи и спину. Девушка находилась на волосок от изнасилования.

Если продолжит жить, именно такая участь ее ждет: полусуществование на разграбленной земле, вечно во власти элантийских завоевателей, как крыса в клетке.

Капли дождя на ее щеках стали теплыми.

– Я не… – ей не хватало воздуха. – Я не хочу так жить…

Что-то тяжелое упало ей на плечи. Хин, присевший перед ней на корточки, завернул девушку в свой плащ. Одним рукавом он начал вытирать Лань лицо, время от времени останавливаясь, чтобы оценить ее реакцию. Она позволила дождю омыть ее и потушить все чувства, пока хин вытирал кровь с ее щек и разбитой губы. Он был нежен и осторожен, а каждое прикосновение ткани стирало воспоминания об элантийских руках.

Закончив, хин отстранился и сцепил пальцы.

– Я знаю, каково это, – тихо сказал он. – Знаю, каково это, когда у тебя отнимают все. И знаю, как это трудно… продолжать жить.

Лань посмотрела на него, крепко обхватив себя руками. В его глазах не было ничего от той чуждой, древней черноты. Выражение лица хина было собранным и сдержанным. В нем не проглядывалась доброта, только жесткое, ранящее сочувствие.

– Но ты должна помнить, что если решишь жить, то не только ради себя. – Он взмахнул рукой, как будто хотел прикоснуться к своему сердцу. – Ты будешь жить ради тех, кого потеряла. Внутри тебя хранится их наследие. Элантийцы уничтожили все, что составляло основу нашего царства: наши семьи, культуру, образование, принципы. Они хотят поставить нас на колени, подчинить так, чтобы мы никогда больше не посмели подняться.

– Но они не знают, что пока мы живы, мы несем внутри себя все, что они уничтожили. И в этом наш триумф, наш бунт. – Дождевые капли прилипали к его ресницам, но ни один из них не отвел взгляд. – Не позволяй им победить.

Лань закрыла глаза, и ее спутник позволил девушке плакать в тишине. Дождь заглушал любой звук, который она могла бы издать. Когда ее плечи расслабились, а прерывистое дыхание стало ровным, Лань снова подняла голову. Плотнее натянув плащ на плечи, девушка взглянула на хина и осознала, что тот сидит под дождем в одной тонкой белой рубашке. Ткань намокла и стала полупрозрачной, обрисовывая стройные мускулы, словно набросок углем. Рубашка была разорвана с одной стороны, и по ней, как уродливое чернильное пятно, растеклась кровь.

– Ты можешь вылечить мою руку? – ее голос был не более чем шепотом.

Пристальный взгляд хина снова сосредоточился на ней, и девушка увидела в глазах парня, как одолевающие его самого мысли рассеиваются, будто дым.

– Не могу. Но если доверишься мне, я могу наложить временную печать на металл… и на твою ци.

– Мою… ци?

На лице хина отразилось понимание.

– Так ты и правда ничего не знаешь?

Лань уставилась на своего собеседника.

– Тогда ты точно не практик, – заявил парень после нескольких минут молчания. Он сосредоточенно нахмурился… – У тебя сильная связь с ци. Я почувствовал ее слабый след в лавке старика Вэя, а потом в комнате чайного домика, но затем все исчезло… до этого момента. Похоже, пробив печать на запястье, элантийский маг разблокировал твою силу. Ты вся светишься от ци.

Печать. Ци.

Подобные слова она встречала только в сборниках рассказов или слышала в старых легендах.

Лань прикоснулась пальцем к своему лбу. Гудение энергий, которое она ощутила после того, как они приземлились в лесу… то, как мир ожил в чистейшей, самой невероятной гармонии, что ей когда-либо довелось испытывать. Было ли это?..

Хин наклонил голову. Дождь ручейками стекал по его черным волосам, но он смотрел на нее, усталый и серьезный.

– Я знаю, что в наши дни о древних практиках говорят только в легендах и преданиях. Но мы существуем. Всегда существовали. и ты… – казалось, он хотел дотронуться до ее левой руки, но передумал и вместо этого указал на ее шрам: – Если ты не одна из нас, тогда ты каким-то образом связана с кем-то из практиков. Никто из нас не станет накладывать на другого человека печать без особой на то причины.

Ее сердце… Лань никогда раньше не чувствовала, чтобы оно билось так сильно. Уставившись на хина, она испытала внезапное желание прижаться к нему, чтобы убедиться, что он не растает в темноте, как дым или тени.

Как мама.

Поскольку Лань молчала, парень вздохнул.

– Позволь мне тебе кое-что показать, – сказал он. – Дай мне руку. Обещаю, будет не так больно.

Лань нравилась его манера говорить: прямо, честно, излагая всю правду, какой бы суровой она ни была. Она устала от лжи и недомолвок.

Девушка колебалась.

– Что ты собираешься сделать?

Хин выглядел усталым.

– Наложу Защитную печать на металл, введенный в твою плоть и вены, чтобы замедлить распространение серебра. Мне нужно будет смешать его с Фильтрующей печатью, чтобы обеспечить отток крови, в то время как металл останется в ловушке, чтобы у тебя не отнялась рука. Затем… Я нанесу обезболивающий бальзам.

Лань медленно протянула руку и заставила себя замереть, когда он дотронулся до ее кожи. Парень был нежен и чтобы успокоить ее, едва касался запястья кончиками пальцев.

Хин прижал указательный и средний пальцы другой руки к ее плоти, и Лань резко вздохнула. Казалось, воздух вокруг мерцал – незаметно, но так, что это находило отклик в ее душе, как недостающие аккорды в гармонии. Она почувствовала, как что-то потекло с кончиков его пальцев в ее руку, просачиваясь сквозь кровь и кости.

Лань нарушила тишину.

– Что ты имел в виду, когда сказал, что маг разблокировал мою силу… взломав мою печать?

На лице хина промелькнуло удивление.

– Так ты ничего не знаешь ни о печати на своей руке, ни о том, почему элантийские маги охотятся за тобой? К тому же сам верховный генерал?

– Верховный генерал? – ошеломленно повторила Лань.

– Он отчитывается непосредственно элантийскому губернатору этого королевства. Полагаю, этот человек командует всеми элантийскими магами. Разве ты не заметила его браслеты?

– Я была слишком занята, разглядывая его металлические, несущие смерть руки.

– Ты уклоняешься от ответа, – нахмурился парень.

Она не уклонялась, просто не знала, что ответить. Лань подумала о Зимнем маге, о его пронизывающих, как лед, глазах.

Я думал, что узнал магию, которую в последний раз видел двенадцать лет назад. Ту самую, которую не мог забыть.

Затем он произнес те же слова, которые двенадцать циклов назад сказал ее матери… Только в этот раз Лань поняла их смысл.

На этот раз ты отдашь его мне.

Что он так хотел получить? Новый вопрос сформировался в ее голове. Зимний маг хотел чего-то от мамы – что-то, что она поклялась никогда ему не отдавать. Что-то, ради чего она умерла.

Последнее, что она сделала перед смертью – выжгла этот шрам, печать на запястье Лань.

И теперь Зимний маг охотился за ней.

В ожидании ответа хин наблюдал за Лань. Девушка никогда в жизни никому, даже старому Вэю или Ин, не рассказывала о случившемся.

Она даже не знала имени сидящего перед ней человека.

– Не знаю, – солгала Лань. – Должно быть, он охотится за мной, потому что я убила его генерала.

Хин хоть и немного прищурился, все же не стал настаивать.

– Ты обладаешь скрытой связью с ци, которую маг высвободил, пронзив твою руку металлическим заклинанием. – Парень слегка наклонился вперед и, как какой-то ученый, начал рассматривать ее запястье. На его лице промелькнуло любопытство. – Печать на удивление сложная, с множеством слоев… Хотя теперь я вижу, что один из них подавлял твою естественную связь с ци. Полагаю, осталось еще несколько уцелевших, но несмотря на это… на тебе печать чрезвычайно опытного практика.

На Лань нахлынуло облегчение, такое сильное, что девушка подумала, что вот-вот расплачется. Двенадцать циклов последнее воспоминание о матери казалось ей галлюцинацией, порожденной шоком от того дня.

Но все было не так. Все, что она считала невозможным, оказалось правдой. Что ее мать была древним практиком или, по крайней мере, имела к ним какое-то отношение. Что она умерла, защищая тайну, которую заперла внутри Лань… и подавила ее связь с ци, чтобы скрыть дочь от элантийских магов.

И что древние практики – те, что в преданиях и легендах ходили по озерам и рекам Последнего царства, – все еще были живы.

Лань наклонилась вперед.

– Можешь рассказать мне больше об этой печати? – попросила она.

– Я не могу ее прочитать. – Хин осторожно убрал пальцы с ее руки. Шрам или печать на ее запястье все еще тускло отливала серебром, но кровоподтеки остановились у локтя. Там, среди искривленных металлических выступов вен, покоилась новая чернильно-черная, увитая красными нитями печать. Когда Лань отвела взгляд, слабо светящаяся метка, казалось, испарилась. – Печать, которую я наложил, продержится примерно одну луну. Серебро не пойдет дальше по кровотоку, а некроз[10] замедлится.

– Некроз? – повторила девушка.

– Да. Без должного лечения у тебя отнимется рука.

«А вместе с ней, – подумала Лань, – и печать, и то, что в ней спрятано».

Что-то, что Зимний маг искал целых двенадцать долгих циклов. Что-то, из-за чего умерла ее мать.

Лань открыла рот, но поток вопросов замер на кончике ее языка, когда она посмотрела на практика. Тот осторожно прислонился к бамбуковому стеблю, и девушка внезапно заметила, насколько усталым он выглядел. На его виске запеклась кровь, а пятно на рубашке становилось все больше. Тяжело дыша, хин закрыл глаза.

Этот мужчина спас ей жизнь. К тому же только он мог рассказать ей больше о происходящем – об оставленной матерью печати и причине, по которой Зимний маг охотился за ней.

Лань разорвала до конца уже порванный рукав своего платья, разделила ткань на длинные тонкие полоски и опустилась рядом с практиком на колени. Поникший, он посмотрел на девушку с удивлением.

«Я хочу жить», – подумала Лань, а затем добавила:

– Ты мне нужен.

Она давно поняла, что ничего в жизни не дается даром. Этот незнакомец уже так сильно помог ей, что, вполне вероятно, не стал бы продолжать, не получив чего-то взамен.

– Возьми меня с собой, – сказала она. – Я могу тебе пригодиться. Я умею готовить, петь и хорошо управляюсь по хозяйству.

Практик посмотрел на полоски ткани в ее руках. Понимание исказило черты его лица, когда Лань наклонилась, чтобы, все еще сжимая самодельные бинты, вытащить его пропитанную кровью рубашку из черных брюк.

Ножевая рана в боку оставалась свежей. Несмотря на прохладный зимний дождь, кожа парня была горячей, будто его грел огонь, которого Лань не могла видеть. Когда девушка начала обматывать полосками ткани его живот, мышцы практика напряглись, и он схватил ее за запястье. Лань застыла.

– Я ничего от тебя не требую, – заявил он. – Я не враг, не обманщик и не торговец, хорошо разбирающийся в сделках. Но, – он судорожно вздохнул и отпустил ее руку, – в данный момент я был бы безмерно благодарен за помощь.

Давление в груди Лань ослабло. Она помогла хину приподняться, прислонив его к толстому бамбуковому стеблю. Пока Лань перевязывала рану, а после промывала порез на виске, никто не проронил ни слова. Чтобы согреть онемевшие руки, девушка позволила своим пальцам задержаться на коже практика еще на несколько мгновений. В тишине при мягком стуке дождя по листьям бамбука между ними, возможно, установилась новая связь.

Доверие.

Через какое-то время практик сказал:

– Кажется, при нашей первой встрече я совсем забыл о манерах. – Его взгляд все еще был затуманен усталостью, но голос снова стал приятным, властным и повелевающим, как тогда, в чайном домике. – Меня зовут Цзэнь.

Цзэнь. Односложное прозвище, предписанное новыми элантийскими законами… но в любом случае лучше, чем ничего. Почти имя, почти правда… Пока что этого было достаточно.

Лань растянула губы в подобии улыбки:

– А я Лань.

8

Медитация – это практика полной отрешенности от физического мира, единения с внешним и внутренним потоком ци, постоянная гармония инь и ян.

Путь практика.

Раздел второй «О медитации»

– ЛяньЭр. Сун Лянь. Это означает «лотос», – однажды объяснила мама голосом, похожим на певучие колокольчики.

– Цветок? – ЛяньЭр высунула язык. Она видела цветущие лотосы у них во дворе. Видела, как легко их срывали, не оставляя после короткой жизни ничего, кроме россыпи лепестков.

Мама взяла ее за руку.

– Да, цветок. Меня тоже назвали в честь цветка Мэй, как цветок сливы. А ты знаешь, что цветы сильнее, чем кажутся?

ЛяньЭр позволила матери вывести ее на улицу, спустилась с ней по каменным ступеням и перешла по маленькому мостику, дугой перекинутому через пруд.

Весеннее солнцестояние совсем недавно вдохнуло в природу жизнь, и бесцветный снежный покров зимы уступил место застенчивому румянцу зелени. На гладком, как нефрит, пруду покоился одинокий лотос.

– Смотри, как каждый цикл они расцветают вновь и вновь, – сказала ей мать. – Они могут вырасти в месте, где нет ничего, кроме грязи, принося своей стойкостью свет и надежду.

По словам мамы, цветы сливы тоже являлись символом мужества и настойчивости, поскольку цвели даже среди зимнего снега.

Это оказалось ложью. Когда снова наступила зима, мамы не стало.

Лань резко проснулась. Мгновение она лежала очень тихо, пытаясь удержать ускользающий от нее сон. Голос матери, которого Лань не слышала вот уже двенадцать долгих циклов, и имя, которым ее назвали целую жизнь назад.

Сон рассеялся, как туман на солнце, но кое-что осталось: песня, которую она услышала в промежутке между сном и явью. Призрачная мелодия манила в темноте. Как будто кто-то звал ее.

Лань окружали стрекотание цикад и гул лесной жизни: ветер касался ее щек, а трава щекотала ступни. Из-за холода утренней росы и пропитанной дождем земли воздух вокруг был влажным.

Бамбуковые листья над головой обрамляли кусочек неба, оказавшийся на границе между ночью и рассветом, тьмой и светом. Лань потребовалось несколько мгновений, чтобы осознать увиденное. Она всегда просыпалась на рассвете и видела перед собой низкий решетчатый потолок чайного домика, слышала мягкое дыхание Ин рядом с собой и ощущала тепло двадцати или около того тел, спящих в этой же комнате.

Что-то лопнуло, как струна, нарушая гармонию леса. Нахлынули воспоминания о прошлой ночи.

Зимний маг и его глаза, такие же яркие, какими она запомнила их двенадцать циклов назад.

Падающий силуэт Госпожи Мэн на фоне плетеной ширмы, украшенной узорами из цветов.

И Ин…

Лань резко села и сделала вдох. Из горла вырвался резкий звук. Боль от мысли о подруге заставила Лань прижать руку к груди, и под разорванными рукавами своего платья она увидела изуродованную кожу на запястье. Ее шрам, ее печать – бледный разрез сморщенной плоти на фоне серебристых прожилок, покрывающих вены. А поверх – новая, черная, оплетенная малиновой паутиной, со штрихами, пульсирующими, как огонь.

Практик.

Цзэнь.

Поляна оказалась пуста. Лань с бешено колотящимся сердцем вскочила на ноги и огляделась в поисках каких-либо признаков своего спутника – доказательств того, что события прошлой ночи ей не привиделись.

Лань обхватила себя руками и сжала пальцами незнакомую ткань.

Опустив взгляд, девушка поняла, что все еще одета в черный плащ, длинные рукава которого свисали с ее плеч. Практик дал ей этот плащ, потому что Ангелы разорвали ее платье на спине.

Лань плотнее запахнула плащ, поглаживая пальцами тонкий материал, – цзинь, изысканный шелк, который когда-то был популярен в кругах хинской знати. Плащ был сшит на элантийский манер: с высоким воротником и зауженной талией, с петлями, в которые можно было продеть элегантный пояс из аксамита[11]. Лань поколебалась, прежде чем наклонить голову и уткнуться носом в воротник. Под запахами травы и бамбука скрывались нотки едкого дыма, ладана… и, несомненно, мужчины.

– Доброе утро.

Лань вздрогнула от неожиданности. Из-за стеблей бамбука показался Цзэнь. Он выглядел хорошо отдохнувшим и невероятно чистым: влажные волосы были убраны в некое подобие прически, а блестевшая, как бледный нефрит, кожа очищена от пота и грязи. Даже без своего длинного плаща, оставшись в белой рубашке, заправленной в черные брюки, он выглядел великолепно. Цзэнь снял ботинки и теперь приближался к ней совершенно беззвучно.

– Завтрак подан, – сказал он, протягивая ей две оранжевые хурмы. – Нам лучше поспешить. Моя печать перенесла нас в Нефритовый лес. Пусть мы и далеко от Хаак Гуна, я не хочу рисковать и давать элантийским разведчикам шанс выйти на наш след.

Лань взяла один из плодов и спросила:

– Куда мы пойдем? – в предрассветном свете хурма внезапно показалась девушке слишком яркой, слишком обычной по сравнению с ее искалеченной рукой. Как такие красивые и обычные вещи продолжали существовать в то время, когда весь ее мир перевернулся с ног на голову?

Цзэнь помолчал, скользнув по ней взглядом, будто оценивая.

– На северо-запад, – наконец ответил он, – к Центральным равнинам, где хватка элантийцев слабее всего.

Центральные равнины. Лань слышала истории об огромных раскинувшихся землях, составлявших большую часть Последнего царства. Элантийцы легко завладели более населенными прибрежными районами; центральная же область оставалась загадкой как для завоевателей, так и для большей части представителей хин. Центральные равнины наряду с низменностями Шу и Северными степями были описаны в историях и мифах как территории, которые когда-то занимали кланы, включая легендарный Мансорианский клан Ночного убийцы.

– Разве там не обитают привидения? – выпалила она. Старик Вэй часто говорил, что после резни Девяноста девяти кланов огромные земли кишели духами практиков, которые выли, как скорбящие вдовы.

Старина Вэй.

Еще один приступ боли пронзил сердце Лань, и она на мгновение зажмурила глаза.

Сосредоточься. Сосредоточься на текущей задаче.

Выживание.

– Обитают, – рассеянно отозвался Цзэнь. Он натягивал ботинки, и Лань заметила блеск клинка, привязанного к его голени ремешком. – Но не такие, с которыми я не мог бы справиться.

Лань уставилась на своего собеседника.

– Возможно, мы могли бы пойти куда-нибудь еще? Или лекарство для моей руки водится только… только там, на Центральных равнинах?

– Правильно. – Цзэнь поднял на нее взгляд, и Лань уловила отблеск веселья на его обычно серьезном лице. – Ты же не веришь деревенским сказкам?

– Не верила, – сказала Лань, – но ты же оказался настоящим, верно? – Практик бросил на нее равнодушный взгляд. – Я слышала о привидениях и темных делах, которые проворачиваются в деревнях Центральных равнин. Что-то из этого вполне может оказаться правдой.

Цзэнь рассматривал ее несколько секунд.

– Ты же хочешь узнать правду? Увидеть мир практиков, о котором слагают легенды?

Пока Лань смотрела на Цзэня, ее рука инстинктивно потянулась к левому запястью. Ответ вертелся на кончике языка. Такой грандиозный, такой очевидный и такой определенный, что она боялась произнести его вслух. И все же эта возможность была дана ей давным-давно, дверь, оставленная приоткрытой с предсмертным вздохом ее матери.

Дверь к вопросам, которые оставила ей мама.

Что-то промелькнуло в глазах Цзэня.

– Если хочешь знать правду… Если ты встанешь на этот путь, ты должна понимать – обратного пути нет.

Обратного пути никогда и не было, с тех пор как двенадцать циклов назад у нее отобрали будущее и жизнь, которую она планировала. С тех пор Лань шла другим путем, обозначенным шрамом у нее на запястье.

Зимним магом с ледяными глазами.

Смертью и разрушением.

Она подумала об Ин. Ночь прошла, а кошмар остался, кровавое пятно, которое не могли смыть ни дневной свет, ни течение времени. Боль охватила ее так внезапно, что девушка затаила дыхание и, заведя руки за спину, впилась пальцами в ладони.

– Какая польза от слез? – пробормотала ей однажды Ин, когда они только пересекли свой двенадцатый жизненный цикл, и раны от потерь все еще глубоко саднили каждую ночь. – Мертвые их не почувствуют и не вернутся. Горе остается живым. Вместо того чтобы прожить жизнь в боли, я предпочитаю прожить ее в смехе и любви. На полную.

Лань подняла голову. Цзэнь наблюдал за ней своим непроницаемым взглядом.

– Да, – сказала девушка. – Я хочу получить ответы. На все вопросы.

– Вот и прекрасно, – ответил практик, слегка наклонив голову. – В таком случае я отведу тебя в Школу Белых Сосен, последнюю из Ста Школ Практиков, чтобы ты разгадала печать, которую оставили на твоем запястье.

На несколько мгновений, пока первые лучи солнца пробивались над горизонтом, заливая землю ярким, огненно-красным светом, слова Цзэня повисли между ним и девушкой.

– Хорошенько обдумай мое предложение. – Цзэнь встал, протягивая ей руку. Лань не задумываясь приняла ее. Он уже натянул свои черные перчатки и, крепкой хваткой поддерживая Лань за локти, притянул девушку ближе. Глаза практика пронзили ее, как черная молния. – Но должен предупредить тебя сейчас – если откажешься, мне придется убить тебя.

Заявление прозвучало настолько драматично, что Лань рассмеялась.

Нахмурившись, практик сказал:

– Я не шучу.

– А я и не думала, что ты шутишь, – ответила Лань. Все следы веселья испарились, когда она встретила его пристальный взгляд. – Думаешь, я боюсь смерти? Я умирала сотни раз, когда элантийцы забирали тех, кого я люблю, одного за другим, когда понимала, что не могу спасти кого-либо из них.

Сколько времени она провела в чайном домике под каблуком Госпожи Мэн, вынужденная вертеться, улыбаться и петь красивые песенки? Сколько ночей лежала без сна рядом с Ин, сжимая ее мягкие пальцы и мечтая о том времени, когда их не будет одолевать голод, холод и страх? Как часто она стояла на краю Хаак Гуна, у разбивающихся волн, на стыке суши, моря и неба, и задавалась вопросом, какой могла бы быть ее жизнь?

Она не смогла защитить ни маму, ни старого Вэя, ни Ин, ни кого-либо еще в чайном домике. И если теперь судьба стучалась в дверь, предоставляя ей шанс, Лань была готова его принять.

Теперь она будет не цветком, а кинжалом.

Лань прижала свою ладонь к ладони практика.

– Я бы переплыла саму реку забвения, если бы это помогло их вернуть, – заявила девушка. – У меня есть только одна просьба. Научи меня искусству практик. Научи быть сильной, чтобы больше мне не пришлось наблюдать, как дорогой мне человек становится жертвой элантийского режима.

Она снова увидела его – проблеск тьмы в глазах Цзэня – стену из черного пламени. Кроваво-красный рассвет падал на лицо практика, разделяя его на острые углы и тени. На мгновение он сжал руку Лань сильнее, затем его хватка ослабла и сменилась легким прикосновением.

– Ешь, – сказал Цзэнь, – а после мы отправимся в путь. Если собираешься стать частью Школы Белых Сосен, то придется начать твое обучение сегодня.

– Почему мы идем пешком? Я думала, что практики умеют летать.

– Мы не умеем летать. Мы можем направить концентрированные всплески ци в пятки, благодаря чему мы прыгаем выше и дальше, чем обычно. Такой вид практики, называемый Искусством Света.

– Тогда почему ты не можешь просто перенести нас в Школу Белых Сосен так же, как перенес из Хаак Гуна в Нефритовый лес?

Они шли уже несколько часов, и Лань выбилась из сил. Ее шелковые тапочки были созданы для полированных лакированных деревянных полов чайного домика, а не для зыбких дорожек, полных грязи. Она часто спотыкалась о слишком длинное платье, а плохо сидящий плащ практика постоянно соскальзывал с плеч.

– Это была печать Врат. Я нас не переносил, – ответил Цзэнь. Казалось, практик даже не запыхался и совсем не выглядел так, будто занимался физической активностью, если не считать раскрасневшихся щек, которые, как раздраженно отметила Лань, вытирая пот со лба, только добавляли ему привлекательности. – Эту печать чрезвычайно трудно выполнить, даже если речь идет о небольшом расстоянии. Практиков следует оценивать по тому, как они направляют ци. Злоупотребление печатями может привести к несчастным случаям.

Лань подумала о моменте, когда его глаза, как белки, так и зрачки, стали полностью черными и задалась вопросом, имеет ли это какое-либо отношение к сказанному. По какой-то причине этот момент показался ей слишком деликатным, так что девушка не стала спрашивать.

– Но разве ты не говорил, что некоторые практики талантливее других? Получается, более сильный практик справился бы? – поддразнивания над Цзэнем не давали ей упасть от усталости. Кроме того, было забавно наблюдать, как напрягается его лицо и сжимается челюсть.

Он косо посмотрел на нее, очевидно, решив проигнорировать выпад.

– Каждый рождается с ци внутри и вокруг себя. Она – основа этого мира. Ци есть в потоке воды, в порыве ветра, в реве огня и даже в твердости земли. Она день и ночь. Солнце и луна, жизнь и смерть. Некоторые люди обладают талантом направлять ци и вплетать ее нити в печати. С правильным обучением они могут развить свои способности и стать практиками. Думай об этом как о том, что большинство людей могут слышать музыку, но лишь немногие становятся талантливыми музыкантами.

– Так уж случилось, что музыкант из меня превосходный, – ухмыльнулась Лань. – Что ты там сказал? Что я вся свечусь от ци?

Цзэнь прикрыл глаза, будто молясь о терпении.

– Некоторые, – сказал он, – способны удерживать внутри себя больше ци, которой они могут управлять. Это делает их сильнее. Тем не менее эта способность, мы называем ее ядром практика, развивается со временем и путем усердных тренировок. Без совершенствования даже одаренный практик может выполнять не больше трюков, чем горная обезьяна. И чтобы не закончить подобным образом, вернись лучше к своей медитации.

Лань нахмурилась. Она ожидала, что Цзэнь покажет ей жесты, которые нужно выполнять для создания печатей. Или по крайней мере устроит тренировку по боевым искусствам, чтобы научить ее направлять ци, ведь именно о таком писали в сборниках рассказов.

Вместо этого практик велел ей закрыть глаза и дышать.

– Условия не идеальны, – заметил он. – Медитацией лучше всего заниматься сидя, избавляясь от осознания окружающего нас физического мира. Однако, похоже, какое-то время у нас не будет подобной роскоши.

Чрезвычайно трудно избавиться от осознания физического мира, спасаясь от преследования легиона солдат. Да и лесная подстилка представляла собой лабиринт корней и бугристой почвы, о которые она могла споткнуться. Сначала Лань пыталась, действительно пыталась, но по мере того как солнце поднималось все выше, а температура росла, пот начал неприятно покалывать виски и стекать под одежду. Усталость и голод совсем не прибавляли ей сил. Последней каплей стало падение лицом в кучу грязи.

– Я отказываюсь это делать, – заявила она, вытирая лицо грязным рукавом. – Какой криворукий наставник станет просить свою ученицу закрыть глаза во время бега по лесу?

– Криворукий наставник? – повторил этот самый наставник, приподняв брови.

Возмущенная, Лань топнула ногой.

– Что, никогда не слышал, как выражаются деревенские девушки?

Солнце начало клониться к закату. Не прошло и дня, а она уже устала от стараний сохранить перед этим парнем лицо. Он был утонченным там, где она была неотесанной; он был ученым, а она певичкой; он говорил загадками, от которых болел ее необразованный ум.

– Полагаю, ничего подобного я не слышал, – сказал Цзэнь так искренне, что Лань стало очень сложно на него злиться. – То, что ты постоянно спотыкаешься и падаешь, говорит о том, что ты не подключилась к потоку ци. Ты должна чувствовать бороздки земли, поднимающийся корень сосны, движение к луже воды.

– О, я их почувствовала, – проворчала Лань. – Я почувствовала все это на своем лице, когда упала.

Цзэнь проигнорировал ее.

– Будь внимательна. Не важно, насколько велик твой внутренний потенциал, без тренировок и дисциплины ты ничего не добьешься. Пока не научишься двигаться, ощущая ци вокруг себя, не сможешь перейти к следующему этапу.

«А следующий этап – это печати», – подумала девушка, с жадностью скользя взглядом по его рукам в черных перчатках. В чайном домике она никогда не рвалась выполнять тяжелую работу или учиться, а в данный момент мысль о том, чтобы провести несколько дней, уткнувшись лицом в корни бамбука, была просто невыносима.

Так что Лань театрально вздохнула через нос и схватилась за живот.

– Я приложила максимум усилий, уважаемый практик.

Цзэнь вскинул брови:

– Так теперь я «уважаемый практик»?

– Господин уважаемый практик.

– Кажется, мы примерно одного возраста. Так что нечего называть меня «господином».

– Ну, ты определенно ведешь себя как один из них, – парировала она. В ответ на раздраженный взгляд, который Цзэнь бросил в ее сторону, Лань надулась. – Я плохо себя чувствую. У меня ежелунное кровотечение. Может, мы… может, мы поедим и найдем для меня местечко, где я помедитирую и выучу несколько печатей?

На щеках Цзэня появились два розовых пятна, которые стали расползаться вниз по шее, пока все его лицо не приобрело оттенок унижения.

– Я… ты… ежелунное… – пролепетал он, делая шаг назад. – Да. Ты отдохни… здесь… а я пойду… еда…

Он развернулся и тут же скрылся за деревьями.

Фыркнув от смеха, Лань присела, опершись спиной на бамбуковый стебель. И это все? Следовало подумать об этом раньше. Девушка слышала истории о том, как набожные ученики, будь то воспитанники монастырей или практики, давали клятву вести целомудренный образ жизни, оставив позади все материальное и греховное.

«Какая досада, – подумала она, закрывая глаза и устраиваясь поудобнее, – с таким-то красивым лицом, как у него».

Когда Лань очнулась от дремоты, сгущались сумерки, влекущие за собой кромешную ночную темноту.

«И воздух тоже изменился», – подумала Лань, выпрямляясь и плотнее запахивая черный плащ практика. Дело было не в запахе и не в том, что теперь, когда наступил вечер, стало холоднее…

Нет, Лань охватило ощущение, причину которого она не могла определить. Что-то, от чего по венам разливался холод, откликающийся эхом где-то в сердце.

Раздался хруст веток и сухих листьев… Девушка вздрогнула, когда из зарослей показалась фигура. Звездный свет окутал силуэт, высокий и крепко сбитый, двигающийся с точностью клинка.

– Извини за столь долгое отсутствие, – сказал Цзэнь, останавливаясь в нескольких футах от нее. – Я принес еду.

Действительно, на поясе у него висели две рыбины и множество ягод. Практик протянул ей тыквенную бутыль, наполненную свежей родниковой водой. Пока Лань жадно пила, Цзэнь сел напротив и вытащил исписанную красными символами полоску желтой, словно кукуруза, бумаги. От прикосновения его пальца бумага вспыхнула.

– Что это такое? – спросила Лань, когда огонь распространился по земле кольцом, слишком аккуратным и ровным.

Практик взглянул на нее, насаживая рыбок на палочки.

– Письменная печать фу, – ответил он. Взяв двух рыбок в одну руку, Цзэнь потянулся за чем-то у себя на поясе. Это был черный шелковый мешочек, немного старый и выцветший, но расшитый алыми языками пламени. Лань повидала достаточно красивых вещей в чайном домике, чтобы отличить дорогой шелк и сложную технику шитья.

Практик достал из мешочка еще один лист желтой бумаги.

– Существует несколько способов направить ци, самый простой из которых письменные печати, – сообщил он, протягивая Лань бумагу. Девушка провела по листу большим пальцем, поняв по текстуре, что бумага сделана из бамбука.

Цзэнь продолжил:

– Практики записывают на бумаге фу определенные печати, которые во время сражения активируют одним прикосновением. Быстро и удобно.

– Но ты во время битвы… – начала Лань, вспоминая размашистые мазки, которые Цзэнь рисовал в воздухе. Девушка изобразила пальцами несколько кругов, пытаясь подражать его движениям.

Губа Цзэня дернулась, на его лице застыло выражение, среднее между возмущением и весельем.

– Я выполнял печати, – сообщил он. – Нужных мне функций не было ни в одной из заранее написанных.

– Тогда почему бы не написать их все?

– Существуют тысячи, если не десятки тысяч печатей. И это только те, которые были созданы мастерами. Даже самое небольшое изменение может привести к созданию совершенно другой печати. Так что всех их записать невозможно. – Цзэнь перевернул поджаривающуюся на огне рыбу. – Обычно практики используют фу для самых простых печатей, как та, которую я использовал, чтобы разжечь огонь. Преимуществом фу является скорость и доступность; недостатком – ограниченность в применении. Выполнение печати на месте занимает больше времени, зато возможности практически безграничны.

Фу в руке Лань внезапно стал выглядеть намного опаснее, чем на первый взгляд.

– А для чего предназначена эта печать? – осторожно спросила она.

– Если боишься случайно ее активировать, то не стоит, – ответил Цзэнь, придвигаясь ближе. – Все фу я записываю кровью, так что они несут в себе мою ци и активировать их могу только я.

– Жуть какая.

Практик проигнорировал ее замечание и снял черную перчатку. Лань в очередной раз поразил вид его плоти: бледная кожа, испещренная десятками крошечных, устрашающе одинаковых шрамов, которые сияли белизной в лунном свете. Она заметила их еще прошлым вечером, там, в Хаак Гуне, пусть и на несколько коротких мгновений.

Лань решила сосредоточиться на фу.

– Этот штрих, – указал Цзэнь, – призывает дерево, затем перекручивает его через все эти символы металла и земли в прочную решетку. А эти выгибающиеся дугой над решеткой черты нанесены для защиты… перед тобой одна из многих печатей Защиты.

– Можешь написать и для меня парочку? – спросила Лань.

Он бросил на нее проницательный взгляд.

– Возможно, но только после того, как ты научишься сосредотачиваться на потоке ци, чем мы сегодня и занимались. – Он забрал фу, вложив ей в руку нанизанную на палочку рыбу. – Вот, время ужинать.

Пока она с аппетитом поедала жареную рыбу, Цзэнь сидел рядом, аккуратно разложив на земле все фу из своего черного шелкового мешочка. С бесконечным терпением практик разбил переплетенные штрихи и иероглифы, а после обобщал способы их применения. Впервые в жизни Лань едва обратила внимание на еду. Жар, идущий от огня, прогонял холод, который она чувствовала как внутри, так и снаружи; пламя освещало черты Цзэня, окрашивая его лицо и волосы в красный. Лань всегда приходилось выменивать, а иногда даже выпрашивать информацию у мальчишек-газетчиков, владельцев гостиниц Хак Гуна или даже у старика Вэя. Сидеть рядом с мужчиной, чей статус и образование были далеки от ее понимания, и слушать, как он учит ее без тени нетерпимости или осуждения, удивляло.

Но Лань это нравилось.

– Передай мне бутыль, – попросил Цзэнь, как только они закончили есть. Он выудил горсть красных ягод из кармана брюк и бросил их в сосуд. После этого, не говоря ни слова, он быстро начертил в воздухе несколько штрихов и заключил их в круг. Когда Цзэнь вернул ей бутыль, та была теплой и пахла очень знакомо.

– Финики! – воскликнула Лань. – Раньше мы крали… то есть забирали их с кухни. Они дорого стоили, а Госпожа была довольно скупой.

Черты лица Цзэня смягчились, и он сказал:

– Выпей. Наш мастер Медицины рекомендует вареные финики для… для девушек… при определенных… в определенное время. – В свете огня Цзэнь покраснел и отвел от нее взгляд, внезапно решив собрать фу и засунуть их обратно в свой шелковый мешочек.

Лань подавила улыбку. Ей не хватало опыта в общении с мужчинами, чтобы понять их смущение из-за того, как устроено женское тело. Тем не менее реакция Цзэня показалась ей веселой, даже милой.

– Спасибо, – сладко протянула она, поднося бутыль к губам. Горячий напиток наполнил ее теплом от кончиков пальцев ног до самого носа.

– Вернемся к медитации, – сказал практик. – К правильной медитации.

Какую бы благодарность к нему ни испытывала Лань, это чувство тут же рассеялось. Она была сыта, согрета и едва могла противиться желанию уснуть, так что сосредотачиваться на пустоте ей хотелось в последнюю очередь.

– Не знаю, смогу ли я, – поспешно выпалила она. – Из-за моих ежелунных…

– Всего несколько мгновений назад, когда я объяснял тебе фу, ты была сама сосредоточенность, – тут же парировал Цзэнь. – Так ты хочешь, чтобы я написал для тебя печати или нет?

При этих словах Лань выпрямилась, отряхнула грязь с рукавов и придала своему лицу выражение, которое, как она надеялась, соответствовало послушной ученице.

Огонь из фу погас, оставив их сидеть в слабом свете полумесяца. Цзэнь с легкостью присел напротив нее, скрестив ноги, и замер. Лань изо всех сил старалась повторить его позу.

– Помни, ци – это поток энергии вокруг и внутри нас, – начал практик. – Она включает в себя все природные элементы этого мира, нити энергии, которые формируют основу жизни и практик. Различные формы энергии разделяются на инь и ян – две половины, которые составляют единое целое. Они постоянно смещаются, меняются. Одно не может существовать без другого. Возьмем, к примеру, воду: гребень волны состоит из энергии ян, впадина – из энергии инь. Грохочущий водопад – это ян, тогда как спокойный пруд – это инь. – Его голос, приятный, бархатный, как темнота вокруг них, сливался с нежным шепотом ветра и хором цикад в лесной ночи. – Закрой глаза и настройся на гармонию ци вокруг и внутри тебя.

Лань сделала, как ей было сказано, и сосредоточилась на окружающих ее элементах: влажной траве, треске дерева и других звуках леса, а также остатках тепла от костра, что доносились до нее. Было приятно и темно. Лань устала… Шелест листьев бамбука и стрекотание насекомых начали сливаться в некое подобие звучащей вдали мелодии…

Была ли это та мелодия, которую она все силилась воспроизвести в своем сне? Лань представила деревянную лютню своей матери, ее пальцы, перебирающие струны. Мелодия извивалась перед ней, как призрачная серебряная полоска, а она гналась за ней в попытке уловить звучание…

– Лань?

Девушка вздрогнула, резко открыв глаза. Она не могла сказать, сколько времени прошло. Воздух вокруг остыл. Облака закрыли звезды. Бамбуковый лес, казалось, затих. Песня… Куда делась песня?

– Да? – сказала она и ужаснулась, услышав свой заспанный голос.

– Да ты заснула, – недоверчиво заметил Цзэнь.

– Я… – она сглотнула и решила признаться: – Прости.

– Ты же понимаешь, что в школе тебе первым делом придется изучить правила и обычаи? – возмущался практик. – Существует целая книга под названием «Классика общества», иначе известная как «Контенсианские аналекты». У каждой школы есть свои собственные непоколебимые принципы, которых ты должна придерживаться. Любая дерзость будет наказана ферулой.

Лань понятия не имела, что такое ферула, но зато представила, как ее отшлепает суровая версия Госпожи Мэн.

– Ну, мы же еще не в школе, – пробормотала она.

Подобное оправдание, казалось, еще больше разозлило практика.

– В школе или нет, никакие оправдания не принимаются и легких путей не существует. Если от моих наставлений тебя клонит в сон, тогда давай…

– Нет! – поспешила сказать Лань.

В чайном домике она никогда не была самой прилежной или усердной. Все знали, что она увиливала от обязанностей по дому, а песни для выступления разучивала в последний момент. Ин только вздыхала над ее выходками.

– С твоим острым умом и язычком ты всегда выходишь сухой из воды, – говорила она. – Тем, кто не такой сообразительный, чтобы выжить, приходится усердно работать.

Воспоминание рассыпалось в ее сознании, как пепел, а сердце скрутило от чувства вины. Она выжила, когда другие погибли, а когда боги послали ей шанс научиться практикам, она уже отлынивала от работы и легкомысленно относилась к своей ситуации.

Эгоистичная.

Трусливая.

– Пожалуйста, Цзэнь, – сказала она на этот раз тише. – Позволь мне попробовать еще раз.

Практик посмотрел на нее, прищурившись, и вздохнул:

– Если получится, вспомни ощущение… в той комнате цветов персика, – посоветовал он. – Ведь твоя связь с ци впервые проявилась именно там?

Нет.

– Да. – Она отпрянула от его пристального, слишком уж любопытного взгляда.

– Интересно, – протянул Цзэнь. – Посмотрим, сможешь ли ты снова найти ее.

Лань кивнула. На этот раз, закрыв глаза, девушка облегченно вздохнула и вместо того, чтобы сосредоточиться на своем окружении, заглянула внутрь себя.

В воспоминания об ясноглазой и краснощекой Ин, ворвавшейся в чайный домик со свежесобранными личи, что дал ей сын торговца фруктами на улице короля Алессандра. О том, как изящные, накрашенные кармином губы ее подруги изгибались в улыбке, пока она кружилась в своем мягком платье цвета камелии.

Ин… кровь, рассыпающаяся как лепестки, из пореза на ее животе.

Пожалуйста… пожалуйста, оставьте ее в покое!

Жжение в глазах Лань распространилось на ее лоб, змеясь к вискам и вниз, к сердцу, которое бешено заколотилось, когда до этого сдерживаемые эмоции снова с ревом пробудились к жизни. Мир ушел от нее: трава, ветер, земля растворились в приливах горя.

Всплыло новое воспоминание: она, стоящая посреди белого пепла, пока с небес падает снег. Впереди фигура в длинном платье, за которой тянутся реки слез… и песня. Слабая мелодия, затронувшая струны души Лань донеслась до нее, как приближение весны в разгар зимы.

Фигура повернулась. То была одновременно и ее мать, и нет: копия, окутанная льдом и тенями. Ее глаза были бесконечно печальны, а пальцы, перебиравшие струны деревянной лютни, исполняли песню, одновременно знакомую и забытую.

– Ты наконец-то проснулась, – тихо сказала иллюзия ее матери.

– Мама, – прошептала Лань.

– Наше царство пало, последние линии обороны прорваны. Ты наша последняя надежда. Только ты сможешь найти то, что спрятано за печатью на Дозорной горе. – Иллюзия подняла руку, и из-под взмаха ее длинных рукавов появился символ, высеченный в памяти Лань: печать на ее запястье.

– Дозорная гора? Но я не понимаю, – закричала девушка. – Как мне ее найти?

– Следуй за моей песней. – Голос становился все слабее; снег, небо, сам сон начинал разрушаться. Темнота просачивалась сквозь его края. – Следуй за моей песней, и тогда ты найдешь меня…

Видение рассеялось полосой ослепительно-белого света. Когда Лань снова открыла глаза, они с Цзэнем были не одни.

9

Ночью дух лисы яо в человеческом обличье прокрадывался в деревню.

Лисица пленяла мужчин и заманивала их в свою пещеру, где после поглощала их души.

«Дух лисы».

Сборник народных сказок деревни Хин

Девушка вызвала дух.

Цзэнь почувствовал это: когда Лань глубже погрузилась в медитацию, произошел едва уловимый сдвиг в окружающих их энергиях, а затем мощный импульс ци вырвался из ее ядра. Почувствовав ответный импульс откуда-то из глубины леса, практик тут же открыл глаза.

От этого импульса веяло демонической энергией.

– Что это? – раздался у него за спиной испуганный голос Лань.

Цзэнь увидел его: тень темнее самой тьмы, плавно скользящая через хвойную рощу. Когда энергии вокруг незваного гостя задрожали, внезапно поднялся ветер, зашелестевший листьями бамбука и заскрежетавший сухими ветвями по лесной подстилке.

Свет луны осветил чудовище. Его кожа была цвета мертвой плоти, черные волосы волочились по земле, как змеи. Существо с головой, склоненной набок, и свисающими по бокам руками приближалось неуклюжими, покачивающимися шагами новорожденного младенца. Однако больше всего пугали его глаза: радужная оболочка и склера представляли собой одно сплошное черное пространство.

– Не бойся, – сказал Цзэнь. – Это яо.

– Яо? – повторила девушка. Она придвинулась поближе к практику, а при взгляде на существо ее лицо побледнело и осунулось. – Злой дух? Из тех, что бродят по деревням и пожирают души людей?

Цзэнь едва подавил вздох. Распространенный фольклор смешал четыре типа сверхъестественных существ в один. В былые времена в отдаленных деревнях практиков нанимали для расследования убийств и других кровавых дел, в которые, как полагали, были замешаны нечистые силы. Теперь все это превратилось в пищу для народных сказок, в которые сельские жители и горожане если и верили, то говорили об этом шепотом.

– Полагаю, сейчас самое подходящее время начать первый урок о сверхъестественных духах, – сказал Цзэнь.

– Урок? – голос девушки был неестественно высоким. Яо с повисшей головой остановился на полпути, наблюдая за ними немигающими черными глазами. – Чему тут можно научиться, кроме того факта, что нас собираются съесть?

Губы Цзэня изогнулись против воли – снова это щекочущее ощущение в животе, о котором он почти забыл.

– Тебя не съедят, – поправил он, а затем уточнил: – Ну, смотря с каким типом ты столкнешься. Сверхъестественные духи полностью состоят из энергий инь. Они хранят в себе ядро ци, обеспечивающее восстание из мертвых в той или иной степени. На базовом уровне целью духов является потребление энергии инь, продлевающей их силу и существование. На этом сходство заканчивается. Во всех книгах, которые ты читала, яо, мо, гуй и гуай, скорее всего сгруппированы вместе как монстры. В школах практики же мы разделили их на четыре классификации с явными различиями.

– Что это меняет? При встрече с любым из них я пущусь наутек.

Цзэнь прикрыл глаза, чтобы сдержать подступающий смех.

– Это важно, потому что если знаешь, к какому классу относится дух, то знаешь, как его победить. Итак, тот, что напротив нас, яо, относится к первой группе. Это простой дух…

– Он пошевелился, – воскликнула Лань, оттаскивая Цзэня на шаг назад. – Вот опять он пошевелился… Думаю, он идет за нами…

– …который обычно ассоциируется с другой группой – гуай. Оба рождены от животных и растений, которые, впитав ци, достигли духовного пробуждения. Разница лишь в том, что яо принимают человеческую форму, тогда как гуай ограничивается обличьем монстра. Именно с этими двумя типами ты будешь сталкиваться чаще всего в наших путешествиях. – Он наблюдал за яо, черты которого были пустыми: его совершенно лишенное человечности человеческое лицо смотрело на них без капли ужаса или страха. – Скорее всего это дух бамбука. Относительно безвредный, если только не учует внутри тебя что-то, что захочет проглотить для укрепления своих жизненных сил.

Когда ветер вокруг них утих, стал слышен другой звук: глухое, удаляющееся эхо музыки. Она, пробиваясь сквозь шелест листьев и ветвей и превращаясь в нежную, завораживающую мелодию, доносилась с другого конца поляны.

Стоящая позади него Лань замерла. Хватка на его плече ослабла, и девушка шагнула вперед.

– Эта песня, – произнесла она голосом, полным удивления, а затем, повернувшись, посмотрела на него. Выражение лица Лань было открытым от охватившего ее любопытства, а глаза сияли, как усыпанная звездами ночь. – Я ее знаю. Это… ее играла моя мама. Буквально недавно я думала о ней.

Цзэнь внимательно наблюдал за девушкой. Со времен, когда они были в Хаак Гуне, он не почувствовал ничего, и отдаленно напоминающего энергию инь. Даже после того, как элантийский маг активировал ее печать, инь и ян ее ци были сбалансированы. Он пристально изучал Лань весь день, пока она, в попытке медитировать, пошатываясь, брела по бамбуковому лесу.

Возможно ли, что он ошибся? Может быть, энергии инь, которые он почувствовал… принадлежали кому-то или чему-то другому? Казалось крайне маловероятным, что девушка, которая думала о практиках как о героях народных сказок, изменила состав собственного ци.

– Это ты разбудила яо, – медленно произнес он. – Ты послала импульс ци, на который это существо ответило.

– Это… нормально?

– Раньше считалось таким. – Яо покачивался перед ними, и Цзэнь мельком увидел его истинную форму – стебель и листья, спрятанные под человеческой кожей. – Большинство яо и гуай ищут ци, чтобы сохранить свою человеческую форму. Вот что служит им средством к существованию. До вторжения элантийцев на окраинах Последнего царства было полно выгребных ям с ци, которую на протяжении долгого времени впитывали в себя животные и растения. Иногда это приводило к пробуждению. – Он сделал паузу, прежде чем добавить: – Подобно тому, как мы существуем с растениями и животными в нашем мире, их существование было… естественным. Обычная часть жизни.

Лань, снова посмотрев на яо, сказала:

– Не думаю, что он хочет причинить нам вред. Я чувствую это в песне. Он просто хочет… быть живым. – Она наклонила голову к Цзэню: – Во всех историях, которые я читала, яо изображались как злобные существа. Почему?

На этот вопрос он знал правдивый и исчерпывающий ответ. Все это было хорошо ему известно, осталось вырезанным на его костях и прописанным чернилами в его крови.

Нет. Правда ранила так сильно, что двенадцать циклов назад он решил ее игнорировать.

Он даст ей тот ответ, который хранится в имперских записях – правильный и общепринятый.

– В эпоху Срединного царства, когда цивилизация Хин достигла расцвета, сверхъестественные духи разоряли наши земли. Первый император Цзинь классифицировал все формы духовной энергии как «демонические» и приказал практикам уничтожать их. После этого он попытался установить ограничения на искусство практик по всему царству.

Цзэнь поднял обе руки к яо. Существо не двигалось, просто продолжало наблюдать за ними, пока меланхоличная песня лилась из его нутра.

– Инь и ян, зло и добро, черное и белое: таков уклад нашего мира. – Практик зашевелил руками. Пока он выводил пальцами штрихи в воздухе, по его венам текла ци. – То, что мертво, должно оставаться мертвым, а то, что не принадлежит канонам практики, должно быть уничтожено. Таков Путь.

Его печать взорвалась, появившись в воздухе в виде венка мерцающих чернильных мазков, которые пульсировали как огонь. Из центра вырвалась ци, окутав яо кругом черного пламени. Крик существа, долгий, протяжный вопль, источающий энергию инь, отозвался эхом.

Лицо Лань, которая наблюдала за происходящим, было напряженным. Глаза девушки потемнели.

– Звучит так, будто ему больно, – тихо сказала она.

Цзэнь придал своему лицу серьезное выражение.

– Яо не знает боли. Не позволяй его человеческому облику или жалобным крикам одурачить тебя, Лань. Это демоническое существо, и я обошелся с ним так, как он этого заслуживает.

Как будто желая донести свою мысль, он направил в свою печать еще больше ци, хлынувшей из самого злого, самого темного места внутри него. Воздух раскололся, на земле появились тени.

Цзэнь услышал голос девушки как будто бы издалека:

– … Он ушел, Цзэнь.

Буря утихла. Его ци остыла, а печать рассеялась. Когда Цзэнь снова моргнул, на поляне остались только они с Лань.

Практик сделал успокаивающий вдох.

– С тобой все в порядке? – услышал он, как сам задает этот вопрос.

– Да, – неуверенно ответила Лань, посмотрев на рощицу, где совсем недавно стоял яо.

Цзэнь направился туда. Его кольцо черного пламени не оставило после себя никаких следов. На том месте, где был дух, виднелся одинокий стебель бамбука. Цзэнь чувствовал, как вокруг него рассеивается водоворот демонической ци.

– Дух бамбука, – тихо сказала Лань, опускаясь рядом с ним на колени.

Практик кивнул:

– Моя печать прервала его существование и высвободила ядро ци, что давало ему жизнь. Теперь он возвращается к своей истинной форме – стеблю бамбука.

Девушка долго смотрела на растение.

– В сборниках рассказов… были истории о практиках, которые привязывали демонических духов к себе.

– Да? – глухо сорвался с его языка вопрос.

Лань кивнула:

– Жители деревень, да и горожане рассказывали много историй. Думаю, самая популярная из них про генерала Мансорианского клана, которого Император-Дракон победил в конце Срединного царства. Я знаю, что это история об основании Последнего царства, но… ну, городские легенды гласят, что ближе к концу битвы мансорианский генерал потерял контроль над своим демоном, и именно поэтому после того, как проиграл, начал убивать всех без разбору. – Цзэнь почувствовал, как взгляд Лань скользнул в его сторону. – Это же… не может быть правдой, верно?

Он слышал подобные легенды. Знал, что простолюдины с ужасом шептались о демонах и темной магии, словно это была болезнь, которая могла просочиться в их кости.

– Это правда. – Его голос дрогнул. – Что бы ты ни слышала о Ночном убийце – это правда. Проиграв финальную битву с императором Янь Луном, генерал Мансорианского клана и практикующий Ксан Толюйжигин потерял контроль и с помощью сил Черной Черепахи уничтожил тысячи невинных мирных жителей Хина.

Он услышал, как она судорожно вздохнула.

– Черной Черепахи? – Лань говорила тихо, с благоговением и страхом. – Бога-Демона? Я думала, что они всего лишь… легенды.

Цзэнь смотрел прямо перед собой:

– Давным-давно кланы практиковали духовный шаманизм – манипулирование духовными энергиями в гармонии с природным ци. Одна ветвь духовного шаманизма приобрела печальную известность из-за применения демонической практики. Когда практик приглашает демона в свое ядро, он рискует потерять над собой контроль. Поддаться воле демона.

– Самые печально известные примеры, о которых ты, возможно, слышала из историй, – это легендарные Боги-Демоны. Демон представляет собой существо, обретающее осознание и желания через гноящийся бассейн инь. Четыре Бога-Демона сформировались в начале времен. Они развивали свои силу и сознание на протяжении тысяч циклов и сотен династий, так что практически стерли границу между демонами и богами. За обладание этой четверкой велось немало войн. Бесчисленные смерти и кровопролитие… все из-за их власти. Императоры Хина осознавали, какую угрозу Боги-Демоны представляли для мира и единства их государства, поэтому-то в эпоху Срединного царства стремились ввести запрет на демонические практики. Назначение меча может быть определено его владельцем, но обезоружьте каждого, и ни милосердный, ни жестокий не смогут пролить кровь.

В широко раскрытых глазах Линь отражались звезды над их головами.

Цзэнь резко поднялся на ноги. Ночь была прохладной, так что ветер проникал сквозь ткань его одежды, впитываясь в кожу.

– Вот почему на Пути демоническая практика является табу, – закончил он.

– То, что я сделала… вызвала того бамбукового духа… это и было… – Лань сглотнула. – Это и была демоническая практика?

Цзэнь колебался. Пусть демоническая ци и состояла исключительно из инь, но не вся энергия инь являлась демонической. Было странно думать, что девушка, совсем недавно считавшая, что практика всего лишь легенда, могла каким-либо образом участвовать в демонических практиках.

Во всяком случае, изобилие инь в энергиях Лань было связано с секретом, что скрывала печать на ее запястье.

– Нет, – ответил Цзэнь, и девушка вздохнула с явным облегчением. – Демоническая практика возможна только в том случае, если ты заключила сделку с демоном, чтобы позаимствовать его силу. Когда ты направляешь силу демона, энергии и тип печатей, которые ты используешь, наполнены исключительно инь, лежащей в основе демонического существа.

– Ну, я не заключала никаких сделок, – сообщила Лань. – К сожалению, демонов в чайном домике было немного.

Цзэнь не улыбнулся.

– Когда придем в школу, постарайся не обсуждать подобные темы и больше не направляй ци без моего руководства. Существует только один Путь практики, и все, отклоняющееся от него, строго запрещено. Мастерам, да и большинству людей тоже, не понравилось бы то, что ты только что сделала.

– Почему?

Цзэнь, развернувшись, начал удаляться от девушки.

– Нет никакого «почему». Не спрашивай, почему мир устроен так, как устроен, Лань. Это принесет тебе только страдание.

– Подожди, – окрикнула она. Цзэнь напрягся, готовый к очередному вопросу о демонической практике. Вместо этого девушка тихо спросила: – Ты знаешь место под названием Дозорная гора?

Практик повернулся к ней.

– Дозорная гора, – повторил он. Цзэнь не произносил, да и не слышал от других это название в течение множества долгих циклов. – Знаю.

Глаза Лань загорелись.

– Думаю, это прозвучит странно, но… Во время медитации мне приснился сон о том, что все ответы спрятаны именно там. Все о… об этом, – девушка подняла левую руку. Ее печать казалась бледной на фоне ужасных металлических полос, которые элантианский маг ввел ей в кожу.

Цзэнь нахмурился:

– Тебе приснился сон?

– Вроде того. Думаю, это было видение. Там была моя мать, и она сказала… – Лань втянула воздух, бросив на него испуганный взгляд человека, который сказал что-то, чего не должен был говорить. – Кажется, там я узнаю, что таится в этом шраме… то есть печати.

Несколько мгновений он молча разглядывал ее: разорванное платье и растрепанные волосы, руки, покрытые мозолями и опухшие от работы в чайном домике, говор рабочего класса. Лань ничего не рассказала о своем прошлом, о том, откуда она родом и кто она такая.

Снова всплыл вопрос, над которым он размышлял с тех пор, как напал на след ци в разбитой лавке старика.

Почему девушка с печатью и мощной скрытой связью с ци служила певичкой в чайном домике?

Цзэнь слегка выпрямился и наклонил голову:

– Я действительно знаю, где Дозорная гора. Когда-то там располагалась престижная Школа Сжатых Кулаков.

«И один из последних оплотов Девяноста девяти кланов», – подумал он, но не стал говорить этого вслух.

– Тебе везет, это примерно в двух днях пути от того места, куда мы направляемся. Позже я могу отвести тебя туда.

Цзэнь попытался проигнорировать благодарность во взгляде, который Лань бросила на него. Таинственные песни в ночи, преследующий по пятам элантийский Сплав, а теперь еще видение, направляющее ее в одну из школ, которыми управляли члены древних кланов… Если поход на Дозорную гору был способен помочь ему понять все это, Цзэнь готов был отвести ее туда.

Зимы на юге отличались от тех, что были на его родине, на севере, но по мере того как они продвигались на северо-запад, фасад лета сменился подобием осени, когда бамбук уступил место свежему аромату золотистых лиственниц и морозных сосен. Однажды утром Цзэнь проснулся от того, что вокруг них клубился туман. В тот момент, когда солнечный свет водянистыми каплями начал просачиваться сквозь крону деревьев, намек на иней испарялся.

Они избегали дорог, здесь, среди густо растущих деревьев, отбрасывающих длинные тени, не было крупных человеческих поселений. В то время как Хаак Гун, расположенный на южной окраине Последнего царства, представлял собой обширную полосу холмов и пляжей, центральные и северные регионы оставались недостаточно развитыми и малонаселенными, отчасти из-за горных ландшафтов, которые оставляли мало земель под сельское хозяйство. Не считая Нефритовой тропы, в этом районе проходило еще несколько дорог. Неровный ландшафт и посаженные слишком близко друг к другу деревья затрудняли продвижение. Эта неукротимая местность остановила даже элантийцев. Центральная область Последнего царства, известная хинам как Центральные равнины, оставалась одной из областей, которые чужеземцам не удалось завоевать. Было заметно отсутствие крепостей и ровных цементных дорог – отличительных признаков распространения элантийских торговых путей.

Цзэню здесь нравилось. В этом царстве виднелась великая, неукротимая красота, которую не смогла бы передать ни одна поэма или ода. Горы с линиями тумана уходили в серебряные небеса. Широкие и обильные реки собирались в озера, которые можно было принять за океаны. Однажды утром он проснулся из-за взмывшей в небо стаи белых цапель. Взмахи их величественных крыльев еще долго отдавались эхом, хотя самих птиц уже едва можно было различить в шелковисто-голубом небе. Здешняя земля не была запятнана элантийским правлением. За такую землю он еще мог побороться.

Девушка, безропотно следующая за ним по пятам, послушно выполняла порученные им упражнения по медитации. Сколько бы Цзэнь ни наблюдал за ней, больше не уловил никаких следов инь. Лань отличалась веселым нравом; ее было легко рассмешить, и смех проносился искрой по ее лицу, как ветер, задевающий колокольчики. Беседа, которую он считал рутиной, казалось, доставляла ей удовольствие. Раз или два он мельком видел ту упрямую девушку, которая, не дрогнув, разбила чайную чашку о его голову, но в остальном Лань, похоже, была полна решимости поладить с ним или по крайней мере попытаться.

Она избегала любых напоминаний об инциденте с яо или о чем-либо, связанном с демоническими практиками. Она внимательно слушала его лекции о принципах Пути. Каждый вечер она садилась рядом и протягивала руку, позволяя осмотреть наложенную им печать, чтобы убедиться, что та все еще удерживает распространение металла. Заклинание Зимнего мага, а точнее – серебро, все глубже и глубже погружалось в ее плоть и кости. Чем дольше они тянули, тем труднее было выкорчевать магию, не повредив способность Лань направлять ци. Тревожило то, что участки руки, на которые повлияло заклинание, начали багроветь.

– Ты уверена, что хочешь пойти на Дозорную гору? – спросил Цзэнь после недели в пути. Они нашли журчащий ручей, в котором могли умыться, и разбили возле него лагерь. Он развел костер, чтобы высохнуть и согреться. Лань положила левую руку на колени практика, пока тот маленькими импульсами ци надавливал на акупунктурные точки. Тот факт, что девушка перестала вздрагивать или уклоняться от его прикосновений, по непонятной причине обрадовал его.

Лань, с затуманенными ото сна глазами, подняла голову и подперла подбородок свободной рукой.

– Ты же сказал, что она по пути?

– Сказал. – Цзэнь нажал на другой нерв. – Но если она, как ты говоришь, защищена Пограничной печатью, нам потребуется время, чтобы ее найти.

Лань сонно улыбнулась ему:

– Уверена, ты сможешь ее отыскать.

Цзэнь сосредоточился на ее руке. Именно в такие моменты, когда она так доверительно смотрела на него, Цзэню было сложнее всего оставаться равнодушным.

– Ты так экономно используешь свои таланты. – Лань прикрыла глаза, ее голос тихо доносился до него. – Будь я такой же сильной, как ты, постоянно бы тратила свою ци.

Он сжал губы:

– Силу следует использовать экономно и по усмотрению обладателя. Ей нельзя злоупотреблять. «Классика добродетелей», глава первая, стих пятый.

Девушка посмотрела на него, приоткрыв один глаз:

– Ты и правда знаешь всю книгу назубок.

– Да.

Она слегка пошевелилась. Следующие ее слова прозвучали невнятно:

– Моя мать говорила, что долг тех, у кого есть сила – защищать тех, у кого ее нет.

Он понятия не имел, что на это ответить. Подобного высказывания не было ни в одной из классических книг, которые он знал наизусть, ни в одном из текстов, с которыми он сталкивался.

Вместо этого он задел еще один нерв.

– Больно?

Она покачала головой.

– Хм, – нахмурился он.

– А должно быть больно? – От его слов она оживилась и открыла глаза: – Что-то не так?

– Боюсь, что чем дольше мы оставляем твою руку в таком состоянии, тем хуже будут последствия.

Лань выпрямилась:

– Ты же говорил, что твоя печать защитит мою руку?

– Да, но… – Цзэнь на мгновение задумался о том, как лучше объяснить Лань происходящее. – Действие моей печати можно рассчитать лишь приблизительно. Состояние твоей руки будет ухудшаться в зависимости от силы заклинания мага и от мощности моей печати.

Лань улыбнулась так, что Цзэнь поспешил отвести взгляд.

– Что ж, могущественный мастер Цзэнь. Уверена, ты обо мне позаботишься.

Не зная, как ответить, практик опустил рукав ее платья и натянул свои черные перчатки.

– Мы прибудем в Деревню Падающих Облаков к закату завтрашнего дня. Она расположена у подножия Дозорной горы, так что, прежде чем продолжить поиски, мы сможем поесть и немного отдохнуть.

Лань вскочила на ноги, потягиваясь.

– Горячая еда, – простонала она. – А там будет настоящая кровать?

Уголки губ Цзэня изогнулись:

– Кажется, на постоялом дворе они есть.

– И пирожки со свининой, сколько душе угодно? Они мои любимые! Госпожа Мэн не давала их нам, потому что свинина дорогая.

– Столько пирожков со свининой, что хватит накормить весь мир.

Она подпрыгнула и закрутилась. Когда Лань наклонилась к нему, в ее глазах вспыхнула уже знакомая хитринка.

– Назови свою любимую песню, – попросила она. – Я в таком хорошем настроении, что готова спеть для тебя.

Цзэнь колебался:

– Ты ее не знаешь.

– Еще как знаю, – настаивала девушка.

Он посмотрел на огонь.

– В моих краях зимой шел сильный снег. Так что мы просыпались в особенной тишине и понимали, что сезон изменился. Отсюда и песня: «Звук падающего снега».

– Ты оказался прав, – заявила Лань. – Я такой не знаю. – Когда девушка придвинулась ближе, положив локти на колени и подперев подбородок руками, ее лицо озарила коварная улыбка: – А значит, ты должен меня научить.

– Нет. Я ужасно пою.

– Мой голос с лихвой это компенсирует.

– Ты меня дразнишь, – сказал он, но девушка не сдавалась. – Хорошо. Так уж и быть. Но только один раз.

И охваченный нахлынувшими воспоминаниями, он замурлыкал, закрыв глаза. Простирающиеся от одного горизонта до другого луга. Небеса, такие голубые и бескрайние, что создавалось впечатление, будто протянув руку, он мог дотронуться до них. И хлопья снега, толстые, как гусиные перья, покрывающие обширную землю идеальным одеялом. Закончив, он открыл глаза и обнаружил, что Лань наблюдает за ним. Отблески огня падали на ее лицо.

– Она прекрасна, – сказала девушка и встала. Платье Лань развернулось белым водопадом, и хотя, чтобы прикрыть порванные части лифа, она осторожно придерживала его плащ, ее танец все еще оставался грациозным.

Песня, слетевшая с губ Лань в мягком, мастерском исполнении, была самой прекрасной из всех, которые Цзэнь когда-либо слышал. Бледный лунный свет отбрасывал тень на ее силуэт, освещал уголки улыбки. И Цзэнь позволил себе упиваться ее видом, как тогда в чайном домике. Ночь вокруг исчезла в тот момент, когда практик попал под чары снега и серебра его родины, которые теперь знал только по памяти.

10

Какой бы роскошной ни была жизнь птицы в клетке, она остается во власти своего хозяина.

Коллекция апокрифических и запретных текстов неизвестного происхождения

Она стояла в комнате, окаймленной ширмами и освещенной тусклым светом алхимических ламп. За ширмами виднелось какое-то движение. Оттуда доносились переливистые голоса: девушки смеялись, угощали друг друга чаем, но слов их было не разобрать. За одной из ширм шевельнулась тень, длинноволосая девушка с тонкими чертами лица начала петь.

Ин. Это была Ин.

Облегчение накрыло Лань с головой, и она уже рванулась вперед… только не была уверена зачем.

«Я скучала по тебе», – попыталась она сказать. Губы хоть и шевельнулись, но не издали ни звука. Она должна была сказать Ин что-то важное, что-то, способное изменить их жизни… только Лань никак не могла вспомнить, что именно.

Она протянула руку, чтобы отодвинуть ширму, но та, казалось, только удалялась от нее. Комната, тепло, сияние – все это постепенно меркло, пока Лань не поняла, что смотрит на свою подругу сквозь стену льда. Певички хихикали, собравшись под пышно цветущим сливовым деревом.

Холодный ветер пробирал Лань до костей. Он потряс дерево, отчего его лепестки начали опадать.

Касаясь земли, они превращались в кровь.

Певички, все еще находящиеся за ледяной стеной, начали кричать. В попытке добраться до них Лань бежала так быстро, как только могла, но воздух стал густым, как рисовая каша, так что девушке казалось, будто она бежит под водой, а в спину ей бьет течение…

Издалека к ней направлялась фигура, четко вырисовывающаяся на фоне льда. Только когда между ними осталось не больше десяти шагов, Лань поняла, что силуэт находится не за стеной, а в самом льду.

Зимний маг преодолел холодное препятствие так, что ни его серебряные доспехи, ни развевающийся синий плащ не пострадали. Он улыбался. Когда позади него певички, чьи крики все еще отдавались эхом, растворились в тумане, выражение лица мага осталось невозмутимым.

– Привет, моя маленькая певица, – протянул он на своем языке. – Я тебя нашел. Теперь ты отдашь его мне.

От ужаса Лань приросла к месту, когда он потянул свои тонкие пальцы к ее горлу.

– Попалась, – сказал он, и лед вокруг них треснул.

Лань проснулась от ощущения, будто ее руку полоснули раскаленным ножом. Она открыла рот, чтобы закричать… но почувствовала на языке привкус теплой меди. В затянутом серыми полосами небе виднелся только намек на рассвет, а земля была покрыта инеем. Поверх пучков травы Лань разглядела макушку Цзэня. Практик спал строго в шести шагах от нее, но по мере того как они продвигались все дальше на север, а ночи становились все холоднее, девушка незаметно сокращала расстояние, а когда дыхание парня становилось ровным, еще долго прижималась к нему, чтобы согреться.

Девушка снова попыталась произнести его имя, но вместо этого согнулась пополам в приступе кашля. Кровь стекала по ее подбородку.

Цзэнь пошевелился. Он повернулся к ней лицом, а когда нашел взглядом, из него мгновенно испарились остатки сна.

– Лань? Лань. – Он моментально встал на коленях, держа оголенные руки на ее пульсе. Пальцы Цзэня ощущались как лед на ее коже, так что Лань попыталась отпрянуть.

– Маг, – выдохнула она. Слова звучали искаженно. – Зимний маг… сказал, что нашел меня…

– Успокойся, Лань. – Цзэнь крепче схватил девушку за руки, потому что ее тело забилось в конвульсиях. – Тебе приснился кошмар.

Сон… это был всего лишь сон.

Так почему же он казался таким реальным?

Цзэнь перевернул ее левую руку. Перед Лань предстало ужасающее зрелище: ее плоть позеленела, металл в венах приобрел болезненный темно-серый оттенок.

– Печать заражена, – услышала она голос практика. В его тоне, в том, как сдвинулись его брови, пока он рассматривал свою печать, проглядывалось замешательство. – Я не понимаю. Прошла всего неделя с тех пор, как я запечатал его. Заклинание элантийца будто бы стало сильнее…

Лань едва удалось подавить крик, когда вонзающаяся в кости боль пронзила ее руку. Пот бисеринками выступил у нее на лбу; Лань чувствовала, как они скатываются по виску.

– Ты же можешь… это исправить? – ее дыхание было прерывистым.

– Я… – впервые на лице практика промелькнула тень паники. – Я не могу, по крайней мере ненадолго. Нам нужно доставить тебя в школу. Там практики, которые могут помочь…

Даже сквозь туман боли ее захватил образ, цель, крепко укоренившаяся в сердце и отказывающаяся отпускать. Снег, женщина в белых одеждах и песня деревянной лютни.

– Дозорная гора, – прохрипела Лань. – Я должна пойти туда…

– На это нет времени…

– Пожалуйста! – Ее крик лишил Цзэня спокойствия, теперь он выглядел ошеломленным. Лань почувствовала, как слезы текут по щекам. Когда она была так близка к разгадке, когти бессилия тянули ее назад, подальше от того, что она пыталась найти всю свою жизнь. – Это последняя воля моей матери… мой шанс понять, почему она умерла. Я должна это выяснить. Я обязана.

Все расплывалось перед глазами, то ли от слез, то ли от сознания, которое вот-вот грозило покинуть ее. Лань моргнула, заставляя себя сосредоточиться, и обнаружила, что лицо практика находится очень близко к ее лицу. Оказывается, она вцепилась в рубашку Цзэня и потянула его на себя. Пряди волос прилипли к его лбу, а взгляд метался между ее глазами. В поисках чего-то. В этих глазах таилась буря, вихрь огня и дыма, война, бушующая глубоко внутри.

Затем выражение лица Цзэня прояснилось, и он мягко накрыл ее руку своей.

– Я отведу тебя на Дозорную гору, – пообещал он. – Но прямо сейчас лучше привести тебя в школу, чтобы нейтрализовать гноящееся металлическое заклинание мага.

Лань не отпускала ни его рубашку, ни его пристальный взгляд.

– Обещаешь?

– Клянусь.

Тогда, исчерпав остатки энергии, она отпустила его. Девушка почувствовала, как он приподнял ее левое запястье. Цзэнь дотронулся пальцами до печати, посылая короткие искры вниз по ее руке, и тогда сознание покинуло Лань.

Когда девушка снова открыла глаза, небо уже посветлело. Ее рука все еще болела, но по сравнению с ярко-горячей агонией, которая была раньше, боль притупилась. Повернув голову, Лань обнаружила на своем запястье новую печать. На этот раз она узнала характерные черные волны, напоминающие языки пламени.

Подняв глаза, она обнаружила практика прислонившимся к стволу вечнозеленого растения. Даже в тени его лицо выглядело осунувшимся и бледным.

Лань с трудом присела.

– Цзэнь?

Его ресницы затрепетали, и он посмотрел на нее из-под полуопущенных век.

– С тобой все в порядке?

Лань кивнула.

– А с тобой?

Он снова закрыл глаза.

– Противостояние элантийским металлическим заклинаниям… отнимает силы. Дай мне немного времени, чтобы пополнить запасы ци.

Лань не нравилось видеть его таким: с пересохшими и потрескавшимися губами и залитыми потом лицом и одеждой. Девушка потянулась за тыквенной бутылью. Та оказалась пуста.

– Я схожу за водой, – сказала она, но Цзэнь не ответил. Черты его лица стали умиротворенными, что, как она узнала, являлось признаком глубокой медитации. Он снял перчатки и ботинки, зарывшись ступнями в почву. Теперь она знала, что погружение как можно большей части тела в определенную стихию помогало восстанавливать ци.

Лань встала и направилась к ручью. У нее все еще был жар, но лихорадка спала, и туман, застилающий разум, начал рассеиваться. Утренняя дымка, пробиваясь между золотистыми лиственницами, делала их иголки серыми. Лань услышала журчание ручья, уютно устроившегося между поросшими мхом берегами, еще до того, как увидела его.

Девушка присела и окунула бутыль в воду, позволяя потокам остудить ее руку. В утренние часы лес был необычайно тих: в кустарниках не слышалось свиста бурых дроздов, шуршания тетеревов или других мелких животных.

«На самом деле, – подумала Лань, которая уже поднесла к губам тыквенную бутыль, чтобы отпить из нее, – эта тишина напряжена, как воздух перед бурей. Как будто сам лес затаил дыхание».

Девушка сделала глоток… и замерла.

Сначала она почувствовала в ци плотный, тяжелый металл, а затем увидела их.

Кто-то передвигался по другую сторону ручья, между призрачными силуэтами золотых лиственниц. Не тени, а свет – серый цвет неба, отражающийся на серебре.

Осколки чистого синего то появлялись в поле зрения, то снова исчезали. Корона с крыльями.

У Лань кровь застыла в жилах.

Элантийцы.

Не может быть.

Как они здесь оказались? Цзэнь сказал, что центральная часть Последнего царства считалась безопасной, что элантийцам еще не удалось завоевать этот огромный, дикий участок земли. Здесь свободно росли узловатые и раскидистые сосны, не было ровных, разрывающих землю бетонных дорог. Здесь, где над цельным небом царили горы, не было элантайских крепостей из металла и мрамора.

Здесь была их земля, земля хинов. По крайней мере то, что от нее осталось.

Получается, теперь элантийцы посягали и на нее тоже.

Воспоминания о прошедшей неделе, когда она путешествовала под защитой бамбуковых и сосновых лесов и изучала древние искусства своего царства, сразу же улетучились. Конечности Лань онемели, а бутыль выскользнула из рук. Девушка умудрилась поймать ее за горлышко и тут же нырнула за куст. Она видела, как один из солдат отделился от строя, чтобы обыскать берег ручья, где она пряталась. Убедившись, что элантиец отвернулся, Лань начала медленно пятиться.

Ей почти удалось добраться до безопасной линии деревьев, когда выскочивший из подлеска кролик врезался ей в пятку. Лань, повалившаяся ничком, слишком поздно подавила крик. Бутыль треснула под ней.

Элантийские солдаты на другой стороне ручья вскинули головы. Их взгляды пригвоздили девушку к месту, словно бабочку к пробковой доске.

Когда поднялись крики, Лань, отбросив всякую осторожность, развернулась и бросилась бежать.

Пульс грохотал в ушах, свежий зимний воздух, подобно осколкам стекла, резал легкие. Элантийцы здесь, в безопасности дремучего леса, на Центральных равнинах. Они снова нашли ее, снова вторглись на землю ее предков, в личное пространство царства, которое всего несколько мгновений назад принадлежало только ей, Цзэню и народу Хин.

Что-то просвистело у нее над ухом. В ствол лиственницы перед ней вонзилась стрела. Орудие было полностью изготовлено из отполированного, гладкого и противоречившего природе металла, так непохожего на стрелы армии Хин – с древом из соснового дерева и оперением из гусиного пуха. Когда Лань пронеслась мимо, металл блеснул. Наконечник стрелы глубоко вошел в плоть лиственницы.

Подумать только, она-то начала воспринимать опасность как всего лишь далекое воспоминание. Ей следовало бы знать, что элантийцы одним своим существованием отбрасывали тень опасности на весь ее мир.

Не прекращая бежать, Лань сжала руки в кулаки. Слезы страха, превратившиеся в слезы ярости, подступили к горлу, и ей не удалось их сдержать.

Когда же она наконец будет свободна, будет в полной безопасности?

Лань знала ответ.

Как только я стану сильной.

Девушка ворвалась на поляну, где оставила Цзэня. Тот удивленно вскинул голову. Лань опустилась на колени, ее рука снова болела, а в боках кололо. Дыхание обжигало легкие, так что она смогла произнести только одно слово:

– Элантийцы.

11

Инь и ян, добро и зло, черное и белое, демоны и люди – таким образом поделен этот мир. То, чему не место на Пути практики, должно быть уничтожено.

Император Цзинь, «Первый императорский указ о Практике», эпоха Срединного царства

– Не может быть.

Цзэнь, пошатываясь, поднялся на ноги и, чтобы не упасть, ухватился за ствол дерева позади себя. Борьба с элантийскими металлическими заклинаниями всегда требовала огромных усилий. В отличие от ци, которой пользовались практики, в магии элантийцев было что-то неестественное: словно они каким-то образом исказили один из природных элементов, превратив его во что-то всепоглощающее, всесильное… и совершенно чудовищное.

Лань, все еще стоящая на четвереньках, крепко зажмурила глаза.

– Я их видела. Они нас нашли.

За все годы, что прошли после завоевания, Цзэнь никогда не сталкивался с элантийскими войсками за пределами поселений и крупнейших хинских городов.

Каковы шансы, что целый легион отважился зайти так далеко на Центральные равнины и наткнулся на девушку, которую они искали? Девушку со странной энергией инь и таинственной печатью, привлекшей внимание высокопоставленного элантийского Сплава?

И все же… когда он сосредоточился на потоках ци, расходящихся повсюду вокруг них, он наконец почувствовал это: тяжелое, подавляющее присутствие металла.

Оставались считаные минуты, возможно, даже меньше, прежде чем их найдут. Цзэнь посмотрел на девушку, на отвратительные металлические линии на ее левой руке, на свою собственную печать, которую недавно наложил, чтобы удержать яд и профильтровать ее ци. Несмотря на все его усилия, Лань все еще дрожала.

Они не смогли бы уйти далеко; не было ни единого шанса спастись от элантийцев. Продолжая свой путь, даже в самом быстром темпе, на который они только были способны, Цзэнь и Лань рисковали привести завоевателей к школе. Школа Белых Сосен веками скрывалась под мощной Пограничной печатью. В то время как другие учебные заведения рассыпались в прах, эта пережила смену династий, взлет и падение императоров и даже элантийское вторжение.

Цзэнь скорее умрет, чем раскроет ее местонахождение.

Оставалось только одно: печать Врат.

Для создания печати подобного типа практик должен был знать два принципа. Во-первых, печать Врат должна была вести к месту, о котором он знал, которое, опираясь на свои воспоминания, мог легко визуализировать. Во-вторых, расстояние, на которое следовало переместиться, было напрямую связано с затрачиваемым количеством ци.

Цзэнь никогда не использовал печать Врат для мест, находящихся дальше, чем за сотню лье, что примерно приравнивалось к дню пути. По его подсчетам, чтобы добраться до школы, им требовалось еще пять дней.

В его нынешнем состоянии попытка преодолеть подобное расстояние могла стать смертельной.

Но существовал и другой выход. Подобно пыли, рассеивающейся по ветру, раздался дремлющий в его сознании голос.

«Ты же знаешь, что все может быть намного проще».

Лань зашевелилась: все еще оставаясь на коленях, она оторвала ладони от земли и потянулась правой рукой к талии, чтобы достать что-то из внутреннего кармана. Цзэню потребовалось мгновение, чтобы распознать предмет.

Им оказался нож для масла – тот самый, что сжимала Лань, когда он впервые нашел ее в комнате цветов персика, с мертвым Ангелом на полу. С выражением полной убежденности на лице девушка подняла нож так, будто вся ее жизнь зависела от этого маленького кусочка стекла.

С тем же выражением она повернулась в сторону приближающихся элантийцев… Только теперь Цзэнь видел всю правду: то было не мужество воина, готового погибнуть в бою, а отчаяние девушки, которой некуда бежать и негде спрятаться.

Он подумал о первом утре после их встречи, когда рассвет разукрасил ее лицо яростными мазками красного и золотого.

Научи быть сильной, чтобы больше мне не пришлось наблюдать, как дорогой мне человек становится жертвой элантийского режима.

В три шага Цзэнь преодолел разделяющее их расстояние. Он взял Лань за правое запястье и развернул лицом к себе.

Девушка недоумевающе посмотрела на него:

– Что…

– Я использую печать Врат, чтобы вывести нас отсюда, – сообщил он.

Лань моргнула, всматриваясь в его лицо. Он видел, как она вспоминает все, чему он научил ее на прошлой неделе.

– Нельзя, – выпалила она. – Ты еще не восстановился…

– Я достаточно отдохнул, – мягко ответил Цзэнь. – Какая польза от силы, если я не могу защитить тех, у кого ее нет?

Выражение ее лица изменилось, когда она узнала перефразированные слова матери. Последние несколько ночей, лежа без сна, Цзэнь смотрел на звезды и размышлял о значении этих слов.

– Мы отправимся туда, где текут реки и кончаются небеса, – продолжил практик. – Там, скрытая мощной Пограничной печатью покоится Школа Белых Сосен. Моя печать не сможет ее пробить, но зато заметно сократит наш путь. Если я потеряю сознание…

– Цзэнь!

– …оставь меня и поднимись на гору за помощью. Независимо от того, что ты увидишь или услышишь, не останавливайся. – Он крепче сжал ее запястье. – Поняла?

Грудь поднималась и опускалась от частых вдохов, горящими глазами она изучала его лицо.

– Я была права, – прошептала девушка. – Ты сумасшедший.

– В какой-то момент ты активируешь Пограничную печать. Пересечь ее не получится, но она призовет к тебе учеников школы. Скажи им, что ты со мной. Тогда они помогут.

Еще один кивок. Энергия вокруг них пульсировала, с каждым мгновением становясь все тяжелее из-за запаха металла. Неподалеку Цзэнь услышал треск веток, равномерный топот сапог по земле – элантийская армия приближалась.

Практик сглотнул.

– Держись за меня крепче.

Ее маленькие, но сильные руки обвились вокруг его талии. Он почувствовал, как девушка прижалась щекой к его груди так, что ее ухо было напротив его сердца.

Цзэнь, глубоко вздохнув, поднял другую руку и начал выводить штрихи. Он знал эту печать наизусть, каждый ее штрих и предназначение ярко светились в сознании, пока ци вытекало из кончика его указательного пальца. Штрихи для обозначения земли, разделенные линиями, обозначающими расстояние, и смотрящие друг на друга с разных краев круга. Завиток здесь, точка там для того, чтобы отметить отправление, а затем и пункт назначения.

По лесной подстилке барабанили шаги, звон мечей разносился за пределами поляны. Закрыв глаза, Цзэнь описал рукой замыкающийся круг. Конец встретился с началом, инь встретилась с ян, и печать со вспышкой черного пламени раскрылась. Когда заклинание вступило в силу, Цзэнь сосредоточился на месте, где кончаются небеса. В его памяти вспыхнули вздымающиеся волнами горы, тянущиеся так далеко, насколько только мог видеть человеческий глаз. Окутанные облаками и туманом, они были пронизаны белыми реками, полными жизни и красоты. Цзэнь обратился к деталям: к приютившимся внутри гор храмам с белоснежными стенами и серыми, устремленными к небу черепичными крышами. К безупречному валуну на вершине ступеней, на котором плавными каллиграфическими штрихами указано название местности:

Где текут реки и кончаются Небеса.

Прямая линия, соединяющая пункт отправления и назначения.

И наконец, замыкающийся круг.

Энергия потекла от него в печать. Так по законам практики действовал принцип эквивалентного обмена. Его печать пила и пила ци, наливаясь жизнью, а Цзэнь отдавал и отдавал, чувствуя, как немеют конечности и сжимаются легкие. Практик погружался под воду, тонул, а свет над ним тускнел… И все же печать не останавливалась.

Перед глазами расцвели пятна; Цзэнь прижался к Лань и почувствовал, как та откликнулась, крепче обхватив его за пояс. Слишком тяжело. Тяжело было с самого начала.

Сердцебиение практика замедлилось. Все вокруг закрутилось по спирали. Вниз, вниз, к краю тьмы, к бездне, что разверзлась, готовая поглотить его целиком.

И из этой бездны раздался обволакивающий его голос.

Я здесь.

Вспыхнуло черное пламя, окружив руки и ноги Цзэня, толкая его вперед. Что-то спрятанное где-то глубоко в тайниках его разума, пробудилось к жизни: глубокое, рокочущее эхо, повлекшее за собой прилив силы. Ци, как глоток свежего воздуха, затопила Цзэня. Печать Врат внезапно показалась практику маленькой и незначительной. Он уже не мог вспомнить время, когда выполнить ее было бы трудно.

«Это всего лишь маленькая крупица, – заговорили в унисон он и таинственный голос, мысли их слились воедино. – Выпусти меня, и ты будешь обладать силой всего мира».

Нет, нет, он не мог, не стал бы. Тварь внутри него была мерзостью, чудовищем, мором для Пути. Непонятно, как мастер терпел его на протяжении всех этих циклов. То, чему не место на Пути практики, должно быть уничтожено.

Со всей силой, которая у него осталась, Цзэнь отстранился от черной бездны. Когда его зрение прояснилось, пламя печати окутало их с Лань. Перед Цзэнем замерцала иллюзия: зеленые горы, бледный туман, вереница цапель, прокладывающих свой путь по небу, словно мазок кисти на картине. Знакомое, безопасное место.

Дом.

Крепко обнимая Лань, практик закрыл глаза. Девушка с тихим всхлипом содрогнулась, прижимаясь к его груди.

И вместе они повалились вперед.

Цзэнь приземлился на мягкую траву, в мокрую грязь. Ему потребовалось мгновение, чтобы сориентироваться. Воздух внезапно разрядился, холод влажным ознобом пробирал до костей. Со всех сторон доносились пение птиц, стрекотание насекомых и шелест ветра в листьях.

Перед ними возвышалась гора без какой-либо заметной тропинки или других отличительных признаков. Только старая, корявая сосна склонилась, простирая зазубренные ветви, как раскинутые руки, будто бы приветствуя его.

Цзэнь глубоко вздохнул. Это была Самая Гостеприимная Сосна – указатель, установленный Старшим мастером школы. Только те, кому было известно истинное местоположение школы, знали, что для активации Пограничной печати, древней и широко используемой для отметки границ определенной территории, нужно пройти под этим деревом. Критерии для прохода варьировались. В данном случае печать пропускала только тех, кто хотел попасть на Край Небес без намерения причинить кому-то вред. Это была хитрая уловка: случайно забредшие в этот район просто натыкались на поднимающийся туман и горную тропу, которая исчезала по мере того как они продвигались дальше. Те же, кто намеревался причинить вред Школе Белых Сосен и ее обитателям, навлекали на себя гнев давно умерших и похороненных в этой земле практиков, чьи души были призваны вечно защищать святость школы.

Даже получись у кого-то успешно преодолеть Пограничную печать, его ожидали тысячи каменных ступеней, прежде чем он наконец мог достичь ворот школы. Большинство учеников использовали Искусство Света, чтобы преодолевать по десять, а то и двадцать ступеней за раз, но Цзэнь едва стоял на ногах.

В нынешнем состоянии ему не помешала бы помощь.

– Лань, – пробормотал он и именно тогда почувствовал на своей руке липкое тепло. Девушка в его объятиях была на удивление неподвижна. Тесно прижавшись друг к другу, они лежали у подножия горы, и Лань все еще обнимала его за талию. Трава под ними была пропитана кровью, размытой красной лужей на мягко сплетенном ландшафте зеленых и серых тонов.

Паника пробилась сквозь туман усталости, когда Цзэнь обнаружил металлическую стрелу, торчащую из бока девушки. Он вспомнил, как прямо перед тем, как печать Врат поглотила их, Лань дернулась в его объятиях и издала какой-то сдавленный звук. Не из-за страха, а из-за боли.

Лань кашлянула, влажно и хрипло. Кровь стекала с ее губ, прокладывая алую дорожку по подбородку. Он окинул взглядом изгибы ее щек, темные полумесяцы ресниц, широкий, обычно болтающий без умолку рот, всегда готовый улыбнуться, даже несмотря на боль. Без своевременной помощи она могла умереть.

Моя мать говорила, что долг тех, у кого есть сила – защищать тех, у кого ее нет.

Цзэнь едва мог двигаться, не говоря уже о том, чтобы наложить печать. Но он знал, что если вцепится когтями в ту бездну глубоко внутри себя, обнаружит надвигающуюся подобно буре силу.

Тяжело дыша, хин закрыл глаза. Потянулся.

Мир потемнел, когда ци ворвалась в него с ревом бушующего океана. Одновременно он и тонул, и оживал.

Когда Цзэнь снова открыл глаза, с ним был кто-то, точнее, что-то еще, видящее его глазами, дышащее его ртом и двигающее его руками и ногами.

Парень наклонился и, прижимая девушку к своей груди, поставил ее на ноги. Лань была такой удивительно легкой, а голова ее безвольно болталась, как у тряпичной куклы. С ненормальной отстраненностью он посмотрел на кровь, вытекающую из ее раны.

Цзэнь моргнул. Пот выступил у него на лбу.

«Я – Цзэнь, – подумал он. – Это я все контролирую. А ты подчиняешься мне».

Когда существо в его сознании отступило, зрение практика прояснилось. Пограничная печать колыхалась перед ним, а безобидная на вид сосна, казалось, наблюдала за его приближением.

Затаив дыхание, Цзэнь перешагнул барьер.

На мгновение он почувствовал сопротивление ци, окутавшее его как густой туман. В этом тумане слышался шепот затерянных во времени душ. Призраки дышали ему в затылок, невидимые когти вонзались в глубины сердца с целью испытать его. На мгновение он испугался, что печать увидит монстра, которым он был одиннадцать циклов назад, когда наставник нес его вверх по этой горе. Или то, из чего состояли его кошмары: ножи, сделанные из обжигающего металла, и завоеватели, что использовали их против таких, как он. А потом, еще раньше: отдаленные крики, запах горящей травы и просачивающаяся в его ботинки кровь. Колышущийся золотой вымпел под сплошным голубым небом.

Сбивчивое дыхание Лань вернула Цзэня к реальности. Девушка прижималась щекой к его груди, обнажая мягкое горло. Он мог видеть извивающуюся на ее шее темную вену, подобие пульсирующего сердцебиения.

– Я могу тебе пригодиться, – сказала она ему в первую ночь, когда они встретились. Потемневшие от дождя ресницы, глаза, как галька под водой, дрожащие губы.

Под всем этим скрывался огонь, который он чувствовал. Любой обычный человек, возможно, сдался бы, но эта девушка… Она посмотрела прямо на него и предложила равноценный обмен.

Цзэнь прижал Лань крепче, сопротивляясь водовороту, что царил в его сознании.

Туман, шепот, когти со вздохом отступили. Буря утихла. Когда Пограничная печать поддалась, пропуская его, между соснами открылась тропинка, а облака уступили место лучам яркого солнечного света с бриллиантовой огранкой зимы.

Цзэнь начал подниматься.

Чье-то присутствие и его сила угасали, отступая в пропасть, из которой появились. Каждый шаг требовал от практика все больше усилий. Лань в его руках становилась все тяжелее.

Девятьсот девяносто девять ступеней к вершине. Первый урок, который преподавали еще до входа в школу – легких путей не существует.

Цзэнь держался на одной лишь силе воли и отчаянном желании жить, и он сделал это. По мере того как он поднимался, воздух становился туманным и холодным, а ступени – мокрыми. Листья и ветви шуршали в унисон со звуком текущей поблизости воды. Наконец каменные ступени сменились ровным участком земли. Бамбук и вечнозеленые растения расступились, открыв взгляду зигзаг приютившихся в горе храмов, триумфальные ворота, сделанные из двух каменных колонн, и большой полированный валун, будто бы выросший из почвы.

Перед всем этим стоял человек в одеждах, рассыпавшихся вокруг него как снег. Когда Цзэнь упал на колени, наставник Школы Белых Сосен заговорил голосом таким же чистым, как утренняя роса:

– Ах, Цзэнь, как раз вовремя. Снежные камелии расцвели.

12

Благородный человек одинаково добр как к равным ему, так и к тем, кто его ниже.

«Контенсианские аналекты»

Классика общества, 6:4

Лань медленно приходила в себя, вырываясь из пут сна.

Окружающая обстановка постепенно вырисовывалась перед глазами. Солнечный свет, мягкий и теплый, падал на кожу. Свежий ветерок целовал ее в щеку, принеся с собой аромат дождя и сосен. Над головой девушки возвышался потолок, обшитый рейками из красного дерева. Резные карнизы были украшены изображением мифических существ и богов из храмов Хин. Рядом складная ширма, расписанная фигурами хинских ученых, склонившихся над свитками среди зубчатых гор и извилистых рек. Подобная вещь вполне могла вписаться в кабинет, что был во внутреннем дворе ее старого дома. Все еще находясь на границе между бодрствованием и сном, Лань почти ожидала, что сейчас через деревянные двери войдет ее горничная с тарелкой дымящейся рисовой каши с орехами и красными финиками.

Девушка повернула голову и тут же пожалела об этом. Из ее левой руки, которая была полностью обнажена, торчало около дюжины длинных игл, тоньше волоска. Лань, сдерживая крик, села, схватила пригоршню игл и выдернула их из руки.

Рана в боку пульсировала. Девушка стиснула зубы и, швырнув иглы на пол, вытащила еще несколько.

Когда она бросила последнюю пригоршню на пол, за ширмой послышалось движение.

– Мисс? – раздался незнакомый голос. Легкий тенор, мягкий и непримечательный. – Вы проснулись?

Из-за ширмы появился молодой человек в невзрачном белом одеянии, перетянутом на талии хрустящим голубым поясом. Кожа его была чистой, как родниковая вода. Узкое и нежное лицо обрамлял водопад длинных волос, которые ложились завитками на его бледную тонкую шею. Верхняя губа незнакомца треснула посередине.

«Заячья губа, – поняла Лань, – или то, что деревенские жители грубо прозвали «кроличьи губы».

Эти губы приоткрылись от удивления, когда молодой человек увидел представшую перед ним сцену: тяжело дышащая и покачивающаяся на месте Лань, разошедшиеся на ее боку бинты и разбросанные по полу иглы.

– О нет, – сказал он.

– Что, – задыхаясь, спросила Лань, – это такое? Кто ты?

Молодой человек внезапно смутился.

– Прошу прощения… Как сказал бы мой мастер, кажется, мой разум и манеры растворились в учебе. Я Шаньцзюнь, ученик Целителя. Я был… Я пытался вылечить вашу руку с помощью иглоукалывания.

Мастер. Ученик Целителя. Лань снова огляделась. За ширмой она могла рассмотреть тянущиеся вдоль противоположной стены деревянные полки – только вместо книг они были заполнены коробками и выдвижными ящиками.

– Это Зал Ста Исцелений, – продолжил Шань-цзюнь. – Не уверен, знаете ли вы… но вы находитесь в Школе Белых Сосен.

Ее голова прояснилась. Лань снова осмотрела помещение, но уже более внимательным взглядом. В комнате царил полумрак, нарушаемый только свечением бумажных ламп. Через открытую дверь мягко лился солнечный свет. Лань казалось, что она пробыла без сознания по меньшей мере несколько часов.

Она потянулась к ране в боку. Кто-то сменил ее порванное платье на чистый комплект одежды, слишком большой, но удобный. Ее живот был аккуратно перебинтован.

Стрела. Элантийцы…

– Цзэнь, – выпалила Лань. – Где Цзэнь?

– Он с нашим наставником, – вот и все, что сказал ученик, наклонившись, чтобы подобрать иголки. – Простите, если напугал вас. Эти иглы служат для уравновешивания ци в теле. Из вашей левой руки вытекает слишком много инь, так что чтобы вытянуть его, я воткнул иглы в ян. – Когда он поднял одну из игл, оказалось, что металл, из которого она была изготовлена, слегка потемнел. – Традиционная хинская медицина, возможно, не так эффективна против элантийских металлических заклинаний, но она хотя бы немного поможет.

Лань снова осмотрела свою левую руку. Плоть вокруг темно-серых вен была покрыта фиолетовыми и зелеными пятнами, будто металл внутри начал ржаветь. Зараженный участок распространился до локтя, на котором уже начала тускнеть печать Цзэня. Ее шрам, не тронутый Зимним магом, слабо светился.

Шрам. Печать.

Дозорная гора.

Ей нужно было туда добраться.

Она бросила на ученика оценивающий взгляд и спросила:

– Ты можешь вылечить мою руку?

– Традиционная хинская медицина действует медленно, а вашей руке требуется скорая помощь. К счастью, здесь, в Школе Белых Сосен, есть мастер, хорошо разбирающийся в металлах. Он скорее всего сумеет помочь. Благодаря нашим совместным усилиям вы быстро выздоровеете. – Он ободряюще улыбнулся ей. – Вы, должно быть, умираете с голоду… Час овцы уже прошел. Позвольте мне принести вам что-нибудь поесть.

Час овцы. Лань с самого детства не слышала, чтобы так отсчитывали время – большая часть Хаак Гуна перешла на элантийские часы, которые звонили каждые шестьдесят минут. Один перезвон в хинском исчислении приравнивался примерно двум элантийским часам. Каждой прорези при этом присваивалось животное из двенадцати знаков зодиака, на основе нелепых рассуждений, от заучивания которых у Лань в детстве болела голова. Час овцы начинался с первого перезвона после полудня.

Это место с традиционной хинской одеждой и обычаями казалось прошлым, законсервированным в бутылке. Что-то, чудесным образом пережившее течение времени, без следа элантийского прикосновения.

Она последовала за учеником мимо складывающейся ширмы. Он исчез в задней комнате, из которой доносились грохот и запах чего-то едкого.

С другого конца комнаты послышались шаги, резкие, громкие, чуть ли не воинственные. В следующее мгновение свет, льющийся из открытого дверного проема, померк, и в проеме показалась высокая фигура.

Новоприбывшая была облачена в одеяние с позолоченными боевыми доспехами, закрывающими плечи, грудь и бедра. Ее густые черные волосы, разделенные прямым пробором, были собраны в два тугих пучка на затылке. Лицо, длинное и угловатое, заканчивалось решительным изгибом красных губ. Один глаз незнакомки был прикрыт черной повязкой; оставшийся же своим цветом напоминал шторм или лезвие меча. Она щурила единственный глаз, по мере того как осматривала помещение, пока не наткнулась на Лань.

– Так это ты устроила весь этот переполох, – сказала она. Несмотря на свой рост, перед Лань стояла девушка, возможно, даже ее ровесница. В словах незнакомки слышалась снисходительность, так что Лань едва подавила желание закатить глаза.

– Кажется, никакого переполоха здесь нет, – заметила она.

Девушка сжала челюсти, но ответила:

– Я здесь, чтобы осмотреть элантийское металлическое заклинание.

Лань наклонила голову:

– Имеешь в виду мою руку?

– Металлическое заклинание в твоей руке.

– Я бы согласилась, – начала Лань, – но твое дурацкое поведение вынуждает передумать. Возвращайся, когда будешь в лучшем расположении духа.

На мгновение девушка ошеломленно замолчала, но быстро пришла в себя. Праведный гнев исказил ее черты.

– Кто тебя воспитывал, дворовые собаки? – огрызнулась она. – Металл в твоей руке нужно уничтожить. Даже отсюда я чувствую его отравляющее зловоние, несмотря на печать, под которой Цзэнь пытался его спрятать.

– Где Цзэнь? – требовательно спросила Лань.

Девушка скривила губы:

– У тебя еще хватает наглости произносить его имя? И это после того, как ты почти вынудила его свернуть с Пути… – она умолкла.

Свернуть с Пути. Лань не понимала значения этих слов, но почему-то подумала о том, как в Хаак Гуне глаза Цзэня стали полностью черными, а на лице застыло холодное выражение, словно что-то взяло под контроль его тело. Это случилось прямо перед тем, как он использовал печать Врат, чтобы перенести их в Нефритовый лес.

Он снова воспользовался этим типом печати, чтобы отвезти их в школу… на гораздо большее расстояние.

– Дилая шицзе? – Вышедший из кухни Шаньцзюнь обратился к ней с почетным титулом, указывающим на то, что девушка была старшим учеником. Парень держал дымящуюся фарфоровую миску и, помешивая, дул на ее содержимое, чтобы остудить. Оглядев девушек, он прищурился. – Вас уже представили? Если нет, окажите мне подобную честь. Мисс Лань, это Ешин Норо Дилая, ученица Мечей. Дилая шицзе, это…

– Я не нуждаюсь в том, чтобы меня представляли элантийской подстилке с односложным именем, – прорычала Дилая.

– Мне этого тоже не надо, – сообщила Лань. – Только имя этой подстилки состоит из трех слогов.

Вид того, как Шаньцзюнь едва не уронил чашу, которую держал в руках, почти стоил всех неприятностей, что грозили свалиться на ее голову.

Два ярко-красных пятна вспыхнули на щеках ученицы Мечей.

– С дороги, – едва ли не выплюнула она Шаньцзюню. – Разве ты не слышал, о чем говорили весь день? За ней охотятся элантийцы, а этот кретин Цзэнь привел их прямо к нашим воротам!

– Дилая шицзе склонна преувеличивать, – сказал молодой парень, поворачиваясь к Лань. – Уверен, все это одно большое недоразумение. Хоть я и не повар, но не хотите ли миску…

– Что значит «Цзэнь привел их прямо к нашим воротам»? – спросила Лань у Дилаи. – Мы же использовали печать Врат только для того, чтобы они не смогли последовать за нами.

– Они подобрались ближе, чем за все последние двенадцать циклов, – прорычала Дилая. – Девушка с их меткой на руке в пределах нашей Пограничной печати не может быть простым совпадением. Отвратительные элантийские металлические заклинания никогда не должны были сюда проникнуть. Так что я собираюсь уничтожить его, чего бы мне это ни стоило.

– Дилая шицзе, пожалуйста, – поспешно начал Шаньцзюнь. – Сначала нужно, чтобы ее руку осмотрел мастер Медицины. Только он сможет сказать, будут ли какие-либо долгосрочные последствия после удаления металлического заклинания. Насколько я могу видеть, элантийская магия проникла довольно глубоко; ее удаление без предварительного осмотра может оказаться опасным.

Лань схватилась за свою левую руку. Элантийское металлическое заклинание пробило ее печать. Цзэнь сказал, что именно это разблокировало ее ци. Что, если удаление металла повредит печать, оставленную ее матерью… или что похуже?

Она не могла так рисковать. Не раньше, чем выяснит ее значение. Не раньше, чем поймет, почему элантийский маг потратил двенадцать циклов на поиски оставленной на ней метки, послужившей причиной смерти ее матери.

Не раньше, чем доберется до Дозорной горы.

– Оставь в покое меня и мою руку, – сказала Лань Дилае, на что та оскалила зубы. Раздался звон металла, когда ученица Мечей вытащила длинный изогнутый меч, держа его так, будто он был продолжением ее самой. В этот момент Лань поняла, что у девушки была только одна рука. Правый рукав свободно развевался под доспехами.

– Это мы еще посмотрим, – парировала Дилая и бросилась в атаку.

Лань погрузилась в себя, потянулась к воспоминаниям точно так же, как в ту ночь, когда разбудила яо. Она вспомнила голос Цзэня, объясняющий, как открыть свои внешние и внутренние чувства потоку ци; волнение в сердце каждый раз, когда он выполнял печать; и тихое эхо песни, просачивающееся сквозь трещины ее разума и истекающее серебром. Преследующее ее. Подсознательно она знала эту мелодию, взятую из самой ее крови, костей и души, наполняющую ее, как бушующие океанские волны.

Песня полилась рекой, и девушка почувствовала ответный импульс на левом запястье. Шрам или печать начала светиться, и когда Лань посмотрела на нее, яркость стала ослепительной.

Полоса белого света взметнулась перед ней, окрасив комнату. Лань ахнула и закрыла глаза руками. Она слышала хруст разбитого фарфора, чье-то шипение и приближающиеся торопливые шаги…

Черное пламя поднялось и окутало серебряный свет.

13

Само лезвие – не что иное, как кусок холодной стали; кровь проливает его владелец.

Генерал Ешин Норо Сургэнъ из клана Джошеновой Стали, «Классика войны»

Одиннадцать циклов спустя Школа Белых Сосен, неизменная и неподатливая течению времени, выглядела точно так же, как когда Цзэнь впервые вошел в нее. Расположенная среди покрытых пышной зеленью гор и окутанная густыми клубами поднимавшегося с рек тумана, школа будто бы была частью другого мира – того, на который не влияли приходы и уходы императоров, взлеты и падения династий и вечное вращение солнца и звезд над головой.

Цзэнь проснулся на кровати с подогревом[12] в задней комнате Зала Водопада Мыслей, главной комнаты Школы Белых Сосен и излюбленного места для медитации наставника. Под карнизом крыши проходила резьба, а помещение было открыто любой непогоде, если бы не бамбуковые жалюзи, мягко колышущиеся на ветру между колоннами из розового дерева. Снаружи доносился звук льющейся воды и пение птиц. Стоял полдень, и солнечный свет золотыми каплями освещал пейзаж.

Кто-то стабилизировал его ци; голова была ясной, а ужасающее воздействие энергии инь, как и эхом отдающийся в его голове голос, казались далеким сном. Цзэнь все еще был слаб – чтобы восстановиться, ему потребовался бы по меньшей мере день отдыха и медитаций, но он хотя бы чувствовал себя живым. Цзэнь принял ванну и, переодевшись в струящийся халат и чистые ботинки, которые кто-то поставил у кровати, отправился на поиски наставника.

Он нашел его прогуливающимся по школьным дорожкам. Белая мантия колыхалась в такт шагам, а лицо отражало безмятежность окружающей обстановки. За одиннадцать циклов Дэцзы, казалось, удалось избежать разъедающей силы времени. Цзэнь не знал, сколько ему было лет, но предполагал, что где-то за сорок – достаточно, чтобы стать отцом. Некогда черные как смоль волосы наставника тронула седина, в лице его присутствовала умиротворяющая приятность, благодаря которой этого мужчину можно было назвать красивым.

Если Цзэнь думал о себе как об огне, то Дэцзы был водой: плавной и спокойной, но способной бушевать в шторм, прозрачной на поверхности, но с неизведанными глубинами. Даже после одиннадцати циклов Цзэнь все еще не разгадал своего учителя.

Теперь же наставник рассекал воздух с плавностью клинка и типичной загадочной полуулыбкой на лице. На поясе у него виднелась эмблема школы – белая зазубренная сосна на фоне черного круга, свидетельствующая о статусе великого мастера.

– Ах, – сказал он. – Цзэнь.

Практик прижал кулак к ладони и склонил голову в приветствии.

– Мастер. – Ему так много нужно было рассказать – о девушке, о Хаак Гуне, маге и элантийцах на Центральных равнинах, но Цзэнь, как обычно, хранил молчание, ожидая, когда заговорит наставник. Никто не мог сказать, в какую сторону Дэцзы поведет разговор.

Великий мастер некоторое время молчал, изучая куст снежных камелий. Практик силился обуздать свое нетерпение. Создалось впечатление, что если бы наступил конец света, он все равно нашел бы своего наставника прогуливающимся по зарослям Края Небес с чашкой темного чая.

– У тебя вид страдающего влюбленного.

Цзэнь вздрогнул:

– Чт-что?

Дэцзы бросил на него лукавый взгляд и сказал:

– С девушкой все будет в порядке. Шаньцзюнь такой же прекрасный знахарь, как и все остальные.

Цзэнь покраснел. Он беспокоился о Лань, что было естественно, учитывая недавние события, выпавшие на ее долю, но он никак не показал этого своему наставнику. И он уж точно не был «страдающим влюбленным».

– Вы не так меня поняли, мастер, – безэмоционально ответил Цзэнь. – Я не беспокоюсь о девушке. Нам многое нужно обсудить, включая новые неприятные находки на элантийской границе.

Дэцзы вгляделся в лицо своего ученика:

– Вот как? Неужели тебя совершенно не волнует, выживет девушка или умрет? Ты многим рисковал, когда привез ее сюда.

Иногда наставник по-настоящему испытывал его.

– Прошу прощения, мастер, – сухо ответил Цзэнь. – Конечно, я желаю ей пребывать в добром здравии. Я просто имел в виду, что в нынешнем положении она не является приоритетом.

– Хм. Всех нас может ждать сюрприз, – сказал Дэцзы и полностью повернулся к Цзэню: – Ты же говоришь о «прощении» – это совсем другое дело.

Что-то внутри Цзэня напряглось. Чем он рисковал, использовав печать Врат и перенеся его и Лань сюда… как дважды за последнюю неделю терял над собой контроль… услышь об этом другие учителя, поднялся бы шум. В конце концов, Цзэнь все еще оставался на Краю Небес только благодаря Дэцзы.

Чудовище. Мерзость. Напоминание о том, что происходит, когда кто-то сбивается с Пути.

Цзэнь склонил голову:

– Я допустил ошибку, мастер. Нарушил фундаментальное правило Пути. Я заслуживаю наказание ферулой.

Учитель нахмурился при упоминании о большой доске, используемой для наказаний, – китайской традиции, которая когда-то была популярна как в школах, так и в судах.

– Цзэнь, – начал его наставник, – мы с тобой прекрасно знаем, что когда другие мастера голосовали за сохранение столь устаревшего метода наказаний, я был против. Ферула эффективна только до тех пор, пока ты хранишь преподнесенные ею уроки здесь, – он постучал пальцем по своей груди. – Не только наши тела должны следовать по Пути, но и наши умы. Печать, которую я наложил на твое сердце, настолько сильна, насколько сильна твоя воля.

– У меня не было выбора, мастер. – Слова наконец вырвались сквозь зубы. – Элантийцы поймали бы нас… мы могли погибнуть.

– Мы с тобой оба знаем, что в этом мире нас ждут вещи похуже смерти, – тихо отозвался Дэцзы.

Цзэнь вздрогнул. У них имелись общие воспоминания до его прибытия на Край Небес: о том, как мастер нашел его, едва похожего на человека, избитого, окровавленного и сломленного внутри и снаружи.

– Самые первые практики – основатели Ста Школ и авторы классических трактатов – до того, как Императорский двор изменил их назначение, предполагали, что практика станет путем к равновесию, – продолжил Дэцзы. – Ци несет в себе огромную силу и огромную опасность. Все зависит от того, кто ей владеет. Люди – жадные существа. Мы даем себе обещания, которые не можем сдержать, ставим границы, которые потом нарушаем. Вот о чем советуют задуматься классики: не как мы практикуем, а почему.

Цзэнь опустил глаза:

– Это кощунство, мастер.

– И кто же придет наказать меня за это? – рассмеялся Дэцзы. – Души мертвых императоров, что подвели как это царство, так и последнее?

Иногда Цзэнь полагал, что наставнику Школы Белых Сосен удалось найти тонкую грань между гением и безумием.

– Во что бы Императорский двор ни хотел бы заставить нас поверить, ничего не поменяет составляющие природного или демонического ци, – продолжил учитель. – Ци – всего лишь инструмент, который можно использовать по своему усмотрению. К сожалению, слишком многие до нас пали жертвами собственных амбиций и сбились с Пути. – Дэцзы рассматривал Цзэня сквозь полуопущенные веки. – Я говорил тебе много раз, что для меня сбиться с Пути не значит использовать какой-то определенный вид ци, а понимать, контролируешь ли ты свою силу или позволяешь ей контролировать тебя. Способен ли ты удержать равновесие. В тебе таится великая сила, Цзэнь. Но ты не должен позволять ей контролировать тебя.

Цзэню оставалось только выдержать пронзительный взгляд своего учителя. Он думал о голосе, запертом внутри него, о фонтане ци, который изливался при малейшем призыве притаившегося монстра. Парень снова поклонился.

– Да, мастер.

– А теперь, – Дэцзы снова наклонился, чтобы учуять аромат, исходящий от куста снежной камелии. – давай закончим любоваться этим прекрасным зимним цветком и отправимся в Зал Ста Исцелений навестить нашего нового друга. Почему бы по дороге тебе не рассказать мне о приключениях, что тебе довелось пережить за последние луны?

Цзэнь начал рассказывать о погоне за торговым реестром по продаже металлов, о том, как после смерти старого Вэя в Хаак Гуне след практически испарился, вместо этого приведя его к девушке. О Сплаве, который преследовал их, и элантийских военных, что отправились за ними в глубокие леса в самом сердце царства.

Однако Цзэнь умолчал о видении Лань и своем обещании отвести ее на Дозорную гору. О странном ци, которое он почувствовал – или думал, что почувствовал – в ней. После недавнего разговора о демонической ци, у парня не было желания поднимать еще какие-либо запретные темы.

– Благодаря этим событиям я смог понаблюдать за Сплавом в рукопашном бою, – сообщил Цзэнь. – Элантийские маги продолжают черпать силу из металлов. Они используют их свойства, чтобы создавать молнии, разжигать огонь и выковывать мечи из воздуха.

Дэцзы хмыкнул, кивнув сам себе. Они петляли по горным, устеленным камнем дорожкам, мимо школьных зданий, наполовину скрытых пышными вечнозелеными растениями. Вверх тянулись карнизы из серого кирпича, украшенные природными и божественными мотивами. Время от времени вечерний ветерок приносил звон колокольчика. В этот час слышались дневные колокола, обозначающие, что ученики отправлялись на следующее занятие. Зал Ста Исцелений, где мастер Медицины обучал своему ремеслу, располагался на ровном участке плодородной земли, где воспитанники выращивали всевозможные травы. Тихий пруд с перекинутым через него каменным мостом служил для добывания водных растений.

– Жаль, что мастер Нун уехал закупаться, – заметил наставник. – Мне бы не помешало его содействие в лечении травм юной особы. Возможно, нам лучше подождать… Но с другой стороны, мастер Улара только что вернулась. Благодаря знаниям ее клана о металлах, она точно найдет, что сказать о недуге, одолевшем руку девушки… Я попросил ее прийти как можно скорее. Кажется, нам многое нужно обсудить.

Внезапный импульс энергии, показавшийся очень знакомым, прервал их разговор. Он состоял исключительно из инь.

Дэцзы и Цзэнь увернулись, когда над Залом Ста Исцелений, подобно молнии, пронеслась полоса белой ци. И тогда парень почувствовал это: активированная печать, которую он нарисовал на руке Лань, вытягивала его ци.

Он бросился бежать, сапоги стучали по камню, а халат обеспечивал большую гибкость, чем костюм элантийского торговца, который он носил во время путешествия. Цзэнь стремительно приближался к лекарственному саду. Он пронесся мимо каменного моста и пруда с карпами, мимо ассортимента травяных растений и наконец взбежал по парадным ступеням в комнату.

Внутри было сумрачно. Из-за необходимости высушивать травы это помещение закрывали более плотно, чем большинство школьных зданий. В самом центре черное пламя его печати окружило столб белого света в попытке контролировать его.

Это длилось всего мгновение. Третий импульс ци разделил их и затушил. Цзэнь узнал этот устойчивый золотисто-землистый свет.

В происходящее вмешался Дэцзы.

Окружающая обстановка прояснилась. Среди груды разбитого фарфора показался ученик Целителя Шаньцзюнь. Деревянные половицы между двумя другими фигурами, что присутствовали в комнате, были покрыты пролитым супом.

Первой фигурой оказалась Ешин Норо Дилая. Будучи ученицей Мечей, она обладала характером, подобным клинку, и не боялась пустить его в ход. Дочь последнего матриарха клана Джошеновой стали и мастера этой школы, Дилая занимала привилегированное положение.

А другая фигура… Что-то натянулось внутри Цзэня, когда он увидел ее. На Лань было платье ученицы, слишком большое для ее маленькой комплекции. В знак защиты она выставила обе руки перед собой. На животе девушки виднелись бинты, а когда, поморщившись, она опустила руки, то тут же потянулась одной к ране от элантийской стрелы. Пусть лицо Лань было бледным и осунувшимся, но, когда она повернулась к Дилае, ее глаза загорелись.

– Не прикасайся ко мне, ты, лисий дух с лошадиной мордой, – выплюнула она.

Цзэнь подавил нелепое желание рассмеяться.

Ешин Норо Дилая, которая до этого сидела на корточках, наконец-то выпрямилась. Ее лицо исказилось от ярости, когда она обнажила свой меч.

– Практик, сбившийся с Пути. – Слова, произнесенные мягко, были пропитаны ядом. – Таким, как ты, запрещено переступать порог Школы Белых Сосен.

Цзэнь встал между ними.

– Отойди, – рявкнула Дилая. В свете заходящего солнца ее меч сверкал огнем.

– Дилая, – поклонился Цзэнь, сохраняя ровный тон. Как всегда, он не мог взглянуть ей в лицо, чтобы встретиться взглядом с единственным серым глазом – отметиной ошибки, которая преследовала его по сей день. – Эта девушка является моей подопечной, так что любые преступления, которые она совершила, любые табу, которые нарушила, – моя ответственность. Хотя я настоятельно прошу тебя подумать, прежде чем обвинять кого-либо в столь вопиющих вещах.

Он почувствовал на себе острый взгляд Лань.

– Мое обвинение задевает тебя за живое? – усмехнулась Дилая. – Напоминает о том, что произошло в этой самой комнате меньше десяти циклов назад? Возможно, тебе следует научиться соблюдать свои собственные табу, прежде чем взваливать на плечи чужие, Цзэнь.

Он почувствовал, как все его тело одеревенело. Вот оно, пятно на его имени, которое никогда не будет стерто. Доказательство того, что ученые и императоры Срединного царства были правы, опасаясь демонической силы.

– Она еще не может контролировать свою ци, чтобы придерживаться Пути, – сказал он наконец. – Не руби сплеча, Дилая.

Девушка скривила губы.

– Ты, конечно же, тоже чувствуешь исходящую от нее энергию инь? Я-то думала, ты, как никто другой, понимаешь, что это означает… или же ты именно поэтому ее защищаешь? – Поскольку Цзэнь молчал, она продолжила: – Эта девушка чуть не выдала нас элантийской армии. Я чувствую неправильность металла в ее руке. Его нужно уничтожить. А теперь, в последний раз прошу, отойди сам или я тебя заставлю.

– Если мне не изменяет память, драки, дуэли и все остальные формы физических конфликтов противоречат «Кодексу поведения» в пределах этой школы, – раздался мягкий голос.

Дилая тут же побледнела.

Дэцзы вошел, аккуратно перешагнув через приподнятый деревянный порог. Наставник говорил сдержанно, но эффект его слов был куда заметнее, чем если бы он кричал.

Ешин Норо Дилая хоть и отличалась вспыльчивостью, но она была ученицей одной из Ста Школ Практик и наследницей когда-то великого клана. Было даже забавно, как быстро она сменила тактику: гнев исчез с лица девушки, когда она рухнула перед наставником на колени.

– Прошу прощения, учитель.

– Возможно, ты забыла, – сказал Дэцзы, – что я послал тебя сюда осмотреть металлическое заклинание и доложить об увиденном, а не принимать решение о его уничтожении. Столь тяжелый вердикт не выносится без предварительного обсуждения.

– Прошу прощения, наставник, – повторила Дилая. – Но я почувствовала опасность, исходящую от элантийского металла. Мне сложно поверить, что подобное смогло пройти нашу Пограничную печать…

– Боже ж ты мой, столько шума в такой приятный вечер, – раздался чей-то голос.

Цзэнь напрягся, когда в Зал Ста Исцелений вошел шестой человек.

Течение времени превратило матриарха клана Джошеновой стали во что-то гораздо более острое, жестокое и красивое, чем ее дочь. Волосы мастера Ешин Норо Улары также были собраны в классические, характерные для ее клана пучки, но если у Делай пряди были зеленовато-черными, у Улары приобретенный опыт отражался в седине.

– Ах, – сказала Улара, когда ее взгляд упал на Цзэня. – Стоило догадаться.

Женщина посмотрела на него, откинув голову назад и презрительно скривив рот. Мгновение они сверлили друг друга взглядом, и Цзэнь почувствовал, как что-то свернулось в его крови. Внутри зашевелились отголоски вековой вражды. В родословных членов школы, хоть и объединенных в борьбе против элантийцев, встречались исторические распри и схватки за власть.

Именно руководствуясь семейным долгом, Ешин Норо Улара презирала Цзэня. Он сглотнул и, изобразив на лице подобие вежливости, поклонился:

– Улара.

Это было самое откровенное неуважение, которое он мог проявить по отношению к ней, не нарушая при этом общественных обычаев. Цзэнь долгое время занимал привилегированное положение в Школе Белых Сосен. Выбранный Дэцзы, он стал подопечным Старшего мастера школы. Подобного ранга не удостаивался ни один другой ученик. Поэтому-то формально Улара никогда не была его учителем, а значит, Цзэнь мог обратиться к ней по этому званию только из-за уважения.

Учитывая то, как она обращалась с ним со дня поступления в школу, у Цзэня не возникало подобного соблазна.

– Дилая, – сказала мастер Мечей. – Подойди.

Вся непокорность исчезла из взгляда Дилаи. Она встала и как побитая собака подошла к матери.

– Матушка, – сказала она с уважением.

Ешин Норо Улара подняла руку и ударила дочь по лицу.

Звон пощечины эхом разнесся по всей комнате. Цзэнь взглянул на Дэцзы. Лицо наставника не выражало никаких эмоций. Трактат «Классика обычаев» разделил отношения между членами хинского общества на пять различных типов: правитель и подданный, учитель и ученик, муж и жена, старший и младший, родитель и ребенок. Вмешиваться в какие-либо из этих отношений запрещалось.

В наступившей тишине Ешин Норо Улара отряхнула ладонь и сказала:

– Возможно, это научит тебя помнить свое место. Пути этой школы созданы не для того, чтобы ты их нарушала, а поручения Старшего мастера даны не для того, чтобы ими пренебрегать.

Дилая схватилась за щеку и отвернулась, ничего не сказав.

– Мастер Улара, – начал спокойно Дэцзы. – Уверяю, что никакого вреда причинено не было. Дилая просто руководствовалась своей верностью школе. А теперь давайте сядем и поговорим как цивилизованные люди. Кто-нибудь хочет чаю? Шаньцзюнь, могу я попросить тебя принести чайничек твоего лучшего чая?

Когда ученик Целителя откланялся и вышел, Дэцзы сел на пол. Цзэнь последовал его примеру и заметил, как Лань опустилась на колени рядом с ним.

– Начнем с сообщений о приближении элантийских сил к школе, – начал Дэцзы, – вот уже более тысячи циклов наша Пограничная печать маскирует любую связанную с ци деятельность, храня эту школу в секрете. Бдительность необходима, но ее избыток превращается в паранойю и отвлекает от более важных дел.

– Наставник, – заговорила Улара. – Я предлагаю нанести опережающий удар. Избавимся от этих идиотов, прежде чем у них появится шанс приблизиться к школе.

– Борьба с огнем причинит больше вреда, Улара. Тебе это известно. Не позволяй гневу затуманивать твой разум. Давайте вместо этого бороться с огнем водой. Приспособимся к ситуации и подготовимся наилучшим образом к грядущему. В настоящее время мы сильно уступаем элантийцам как в численности, так и в стратегии. Терпение – ключ к успеху. Нельзя выиграть битву, не зная себя и своего противника.

– Мой народ, точнее, то, что от нас осталось, погиб от рук элантийцев, – сказала Улара, и Цзэнь впервые услышал дрожь эмоций в ее голосе. – Простите, если мне не хватает терпения.

Цзэнь отвел взгляд. Когда-то, давным-давно, он точно так же спорил со своим учителем.

Вспышка гнева Улары не вывела Дэцзы из равновесия.

– Твой клан, как известно, написал трактат «Классика войны», в котором говорится: «Тот, кто бросается в бой неподготовленным, уже принимает поражение». Я предпочитаю следовать наставлениям твоих предков, мастер Улара.

Мать Дилаи поджала губы. Тактичность учителя поражала Цзэня. Ссылаясь на слова предков Улары, Дэцзы унижал себя, отдавая дань уважения ее клану, но в то же время напоминая женщине, что причины его выбора кроятся в мудрости ее старейшин.

В комнату, нарушив образовавшуюся тишину, вернулся Шаньцзюнь с подносом в руках. Дэцзы взял первую чашку, и все, кроме Улары, последовали его примеру. Внезапно, указывая в направлении Цзэня, она сказала:

– Тогда что насчет нее?

Сидящая рядом с Цзэнем Лань слегка пошевелилась, будто хотела схватить рукав, прикрывающий ее левое запястье.

Лицо Дэцзы расплылось в улыбке.

– Ах, наш новый друг. Лань, верно?

Цзэнь послал молитву своим предкам, чтобы следующие слова девушки не нарушили табу школы и не привели к ее исключению еще до начала обучения. Но все, что она сказала высоким и чистым, как колокольчики, голосом, было:

– Да.

Дэцзы протянул руку:

– Могу я взглянуть на твое запястье, которое, как я полагаю, стало источником всего этого переполоха?

– Хорошо, – ответила Лань. Подвинувшись вперед, она осторожно протянула Старшему мастеру свою левую руку.

Дэцзы нежно провел пальцем по внутренней стороне предплечья девушки и закрыл глаза. Наставник что-то промычал и кивнул, несколько раз передернув бровями. Цзэнь всегда находил одновременно милым и смущающим то, что у самого могущественного практика в Последнем царстве имелись привычки престарелого дядюшки.

Наконец Дэцзы откинулся назад.

– Ты не будешь возражать, – обратился он к Лань, – если я попрошу мастера Улару взглянуть?

Что-то в его тоне насторожило Цзэня. Когда Лань пробормотала свое согласие, Ешин Норо Улара двумя быстрыми шагами пересекла комнату. Грубо схватив девушку за руку, она прижала к ней два пальца. Проходили мгновения, а Цзэнь наблюдал за эмоциями, проносящимися, словно облака по небу, по лицу мастера Мечей.

Улара прищурилась и отпустила запястье Лань, чтобы отступить назад и посмотреть на Старшего мастера. Во взглядах они обменялись чем-то, своего рода согласием.

– Что такое? – спросила Лань.

– В металлическом заклинании на твоей руке есть отслеживающий элемент, – мягко сказал Дэцзы. – Не стоит бояться, поскольку его действие было сведено на нет Пограничной печатью. Однако если ступишь за пределы Края Небес, тот, кто наложил это заклинание, сможет тебя найти.

Все встало на свои места. Те элантийцы в сосновом лесу… вот как они нашли ее.

– Мы должны немедленно избавиться от металла, – добавила Улара, скрестив руки на груди. Мастер Мечей разговаривала только с Дэцзы. – Учитывая, когда оно было наложено, его извлечение может стоить девушке жизни.

Эти слова поразили Цзэня, как физический удар, выбив из него весь воздух. Ее жизнь. Он вспомнил Лань, промокшую под дождем, в разорванном платье, стоящую перед ним на коленях со слезами на глазах. Казалось, он только что вырвал ее из пасти смерти, спас от элантианцев, но она снова столкнулась лицом к лицу со смертельной опасностью.

Я сделал все, что мог.

«Уверен? – прошипел внутри него шепчущий голос. – Ты мог бы направить печать Врат из Хаак Гуна прямиком в Школу Белых Сосен. Тебе всего-то нужно было выпустить меня на свободу».

Нет.

Он прекрасно знал, что такой вариант даже не стоит рассматривать. Он помнил о рисках и последствиях того, что сделал десять циклов назад, сидя в этой самой комнате.

– Мастер Нун вернется из своего путешествия в течение двух недель, – ответил Дэцзы. – Столь сложную операцию лучше проводить в присутствии мастера Медицины.

– Я подожду, – выпалила Лань. Цзэнь резко повернул в ее сторону голову. – А пока… пожалуйста, позвольте мне остаться здесь. Я хочу научиться практикам.

Улара яростно выдохнула, в то время как Дэцзы выглядел заинтригованным. Забыв о чашке чая в руках, он наклонился вперед.

– Ты хочешь присоединиться к Школе Белых Сосен, чтобы изучать практику и принципы Пути?

– Хочу.

Решительное выражение ее лица напомнило Цзэню утро после их встречи, когда солнце яростно палило ей в лицо. Он знал Лань как жизнерадостную, сообразительную и болтливую девушку, но в тот момент на ее лице не было и намека на шутку.

Научи меня быть сильной, чтобы больше мне не пришлось наблюдать, как дорогой мне человек становится жертвой элантийского режима.

– Мастер. – Голос Цзэня был хриплым, но он не мог промолчать. – Я готов поручиться за нее. Позвольте мне взять ее в ученицы.

Внезапным движением Лань прижала руки и лоб к полу в низком поклоне.

– Пожалуйста, наставник.

Дэцзы переводил взгляд с одного на другого, потом вздохнул и сделал глоток чая.

– Мастер Улара, будьте добры, наложите новую печать на металл, чтобы замедлить его распространение в крови и ограничить действие отслеживающего заклинания. Лань, сегодня вечером я советую тебе отдохнуть и восстановить свои силы под более чем соответствующим присмотром ученика Шаньцзюня.

Шаньцзюнь покраснел. Улара нахмурилась, а Цзэнь затаил дыхание. Взгляд Дилаи, стоявшей позади них, обещал скорую расплату.

– А завтра можешь начать занятия. – Дэцзы поднял свою чашку с чаем. – Добро пожаловать туда, где текут реки и кончаются Небеса.

14

Гусеничный гриб (также известный как ярца гунбу (yartsa gunbu), или зимний червь, летняя трава) является наполовину животным, наполовину растением и содержит в себе превосходный баланс инь и ян, обладающий бесчисленными целебными эффектами.

Мастер медицины Цзурмхар Рдоръе,

«Руководство по десяти тысячам целебных трав»

Лань плохо помнила, как прошел остаток дня. Шань-цзюнь дал ей чашку обезболивающего напитка и велел прилечь. Теплая жидкость наполнила желудок, а простыни казались теплыми и мягкими. Солнце цвета спелого мандарина уже клонилось к горизонту, когда Ешин Норо Улара наконец была готова выполнить печать.

– Будет больно, – сказала мастер Мечей и без дальнейших церемоний прижала пальцы к предплечью Лань.

Прежде чем поддаться эффекту напитка, девушка успела ощутить тупую, пульсирующую боль. Туман постепенно застилал ее разум и чувства, пока время, казалось, не остановилось. Солнечный свет, словно быстротекущий поток, рябью скользил по ее коже, со всех сторон слышались голоса, как если бы она находилась под водой. В этом тумане Лань видела призраков, видела, как расплывчатая фигура Ин превратилась в силуэт ее матери во время того снегопада двенадцать циклов назад, пока в конце концов тьма не поглотила их всех. И в этой темноте появилась извивающаяся серая тень, что подняла голову, чтобы посмотреть на нее.

Найди меня, Сун Лянь.

Тень превратилась в яркий и обжигающий свет, который заполнил весь ее мир.

Когда Лань пришла в себя, солнечный свет косо золотил подоконник. Предвечерний ветерок, овевающий ее щеки, приносил с собой отдаленный перезвон колокольчиков и чей-то смех. Пробуждаясь ото сна, она, возможно, на мгновение вернулась в чайный домик, где до нее донеслась болтовня занятых своими делами девушек.

– А, вы проснулись, – послышался нежный, но совсем не певучий голос.

Лань повернулась и увидела Шаньцзюня, сидящего на табурете возле задней комнаты с раскрытой на коленях книгой. Парень, осторожно закрыв ее и отложив в сторону, встал и на несколько мгновений исчез за дверью. Когда он появился снова, в руках у него была миска, от содержимого которой шел пар. Ученик Целителя помешивал что-то фарфоровой ложечкой, которая негромко звенела, ударяясь о края.

– Моя рука, – прохрипела Лань, глядя вниз. Ее левое предплечье представляло собой уродливую смесь зеленых и пурпурных синяков и распухших красных пятен там, где металл Зимнего мага распространился по венам. Теперь в центре располагался маленький концентрированный кусочек металла, почти черный. Поверх него Лань чувствовала штрихи печати, удерживающей магию.

Самое главное, среди всего этого месива выделялся ее бледный, поблескивающий на запястье шрам.

– Металлическое заклинание распространялось по вашей крови, – объяснил Шаньцзюнь. – Теперь оно сосредоточено в одной области, где все еще активно, но ограничено печатью мастера Улары. Не возражаете, если я?.. – Он указал на край кровати.

– Не стесняйся, – сказала она, присев повыше и стараясь не пялиться на странное зрелище, которое представляла собой ее рука.

Шаньцзюнь устроился на краешке. Зачерпнув ложкой то, что было в миске, он подул на нее.

– Признаюсь, я не повар, но обещаю, что выпив это, вы почувствуете себя лучше. – Он поднес ложку и миску ближе и приподнял бровь, изогнув уголки рта, будто хотел приманить ее.

Лань подчинилась и тут же пожалела об этом. Это был худший суп, который она когда-либо пробовала: как будто кто-то приготовил самое горькое лекарство и пытался смягчить его вкус солью и сахаром, добавив при этом несколько мягких кусочков… чеснока?

Суп встал поперек горла, и мерзкая смесь закапала чистые простыни.

– Ох, – в смятении сказал Шаньцзюнь. – Это был последний из грибов-гусениц.

– Ты скормил мне гусеницу? – подавилась Лань.

– Гриб-гусеницу, – поправил парень с оттенком гордости. – Это один из самых редких материалов современной медицины. При определенном климате гусеницы зарываются в почву и зимой превращаются в гриб. Их так трудно достать… Один из младших учеников клянется, что чуть не отморозил палец, пока их выкапывал.

Лань поперхнулась:

– Я думала, это заставит меня чувствовать себя лучше!

– Так и есть! Но я не говорил, что это вкусно. – Парень выглядел настолько опечаленным, что Лань сжалилась над ним. Она схватила ложку и, собравшись с духом, засунула ее в рот.

– Итак, – сказала она, желая перевести тему на что-то другое, кроме смертоносных элантийских заклинаний и отвратительного на вкус супа из гусениц. – Шаньцзюнь значит «Добрый и благородный»?

Он улыбнулся и опустил взгляд, что делало его неоправданно красивым: мягкие черные волосы обрамляли худощавое лицо, глаза, прикрытые подрагиванием длинных темных ресниц. Лань, однако, снова остановила взгляд на шраме на его верхней губе. Она вспомнила, как певички рассказывали о рожденных в деревнях младенцах с заячьими губами. Якобы те были прокляты и приносили своим родителям только несчастья. Такие дети будто бы являлись результатом сделки, заключенной с демоном.

Теперь, когда Лань узнала о четырех классах сверхъестественных духов, она понимала, что все эти россказни были просто чепухой.

– Старший мастер Дэцзы дал мне это имя, когда однажды ночью нашел меня плачущим в лесу у деревни. – Шаньцзюнь на мгновение задумался. – Полагаю, он надеялся, что оно изменит мою судьбу, а обстоятельства, при которых я пришел в этот мир, не повлияют на то, кем я стану.

Лань вздрогнула:

– Элантийцы пришли в твою деревню?

– Нет. – Он дотронулся до своей губы. – Родители отказались от меня.

Узнать, что именно хины оставили его умирать, казалось худшим предательством. Учитывая завоевание, все вокруг инстинктивно думали об элантийцах как о единственных, кто был способен на жестокость.

– Что ж, теперь они, должно быть, сожалеют об этом, – сказала она.

Шаньцзюнь улыбнулся:

– Не знаю, могу ли я сказать, что прославляю имя нашего мастера… но я стараюсь. Я не отличаюсь крепким здоровьем, поэтому предпочитаю корпеть над книжкой. Мой друг шутит, что я уже перечитал каждый том в библиотеке.

– В библиотеке? – спросила Лань. – Здесь есть библиотека?

Ничего удивительного в этом не было. Она же находилась в школе, настоящей школе с учениками и мастерами.

– Конечно, – Шаньцзюнь рассмеялся. Смех его был чистым, как речные воды. – Это мое самое любимое место в мире. Как только составите план своих занятий, я отведу вас туда.

Лань обнаружила, что улыбается. Было так легко окунуться в тепло беззаботности и безопасности, которое предлагала школа. Но подобно теням, ее преследовали воспоминания о Хаак Гуне, о закованных в металл Ангелах, штурмовавших тонкие деревянные двери чайного домика, о криках, которые эхом отдавались в комнатах, когда-то наполненных песнями и смехом.

Ин с карандашом для подводки в руках.

Девушка подтянула колени к груди и отогнала воспоминания подальше, пока комок в горле не превратился во что-то другое. Она была обязана что-то сделать… девушка точно не знала, что именно, но хоть что-то. Единственное, что приходило на ум, это найти Цзэня, отправиться на Дозорную гору и обнаружить то, что ее мать спрятала в оставленной печати.

– …не мог не заметить печать на вашем запястье. – Голос Шаньцзюня вырвал Лань из водоворота мыслей.

Инстинктивно девушка хотела прикрыть руку, но следующие его слова заставили ее остановиться.

– Она не похожа ни на одну из тех печатей, что мне довелось видеть раньше. Кажется, мастер Улара была ей заинтригована. Пока вы спали, она попросила мастера Печатей Гьяшо взглянуть на нее. – Шаньцзюнь покачал головой. – Даже он ее не узнал. Не думаю, что когда-либо прежде он сталкивался с печатью, которую не смог расшифровать.

– Все они видели ее? – выпалила Лань. Это имело смысл, ведь Цзэнь видел. Вероятно, печать могли заметить только практики. И все же подобное внимание почему-то казалось навязчивым, словно мастера рассматривали что-то интимное. Теперь, порывшись в своих воспоминаниях, Лань действительно вспомнила пару серых, словно шторм, глаз и приоткрытый в ужасе кроваво-красный рот.

– Что это? – донесся до нее словно из сна голос Улары. – Что, во имя Десяти кругов ада, это такое?

– Кажется, мастер Улара была взволнованна из-за этого, – продолжил Шаньцзюнь и легкомысленно добавил: – Хотя она всегда суетится. Ведь она чуть не потеряла кое-кого из-за демонических практик, так что ее паранойю можно понять. – Шаньцзюнь снова поднес миску к лицу Лань. – Еще супчика?

– Я и так чувствую себя прекрасно, – поспешила заверить Лань, пододвигая миску обратно к ученику. – А ты уверен, что это полезно?

– Ты в хороших руках, – раздался голос.

В дверном проеме стоял Цзэнь, его халат для занятий ниспадал элегантными волнами. Заходящее солнце золотило его кожу, когда он переступил порог, глухо стуча по деревянному полу своими черными ботинками.

– Прошу прощения за то, что прерываю, – он наклонил голову.

Внезапно напрягшийся Шаньцзюнь встал. Легкая улыбка, что играла на его губах, как солнечный свет на воде, потускнела. Ученик Целителя поклонился.

– О подобном не может быть и речи. Тебе всегда рады в Зале Ста Исцелений.

В голосе парня присутствовала мягкость, которую он не использовал с Лань.

– Спасибо, – ответил Цзэнь, прежде чем перевести взгляд на Лань. – Я пришел проверить ее самочувствие.

Девушка тут же вскочила на ноги и радостно воскликнула:

– Чувствую себя великолепно. На самом деле я даже готова покинуть лечебную палату.

Цзэнь бросил на нее оценивающий взгляд, от которого все надежды девушки увяли. С чего она решила, что непреклонно следующий правилам практик сможет ей как-то помочь?

Подтверждая ее подозрения, Цзэнь сказал:

– Сегодняшнюю ночь ты проведешь в Зале Ста Исцелений. Тебе нужен опытный уход.

Лань украдкой бросила взгляд на Шаньцзюня. Придется придумать, как пережить еще одну ночь без поедания этого проклятого супа.

– Ну ладно.

– Шаньцзюнь, – невозмутимо продолжал Цзэнь, – проследишь, чтобы завтра Лань пошла на занятия? Она отправится на утренние медитации с тобой, а затем отведи ее к мастеру Текстов.

– Конечно, – опустил голову Шаньцзюнь.

Цзэнь повернулся к Лань:

– Не хочешь прогуляться?

Осторожность, которую Цзэнь теперь проявлял в общении с ней, заставила Лань почувствовать себя бочонком с порохом, который может взорваться в любой момент. Он привел ее во внутренний дворик, обрамленный каменными наростами. Кровавый закат угасал, сменившись водянисто-серым послевкусием, за которым следовала чернильно-черная ночь. Вместо птичьего пения слышался ровный стрекот цикад в кустах. Край Небес был настолько прекрасен, что Лань казалось, будто бы она спит. Чудо. Нечто невероятное.

Она чувствовала, что Цзэнь пристально наблюдает за ней. Когда девушка повернулась, чтобы посмотреть на него, практик поспешил опустить взгляд на ее руку и спросил:

– Как ты себя чувствуешь? Есть какие-нибудь недомогания?

Она постучала пальцем здоровой руки по подбородку.

– Теперь, когда ты спросил…

На лице Цзэня промелькнула тревога.

– Что?

– Я чувствую что-то внутри себя. Голос, шепчущий… шепчущий мне о желании…

Цзэнь наклонился ближе:

– Каком желании?

–.. желании съесть пирожок со свининой, – закончила Лань.

Практик отстранился, бросив на нее равнодушный взгляд.

– Да ты меня дразнишь.

– Как я смею?

– Существуют темы, над которыми лучше не шутить.

– Чтобы стать таким же веселым, как ты? – Лань высунула язык.

Цзэнь нахмурился:

– Теперь, когда ты упомянула об этом, я хотел спросить: о чем ты думала, направляя ци в Ешин Норо Ди-лаю? Еще и после того, как я строго наказал не использовать его без моего руководства?

– Эта лиса с лошадиной мордой собиралась отрезать мне руку! К тому же я не сделала ничего плохого. Только то же самое, что и в ту ночь, когда случайно вызвала яо.

– Дело не в том, сделала ли ты что-то плохое, – сказал Цзэнь. – Ав том, какой ты перед ними предстала. Осиротевшая певичка с печатью, которую никто не может расшифровать, да еще и преследуемая Сплавом и целой элантийской армией… Как только люди увидят, как ты используешь свою ци, они начнут задавать вопросы.

– Что не так с моей ци?

– Она… нестабильная, – наконец выдавил Цзэнь, избегая встречаться с ней взглядом. – Думаю, в печати на твоем запястье есть что-то, влияющее на состав твоей ци. Иногда… ну, три раза, если быть точным, я почувствовал в ней большое количество инь.

Инь – энергия, которую простые люди ассоциируют с демонами, тьмой и смертью. Темная магия.

– И? Что это значит? – спросила Лань, и когда он не ответил, продолжила: – Он помог мне защититься от этой элантийской свиньи, которая думала о моем теле как о своей игрушке. – Выражение лица Цзэня смягчилось, так что она добавила: – Я бы сделала это снова. Ты никогда не был в подобной ситуации. Ты не знаешь, каково это – страдать от рук элантийцев.

– А что, если знаю? – Взгляд практика был острым, как черное лезвие.

Они стояли близко, так близко, что она почувствовала, как напряжение натягивается между ними, словно тетива лука. В его словах и в том, как он смотрел на нее, было что-то невероятно личное. Взгляд Цзэня пылал смесью гнева и уязвимости.

Лань не собиралась уступать.

– Тогда ты должен знать, что у отчаявшихся нет времени выбирать, какой тип силы использовать. Какая разница, сбалансированная моя ци или нет, если результат один и тот же?

Гнев испарился с лица Цзэня, оставив только печаль, настолько глубокую, что на мгновение Лань показалось, будто она тонет в этой печали. Он отвернулся, опустив голову. Прядь волос упала ему на лоб, и у Лань возникло внезапное желание поправить ее.

– Лань, – сказал Цзэнь, и каким-то образом ее имя, слетевшее с его губ, заставило девушку замолчать. – Когда я впервые приехал сюда, мастера делали все, что только могли, чтобы избавиться от меня. Поверь, в том, чтобы сбиться с Пути, нет ничего хорошего. С начала Срединного царства практика строго контролировалась императорским двором, и это пристальное внимание только усилилось после поражения Девяноста девяти кланов и основания Последнего царства. Страх перед использованием ци способами, выходящими за рамки Пути, определенного нашими императорами, давно таится в сердцах практиков… По крайней мере тех, кто дожил до наших дней. Тех, кто посмел бросить вызов… были убиты.

Она никогда раньше не слышала эту часть истории своего царства. Последние лучи солнца покинули этот мир. Словно вторая чаша весов, на другой стороне неба взошла луна. Ее свет разделил стоящего перед ней парня на черное и белое, известное и скрытое. Лань подумала о том, как однажды почернели его зрачки, о шрамах на его руках, о бурях в его глазах, и внезапно устыдилась собственной легкомысленности.

– Хорошо, – сказала она, опустив взгляд. – Я больше не стану так делать.

Мгновение он наблюдал за ней.

– Но?..

Она вскинула голову.

– Но ты должен отвезти меня на Дозорную гору.

– Ах, – медленно произнес Цзэнь. Лань знала этот взгляд. Он всегда смотрел так прежде, чем начать что-то отрицать.

– Ты обещал, – настаивала она. – Я-то думала, ты человек чести.

Практик бросил на нее взгляд человека, смирившегося со своей судьбой.

– Отслеживающее заклинание, которое Улара обнаружила в твоей руке, все усложняет. Если выйдем за Пограничную печать Края Небес, станем уязвимыми.

– Я должна пойти туда, прежде чем они попытаются извлечь металлическое заклинание, – сказала Лань. – Я не могу умереть, так и не узнав, почему моя мать оставила эту печать.

– Твоя мать.

Она заколебалась. Если она собиралась попросить Цзэня о помощи, следовало посвятить практика в такое количество деталей, которого будет достаточно, чтобы убедить его.

Лань перевела дух и кивнула.

– Думаю, что бы ни таилось в этой печати… что бы ни пряталось на Дозорной горе… это как-то связано с тем, почему элантийский маг охотится за мной. Почему он искал меня все эти циклы. Той ночью в Хаак Гуне он попросил меня отдать ему что-то. Те же слова он сказал моей матери перед тем, как убить ее.

Глаза Цзэня вспыхнули.

– Твоя мать нанесла эту печать? – спросил он прямо.

У Лань защемило сердце.

– Да.

– Этот элантийский маг убил ее в попытке что-то отнять?

Лань кивнула.

– И ты думаешь… – Цзэнь посмотрел на ее левое запястье, – думаешь, что эта печать – ключ к тому, чего он хотел… к вещи, на выслеживание которой он потратил целые циклы…

– Да… все подсказки ведут к Дозорной горе, – тихо ответила Лань. – Что бы мы там ни нашли, это также может объяснить, почему ты почувствовал так много инь в моей ци.

Цзэнь долгое время молчал, пока не произнес:

– Нам нужно будет действовать быстро. Мы должны вернуться до того, как элантийцы обнаружат нас с помощью отслеживающего заклинания… потому что, хоть печать Улары и сильна, заклинание все еще не уничтожено. Выход за пределы Пограничной печати снимет еще один уровень защиты.

Она была так рада, что хотела обнять Цзэня.

– Когда мы сможем отправиться?

– В течение следующих двух недель. Прежде чем мастер Медицины вернется, чтобы прооперировать твою руку.

Кровь шумела в ушах Лань. В течение следующих двух недель. Двенадцать циклов поисков, и вот – до ответа на ее вопросы оставались считаные дни.

– Но до нашего путешествия ты должна сосредоточиться на тренировках, – продолжил Цзэнь. – Больше никакой смертельной опасности, пока не сможешь выстоять против меня и не узнаешь достаточно, чтобы не быть мертвым грузом.

Ее радость рассеялась, сменившись пламенной решимостью.

Лань отступила назад и скрестила руки на груди.

– Отлично. В таком случае тебе лучше спать с открытыми глазами и с ножом в руках, господин практик.

– Перестань называть меня «господин». Я не намного старше тебя.

– Тогда перестань вести себя как старый пень.

– У меня есть идея получше. – Цзэнь наклонился вперед и одарил ее таким обжигающим взглядом, что она подумала, что все его приличие было просто притворством. – Как насчет того, чтобы я потренировал тебя сам?

Лань встретилась с ним взглядом и впервые за долгое время почувствовала, как улыбка согревает ее изнутри. Она опустила взгляд.

– Знаю, при первой встрече я произвела не лучшее впечатление, с ножом для масла…

– Чайник, – подсказал он. – И про чайную чашку не забудь.

– Ты сам сказал мне стараться усерднее. Я была вынуждена действовать быстро. – Лань ухмыльнулась. – Уверена, я стану отличной ученицей под твоим…

Все слова вылетели у нее из головы, потому что в этот момент Цзэнь улыбнулся. Это была медленная и незаметная улыбка, легкий изгиб рта, от которого у глаз собрались морщинки, а на щеках появились ямочки, разрушающие суровость его черт и давая представление о мальчишке, которым он мог бы быть. Черные облака, которые расступаются, чтобы открыть яркую луну.

– Если стану обучать тебя и отведу на Дозорную гору, – сказал он, – обещаешь усердно учиться и воздерживаться от безответственного использования ци?

Лань прижала кулак к ладони:

– Клянусь всеми пирожками со свининой, что есть в Последнем царстве.

– Ого, – в глазах Цзэня виднелась игривость, подобная россыпи звезд. – Это очень серьезная клятва.

15

Среди трех учеников я обязан найти мастера.

«Контенсианские аналекты»

Классика общества, 2:3

Не изменяя себе, в первый день занятий Лань проснулась слишком поздно. Утренние колокола уже почти отзвенели, когда она умывалась чистой родниковой водой из ведра, которое ученики наполняли каждый вечер. Затем, накинув свое новое платье практика, она присоединилась к потоку учеников в белых одеждах и направилась по дорожке к классным комнатам.

Ученики начинали свой день с домашних дел и менялись местами каждое утро, так что более благоприятные задания, такие как сортировка книг в библиотеке, и менее благоприятные, вроде чистки уборных, были равномерно распределены между всеми. После этого, когда звонил колокол, ученики мчались в трапезную на завтрак, состоявший из рисовой каши, овощного рагу и нескольких блюд из тофу. Лань удалось разговорить кухарку Тауб, жизнерадостную женщину с пухлым лицом, чей сын Чуэ тоже был учеником. Между дополнительными порциями тофу и супа из красной фасоли Тауб рассказала Лань о том, как из-за элантийского восстания она бежала из своей деревни, расположенной на юго-западе, пока случайно не встретила мастера Железных Кулаков. Он-то и доставил ее с сыном на Край Небес.

Лань нашла занятия такими же увлекательными, как и мастеров, которые их преподавали. Например, Нур, мастер Искусств Света, добрый, худощавый мужчина, который двигался подобно речным потокам. На первом уроке он попросил Лань потренироваться в направлении ци к определенным частям тела, пока другие ученики прыгали с невероятной высоты и взбирались по стенам. Цао, мастер Стрельбы Из Лука, вручил Лань корзинку с красными финиками и попросил подбросить один в воздух. Она не успела даже моргнуть, когда стрела мастера пронзила сердцевину фрукта.

И это с закрытыми глазами!

Ипфонг, мастер Железных Кулаков, был румяным мужчиной с торсом тверже валунов. Железными Кулаками, как узнала Лань, называли особый стиль боевых искусств. Когда-то Ипфонг преподавал в Школе Вечной Весны, которая специализировалась на всевозможных боевых искусствах. Из всех мастеров и учеников он был единственным выжившим. На первом занятии он заставил Лань выполнить множество силовых упражнений. Обливаясь потом в попытке отжаться, балансируя на двух пальцах, девушка наблюдала, как другие ученики практикуются в спарринге и аккуратными летящими ударами снимают головы с плеч деревянным манекенам.

Ешин Норо Улара, мастер Мечей, была безжалостна. Похоже, она затаила обиду и пыталась наказать Лань за ее проступки в тот день, в Зале Ста Исцелений. На первом уроке, не дав каких-либо инструкций или объяснений, она устроила поединок на деревянных палках между Лань и Дилаей. Дочь мастера не пыталась скрыть мстительного удовольствия от каждого удара, который наносила Лань.

Последняя же, в свою очередь, не сумела даже прикоснуться к противнице.

– Вам явно не везет, – сказал Шаньцзюнь, сочувственно скривившись, когда она, вся покрытая свежими синяками, уселась рядом с ним в трапезной. Ученик Целителя полез в плетеную сумку, которую всегда носил с собой, и Лань услышала, как в ней что-то позвякивает. – Хорошо, что я всегда прихожу подготовленным. Секундочку.

– Все знают, что Ешин Норо Дилая сделает все, чтобы завоевать расположение матери, – вставил Чуэ, занятый своей тарелкой рагу с тофу. – Она хочет заслужить меч Улары.

– Почему? – спросила Лань, вытягивая руку, когда Шаньцзюнь начал наносить на ее синяки едко пахнущие мази.

– Потому что речь идет о Соколином Когте, – мечтательно протянул Чуэ. – Каждый ученик Мечей знает, что это легендарное наследие клана Джошеновой Стали. К рукоятке из слоновой кости прилагается кольцо на большой палец. Такие Джошенцы обычно надевали на охоту. Предания гласят, что каждое поколение лидер клана Джошеновой Стали выбирает наследника из одного из восьми благородных домов.

Услышанное заинтересовало Лань.

– Клан? – повторила она, ставя на стол свою миску с рисовой кашей. – То есть один из Девяноста девяти?

– Да. А что?

Как и большинство хинов, Лань выросла, думая о кланах как о чем-то среднем между древней историей и мифом. Уж точно не как о реальных людях из плоти и крови, которые ходили, разговаривали и отличались колючим нравом.

– И много здесь таких, выходцев из кланов?

– Я, например, – воодушевленно ответил Чуэ. – Я потомок клана Муонг.

– Кланы начали ослабевать в конце Срединного царства, – добавил Шаньцзюнь, отодвигаясь, чтобы осмотреть работу, которую проделал с ее рукой. – В попытке утихомирить растущее беспокойство Императорского двора многие представители небольших кланов пытались подстроиться под культуру хин. Большинство хинов происходят из кланов, хотя с появлением Последнего царства каждый начал держать любую связь с кланами в секрете.

– О хинах стоит думать как об одном огромном клане, – вмешался Чуэ. – Только он разросся так быстро, что стал представителем народной и культурной принадлежности целого царства. Большинство династий, если не считать редкие исключения, были основаны императорами Хин.

– Другие кланы восстали против Императорского двора Хин? – уточнила Лань, и кажется, сказала что-то не то.

Выражение лица Шаньцзюня было спокойным, но вот лицо Чуэ вытянулось.

– Не все, – ответил он с обидой в голосе. – Народ Муонг всегда хотел придерживаться только собственной культуры и обычаев.

– Многие кланы разработали свои собственные направления практики, – сказал Шаньцзюнь. Он расправил рукав ее платья и начал убирать свои флаконы обратно в плетеную сумку. У Лань же сложилось отчетливое впечатление, что ученик Целителя намеренно избегает встречаться с ней взглядом. – Эти направления передавались по родословной. Так что некоторые кланы стали невероятно могущественными, чем напугали Императорский двор. Поэтому-то и появились ограничения как на практику, так и на сами кланы. Но Девяносто девять кланов все еще существовали… до конца Срединного царства, – сказал Шаньцзюнь, опустив глаза. Чуэ наклонился, прихлебывая свою кашу.

Впервые в жизни Лань не нашла, что сказать. Ребенком, на занятиях со своими наставниками, она изучила основы истории государства, а остальное обрывками уловила от старейшин и жителей деревни, горожан и посудомоек.

Теперь же ей казалось, что она изучает часть истории, которая каким-то образом исчезла из книг, была удалена из памяти народа. Девушка молчала до конца ужина.

Лань преуспела в печатях, которым ее научил монах Гьяшо в Комнате Водопада Мыслей. Мастер носил шелковую повязку на глазах, которые, как поговаривали другие ученики, были белыми как снег – знак того, что он был выходцем из клана. К какому бы клану он ни принадлежал, с раннего детства у этого мужчины была привычка тренироваться с завязанными глазами, чтобы повысить восприятие мира ци.

Пока другие ученики практиковали свои печати снаружи, Гьяшо провел Лань в зал, который был скорее коридором под открытым небом, чем комнатой. Между каменными колоннами развевались полупрозрачные газовые вуали, сквозь которые пробивался прохладный ветерок, шевеливший волосы Лань и золотые одежды мастера. Вокруг мягко мерцали расставленные по гладким каменным полам лампы в форме лотоса. За ними, из конца коридора, доносилось журчание водопада. Гья-шо научил Лань различать нити ци. Девушка схватывала на лету, потому что уже изучила основы во время путешествия с Цзэнем. Ци присутствовала абсолютно во всем: воде, воздухе, свете, камнях, почве, траве, коже, крови и даже, по словам Гьяшо, в метафизическом, то есть в эмоциях, мыслях и душе.

К концу часа, когда благовония, используемые для отсчета времени, сгорели, Лань попыталась призвать различные типы ци.

– Ты хорошо справилась, – ободряюще сказал мастер, когда со следующим звоном колоколов девушка попрощалась с ним. – Не забывай думать о каждой комбинации ци как о музыкальных нотах. Нельзя создавать музыку, не зная назубок всех нот. – Мастер одарил ее загадочной улыбкой. – С нетерпением жду нашего следующего занятия.

Когда она пересказала слова мастера Гьяшо Чуэ, который после урока встретил ее возле входа в комнату, тот явно воодушевился.

– Может, он станет обучать тебя своему искусству, – предположил сын кухарки.

– Обучать своему искусству? – спросила Лань.

– Обычно каждый ученик выбирает отдельное искусство для более глубокого изучения. Я вот, например, выбрал стрельбу из лука. Когда станешь достаточно хороша, тебе дадут звание ся, то есть практика. Как у Цзэнь и Дилаи. Только у практиков есть шанс овладеть последним искусством и стать мастерами своей школы.

– И что это за последнее искусство?

– Секретная техника, которая у каждой школы своя. – Взгляд Чуэ стал мечтательным. – Я слышал, что здесь Старший мастер выбирает сам и отводит счастливчика в Зал Забытых Практик.

– Куда-куда? – спросила Лань. – И что это за последнее искусство такое?

– Ну, никто не знает! Будь это иначе, мы бы все этому учились и заканчивали школу со званием мастера. Даже Цзэня и Дилаю еще не выбрали. – Чуэ подмигнул. – Думаю, у тебя есть все шансы, если выберешь печати. Мастер Гьяшо добрый и не просит так много, как остальные.

Лань подумала о том, как Цзэнь когда-то сказал, что она вся светится от ци, но все же решила ответить на слова Чуэ молчанием.

Настроение Лань испортилось во время последнего урока Текстов. Учитель, ворчливый старик по имени Нань, казалось, пришел в ужас, узнав, что Лань не выучила наизусть восемьдесят восемь правил школьного кодекса поведения. Он отправил ее бегать вверх и вниз по горным ступеням с камнем на голове. При этом она должна была читать кодекс поведения до тех пор, пока не запомнит его целиком. Только в этом случае она могла вернуться в класс.

Но Лань выросла в чайном домике. Госпожа Мэн наказывала ее чаще, чем остальных певичек, так что девушка проводила часы в одиночестве, от скуки декламируя стихи или тексты, которые выучила еще в детстве. Когда ближе к вечеру она вернулась в Комнату Водопадов Мыслей и без пауз и запинок отчеканила восемьдесят восемь правил, недовольство учителя, казалось, только усилилось.

– Тогда процитируй первую главу «Книги Пути», – раздраженно потребовал мастер Текстов.

Лань еле сдержала поток рвущихся наружу красочных оскорблений. Своим самым сладким голосом девушка сказала:

– Мастер, я здесь новенькая, у меня не было времени…

– Какая дерзость! – рявкнул старик. – Вопросы мастера не принято обсуждать! Как ты можешь называть себя учеником этой школы, если не знаешь первого контенсианского аналекта, что раскрывает отношения между учеником и мастером? – Он указал на груду книг рядом со своим местом. – Возьми четыре классических трактата и перепиши их столько раз, сколько потребуется, чтобы они прошли через твою твердую черепную коробку. Тебе запрещается покидать эту комнату, пока не скопируешь их все, слово в слово.

Лань уставилась на стопку.

– Да в них, должно быть, тысячи страниц!

– И даже несмотря на это, ты тратишь время, указывая на очевидное, – злобно отозвался мастер Нань.

С урчащим от голода животом, в платье, пропитанном потом и пылью от утреннего наказания, Лань села в дальнем углу Комнаты Водопада Мыслей, чтобы начать. Каждый трактат был толще ее запястья, не говоря уже о том, что страницы были сделаны из особенно тонкого сорта рисовой бумаги, легко впитывающей чернила.

Это задание грозило занять целую вечность.

Потирая глаза, она взглянула на горшочек, на котором лежали наполовину размолотые чернила и тонкая кисточка из конских волос. В горле встал ком.

В последний раз она держала в руках подобную кисть в кабинете мамы. Лань покачала головой и, прогоняя воспоминания, крепко сжала кисть. Ей нужно было переписать четыре тома, каждый по тысяче страниц.

Солнце продолжало садиться. Когда оно повисло прямо над горизонтом, по всему Краю Небес прозвенел зовущий к ужину колокол. Лань размяла ноющие плечи и прижала руку к животу, когда тот в знак протеста снова громко зарычал. За зубчатыми соснами Лань разглядела мелькающие белые одежды других учеников, направляющихся в трапезную.

Вот бы улизнуть… и перекусить… мастер Нань ничего не узнает…

Но Лань была уверена, что этот старикан даст ей еще одно наказание. Массируя ноющие запястья, девушка нахмурилась и откинулась назад, чтобы потянуться. Пот на ее коже высох, превратившись в соль, оставшись коркой на одежде, делая ее жесткой и колючей. И Лань так сильно хотелось пить…

Тут она услышала журчание воды.

Девушка встала и направилась на заднюю террасу. Зал был расположен перед крутым горным склоном. С выступов обрушивался вниз водопад, после поглощаемый бассейном. Туман клубился над кристально чистой водой, которая искрилась в лучах позднего вечернего солнца.

Лань оглядела пустую гору. Если уж она не могла пойти в трапезную, то, по крайней мере, имела право быстро утолить жажду и принять ванну.

Когда девушка приблизилась к бассейну, деревянные половицы сменились гладким камнем. Лань сбросила сандалии, стянула через голову платье и прыгнула в воду с грацией тонущего камня.

Вода оказалась такой холодной, что она чуть не выругалась (и это нарушило бы пятьдесят седьмое правило «Кодекса поведения»). Она вынырнула, задыхаясь и отплевываясь, откинула волосы с глаз и постаралась сморгнуть воду с ресниц. Стуча зубами, Лань принялась быстрыми движениями растирать руки, сочиняя при этом неприличную песенку.

Крысиный пук, собачья душа, тупица со свиными мозгами,

Вот как я бы описала мастера Наня.

Уж лучше попасть к элантийцам в плен,

У мастера текстов крошечный…

– Что за…

Повернувшись на голос, Лань подняла руки, чтобы прикрыть грудь. На задней террасе Зала Водопада Мыслей в равных долях неверия и возмущения застыл не кто иной, как Цзэнь. Шум водопада заглушил его шаги.

Было довольно забавно, как широко раскрылись его глаза и рот, а кончики ушей покраснели, Лань не могла сказать, от ярости или от смущения. Указав на нее трясущимся пальцем и прикрывая другой рукой глаза, он пролепетал:

– Ты… это… священное место… вон… вон!

Лань выбралась из бассейна. Ее ноги скользили по мокрым камням, пока она натягивала платье через голову. Когда она добралась до деревянной террасы, из-за капающей с нее воды на светлых одеждах появились пятна.

Цзэнь повернулся к Лань, все еще не убрав руку с глаз. Он покосился на нее сквозь щелки между пальцами и, убедившись, что она должным образом прикрыта, выпрямился. Практик сглотнул и на мгновение прикрыл глаза, словно моля своих предков послать ему терпения.

– Это, – начал он, – источник Кристального холода.

«Неудивительно, что вода такая холодная», – подумала Лань, но, опустив голову, сказала:

– Прости.

– Говорят, этот священный источник вытекает из слез Луны и является олицетворением энергии инь на этой горе. Множество тысяч циклов мастера и прихожане в надежде восстановить баланс в своих энергиях молились у его вод, а ты… в этих водах искупалась.

Лань едва удавалось побороть желание рассмеяться, поэтому она решила, что молчание будет лучшим ответом.

Цзэнь провел рукой по лицу и вздохнул. Его румянец начал спадать. Наконец практик прочистил горло и повернулся к ней.

– Мастер Нань сообщил мне о твоем опоздании и о том, как дерзко ты себя вела.

– Ничего подобного! – сказала Лань, но затем задумалась. – Ну, я и правда опоздала, но совсем не дерзила.

Цзэнь бросил на нее скептический взгляд и сказал:

– Ученик не должен ставить под сомнения задания, что дает ему мастер. «Классика общества», иначе известная как «Контенсианские аналекты», глава вторая, правило первое.

– Но что если его мастер ошибается? – возразила она.

Цзэнь вздохнул, потирая рукой рот. Он посмотрел на нее с такой безнадежностью, что Лань практически слышала, как вопрос «Что мне с тобой делать?» эхом отдается в его голове.

Затем практик выпрямился и прочистил горло:

– У меня есть идея. Почему бы тебе сначала не выучить классические трактаты, прежде чем подвергать сомнению их содержание? – Он поднял бамбуковую корзину. – Пойдем, я пришел, чтобы помочь… и принес пирожки.

Пирожки оказались восхитительными. Вот бы все в этом мире также легко приносило ей радость. Конечно, пирожки были с овощами («В пределах Пограничной печати Края Небес запрещается отнимать чью-либо жизнь», правило «Кодекса поведения» номер семнадцать», – напомнил ей Цзэнь), но для пустого желудка сгодилась бы любая еда.

– Четыре классических трактата, – сказал практик, и его голос эхом отозвался в пустом классе. Легкий вечерний ветерок колыхал газовые занавески, проникающий сквозь них лунный свет серебрил пол. Цзэнь зажег свисающие с карниза лампы-лотосы, и их свет окутал его и Лань теплым сиянием. – Мастер Нань уже рассказал тебе о каждом из них, верно?

Лань покачала головой. Она не пыталась понять содержимое, просто открыла одну из книг и начала копировать символы так быстро, как только могла.

– Что ж, – Цзэнь грациозно опустился на колени и потянулся к книгам. С большой осторожностью практик поднимал один том за другим. Каждый был переплетен шелковым шитьем и исписан строгими черными иероглифами, слишком сложными для понимания. – Первый трактат «Классика добродетелей», иначе известная как «Книга Пути». Второй – «Классика общества», иначе известная как «Контенсианские аналекты». Третий – «Классика войны». И последний – «Классика смерти». Каждый из них является основополагающим столпом Ста Школ Практики. Каждый содержит исторические записи и интерпретации, которым люди Последнего царства следовали тысячи циклов.

Цзэнь взял одну из страниц, написанных Лань, и девушка внезапно устыдилась своих угловатых каракулей. Когда она отвлекалась или ленилась, иероглифы становились едва разборчивыми.

Практик положил страницу на место.

– Невозможно скопировать все четыре тома за один вечер, – сказал он. – Я поговорю с мастером Нанем.

А пока давай сделаем все, что в наших силах. Я вижу, ты начала с «Классики общества». Ты не поймешь ее, пока не прочитаешь «Книгу Пути». – Он взял кисточку и, обмакнув в чернила, провел ею по чистому пергаменту. – Продолжай. Я буду писать вместе с тобой.

Каллиграфия Цзэня была совершенной. Каждый взмах его кисти с легкостью нес в себе точность скальпеля и изящество искусства. Лань почувствовала, как пылают ее щеки. Она старалась изо всех сил, но ее обучение прекратилось, когда ей было шесть, и она не брала в руки кисть вот уже двенадцать циклов.

– Ты держишь ее слишком крепко, – заметил Цзэнь. Лань почувствовала, как он оценивает выведенные ею иероглифы, торчащие как разросшиеся сорняки.

Жар пополз вниз, к шее, еще больше затуманивая разум. Она всегда гордилась своей сообразительностью, красноречием и умением выйти сухой из воды, но в этот момент, когда Цзэнь наблюдал за ней, она бы отдала что угодно, лишь бы оказаться достойной, образованной дамой.

– Попытайся расслабить запястье, позволь кисти двигаться так, слово она – продолжение твоей руки, – посоветовал практик. – Это займет время, но… вот так. – Он накрыл своими прохладными пальцами ее руку, и жар на лице Лань больше не имел ничего общего со стыдом.

Она почувствовала его дыхание на своей шее, когда он наклонился, чтобы правильно сжать ее пальцы. Сердце бешено колотилось в груди, пока Цзэнь тихо рассказывал ей о способах держать кисть, но все, на чем она могла сосредоточиться, было ощущение его прикосновения.

Он больше не носил черных перчаток, в которых провел большую часть их путешествия. Свет ламп очерчивал шрамы на его руках, слишком ровные, чтобы быть результатом несчастного случая.

– Твои шрамы, – услышала она собственный голос после долгого молчания. – Как ты их получил?

Цзэнь замер, повернув к ней голову. Прядь черных волос упала ему на лицо. Он сидел так близко, что она могла разглядеть каждую ресничку, видеть свое отражение в полуночной глубине его радужек.

Цзэнь опустил взгляд, но не отстранился, от чего Лань почувствовала легкий трепет.

– Несчастный случай, – сказал он, а затем, к ее удивлению, приподнял часть своего рукава. Его предплечье рассекали бледные отметины, похожие на грубые порезы клинка. – Сувенир от элантийцев.

Трепет превратился в ужас.

– Во время завоевания они взяли меня в плен. Держали у себя целый цикл. – Голос Цзэня был ровный, а его взгляд стал замкнутым. Она знала этот взгляд. То был взгляд человека, делающего все возможное, чтобы отгородиться от воспоминаний.

Лань слышала истории – слухи, что ходили среди напуганных жителей деревни, – о захваченных элантийцами хинах, которых они забирали в качестве объектов для своих экспериментов. Большинство несчастных погибали, их тела были сброшены в реку свернувшегося в кольцо Дракона. Трупы, найденные рыбаками, были изуродованы до неузнаваемости: с вырванными глазными яблоками и ногтями, рассеченной плотью и всевозможными металлическими вставками.

– Они ставили на тебе эксперименты, – прошептала она.

Тяжело дыша, Цзэнь закрыл глаза.

– Да.

Скажи ей такое кто-то из певичек в чайном домике, Лань бы заключила бедняжку в объятия и не отпускала бы до восхода солнца. Но перед ней был Цзэнь, элегантный, красивый, отстраненный Цзэнь. Так что ей оставалось только сидеть на месте, сжимая кисть так, что побелели костяшки пальцев. Его рука все еще свободно лежала поверх ее ладони, словно он совсем забыл об этом.

Вместо этого ей в голову пришла мысль:

«Я хочу стать сильной».

Она не смогла защитить свою мать.

Не смогла защитить Ин. Других певичек. Чайный домик. Даже Госпожу Мэн. Их имена, их смех, затем их слезы и та участь, что их настигла, давили ей на плечи.

– Цзэнь, – тихо позвала она.

Он медленно моргнул. Когда, вынырнув из потока воспоминаний, практик посмотрел ей в глаза, его взгляд прояснился.

– Хмм?

– Спасибо, – сказала Лань. – За все. Я обещаю усердно трудиться.

Сонное, отстраненное выражение исчезло с его лица, сменившись решительным. Как будто машинально, он провел большим пальцем по тыльной стороне ее ладони, посылая дрожь вверх по руке.

– Хорошо, – сказал он и встал. – Пришло время нам начать нашу вторую тренировку.

Он провел ее по каменистым тропинкам к плоскому участку горы, который заканчивался крутыми утесами. Ей открылся вид на последнее царство под убывающей луной: небо, похожее на чашу с чернилами, испещренными серебристой пылью, и неровные края гор. Прохладный ветерок приносил с собой привкус зимы, который редко можно было почувствовать в южных регионах.

Цзэнь повернулся к ней и сказал:

– У меня есть для тебя подарок. – Он положил мягкие кожаные ножны на раскрытую ладонь и вытащил их содержимое: мерцающий серебром кинжал. Зажав лезвие между пальцами, Цзэнь вложил прохладную на ощупь рукоять в руку девушки. Звезды, танцующие среди языков пламени, а также изящные, извивающиеся иероглифы, которые Лань не узнала, украшали неожиданный подарок. – Лучше сразу начать практиковаться с оружием, которое ты будешь использовать в бою, потому что каждый кинжал имеет разную длину, вес и баланс.

– Он такой маленький. – Лань окинула взглядом лезвие, пристегнутое к поясу Цзэня. Этот клинок доходил практику до икры. – А нельзя мне такой же, как у тебя?

– Не суди о силе клинка по его длине, – произнес Цзэнь. – Присмотрись повнимательнее.

Лань послушалась, перевернув свой подарок на ладони. Лунный свет блеснул на лезвии, и на этот раз девушка заметила ровную струйку ци, мерцающую в металле и складывающуюся в подобие хинских иероглифов.

– На нем печать, – сказала она наконец, поднимая глаза.

Уголки губ Цзэня изогнулись.

– В этом кинжале есть ци, – поправил он. – В легендах часто говорится, что меч практика обладает душой. Это не совсем так. Мы просто наполняем выбранное нами оружие нашим ци, чтобы гарантировать себе лучшую защиту. Имя этого кинжала – Тот, Что Рассекает Звезды. Его лезвие способно пронзить не только человеческую плоть, но и сверхъестественную. Его цель – разорвать демоническую ци, чтобы остановить атаку темных сил. Он не уничтожит демона, но сделает то, на что другие кинжалы не способны: ранит демона, хоть и ненадолго.

При слове «сверхъестественную» мурашки побежали по спине Лань. Маленький клинок в ее руке защищал от демонов.

– Как вообще можно пронзить плоть демона?

– Вот так. – Цзэнь потянул Лань за руку, пока кончик Того, Что Рассекает Звезды, не уперся ему в грудь. Его улыбка была слабой, а пальцы, что касались ее, теплыми и твердыми. – Точно так же, как пронзить человека. Целься в демоническое ядро ци. Оно расположено там же, где сердце. – Глаза Цзэня замерцали, когда его пристальный взгляд скользнул по лицу Лань. – А потом атакуй.

По какой-то причине ее сердце бешено заколотилось, а дыхание участилось.

– Я это запомню, – заверила девушка.

– Постарайся не промахнуться. Демон не даст тебе второй шанс.

Лезвие ее кинжала прижалось к ткани черного халата практика.

– Я не промахнусь.

Цзэнь непроизвольно коснулся ее кожи большим пальцем.

– Полагаю, это оружие лучше чайных чашек, – сказал он.

Казалось, шутка далась Цзэню легко, но Лань вдруг задалась вопросом, помнил ли он о том, чего она жаждала больше всего: способности защитить себя и своих близких. Пусть кинжал, который он подарил ей, был маленьким, но он имел большое значение.

Лань отступила назад.

– Спасибо.

Послышался лязг металла, и Цзэнь повернулся к ней со своим лезвием в руках – длинным прямым мечом из темной стали. Рукоять была черной, с надписью, напоминающей красное пламя. Лань осознала, что видела тот же символ на шелковом мешочке, который носил с собой Цзэнь.

– Познакомься с Ночным Огнем, – произнес практик, держа клинок прямо перед собой. – Твоя задача – преодолеть его оборону к концу луны.

Остаток вечера Цзэнь тренировался с ней. Он заставил ее отрабатывать несколько движений, а сам наблюдал и вмешивался, когда нужно было скорректировать стойку.

– Думай о клинке как о продолжении своего тела, – сказал он. – Направляй ци в самый кончик, если хочешь кого-то проколоть. Распределяй энергию по краям, когда наносишь режущий удар. И концентрируй ци в рукояти, чтобы вытащить лезвие. Вот почему люди верят, что наше оружие хранит в себе частички души практика – потому что в сражении мы используем не только технику, но и нашу ци.

Лань остановилась. Несмотря на прохладный вечерний ветерок, ее лицо было мокрым от пота.

– Когда именно мы отправимся на Дозорную гору? Две недели – это долго.

– Нужно подождать как минимум неделю, – последовал ответ. – Край Небес еще не оправился от твоего появления. Нужно время, чтобы бдительность мастеров ослабла. Особенно если речь идет об Уларе и Дилае. – Лань вздохнула: – Им точно не понравится наш уход, а я не хотел бы привлекать лишнее внимание к нашей экскурсии.

Еще одна неделя. Эта мысль одновременно взволновала и ужаснула Лань.

– Буду ли я достаточно хороша к этому времени, чтобы сражаться с тобой бок о бок?

Цзэнь одарил ее полуулыбкой.

– За одну неделю? Некоторым практикам требуются циклы, чтобы просто обрести контроль над своим ци. – Он мягко положил руку на рукоятку ее маленького кинжала. Его пальцы были прохладными. – В тот момент, когда сможешь пронзить мое сердце этим кинжалом, – заявил Цзэнь, – станешь равной мне в практике.

16

После смерти душа может оставить отпечаток в этом мире, на какой-либо вещи или живом существе.

Такая душа переходит в следующий мир не полностью и никогда не обретает покой.

Чо Юн, Императорский Заклинатель Духов «Классика смерти»

На шестой день пребывания на Крае Небес Лань пригласил к себе Старший мастер.

В этот день она пришла на последнее занятие в Палату Водопада Мыслей, и угрюмый мастер Нань сказал ей встретиться с Дэцзы на Пике Небесной Дискуссии.

– Зачем он зовет меня? – попыталась она спросить мастера Текстов, но тот лишь сердито посмотрел на нее и рявкнул:

– Напомни-ка мне еще раз две первые главы «Контенсианских аналектов».

– Если не можете вспомнить их сами, тогда, возможно, вам не следует преподавать, – ответила Лань и бросилась наутек.

Туман клубился вокруг ног девушки, пока она поднималась по истертым каменным ступеням, ведущим на вершину Края Небес, к Пику Небесной Дискуссии. Постепенно каменная тропинка становилась все уже, а мгла сгущалась до тех пор, пока Лань едва могла разглядеть что-либо на расстоянии пяти шагов перед собой. Казалось, что если она сойдет со ступеней, то рухнет куда-то вниз. Серая масса была такой неподвижной и тихой, словно мертвое море.

Но на последнем шаге облака внезапно исчезли.

Девушка оказалась на вершине Края Небес. Утесы со всех сторон резко ныряли в клубившийся внизу туман, но здесь, наверху, воздух был чистым. Небо представляло собой бесконечную бледную полосу серого цвета, прерываемую волнистыми тенями гор Юэлу. С восходом солнца свет и краски просочились в мир подобно чернилам, окрашивая облака в огненно-красные и золотистые тона, усеивая ландшафт знаменитыми изумрудными соснами Последнего царства.

– Правда красиво?

Лань вздрогнула. Дэцзы появился на верхней ступеньке бесшумно, как призрак. Он подошел и встал рядом с Лань. Его одежды и волосы развевались на ветру, а на лице застыла маска абсолютной безмятежности. Старшие мастера в историях, на которых она выросла, изображались старыми и иссохшими, возможно, такими как мастер Нань с его морщинистым лицом и белой бородкой, но Дэцзы все еще был гибким и сильным, а в его чернильно-черных волосах виднелось только несколько седых прядок. Скорее отец, чем дедушка.

В руках наставник Цзэня держал чашку с дымящимся чаем.

– Да, красиво, – выдавила из себя Лань. Девушка предпочитала говорить как можно меньше, ведь из-за того, что она осталась наедине со Старшим мастером, внутри у нее все трепетало от волнения. В присутствии Дэцзы было что-то настолько успокаивающее, что ей хотелось довериться ему и расслабиться. – Старший мастер, – добавила она, желая произвести хорошее впечатление.

– Именно на этой вершине первый мастер Белых Сосен достиг своего просветления и основал эту школу. Вот почему это место носит имя «Пик Небесной Дискуссии». – Дэцзы одарил ее загадочной улыбкой. – Вижу, ты хорошо справляешься с занятиями. Мастер Ипфонг тебя любит, мастер Улара считает не очень одаренной, а мастер Нань утверждает, что вместо мозгов у тебя тофу.

Она могла проявить дерзость по отношению к другим мастерам, но по какой-то причине хотела произвести хорошее впечатление на Дэцзы.

– Я всего лишь простая певичка, Старший мастер. Без образования и таланта. Дайте мне немного времени…

– Мастер Гьяшо, кажется, считает тебя чрезвычайно многообещающим учеником, – перебил Дэцзы, и она покраснела. – Кроме того, между нами говоря, меня совершенно не волнует, насколько уродливой мастер Нань находит твою каллиграфию. Я хотел бы, чтобы ты показала мне самую важную вещь, которой смогла научиться за последние несколько дней.

Это было легко. Она мысленно перенеслась в Комнату Водопада Мыслей, к доброй улыбке мастера Гьяшо. К тому, как он поднял голову и приоткрыл губы, когда почувствовал, как части ее печати соединяются воедино.

Лань закрыла глаза и открыла свои чувства потоку ци вокруг них. Она свободно нанесла штрихи: толстая дуга земли с деревянными валами, укрепляющее переплетение камней, и, поскольку они находились высоко в горах, могучий порыв ветра. Выделение нитей ци, по мнению Лань, было сродни поиску нот на струнах цитры или лютни, а создание печатей – сочинению песни.

Когда она замкнула круг, из земли выросла Защитная печать: прочный, изгибающийся между ней и Дэцзы щит, сделанный из окружающих стихий.

– Неплохо, – оценил Старший мастер, но у Лань сложилось впечатление, что она каким-то образом провалила тест. – Скажи-ка, почему ты считаешь эту печать самой важной из всех вещей, которым научилась?

Лань прорезала печать, и защитная стена рухнула облаком пыли и камней.

– Потому что я хочу использовать свою силу, чтобы защитить тех, кого люблю, – тихо ответила девушка.

Некоторое время Дэцзы молча изучал ее лицо. Она нервничала под его пристальным взглядом.

– Именно это я и хотел сегодня обсудить, – сказал наконец наставник Цзэня. – Сила. Разве не она является причиной, по которой большинство стремится владеть искусством практики?

Подумав о певичках, чайном домике, о безмолвной клятве, которую дала, Лань кивнула.

– Все, чему ты здесь научишься, будет сосредоточено на развитии твоей силы. Все сделает тебя сильнее, лучше и неуязвимее. Стрельба Из Лука, Мечи, Кулаки, Искусство Света, Печати и различные формы знаний. Но все это не будет иметь значения, если ты не знаешь, с какой целью используешь свою силу.

– Я точно знаю. Я хочу использовать ее так, чтобы никому, кто уязвим, больше не пришлось страдать.

– И что же ты готова отдать в обмен на эту силу?

Ответ пришел к ней в то утро, когда ее мир рухнул, когда она увидела, как жизнь покидает тело ее матери.

– Все, – прошептала Лань.

– Именно из-за таких желаний, – отозвался Дэцзы, – человек рискует сбиться с Пути.

Эти слова ударили под дых. Лань уже успела понять, что «сбиться с Пути» каким-то образом связано с инь, демоническими практиками и злом в этом мире. Совсем не такая невинная вещь, как поиск силы для защиты. Она пролепетала:

– Я не… я бы не…

– Практики сбиваются с Пути, – сказал Старший мастер, – не из-за типа ци, которым они владеют… а из-за того, как и почему они эту ци используют.

Лань колебалась. Постоянное цитирование мастером Наней «Классики общества» шли вразрез с ее желанием выразить себя.

– Но, Старший мастер, – начала она, – у меня сложилось впечатление, что «сбиться с Пути» значит иметь отношение к демонической ци.

Дэцзы задумчиво хмыкнул и вместо того, чтобы ответить ей, сказал:

– Расскажи мне, что ты узнала о Пути.

Лань была безмерно благодарна Цзэню за часы, что он провел рядом с ней, переписывая классические трактаты.

– Я все еще изучаю классику, Старший мастер, – поспешила ответить она, боясь, что как-то оскорбила его. – Если желаете, я могу процитировать…

Дэцзы отмахнулся.

– Мои предки скорее всего перевернутся в своих могилах, но мне всегда не хватало терпения для зубрежки и строгих хинских обычаев. Вся эта поверхностная чушь, придуманная сотни циклов назад какими-то скучными стариками, и по сей день цитируемая в нашей школе не менее скучными молодыми людьми.

– Старший мастер, – воскликнула Лань, не в силах сдержать от изумления смех.

Дэцзы одарил ее улыбкой заговорщика, а потом постучал себя по груди.

– Я хочу знать, какие мысли о Пути возникают у тебя здесь.

Лань вспомнила все правила, которые изучила за последние несколько дней.

– Думаю, что Путь – это учение о балансе, – осторожно сказала она, – и контроле. Всегда существует эквивалентный обмен, чтобы что-то взять, нужно что-то отдать. Особенно это касается практиков – чем большей силой мы обладаем, тем большей должна быть наша сдержанность.

Кажется, ее ответ удовлетворил Дэцзы.

– Именно так, – сказал он, и Лань почувствовала разливающееся в животе тепло. – Путь – это не что иное, как тропа равновесия. Это отражено во всем, что мы изучаем, в нутре самого мира. – Дэцзы наклонил чашку, и жидкость потекла тонкой струйкой, становясь более темной на камне.

С помощью чая Старший мастер нарисовал круг и окрасил его половину, всю, кроме маленькой точки. Другая сторона осталась нетронутой, если не считать небольшой капли, расположившейся по диагонали от первой.

Лань узнала этот символ – его часто использовали в декоре.

– Инь, – сказал Дэцзы, указывая на более темную влажную половину. – И ян, – махнул он рукой в сторону сухой, более светлой стороны. – Фундаментальный принцип, который управляет не только ци, но и всем нашим миром. Нашим Путем.

Лань задала вопрос, который мучал ее все эти дни.

– Разве инь не плохая энергия? Я слышала… ну, я слышала, что это единственный вид энергии, которым питаются демоны.

– Ах, – отозвался Дэцзы с кривой улыбкой. – Ты наслушалась Цзэня и рассказов жен рыбаков. Все типы сверхъестественного ци действительно классифицируются и состоят исключительно из инь, потому что эти существа мертвы, а не живы. Конечно, сюда же относится и демоническая ци. Но разве это делает инь плохой? – Дэцзы наклонил голову и слегка вскинул брови. – Инь так же плоха, как тени, темнота, холод или смерть. Таких понятий обычно боятся, им придают негативный оттенок в сравнении со светом, теплом и жизнью… Но все же, можешь ли ты представить себе мир без них?

Лань не могла.

– В основе Пути равновесие. Посмотри на две точки в середине каждой половины. Одно не может быть без другого. Мир постоянно меняется, инь превращается в ян, ян в инь. Вечный цикл баланса. Жизнь приводит к смерти, а смерть уступает место жизни. День превращается в ночь, а ночь всегда будет уступать место дню. Солнце и луна, лето и зима – и то, и другое присутствует в этом мире со дня его сотворения.

– Сойти с Пути, таким образом, значит обратное: когда что-то выходит из равновесия, из-под контроля. Возьмем, к примеру, сотворение демона: выгребная яма инь слишком долго остается несбалансированной. Опасность демонических практиков заключается не в природе их искусства, а в потере этого самого контроля.

– Прошу прощения, Старший мастер, – сказала Лань, – но я не понимаю, почему стремиться к силе значит сойти с Пути.

– Ах. В силе тоже есть баланс. Когда ее слишком много, она развращает. Когда слишком мало, оставляет уязвимым. Быть готовым отдать в обмен на силу все… что ж, это опасно. Полагаю, тебе знакома трагическая история последнего верховного генерала Мансорианского клана, теперь широко известного как Ночной убийца. Человек, чьи благородные намерения поглотила власть. В конце концов, он не мог контролировать Бога-Демона, которого сам же призвал. Зато Бог-Демон контролировал его.

Лань с серьезным выражением на лице кивнула. Старший мастер, похоже, мысленно был где-то далеко. Свет заходящего солнца окружал его профиль красновато-золотым ореолом.

– Получается, для того чтобы придерживаться Пути, нужно всего лишь не приближаться к демонам, – ухмыльнулась Лань. – Звучит не слишком сложно.

– О, ты удивишься, насколько это непросто, – ответил Дэцзы, моргнув, как если бы только что очнулся от долгого сна. Прищурившись, он посмотрел на закат. – Что ж, благодарю тебя за то, что нашла время развеять мою скуку, но я бы не хотел лишать мастера Наня возможности и дальше критиковать твою каллиграфию. До встречи, Лань.

В тот вечер Лань, как и на прошлой неделе, направилась в Зал Ста Исцелений. Единственной передышкой в ее плотном графике были встречи с Шаньцзюнем у пруда с карпами, что располагался рядом с палатой. Ученик Целителя со слабой улыбкой слушал ее рассказ о том, как прошел день. Иногда Лань даже помогала ему заботиться о травах, которые он выращивал. После, пристегнув к поясу Тот, Что Рассекает Звезды, она отправлялась на тренировку с Цзэнем.

Однако сегодня вечером Зал Ста Исцелений оказался пустым, если не считать другого молодого ученика, присматривающего за чанами с бульоном. Шаньцзюнь, по-видимому, ушел в библиотеку.

Ночь была ясной, а лунный свет покрывал каменные дорожки блеском серебра, когда Лань отправилась на поиски друга. Следуя инструкциям найденного вместо Шаньцзюня ученика, она поднималась по ступеням, петляя по Краю Небес, пока не вышла к участку у задней части горы, немного выше других школьных залов. Наконец, свернув в хвойную рощу, она обнаружила пологий холм с цветущими, трепещущими на вечернем ветерке орхидеями.

Посреди них возвышалось одно из самых элегантных зданий, которые Лань когда-либо видела. Мягко клубившийся туман создавал впечатление, будто строение плывет среди облаков. С открытых террас по обе стороны открывался вид на низвергающиеся водопады, а окна в форме полной луны были наполовину занавешены бамбуковыми жалюзи. В здании с серыми черепичными крышами, изгибающимися к небу, было два этажа. В отличие от других залов, карнизы библиотеки были гладкими, без резных изображений растений, животных или богов.

«Библиотека Школы Белых Сосен», – гласила деревянная вывеска над решетчатыми дверями из вишневого дерева. Двери были закрыты; колокол, свисавший с карниза, молчал после окончания дневных занятий.

Лань вошла через раздвижные двери.

В то время как чайный домик мог похвастаться роскошным оформлением, этот зал был пропитан скромной изысканностью. Стены мягкого цвета яичной скорлупы, обрамленные яркими колоннами и карнизами из розового дерева. Разделенные ажурными перегородками полки были заставлены древними рукописями в сверкающих белых шелковых переплетах. Сквозь прозрачную сетку, прикрепленную к изящной резьбе разбросанных тут и там окон, проникал лунный свет, покрывающий весь зал жемчужным сиянием.

Лань даже подумала, не ошибся ли тот молодой ученик, указав ей неправильное направление. В библиотеке не было ни души. Все ученики отправились отдыхать в свои комнаты, чтобы завтра проснуться с восходом солнца. Обутая в соломенные сандалии, Лань бесшумно ступала по проходам из розового дерева. В этом месте, пропитанном затхлыми запахами пергамента и чернил, царила атмосфера благоговения. Залы по обе стороны коридора были разделены ширмами из того же прозрачного материала с резьбой из розового дерева. Такие двери пропускали свет и обеспечивали циркуляцию воздуха, но при этом сводили риск повреждения книг к минимуму.

Колышущаяся дымка и бледный серый свет придавали помещению таинственность, и Лань чувствовала себя так, будто прогуливалась среди призраков. Девушке казалось, что, завернув за угол, она обнаружит знакомый кабинет с круглым окном, в котором виднеется заснеженный двор, а в воздухе будет парить мелодия деревянной лютни.

Та, что теперь существовала только в ее воспоминаниях.

За раздвижными дверями послышались голоса. Через щель виднелась открытая веранда с видом на ряд ивовых деревьев, что опускались в мирно текущую реку. На террасе сидела фигура, и Лань показалось, что она узнала стройное телосложение Шаньцзюня. Она уже открыла рот, чтобы позвать его, но уловила обрывки слов.

– … есть какие-нибудь следы?

Шаньцзюнь был не один, и по тому, как именно он говорил, девушка поняла, что разговор приватный. Интимный.

Лань прикусила губу, разрываясь между желанием уйти и желанием задержаться, чтобы завтра подразнить по этому поводу друга. Личные отношения в Школе Белых Сосен строго осуждались, поскольку отвлекали от учебы. Шаньцзюнь произвел на нее впечатление паиньки, поэтому-то новое открытие так обрадовало Лань.

Он заговорил глубоким, мужественным голосом.

– Нет. Нет. – Незнакомец говорил медленно, как будто ему требовалось время, чтобы собраться с мыслями и сформулировать их в слова. – Ночной убийца. Он мертв. Его душа давно ушла. А Бог-Демон Черная Черепаха исчез.

Лань застыла. Слова эхом отдавались в ее голове: Ночной убийца. Черная Черепаха.

– Я не понимаю, почему Старший мастер посылает на подобные задания только тебя. Из-за этого ты вынужден надолго покидать школу. – В нежном голосе Шаньцзюня слышалась тоска. – Он думает, что ты, возможно, помнишь что-то из тех дней, что провел при Императорском дворе двенадцать циклов назад.

От этих слов у Лань сжалось сердце. Перед глазами встала мама, одетая в придворную форму – сплошь расшитое золотом платье из шелка и аксамита вместо длинного ниспадающего наряда, который она обычно носила.

Лань с бешено колотящимся сердцем наклонилась вперед.

– Мало ли что он думает, – усмехнулся другой парень. – Я ничего не помню. Я был ребенком, когда царство пало. С тех пор я живу на Краю Небес.

– Но ты можешь знать больше, чем любой из нас, простолюдинов. – В голосе Шаньцзюня слышались легкие, дразнящие нотки. – Ну же, Тайгэ, если скажешь, что ты ничему не научился, пока рос при Императорском дворе, я боюсь…

– Научился. Я научился. – Собеседнику явно было трудно произносить эти слова. – Нас, потомков кланов, Императорский двор научил дисциплине. Полному повиновению императору и необходимости использовать наше искусство практики исключительно ему во служение. Нам говорили забыть зверства, совершенные против наших предков и старейшин… и свыкнуться с той историей кланов, которую они написали.

На веранде шевельнулась тень, когда Шаньцзюнь положил голову на плечо другого парня.

– Как ты думаешь, кто из императорской семьи заключил сделку с Алым Фениксом?

– Принц. Полагаю.

Лань открыла рот от удивления. Алый Феникс был одним из четырех Богов-Демонов. Поговаривали, что он пропал по меньшей мере сотню циклов назад. Но Шаньцзюнь и его собеседник говорили о нем так, будто он все еще существовал. Словно они знали, где он прячется.

Последовала пауза, послышался шелест шелка. Голос Шаньцзюня был мрачен, когда он заговорил снова:

– Я не верю, что Старший мастер ждет нового восстания кланов. Не пытается ли он в таком случае лучше понять историю? Есть ли что-то, чего не знаешь даже ты?

– Многое. Очень многое, – ответил горячо второй парень. – История этого царства была переписана. Императорский двор диктовал ее содержание. А позже пришли элантийцы. Старший мастер желает, чтобы я собрал ее снова. Допрашивая по одному призраку за раз.

– Думаешь, он что-то ищет? Я давно хочу понять, какие цели он преследует и почему отклоняется от привычных убеждений. Он приютил меня, сироту с заячьей губой. Принял тебя и бесчисленное множество других представителей кланов. И он воспитал Цзэня…

Шаньцзюнь резко замолчал. Лань уловила внезапное движение, а затем одна из дверей скользнула в сторону.

Она отпрянула назад слишком поздно.

Обрисованный в лунном свете незнакомец был одним из самых привлекательных парней, которых Лань когда-либо видела. Если Цзэнь обладал благородной и величавой красотой, то этот отличался более грубым очарованием: сплошные острые прямоугольные углы и твердые плоскости мышц. Его волосы, как и волосы Цзэня, были коротко подстрижены, но непокорные локоны развевались на ветру. Однако привлекательнее всего были его глаза: серые радужки, обрамленные бледно-золотым и затененные широкими черными бровями.

В данный момент он хмурился, и каким-то образом это подходило ему больше, чем любая улыбка.

– Ты, – сказал молодой человек. – Я тебя здесь раньше не видел. Сколько… Как много ты слышала?

– Да я только пришла, – поспешно ответила Лань, но незнакомец угрожающе шагнул к ней.

– Ты лжешь, – прорычал он, а затем прошелся по ней пристальным взглядом, пока не заметил левое запястье. – Я слышал. Слышал звук твоей души.

Либо это был какой-то новый термин, который ей еще предстояло выучить, либо у этого парня было не все в порядке с головой.

– Что ж, считай это благословением для твоих ушей, – ответила Лань.

– Ланьмэй, – шагнул к открытой двери Шаньцзюнь.

Напускная дерзость Лань испарилась.

– Вот ты где, Шаньцзюнь, – беспечно заметила она. – Я искала тебя в Зале Ста Исцелений, и ученик направил меня сюда. – Она опустила взгляд, готовая к упрекам или даже гневу за то, что подслушала их разговор.

Уголки глаз Шаньцзюня изогнулись от улыбки.

– И вот он я. Ах, где же мои манеры? – Он отступил назад, потирая голову. – Тайгэ, это Ланьмэй, новая ученица. – Другой парень снова прищурился, когда Шаньцзюнь добавил к имени Лань «мэй» – слово, означающее «младшая сестра» и передающее нежное отношение говорящего. Точно так же Шаньцзюнь обращался к своему другу «гэ», что подразумевало «старший брат». – Ланьмэй, это Чо Тай…

– Для тебя просто Тай, – сказал парень. Элантийское сокращение имени было явным оскорблением для Лань.

–.. ученик Текстов, – настойчиво закончил Шаньцзюнь. – Мы обсуждали миссию, с которой он вернулся. Будь так любезна, расскажи, что ты слышала?

Ей следовало спросить о Богах-Демонах – кто, находясь в здравом уме, не стал бы этого делать? Но когда Лань взглянула на только что представленного ей парня, с ее губ сорвался совсем другой вопрос.

– Ты принадлежал к Императорскому двору?

Тай, похоже, пришел в ярость, но Шаньцзюнь подошел к ним ближе.

– Ланьмэй – мой хороший друг, – сказал ученик Целителя. – Мы можем доверять ей.

Второй посмотрел на Лань так, словно она была последним человеком, которому он доверил бы свои секреты.

– Когда именно ты служил при дворе? – снова попробовала Лань.

– Во время династии под названием «Не твое дело», – прорычал Тай. Возможно, ей следовало приложить больше усилий, чтобы очаровать его. Но раз уж ее прикрытие было раскрыто, Лань закатила глаза. Тай хмурился, пристально глядя на ее левую руку. – Ты, – внезапно сказал он совсем другим тоном. – Ты носишь в себе волю умершего.

То, как он произнес эти слова, заставило Лань поежиться. Справившись с эмоциями, девушка скрестила руки на груди:

– О чем ты говоришь?

– Вот здесь, – ответил парень. Он указал на ее левое запястье. – Там что-то есть. Я чувствую привязанную волю.

– Тайгэ – Заклинатель Духов, Ланьмэй, – сообщил Шаньцзюнь. – Он чувствует духовную ци – ци мертвых, разновидность энергии инь.

– Что, во имя Десяти кругов ада, это такое? – спросила Лань, не сводя глаз с друга Шаньцзюня.

– Специальность моего клана, – объяснил Тай, свирепо сверкнув глазами, – это поиск и вызов призраков.

– Мы, обычные практики, иногда можем ощущать ци духов, поскольку все они являются проявлениями энергий инь, – терпеливо объяснил Шаньцзюнь, и Лань внезапно подумала о яо, которого она видела в бамбуковом лесу. – Но клан Тайгэ имеет связь с отпечатками, которые призраки и духи оставили в этом мире. Думай об этом как о разновидности практики – искусстве, которому учат в этой школе… только у него это в крови.

– И ты чувствуешь призрака… на моей руке? – спросила Лань у Тая.

– Не призрака. Отпечаток, – подчеркнул Заклинатель Духов. – Души бессознательно оставляют отпечатки во многих различных формах. Воспоминание. Мысль. Эмоция. Своего рода след, указывающий на то, что они существовали в этом мире. Именно так мы, Заклинатели, выслеживаем призраков. Отпечатки непреднамеренны – как клубок мыслей или поток сознания, оставленный в стрессовый момент. Некоторые слабы. Другие легко уловить. Иногда они звучат громче. А твой… – он замолчал. – Твой кричит.

Лань осознала, что впилась ногтями в собственное запястье. Она боролась с дрожью, пока холодный ветер шевелил газовые занавески, а бледный лунный свет заставлял тени танцевать.

– Что же он кричит? – прошептала она.

Тай протянул руку.

– Мне нужно прислушаться.

Сердцебиение грохотало в ушах Лань, когда она медленно протянула Заклинателю левое запястье.

Из серого шелкового мешочка на поясе – похожего на тот, что был у Цзэня, только с другим символом – Тай достал три палочки благовоний. Взмахом длинных пальцев он поджег их. В серебристом свете луны палочки вспыхнули красным цветом.

Другой рукой Тай вытащил из рукава белый колокольчик.

Он осторожно провел им по руке Лань, а затем встряхнул.

Колокольчик издал чистую, высокую ноту, которая, казалось, прокатилась рябью не только вокруг собравшихся… но и внутри них тоже. Его звон эхом отдавался в каком-то промежутке, пространстве, которого будто бы не существовало. Стало холодно, свет, веранда и вода померкли, словно медленно исчезали из этого мира.

Только печать на запястье Лань стала ярче. Поверх нее образовался бледный отпечаток руки. Лань вспомнила, как смотрела на эти окровавленные, сомкнутые вокруг ее запястья пальцы, пока ее мать лежала при смерти.

В темноте несуществующего промежуточного пространства раздался знакомый голос:

– Боги, если в этом мире осталось хоть немного милосердия, присмотрите за моей дочерью.

Это была мама. Ее голос. Каждый нерв в теле Лань напрягся. Горло сжало, в груди зародилась боль. Зрение девушки затуманилось.

– Хотела бы я, чтобы у меня было время рассказать ей все, – слабым голосом продолжала Сун Мэй. Она казалась погруженной в собственные мысли, не обращаясь ни к кому, кроме самой себя.

«Так и было», – поняла Лань. Ее мать хотела, но не смогла произнести эти слова, случайно оставшиеся в виде отпечатка, потока сознания.

– О подпольном восстании, которое мы возглавляли с ее отцом, об истинной истории этого царства. Пусть она простит меня за то, что я вручила ей ключ к судьбе нашего народа. Это бремя ей придется нести в одиночку.

Слова мамы становились все слабее и невнятнее. Отпечаток ладони на запястье Лань начал исчезать.

Лань знала, что произойдет дальше… Знала, когда был оставлен этот отпечаток.

В последние минуты ее жизни.

– Нет, мама, – задыхаясь, произнесла Лань. – Нет, подожди…

– Боги, направляйте ее, чтобы она смогла услышать песню окарины[13], — пробормотала ее мать, казалось, все больше погружаясь в собственные мысли, – и последовала за ее силой, чтобы защитить тех, кто в ней нуждается. Чтобы спасти наше царство.

Голос унесся прочь, как ветер, отпечаток руки испарился, а тени рассеялись. Лань снова осталась одна, стоя на коленях на гладком сосновом полу открытой террасы. Ее щеки горели, а тело дрожало. Она чувствовала нежный голос у своего уха, твердую руку на своих плечах – Шаньцзюнь утешал ее.

– Это… – даже Тай выглядел потрясенным. – Это был непреднамеренный поток мыслей. Твоя мать… должно быть, доверила тебе что-то важное, раз отпечаток ее сознания остался с тобой.

– И мы скоро узнаем, что именно, – раздался резкий, знакомый голос.

Лань подняла глаза. Сквозь пелену слез она увидела высокую, шагающую к ним фигуру, на поясе которой блестел изогнутый меч.

– Видимо, мне придется приложить больше усилий, чтобы выяснить это, – сказала Ешин Норо Дилая, скривив свои ярко-красные губы. Она вытащила свой меч и прижала его кончик к шее Лань. – Должна ли я забрать твою жизнь прямо сейчас, чтобы избавить от хлопот, или предпочитаешь объясниться перед Советом мастеров?

Печаль, сгруппировавшая в животе Лань, усилилась.

– Стерва, – прошептала она. – Как много ты слышала?

Дилая ухмыльнулась:

– Достаточно. Я знаю, ты ищешь какой-то источник силы, что-то, что оставила тебе мать. Я всегда знала, что с тобой что-то не так.

У Лань руки задрожали от злости. Она злилась на то, что Дилая слышала слова ее умершей матери и у нее хватило жестокости использовать их против нее. Похоже, девушка застала только конец потока мыслей, что хранил отпечаток… Но мать оставила это Лань, и только ей. Лань не хотела, чтобы Дилая слышала даже слово.

Странная энергия горела внутри Лань. За последние несколько дней уроки мастера Гьяшо помогли ей более глубоко осознать природу ци, включая ту ци, которое она хранила внутри, в своем ядре. Девушка еще никогда не хотела причинить кому-нибудь боль так, как в этот момент.

В глазах Дилаи зажглись удовлетворение и любопытство, и Лань поняла, что ее ненавистница хочет, чтобы она призвала свою ци – несбалансированную ци, которую подвергают сомнению все мастера. Ци, от использования которой предостерегал ее Цзэнь.

Буря эмоций утихла. Бурлящая внутри ци погасла.

Лань с поразительной точностью сосредоточилась на Ешин Норо Дилае.

– Я понятия не имею, о чем ты говоришь, – сказала она, тщательно выговаривая каждое слово, – ты, стерва с лошадиным лицом.

Дилая не дрогнула от оскорбления.

– Вот как? Тогда объясни мне, что это был за голос.

– Уверена, что Тай может ответить на твой вопрос, – бросила Лань с наигранной бодростью. – Я понятия не имею, что он сделал, но он только что вернулся, выполнял поручение Старшего мастера. – Лань приложила палец к губе, делая вид, что ее только что осенила гениальная мысль. – Если только ты не хочешь напрямую спросить Старшего мастера о его делах с Таем?

Дилая поджала губы.

– Ты коварная маленькая лисица, – сказала она, крепче сжимая свой меч. – Я…

– Ты сейчас же извинишься, – раздался холодный голос, – за то, что за несколько секунд нарушила седьмое и двенадцатое правила «Кодекса поведения», которые гласят «Не прибегать к насилию» и «Относиться к своим братьям и сестрам-практикам с уважением».

Из темного коридора библиотеки вышел Цзэнь. Пусть Ночной Огонь был спрятан в ножнах на поясе, но когда Цзэнь смотрел на Дилаю, создавалось впечатление, что он держит свой меч в руках. Они были почти одного роста, но если ярость Ешин Норо Дилаи была дикой и необузданной, как огонь, то ярость Цзэня напоминала клинок, выкованный в самом сердце пламени.

– Ну? – надавил Цзэнь голосом, который сам по себе мог оставить порезы. – Ты извинишься перед Лань или подождешь, пока я перечислю другие правила, которые ты нарушила сегодня вечером, Ешин Норо Дилая? Возможно, мне следует доложить об этом Старшему мастеру. Ему будет полезно узнать, почему ты подвергаешь его решения сомнению…

– Не притворяйся, что высоко ценишь «Кодекс поведения», сбившийся с Пути практик, – выплюнула Дилая.

Царящая в комнате атмосфера изменилась в мгновение ока. Шаньцзюнь, который до этого молча наблюдал за происходящим, вздрогнул. У стоявшего рядом с ним Тая отвисла челюсть.

Цзэнь побледнел. Ярость в его глазах сменилась чем-то, что Лань не могла прочитать. Чем-то вроде чувства вины.

Дилая торжествующе скривила губы.

– Вот так-то, Цзэнь. Хорошенько подумай, прежде чем читать лекцию о моих прегрешениях. – Она отступила назад и вложила свой меч в ножны. От этого движения затрепетал пустой рукав ее одеяния. – Однажды Старшего мастера здесь не будет, чтобы защитить тебя. И тогда будет слишком поздно сожалеть о том, что следовало сделать с самого начала: оставить тебя умирать в той элантийской лаборатории.

Дилая прошла мимо них и, не оглядываясь, исчезла в коридорах библиотеки.

17

Голубиные деревья цветут в день весеннего и летнего солнцестояния.

Также известны как призрачные деревья из-за белых цветков, которые, как говорят, олицетворяют томящиеся души.

«Призрачные деревья»

Сборник народных сказок деревни Хин

– Лань. – Девушка вздрогнула от голоса Цзэня, который так и стоял на прежнем месте. – Пошли.

Выражение его лица было пустым, как чистая грифельная доска: красивое, но ужасное, как ночь без звезд. Это выражение напомнило Лань о моменте, когда у стен Хаак Гуна глаза Цзэня стали полностью черными. Повернувшись, чтобы уйти, практик остановился и посмотрел прямо на ученика Целителя.

Шаньцзюнь опустил взгляд. Стоявший позади него Тай напрягся. Он проследил за Цзэнем взглядом, когда тот прошел мимо, обратно к коридорам библиотеки.

Не говоря ни слова, Лань последовала за ним.

Ночь стала облачной. Когда поднялся ветер, потемневшие орхидеи яростно зашевелились. Цзэнь шел быстро, не дожидаясь Лань.

Девушка поспешила догнать его и с наигранной бодростью сказала:

– Кажется, Дилая пользуется здесь особой популярностью. Эй, у меня идея: может, нам стоит назвать деревянные манекены для тренировок в ее честь…

– Сегодня мы не тренируемся, – резко отрезал Цзэнь. – Мы отправляемся на Дозорную гору.

Шаги Лань замедлились, когда она поняла, что они пошли другим путем, не тем, что вел к месту тренировок. Цзэнь шагал в направлении комнат для занятий и входа на Край Небес.

Лань бросилась следом.

– Значит, я закончила обучение? Теперь я достаточно хороша, чтобы сражаться с тобой наравне?

– Нет. Мы отправляемся сегодня, потому что мастер Нун возвращается завтра. Он точно захочет вылечить твою руку. Я обещал, что мы сходим на гору до этого и намерен сдержать слово. – Последовала пауза. – К тому же теперь, когда Ешина Норо Дилая знает, что мать тебе что-то завещала, все может усложниться. Мы должны рискнуть, прежде чем она поведает об этом своей матери, а возможно, и наставнику.

Наставник. Только Цзэнь называл так Дэцзы. Лань подумала о том, что сказала Дилая.

– Цзэнь, – позвала она. – Если поход на Дозорную гору может как-то отразиться на твоем статусе или репутации в школе…

Практик остановился и повернулся к ней так резко, что Лань налетела на него. Он схватил ее за плечо и, не отпуская, сказал:

– Ни одно из моих действий больше не повлияет на мою репутацию в школе и не изменит мнения учителей обо мне. – Его глаза горели. – Если за последние несколько дней до тебя дошли какие-то слухи и ты хочешь меня о чем-то спросить, то, ради всех практик, задавай уже свои вопросы.

Что-то застряло у нее в горле, пока она вглядывалась в его лицо. Лань подумала о шрамах, покрывающих его руки, о скрытых от всего мира отметинах, оплетающих его предплечья.

Однажды Старшего мастера здесь не будет, чтобы защитить тебя. И тогда будет слишком поздно сожалеть о том, что следовало сделать с самого начала: оставить тебя умирать в той элантийской лаборатории.

Не отводя взгляда от лица Цзэня, Лань покачала головой.

– Вопросов нет, – мягко сказала она. – Спасибо за то, что ведешь меня на Дозорную гору. И за то, что нашел и спас меня в Хаак Гуне. И за то, что обучил меня. Спасибо тебе, Цзэнь.

Огонь в его глазах погас, и практик отступил назад.

– Держись поблизости, – только и сказал Цзэнь.

Она была без сознания, когда он поднял ее на гору, но теперь Лань чувствовала себя по-настоящему живой, будто бы наполненной жизненной силой, превосходящей весь этот мир. Несколько раз ей казалось, что она ощущает рябь энергии, видит тень на границе своего зрения, чувствует дыхание на затылке. Спуск в девятьсот девяносто девять ступеней («Легких путей не существует»), о котором предупредил Цзэнь, напугал Лань. Теперь же она молча следовала за практиком и считала ступеньки.

Прошло, казалось, несколько часов, прежде чем каменная лестница закончилась, уступив место сосновому лесу и участку, поросшему мхом и травой.

– Здесь заканчивается действие Пограничной печати. – Голос Цзэня низко гудел, его фигура казалась полутенью, отбрасываемой колеблющимся лунным светом. – Она отмечена этим деревом, называемым Самой Гостеприимной Сосной. При пересечении границы ты почувствуешь некоторое сопротивление.

Он шагнул, его силуэт покрылся рябью, а затем стал прежним, как если бы он прошел сквозь стену воды.

Лань не удержалась и бросила взгляд назад. Глубокой ночью гора была тенью с запахом влажной земли и сосен, доносились звуки животных в кустах.

Часть Лань хотела остаться: извлечь металл из руки, разрушить отслеживающее заклинание и жить на Краю Небес, где в прошлую луну она начала чувствовать себя как дома.

Но девушка достаточно пряталась. Двенадцать долгих циклов, большую часть которых она не замечала правды о своем царстве, опускала глаза и склонялась перед элантийцами, даже когда ее друзья и неизвестные ей люди продолжали умирать.

Пора прекращать убегать. Пришло время увидеть то, что доверила ей мать.

С сердцем, бьющимся где-то в горле, Лань последовала за Цзэнем.

Прохождение Пограничной печати было похоже на преодоление сгустившегося воздуха. Ци закружилась в оттенках белого, на мгновение окутав весь ее мир. Вдалеке, в завитках ветра, среди снегопада стояла фигура женщины, не более чем призрак. В тишине звенели отголоски навязчивой песни. Вокруг Лань двигались фигуры, которые исчезали, когда она пыталась посмотреть на них. Где-то снаружи разговаривали люди, знакомые и незнакомые голоса переплетались с нитью музыки… Зайди она глубже в снег… возможно, смогла бы связаться с ними…

Что-то вцепилось в запястье девушки и дернуло ее вперед. Внезапно снег, голоса и песня исчезли.

Она оказалась по другую сторону барьера. Цзэнь уверенно держал ее за обнаженное запястье. Прикосновение его кожи одновременно успокаивало и выбивало из колеи.

– Кажется… – Лань сглотнула. – Мне кажется, я видела свою мать.

Цзэнь сжал губы, но не отпустил ее. Лань и не хотела, чтобы он этого делал.

– Пограничная печать проникает в самые глубины твоего сердца, чтобы понять твои намерения по отношению к этой школе, – объяснил он. – Она скреплена духами мастеров, которые при жизни служили школе, а теперь, после смерти, защищают ее. До тех пор, пока у тебя нет дурных намерений по отношению к школе, печать пропустит тебя.

Лань оглянулась. Каменные ступени исчезли, их заменил выступ скалы, покрытый мшистыми папоротниками. Не было видно и следа Школы Белых Сосен.

– Пойдем, – продолжил Цзэнь. – У нас мало времени.

Он собирался выполнить печать Врат до места, в котором уже бывал, неподалеку от Дозорной горы. Цзэнь заверил Лань, что расстояние, равное примерно дню пути, не потребует большого количества ци.

Казалось почти естественным обнимать его за талию и прижиматься щекой к его груди. Она почувствовала, как он нежно коснулся пальцами ее спины и поднял другую руку. Энергии вокруг них усилились, откликнувшись на призыв.

– Цзэнь, – позвала она, поднимая голову, чтобы посмотреть на него. – Что ты видишь, когда проходишь через Пограничную печать?

Печать Врат светилась в ночи, черное пламя обрамляло серебро. В тот момент, когда Цзэнь нанес последний штрих, он крепче сжал ее талию.

– Пирожки со свининой, – ответил он, и они наклонились вперед. В мгновение ока пейзаж вокруг расплылся, деревья приподнялись, почва сдвинулась с места, а небо закрутилось.

Когда мир вокруг принял прежние очертания, а вспышка энергии угасла, они стояли на грунтовой тропинке посреди вечнозеленого леса.

Цзэнь бросил на Лань взгляд.

– Вот мы и на месте, – сказал он, оглядываясь вокруг. – Я приходил сюда однажды несколько циклов назад. Ты знаешь, куда идти или что именно ты здесь ищешь?

Лань медленно покачала головой. Она даже понятия не имела, с чего начать.

Цзэнь наклонил голову и пустился в путь.

– Я сам никогда не поднимался на Дозорную гору, но знаю, что у ее подножия расположена деревня. Хорошее место, чтобы начать поиски. Думаю, нам сюда.

Деревья поредели, и под их ногами появилась грунтовая тропинка. Впереди они могли разглядеть зубчатые силуэты гор темнее ночи.

Внезапно посреди леса выросли каменные колонны триумфальных ворот. В лунном свете они казались белыми как кость. Возможно, когда-то на них были изображены иероглифы, но безжалостные погодные условия стерли их, а время украло послание, которое они несли. Только указатель в самом начале тропинки, который все еще можно было разобрать, гласил: «Деревня Падающих Облаков».

Поднялся холодный ветер, кружащий опавшие листья, когда они прошли через ворота и оказались на улице с домами, чьи стены были изготовлены из глины, а карнизы ребристых крыш прогнулись так, что во время сезона дождей с них, должно быть, стекала вода. Чем больше Цзэнь и Лань углублялись, тем очевиднее становилось, что деревня оказалась заброшенной. Зияли пустые окна, местами с прорезанными сетками. Несколько дверей, настежь открытые, демонстрировали обломки внутри, поблескивающие, как обнаженные ребра.

Лань вздрогнула. Что-то гноилось здесь… что-то гнило, пропитывая воздух и энергии.

Очевидно, почувствовав ее беспокойство, Цзэнь повернулся к девушке:

– Энергия инь здесь очень сильна.

Лань обхватила себя руками.

– Что это предвещает? Новую встречу с духом?

– Не обязательно. Помнишь, как мы обсуждали состав ци? – Цзэнь свел две руки вместе так, чтобы одна изогнулась над другой. – Природные элементы вокруг нас постоянно находятся в движении, действует бесконечный цикл создания и потребления. Вода выращивает дерево, дерево поддерживает огонь, огонь рождает землю и так далее. То же самое происходит с инь и ян: они постоянно переходят одно в другое.

– Именно в тех местах, где любая из энергий задерживается в избытке, возникают проблемы. Здесь было много смертей – неестественных, вызванных болью, страхом и агонией. Это и привело к накоплению инь. Ты его чувствуешь?

Облака над ними сдвинулись, заливая все вокруг холодным белым светом. Сбоку что-то блеснуло.

– Чувствую. И кажется, знаю почему, – сказала девушка и указала в нужном направлении пальцем.

В грязи лежала серебряная манжета. Когда Цзэнь отряхнул ее, стала видна гравировка в виде короны с крыльями. Ветерок шевелил пряди его волос, пробивался сквозь ткань его халата, пока он изучал находку.

– Элантийцы, – тихо сказал он.

Но внимание Лань привлекло кое-что еще. Что-то настолько слабое, что сначала она приняла это за дуновение ветра.

Музыка.

«Боги, направляйте ее, чтобы она смогла услышать песню окарины», – молил отпечаток, оставленный ее матерью.

Лань резко повернулась, холод разлился по ее венам. Знак, который она так долго искала.

– Кто-то играет, – сказала Лань. Она не помнила эту мелодию, и все же ей казалось, что она уже слышала эти звуки раньше, как полузабытый сон. – Ты это слышишь?

Цзэнь нахмурился, все еще держа в руке серебряную манжету.

– Нет, – ответил он.

– Послушай же! – Она ухватилась за ткань его рукава и наклонила голову в направлении песни. – Это окарина. Ты слышал ее раньше? Она звучит как… как флейта. Но не совсем. – Девушка закрыла глаза и начала отбивать ритм на руке Цзэня.

Когда Лань почувствовала его пальцы на своих, она открыла глаза, чтобы встретиться с ним взглядом. Он наблюдал за ней, слегка нахмурив брови.

– Кажется, я не могу ее слышать, – медленно произнес он.

Лань вздрогнула. Песня, которую могла слышать только она… Слова из видения, которое посетило ее тогда, в Нефритовом лесу, всплыли в памяти.

«Только ты сможешь найти то, что спрятано за печатью на Дозорной горе».

– Я знаю, куда идти, – заявила она.

Лань следовала за музыкой по пустынным улицам. По обе стороны от нее располагались дома, когда-то полные света и смеха, теперь же безмолвные и заброшенные. Целая деревня, стертая с лица земли, как и многие другие по всему Последнему царству. Цзэнь не отставал, положив руку на рукоять Ночного огня.

Бесплотная песня становилась все громче, от чего у Лань возникло странное ощущение, что она каким-то образом нашла дорогу домой. Эти ноты задели струну в ее сердце, и она немедленно отозвалась на зов.

– Смотри.

Она вздрогнула, когда голос Цзэня прорвался сквозь похожую на манящий транс музыку. Перед ними стоял ряд покачивающихся на ветру силуэтов: бледных и высоких, с раскинутыми руками.

Сердце девушки ушло в пятки.

– Это голубиные деревья, Лань, – сообщил Цзэнь, и она поняла, что от испуга вцепилась в рукав его халата. Когда они приблизились, иллюзия высоких белых призраков сменилась формой деревьев; бледные конечности и волосы превратились в ветви, с которых свисали белые цветы в форме колокольчиков.

Цзэнь остановился перед одним из деревьев и дотронулся пальцем до цветочного лепестка.

– В народе их называют призрачными деревьями, – пробормотал он. – Обычно они цветут летом. Так что видеть эти деревья в цвету так поздно… необычно.

За голубиными деревьями виднелась каменная стена, красная краска на которой выцвела и местами облупилась. Музыка плыла мимо нее, призывая девушку.

– Туда, – сказала Лань.

В просвете между рядами голубиных деревьев, стоявших, как часовые за стенами, виднелись ворота во внутренний двор. Когда-то это был престижный дом со всеми атрибутами богатства и декора, тщательно продуманного и воспроизведенного по фэныпую.

Тяжелые багряные двери располагались под аркой, украшенной каменными изваяниями четырех Богов-Демонов – тигра, дракона, феникса и черепахи, – обрамляющими табличку с надписью: «Ю Цюань Пай».

Цзэнь резко втянул воздух.

– Школа Сжатых Кулаков, – прошептал он. – Так вот где она была все это время…

Лань взглянула на Цзэня. В лунном свете он казался бледным, его горящие глаза были широко раскрыты от благоговения.

Лань знала, что из Ста Школ только Школа Белых Сосен пережила завоевание. Тем не менее было тяжело видеть своими глазами то, в какие руины превратилось место, бывшее когда-то прибежищем престижа и силы.

Лань посмотрела на поблекший дом с внутренним двором. У нее возникло впечатление, что время потекло вспять, история павшего величия развернулась: порезы на дверях снова срослись, шрамы на стенах разгладились, а обломки у ворот исчезли.

Когда она шагнула вперед, двенадцать циклов между ней и словами матери, казалось, испарились. Возможно, ей снова было шесть циклов от роду, и она была полна надежд на будущее. Судьба.

Лань потянулась к бронзовым дверным молоткам в форме львиных голов, но ворота не сдвинулись с места.

– Заперто, – сказала она.

– Отойди назад, – Цзэнь поднял руку. Пальцами, двигающимися аккуратно и быстро, он начертил в воздухе печать. Лань успела уловить символ дерева, расколотого посередине металлом. Энергии вокруг них сместились. Что-то будто хрустнуло внутри стен, а затем огромные красные ворота распахнулись, словно кто-то невидимый потянул их.

И музыка смолкла.

18

После смерти тело и душа воссоединяются с естественным потоком ци в этом мире и в следующем. Великая печаль для души – остаться пойманной в ловушку этого мира как эхо, заключенное в оковы незаконченных дел, но бессильное завершить их.

Лим Суцзи, Императорский Заклинатель Духов, «Классика смерти»

Внутренний двор был выгребной ямой духовных энергий. Стоило Цзэню переступить порог, как он почувствовал их, затаившихся в тени и гноящихся в укромных уголках. Инь вызывал страх у простого народа не просто так. На то имелась причина… очень весомая причина. Поскольку демонические и другие духовные энергии состояли исключительно из инь, этот тип энергии со временем стал синонимом темной и оккультной магии.

Где-то перед ними слабо шевельнулась ци. Едва уловимое движение, как прикосновение пальца к струне, но Цзэнь его почувствовал. Он прищурился, жалея, что его взгляд не проникал сквозь ряды склонившихся плакучих ив, стонущих на вечернем сквозняке.

Двор казался пустым, но все же в нем что-то было.

– Это здесь, – сказала Лань, указывая на дом на другом конце двора.

Над их головами облака скрывали луну и звезды. Он почувствовал, как позади него Лань старается подавить дрожь. У него возникло непреодолимое желание дотронуться до нее.

Вместо этого Цзэнь поднял руку и очень тихо сказал:

– Держись сзади.

Он зашагал в направлении дома.

Холодный ветер гнал осенние листья по большому двору, их высохшие черенки гремели, царапая плитку. Как ни странно, место выглядело нетронутым, будто время и завоевание не оставили на нем свой след. Цзэнь повернул голову. Его не покидало чувство, что он что-то упускает, что-то не видит. Что-то не принадлежащее этому месту, что-то странное…

Буквально через несколько секунд он нашел то, что искал: одинокий бамбуковый стул, поставленный перед дверями дома, под линией голубиных деревьев. Тени, сгущавшиеся вокруг него, казались чернее остальных, будто на этом стуле сидело что-то невидимое и наблюдало за ними.

Было так темно, что он почти не заметил фу. Цзэнь выбросил руку перед собой.

– Остановись, – сказал он, но слишком поздно. Шедшая рядом с ним Лань споткнулась, но удержалась на ногах… не раньше, чем задела носочком выцветшую линию крови, которой была написана печать.

Цзэнь схватил девушку за плечо и одернул назад, но ущерб был нанесен. С того места, где ее нога соприкоснулась с фу, багровое свечение начало распространяться по штрихам на земле, разгораясь подобно огню.

Воздух во дворе мгновенно изменился. На подоконниках потрескивал иней, лед подкрадывался к их ботинкам. Разразилась завывающая пурга, которая бросилась на них, как стая невидимых волков. Услышав крик Лань, Цзэнь потянулся к ней и спрятал у себя за спиной. Другой рукой он нырнул в черный шелковый мешочек и вытащил свою собственную фу. Письменная печать активировалась искрой его ци, бумажный листок разлетелся во вспышке темного пламени. Оно рассекло налетающий ветер, который, прежде чем затихнуть, разделился надвое с нечеловеческим криком.

Когда пламя рассеялось, кресло на другой стороне двора больше не пустовало.

Над ним медленно формировался силуэт: из щелей и углов двора собирались и ползли тени, рисуя очертания головы, туловища, рук и ног. Через несколько мгновений человекоподобная фигура поднялась со стула и повернулась к ним лицом. На вид она походила на скелет, кости которого обтягивала высохшая синеватая кожа. Глазницы провалились во тьму, в которой пожелтевшие глазные яблоки смотрели вперед, не двигаясь и ничего не выражая. Пряди распущенных черных волос свисали, прикрывая изможденное лицо, а длинные рукава и юбки торжественного одеяния развевались на ветру.

Никаких сомнений не осталось.

Мо. Демон. Самый ужасающий и редкий тип сверхъестественных существ. Раньше практики охотились на них, но Цзэнь изучал практику уже после Завоевания, когда приоритеты выживших практиков кардинально изменились. И это еще не все… Цзэнь смотрел на фу, которое заманило их в ловушку, осознавая, в какой школе практики они находятся, и почувствовал, как у него внутри все сжалось.

С мо, которые при жизни являлись простыми людьми, уже было трудно иметь дело, но этот… этот, возможно, когда-то родился с душой практика. Мо, обладающий большой властью над ци, потративший всю жизнь на культивирование своей силы.

За всю жизнь Цзэнь видел мо дважды… и впервые собирался с ним драться.

Он обнажил свой меч и вытянул правую руку перед собой, концентрируя ци на кончиках пальцев.

– Отойди подальше, – приказал он Лань через плечо.

Мо бросился в атаку, и Цзэнь помчался ему навстречу.

В основе мо был избыток энергий инь, включающий гнев, разрушение и волю, которая не была удовлетворена при жизни. В сочетании с могущественным существом, уже владеющим ци, чаще всего практиком, эта энергия превращали ядро мо во что-то опасное и демоническое.

Уничтожить мо означало рассеять его, противопоставить его инь чистый ян – ввести инъекцию ци, состоящую исключительно из ян.

Цзэнь, притягивая ци вокруг себя, на бегу нарисовал Рассеивающую печать. Стихийные энергии ян, сплетенные в гармонии и заточенные для нанесения удара. Он изучил это, как и принципы устройства сверхъестественных существ, на искусстве печатей. Так что теоретически он знал, какие шаги предпринять, чтобы рассеять мо.

Созданная печать вспыхнула на кончиках его пальцев, но на этот раз вместо того, чтобы отпустить ее, Цзэнь прижал печать к своему мечу. В отличие от яо, одного из которых он убил в лесу, мо были разумными существами. Они знали, как дать отпор.

Размести он печать неправильно, она была бы отклонена. Его меч блеснул, древние иероглифы, покрывающие черную сталь, вспыхнули, когда энергия печати просочилась внутрь. Ночной Огонь был одной из немногих семейных реликвий, которыми все еще владел Цзэнь. Меч, пропитанный эссенцией огня и тепла, был выкован величайшим кузнецом на севере Последнего царства.

Демон закружился в воздухе, нанося удары когтями, позеленевшими от гнили. Темные волосы, как обрывки веревки, свисали с его неровного скальпа. Существо открыло пасть, полную почерневших зубов, и издало долгий, протяжный вопль. От него исходили порочные завитки инь, невидимые глазу, но стремящиеся к Цзэню водоворотом страха, гнева, ненависти, отчаяния и тьмы.

Оказавшись в двух шагах от мо, Цзэнь послал струю ци в пятки. С помощью техники Искусств Света он подпрыгнул, продвигаясь все выше, дальше и быстрее. Халат Цзэня развернулся веером, когда он с выгнутой спиной перелетел через мо, вытянув руку с мечом.

Ночной огонь пустил кровь: зеленовато-черная, она брызнула на выложенный плиткой пол. В воздухе витал горьковатый запах.

Цзэнь приземлился. Закружился.

И обнаружил, что стоит лицом к лицу с непобедимым демоном. Ночной огонь оставил бледный порез на его груди.

Цзэнь видел, как потоки энергии инь извивались над раной подобно теням, подавляя свет его Рассеивающей печати, пока тот окончательно не погас.

Мо резко опустил руку вниз, и практик почувствовал жгучую боль от ударившей его в грудь энергии инь.

Он отшатнулся и закашлял теплой жидкостью с запахом меди. Она стекала по подбородку, пока его ци, дестабилизированная атакой демона, кружилась в водовороте внутри него. Мысли Цзэня перепутались. Он потряс головой в попытке прояснить сознание.

Он ведь нарисовал правильную печать, ввел ее в свой меч и ранил мо. Рассеивающая печать соприкоснулась с демоном, так что одного надреза должно было хватить.

Что же пошло не так?

Рычание разорвало воздух. Цзэнь поднял глаза и увидел, как демон приседает, чтобы снова прыгнуть на него. На этот раз, поднимая Ночной Огонь, Цзэнь был совершенно не готов.

Вспышка бледного шелка, темные волосы. Маленькая фигурка быстро метнулась, чтобы встать между ним и мо.

Лань подняла руку. Время, казалось, замедлилось, пока она водила пальцами по воздуху: призывающий дерево штрих, переплетающийся в сетчатую структуру с символами металла и земли, а после, возвышающиеся над всем этим, выгибающиеся дугой кисточки защиты. Она рисовала Защитную печать, которой он научил ее во время их путешествия всего две недели назад.

Девушка выполняла ее совершенными, плавными движениями, как будто использовала уже несколько циклов. Как опытный игрок на флейте, она сплетала вместе энергии различных элементов, как если бы держала в руках кисть.

Цзэнь с крайним изумлением наблюдал, как Лань мгновенно завершила печать: начало круга встретилось с концом.

Печать запульсировала, оживая, даже посреди темной ночи мерцая тусклым серебром. Земля, деревья, металл из стоящих неподалеку сооружений с треском поднялись, чтобы защитить их. Они собирались воедино, призванные и сплетенные в барьер печатью.

Мо заверещал и остановился.

Цзэнь подавил шок, мысленно силясь понять, почему его Рассеивающая печать не сработала. В своей голове практик пролистал целые циклы уроков и теорий.

Мо – душа, пойманная в ловушку бессмертия, взращенная негативными энергиями инь, ярости и зла.

Инь должен был встретиться с ян: привязки к физическому миру вокруг них, которые он прописал в своей печати, заземленные стихиями… плюс, сегменты ян, чтобы противостоять гневу и ненависти демона.

«Воля, – всегда говорил мастер Гьяшо, – это суть печати. Печать без воли подобна телу без души».

Волей, способной противостоять мо, был мир. Радость. Любовь. Все, что делало эту жизнь стоящей того, чтобы жить.

Все, что отделяло живых от мертвых.

Мо набросился на саму ци. Разлетевшиеся во все стороны обломки врезались в барьер.

Лань вскрикнула, Тот, Что Рассекает Звезды, вспыхнул, когда ее отбросило назад.

Прежде чем Цзэнь успел даже подумать, он направил ци в подошвы своих ног. Вдох, и он оказался рядом с ней. Цзэнь поймал Лань на лету и притянул ее к себе, несмотря на осколки щита, дождем рассыпающиеся вокруг них. В горле у него появилась необъяснимая боль. Выражение ее глаз, когда она выводила печать… Он видел его раньше: в чайном домике, когда мир рушился вокруг нее, а потом на поляне, когда она повернулась лицом к приближающимся элантийцам, отчаявшаяся девушка в разорванном платье, вооруженная только ножом для масла.

– Ты впервые стала свидетелем такого побоища?

– Нет.

Это был взгляд человека, который потерял все, но продолжал бороться. Взгляд, который был ему так хорошо знаком, будто он мельком увидел в нем отражение своего собственного прошлого.

Манеры, приличия, обычаи, кодексы отошли на второй план. В сердце Цзэня вспыхнул огонь, и он сдался, позволяя ему распространиться по телу. Практик крепче прижал Лань к себе, обвивая рукой ее талию. У него перехватило дыхание, когда она ответила, уткнувшись лицом в изгиб его плеча и положив руки ему на спину.

Когда Цзэнь взглянул на мо, его разум стал острым, как лезвие меча. Он понял, чего не хватало в его Рассеивающей печати. Хотя Цзэнь не думал, что когда-нибудь снова сможет познать покой, радость или любовь, в этот самый момент он испытал неистовое, очень близкое к этому чувство.

Долг тех, у кого есть сила, – защищать тех, у кого ее нет.

Цзэнь наклонил голову, коснулся щекой виска Лань, мягких прядей ее волос. Он чувствовал, как от учащенного дыхания поднимается и опускается ее грудь, ощущал биение ее сердца напротив своего.

Эта девушка доверила ему свою жизнь.

Понимание этого было подобно удару молнии, пробежавшему по его венам, воспламенившему его.

Цзэнь нарисовал печать. На этот раз ци, подобно великой, неизменной реке, потекла в Ночной Огонь с кончиков его пальцев. По лезвию опускалось раздваивающееся по центральному гребню мерцание: одна половина его темнела, другая светилась.

Когда мо прыгнул на них, Цзэнь поднял свой меч и почувствовал, как кончик вонзился в грудь демона.

Рассеивающая печать растеклась по телу демона и начала гореть.

Эффект был мгновенным. У Цзэня возникло впечатление, что выцветшая картина снова обретает краски. Сморщенная кожа, ставшая синевато-зеленой от гнили, вновь была гладкой и полной жизни, с приятным бронзовым оттенком; грязные и окровавленные одежды сменились гладкой, как шелк тканью; озлобленное рычащее лицо демона исчезло, пока они не увидели безмятежного красивого мужчину. Он был одет в светлый школьный халат с вышитыми по краям желтыми и оранжевыми облаками. У мужчины были длинные черные волосы, гладкие, как мазок чернил.

У Цзэня перехватило дыхание, когда он увидел пояс призрака, свидетельствующий о его статусе.

Старший мастер. Ядром этому мо служил мужчина, когда-то бывший Старшим мастером Школы Сжатых Кулаков.

Цзэнь отошел от Лань и вложил свой меч в ножны. С комом в горле он опустился на колени, прижимая ладони к земле перед собой, и произнес:

– Старший мастер.

Мужчина, точнее эхо его души, склонил голову, и, не говоря ни слова, начал исчезать. Бледный свет тускнел, пока оставшиеся от него искры не унес прочь порыв ветра, а после не осталось вообще ничего, кроме тишины давно ушедших времен.

Цзэнь, распростертый у ног души, освобожденной от оков этого мира, не двигался. Жгучие слезы много раз замерзали в его груди, так и не пролившись. Взамен они рождали бездну гнева.

Всему виной были элантийцы.

Кто-то мягко прикоснулся к его плечу, послышался голос, напоминающий перезвон серебряных колокольчиков.

– Цзэнь?

Практик выпрямился. Лань посмотрела на него с настороженным выражением лица, а потом спросила:

– Он… он был демоническим практиком?

– Да, – хрипло ответил он.

– Шаньцзюнь сказал мне, что чтобы позаимствовать силу демона, нужно отдать что-то взамен, – тихо сказала она. – Обычно речь идет о части физического тела. Но как… как этот Старший мастер стал демоном?

Хоть ему и было противно говорить об этом, но он все равно ответил:

– Как правило, часть физического тела в качестве оплаты берут низшие демоны. Но могущественные требуют чего-то более ценного. Что-то, способное внести вклад в их энергетическое ядро и увеличить их силу, заземляя тем самым в этом мире. – Цзэнь закрыл глаза. – Этот мастер, должно быть, продал свою душу демону и привязал их обоих к этому месту. Так он и демон слились в одно целое.

– Мы должны продолжить поиски, – мягко сказала Лань. Когда Цзэнь снова открыл глаза, он обнаружил, что девушка смотрит на него. – Этот мо… он был Старшим мастером этой школы. Раз он привязал свою душу к этому месту, превратив ее во что-то столь… столь извращенное… – Она вздрогнула и отвела взгляд. – Должно быть, он пошел на такие меры, чтобы защитить что-то действительно ценное. Очевидно, он не хотел, чтобы это попало в руки элантийцев. – Она помолчала, после добавив еще тише: – Возможно, моя мать умерла ради этой же вещи.

Цзэнь посмотрел на пустой стул. Подумал о печати, написанной кровью на земле, о деревне, превратившейся в руины. О серебряной манжете с выгравированным знаком элантийских магов, что лежала в его сумке.

У практика возникло ощущение, что за всем этим кроется нечто большее. Внутренний двор был полон многослойных потоков ци, вплетенных в печати, некоторые настолько древние, что впитались в сам фундамент домов и почву; другие же более новые, мягко пульсирующие.

Цзэнь достал из своего шелкового мешочка три палочки благовоний. Он зажег их, быстро начертив печать. Свет и сладкий дым стали приятной заменой давящей темноте.

Лань и Цзэнь пошли в противоположном от дыма благовоний направлении, к западной пристройке. Дверь, старая, скрипучая, с облупившейся краской, была заперта.

Встав перед ней, Лань прижала палец к деревянной поверхности.

– Здесь печать, в основном состоящая из знака дерева, – пробормотала она и посмотрела на Цзэня, как ученица, ожидающая одобрения учителя. – Дерево и металл. Они сплетены вместе в сложный узор. Инь и ян… сбалансированы.

Цзэнь постарался не показывать своего удивления. Обычно ученику требовались месяцы медитации и тренировок, чтобы начать различать элементы в окружающем его ци, и цикл-другой, прежде чем он мог изготовить самую простую из печатей. Для того, кто узнал о существовании практики всего несколько недель назад, видеть следы печатей, не говоря уже об их составе и узорах, было просто поразительно.

– Верно. А теперь смотри, как я ее открою. – Цзэнь прикоснулся пальцами к ее ладони, пока Лань неподвижно стояла, внимательно следя за его действиями. Он спросил: – Как думаешь, из какой комбинации элементов можно создать ключ к этой печати?

– Согласно циклу разрушения между стихиями, – сразу же ответила она, – огонь плавит металл, а металл рубит дерево. Если я создам полную противоположность этой печати и использую огонь и металл, чтобы разрушить решетку из металла и дерева, это сработает?

– Это один из способов, но есть и другие. На первый взгляд выполнение печатей может показаться наукой, но чем дольше ты учишься, тем больше это напоминает форму искусства. – Цзэнь накрыл руку Лань своей, стараясь не зацикливаться на ощущении ее кожи. – Направь ци. Я помогу тебе нанести черты.

Было сродни чуду чувствовать энергии, которые она призывала с невероятной точностью, будто вытягивая нити из гобелена. Они нанесли печать, штрих за штрихом, пока не заключили все в круг.

Печать сверкнула серебром, прежде чем раствориться в двери. Резьба под окнами с духовными ширмами[14] стала ярче, изображенные облака, животные и растения засияли металлическим блеском.

Дверь с щелчком распахнулась.

Внутри было темно и сыро, в коридорах царил неестественный холод. Стоило Цзэню переступить деревянный порог, как дым благовоний заколебался.

Практик посмотрел в конец заполненного густыми тенями коридора. Боковым зрением он, кажется, уловил их движение.

Цзэнь провел Лань по коридору, мимо дверей, закрытых ставнями с резьбой в виде замысловатых узоров.

«Странно, – подумал он, – что здесь никаких признаков погрома».

Вдоль стен стояли лакированные шкафы из розового дерева, в которых пылились фарфоровые вазы и сандаловые шкатулки для украшений. Молитвенный алтарь остался нетронутым. Когда они проходили мимо, бесчисленное количество статуэток бессмертных поблескивали в тусклом свете палочек для благовоний.

– Почему инь здесь так силен? – почти прошептала Лань.

– Потому что этот дом полон призраков, – ответил Цзэнь. – Без призыва мы не можем их видеть, но благовония могут. Их дым убегает от инь. – Он повернулся к девушке. Красные кончики палочек для благовоний отражались в ее глазах, очерчивая изгибы ресниц. – Как найти строго охраняемый объект в доме, полном призраков?

– Отыскав самую плотную концентрацию инь.

– Верно.

Они добрались до конца коридора. В темноте вырисовывалась выцветшая красная дверь, покрытая пылью и паутиной, с медными дверными молотками в форме клубящихся облаков.

Цзэнь поднял палочки выше. Дым шел по прямой линии от двери.

– Это здесь, – сказала Лань, В ее голосе слышались нотки предвкушения вперемешку со страхом.

– Да, здесь, – подтвердил Цзэнь.

Девушка изучала дверь.

– Еще одна печать?

– Нет, – провел рукой вниз по дереву Цзэнь. – Думаю, нам нужно просто… – Он слегка поднял, а потом опустил один из медных дверных молотков.

Стук напоминал треск ломающегося камня и эхом разнесся в воздухе вокруг них.

Медленно, со скрипом двери открылись сами по себе. Помещение за ними оказалось большим, размером с комнату для занятий. Оно казалось совершенно пустым, не считая элегантного стола из розового дерева в самом центре.

Рядом с ним, повернутый к Цзэню и Лань, стоял единственный стул.

Практик подумал о стуле, с которым им пришлось столкнуться ранее во дворе. На этот раз, однако, поблизости не было никакой печати, ничего, способного привязать души умерших к этой комнате, кроме разве что слабейших отголосков их живой воли.

У Цзэня имелся опыт нахождения отпечатков мертвых. В конце концов, именно это одновременно спасло и разрушило его жизнь тринадцать циклов назад.

Он повернулся к Лань:

– Похоже, пришло время для еще одного незапланированного урока по классификации сверхъестественных существ. Смотри внимательно, потому что я собираюсь призвать призрак умершего, чтобы узнать, какая судьба постигла Школу Сжатых Кулаков.

19

Поставив царство выше собственной жизни, ожидай честь после смерти.

Старший мастер Школы Сжатых Кулаков, Элантийская эра, Цикл II

Цзэнь протянул Лань палочки благовоний. Будучи единственным источником света, их расклешенные кончики окрашивали помещение в жутковатый красный цвет. Дрожь пробежала по спине Лань. Она была уверена, что находится в шаге от того, чтобы приоткрыть завесу, которая была наброшена на ее жизнь с момента вторжения элантийцев. Смерть ее матери, поиски Зимнего мага, полузабытая песня, эхо отпечатка… Все зацепки вели к этому месту.

Она смотрела, как Цзэнь переплетает пальцы.

– Я думала, что возможность вызывать духов передается только через клан.

– Ты говоришь о клане Чо, – отозвался Цзэнь. – Призыв духов и правда является их специальностью. Это искусство передается по их родословной. Однако на протяжении Первого и Срединного Царств они учили этой практике и за пределами своего клана, в Школе Мирного Света.

– А что случилось потом? Она уже догадывалась, чем закончилась эта история.

– В начале Последнего царства Императорский двор объявил этот вид практик незаконным. Императоры оставили при дворе нескольких избранных Заклинателей Духов из клана Чо, а остальных уничтожили. Насколько нам известно, Тай – последний из своего клана, – в голосе Цзэня слышалась твердость. – Правила не были лишены оснований. Хорошо разбирающийся в искусстве призыва практик мог отыскать могущественных духов и привязать их силы к своим. – Он прищурился. – Думаю, к этой комнате привязан призрак, удерживающий на месте мощную печать. Он чего-то хочет. Так что я попытаюсь его вызвать.

Лань оглядела пустую комнату, слишком темную и слишком тихую. Ее охватило ощущение, что что-то прячется в тени. Наблюдает за ними.

– Есть ли способ призвать душу… из потустороннего мира?

Понимание смягчило взгляд Цзэня, когда он ответил:

– Нет. Нельзя призвать души, которые ушли из этого мира. Простые люди верят, что души проходят через реку забвения, чтобы смыть свои воспоминания. Но правда заключается в том, что ци, которое составляло ядро человека, рассеивается, становясь единым целым с ветром, дождем, облаками и окружающим миром.

– Ранее Тай собрал отпечаток ци твоей матери, который ее душа оставила, находясь в этом мире. Отголоски, следы, если хочешь, того, чем они когда-то были. Но если душа не привязана к этому миру, как гуй или мо, мы видим только отражение того, какими они были при жизни.

Девушка отвела взгляд.

– Лань, – мягко позвал Цзэнь. Когда она посмотрела ему в глаза, практику показалось, что он заглянул ей прямо в сердце. – Радуйся, что души тех, кого ты любишь, перешли реку забвения. Для души оставаться привязанной к этому миру после смерти… хуже, чем вечность страданий.

С этими словами Цзэнь начал выводить штрихи. Символы для этой печати были намного сложнее, чем все, что при ней выполнял Цзэнь. И все же самая большая разница, как она чувствовала, заключалась в ци, которое он притягивал. В ней по-прежнему присутствовали природные стихии, но впервые над ними преобладали энергии инь. Вплетаясь в печать, они проносились мимо Лань, как потоки черных, холодных вод. Она могла видеть широкие, основополагающие штрихи этой печати. Одна сторона ян представляла их мир, мир света и жизни, другая – инь представляла мир смерти, духов и призраков. В середине: разделяющий их барьер.

Цзэнь провел черту через этот барьер и закрыл печать. Лань увидела, как символы сформировали форму гигантского пульсирующего глаза, окутанного огнем.

Комната отреагировала на призыв. Когда черное пламя печати пронеслось по этажам, поднялся холодный ветер, принесший с собой запах костей и сломанных вещей. Кончики палочек для благовоний – или то, что от них осталось, – вспыхнули. И вот… появился свет. Мягкий и белый, он гнался за темнотой, как если бы с мира сняли слой и показали, что осталось. Отголосок, отпечаток. Вокруг них задвигались фигуры, каким-то образом разделяющие с ними пространство и в то же время нет. Голоса росли и затихали, подобно порыву невидимого потока, уносящего в прошлое целые дни, луны, циклы, династии.

Наконец тусклый свет рассеялся, и все, кроме фигуры, сидящей на пустом стуле, исчезло. Это была женщина с волосами, туго стянутыми в пучок на затылке. Платье струилось по ее ногам, как залитая лунным светом вода. Казалось, она спала, положив руку на шкафчик розового дерева и подперев щеку запястьем.

Она пошевелилась в тот момент, когда позади Лань раздался звук открывающихся дверей. Девушка обернулась, но двери остались точно в таком же положении, в каком они их оставили.

– Это воспоминание, – тихо сказал Цзэнь. Взглянув на него, Лань поразилась, насколько осязаемым и полным жизни он выглядел по сравнению с этой женщиной. – Этот гуй решил общаться с нами через воспоминания.

– Мастер Шэньай. – Ровный мужской голос прорезал пространство и время, отдаваясь легким эхом, как если бы был вырван из далекого сна.

Женщина-мастер встала. Ей было примерно столько же лет, сколько матери Лань.

– Она здесь? – Ее голос был приятным, но увядающим, как розы цвета ржавчины.

– Нет. – Слово было брошено, подобно резко опущенному топору. Помолчав, мужчина добавил: – Не думаю, что она придет, Айэр.

Губы мастера Шэнь задрожали.

– А мой брат…

– Императорское правительство пало. Теперь мы предоставлены сами себе.

Мастер Шэнь приложила руку ко рту. Будто в попытке успокоиться она прикрыла глаза.

– Их дочь?

Лань поразило внезапное, леденящее душу предчувствие, от которого у нее перехватило дыхание.

– Несколько дней назад захватчики достигли Сун да юаня. В отчетах, которые были отправлены нам с почтовыми голубями, говорилось, что выживших не найдено.

Лань не могла дышать. Комната исказилась перед ее глазами, тени изгибались и колыхались. Белый снег. Голубая броня. Красная кровь. Струны деревянной лютни, ломающиеся так же легко, как кости ее матери…

– Это прибыло из Императорского дворца Тянь-цзин, адресовано вам, – продолжил мужчина.

Когда Шэньай снова открыла глаза, ее взгляд был ясным. Лицо больше не искажали эмоции. Она выпрямилась и пересекла комнату.

Освещение следовало за ней по помещению, а окружение менялось, словно женщина держала в руках бледно горящую лампу, открывающую вид на другой мир, другое время. Книжные полки ломились от свитков и древних трактатов. По стенам каскадом спускались картины с изображением рек и гор, пагод и павильонов, украшенных ныне утраченными стихотворениями. На полу были разложены бамбуковые коврики, возле каждого из которых стояли баночки с чернилами и рулоны рисовой бумаги. Когда-то это была классная комната, наполненная знаниями, историей и культурой, но когда бледный свет Шэньай исчез, все, кроме голых стен и пустых полов, испарилось.

Шэньай остановилась у двери, которая тоже изменилась – облупившаяся краска стала глянцевой и яркой. И в дверном проеме… Лань резко втянула воздух. Она почувствовала, как Цзэнь коснулся рукава ее платья: прикосновение, утешающее и вопрошающее. Она инстинктивно потянулась к нему. Он сжал ее руку.

Говоривший мужчина был Старшим мастером школы. Высокий, живой и такой человеческий, он стоял в дверях в тех же шелковых одеждах, которые они видели на его духе во дворе. В руках мужчина держал лакированную деревянную шкатулку, инкрустированную перламутром.

Лань и Цзэнь приблизились, внимательно наблюдая за тем, как Шэньай приняла и открыла ее.

– Сюнь? – спросила она, взглянув на Старшего мастера, пока разворачивала красный шелковый платок, чтобы показать то, что напоминало большое черное яйцо из глазированной глины. В нем было просверлено несколько столбиков с отверстиями размером с палец, а на инкрустированной перламутром поверхности виднелись очертания белого лотоса.

Лань почувствовала, как весь ее мир снова стал четким.

«Боги, направляйте ее, чтобы она смогла услышать песню окарины», – сказала ее мать, и Лань сразу поняла, что все – ее печать, песня, отпечаток ее матери – вели к предмету в руках призрака.

Мастер Шэнь поднесла окарину к губам и подула.

Ничего не произошло.

Старший мастер Школы Сжатых Кулаков в замешательстве склонил голову набок и сказал:

– Окарина, которая не играет.

Шэньай аккуратно завернула инструмент в красный шелковый платок и положила его обратно в шкатулку. Изнутри она достала послание, написанное на рисовой бумаге.

Карта находится внутри.

Когда придет время,

Эта окарина будет петь о гибели Богов.

Долгое время после слов Шэньай по обе стороны завесы царила полная тишина.

– Записка от Мэйэр, – закончила женщина. – Должно быть, она спрятала карты внутри и отправила их нам на хранение в качестве последнего пристанища.

Кровь шумела в ушах Лань. Мэй – цветущая слива. Цветы, распускающиеся вопреки холоду зимы. В честь них была названа ее мама.

– В таком случае, – тихо сказал Старший мастер, – мы должны уважать последнюю волю Мэйэр: спрятать шкатулку. Никто не найдет ее, пока окарина не запоет. Если необходимо, мы поставим на карту собственные жизни, чтобы защитить ее. Это наследие Ордена. Кого бы ни выбрала окарина, этот человек получит ключ к Последнему царству… к миру.

Выражение лица Шэньай ужесточилось.

– Да, мастер.

Послышались глухие шаги; в комнату с паникой на лице ворвался человек, который был заметно моложе.

– Мастер, – выдохнул он, – захватчики взяли ворота деревни! Наши ученики пали.

Лицо Старшего мастера помрачнело, когда он взялся за рукоять своего меча.

– Собери оставшихся учеников, начните подготавливать Пограничную печать. Я скоро приду. Иди. – Когда ученик исчез, Старший мастер повернулся к Шэньай. – Я могу выиграть для тебя немного времени, в лучшем случае один перезвон. Успеешь выполнить последнее задание?

Даже несмотря на то, что ему грозила верная смерть, выражение лица Старшего мастера оставалось спокойным.

– Старший мастер. – Шэньай опустилась на колени. Откуда-то из-за круга ее духовного света доносились взрывы, становившиеся все громче. Отдаленные крики разорвали воздух. Одинокая слезинка скатилась по щеке женщины, но ее голос был тверд, когда она сказала: – Клянусь своей жизнью.

– Поставив царство выше собственной жизни, ожидай честь после смерти. – Старший мастер обнажил свой меч. – Мир твоей душе. Надеюсь, ты найдешь Путь домой.

Шэньай встала, прижимая шкатулку к груди. Повисла тяжелая тишина, когда она прошла в заднюю часть зала. Каждый ее вздох и шаг будоражили неуспокоенные души, что таились в комнате.

Мастер подняла руку, прикоснулась пальцем к стене, как если бы проводила кистью по бумаге, и начала рисовать. Лань удалось понять только несколько первых символов печати. Стоящий рядом с ней Цзэнь с напряженной сосредоточенностью отслеживал взглядом каждый штрих, будто высекая его в памяти.

Наконец, когда Шэньай описала медленный, плавный круг, Цзэнь хмыкнул и пробормотал:

– Последнее искусство.

А потом случилась невероятная вещь. Прямо на глазах Лань стена трансформировалась: там, где раньше был гладкий камень, появились выступы с дверными молотками. Через несколько мгновений полностью материализовались вторые двери. Вывеска над головой гласила: «Комната Запретных Грез».

Цзэнь с горящими от любопытства глазами отступил назад.

– Это традиция каждой школы – иметь зал, где практикуется самое священное искусство. Быть избранным Старшим мастером или мастером и иметь возможность войти в этот зал считается высшей честью.

– Зал Забытых Практик в нашей школе, – догадалась Лань, подумав о коротком разговоре с Чуэ в первый день занятий.

В воспоминании Шэньай двери распахнулись. Внутри находился стол, а на нем – единственный свиток, рядом с которым мастер Шэнь поставила шкатулку с окариной. Прежде чем закрыть засов, она бросила последний, долгий взгляд на шкатулку и послание – записку от матери Лань. Щелчок отозвался эхом.

После этого Шэньай отступила, взмахнула рукой, и стена снова начала смыкаться.

– Нет! – Лань рванулась вперед, но Цзэнь поймал ее за руку и потянул назад. – Комната вот-вот закроется…

– Это всего лишь воспоминание, – прервал Цзэнь. – И я чувствую, что оно приближается к концу. Давай не будем прерывать послание, которое мастер Шэнь с таким трудом оставила для нас.

Сцена перед ними замерцала, как свеча, колеблемая ветром. Когда Лань моргнула, изображение сменилось. По комнате пронеслась бурная серая волна.

Двери были открыты, помещение заливал оранжевый свет огня. Возле входа лежали тела учеников. Откуда-то издалека донеслись крики чистого, неподдельного ужаса, вопли и рыдания, пронзающие сердце Лань.

В центре комнаты стояла мастер Шэнь. Казалось, она только что закончила печать. Та задрожала в воздухе, и прежде чем распасться, на несколько мгновений осветилась бледно-голубым. Все вокруг изменилось. Исчезли бамбуковые коврики, чернильницы, кисти и рисовая бумага. Без следа растаяли книжные шкафы со столетними томами, которые хранили в себе слова, стихи и истории целого народа. Комната была выметена подчистую, за исключением стола и стула из розового дерева, которые остались в центре.

Откуда-то поблизости донесся звук несущихся по коридору шагов. Металл стучал о деревянные полы старой западной пристройки. Воздух разрывали крики – раскатистые иностранные слова, слишком хорошо знакомые Лань.

Мастер Шэнь выступила вперед. В мерцающем свете камина она казалась воплощением грации и безмятежности, уже отлитых в позолоте времени. Свет отразился от кинжала в ее руке, когда она села в кресло.

– Дело сделано, – прошептала женщина в пространство, наполненное смертью, криками учеников, которых она учила, и мастеров, которые учили ее. – Поставив царство выше собственной жизни, ожидай честь после смерти. Не подведи нас, Гибель Богов. – Когда она закрыла глаза, на ее ресницах заблестели собравшиеся слезы. – Мир твоей душе. Надеюсь, ты найдешь Путь домой.

Острым и резким движением кинжал рассек горло женщины. Бледный свет померк, и призрак Шэньай исчез, оставив комнату такой же темной и неподвижной, какой ее обнаружили Лань и Цзэнь. В центре стояли стол и стул из розового дерева, пустые, покрытые налетом умиротворения, словно Шэньай проснулась совсем недавно.

– Это какая-то форма печати. – Ботинки Цзэня заскрипели по полу, когда он отошел от Лань, чтобы побродить по комнате, проводя рукой по стенам. – Я почувствовал ее, еще когда мы вошли, но никак не могу ее найти. – Последовала пауза. – Полагаю, она удерживается волей призраков, все еще привязанных к этому месту. Возможно, связана душами тех самых учеников, которые служили и умерли здесь.

Лань открыла рот, чтобы ответить. Однако какие бы слова она ни собиралась произнести, они вылетели из головы, когда комнату заполнил другой звук.

До-до-соль.

Всего лишь три маленькие ноты, а мир уже поставлен с ног на голову. Она знала эту песню. Эту самую мелодию играла ее мать в то утро, когда вторглись элантийцы.

И внезапно девушка поняла, что нужно сделать.

Лань перевела дыхание и напела. До-до-соль. Ответ. Подтверждение.

До-соль-до, – раздалась ответная трель.

Лань ответила. Какая-то неведомая сила сорвала ноты с ее губ.

Какая-то магия.

Когда придет время,

Эта окарина будет петь…

И она пела. Ответы Лань, казалось, сработали как невидимый ключ, который отворил дверь. Полилась музыка, одинокая мелодия, разносящаяся по залу. Она пронзила Лань, затопила ее разум и вены, проникла в самую душу. Что-то внутри зашевелилось: древний призыв, который ощущался как возвращение домой.

Лань двинулась к источнику. Музыка тянула ее к стене, к тому самому месту, где двенадцать циклов назад Шэньай, стоящая на краю своей смерти, открыла дверь в Комнату Запретных Грез. Здесь кольцом свернулась печать. Когда Лань прикоснулась ладонью к гладкому камню, холод обжег ее пальцы.

Продолжая тихонько напевать, Лань потянулась к своей ци, и точный ключ всплыл в ее сознании, цельный, завершенный и сверкающий серебром. Лань начала наносить штрихи руками, которые направляла звучащая мелодия.

Дверь появилась перед ней точно так же, как когда-то перед мастером Шэнь. Лань поспешила распахнуть ее и шагнула внутрь.

Там стоял тот самый стол со свитком и лакированной деревянной шкатулкой. Девушка стряхнула толстый слой пыли, и перламутровый узор на крышке засиял своей белизной. Музыка стала громче.

Лань открыла шкатулку, и вот перед ней лежала окарина, чью глазурованную глиняную поверхность не задели ни течение времени, ни падение династий. Шкатулка защитила инструмент от пыли, так что бледная инкрустация лотоса сияла, как лунный свет, взятый в плен.

С комом в горле Лань потянулась и взяла инструмент.

– Окарина, которая не играет, – тихо повторил Цзэнь слова, которые в этой самой комнате, так много циклов назад произнес Старший мастер. – Что твоя мать хотела, чтобы ты с ней сделала?

Лань знала ответ. Окарина идеально легла в ее руку, будто была отлита в углублении ее ладони. Повинуясь неведомому инстинкту, девушка поднесла инструмент к губам.

Когда придет время, эта окарина будет петь о гибели Богов.

Лань подула.

Прозвучала чистейшая нота, хрустальный подснежник на фоне затхлого воздуха комнаты.

Рядом с Лань раздался звук, напоминающий призрачный вздох. После чего печать, что все еще оставалась на комнате, разорвалась, как перерезанная струна. Когда комната задрожала от ци, Лань услышала крик Цзэня, почувствовала, как взрывается сеть энергий, которую Шэньай сплела вокруг них, – та самая печать, которую пытался найти Цзэнь.

Он добрался до Лань как раз в тот момент, когда она упала на колени, склонившись над окариной. Он крепко держал ее, пока над ними ревел поток инь, несущий в себе крики сотен убитых душ, боль и печаль от утраченной жизни. Помещение содрогнулось, иллюзия вокруг них рухнула и разбилась вдребезги, открыв истинный вид комнаты. Бамбуковые коврики были перевернуты и порваны, чернильницы разбиты вдребезги, кисти сломаны и разбросаны по полу, подобно раздробленным костям. Пергаментная бумага, оставшаяся от сбитых со стен картин, лежала тут и там как пепел. Перевернутые стулья и столы, и повсюду трупы учеников Школы Сжатых Кулаков, теперь превратившиеся в пустые скелеты.

Когда в комнате снова воцарилась тишина, правда о судьбе Школы Сжатых Кулаков лежала прямо перед Лань: еще одна веха народа Хин, павшего жертвой завоевателей.

– Лань. Лань, посмотри на меня.

Она встретилась взглядом с Цзэнем. Застывшее выражение на его лице напоминало девушке о том, что она видела в ту ночь, когда он забрал ее из Хаак Гуна. На его лице не было жалости, только жесткое сочувствие.

Не позволяй им победить.

Лань подумала о мастере Шэне, чья душа целых двенадцать циклов была привязана к этой комнате, чтобы защищать окарину. О Старшем мастере, превратившемся в рычащего, бесчувственного демона. Об учениках, чьи души остались в бессмертной вечности гуй.

О маме, которой пришлось пожертвовать собой, чтобы ее дочь выжила.

И для чего?

Когда придет время, эта окарина будет петь о гибели Богов.

Гибель Богов… Она понятия не имела, что это значит.

Лань знала только то, что окарина решила спеть для нее. Двенадцать циклов бесплодных поисков значения печати, которую мать оставила у нее на запястье, привели Лань сюда. Целая школа – мастера, Старшие мастера, ученики – отдали свои жизни ради этого момента.

Она крепче сжала гладкую поверхность окарины. Она не смогла спасти их, как двенадцать циклов назад, так и сегодня.

Она не позволит подобному случиться вновь.

Лань стиснула зубы и смахнула слезы со щек. Она резко встала на ноги, вырвав при этом свою ладонь из рук Цзэня, и сказала:

– Спасибо, что пришел сюда со мной.

Его черные ресницы затрепетали, когда он посмотрел на нее, слегка наклонив голову.

– Ты догадываешься, что может быть спрятано в этой окарине? – спросил Цзэнь.

Лань не знала, но необходимость отвечать отпала сама собой.

Энергии сдвинулись, почувствовалось подавляющее присутствие металла.

Затем послышался слабый отдаленный разговор с длинными и раскатистыми словами.

Стук сапог по двору снаружи.

Элантийцы.

20

Каждая школа практики обладает

Последним искусством – уникальным мастерством,

Которое Старший мастер дарует своим ученикам в знак высшего признания

«Путь практика», Приложение: Сто Школ

Цзэнь схватил Лань за руку.

– Сюда, – сказал он и потянул ее ко все еще открытым дверям Комнаты Запретных Грез – единственному месту, которое, казалось, избежало разрушения во время элантийского завоевания.

– Так мы окажемся в ловушке, – сопротивляясь, прошептала девушка.

– Нас не найдут, – поправил Цзэнь. Когда печать иллюзий Шэньай была сломана, стал виден истинный облик помещения, включая Комнату Запретных Грез и оставшуюся сеть печатей над ней. – Печати, скрывающие комнату Последнего искусства, встроены в сами кирпичи и камни этих стен. Даже элантийцы не нашли ее во время вторжения.

Лань, казалось, обдумала это утверждение, прежде чем сдаться. Помещение было тесным, едва ли больше уборной, так что в нее входил только стол с окариной, но Цзэню, который никогда раньше не бывал в комнате Последнего искусства, не было с чем сравнивать.

Закрыв двери, он наблюдал за тем, как начинают вращаться печати, за мягким свечением линий, из которых состояли их символы. Эти печати оказались слишком сложны даже для него. Приложив руку к дереву, он почувствовал печать, которая маскировала двери, создавая иллюзию камня с другой стороны. Ей помогали еще несколько, наложенных слоями для защиты и сокрытия. Затем, к удивлению Цзэня, было что-то, напоминающее печать Врат. Изучив печати еще несколько мгновений, он выдохнул и пробормотал:

– Это просто гениально. Они создали усовершенствованную печать Врат, чтобы перенести эту комнату в другое пространство. Когда двери открываются, печать Врат переворачивается, возвращая комнату обратно. Поэтому-то узнать о существовании этих дверей практически невозможно, не говоря уже о том, чтобы найти их и открыть.

Он понятия не имел, как Лань удалось не только найти, но и разблокировать эту скрытую ото всех комнату Последнего искусства. Одно стало ясно – в окарине скрывались ответы на все вопросы: присутствие инь в ее ци, скорость ее обучения, музыка, которую могла слышать только она.

Темнота в комнате постепенно рассеивалась, наполняясь тусклым мерцанием активированных печатей. Плетения ци были настолько старыми, что проникли в фундамент сооружения, отчего даже кирпичи, казалось, мерцали. Лань стояла напротив Цзэня с широко раскрытыми глазами. Ее зрачки расширились, магия печати касалась щек, как отражения в воде. Держась за рукав его халата, девушка находилась достаточно близко, чтобы он мог почувствовать, как ткань ее платья касается его.

– Я думала, печати исчезают, когда душа создавшего их практика уходит, – пробормотала Лань.

– Верно. Тем не менее во многих случаях плетение ци проникает так глубоко, что печать сохраняется в самом объекте. Как, например, выгребная яма, из которой сформировался тот бамбуковый яо. В данном случае стены и корни этой школы сохранили печати как часть себя, как если бы… имели разум. Что-то вроде мышечной памяти.

Лань прикоснулась пальцем к мерцающей стене, и на ее лице отразилось что-то похожее на удивление. Но оно быстро исчезло.

– Я слышу их, – прошептала она, когда шаги и голоса стали громче. – Я его чувствую. – Девушка прижала окарину к груди, но Цзэнь заметил, как она прикоснулась большим пальцем к левому запястью. – Думаю… Думаю, они нашли меня с помощью заклинания отслеживания.

Вина холодком пробежала по спине Цзэня. Выходить за пределы Пограничной печати было ошибкой. Улара предполагала, что заклинание в руке Лань будет действовать до тех пор, пока его не уничтожат. Печать, наложенная мастерами, наряду с Пограничной печатью, просто препятствовала его силе. Покинув Край Небес, они сняли один из защитных слоев.

Он протянул руку, осторожно положив ее на запястье Лань.

– Печати на этой камере похожи на зеркало, что прозрачно только с одной стороны. Мы слышим их, но, разрушив эту стену, они не найдут ничего, кроме травы и деревьев.

– Из-за печати Врат, – добавила она.

Цзэнь кивнул, а затем прижал палец к губам. Элантийцы вошли в комнату.

– …магия пришла отсюда, – послышался пронзительный женский голос, говорящий с военной выправкой. Цзэнь навострил уши. Магия. Так элантийцы называли ци. Эта женщина явно была магом.

Звуки элантийского языка никогда не переставали вызывать в нем тошноту и страх. Эти чувства усугублялись маленькой комнатой, в которой он стоял без возможности выйти, без возможности защититься, поскольку большая часть его сил была потрачена на печать Призыва. Цзэнь закрыл глаза и постарался дышать ровнее, сосредоточив свой разум на пространстве небытия, как учил его Дэцзы, когда старые воспоминания угрожали перерасти в панику.

– Здесь пусто, – заметил второй элантиец. Послышался звук раскидываемого ногами гравия. Затем тот же голос сказал: – Что ж, нетрудно догадаться, что наша армия уже здесь побывала.

Говоривший усмехнулся, и у Цзэня кровь застыла в жилах. То, как он произнес это предложение, легко и бойко, не оставляло никаких сомнений: этот мужчина насмехался над резней, которую его соотечественники устроили в Школе Сжатых Кулаков.

Желчь, острая, горькая, жгучая, поднялась внутри Цзэня. Так не должно быть. Позволь он… позволь он проявиться самой темной части себя, смог бы уничтожить по крайней мере нескольких элантийских магов.

– На такие темы не шутят, – строго одернула женщина. – Эти желтые псы используют магию на душах умерших. Мы же не хотим случайно вызвать гнев призраков.

– Ты веришь во всю эту духовную хинскую чушь? – хихикнул мужчина. Цзэнь нахмурился, старательно переводя в уме каждое слово. Выходит, мужчина не был магом.

– Заткнитесь! – Слово прорезало их болтовню, как раскат грома. Когда Лань напряглась, Цзэнь внезапно осознал, почему третий голос звучал так знакомо.

Это был он – Сплав из Хаак Гуна. Даже сейчас Цзэнь мог представить себе белоснежный блеск его доспехов и лишенное красок лицо с глазами, горящими синим пламенем. Зимний маг, как называла его Лань.

– Вы ведь сказали, что след девушки ведет сюда, Эрасциус? – почтительно обратилась к нему женщина. Другой элантиец молчал. Послышалось резкое шарканье ботинок, когда они начали прохаживаться вокруг.

Лань тихо охнула.

– Я так думал. – Тон Эрасциуса, Зимнего мага, был холодным и ровным, как огромная глыба льда, которая, казалось, заполнила комнату. – Со временем мое заклинание слабеет… и все же я полагал, что… близок.

По мере того как он говорил, его голос неуклонно приближался к тому месту, где за печатями была спрятана Комната Запретных Грез, а вместе с ней Цзэнь и Лань.

– Они изменили ваше заклинание? – предположила женщина, чей голос доходил искаженно. – Вы сами сказали, что какое-то время не чувствовали его, пока оно снова не вспыхнуло. Что, если это ловушка?

Последовало горькое молчание.

– Здесь есть заклинания? Возможно, они спрятаны?

Лань обхватила себя руками и сгорбилась.

Однако глаза ее были широко открыты.

Ее вид затронул самые глубины сердца Цзэня. Чувство беспомощности перед лицом насилия было знакомо ему не понаслышке. В конце концов, тринадцать циклов назад он был на ее месте, стоял перед другой группой солдат в золотых доспехах с вымпелами, напоминающими хвост дракона.

– Вы говорили, у девушки есть что-то, что вам нужно? – спросил другой мужчина.

– Я думала, что Его Величество король назначит более способного капитана для работы с нами, – прорычала женщина.

– Лизабет, – начал Эрасциус, – капитан Тимоссон и его компания предоставлены в наше распоряжение благодаря новому альянсу. Я бы посоветовал тебе проявить терпение, поскольку не все знакомы с последними результатами работы королевских магов.

– Да, Эрасциус.

– Капитан Тимоссон. – Манера Эрасциуса говорить отличалась ледяной грацией. – Чтобы удержать у власти такую великую империю, как Элантия, порядок необходим на всех уровнях. Лизабет и я были назначены губернатором по прямому приказу Его Величества короля Алессандра, да Хранят Ангелы Его Имя, основателя Центральной Элантийской крепости. Центральные равнины Последнего царства слишком долго оставались без контроля. Мы принимали их за кучку диких лесов и тундр… однако мы начали сомневаться в этом после недавнего столкновения с двумя практиками в Хаак Гуне. Особенно учитывая то, как бесследно они испарились в центральном регионе. – Последовала пауза. – Я допускаю существование организованного… гнезда хинских практиков, которое мы упустили из виду. Скорее всего они прячутся в Центральных равнинах, где-то недалеко отсюда… прямо у нас под носом.

У Цзэня перехватило дыхание. Сплав говорил о них, об их встрече в Хаак Гуне. Спасением Лань он подтвердил существование Школы Белых Сосен.

После небольшой паузы голос подал второй мужчина – капитан Тимоссон.

– Нет, это-то я понял, – сказал он немного грубовато. – Теперь, когда наша власть стабилизировалась на восточных побережьях, мы расширяемся на запад. Чем больше ресурсов, тем сильнее контроль.

– Но вы не понимаете, почему эта миссия так важна, – холодно заметил Эрасциус. – Если Орден хинских практиков все еще существует, правление Элантии вполне может оказаться под угрозой. Вы не видели их силы, ничего не знаете об их магии, которую они, похоже, черпают из этой земли. Мы, королевские маги, на подобное не способны. Однако мы могли бы научиться, чтобы внести свой вклад в элантийскую цивилизацию и продолжить наше расширение дальше, за океаны. Магия практиков стара как мир, что делает их могущественными как боги. И хотя я не требую от вас полного понимания того, почему эта миссия так важна для поддержания контроля короля Алессандра над этой землей, я тем не менее ожидаю послушания. – Последнее слово прозвучало как удар хлыста.

– Да, милорд, – сдавленно ответил Тимоссон, из чьего голоса исчезли все следы недовольства. – Так вы думаете, что мы сможем изгнать их отсюда?

Эрасциус стоял так близко к спрятанной комнате, что говорил прямо в ухо Цзэня.

– Я хочу убить двух зайцев одним выстрелом: найти тайное убежище местных магов и уничтожить их… силой четырех Богов-Демонов.

Цзэня парализовало.

– Неужели вы верите в их существование? – сказал Тимоссон голосом, в котором все же слышалась нотка неуверенности.

– Я знаю, что они существуют. Пребывая в Императорском дворце, я воочию убедился в их могуществе. Тогда они ускользнули у меня из рук, так что я все еще продолжаю свои поиски. Исследовательский центр, которым я руководил, обнаружил подтверждение тому, что хины привязывают демонов к себе, чтобы позаимствовать их силы. Я видел силу обычного демона. Только представьте, что можно сотворить с силой Бога-Демона.

Исследовательский центр.

Цзэнь мог привязать свой разум к реальности только одним способом: обхватить свои руки, руки со шрамами от элантийских металлических заклинаний, полученных в том самом исследовательском центре, о котором говорил Эрасциус, и остановить их дрожь.

– Двенадцать циклов назад мы были близки к раскрытию их секретов, но Императорский практик оказала упорное сопротивление. У меня не осталось другого выбора, кроме как убить ее, – рассказывал Эрасциус. – Я думал, что после ее смерти след остыл, что она забрала секрет с собой в другой мир. Только снова почувствовав некоторое подобие ее магии в Хаак Гуне несколько недель назад, я понял: у нее была дочь, которая все это время жила прямо у нас под носом. Отсюда вытекает, что мы должны ее найти.

Императорский практик Хин. Лань рассказала, что этот маг – Эрасциус – убил ее мать в надежде что-то у нее забрать.

Могло ли это быть тем, ради чего умерла мать Лань? Секреты, связанные с демоническими практиками… с самими Богами-Демонами?

«Не может быть», – подумал Цзэнь, переместив взгляд на девушку рядом с ним. Лань тоже стояла совершенно неподвижно. Он мог видеть ее в тусклом свете печатей: губы приоткрыты, шкатулка с окариной прижата к груди, как игрушка, которую ребенок сжимает, чтобы успокоиться.

Чем дольше он наблюдал за ней, тем сильнее его обжигали скопившиеся внутри вопросы. Кем была ее мать? Как она заполучила подобное знание? Со временем тропы, ведущие к Четырем Богам-Демонам, были потеряны, стали секретом, поскольку могущественные практики по всему Последнему царству боролись за право обладать ими, а Императорский двор и вовсе пытался контролировать их. Последний из четверки, Черная Черепаха, исчез со смертью Ночного убийцы – человека, к которому был привязан.

– Здесь ничего нет, Эрасциус, – наконец сказала Лизабет. Ее голос был приглушенным, как если бы она стояла в углу комнаты. – Возможно, глупый призрак расшевелил старую печать.

Совсем рядом раздался стук сапог по гравию.

– Я редко ошибаюсь, – донесся голос Эрасциуса менее чем в двух шагах от потайной комнаты. Казалось, его все время притягивало к этому месту. – Но возможно, на этот раз я признаю свой промах.

– Конечно, – поспешно отозвалась Лизабет. – Я тоже это почувствовала. Здесь что-то сработало, что-то магическое.

– Они снова ускользнули у меня из рук. В следующий раз им так не повезет. – Слова Эрасциуса были обещанием, приправленным ядом. – Давайте не тратить больше время на эти руины. Двенадцать циклов прошло, а зловоние хинов так и не выветрилось.

Их шаги растворились в пустоте. Цзэнь не сдвинулся с места, так и стоял, прислонившись к стене. Шок последних минут ревел в его сознании, растекался по его крови. Уже долгое время сердце практика не колотилось так быстро.

– Цзэнь?

Он моргнул, возвращаясь к реальности. Лань стояла напротив него. В бледном сиянии окружающих их печатей ее лицо казалось белым, как у призрака. Он уставился на нее, на певичку, которую нашел в обычном чайном домике Хаак Гуна, и впервые почувствовал, как натягиваются нити судьбы, двигающие его в непредвиденном направлении.

Все знаки были налицо. Следы инь, которые он почувствовал еще в лавке старого торговца. Выброс энергии, когда она, даже не моргнув глазом, убила элантийского солдата. Шрам на ее запястье, не по годам развитый навык создания печатей всего после нескольких недель тренировок.

И окарина… таинственная окарина, которая пела только для нее.

Мать Лань дала ей ключ к местонахождению исчезнувших Богов-Демонов.

– Цзэнь? – снова позвала Лань.

Он уставился на нее, на шкатулку с окариной, которую она прижимала к груди. Девушка, которая скорее всего хранила ключ к неизмеримой силе.

Та, что могла изменить ход истории.

Цзэнь точно знал, что Дэцзы и Ешина Норо Улара думают о Богах-Демонах, об использовании их силы в борьбе с элантийцами.

«Четверка – это боги, – сказал Дэцзы несколько циклов назад, когда Цзэнь предложил ему эту идею. – Ты изучил историю нашей земли, историю воюющих кланов, расцвета Первого царства, строгий режим Срединного царства и вымощенный кровью путь Последнего. Тебе известно, какую цену люди платили, чтобы достичь власти. Силы богов должны оставаться с богами, нам же, людям, никогда не предназначалось ими быть».

И все же Цзэнь подумал о Старшем мастере, которого они видели во дворе. В отчаянной попытке защитить свою школу он превратился в дикого мо. О Шэньай и учениках Школы Сжатых Кулаков, которые вынуждены были оставить свои души в подвешенном состоянии между жизнью и смертью. О некогда великом символе цивилизации, превращенном в руины элантийскими завоевателями, что издевались над непогребенными телами ее защитников.

Порочный круг, который он видел в Последнем царстве, в своем народе.

Все это стало следствием отказа от власти. Отказа от идеи стать богами. Теперь ими правили новые, более жестокие и беспощадные боги.

В эпоху Первого, Срединного и Последнего царств народ Хин был свидетелем взлетов и падений кланов, императоров, династий. Элементы находились в постоянном движении, один побеждал другого в цикле разрушения и возрождения.

Возможно, в этом и заключалась истина Пути.

Возможно, всему этому было суждено случиться.

Новая мысль пришла к Цзэню, как пламя среди темноты.

Долг тех, у кого есть сила, – защищать тех, у кого ее нет.

Если бы у хинов была сила Богов-Демонов… если бы они могли использовать эту силу против элантийцев…

Нет. Всю свою жизнь он жил в тени ошибки Ночного убийцы, той, которая подарила Девяноста девяти кланам их репутацию и уничтожила их шансы на возрождение. Той ошибки, что превратила демоническую практику в позорное пятно на истории Хин.

Он знал, как это опасно.

Цзэнь протянул руку и сказал:

– Позволь мне оберегать окарину для тебя.

Лань метнула в его сторону взгляд. Она заколебалась всего на долю секунды, но он все же почувствовал это.

Цзэнь похлопал по висевшему у него на поясе черному шелковому мешочку, украшенному эмблемой красного огня.

– Эта сумка предназначена для хранения вещей практика. При необходимости она может приобретать любые размеры. – Он заставил себя улыбнуться: – Я обещаю сохранить окарину в целости и сохранности. Разве я когда-нибудь нарушал обещание?

На мгновение ему показалось, что Лань откажется. Однако вместо этого девушка наклонилась вперед и прищурилась.

– Почему ты улыбаешься? Я начинаю нервничать, когда ты такой ласковый и красноречивый.

Цзэнь нахмурился:

– Значит, ты хочешь, чтобы я ворчал день напролет?

Лань ухмыльнулась.

– Именно так, – сказала она и просто протянула ему шкатулку с окариной. Вещица была не тяжелее камня, но, когда он держал ее, она, казалось, вмещала в себя вес всех миров. Такова была тяжесть доверия Лань.

Цзэнь осторожно засунул шкатулку в свой мешочек.

– Тогда давай возвращаться, – сказал он и прижал пальцы к каменной двери. От его прикосновения ци печатей закружилась, и Цзэнь потянул за нити, которые должны были образовать Ключ.

Когда дверь со скрипом открылась и они вышли, Лань закричала.

Чувства Цзэня обострились. Он едва заметил сдвиг ци вокруг них, когда по его венам пронесся разрывающий изнутри огонь.

Отстраненно практик почувствовал, как его тело ударилось об пол. Он был парализован: ци в его плоти и крови вывело из равновесия вторжение холодного, твердого металла, вросшего в его кости. Рот наполнился теплом, резкий привкус крови смешался с присутствием металла повсюду вокруг них.

– Привет, маленькая певичка, – донесся откуда-то поблизости голос, холоднее, чем зимний лед. Постепенно в глазах Цзэня начало темнеть. – Ты действительно думала, что я позволю тебе снова ускользнуть?

21

Сила без ограничений и сила без равновесия сродни путешествию во тьме без света.

Дао цзы, «Книга Пути» Классика добродетелей, 1.7

Запертая в фургоне из металла и тьмы, Лань чувствовала себя так, словно вернулась в чайный домик, в Хаак Гун, где под пристальными взглядами завоевателей каждое ее движение тщательно изучалось, а каждый выбор за нее делал кто-то другой. Свобода на Краю Небес, дни, потраченные на то, чтобы научиться сражаться с помощью искусства практики, теперь казались иллюзией. Как будто этого никогда не было.

Металлические элементы в ее левом запястье пульсировали в ответ на присутствие элантийской магии вокруг. Она была прикована к стенам фургона металлом, что блокировал поток ци других элементов. Цзэня, чье лицо было прикрыто волосами, приковали к стене напротив. Зимний маг бил его током до тех пор, пока он не потерял сознание.

Лань не могла сказать, сколько времени заняло путешествие: несколько часов, а возможно, и дней. Наконец, когда они остановились, двери фургона распахнулись, и пара элантийских Ангелов вытащила Лань наружу.

Все еще стояла ночь. Позади них тени зубчатых гор венчали верхушки соснового леса. Между деревьями, неожиданно и сурово, выросли стены – заслоняющее звезды вторжение металла и камня, выглядящее совершенно чужеродным среди потока ветра и воды. Лань услышала глухой удар и звон цепей, когда элантийцы протащили Цзэня.

Когда над ними нависла Центральная элантийская крепость, девушку охватило бессилие. Пусть она и была в сознании, а ци текла вокруг нее, но Лань не могла создать ни одной печати, чтобы спасти их жизни.

Земля под их ногами расширилась, превратившись в покрытую известковым раствором дорогу, которая прямой линией прорезала лес и вела к стенам крепости.

Никогда раньше Лань не видела таких стен. В высоту по крайней мере как все три этажа чайного домика, странные и суровые, с прямоугольными воротами и плоской цилиндрической сторожевой башней, они отличались от изящно изогнутой архитектуры Хин. Лань чувствовала давление вплетенного в фундамент металла, укрепляющего все здание, как элантийская броня. Похоже, единственной общей чертой в архитектуре Хин и Элантии были зубчатые стены, на которых даже издалека девушка могла разглядеть блеск белых доспехов на фоне мерцающих факелов.

Тяжелые железные двери распахнулись, открывая вид на внутренний двор с садом. Цветы были аккуратно рассажены вдоль прямой дорожки, ведущей к главному входу в замок. В Хаак Гуне элантийцы построили крепость, перекроив на свой лад хинскую архитектуру, так что Лань впервые увидела сооружение чисто элантийского типа. Девушка нашла это место грубым и пресным по сравнению с изысканными деталями построений народа Хин. Крепость представляла собой не что иное, как огромное серое сооружение из неровных камней, некоторые из которых даже выступали наружу. Застекленные окна были узкими, факелы горели алхимическим светом, а две башни сужались, превращаясь в остроконечные металлические шпили.

Патрули, расставленные по всему двору, даже не шелохнулись, когда охранники повели ее по дорожке ко входу. По обе стороны за кованой железной оградой располагались витрины с цветами, и, повернув голову, чтобы посмотреть на них, Лань узнала каждый вид. Хризантемы. Азалии. Пионы. Орхидеи и камелии. Все цветы ее страны. Аккуратно рассаженные в своих металлических тюрьмах.

Такими же элантийцы хотели видеть хинов.

Двери замка поглотили ее. Они миновали каменные коридоры, освещенные свечами застекленных ламп-горелок. Стены украшали различные предметы интерьера, изготовленные из блестящего металла.

Солдаты остановились перед массивными металлическими дверями, которые разительно отличались от других – из изысканного орехового дерева с серебряными ручками.

Когда Эрасциус положил свои бледные руки на дверные ручки, у Лань возникло внезапное тошнотворное предчувствие. Что бы ни ожидало их по ту сторону, она не хотела этого видеть.

Эрасциус распахнул двери. Зловоние энергий инь хлынуло на Лань подобно потоку речной воды. Девушка прижала руку к сердцу – чувства негодования, страха и ненависти были настолько сильны, что она могла бы в них утонуть.

Позади себя она услышала, как сдавленно застонал Цзэнь.

Один из солдат поднял повыше лампу, чтобы осветить несколько ступенек, ведущих вниз. В этом месте воздух был настолько насыщен инь, что Лань стало трудно дышать.

«Смерть… здесь произошло так много смертей», – подумала она.

Ей потребовалось несколько мгновений, чтобы все понять.

Пока они продолжали идти, по обе стороны от них слышалось движение, и когда лампа осветила коридор, Лань увидела, откуда исходил звук возни.

Стены коридора оказались не стенами, а камерами. Внутри сгорбленные, пойманные как животные, с пустыми глазами поворачивались к свету хины. Мужчины, женщины, дети с конечностями, торчащими, как прутики, сидели сгорбившись. При звуке шагов солдат они отодвигались назад, забивались в самые дальние углы.

У Лань скрутило живот. Ее разум заполонил обжигающе-белый свет. Свет, который она видела перед смертью своей матери, перед тем как убила того элантийского Ангела. Что-то шевельнулось глубоко внутри Лань.

В поле ее зрения появилось размытое сине-серебряное пятно. Чья-то рука метнулась вперед, схватила ее за горло и ударила головой о стену. Жгучая белизна сменилась холодной чернотой, и Лань сморгнула слезы, обнаружив в нескольких дюймах от своего лица зимние глаза Эрасциуса.

– Что-то не так, маленькая певичка? – прошептал он. – Не споешь для меня?

Она не могла дышать. У нее кружилась голова, а руки и ноги стало покалывать. Лань собрала всю оставшуюся энергию и пнула… прямо между его ног.

Плоть встретилась с металлом, когда ее голень соприкоснулась с элантийской броней. Эрасциус поджал губы, и она почувствовала, как его пальцы сильнее сдавили ее горло.

– Разве мать не научила тебя хорошим манерам? – спросил он. – Ах, забыл. Она же мертва.

Лань плюнула ему в лицо.

Зимний маг медленно отступил назад, достал носовой платок и вытер лицо. Когда он снова посмотрел на нее, его глаза горели, как самая сердцевина пламени.

– Ты пожалеешь об этом, – сказал он, затем, махнув рукой в сторону солдат, приказал: – Отведите их в камеру для допросов.

В конце длинного коридора находилась камера, полностью сделанная из металла. Внутри не было ничего, кроме двух стальных стульев, обращенных друг к другу. Лань боролась, пока солдаты привязывали ее, закрепляя металлические пряжки. Сидящий напротив Цзэнь все еще оставался без сознания.

Эрасциус наклонился над практиком и резким и точным движением ткнул его в какую-то точку на шее. Лань видела, как что-то подобное делали мастера: если нанести удар по определенным нервам, содержащим ци, можно заблокировать поток энергии противника или, наоборот, восстановить его.

Цзэнь пошевелился. Удовлетворенный, Эрасциус вытянул левую руку. Металлические браслеты, от запястья до локтя, поблескивали разными оттенками серого, золотого и медного. Другой рукой он сделал такой жест, как если бы дергал за ниточку.

Из одного из серебристых металлов на запястье Зимнего мага, как жидкость, начала вытекать нить, затвердевающая в дюжину маленьких тонких игл, которые поблескивали в свете лампы. Они парили в воздухе над стулом Цзэня.

Повернувшись к Лань, Эрасциус сказал:

– Что ж, давай посмотрим, что заставит тебя петь. За каждый вопрос, на который я не получу достойного ответа, я буду вонзать одну из этих игл в его плоть.

Разум Лань опустел. Теперь Цзэнь был в сознании. Игла поплыла по воздуху и выровнялась так, что ее кончик был направлен на ладонь практика.

Цзэнь замер. Ужасная тень пробежала по его лицу. Даже с расстояния в несколько шагов Лань показалось, что его глаза расширились так, что в них отразился свет серебряных игл.

– Первый вопрос. – Голос Эрасциуса побудил ее сосредоточиться на нем. – Кем была твоя мать?

Лань стиснула зубы. Маг все знал. Знал, но все же заставлял ее ответить на вопрос.

– Молчишь? – Эрасциус слегка выпрямился. Он повернул руку; игла, указывающая на запястье Цзэня, подпрыгнула, скользнув по его коже.

– Подожди. – Если она даст ему ответы, которые никому не причинят вреда, не дающие никакой новой информации, возможно, это позволит им выиграть немного времени и разработать план. Лань облизнула пересохшие губы. – Сун Мэй. – Это имя отдавалось печалью, полузабытым воспоминанием. – Ее звали Сун Мэй.

– Очень хорошо. – Игла дернулась, но осталась на месте. – Теперь, что оставила тебе твоя мать?

Сердце Лань учащенно забилось. Она подумала обо всем, что они только что видели на Дозорной горе, о призраке Шэньай и демоне, которым стал Старший мастер. Об окарине, которую они защищали… которая в этот самый момент покоилась в черном мешочке Цзэня.

Заставив себя не отводить взгляда от Эрасциуса, Лань твердо ответила:

– Что бы она ни собиралась мне оставить, ты все уничтожил.

Улыбка Зимнего мага стала шире.

– Знаешь, как мне удалось успешно допросить так много мятежников Хин, что были до вас? Все благодаря моему таланту видеть людей насквозь. По тому, как они смотрят на меня, по малейшим изменениям на их лицах, я могу понять, говорят ли они правду. И ты… – он придвинулся ближе. – Ты лжешь.

Он щелкнул пальцами, и боковым зрением Лань заметила вспышку. Цзэнь резко, прерывисто вдохнул и напрягся, упершись ногами в пол. Его руки дернулись к пряжкам, которыми они были пристегнуты. С клинической точностью игла вонзилась в его плоть, полностью исчезнув в запястье.

– Нет, остановись. Остановись, – выдохнула Лань. – Я скажу тебе… я все скажу.

Цзэнь сжал челюсти так сильно, что вены на его шее вздулись. И все же, встретившись с Лань взглядом, он едва заметно покачал головой.

Девушка колебалась.

Вторая игла скользнула к другому запястью Цзэня.

– Окарина. – Слово сорвалось с губ Лань, горячее и быстрое. – Она оставила мне окарину. Мама сказала, что она будет воспроизводить какую-то мелодию, но, похоже, она сломана.

Игла остановилась. Эрасциус, наклонив голову, повторил:

– Окарина. Продолжай. Расскажи мне больше.

– Пожалуйста. – Отчаяние в голосе девушки было таким сильным, что ей даже не пришлось притворяться. – Это все, что я знаю. Пожалуйста, господин…

– Ложь, – пропел Эрасциус, и без колебаний вторая игла вонзилась в запястье Цзэня. Туго натянувшиеся путы на руках практика зазвенели. Когда он повернулся к Лань, его лицо было скользким от пота, а грудь поднималась и опускалась от частых вдохов.

Но он снова покачал головой.

– Я живу по принципу, что самым эффективным оружием является не самое большое или грубое… но самое меткое, – сказал Эрасциус. Оставшиеся иглы поблескивали в колеблющемся свете. – Эти иглы сделаны из ртути – ядовитого металла, который смертельно опасен для человека. Как только они попадают в его кровоток, потребуется не больше шестидесяти секунд, чтобы добраться до сердца, которое они вполне могут проткнуть. После этого яд распространится и парализует сердце. – Зимний маг наклонился вперед и заправил прядь волос Лань за ухо. Глаза элантийца были слишком голубыми. – Сколько же игл потребуется, чтобы убить его?

Ее зрение затуманилось, когда она посмотрела на Цзэня. Лицо начало гореть.

– Пожалуйста, не надо, – прерывисто прошептала она. – Я скажу. Я все скажу, господин.

Улыбка Зимнего мага стала шире.

– Очень хорошо, – мягко сказал он. – А теперь расскажи мне, что оставила тебе твоя мать.

– Я не знаю, не знаю… – по виску Лань стекал пот, пока она просто не могла оторвать глаз от Цзэня. У нее не было ничего… ничего, кроме собственной смекалки. Ей нужно было продолжать говорить. – Вы нашли нас сразу после прибытия в школу. Я оставила окарину там. Мы не успели ее изучить, но если дадите мне время, я найду ответы… найду все, что вам нужно. – Сколько уже прошло? Двадцать секунд? Тридцать? Первую иглу он ввел раньше. – Пожалуйста, спросите меня о чем-нибудь другом. Пожалуйста, господин.

Эрасциус мгновение изучал ее.

– Хорошо. Ваша Школа Практики. Я хочу, чтобы ты сказала мне, где именно она находится.

Чтобы унять дрожь в руках, Лань вцепилась в подлокотники своего стула. Она чувствовала, как Цзэнь наблюдает за ней. Знала, что если посмотрит на практика, он снова подаст ей знак молчать, даже несмотря на ядовитые иглы, что прокладывали дорогу к его сердцу.

«Поставив царство выше собственной жизни, ожидай честь после смерти», – шептали призраки Школы Сжатых Кулаков. В Школе Белых Сосен было сто двадцать семь учеников и десять мастеров. Выдать ее местоположение означало приговорить их всех к смерти. Не выдать – означало приговорить к смерти Цзэня.

Лань закрыла глаза, слеза скатилась по ее щеке. До тех пор, пока элантийцы будут у власти, перед хинами будет вставать такой выбор.

– Это всего в пяти днях пути к северо-западу отсюда, – тихо сказала Лань. – Вход скрыт у подножия горы, за старой корявой сосной. Я отведу вас туда, господин, если сохраните ему жизнь.

Лань давным-давно усвоила, что самая легкая ложь – это та, что завернута в полуправду. Когда она снова открыла глаза, чтобы встретиться взглядом с Зимним магом, обнаружила на его лице нечто похожее на удовлетворение.

– Отстегните ее, – приказал он Ангелам, стоявшим по стойке смирно у двери. Когда они бросились снимать застежки с ее рук и ног, Лань не могла избавиться от ощущения, что вот-вот произойдет что-то ужасное.

– Встань, – приказал Эрасциус, и она подчинилась. Маг потянулся за чем-то, спрятанным в складках его плаща. Когда он показал предмет, у Лань кровь застыла в жилах.

Окарина блеснула в руке Эрасциуса, когда он поднес ее к свету.

– Давай же, – сказал он. – Сыграй мне.

Весь мир сузился до окарины с гладкими перламутровыми очертаниями белого лотоса, инкрустированного в черную глину. В этот момент прямо за ними над запястьями Цзэня нависло множество игл.

Что бы ее мать ни хотела уберечь от элантийцев… было спрятано в окарине.

– На случай, если я не совсем ясно выразился, – произнес Эрасциус мягким, пропитанным ядом голосом, – это был приказ, а не просьба. – Он поднял руку, и прежде, чем Лань успела среагировать, еще две иглы вонзились в запястье Цзэня.

Тот издал звук, который Лань ни за что не захотела бы слышать снова. Девушка протянула руку и сомкнула пальцы вокруг окарины. Она забрала инструмент у мага с единственной мыслью, ревущей в голове: «Моя… она принадлежит мне…»

Больше она не позволит элантийцам что-либо отнять у нее. Поднеся окарину к губам, Лань подумала о Крае Небес, о Шаньцзюне, о чайном домике, об Ин и других певичках, о деревнях, которые элантийцы сожгли и сровняли с землей. Воспоминания о последних двенадцати циклах проносились в ее голове, как страницы книги, пока она не остановилась в самом начале – на моменте, когда умерла ее мать. Она цеплялась за это воспоминание… и искала музыку внутри себя.

Но песня нашла ее первой. Мелодия срывалась с ее губ через окарину: нечто завораживающее, то, что воплощало течение времени, впадение рек в море, дуновение ветра по листьям бамбука, стук дождя по выложенным серой плиткой карнизам. Внезапно она оказалась в том пространстве между реальностью и подсознанием, которое она обнаруживала всякий раз, когда пела в чайном домике. Каким-то образом Лань знала, как играть, где дотронуться пальцами, чтобы извлечь из глины ноты.

Песня вырвалась из нее, как полузабытый сон. Она ловила себя на том, что напевает эту мелодию, выполняя домашние дела в чайном домике, но никак не могла вспомнить ее до конца. И все же в этот момент, покопавшись в памяти, Лань обнаружила, что эта мелодия доносилась из окна кабинета ее матери и петляла по коридорам ее поместья, когда она была еще ребенком.

Затем она плыла вверх, поднимаясь над домом… или, скорее, само небо расширялось, приближаясь, пока эти ноты не стали его частью. Перед ней и повсюду вокруг нее, как разбитые кристаллы, мерцали звезды. Музыка струилась серебряными искорками, ручейком, который вился вверх, пока не оседал между звездами. В извивающемся созвездии ярко сияло серебро.

Медленно три других цвета растворились среди звезд. Неподалеку цепочка звезд засветилась льдисто-голубым, в то время как более отдаленное множество небесных тел погасло. Ночь поглотила их, сужая существование до полной темноты. Наконец вдалеке, едва нависая над изгибом западного горизонта, вспыхнуло багровым четвертое созвездие.

Музыка достигла апогея, скользнула и задрожала. Вдалеке раздался подобный раскату грома рокот. Звезды начали извиваться. С постепенно проявляющимися чертами они поворачивались к девушке, смотря на нее глазами, мерцающими в темноте.

Серебряные. Лазурные. Черные. Алые.

Дракон. Тигр. Черепаха. Феникс.

Лань плыла в иллюзорной ночи, которую сама и создала. Песня ее окарины трансформировалась в сияющие созвездия, которые вплетались в вернувшихся к жизни существ, о которых раньше упоминали только в легендах и мифах.

Девушка подняла голову и посмотрела в глаза Четырех Богов-Демонов.

Только шок удержал ее на ногах. Лань понятия не имела, сколько времени прошло, прежде чем она отвела взгляд.

Как и она, остальная часть комнаты находилась под действием чар. Свет факелов, казалось, потускнел, и над ним расположились четыре сектора ночного неба, со своим набором звезд каждый.

Лицо Цзэня было запрокинуто вверх, и именно его выражение вывело Лань из ступора. Он наблюдал за иллюзией со смесью надежды и страха, настолько пылкого, что она могла видеть, как он горит в его глазах.

Внезапно Лань осознала, что и Эрасциус смотрит на созвездия, которые отражались в его холодных голубых глазах. Однако вместо надежды и страха на его лице читалась жадность.

Он протянул руки, и металлические браслеты на его предплечьях начали растекаться, поднимаясь по спирали вверх. В мгновение ока они сформировали из себя четыре сектора – идеальную отлитую в металле копию ночного неба и Богов-Демонов, которые вышли из окарины Лань. После этого металлические листы сжались и вернулись на свои места на руках Эрасциуса.

Маг крал секреты ее окарины. Шок Лань сменился гневом. Когда она согнула пальцы, ее разум сосредоточился на одной ясной мысли: «Мои. Они мои. И тебе их не заполучить».

Энергии, изливающиеся из ее ядра, перевернулись.

Песня изменилась.

До-до-соль.

Ноты срывались с окарины, отрывистые, неуверенные, ломаные. На поверхность снова всплыло воспоминание.

До-соль-до.

Следующие аккорды прозвучали быстрее, легче. Когда Лань приступила к связке из последнего воспоминания о своей матери, она почувствовала, будто призрак Сун Мэй вернулся, чтобы самой сыграть на окарине.

Ци зашевелилась внутри девушки, прорываясь сквозь давящие сырость, темноту и смерть вокруг нее. Каким-то образом ее энергия откликнулась на звуки музыки, обвиваясь вокруг нот и вытекая из самых глубоких уголков ее существа.

Без предупреждения песня хлынула волной.

Эрасциус закричал, когда ци с прерывистым лязгом ударилась о его металлическую броню. Он успел вскинуть руки над головой как раз вовремя. Металлическая магия заструилась из его браслетов, блокируя атаку. Когда маг снова поднял глаза, его лицо было перекошено от ярости… и чего-то еще, чего-то неописуемого. Как будто он столкнулся с призраками своего прошлого.

Подобно неудержимому приливу, песня вырвалась из Лань, сбивая поднятые Ангелами мечи, оставляя вмятины на их броне и рассекая кожу на их лицах. Они отшатнулись, бросились к дверям… и на несколько блаженных мгновений Лань почувствовала, что контролирует ситуацию. Она могла победить.

– Остановись, или он умрет. – Голос Эрасциуса прорвался сквозь вихрь изливающихся из нее ци и магии. Последние несколько нот песни затихли, когда девушка повернулась к магу, теперь уже стоящему рядом с Цзэнем. Иглы исчезли, их заменило единственное заточенное лезвие, направленное прямо в грудь практика.

– Положи инструмент, – приказал Эрасциус.

Ци внутри Лань достигла пика и барабанила у нее в висках. Когда она оторвала окарину от губ, пространство, где только что звучала ее песня, заполнила тишина.

В следующее мгновение Лань, снова поднеся окарину ко рту, подула.

В порыве песни ци вырвалась из ее тела и угодила в Ангелов, что стояли у двери. Эрасциус хрюкнул, врезавшись в стену в противоположном конце помещения.

Лань охватил прилив триумфа. Сжимая окарину, она посмотрела на Цзэня… и ее мир перевернулся.

Практик согнулся пополам на своем стуле, натянув путы. Из его груди торчало длинное серебряное лезвие, бледная кожа рук была покрыта кровью.

Лань, спотыкаясь, бросилась к нему. Парой аккордов ее музыка разорвала наручники, и парень завалился вперед, но Лань поймала его, осторожно, чтобы не коснуться лезвия.

– Цзэнь, Цзэнь, – прошептала она.

Он закашлялся, и алая кровь потекла по его подбородку. Практик покачнулся в ее объятиях и повалился на землю. Содрогнувшись в последний раз, он замер.

На другом конце камеры Эрасциус, поднявшись на ноги, поспешил вытащить из ножен свой меч. Звук трения металла о кожу повторился, когда оставшиеся Ангелы тоже обнажили свое оружие.

– Ты маленькая… – Зимний маг прошипел слово, которое, как Лань знала, было самым унизительным из оскорблений на его языке. Он шагнул к ней, подняв оружие. – Теперь, когда я собственными глазами видел карты, ведущие к Богам-Демонам, ты мне больше не нужна. Пришло время встретить судьбу, которая ожидала тебя еще двенадцать циклов назад.

Его меч описал дугу, обещающую смерть, но так и не коснулся Лань.

Взрыв ци рванулся вверх, выбив оружие из рук Эрасциуса и снова отбросив мага и его стражников назад. Колени Лань подогнулись, и она рухнула на пол… оказавшись лицом к лицу с Цзэнем.

Он, упершись одной рукой в пол, а другой схватившись за грудь, с трудом встал на четвереньки. Кровь, струящаяся из его раны, потемнела и теперь поднималась вверх, как дым.

– Лань, – выдавил он. Девушка едва узнала его голос. Волосы, мокрые от пота и крови, прилипли к лицу Цзэня. – Лань, беги.

– Что? Нет. – Она потянулась к нему, но он отпрянул. – Цзэнь, что ты…

– Беги, – прорычал он. Все больше черного дыма вырывалось из его груди, отчего энергия вокруг них пульсировала. – Что бы ни случилось дальше… Я не могу… не смогу контролировать…

– О чем ты говоришь? – воскликнула она. Ци вокруг Цзэня стало таким густым и пропитанным зловонием чего-то ужасного, что Лань чуть не стошнило. Сжимая свою окарину, она потянулась к практику и вцепилась пальцами в ткань его халата. – Посмотри на меня, Цзэнь.

Когда он наклонил голову, завеса черных волос раздвинулась, открывая его лицо. Лань отшатнулась, таким диким было выражение его лица: скривившиеся губы, демонстрирующие оскал. Глаза… Однажды она видела эти глаза в Хаак Гуне, черные, от радужной оболочки к склере, только с намеком на белое.

– Потому что, – сумел выдохнуть Цзэнь, когда чернота заполнила его глаза, – внутри меня был заключен демон, и Эрасциус только что его освободил.

22

Человек, который во всем придерживается середины, стоит на пути долга и никогда не должен с него сходить.

Доктрина Срединного царства

Тринадцать циклов назад, династия Цин императора Светящегося Дракона (Шо Луна), Северные степи

Под бесконечным голубым небом раскинулись плоскогорья, среди которых потерялся мальчик. Он стоял по колено в снегу, оглядывая сверкающий белизной пейзаж, нетронутый, если не считать обнаженных серебристых берез, походивших на скелеты. Время года сменилось, а с ним исчез и целый клан, целая родословная была стерта со страниц истории.

Снег толстым слоем лежал на лугах, которые он когда-то называл домом, похоронив то, что осталось от его семьи. Всего цикл назад здесь стояли юрты с развевающимися черными знаменами, на которых изображалось пылающее красное пламя, пышная зелень лугов была усыпана стадами похожих на облака овец, а вереницы верблюдов отбрасывали длинные тени, когда торговцы направлялись к Нефритовой тропе и возвращались с нее. Он почти мог видеть мелькающие фигуры, слышать призрачные крики детей, танцующих в бесконечных зарослях ковыля.

Они были последними из своего клана. После падения Ночного убийцы оставшиеся представители кланов либо присягнули на верность Императорскому двору, либо были массово казнены. И все же оставались и те, что ушли в подполье, спасаясь от преследования имперской армии. Отец мальчика возглавлял одну из таких фракций – последнюю из их рода. Они скрывались в глубоких неумолимых степях в попытке исчезнуть из поля зрения Императорского двора.

Но этого было недостаточно.

Императорская армия поступила умно, атаковав в разгар лета. Зима в степях была слишком холодной даже для северных хинских народов. Так что теперь мальчик, дрожа, ковылял вперед в хлопчатобумажной одежде, слишком тонкой для далекого севера, и в сапогах из овчины на полразмера меньше.

Пошел снег. Раньше он любил снегопады. Рожденный в разгар зимы, на пороге нового цикла, каждый свой день рождения он проводил, наблюдая за тем, как падают снежинки, похожие на гусиные перья.

Теперь он думал только о пронзенном золотым мечом отце, о теле матери, которым воспользовались императорские солдаты, о двоюродных братьях, тетях и дядях, которые лежали в тлеющей куче. Пламя лизало их тела, пока они не исчезли в столбе густого, удушливого дыма.

По какой-то причине воздух изменился, когда он приблизился к месту их рождения и смерти. Что-то обвивало его грудь, мешало дышать, будто камень, давящий на сердце. Чем ближе мальчик подходил, тем сильнее становилось это чувство, пока не стало казаться, что он может задохнуться от горя и ярости.

Затем он увидел верх юрты, торчащий, как могильный камень. Черное шелковое знамя с изображением огня было наполовину занесено снегом. Символ лидера клана.

Знамя его отца.

Ветер завыл, а снег закружился вокруг мальчика, когда тот опустился на землю прямо там, где когда-то стояла юрта его семьи, и издал протяжный, полный муки крик.

Что-то ответило ему в усиливающейся метели.

Ярость в крови застыла, превратившись в страх. Мальчик поднял глаза. Что-то двигалось между струями его дыхания и колышущейся завесой снега. Что-то среднее между силуэтом и тенью. Нечто, не имеющее формы, только смутные очертания, сотканные из гнилой ауры крови, костей и разрушенных вещей.

Существо наблюдало за мальчиком, а он смотрел в ответ. Первоначальный испуг прошел. Теперь мальчиком овладело любопытство и наивная вера в то, что ничто не сможет причинить ему большую боль, чем уже пережитое.

Как же он ошибался.

– Что ты такое? – сказал он на языке своих предков, а не на стандартном хинском, установленном Императорским двором. Из-за того, что он долго ни с кем не разговаривал, его голос был скрипучим и хриплым.

Ветер усилился, и до мальчика донесся голос, идущий отовсюду и в то же время ниоткуда.

– Я – гнев. Я – горе. Я рожден из смерти, разрушения и невыполненной воли.

Мальчик все понял. Он читал запрещенные книги своих предков, которые отец прятал в сундуке из березового дерева и слышал о том, на что когда-то были способны древние. Произнося следующие слова, он обнаружил, что тянется к голенищу сапога, где хранился маленький кинжал, способный рассекать звезды.

– Ты демон. Знай, что этот кинжал может пронзить твое ядро и лишить тебя энергии.

– Разве ты не звал меня? – пробормотал бестелесный голос. – Разве ты не думал о желании стать сильным? Чтобы отомстить? Чтобы сделать с ними то, что они сделали с твоей семьей? – Нервный смешок, звук ногтей, царапающих кость. – Не смотри на меня с таким отвращением, смертный, ибо меня призвала инь горя, ярости и смерти. Нравится тебе это или нет, но это ты позвал меня.

Мальчик крепко сжал свой кинжал.

– У тебя есть имя? – спросил он.

– Они называют меня «Тот, Чьи Глаза Налиты Кровью», – последовал ответ.

Поскольку имя не показалось мальчику знакомым, он решил, что перед ним низший демон, недостаточно важный, чтобы отмечать его в учебниках по истории. Демон продолжил напевным и подобострастным тоном:

– Чего же ты желаешь? Какое твое самое глубокое, темное желание? То, что разъедало яркое пламя твоей души весь прошлый цикл?

Мальчик знал, что этому существу лучше не доверять. Он читал, что демоны – злые создания, победить которых могут только самые опытные шаманы и практики. Но он посмотрел на утопающую в снегу юрту, на черное знамя с пламенем, что когда-то высоко и гордо развевалось над раскинувшимися степями его родины. Ярость и отчаяние, вызванное беспомощностью, переросли во что-то другое внутри него.

Лучше быть сожженным огнем собственной ярости, вкусить горечь желания отомстить, чем чувствовать опустошающую пустоту небытия, которую оставила за собой потеря.

Он поднял взгляд на бесформенное существо и сказал:

– Я жажду силы. Достаточно силы, чтобы никогда больше не испытывать ничего подобного. Я хочу обладать достаточной силой, чтобы заставить их понять, что я пережил, через какие страдания прошла моя семья.

Ответ не заставил себя ждать.

– И что же ты готов отдать за эту силу?

Мальчик распознал лукавые нотки в голосе демона, но это не помешало ему ответить:

– Что угодно.

«Не большая цена, – подумал он, – для того, у кого ничего не осталось».

Падающий перед ним снег начал обретать форму или, скорее, избегать чего-то, обретающего форму посреди него. Нескладной массы размером с верблюда, состоящей только из тьмы.

– Я готов даровать тебе больше силы, чем есть у любого смертного, – заявил демон. – Вместе мы сможем уничтожить Императорскую армию в мгновение ока, превратить их дворцы в дым одним лишь усилием мысли. Взамен я прошу кровь сотни душ.

Мальчик уже представлял себе окутанную красным и золотым столицу, пагоды и изогнутые крыши, сверкающие под ясным голубым небом, позолоченные, сверкающие, как солнце, доспехи армии. Сотня душ… он принес бы в жертву тысячу, если бы это означало уничтожение Императорской армии.

– Ну так что, смертное дитя? Заключим сделку? Мне будет достаточно твоего слова.

Очертания в снегу становились четче. Теперь мальчик мог разглядеть пару черных глаз, подведенных кровью, кости и плоть, превращающиеся в некое подобие перекошенного лица.

Ему не было страшно. Он знал, что в этом мире настоящие демоны носили человеческие лица.

– Да, – сказал Цзэнь. Ответ легко сорвался с его губ. – Мы заключаем сделку.

Настоящее время Центральные равнины

Черные волны. Серый песок. И небо, которое всего несколько мгновений назад было у него на ладони.

Нет… что-то не так, что-то явно было не так. Всего несколько мгновений назад он смотрел в черные, как затмение, глаза, подведенные кровью, на изможденное лицо, с которого, словно дым, спало любое подобие плоти и костей. Его лишенный губ рот раскрылся, обнажая в подобие улыбки слишком много рядов блестящих, острых зубов.

«Долг уплачен, – прошипел внутренний голос, и с зубов начала капать кровь. Сделка расторгнута».

Нет, нет, нет, это невозможно. Потому что если долг был уплачен…

Он заглянул внутрь себя, глубоко, в самое сердце, где на протяжении всех этих циклов хранил свой секрет.

На том месте, где была извивающаяся бездна силы под фирменной золотой печатью наставника, Цзэнь нашел пустоту. Только проблески его собственного ци, чистого, естественного и сбалансировано разделенного на инь и ян. Глубокая, как дремлющая гора, тишина. И, впервые за более чем двенадцать циклов, мир.

Цзэнь погрузился в свои воспоминания, которые слились в знакомый кошмар. Он был привязан к стулу для допросов. Рядом находился элантийский маг. Сплав, на чьих руках были браслеты из различных металлов, которыми он мог управлять. Он направил на него металлические иглы.

А после вонзил клинок в сердце Цзэня, прямо туда, где покоилось ядро демона. В самый центр печати.

Он помнил, как Дэцзы запечатал силу демона, будто это произошло только вчера: благовония Зала Ста Исцелений, красная, как маки кровь на половицах, крики Дилаи, постепенно превратившиеся в приглушенные рыдания, а затем – полная тишина. Пока Дэцзы рисовал печать, золотое свечение его ци высветило глубокие морщины на его лбу и вокруг рта.

– Эта печать побудит демона погрузиться в спячку, но она может быть сломана, если твоя жизнь окажется в опасности, – тихо сказал Старший мастер. – Но как учил тебя мастер Гьяшо, сила всех печатей, включая эту, прямо пропорциональна твоей воле удержать ее на месте. Это всего лишь один уровень защиты от влияния демона. Основа же кроется в воле твоего сердца, Цзэнь.

Воспоминание поблекло.

Цзэнь прижал руку к груди и услышал звон металла, падающего на песок рядом с ним. Повернув голову, он обнаружил четыре иглы и кинжал – все окровавленные. Он смутно помнил, как маг вводил эти иглы в его вены. Как лезвие вонзилось в грудь.

Тут Цзэнь увидел свою руку. Небо серебрилось, тусклый свет далекого рассвета придавал его коже болезненно бледный вид. Коже, которая теперь была гладкой. Без шрамов.

Когда к Цзэню вернулись обрывки воспоминаний, его охватила дрожь: Эрасциус, вонзающий клинок ему в грудь, боль, пронзающая кости подобно огню. Затем гнетущий, давящий со всех сторон привкус металла, он, стоящий на коленях на каменном полу, сила демона, вырывающаяся на свободу, печать, которая ослабла, когда он начал умирать. Разум Цзэня раздвоился, он почувствовал, как мощная ци демона обволакивает и заживляет рану в его груди. Стоило ему заглянуть в похожие на затмение глаза демона, как он все забыл.

– …Цзэнь?

Практик вздрогнул и сел так быстро, что у него закружилась голова. Чуть дальше, на берегу реки, под ивой свернулась Лань. С осунувшимся лицом, она, обхватив руками колени, наблюдала за ним расширенными глазами.

На Цзэня нахлынуло такое облегчение, что он едва не опустился обратно на песок. Жива… она была жива.

– Лань, – прохрипел он. Когда Цзэнь потянулся к ней, девушка отстранилась.

Он замер. Она смотрела на него со страхом, ясно написанным на ее лице. Хуже всего было то, что он узнал это выражение. Цзэнь видел его и раньше, и не единожды.

– Лань. – Он изо всех сил старался, чтобы его голос звучал ровно. – Что… случилось? Пожалуйста. Я не… Я не могу вспомнить.

Она убрала руку, и именно тогда он понял, что узоры в виде цветков вишни на ее платье на самом деле были брызгами крови.

– Как ты можешь не помнить? – прошептала она. Обвинение в ее голосе ранило сильнее любого кинжала. В последний раз эти слова ему говорил Шаньцзюнь, который стоял на коленях на полу Зала Ста Исцелений, прижимая к себе истекающую кровью одиннадцатилетнюю Ешину Норо Дилаю.

Страх сдавил горло Цзэня так, что он едва мог дышать. Его руки, чистые, без шрамов, дрожали, когда он прижал их к лицу.

Лань была единственным человеком, который не знал о его прошлом, и он хотел, чтобы так оно и оставалось. Она доверяла ему, и Цзэнь цеплялся за это доверие, как утопающий за воздух. Ему нравилось, что Лань смотрела на него взглядом, свободным от предрассудков, которые омрачали взгляды всех остальных на Краю Небес.

Ему нравилось жить с ней во лжи.

– Они мертвы, – выпалила она хриплым голосом, – все до одного. Ты уничтожил элантийскую крепость.

Последовали вспышки воспоминаний: небо, облизанное оранжевым пламенем, капли росы на цветочных листьях, прозрачные и красные.

«Почему роса красная?» – подумал Цзэнь, а потом посмотрел вниз на Ночной Огонь, окрашенный в багровый цвет. Темнота хлынула к нему, проскальзывая в вены, как опьяняющее действие наркотика. Цзэнь снова позволил демону контролировать себя, потому что осознание того, что он сделал – что он сделал, – было слишком болезненным, чтобы вынести.

Он проложил себе путь через элантийскую крепость. Убил всех солдат.

А вместе с ними и хинов, которых они держали в плену.

– Твой демон. – Голос Лань вернул его к реальности, к сосновому лесу, берегам и стремительной реке между ними. Он едва помнил, как использовал остатки сил демона, чтобы наколдовать печать Врат и перенести их подальше от крепости.

– Где он?

– Ушел. – Слово царапало горло. Слово, которое он и не надеялся произнести из-за когда-то заключенной сделки. Через несколько дней после того, как Цзэнь привязал к себе силу Того, Чьи Глаза Налиты Кровью, он отправился в Небесную столицу, намереваясь поквитаться с Императорской армией за уничтожение его клана.

Только он и не подозревал, что прибудет к началу Элантийского завоевания, краха Императорского двора и падения могущественного Последнего царства. Не подозревал, что будет взят в плен для проведения опытов, а демон, так и не получив обещанной платы, заляжет на дно на целых двенадцать циклов.

До прошлой ночи.

Послышалось шуршание платья, когда Лань поднялась на ноги.

«Уходи, – хотел умолять ее Цзэнь. – Ты бы не хотела видеть меня таким».

Вместо этого шаги приближались. Цзэнь почувствовал прикосновение холодной ткани к своей руке и поднял взгляд.

Знакомые, пытливые, как у воробья, глаза изучали его лицо.

– Ты заключил сделку с демоном, – произнесла Лань. Просто, как если бы сказала: «Ты сегодня купил сладкий картофель на рынке».

Цзэнь, закрыв глаза, кивнул.

– Так теперь твоя сделка расторгнута? Ты заплатил обещанное? – говорила она все тем же мягким голосом.

Цзэнь снова кивнул, потянувшись к той новообре-тенной пустоте внутри себя, где более двенадцати циклов, свернувшись кольцом, лежала тьма демонического существа.

Сегодня ночью Тот, Чьи Глаза Налиты Кровью, спас Цзэню жизнь и получил за это плату – сотню душ, что он поглотил в элантийской крепости.

– Это хорошо, – продолжила Лань. Цзэнь услышал движение, плеск воды, а затем почувствовал холодное прикосновение мокрой ткани ко лбу. Когда он открыл глаза, она сидела перед ним, скрестив ноги, и вытирала его лицо рукавом своего платья. Тот постепенно стал красным. – Теперь мы в безопасности. Просто отдохни, и…

– Остановись. – Голос Цзэня дрогнул. Он оттолкнул ее руку от своего лица. Ее прикосновение угрожало выбить его из колеи. Мягкость в голосе была далека от того, что он действительно заслуживал. – Разве ты не боишься?

На мгновение Лань поджала губы.

– Я боялась там, в крепости, – призналась она. – Но думаю, что теперь нет.

– Почему? Я же демонический практик. Я потерял контроль над одним из них. Да я же мог тебя убить.

Лань прищурилась и, наклонив голову, изучала его лицо, пока не сказала:

– Но ты этого не сделал. – Сквозь ткань своего платья она все еще прижимала пальцы к его лицу, и он сидел неподвижно, боясь, спугнуть ее прикосновение. – Ты Цзэнь. Цзэнь, который не раз спасал мне жизнь. Ты научил меня практике, дал шанс дать отпор врагам. Я боялась твоего демона, а не тебя.

Ее слова что-то сломали внутри него.

– Ты знаешь, в чем заключалась моя сделка с тем демоном?

Цзэнь понятия не имел, почему продолжал говорить. Возможно, всему виной было то, что большую часть жизни ему говорили, что он монстр, не отделяя его от живущего внутри демона. Возможно, он испытывал потребность показать свои грехи, доказать, что недостоин ее прощения.

– Я нашел его спустя цикл после того, как вся моя семья была убита. Тогда мне было семь. Я поклялся, что взамен на его силу отдам что угодно. Знаешь, о чем он попросил? – даже сейчас Цзэнь мог слышать искаженный голос, заполняющий голубые небеса невидимыми облаками и заставляющий дрожать желтые травы. – Он попросил у меня сотню жизней. Сотню душ, чтобы утолить его голод, кровь сотни тел, чтобы утолить его жажду. Наше соглашение было высечено на моих руках: по одному шраму за каждую душу, которую я задолжал. – Наконец Цзэнь поднял на нее глаза. – Разве это тебя не пугает? Что ребенок семи циклов от роду мог не задумываясь заключить подобную сделку?

Что-то промелькнуло на ее лице, что-то похожее на понимание, прежде чем выражение ее лица стало прежним.

– Когда элантийцы убили мою мать, – сказала Лань, – я тоже была готова на что угодно. Я бы отдала свою душу, чтобы спасти ее, разрушила бы Небесную столицу. Так что не думаю, что ты вообще сделал что-то не так. Ты просто выбирал меньшее из двух зол.

– Я убил более ста человек. – Слова вырвались сдавленным рыданием. – Большинство из них были невиновны. Что бы ты ни сказала, этому нет оправдания, Лань.

– Это демон убил их, – поправила она. – Разве это одно и то же?

Цзэнь вспомнил, как стоял у подножия каменных ступеней, ведущих из подземелья, кровь тянулась за ним вместо цепей. Он вспомнил, как его ци внезапно ослабел, и Ночной Огонь стал невероятно тяжелым в его руках. В темноте камер позади себя он ощущал энергии отчаяния и смерти. Его демон остановился, чтобы впитать их в себя.

Свет лился из дверей наверху, обрисовывая фигуру, стоящую в тени. Эрасциус повернулся к Цзэню, от которого не ускользнул блеск холодных голубых глаз мага. Элантиец улыбался.

– Теперь я тебя вспомнил, – сказал он на своем длинном, раскатистом языке, который будоражил воспоминания о другой комнате для допросов с длинным столом, где Цзэнь побывал двенадцать циклов назад. – Ты тот мальчишка с демонической связью, которого мы поймали в первый год Завоевания. Это ты рассказал мне, что демонов можно заставить кому-то служить.

Цзэнь, пошатываясь, двинулся вперед. Его разум наполнился вспышками голода и жажды крови, но они принадлежали не ему, а демону.

С гортанным рычанием и налитыми кровью глазами он, окруженный клубами черного дыма, бросился вперед. Вспышка металла и медный свет поднялись навстречу тьме. Цзэнь со знакомым чувством ужаса наблюдал, как дым его демона был подавлен ярким, как солнце, щитом. Он чувствовал слабые всплески боли там, где ци демона касалась металла.

В темноте раздался смех Эрасциуса.

– Двенадцать циклов назад ты многому научил меня, в том числе тому, как подчинять демоническую силу. Если бы я узнал тебя раньше, солдаты в камере и пленники были бы живы.

Гнев вспыхнул внутри Цзэня обжигающе-белым пламенем. Его демон зарычал. Он сгруппировался в более густую массу теней – нечто четвероногое размером с верблюда. Эту же форму он принял в тот день, когда связал свои силы с Цзэнем. Пока демон расхаживал перед золотым щитом Эрасциуса, его глаза сверкали алым.

– Ты не можешь его контролировать, верно? – в мягком голосе Эрасциуса звучало восхищение. – Ты так боялся потерять контроль, что всю жизнь позволял ему дремать внутри тебя. – Зубы элантийца сверкнули, когда он улыбнулся, наклонившись так, что тени и свет разделили его лицо пополам. – Будь у меня столько силы, я бы не тратил свое время на попытки подавить ее. На твоем месте я бы овладел ею. Но именно с этим ты и не справляешься. Мои коллеги сочли бы, что всему виной низшая природа вашей расы, но у меня есть другое объяснение. Я думаю, что цивилизацию Хин разрушил принцип равновесия, который вы так чтите. Чжун Юн Чжи Дао – «Учение о среднем». Я прочитал ваши классические трактаты, изучил вашу философию, так что могу сказать вот что: если вы так и будете придерживаться пути между двумя крайностями, в конечном итоге останетесь ни с чем.

Затем маг скользнул в тень, и демон снова взял верх над разумом Цзэня.

– Он жив. – Сбивчивые, резкие слова царапали горло Цзэня, когда он произносил их. – Эрасциус жив.

Лань побледнела.

– Но как? – прошептала она.

– Когда элантийцы взяли меня в плен и… изучали, он был там. Тогда же он научился сражаться с демонами. – Цзэнь прикоснулся пальцем к своей груди в том месте, где демон залечил ножевую рану. – Но он не знал о печати, которую Дэцзы наложил на… моего демона. Не знал, что его силы будут дремать, пока моя жизнь не окажется под угрозой. Эрасциус не понимал, что попытка убить меня спасает мне жизнь.

«Но какой ценой?» – прошептал голос в его сознании. Цзэнь подумал о хинских пленниках, лежащих в подземельях, о том, как их кровь окрасила Ночной Огонь, об их душах, которые поглотил демон.

Возник новый вопрос. Будь у него полная власть над своим демоном, смог бы он тогда уничтожить элантийскую крепость и спасти пленников?

Он все еще мог слышать злорадный смех мага в темноте.

На твоем месте я бы овладел ею.

Цзэнь подскочил на ноги, осознавая, как сильно болят его кости. Его ци мерцала, как пепел от огня, который погас, как только закончилась его сделка с демоном. Независимо от того, как сильно он хотел это отрицать, ци демонического ядра придавала силы его ядру на протяжении всех циклов их совместного существования. То, как быстро он прогрессировал по сравнению с остальными учениками школы, не было простым совпадением. Сила демона, даже скованного печатью, неизбежно усиливала практика.

Цзэнь осмотрелся. Он узнал великую реку Свернувшегося в кольцо дракона или Бесконечную Синеву, как называл ее его народ. Она брала начало от ледяных гор Северных степей и петляла через Низменности Шу вплоть до Центральных равнин. Ее воды отличались бледным аквамариновым цветом из-за минералов, содержащихся в растаявшем льду. Цзэнь следовал по ее течению, пока река не превратилась в голубую полоску, вьющуюся к горным хребтам вдалеке.

Он привел Лань сюда с помощью печати Врат. После того как Тот, Чьи Глаза Налиты Кровью разгромил крепость, его власть над разумом Цзэня начала исчезать. Сделка, привязывающая демоническое ядро к его разуму, распалась. Собрав последние силы, Цзэнь создал печать Врат, что вела в место, которое практик инстинктивно считал безопасным. Эта река лежала в нескольких часах пути от гор Юэлу, среди которых скрывался Край Небес. Цзэнь помнил, как в первые циклы своего пребывания на Краю Небес бежал вниз по девятьсот девяносто девяти ступеням и сквозь ночь – к реке, которая соединяла его с родиной на севере. С родиной, которой больше не существовало.

На твоем месте я бы овладел ею.

Если бы его отец научился овладевать демоническими практиками вместо того, чтобы избегать их, выжил бы его народ? Цзэнь все еще помнил поджигающую его дом армию с развевающимися знаменами Светящегося Императора-Дракона. Какими далекими они казались сначала – блеск чешуи, вьющейся по плоским, замерзшим равнинам Северных степей. В единообразии этой армии, выполненной в красном и золотом цветах, присутствовала ужасающая красота.

Золотой, за огонь и разрушения, которые они сотворили.

Красный, за пролитую ими кровь.

И вот один цикл спустя Тяньцзин, Небесная столица, полыхала в огне. Пламя пожирало остроконечные, покрытые серой черепицей крыши. Огонь, выпущенный прямо из рук бледнокожих монстров, что носили на руках металлические браслеты серебристого и синего цветов.

Серебристый, как металл, которым они владели.

Синий, как небеса, которыми они правили.

Цзэнь закрыл глаза, но образы отпечатались в его сознании. Все это разрушение, вся эта смерть… случились, потому что он был недостаточно сильным. Потому что его учили бояться силы, а не командовать ей.

– Цзэнь. – Голос Лань звучал как будто издалека. Когда он открыл глаза, девушка стояла перед ним, очерченная на фоне занимающегося рассвета. – Нам лучше начать двигаться. Если Эрасциус все еще жив, не означает ли это, что его отслеживающее заклинание все еще в моей руке? Он все еще может нас найти.

Внимание Цзэня обострилось.

– Могу я взглянуть?

Она протянула ему руку. Каким-то образом металл распространился до ее локтя, выступая пузырями на коже.

Цзэнь осторожно прижал пальцы к металлическому заклинанию. Лань поморщилась. Мысленно он уже составлял печать, способную блокировать это, но когда потянулся к нитям ци вокруг них, обнаружил, что едва может их призвать. Энергия покружилась на кончиках его пальцев и рассеялась.

Цзэнь попытался снова, но после резни и ухода демона что-то внутри него дало трещину.

– Прошу прощения. – Когда он опустил руку Лань, к горлу подступила тошнота. – Кажется, сегодня я зашел слишком далеко.

Стоя среди стремительно бегущей реки и безмолвных, наполненных туманом лесов, он испытал новое чувство. Потребовалось несколько мгновений, чтобы найти ему название: беспомощность. Вот уже двенадцать циклов он не испытывал ничего подобного, потому что даже в самых опасных для жизни ситуациях знал, что у него есть запасной выход. Что, если придется, у него всегда припрятан туз в рукаве.

Как бы он ни пытался бороться с демоном, он привык полагаться на его силу, свернувшуюся кольцом внутри него.

Теперь у него не было ничего – ни капли ци, чтобы наложить Печать на отслеживающее заклинание, чтобы избавить Лань от боли, вызванной металлическим заклинанием, даже чтобы создать печать Врат обратно на Край Небес.

Ему было нечем бороться. Нечем защищаться.

И нечем защитить тех, кого он любил.

Хуже того, элантийцы приближались к Центральным равнинам, к школе, к последнему проблеску надежды для хинов вернуть свое царство и свободу.

Лань сказала, что ему пришлось выбирать меньшее из двух зол, и оказалась права. Выбор придерживаться добра, практиковать Путь равновесия, был непозволительной роскошью. Последние одиннадцать циклов Цзэнь делал все, чтобы следовать этому пути, и это привело его к сегодняшнему дню. К этому самому моменту. Сотни погибших от его рук все еще было недостаточно, чтобы подавить ужасную мощь элантийцев.

Вся история этого царства строилась на одних и тех же выборах.

Убей или будешь убит.

Побеждай или будешь побежден.

Он запятнал свою душу в тот момент, когда заключил сделку с демоном. Больше не было смысла пытаться быть хорошим, притворяться, что он когда-нибудь сможет стать преданным учеником Пути, когда его история и родословная говорили об обратном.

Если вы так и будете придерживаться пути между двумя крайностями, в конечном итоге останетесь ни с чем.

– Все в порядке, – мягко сказала Лань, возвращая его к реальности. – Мы вернемся на Край Небес. Мастер Нун, скорее всего, уже приехал; он и мастер Улара извлекут металлическое заклинание. И мы… мы расскажем им обо всем.

Вернуться на Край Небес. Цзэнь подумал о первой ночи, когда он зашел в школу много циклов назад, о полных отвращения взглядах мастеров, когда они поняли, кем он являлся и что держал в себе. О том, как другие ученики держались от него на расстоянии после инцидента в Зале Ста Исцелений. Как бросали ему вслед взгляды и как перешептывались за его спиной.

Цзэнь посмотрел на свои гладкие, теперь уже без шрамов руки. Что скажут мастера, когда поймут, что он сделал? Что он потерял контроль над привязанным к нему демоном и без разбора убивал как элантийцев, так и мирных хинских жителей?

– Если расскажем им, они запретят нам снова покидать Край Небес, – тихо сказал он. – Твою окарину конфискуют, а меня подвергнут феруле и изоляции.

Лань крепче сжала гладкую черную поверхность окарины. Цзэнь понял, что все это время она прятала ее в рукаве.

– Моя мать не просто так оставила мне карты, ведущие к Богам-Демонам, – заявила она. – Я никому не позволю отнять их у меня. Нужно только понять… Мне нужно понять, что именно она хотела, чтобы я с ними сделала.

– Теперь и элантийцы видели карты, – без каких-либо эмоций добавил Цзэнь, стараясь ничем не выдать собственных мыслей. Прямо сейчас было важно, чтобы она сама пришла к нужному выводу.

– Эрасциус жив. И то, что он искал все эти циклы… из-за чего убил мою мать… все было спрятано в окарине, – ответила Лань, с ужасом подняв взгляд на Цзэня. – Все это время он искал Богов-Демонов, Цзэнь.

– Он сказал мне, что будь у него демоническая сила, он не стал бы ее сковывать, а овладел бы ею. Элантийцы хотят завладеть силой четырех Богов-Демонов. Ты видела, на что способен в одиночку низший демон. Теперь представь, какой огромной силой могут обладать четыре легендарных существа, – продолжил он низким голосом. – Элантийцев будет не остановить.

– Мы не можем позволить им найти Богов-Демонов, – прошептала Лань.

Он посмотрел на далекие горы, на пробуждающееся небо и согласился:

– Не можем. Следовательно, мы должны найти их первыми.

23

Долг практика состоит в том, чтобы защищать, а не нападать, помогать, а не причинять вред и стремиться к миру, а не к войне.

Дао цзы, «Книга Пути»

Классика добродетелей, 3.4

Когда Лань впервые прибыла на Край Небес, это место выглядело как мечта: изогнутые крыши храмов тянулись между зубчатыми горами, усеянными зелеными соснами. Здания из прошлого каким-то образом бросили вызов времени.

Теперь же время было на исходе.

Стоял поздний вечер, красное солнце клонилось к западу. Они провели день в пути, то используя Искусство Света, то останавливаясь, чтобы передохнуть. Цзэнь, чье лицо было бледным и осунувшимся, оставался сдержанным и время от времени бросал взгляд на свои руки.

Пограничная печать была нехарактерно тихой, когда они проходили через нее, и даже подъем по девятьсот девяноста девяти ступеням не показался таким долгим, как раньше. Сначала они прошли мимо Комнаты Водопадов Мыслей, где Мастер Текстов занимался с младшими учениками. При взгляде на Цзэня и Лань кровь отхлынула от лица мастера Наня. Он, заикаясь, велел одному из учеников присмотреть за классом, а сам поспешил за ними в Зал Ста Исцелений.

Мастер Нун вернулся, так что теперь Лань могли надлежащим образом прооперировать и убрать из ее руки металлическое заклинание. Мастер медицины, невозмутимый мужчина с белой бородой и длинными кустистыми бровями, велел ей прилечь и вручил миску горького отвара. Когда успокоительное начало действовать, она услышала, как мастер Нун сказал Цзэню, что в комнате может остаться только он сам и его помощники. Лань хотела протянуть руку и попросить Цзэня не уходить, но ее язык отяжелел, а веки опустились. Лицо Цзэня вырисовывалось из темноты, пока он тоже не растворился, а ее имя на его губах не превратилось в дым.

Когда Лань снова проснулась, стояла глубокая ночь. На тумбочке рядом с ее кроватью мягко горела бумажная лампа, отбрасывая тени на резные окна. Кто-то накрыл ее одеялом.

Только посмотрев на свою левую руку, Лань осознала источник своей боли. Кто-то будто бы вырезал неровные полоски ее плоти, а затем сшил их обратно. Ее кожа блестела от мази, смешанной с кровью. Однако посреди всего этого виднелся бледный шрам печати, оставленной ее матерью.

С облегчением Лань прикоснулась к нему пальцами. Она обнаружила, что после исчезновения металлического заклинания ее голова прояснилась, а чувства пришли в больший покой, чем когда-либо за долгое время. Девушка прикрыла глаза и настроилась на струящиеся вокруг нее нити ци, подобные ярким мазкам кисти… или нотам музыки.

Эта музыка была повсюду: в мерцании пламени свечи, шелесте ветра в соснах, журчании воды в пруду и вздохе воздуха в комнате. Энергии текли повсюду вокруг нее – струны мелодий, к которым она могла прикоснуться, протянув руку.

Послышались легкие шаги, и в поле ее зрения появилось знакомое лицо, чьи черты смягчил мерцающий свет лампы. Она обнаружила, что если сосредоточится, то почти слышит его ци: нежное журчание речной воды, чистый перезвон колокольчика, бряканье ложки о фарфоровую миску.

Рядом с ее кроватью присел Шаньцзюнь, который тут же поспешил поднести к ее лицу чашку.

– Выпей, – мягко сказал он. – Это облегчит боль.

Когда он помог ей присесть, она взяла чашку из его рук. Напиток был едким, горьким, но Лань не почувствовала запаха успокоительного, которое ей дали ранее. Горячий отвар обжег до самого желудка.

– Снова пришел поприветствовать меня своим супом из червей? – поинтересовалась она с кривой улыбкой.

Шаньцзюнь улыбнулся в ответ, но Лань чувствовала, что что-то не так.

– Как всегда.

По мере того как к ее мыслям возвращалась ясность, возвращались и воспоминания.

– Шаньцзюнь, – позвала она. – Когда я приехала, у меня с собой был своего рода музыкальный инструмент. Окарина с вырезанным на ней изображением лотоса. Ты ее не видел?

Он поставил миску на прикроватную тумбочку, затем достал из своего конопляного мешочка рулон марли и начал перевязывать ее руку с той тщательностью, с которой выполнял любую из своих задач.

– Не волнуйся, Ланьмэй. Цзэнь доверил мне ее на хранение. Однако как ученик Целителя, я должен попросить тебя побольше отдыхать…

– Твой суп с червями полностью восстановил мои силы.

Шаньцзюнь вздохнул.

– Что ж, похоже, извлечение металлического заклинания не задело твое остроумие, – пробормотал он, затем сунул руку в складки рукавов и передал Лань окарину.

Она обхватила гладкую глиняную поверхность так, будто от этого зависела ее жизнь. Чудесным образом инструмент пережил битву, отделавшись лишь легким слоем грязи. Лань полировала окарину до тех пор, пока инкрустированный перламутром лотос не засиял, как кость.

– Всем мастерам интересно, что же произошло, – тихо сказал Шаньцзюнь, не отрывая глаз от музыкального инструмента. – Когда стало ясно, что вы с Цзэнем пропали, все подумали… – Он опустил глаза. – Они подумали, что он что-то с тобой сделал.

Лань вскинула голову. Цзэнь. Он был с ней в этой самой комнате прямо перед началом операции.

– Где он? – спросила Лань, а когда Шаньцзюнь промолчал, спросила снова, на этот раз громче. – Где Цзэнь?

– С мастером Уларой, – раздался голос, и в Зал Ста Исцелений, слегка пригнувшись, чтобы не стукнуться головой о косяк, вошел Тай. Когда Заклинатель Духов повернулся к ним, его глаза с золотой оправой блеснули, взгляд их был прикован к окарине в руках Лань. – Я слышал ее. Слышал души, что в ней хранятся.

– Что значит «с мастером Уларой»? – требовательно спросила Лань.

– Ланьмэй, пожалуйста, – попросил Шаньцзюнь, потянувшись к ее здоровой руке. – Ты не должна расстраивать свою ци…

– Его допрашивают, – уверенно сказал Тай, – в Комнате Ясности. Возможно, с помощью ферулы.

– Ферула, – отстраненно повторила она. Цзэнь уже упоминал это слово. Пусть Лань понятия не имела, что оно значит, она все же понимала, что все, в чем замешана Улара, не сулило ничего хорошего. Она вспомнила, каким убийственным взглядом мастер Мечей смотрела на Цзэня. – Почему его допрашивают?

– Ланьмэй, ты хоть догадываешься, что произошло? – тихо спросил Шаньцзюнь.

– Если только твой суп с червями не вызывает потерю памяти, я совершенно ясно…

– Тогда ты должна знать, что Цзэнь нарушил единственное условие своего пребывания в Школе Белых Сосен. – Печаль омрачила лицо Шаньцзюня. – Он использовал силу демона, хотя поклялся никогда этого не делать. По возвращении вы двое были просто пропитаны демонической ци.

– У него не было выбора! Нас захватили солдаты… мы видели Центральную элантийскую крепость, – слова, разрозненные, обрывочные, срывались с ее губ, даже когда она пыталась собрать все мысли воедино. Лань переводила взгляд с Шаньцзюня на Тая, но лица обоих оставались мрачными. – Где Старший мастер? Я расскажу ему, что произошло.

– Старший мастер не сможет ничего сделать, – сказал Шаньцзюнь. – Формальный процесс расследования уже начался. После того как Цзэнь понесет наказание ферулой за нарушение «Кодекса поведения», совет мастеров проведет голосование, чтобы решить, может ли Цзэнь остаться в Школе Белых Сосен… и должен ли он понести более суровое наказание.

– Более суровое наказание? Да он же спас нам жизни!

– Она запрещена, – вставил Тай. – Демоническая практика. Согласно императорскому указу, ее применение карается смертью.

– И на то есть причина, – добавил Шаньцзюнь, уловив выражение ее лица. – Демонические практики часто теряли контроль и позволяли демону управлять их телами. В таких случаях ущерба было больше, чем пользы. Вспомни хотя бы Ночного убийцу…

Как плохо все закончилось. Цзэнь отвел ее на Дозорную гору… и за это был наказан. Хуже было то, что они нашли окарину, что оставила ей мать, и открыли звездные карты… звездные карты, которые вели к Четырем Богам-Демонам… звездные карты, которые видел и Зимний маг.

Теперь Эрасциус планировал найти Богов-Демонов и вторгнуться на Центральные равнины. Какие бы правила ни нарушил Цзэнь, это не идет ни в какое сравнение с тем, что случится, если они не остановят Эрасциуса.

– Отведи меня к ним, – сказала Лань. – Я сама расскажу Уларе…

– Нет. Нет, – ответил Тай, а Шаньцзюнь одновременно произнес:

– Твое кровяное давление, Ланьмэй…

– Меня не волнует мое кровяное давление! – закричала Лань. – Цзэнь так поступил, чтобы спасти нам жизни. Если кто-то и заслуживает наказания, так это я. Мы отправились туда, потому что я попросила! И мы нашли окарину, которую оставила мне мать, Шаньцзюнь. В ней хранятся звездные карты для… – Лань перевела дыхание, резко умолкнув. Цзэнь предупредил ее, что если мастера узнают об их плане, то запретят покидать школу.

Как бы сильно ей ни нравился Шаньцзюнь, что, если он скажет то же самое?

После того как Шаньцзюнь и Тай обменялись взглядами, ученик Целителя вздохнул:

– Ланьмэй, что бы ты ни делала, это не поможет. Ешин Норо Улара давно ждала шанса изгнать Цзэня из школы. Благодаря своей родословной она занимает высокую должность, а значит, имеет огромное влияние на остальных. Цзэнь находится под следствием, под самой строгой формой разбирательства в соответствии с «Кодексом поведения». – Он колебался. – Не говоря уже о том, что они ждут, когда ты проснешься, чтобы допросить и тебя. Я едва уговорил их предоставить тебе день отдыха. Поэтому, пожалуйста, не создавай еще больше проблем, иначе тебя исключат из школы.

– Исключат? – Когда Лань снова повысила голос, Шаньцзюнь поднял руку в попытке ее успокоить. Девушка, дико жестикулируя, проигнорировала его. – Элантийцы планируют вторжение! Если мы так и будем тянуть время, возможно, уже не будет школы, из которой меня могли бы исключить!

– Пожалуйста, Ланьмэй, – сказал Шаньцзюнь. – Я тебе верю, правда. К тому же я слышал, как Цзэнь говорил то же самое мастерам. Уверен, что он расскажет об этом на следствии. – Ученик Целителя нежно сжал прохладными пальцами ее руку. – Если правильно спланируем наши действия, сможем спасти школу и Цзэня. Улара вспыльчива, но не безрассудна.

– Остановись, – внезапно призвал Тай. – Ты не должна вмешиваться. Вмешательство в расследование Цзэня только подольет масла в огонь.

У Лань сдавило грудь. Она сосредоточилась на том, чтобы выровнять свое учащенное дыхание. Они не имели ни малейшего представления о том, что произошло прошлой ночью, они не видели элантийскую крепость, построенную ценой жизни хинских заключенных. Они не знали, на что способен Эрасциус, что он задумал…

От мыслей об этом у Лань раскалывалась голова, но она смогла только прошептать:

– Почему она так ненавидит его?

Тай скрестил руки на груди и многозначительно посмотрел на Шаньцзюня. Тот кивнул. Когда ученик Целителя снова повернулся к Лань, выражение его лица было необычайно серьезным.

– Когда Цзэнь прибыл в Школу Белых Сосен, его демон не был запечатан. Он имел над Цзэнем больше власти, чем Цзэнь над ним. Старший мастер убедил всех дать ему шанс. Он верил, что обучение в этой школе спасет мальчика. Но на втором году произошел несчастный случай. – Шаньцзюнь опустил взгляд и сквозь свои длинные ресницы оглядел комнату. – Все случилось прямо здесь. Нас было трое. Мы шутливо боролись, и думаю, другой ученик слишком сильно хотел победить. Тогда Цзэнь потерял контроль над своим демоном и едва не убил ученика.

Эта история объясняла все, что Лань успела узнать о Цзэне за последние несколько недель. Его приверженность принципам Пути. Его положение в школе – сильный и почитаемый, но в то же время внушающий страх. Чувство вины, с которым он говорил о демонических практиках.

Прошлой ночью история повторилась.

«Но теперь он свободен от демона», – подумала Лань, и все же образ бледных, теперь уже не покрытых шрамами рук Цзэня вспыхнул перед ее мысленным взором. Чтобы освободиться от сделки с демоном, ему пришлось заплатить большую цену.

– Кто был тем другим учеником? – тихо спросила она. – Кого он чуть не убил?

Тай потупил взгляд. Шаньцзюнь, глубоко вздохнув, ответил:

– Ешин Норо Дилая. Демон отнял у нее руку и глаз, прежде чем Старший мастер вмешался.

Дилая. Ешин Норо Дилая с повязкой на глазу и пустым рукавом платья.

Лань прикрыла глаза. Теперь все обрело смысл – необъяснимая ненависть Ешин Норо к Цзэню, их страх перед демонической практикой. Послушают ли они его, если он скажет правду об элантийской крепости и их планах вторжения на Центральные равнины в поисках Богов-Демонов? Простят ли они его, чтобы остановить общего врага, или же пойдут на поводу у своей ненависти?

Она подумала о разрушениях, которые учинил Цзэнь. От его рук пал целый эскадрон элантийских солдат и так много пленных хинов.

«От рук демона», – поправила она себя.

Ты видела, на что способен в одиночку низший демон. – В глазах Цзэнь была ужасная пустота, когда он произносил эти слова. – Теперь представь, какой огромной силой могут обладать четыре легендарных существа.

Эрасциус видел звездные карты, знал, где находятся Четыре Бога-Демона. Если бы элантийцы нашли Богов-Демонов – Центральные равнины, включая Школу Белых Сосен, попали бы в их руки. Тогда все те крохи надежды, которые оставались у хинов на возвращение своей свободы, были бы уничтожены.

Если прямо сейчас она не могла помочь Цзэню, то следовало позаботиться о другой вещи.

Лань сжала окарину так, что побелели костяшки пальцев, и повернулась к Шаньцзюню.

– Мне нужна твоя помощь, – сказала она, а затем посмотрела на Тая. – И твоя тоже.

Ученик Целителя с мрачной решимостью кивнул, в то время как Заклинатель Духов бросил на нее растерянный взгляд.

– Мне нужно узнать как можно больше о Богах-Демонах.

Шаньцзюнь едва не выронил миску с отваром, которую снова взял в попытке накормить ее.

– Что, прости?

Лань начала с самого начала, рассказав им о том, как печать, оставленная матерью, послала ей видение, которое привело ее к Дозорной горе и окарине.

Она рассказала о том, как Эрасциус преследовал ее, как элантийцы поймали их в Школе Сжатых Кулаков. Как она сыграла на окарине и открыла звездные карты, указывающие путь к Богам-Демонам. К тому времени, как она закончила, глаза Шаньцзюня вот-вот грозили выпасть из орбит, а у Тая отвисла челюсть.

– Но половина Богов-Демонов была потеряна несколько династий назад, – заметил Шаньцзюнь. – Черная Черепаха исчезла вместе с Ночным убийцей. – Он бросил на Тая быстрый взгляд, – Императорский двор потерял свою власть над Алым Фениксом, когда вторглись элантийцы.

Тай ничего не сказал.

– Как получилось, что именно твоя мать обладала этими картами? – продолжил Шаньцзюнь. – И даже если эти карты точны, зачем твоя мать хотела, чтобы ты отыскала Богов-Демонов?

Лань поняла, что не может ответить ни на один из его вопросов.

– Важнее всего добраться до них раньше, чем это сделают элантийцы, – сказала девушка. – Когда я играла на окарине, Королевский маг Элантии увидел звездные карты и даже скопировал их. Он пережил нападение демона Цзэня и теперь планирует использовать Богов-Демонов, чтобы завоевать остальную часть государства.

– Откуда ты узнала, как на ней играть? – Тай указал на окарину.

– Я выросла на музыке, – ответила Лань. – Думаю… Думаю, моя мать сражалась с помощью песни.

Тай не отрывал от нее взгляда. Золотые кольца внутри его глаз, казалось, мерцали.

– А ты, – сказал он. – Тоже так можешь?

Она заколебалась:

– Я не уверена. Я смогла сдержать мага песней матери. Но я не знаю, была ли это сила окарины… или моя. И иногда… иногда мне кажется, что я слышу музыку в ци. Как будто разные нити энергий – это ноты, которые я играю. – У нее не было возможности поговорить с Цзэнем о том, как она использовала окарину, чтобы напасть на Эрасциуса в камере для допросов. Настолько они были сосредоточены на Богах-Демонах и демоне Цзэня. – Разве это не одно из искусств практики? – спросила девушка.

– Да, – тихо ответил Тай. – Оно таким было. Пока не вымерло. С кланами.

Мгновение они смотрели друг на друга, потом Лань осторожно протянула окарину.

– На ней, должно быть, остались отпечатки души моей матери. Возможно, если ты прочтешь их, мы получим какие-нибудь ответы.

Прежде чем Тай успел что-либо сказать, деревянные двери Зала Ста Исцелений с грохотом распахнулись.

– Ответы, которые будут использованы в качестве доказательств в вашем расследовании, – послышался новый голос.

Рот Ешин Норо Дилаи был сжат в мрачную линию, серый, как сталь, глаз горел торжеством, когда она подняла свой меч Волчий Клык и направила его изогнутое лезвие на них.

– Прочь с дороги, Травоед и Мальчик-призрак, – сказала она с наслаждением и вздернула подбородок. – Попробуйте только что-нибудь сделать, я донесу и на вас, потому что уже не в первый раз ловлю вас на попытке заговора. Тебе было велено привести ее в Комнату Ясности, как только она проснется.

– Ложные обвинения противоречат правилу пятьдесят три «Кодекса поведения», – заявила Лань, – так что я бы на твоем месте удостоверилась в правдивости полученной информации, прежде чем снова бежать к мамочке. Отпечаток ее пощечины на твоей левой щеке еще не успел исчезнуть.

– О, думаю, что на этот раз все предельно ясно, – злобно отозвалась Дилая. – Ищешь Богов-Демонов? Я бы не стала ожидать меньшего от жадного до власти духа маленькой лисицы, но учитывая двух уважаемых учеников школы, что плетутся по пятам… что ж.

– Дилая шицзе, произошло недоразумение, – сказал Шаньцзюнь, вскинув руки, но Дилая только подняла выше свое оружие.

– Я так не думаю, – протянула она, и ее взгляд упал на окарину.

– Так значит, ты нашла инструмент, который оставила тебе твоя мать. Тот, о котором говорил ее отпечаток… что там он говорил… «Чтобы спасти наше царство»?

– Это окарина, ты, свиная задница с черепашьими яйцами, – огрызнулась Лань. Это не стерло ухмылку с лица Дилаи.

– Окарина или нет, я ее забираю.

Лань сменила тактику. Независимо от того, как они относились друг к другу, она должна была верить, что, когда дело касалось элантийцев, они с Дилаей были на одной стороне.

– Дилая, – сказала Лань, стараясь, чтобы ее голос звучал примирительно, – пожалуйста, выслушай меня. Элантийцы ищут Богов-Демонов, чтобы использовать их силу для уничтожения школы и вторжения на Центральные равнины. Мы должны их остановить.

– Вот как? Любопытно, что при допросе Цзэнь пропустил эту часть истории, – огрызнулась Дилая.

– Ты… ты присутствовала? На допросе, – выпалил Тай, но Лань застыла. Цзэнь не рассказал мастерам о плане Эрасциуса – самом важном открытии их путешествия?

– Мама попросила меня присутствовать в качестве ее помощника, – надменно ответила Дилая. – Они готовы отложить все на день, но я ушла пораньше, чтобы проверить, как там наша маленькая лисичка. Вдруг она что-то задумала. И, о чудо.

Слова Дилаи снова привели мозг Лань в движение. Должна быть причина, по которой Цзэнь ничего не рассказал мастерам.

Ей нужно было с ним увидеться. Нужно было с ним поговорить.

Окарина, казалось, пульсировала в ее руке. Лань подумала о песне, которая будто бы лилась из нее сама собой, создавая иллюзию звездных карт и Богов-Демонов, мерцающих над их головами четырьмя разными цветами. Затем она подумала о песне, которую использовала против Эрасциуса.

Песне ее матери.

Лань взглянула на Тая. Обладала ли она способностью сражаться с помощью песни, как, похоже, делала ее мать? Существовал только один способ выяснить.

Лань подняла окарину.

– Хочешь ее забрать? – крикнула она Дилае. – Тогда иди и возьми.

С этими словами она поднесла инструмент к губам и подула.

До-до-соль.

Первые ноты пронеслись по залу подобно урагану, поднимая листы бумаги и доводя пламя лампы до исступления. Когда Дилая бросилась в атаку, время, казалось, замедлилось, а поток воздуха изогнул Волчий Клык. Лань исполнила следующие аккорды песни. Ноты, как невидимые метательные ножи, пронеслись мимо Дилан, взметнув рукава ее платья и с отчетливым звоном ударившись о лезвие ее меча.

Лань закрыла глаза и перешла к следующим нотам… на этот раз слегка изменив их. Всего лишь тончайший сдвиг, но она чувствовала, как меняется песня, как ци, составляющее разные компоненты, обволакивает ее по-другому… почти так же, как если бы она рисовала печать.

До… соль-до.

Рифф[15] зацепил Дилаю. Удар пришелся по шее, по тому месту, в которое, как видела Лань, Эрасциус ударил Цзэня. Девушка споткнулась, приоткрыла от шока рот, когда все ее тело сковал паралич. Дилая рухнула на пол, а рядом с ней звякнул меч.

Побледневший при виде лежащего без сознания ученика Мечей, Шаньцзюнь опустился на колени. Медленно он поднял глаза на Лань.

– Что это было? – прошептал он, и Лань заметила, как его взгляд метнулся к окарине в ее руках. – Что ты сделала?

Хотелось бы ей все объяснить. Объяснить каждое произошедшее с ночи в Хаак Гуне событие. С тех пор как она решила пойти по этому пути, следовать за призрачной песнью своей матери.

– Я не знаю, – ответила Лань. – Прошу прощения, Шаньцзюнь.

Она повернулась к двери.

Теплые и длинные пальцы крепко ухватили ее за запястье. Оглянувшись, она увидела не Шаньцзюня, а Тая. Прядь взъерошенных волос упала ему на глаза. Половина лица Заклинателя Духов была спрятана в тени, другую половину освещал мерцающий свет лампы.

– Твоя мать, – тихо сказал он. – Она была членом клана?

Лань не знала, как на это ответить… не знала, насколько уместным в данный момент вообще был этот вопрос.

У нее было не так много времени.

– Спроси у ее призрака, если тебе так хочется знать, – ответила Лань. – Отпусти меня.

К ее удивлению, Тай, опустив руку вдоль тела, но не отрывая взгляда от Лань, отступил назад.

– Я знаю, – только и сказал он. – Теперь я знаю.

Лань боялась, что если останется еще хотя бы на мгновение, то не уйдет. Она развернулась и, сжимая окарину, бросилась в ночь.

24

Для практика важна преданность не только тела, но и разума и души. Самообманом является послушное тело со своевольным разумом.

Дао цзы, «Книга Пути»

Классика добродетелей, 1.6

За всю жизнь Цзэнь был в Комнате Ясности дважды: первый раз, когда впервые прибыл на Край Небес, и второй, когда предстал перед судом после того, как демон искалечил Ешину Норо Дилаю. Оба раза его спасал Старший мастер, который убедил других мастеров в том, что он все еще поддается обучению, что принципы Пути уничтожат все его отклонения.

Теперь же Дэцзы молчал. Темная комната была полностью сделана из камня, с карнизов за происходящим наблюдали изображенные на них боги и демоны хинских храмов. Окон не было, единственным источником света служили несколько бумажных ламп. Цзэнь преклонил колени перед всеми мастерами Школы Белых Сосен. На спине, в тех местах, где ферула оставила красные рубцы, пульсировала тупая боль.

Дэцзы уже давно объявил ферулу устаревшим методом наказания.

«Боль и жестокость могут вынести те, у кого сильная воля, – однажды сказал он, и категоричность его слов прокатилась по этому залу. – Прежде всего следует внимать к разуму».

«Ты оказался прав, мастер, – подумал Цзэнь. – Боль чувствует только плоть. Шрамы же я ношу на своей душе».

Улара с удовольствием приковала его руки к железному столбу так, что он едва мог двигаться. Цзэнь не возражал. В любом случае он принял бы наказание ферулой молча.

Это была небольшая цена, которую пришлось заплатить за то, что он сделал, и за то, что собирался сделать. Узнай мастера, что он намеревался выследить Богов-Демонов, изгнание из Края Небес стало бы самым мягким наказанием.

– Ну, и это все? – взвизгнул мастер Фэн, мастер Геомантии. Он откинулся назад, на груди у него висел конопляный мешочек с черепашьими панцирями, костями и трубкой, которую он закуривал только в присутствии Дэцзы. Геомантия – толкование судьбы по звездам и костям – была самым нелюбимым предметом Цзэня, да и мастер, непредсказуемый и беспристрастный ко всему, кроме собственных капризов, не питал к Цзэню особой симпатии. Он утверждал, что видел зло, воплощенное в его душе, читал по звездам о том, что он сойдет с Пути. – Тебе больше нечего добавить, кроме того, что элантийцы выследили тебя и ту девушку и ты уничтожил их крепость?

– Как по мне, так этого достаточно, мастер Фэн, – сказал Ипфонг, мастер Железных Кулаков. Большой, неуклюжий и, по сути, состоявший из двухсот килограммов чистой мускулатуры, он был из тех, кто предпочитал словам действия. – Элантийцы давно собирались вторгнуться на Центральные равнины. На протяжении всех этих циклов нам удавалось скрываться от их разведчиков, но Пограничная печать не устоит против целой армии.

– Тем не менее остается открытым вопрос, – сказал Безымянный мастер Ассасинов, чей голос был подобен дыму в беззвездную ночь, – что эти ученики делали за пределами Края Небес.

– Разве я недостаточно ясно выразился? – спросил Цзэнь. Цепи звякнули, когда он поднял голову, чтобы оглядеть мастеров. – Мы искали призрак ее матери. Я согласился отвезти ее туда в надежде, что больше она не станет возвращаться к этой теме. Все это сказывалось на ее учебе.

– Но ты знал, что это неправильно, – громко сказал мастер Текстов. – Ты же достаточно умен, чтобы не нарушать «Кодекс поведения», Цзэнь.

На это заявление ему нечего было ответить.

– Мальчишка лжет, – наконец заговорила Улара. Она стояла немного в стороне, вне света ламп. Ее лицо оставалось в тени, но Цзэнь мог разглядеть блеск в ее глазах. Оба ее меча были пристегнуты к бедрам, свет падал на край Соколиного Когтя. – Однажды вечером Дилая наткнулась на них. Они говорили о поисках окарины.

– То была всего лишь ностальгия, – холодно отозвался Цзэнь. Ранее, по дороге в Комнату Ясности, он тщательно продумал каждую деталь своей истории, проверяя ее на наличие пробелов и несоответствий. Он не забыл о вторжении Дилаи в библиотеку несколько ночей назад, как и о том, что частью этого инцидента были Шаньцзюнь и Тай. Позже следовало поговорить и с ними.

– Когда девушка была еще маленькой, мать играла ей на окарине, – объяснил он. – Полагаю, мастер Улара не стала бы выдумывать доказательства, основываясь на детских воспоминаниях?

Отсюда он не мог видеть выражения лица Улары, но на этот раз зазвучал другой голос.

– На окарине? – Когда Дэцзы наклонился вперед, пламя осветило его лицо, углубив каждую морщинку и заострив скулы. Внезапно он стал выглядеть старше. Цзэнь встретился взглядом со своим наставником и изо всех сил постарался не отвести глаз. Было трудно вынести разочарование во взгляде Дэцзы.

– Да, мастер, – сказал Цзэнь, неуверенный в том, почему его наставник зацепился за эту маленькую деталь. – Я сказал ей, что хоть окарины у нас в школе нет, есть другие, более распространенные инструменты, на которых она могла бы играть.

Дэцзы еще несколько мгновений смотрел на своего ученика, прежде чем снова откинуться назад. В выражении лица Старшего мастера Цзэнь уловил проблеск чего-то худшего, чем разочарование. Он выглядел… обеспокоенным.

– Благовония сгорели, – сказал мастер Гьяшо в наступившей тишине. Он указал на нишу в каменной стене, где в медном горшке от палочек для благовония не осталось ничего, кроме трех почерневших обрубков. – Перезвон отзвенел, становится поздно. Давайте обсудим тревожные новости об элантийском вторжении и предоставим Цзэня физическому отдыху и духовным размышлениям.

Дэцзы посмотрел на Улару и спросил:

– Дилая сообщит нам, как только Лань проснется? – Когда Улара кивнула, Старший мастер поднялся на ноги. – Хорошо. Тогда давайте перенесем наше собрание в Зал Водопада Мыслей.

Когда мастера начали медленно удаляться, Дэцзы приблизился к тому месту, где все еще на коленях сидел Цзэнь.

– Необходимости в феруле не было бы, если бы ты раскаялся, – тихо сказал Старший мастер.

– Необходимость была, – ответил Цзэнь. – Иначе мастера не стали бы слушать и слова из того, что я хотел сказать. У них уже сложилось обо мне определенное мнение.

Дэцзы выглядел печальным.

– Нои ферула тебя не спасет, Цзэнь. Подобное наказание не приближает тебя ни к истине, ни к Пути. – Он поднял руку и прикоснулся к виску своего воспитанника. На мгновение он обнаружил, что тянется к прикосновению своего учителя, как всегда делал в детстве. – Физическая боль не остановит хорошо контролируемый разум.

Цзэнь отпрянул.

– Скажи мне, – тихо произнес Старший мастер. – Не скрывается ли что-то еще в этой истории об окарине?

Цзэнь приоткрыл рот. Дэцзы смотрел на него прямо, взглядом ясным, как лезвие, проникающим в самые глубины его души. Когда Цзэнь был ребенком, он видел тени и шрамы, скрытые от всего мира.

Раньше он, возможно, преклонил бы колени и попросил бы прощения у своего учителя. Рассказал бы Дэцзы о Богах-Демонах и о том, что собирается помешать элантийцам заполучить их.

Только теперь Цзэнь понял, что как бы сильно Дэцзы ни пытался его спасти, он не мог убежать от своей судьбы – той, что звезды предназначили маленькому ребенку, потерявшему все в замерзших Северных степях Последнего царства. Его душа была обречена с того дня, как он заключил сделку с демоном, так что у его истории мог быть только один конец, тот, который Дэцзы не мог переписать, как бы сильно ни старался.

– Нет, мастер. – Ему было на удивление легко сохранять ровный тон. – Я уже все рассказал.

Когда Дэцзы отступил назад, тени скрыли выражение его лица.

– Что ж, хорошо, – мягко сказал он и отвернулся. – Я оставлю тебя наедине с твоими размышлениями и раскаянием. Надеюсь, каким-то образом ты обретешь ясность и снова ступишь на Путь.

Лампы мерцали, по мере того как бледный силуэт на фоне темноты проходил к выходу, пока ночь не поглотила его целиком.

Цзэнь облегченно вздохнул, его мышцы расслабились. Они точно будут болеть из-за того, что какое-то время он провел связанным, но это заботило Цзэня меньше всего. Ему было необходимо каким-то образом передать Лань сообщение, чтобы, придя в себя, на допросе она рассказала ту же историю, что и он.

И Боги-Демоны… он подумал о безжалостных голубых глазах Эрасциуса, об обещании, что таилось в них. Можно было считать настоящим чудом то, что Лань удержала местонахождение Богов-Демонов в секрете, что послание матери до последнего времени оставалось запечатанным внутри нее. Кем бы ни была ее мать, она все тщательно продумала.

«Теперь я тебя вспомнил, – сказал маг. – Ты тот мальчишка с демонической связью, которого мы поймали в первый год Завоевания».

Цзэнь закрыл глаза, мысленно обращаясь к своим воспоминаниям. Комната для допросов, длинный стол с металлической посудой, люди с бледными лицами, наблюдающие за тем, как ему снова и снова причиняют боль в попытке вызвать реакцию демона. Среди них он представил лицо Эрасциуса, его зимние глаза блестели ярче остальных.

«Это ты рассказал мне, что демонов можно заставить кому-то служить».

Это он был во всем виноват. По его вине элантийцы продвинулись в изучении демонов и демонических практик. По его вине они теперь догадывались о существовании Школы Белых Сосен, Крае Небес и скрытых внутри учеников и мастеров, последней устоявшейся реликвии Хин, которая, несмотря ни на что, выдержала испытания временем и завоеваниями.

«На твоем месте я бы овладел ею».

Если элантийцы найдут Богов-Демонов, их будет невозможно остановить. Любые надежды хин вернуть себе свободу погаснут, как свеча в шторм.

Его душа была обречена, и оставалось сделать только одно: помешать элантийцам заполучить Богов-Демонов.

Шелест листьев, хруст ветки, шарканье подошвы по камню. Цзэнь открыл глаза как раз в тот момент, когда двери Комнаты Ясности с коварным скрипом закрылись, погасив все лампы. Он почувствовал чье-то присутствие в комнате, свирепое и острое ци с привкусом стальных мечей.

Улара.

Она встала перед ним, рассекая темноту, и прижала лезвие к его шее.

– Я всегда считала эту школу слишком бюрократичной и помешанной на правилах, – произнесла она низким, лишенным каких-либо эмоций голосом. – Мой клан вершил правосудие с такой же быстротой, с какой даровал смерть.

Цзэнь оставался абсолютно неподвижным. Несмотря на царивший в комнате холод, по его виску скатилась струйка пота. Путы, закрепленные самой Уларой, оставались крепкими.

– Я знаю, что ты и этот маленький лисий дух что-то замышляете, – продолжила Улара. – Услышать песню окарины и последовать за ней? Человек не может изменить ни природу своей души, ни историю, что прописана в его крови. Может, ты и одурачил Дэцзы, но я всегда видела твое истинное лицо, Тэмурэцзэнь.

Много времени утекло с тех пор, как он слышал свое настоящее имя. Его звучание всегда вызывало в нем сочетание чувства вины, горя и ярости, именно поэтому он обзавелся прозвищем.

Но в этот раз Цзэнь обнаружил, что его это совсем не трогает.

– Прошлое всегда лишало ясности твоих суждений, Улара, – ответил он. Лезвие впилось в кожу – один слишком глубокий вдох, одно движение пальца Улары, и его горло будет перерезано. – Но в данном случае, ткнув пальцем в небо, ты все же попала в цель. Меня не волнует состояние моей души, и я больше не хочу придерживаться Пути. Моя семья, мой отец пытались это сделать, но в итоге они все равно погибли. Если нужно пожертвовать душой, чтобы служить высшему благу, разве это не стоящая сделка? Ошибка Ночного убийцы заключалась в том, что он никогда не пытался командовать Богом-Демоном, которому отдал свою душу. Овладей он его силой, смог бы контролировать демона вместо того, чтобы позволить одолеть себя. Тогда наша история стала бы совсем другой.

– Ты… – глаза Улары расширились, когда к ней пришло осознание. Внезапно ее рука задрожала, и Цзэнь почувствовал, как лезвие меча рассекло кожу, а теплая струйка потекла по шее. – Ты же не можешь даже думать о том, чтобы найти Богов-Демонов. – Она вгляделась в его лицо, и то, что увидела там, привело ее в ужас. – Нет. Неужели история тебя ничему не научила? Неужели на протяжении всех этих циклов мы ничему тебя не научили?

– Вы все наказали меня за то, что я сделал в попытке отомстить за свою семью. Вас заботили мелкие правила и суеверные страхи, а не наша истинная цель: победить элантийцев и вернуть наше царство. – Наконец гнев, который долгое время тлел в его сердце, выплеснулся наружу подобно расплавленной лаве. – Мы с тобой должны быть на одной стороне, Улара. Враг моего врага – мой друг, и все же ты никогда не относилась ко мне как к таковому. Все, чего я когда-либо хотел, это сражаться бок о бок с тобой и другими мастерами против нашего общего врага.

Он больше не видел лица Улары, но ее меч блеснул в слабом свете, когда она слегка повернула его.

– Мы никогда не были на одной стороне, – тихо ответила она. – Возможно, мы могли бы вместе изгнать элантийцев и спасти Последнее царство, но какой бы мир ни пришел после этого, он был бы слишком тесен для нас двоих. Мне давно следовало это сделать. Прости за то, что много циклов назад я не смогла забрать жизнь ребенка. Теперь же, когда мы стоим на равных, я без колебаний заберу твою.

Цзэня пробила дрожь. Он попробовал пошевелить руками, но те были крепко связаны. Так что он даже не мог дотянуться до печатей фу.

– Улара…

– Мне жаль, Цзэнь, – сказала она, и возможно, действительно имела это в виду. – Пойми, я делаю это ради безопасности того, что осталось от нашего народа. Одна жизнь, принесенная в жертву, для всеобщего блага… Пусть боги присмотрят за тобой. Мир твоей душе, надеюсь, ты найдешь Путь домой.

Подул холодный ветер, и когда луна выглянула из-за облаков, сверкнул Соколиный Коготь. В какой-то момент их разговора двери позади них скользнули в сторону, окутав комнату белой пылью… среди которой виднелась маленькая черная тень.

Зазвучала музыка, но не простая. Цзэнь почувствовал, как ноты словно печать рассекают воздух. В вихре их звучания собиралась ци. Всего лишь прошлой ночью он видел подобное сквозь пелену боли.

Улара даже не успела среагировать. Когда ноты достигли цели, спина женщины выгнулась дугой, а губы приоткрылись в беззвучном крике удивления.

Не издав больше ни звука, Улара рухнула. Соколиный Коготь со звоном упал рядом с ней.

– По сути, это акупунктурная точка, но ударив по ней достаточно сильно, можно отключить поток ци своего противника, – дрожащим голосом объяснила Лань. – Кажется, я и правда кое-чему здесь научилась.

– Лань, – выдохнул Цзэнь.

В одно мгновение она оказалась рядом с ним. Поскольку ее левая рука была перебинтована, она поднесла окарину к губам правой и подула.

Когда прозвучали две ноты, быстрые и отрывистые, ци вокруг них сместилась. Что-то просвистело в воздухе, а затем Цзэнь почувствовал толчки, как если бы кто-то бил по цепям, которыми он был прикован. Наручники на его запястьях были разрезаны, и путы со слабым звоном упали на пол.

Цзэнь повалился вперед, руки обожгло болью. Он почувствовал прохладные пальцы Лань на разгоряченной коже своего лица. До этого момента Цзэнь не осознавал, насколько слабым стало его тело. Когда сквозь туман в его сознании пробилась одна мысль, он почувствовал, как уголки его губ поползли вверх.

– Ты пришла за мной.

– Не будь дураком, – ответила она. – Конечно, я пришла. Не хочу охотиться на Богов-Демонов в одиночку.

Его улыбка стала шире. Он ничего не мог с собой поделать. Возможно, он потерял рассудок из-за боли.

– С твоими нынешними способностями ты можешь стать отличной приманкой для демонов.

– Я передумала. Возможно, я все-таки оставлю тебя здесь.

– Нет. – Одним движением он обнял Лань за талию. Когда девушка повернулась, его окутал знакомый аромат лилий. – Ты мне нужна.

Нежно взяв его другую руку и закинув ее себе на плечо, она помогла ему подняться на ноги. Он выпрямился и поморщился, когда раны на спине начали жечь. Халат лохмотьями свисал с его плеч. В прежние времена ученику, наказанному ферулой, не выдавали новую одежду несколько дней. Хождение по школе в рваном халате указывало на серьезное нарушение моральных принципов школы.

– Ты уверена, – сказал он прерывисто из-за прикладываемых усилий, – насчет нашего плана? Как только мы уйдем… пути назад уже не будет. – Ему нужно было знать наверняка. Он не смог бы жить с чувством вины за то, что разрушил маленькое убежище, которое ей удалось найти. – Там, куда мы пойдем, не будет ни безопасности, ни гарантий.

– У нас никогда не было ни безопасности, ни гарантий, – ответила она. – Не в таком мире, как этот. Пока существуют элантийцы, ничего подобного не будет. Мастера так долго оставались на Краю Небес, что забыли, как выглядит жизнь тех, кто находится за их пределами. – Она покачала головой. – Край Небес ощущается как мир из прошлого. И таким он и станет, если мы не остановим элантийцев. Я намерена сражаться за то, что осталось от нашего народа и нашего царства.

Ночь была беззвездной, когда они покинули Комнату Ясности. Звук их шагов заглушал ветер, шумевший в растущих на вершине горы соснах. В этот час ученики уже давно были в постелях, а мастера, как Цзэнь знал, собрались в Зале Водопада Мыслей.

Когда они достигли ступеней, чтобы спуститься с горы, Цзэнь остановился. Он оглянулся на Край Небес, любуясь скалистыми горами, что тянулись к небу, расположившимися внутри этих гор бледными храмами, напоминающими драгоценные камни на фоне спящего дракона. Через несколько часов раздастся яркий и ясный звон утреннего колокола, прорезающий сонные завитки тумана. Ученики проснутся и отправятся выполнять свои утренние дела, в трапезной Тауб начнет готовку, а мастера в свою очередь поспешат на утренние занятия.

Цзэнь повернулся спиной к месту, которое считал своим домом в течение последних одиннадцати циклов. Когда они достигли последней ступени и пересекли Пограничную печать, Лань повернулась к нему.

Он колебался. Им нужна была печать Врат, чтобы хоть как-то увеличить расстояние между ними и Краем Небес… только у Цзэня не хватило для этого сил.

Стыд наряду с ненавистным чувством беспомощности окутал его удушающей хваткой. Будь демон все еще привязан к нему, какая-то порка не выбила бы его из колеи.

Но вместо того чтобы подождать его, Лань объявила:

– Я создам печать Врат.

Это заявление отодвинуло в сторону все остальные мысли. Цзэнь посмотрел на нее, нахмурившись.

– Тебя этому не обучали.

Он заметил, как девушка закатила глаза.

– Я видела, как ты ее делаешь раз пятьдесят.

Невероятно. Хотя нет… маловероятно. Он подумал об окарине, о печати на запястье Лань. О том, что она хранила звездные карты, секрет, ведущий к Богам-Демонам. О том, как ярко сияла ее ци, как она сражалась с Эрасциусом, не имея под рукой ничего, кроме музыкального инструмента.

Цзэнь сократил расстояние между ними. Его плечи слегка подрагивали, когда он потянулся, чтобы откинуть волосы с ее лица, словно ответы могли быть написаны в ее глазах.

Кто ты?

– Подожди, – сказала Лань и поднесла окарину к губам. Когда из нее полилась песня, Цзэнь снова почувствовал ци в каждой ноте. Они сливались воедино, по мере того как извивалась мелодия.

Пейзаж вокруг них замерцал. Лань закрыла глаза, чтобы сосредоточиться на месте, куда хотела их отвести, и Цзэнь бросил последний взгляд назад, на Край Небес.

В следующее мгновение подобно приливу нахлынула тьма, смывая его дом, будто он никогда и не существовал.

25

И Старая Лунная Сваха сказала влюбленным: «Я дарую вам эту красную нить.

Она может растягиваться и запутываться, но никогда не рвется.

Теперь ваши души связаны сквозь циклы, миры и жизни».

«Красные нити судьбы».

Коллекция народных преданий Хин

Перед самым рассветом они набрели на деревню. Поселение чудесным образом возникло посреди дождя. Силуэты крыш, покрытых глиняной черепицей, на концах плавно изгибались кверху. На сельскохозяйственных полях, вырезанных в горных склонах, образовывались канавы с мутной водой. Старые, насквозь промокшие, деревянные ворота поздравляли с прибытием в деревню Сияющего Лунного Пруда.

Им открыли только с пятой попытки. В качестве платы за еду и ночлег седовласая женщина приняла медную монету, которую Цзэнь достал из своего мешочка, и провела их в пустую комнату на другом конце двора. Пусть бумага на окнах была в некоторых местах порвана, комната с односпальной кроватью и кучей старых хлопчатобумажных одеял все же оставалась пригодной для жилья. Лань зажгла свечу. От холодных сквозняков, просачивающихся сквозь двери и стены, пламя шевелилось, заставляя тени бешено плясать по комнате.

Когда хозяйка отправилась нагреть для них воду, Цзэнь с благодарным стоном прислонился к стене. Лань распахнула окна. Их комната выходила на крутой утес и непрерывную череду волнистых гор. Вдалеке, за грозовыми облаками, небо начало загораться солнечным светом. По горам разносилось пение деревенских детей, что пасли водяных буйволов.

Девушка глубоко вдохнула, наслаждаясь каплями дождя, падающих с серых черепичных крыш, видом земли, свободной от элантийцев, свободной от завоеваний.

– Я не знала, что все еще есть неоккупированные деревни, – тихо сказала она. – В первые дни Завоевания почти в каждой деревне, куда я бежала, виднелись признаки элантийского вторжения. – Металлические таблички на их странном горизонтально написанном языке, прибитые к воротам. Изменение названий дорог и улочек в крупных городах, чтобы отдать честь королю и королеве Элантии.

– Все они были вдоль побережья, верно? – Голос Цзэня был едва громче вздоха. Она повернулась и поняла, что он тоже смотрит в окно. Восход солнца за штормовыми облаками отражался в его глазах. – Большая часть центральных земель Последнего царства остается свободной от власти элантийцев. По сравнению с мощью восточного побережья они пустынны и неразвиты, но теперь это все, что у нас осталось.

Все, что у нас осталось. Было трудно совместить спокойствие залитой дождем горы, окутанной туманом и облаками, с жестокостью элантийского вторжения. Лань казалось, что она пытается объединить два совершенно разных мира.

Хозяйка вернулась с деревянным ведром, двумя жестяными котелками горячей воды и бамбуковой корзинкой с булочками маньтоу[16]. Лань вгрызлась в свою, одновременно умываясь. После этого она повернулась к Цзэню.

Бедняга заснул, прислонившись к стене. Сквозь разорванный халат, мягко поднимаясь и опускаясь при каждом вдохе, проглядывала обнаженная грудь, бледная и жилистая. Даже когда Цзэнь дремал, на его сжатой челюсти обрисовывалась резкая линия, а брови под прядями мокрых волос были нахмурены.

Лань поднесла к нему ведро и котелок. Сполоснув тряпку, которой сама недавно воспользовалась, девушка окунула ее в горячую воду и прижала к лицу Цзэня.

С поразительной скоростью его рука сомкнулась на ее запястье, и Лань вскрикнула от внезапной боли. Он открыл глаза, и на мгновение ей показалось, что она снова видит черноту, заполняющую белки. Цзэнь моргнул, и черты его лица смягчились. Будто бы обжегшись, он отпустил ее руку.

– Прошу прощения, – сказал он хриплым от усталости голосом. – Привычка.

– Ну, тебе следовало бы знать, что я не собиралась на тебя нападать, – сказала Лань, поднимая котелок с горячей водой, чтобы налить еще немного в ведро. – Это же не чайник.

Лань поймала улыбку Цзэня. По ее телу разлилось тепло. И не только от воды.

– Твоя спина, – сказала она, пытаясь звучать расслабленно. – Позволь мне промыть раны.

Улыбка Цзэня дрогнула, как и что-то в его глазах.

Его взгляд внезапно стал закрытым и мрачным.

Похоже, он осознал, что пристально смотрит на нее. Прочистив горло, Цзэнь повернулся и начал снимать лохмотья, что остались от его халата.

Лань резко вздохнула. Два зловещих красных рубца тянулись от его лопаток до талии… но это было еще не все. Кроме этого, плоть Цзэня была испещрена рубцами, бледными и блестящими.

Лань наклонилась ближе, чтобы промокнуть свежие раны так осторожно, как только могла. Множество раз она проводила время в компании мужчин и смело флиртовала с ними за одну-две лишние монеты, но никогда раньше она так не нервничала. Кровь бросилась ей в лицо. Лань едва осмеливалась дышать, а ее сердце билось о грудную клетку с такой силой, что она была уверена – Цзэнь мог его слышать.

– Эти шрамы, – сказала она и провела кончиком пальца по особенно длинному, у позвоночника. – Их история лучше, чем у других?

От ее прикосновения он слегка напрягся.

– Нет, – ответил Цзэнь. – Эти тоже достались мне от элантийцев.

Она пожалела, что спросила, но он продолжил:

– Они пытали меня, чтобы получить информацию о связи с демоном. Она устроена таким образом, что… с момента заключения сделки вы преследуете общие интересы. Демон сделает все, чтобы сохранить тебе жизнь, тем самым гарантируя себе получение обещанного. Так что… Я не мог умереть, как бы сильно этого ни желал.

Хотя в тоне Цзэня не проглядывалось никаких эмоций, Лань почему-то стало труднее его выносить. Она снова осторожно провела тряпкой по ране. Она не нашла, что сказать, кроме как:

– Почему демоны заключают сделки с практиками?

– В большинстве случаев, чтобы укрепить свою власть, – ответил Цзэнь. – Поскольку демоны формируются из злобных скоплений инь, всегда существует опасность того, что эта энергия ослабнет, разобщится и вернется в общий поток ци. Жизненную силу демонов поддерживают смерть, разрушение и распад. Вот почему в большинстве историй они разоряют деревни и убивают их жителей. Некоторые просто осознали, что намного проще заключить сделку с человеком.

Крови не осталось, а рана была уже чистой, но Лань продолжала нежно дотрагиваться до кожи Цзэня.

– Знал ли обо всем этом ребенок семи циклов от роду, когда заключал сделку с демоном?

Цзэнь оставался абсолютно неподвижным. Когда он наконец заговорил, Лань почувствовала, как его голос вибрирует под кончиками ее пальцев.

– Да. Но он все потерял – свою семью, дом, весь мир. Он думал, что сила демона поможет ему отомстить тем, кто это отнял. – Последовала пауза. – Он был дураком.

Лань расплескала воду, когда выжимала тряпку.

– Он был ребенком.

– А как девушка, которая совсем недавно ничего не знала о практике, может управлять ци с помощью музыкального инструмента?

Цзэнь повернулся к ней лицом. Он смотрел на нее волнующим, приковывающим взглядом.

«Императорский», – подумала она, вспоминая первое впечатление, которое он на нее произвел. Она привыкла ко взглядам посетителей чайного домика, грязным и затуманенным вином. От таких взглядов было легко ускользнуть. Цзэнь же если смотрел на кого-то, то действительно видел его, будто в тот момент в его мире больше ничего не существовало.

Лань обнаружила, что наклоняется вперед. С сердцем, колотящимся в горле, она прижала салфетку к щеке Цзэня, чтобы вытереть кровь, сочащуюся из пореза. Его ресницы затрепетали, но он не отвел взгляд от ее лица.

– Все дело в моей матери, – сказала она, признание вырвалось шепотом. – В тот день, когда элантийцы вторглись в наш дом, она отбивалась от них, используя только деревянную лютню. Тогда я этого не понимала, но думаю… думаю, она владела искусством музыкальной практики.

Цзэнь перевел дыхание, и Лань увидела, как разгладилась складка между его бровями, а глаза наполнились пониманием чего-то, о чем сама она не знала.

– Тебе следует знать, что практика с помощью музыки встречается не на каждом шагу.

– Знаю. Тай сказал мне.

– Он сказал тебе что-нибудь еще?

Девушка не могла отвести глаз от его пристального взгляда.

– Он спросил, была ли моя мать членом клана. Я ответила, что не знаю.

– Искусство музыкальной практики было утрачено. Я встречал упоминания о ней в текстах, которые изучал, однако их было не много. Императорский двор умел тщательно скрывать информацию. – При следующих словах презрительное выражение на лице Цзэня смягчилось. – Большинство утраченных искусств практики произошли от кланов. Многие канули в небытие в разных уголках Срединного царства, поскольку кланы начали скрывать свои родословные, дабы избежать репрессий двора.

Пока Цзэнь говорил, Лань пристально смотрела на него, но мысленно она была далеко, перелистывала одни и те же воспоминания, как страницы книги. Ее мать, падающий снег, убивающая музыка, брызги крови.

– Кланы пользуются… пользовались… высоким уважением, – продолжил Цзэнь. – Уникальное для каждого клана искусство передавалось только по наследству. Вот почему во время Последнего царства представителей кланов либо убивали, либо доставляли на службу к Императорскому двору.

«Я знаю, – сказал ей Тай прямо перед тем, как она ушла. – Теперь я знаю».

Конечно же… он узнал этот вид практики, потому что сам принадлежал к клану. Потому что воспитывался при Императорском дворе.

Не это ли он собирался ей сказать?

– Моя мать. – Слова сами собой сорвались с губ. – Она служила при Императорском дворе.

Внезапно на девушку накатило воспоминание: то, которое она раньше не понимала и отложила в сторону только потому, что еще не была готова решить эту головоломку. Когда она переписывала произведения знаменитого поэта Сю Фу, сидя в кабинете, вошла ее мать, облаченная в красивое, указывающее на наличие власти одеяние Императорского двора. Кисточка из конского хвоста выпала из рук, когда Лань вскочила и подбежала к матери, чтобы обнять ее.

– Когда вырасту, тоже буду служить Императорскому двору, как ты, мама, – радостно сказала она.

Улыбка ее матери погасла. Она убрала руки Лань со своей талии и наклонилась, обводя быстрым взглядом пустой кабинет.

– Нет, ЛяньЭр, такого не будет, – тихо сказал Сун Мэй. – Повзрослев, ты будешь служить людям.

– Лань, – позвал Цзэнь, вернув ее в настоящее. Он все еще наблюдал за ней. Вода бисеринками стекала по его черным волосам, длинным ресницам, жилистой груди. Взглядом он спрашивал ее: «Теперь ты понимаешь?»

Она крепко зажмурилась. Все это время ответ лежал прямо у нее перед носом.

Мама была частью клана… того, что, по мнению Лань, являлся антагонистом во всех книгах по истории, которые она читала, во всех легендах, которые слышала от горожан и деревенских жителей. Во всех историях облаченный в позолоченные доспехи Император-Дракон Янь Лун с сияющим над его головой солнцем выставлялся героем, уничтожающим восставшие кланы и объединяющим землю, дабы принести людям мир и процветание.

Но процветание было даровано не всем. Чтобы создать иллюзию гармонии, он пожертвовал свободой и волей меньшинства, сделал их марионетками при собственном дворе.

– Лань, – повторил Цзэнь, и она почувствовала, как его пальцы, твердые, но нежные, обхватили ее руку. В местах соприкосновения зарождался жар. – Лань, посмотри на меня.

Она подчинилась, и понимание в его глазах было похоже на возвращение домой. Тоска и печаль по той части ее истории, той личности, которую она никогда не знала, охватили Лань. Воздух между ней и Цзэнем сгустился. Кровь шумела в ушах Лань, а сердце бешено колотилось в груди.

Не разрывая зрительного контакта, он полез в свой черный шелковый мешочек. Когда Цзэнь разжал ладонь, девушка почти перестала дышать.

Он держал кисточку с нанизанными черными и красными бусинами, которые заканчивались серебряным амулетом с выгравированным на нем изображением черного пламени. От амулета тянулся красный шнур, предназначенный для того, чтобы повязать его на шее как ожерелье.

– Это одна из немногих реликвий, оставшихся с моей родины, – сказал Цзэнь, – наряду с Ночным Огнем и Тем, Что Рассекает Звезды. Вообще-то это серьги, но вторая была утеряна, поэтому я смастерил из этой ожерелье. В моем клане при рождении принято получать комплект серебряных сережек, которые после мы должны кому-то отдать.

В моем клане. У Лань перехватило дыхание. Она вспомнила слова Тауб о том, что у большинства хинов в роду имелись представители кланов. Просто они забыли свою собственную историю, поскольку Императорский двор так старательно пытался ее переписать… Но Цзэнь, похоже, не забыл.

– Что ж, – губы Лань изогнулись, и она придала голосу дразнящий тон, намереваясь разрушить внезапно образовавшееся напряжение. – Раз у тебя осталась только одна, выбирай тщательно.

Глаза Цзэня блеснули. Он нежно взял Лань за руку и, повернув ее ладонью вверх, осторожно накрыл своей. Когда твердыми пальцами он прижал амулет к ее коже, тот оказался прохладным.

– Я хочу, чтобы он был у тебя, – сказал Цзэнь, – Так ты будешь помнить, что не одинока. Ты так много потеряла, но я… Я рад, что нашел тебя.

Ее сердце неровно билось. Лань посмотрела в лицо Цзэня. На нем отражались уязвимость и искренность, которых она не замечала раньше. Возможно, все испытания и невзгоды, через которые она прошла, чтобы попасть сюда, того стоили.

Лань опустила глаза. Каким-то образом красный шнурок ожерелья запутался между их пальцами, обмотав сцепленные руки так, что, казалось, связывал их вместе. Она подумала о том, как Ин рассказала ей о красных нитях судьбы. О том, что каждый хин рождался с невидимой красной нитью, что связывала его с его судьбой.

– И это все? – спросила она. – Ты хочешь, чтобы я чувствовала себя менее одинокой?

Цзэнь колебался. По его лицу она видела, как эмоции сражаются со стеной, которую он вокруг себя воздвиг. В следующий миг, без какого-либо предупреждения, все слои защиты и отстраненности в его глазах растаяли. В этот момент он произнес слова, олицетворяющие его полную капитуляцию.

– Я надеюсь, что куда бы ты ни отправилась, я буду с тобой. В этом мире и в следующем. Я надеюсь, что ты выберешь меня. – Помолчав, он добавил уже мягче: – То есть если ты, конечно, этого хочешь.

Чайный домик научил Лань опасаться мужских привязанностей. Она слышала достаточно грустных историй от старших певичек и прочитала множество отрывков из романов, чтобы понять, что это всего лишь иллюзия. Жирные, цепкие руки, плотоядные взгляды и обмен девушек на монеты – вот и все, из чего состоял ее мир. Она всегда боялась, что ее выберут… ведь у нее самой выбора не было.

Лань подумала о том, что с Цзэнем всегда чувствовала себя в безопасности, он всегда был с ней нежен. Одно его присутствие могло осветить ее мир и ускорить биение ее сердца. Ее притягивало к нему, как луну притягивало к солнцу. Его прикосновение проникло сквозь слои несовершенства и трагедии, которыми наградила ее жизнь, и наполняло Лань надеждой.

Она доверяла Цзэню.

Все ужасные истории и нежелательные воспоминания отошли в сторону, уступив место внутреннему инстинкту, направляющему ее.

Девушка подняла его руку с ожерельем.

– Поможешь мне его надеть? – попросила она.

Неверие, за которым последовали облегчение и радость, окрасили лицо Цзэня. Он наклонился к Лань. Она услышала его прерывистое дыхание, когда откинула волосы, чтобы обнажить шею. Закрыв глаза, она замерла и попыталась не думать о плотоядных прикосновениях посетителей чайного домика.

Девушка почувствовала, как шнурок скользнул по ее горлу, пока холодный амулет не замер на ее груди. Когда Цзэнь кончиком пальца коснулся ее кожи, Лань вздрогнула, но тошноты, которой она так боялась, не последовало. Вместо этого она почувствовала что-то новое. Тепло расцвело внизу ее живота, а в крови запылало желание.

Когда она осмелилась открыть глаза, то обнаружила лицо Цзэня всего в нескольких дюймах от своего. Его зрачки расширились. От него пахло горным ветром, дождем и дымом, и этот аромат пробуждал в ней желание быть с ним рядом.

Ей казалось вполне естественным наклонить голову и прижаться губами к его губам.

Даже тусклое освещение не могло скрыть удивления, мелькнувшего на его лице. Это чувство уступило место чему-то темному и пьянящему, воспламенившему Лань в тот момент, когда он привлек ее к себе. Медленно, мягко и неуверенно, он едва касался пальцами ее талии, словно боялся, что она сломается. Лань осознала, что Цзэнь боялся своим поцелуем пробудить воспоминания о том, что певицам приходилось терпеть от элантийцев.

Лань провела рукой по шелковистому водопаду его влажных волос. Его вкус – острый дым и беззвездные ночи, тихая печаль и нежная надежда – смыл воспоминания о циклах, проведенных в чайном домике. Сегодня вечером она была всего лишь девушкой, к которой впервые в жизни прикоснулся парень.

Цзэнь мягко отстранился. Его губы были нежными, когда он поцеловал ее лоб, а затем обе щеки. Обхватив рукой ее затылок, Цзэнь притянул Лань к себе. Он сделал только это – просто обнимал ее, обвив руками спину. В тишине, нарушаемой только шепотом дождя снаружи, их сердца бились в унисон.

Именно в этот момент она осознала, что Цзэнь понимает ее лучше, чем кто-либо другой. Теперь она знала, что больше всего на свете жаждала быть понятой так, как никто не понимал ее за последние двенадцать циклов. Ни добрые тетушки в деревнях, по которым она бродила, ни певички в чайном домике, ни старик Вэй, ни даже Ин… Пусть она отдала им частички себя и своего прошлого, но, как оказалось, она скрывала слишком многое, даже то, о чем сама в то время не подозревала.

Лань оказалась одной из последних выживших практиков. Дочерью женщины, которая хранила так много секретов. Последней из своего клана, обладающего способностью управлять ци с помощью песни.

Только почувствовав, как Цзэнь провел большим пальцем по ее щекам, она поняла, что плачет. Из-за горя, сдерживаемого на протяжении многих циклов, облегчения от осознания собственного Я и радости от того, что нашла кого-то, кто ее понимает. Глядя в глаза Цзэня, Лань чувствовала себя так, словно вернулась домой, словно смотрела в отражение своего собственного лица.

Цзэнь уложил ее на кровать. Девушка напряглась, когда он потянулся к ней, но парень только провел рукой по ее подбородку. Его глаза напоминали два спокойных черных омута. Сегодня вечером Лань впервые показалось, что она видит, что таится в их глубине: за стеной льда или бушующего пламени. Сегодня вечером, когда Цзэнь смотрел на нее, в его взгляде было спокойствие, мерцание чего-то, что могло бы быть радостью.

Они так и лежали бок о бок, глядя друг на друга и удивляясь маленькому чуду пересечения двух жизней, двух душ, что нашли друг друга в этом огромном мире. Бумажные окна остались распахнутыми навстречу бескрайним горам, серому небу и стуку дождя, но в этот момент их миры, возможно, просто обнимали друг друга.

26

Мы делим эклиптику[17] ночного неба на четыре области, каждой из которых управляет один из четырех Богов-Демонов.

Как отражение земли, небеса тоже подчиняются законам инь и ян, о чем свидетельствует рост и убыль Луны и бесконечный цикл дней и ночей.

Гаутама Сиддха «Императорский трактат по астрологии». Введение

Красный, синий, серебристый, черный: в иллюзорных кусочках ночного неба, наложенных поверх реального, над решетчатым потолком их временного жилища парили Боги-Демоны. Свет, очерчивающий их, менялся, подобно сиянию духовных огней в северных степях во время зимних Лун. Отец Цзэня говорил, что эти огни были ци душ воинов, что присматривали за своим народом.

Самое любопытное открытие он совершил при ближайшем рассмотрении звездных карт. В элантийской крепости он этого не заметил, но два квадранта казались пустыми, если не считать очертаний самих Богов-Демонов, сверкающих звездной пылью. Звездные карты представляли собой фрагменты ночного неба, составленные из определенного места в определенное время, и хотя на двух других фигуры Богов-Демонов были наложены на небо со звездами, Лазурный Тигр и Серебряный Дракон просто существовали на холсте черного небытия.

– Может быть, мама так и не узнала, где их искать, – предположила Лань, когда он упомянул об этом. – Или они были уничтожены.

Насколько Цзэнь знал, Бога-Демона невозможно было уничтожить, но он предпочел промолчать и начать поиски с двух других, полностью составленных карт.

Даже с учетом того, что работы стало в два раза меньше, расшифровка одного фрагмента заняло уйму времени. Нуждаясь в темноте, они спали днем и просыпались на закате под крики и песни деревенских детей, возвращавшихся домой с возделывания полей. В деревне детей было не так много, но их заводные песни на сладком южном диалекте Хин оживляли пустынные улочки.

«Завоевание – странная штука», – подумал Цзэнь. В то время как Хаак Гуна, Тяньцзин и другие большие города были клеймены элантийцами, существовали такие места, как Край Небес и эта крошечная деревушка, маленькие укрытия, избежавшие тяжести вторжения.

По крайней мере, пока.

Музыка смолкла, и звездные карты исчезли. Лань со вздохом плюхнулась на кровать с окариной в руке.

– В первый и в последний раз жалею, что мастер Геомантии, он же тухлое яйцо, сейчас не с нами.

Они провели в деревне Сияющего Лунного Пруда три ночи, две из которых работали над расшифровкой звездных карт. Цзэнь кое-чему научился в школе под руководством, если это можно так назвать, мастера Фэна. Тогда он считал звездные карты бесполезным, устаревшим методом картографирования, ибо кому придет в голову составлять карту ночного неба, когда под ногами твердая почва?

Как же он жалел об этом теперь.

Цзэнь поднял взгляд от пергамента, на котором, склонившись, записывал то, что видел в созданной Лань иллюзии. В открытом окне было видно, как солнце скрылось за горой. Небо дышало яркими оранжевыми и коралловыми оттенками. Скоро дети с песнями вернутся домой, зажгутся свечи, и деревня в конце концов погрузится в сон.

– Тебе нужно продолжать играть, – сказал Цзэнь, – или я не смогу расшифровать звездные карты.

– Дай мне отдохнуть несколько минут. – Лань зевнула, и в ее глазах появился игривый блеск. – Не хочешь поиграть, а я порисую?

Он вздохнул, но не смог сдержать улыбку.

– Да ты меня дразнишь.

– Никогда. Я бы не посмела.

– Если позволю тебе расшифровать карты, ты заведешь нас на другой конец света.

Лань высунула язык:

– А если я позволю тебе играть, у всей деревни отвалятся уши.

Цзэнь поднял лист пергамента, чтобы осмотреть свою работу. Им пришлось попросить у хозяйки письменные принадлежности. Бедная женщина обыскала всю деревню, прежде чем нашла набор старых фолиантов и пожелтевших пергаментов, которые оставил бродячий торговец. В эти дни мало кто занимался писательством.

Цзэнь был близок к тому, чтобы увидеть некое подобие местоположения, обозначенное четырьмя фигурами на звездных картах. Когда-то, с целой библиотекой под боком, он мог быстро справиться с этой задачей. Хинские астрономы еще несколько династий назад в сотрудничестве с учеными раскинувшегося вдоль Нефритовой тропы царства Эндхира нанесли на карту меняющееся ночное небо.

Теперь эти записи превратились в пепел. Элантийцы сожгли их, когда захватили все великие библиотеки Последнего царства.

Мысль о приближении элантийцев заставила Цзэня снова посмотреть на свой пергамент. У него уже голова шла кругом. Хуже, чем необходимость расшифровывать звездные карты, был тот факт, что им не дали ключа для их интерпретации. На звездных картах указывались дата и точный час, фаза луны и цикл звезд, которые были запечатлены. Хинские астрономы давно поняли, что ночное небо меняется в зависимости от времени года, а некоторые его участки даже исчезают на несколько лун. Однако большой цикл перезапускался каждые двенадцать лун. Тогда одни и те же звезды можно было видеть в одном и том же месте и в один и тот же час.

Без указания даты и времени на картах искать Богов-Демонов на ночном небе, усыпанном жемчужными звездами, было то же самое, как искать иголку в стоге сена.

Цзэнь поднял усталые глаза к окну, взглянул на чистое ночное небо. Вот тогда-то он и заметил это.

Цзэнь снова взял пергамент, который до этого рассматривал, и перевернул его. Поднял к небу, виднеющемуся из окна.

И у него перехватило дыхание.

Одна из двух заполненных частей звездных карт начинала соответствовать тому, что он видел снаружи.

Черная Черепаха.

Он вздрогнул. Из всех Четырех, этого, неразрывно связанного с деяниями Ночного убийцы, они должны были отыскать первым.

Цзэнь посмотрел на другие квадранты. Части Лазурного Тигра и Серебряного Дракона по-прежнему оставались безнадежно пустыми, независимо от того, сколько раз Лань пыталась привлечь к ним звезды своими песнями. Другая читаемая карта, ведущая к Алому Фениксу, все еще не соответствовала ни одной части ночного неба, которую они видели.

Выбросив из головы все остальные мысли, кроме представшей перед ним головоломки, Цзэнь сосредоточился на Черной Черепахе. Кое-где карта немного изгибалась, некоторые звезды были дальше других. Все это указывало на то, что они находились немного в стороне от нужного места.

Немного юго-западнее.

Получается, Черная Черепаха находилась к северо-востоку от них. Страх густым комом собирался в груди Цзэня и постепенно поднимался к горлу, даже когда он производил расчеты. Если бы он воспользовался Искусством Света… или создал печать Врат, оказавшись на приемлемом расстоянии, то был бы на месте уже через несколько часов.

Когда внезапный холодный ветер ворвался в открытое окно, пламя горящей в их комнате свечи задрожало.

– Цзэнь? – Лань подошла, чтобы присесть рядом, и он не мог не любоваться тем, как сияющий свет мягко ложится на ее очертания. Ее глаза блестели, когда она взглянула сначала на карты, а затем на него. Цзэнь скользнул взглядом от ее губ к изгибу шеи, где висел красный шнурок его ожерелья, серебряного амулета, прижатого к изгибу ее груди. – На что ты смотришь? – спросила она.

Он на мгновение прикрыл глаза, проклиная себя за то, что не может выкинуть мысли о ней из головы. С каких это пор он стал так болезненно ясно ощущать ее присутствие, каждое движение или наклон головы, то, как она заправляет волосы за уши или прикусывает губу, когда думает?

Последние одиннадцать циклов Цзэнь придерживался строгой самодисциплины, следовал каждому правилу и каждому принципу, который только мог найти, полагая, что это вытащит его душу из бездны, сотрет спрятанного внутри демона и ужасную сделку, заключенную когда-то под зимним небом.

Теперь же он нарушил все правила Кодекса, сбежал из школы и от человека, который его спас. Поцеловал девушку без брачного обета, чем пошел против одной из самых давних традиций хинского общества.

«Не только наше тело и плоть должны следовать Пути, но и наш разум».

Наконец Цзэнь понял, что подразумевал Дэцзы. Несмотря на то что он пытался следовать правилам Пути и классическим трактатам, часть его разума, не важно, как сильно он пытался подавить это, все еще бунтовала. Правила служили цепями, удерживавшими его на месте, даровали ему своего рода уверенность в том, что он служит добру и равновесию, но в глубине души Цзэнь никогда не менялся.

Элантийская крепость сломала что-то внутри него или же, возможно, что-то освободила. Кандалы, которые он надел на себя, ослабли.

Он почувствовал, как Лань скользнула своими пальцами по руке. Открыв глаза, он увидел, что она смотрит на него открыто, с нежностью на лице.

– Ни на что, – сказал он и с улыбкой коснулся кончика ее носа. – Только на тебя.

Она просияла улыбкой.

– Ты выглядишь таким серьезным, когда думаешь, – заметила она и, потянувшись вперед, ткнула указательным и средним пальцами в уголки его рта, широко растягивая их. – Улыбнись, Цзэнь.

Он накрыл ее руку своей и разжал сомкнутые пальцы так, что ее раскрытая ладонь оказалась напротив его лица. Закрыв глаза, он вздохнул и прижался губами к ее коже как раз в тот момент, когда догорела свеча.

Ему хотелось, чтобы эта ночь никогда не заканчивалась. Чтобы они бесконечно проживали этот момент, вместо встречи с долгими циклами, что простирались впереди… не важно, что они в себе несли. За все циклы своей жизни, на протяжении которых он сражался против самого себя и целого мира, именно разделяя маленькие моменты с Лань, он чувствовал, что снова может дышать. Как будто он наконец-то вышел из той долгой зимней ночи в ясный весенний день.

Когда Лань подвинулась и поцеловала Цзэня, его окутал знакомый аромат лилий. На этот раз Цзэнь сдался, ненавидя себя, но все же притягивая ее ближе. Он целомудренно держал руки на ее спине, но хотел большего. С ней он всегда хотел большего.

Он не хотел искать Богов-Демонов.

Не хотел сражаться с элантийцами.

Не хотел думать о Школе, мастерах и о том, что может с ними случиться.

Все, чего ему хотелось в данный момент, это остаться в этой маленькой горной деревушке с девушкой, в которую он влюбился. Сидеть у окна, когда идет дождь, наблюдая, как со временем ее волосы становятся белыми как снег.

Это желание могло быть немногим больше, чем фантазией, но не реальностью, в которой они родились: реальностью элантийского правления, все крепче сжимающего шеи хинов.

У хинов была поговорка: «Скажи о демоне, и демон придет». Цзэнь никогда не обращал внимания на какие-то глупые суеверия, но теперь замер, когда тишину вечера нарушил крик.

– Армия! В деревне армия!

Голос был чистым и звонким. Этот же голос каждый вечер пел песни о возделывании полей и выпасе водяных буйволов. Цзэнь отстранился и обнаружил, что его эмоции отразились на лице Лань: резкое осознание человека, только что пробудившегося ото сна.

Они поспешили из своей комнаты через двор, торопливыми шагами распугивая цыплят. На улице распахивались двери. Жители деревни высовывали головы, на их лицах виднелась смесь испуга и любопытства. Выражение их лиц было зеркальным отражением лиц детей, которые остановились неподалеку и с блеском в глазах рассказывали о своем открытии.

– … одетые в серебряное и голубое…

–.. они были похожи на реку, тетя!

– Где? – Цзэнь схватил ближайшего ребенка, мальчика примерно восьми циклов от роду с всклокоченными волосами, потому что мать для удобства сбривала их. – Где вы их видели?

Ребенок бросил на него испуганный взгляд. Лань шлепнула Цзэня по руке, повернулась к ребенку и просияла.

– Вы видели армию чужеземных дьяволов! – воскликнула она, используя термин, которым хины обозначали элантийцев. – Они уже близко?

– Они шли по горному перевалу, – ответил мальчик, явно довольный ее вниманием. Он указал на север, где небо окрасилось в темно-синий и виднелись лишь очертания гор. – Вон там.

Холод сковал желудок Цзэня.

«Северо-восток», – подумал он, и перед его глазами возникло изображение звездной карты. Лань сказала ему, что в крепости Эрасциус скопировал карты с помощью металлической магии. Учитывая превосходящие ресурсы элантийцев, возможно они уже отследили нужное местоположение.

– Какой молодец, – услышал он, как сказала Лань, ущипнув мальчишку за щеку. Тот посмотрел на девушку со смесью восхищения и страха: взгляд ребенка, который еще не понимает, какие ужасы может позволить себе этот мир. Будучи только восьми циклов от роду, он повзрослеет, когда завоевание останется в прошлом. Его жизнь будет ограничена этой маленькой деревней, и он так ничего не узнает о мире за ее пределами. Раньше странствующие купцы продавали свои товары по всему Последнему царству, а заодно обменивались с покупателями историями. Имперские гонцы, которые приезжали собрать налоги, тоже приносили новости из внешнего мира, но в эпоху Элантийского завоевания все эти связи оборвались.

– Старшая сестрица, – сказал мальчик, – что они сделают, если придут сюда?

Улыбка Лань стала шире, когда она смахнула капельку грязи со щеки ребенка.

– Ничего, потому что эти дураки сюда никогда не доберутся, – ответила она. – Старшая сестра тебя защитит.

– А старшая сестра что, могущественная фея? – спросил мальчик.

Лань подмигнула ему и прижала палец к губам, но, когда она повернулась и зашагала обратно во двор, ее улыбка исчезла. Почти наступила ночь, и заходящее солнце отбрасывало тени на лицо Лань.

– Что мы будем делать, если они придут за жителями деревни? – тихо сказала она.

«Они этого не сделают, – подумал Цзэнь. – Деревня для них не играет никакой роли. Они направляются на северо-восток, к первому Богу-Демону».

Конечно, Лань в первую очередь заботилась о жителях деревни, в то время как Цзэнь… думал о себе и своих целях.

От ответа его спас звук закрывающейся двери. Обернувшись, они обнаружили, что старая хозяйка дома наблюдает за ними.

– Вы одни из тех, верно? – спросила она тонким, как струйка дыма, голосом. Цзэню не нужно было слышать, что она скажет дальше, чтобы понять. – Из практиков.

Что-то в нем напряглось. Хозяйка была старой, намного старше Элантийского завоевания, но все же недостаточно старой, чтобы знать те дни, когда воины и герои, сражаясь со злом и защищая людей, ходили по рекам и озерам Первого и Срединного царств.

– Можете не говорить, – добавила она. – Один из вас однажды спас мою семью от демона. Он не хотел раскрывать свою личность, но я все поняла. В вас есть что-то особенное. – Тень пробежала по ее лицу. – Мой муж и сын погибли на войне, которую мы проиграли иностранцам. Только эта деревня остается неизменной. У меня возникло ощущение, что мы чего-то ждем… но чего, я не знала. Теперь знаю.

Хозяйка опустилась на колени. Это потрясло Цзэня. Они с Лань одновременно вскочили и схватили старушку за локти.

– Бабушка, не надо…

– Пожалуйста, бабушка…

– Умоляю вас, спасите детей, – прошептала хозяйка.

Цзэнь посмотрел на Лань. В то время как он тщательно контролировал выражение своего лица, оставляя его сдержанным, лицо девушки, как летнее небо, менялось в зависимости от ее настроения. В ее глазах сверкнула сердечная боль, подкрепленная искрами решимости. Когда они помогали хозяйке подняться на ноги, он заметил, как Лань крепко схватилась за свою окарину.

– Бабушка, – сказала она. Предоставьте это нам. Идите в дом.

Мольба старой женщины оставалась с Цзэнем еще долго после того, как она закрыла шаткую деревянную дверь. Они с Лань вернулись в свою комнату и встали бок о бок перед открытым окном. К этому времени на деревню опустилась кромешная тьма, а в воздухе повисла ужасающая тишина. Луна светила ярко и ясно, но Цзэнь чувствовал сдвиг в ци вокруг них, давящий, как надвигающаяся грозовая туча. Когда он настроил свои чувства на переплетение энергий в воздухе, то обнаружил темную, твердую массу, прорывающуюся сквозь нежные потоки ци гор и лесов.

Металл.

Элантийцы.

Ребенок сказал, что они напоминали реку, и теперь, наблюдая за движением металлической массы, рассекающей ци, Цзэнь понял это сравнение. Целая армия, а не только разведывательный отряд, с которым он сражался в крепости. Настоящая, широко растянувшаяся армия.

Эрасциус не только выжил, но и вернулся с войском, в десять раз превышающим прежнее. Цзэнь прикрыл глаза, чувствуя, как мир вокруг него плывет.

Он променял бы ту крепость на гнев Элантийской империи.

А теперь у него даже не было демона, чтобы сражаться.

– Мы должны защитить деревню, – услышал он слова Лань, произнесенные с легкой дрожью в голосе. – У нас еще есть время. Мы можем задержать их, пока жители деревни убегут…

– Им никогда не убежать от элантийской армии. – Цзэнь чувствовал себя опустошенным, когда говорил это. Казалось, слова вырвались из чужого горла, пока он сам издалека наблюдал за происходящим.

– Тогда что? Предлагаешь оставить их на верную смерть? Мы же практики, Цзэнь. Даже я знаю легенды… эта сила была дана нам, чтобы защищать тех, у кого ее нет. Помнишь? – Она схватила его за ворот новой рубашки, которую подарила хозяйка, заметив плачевное состояние его халата. Рубашка была черной, расшитой шелковыми узорами облаков и пламени. Тогда он спросил себя, с чего незнакомцу дарить ему что-то столь ценное, как шелк. Теперь он понял.

Цзэнь закрыл глаза, ненавидя себя, ненавидя все вокруг. После всего, через что он прошел, после всех циклов, что он посвятил тренировкам, он все еще не был достаточно силен. Его поразительные способности к практике, усиленные ци, исходили от демона. Без него он был никем. Обычный практик, который мог справиться с мо или яо и тем самым заслужить уважение простых людей, но у армии Элантийской империи он был способен вызвать разве что раздражение.

– Мы всего лишь двое практиков против мощи элантийской армии, – категорично отрезал он. – К тому же демон ко мне больше не привязан. Мы ни за что не сможем победить.

– Значит, мы просто убежим? – Лицо Лань исказилось недоверием, она отпустила его и отступила назад. – Я убегать не стану…

– Мы отвлечем их, если они подойдут слишком близко. – Существовал только один способ спасти деревню и помешать элантийцам найти Богов-Демонов. Если раньше Цзэнь сомневался, то элантийская армия помогла ему принять быстрое решение. У него не было ни выбора, ни времени. – Раз они направлялись на север, значит, могут пройти, не обнаружив деревню. Нужно выяснить, куда именно они направляются.

Облегчение растопило напряженность на лице Лань. Возможно, она думала, что он оказался не таким монстром, каким его представляли другие; что она ошибалась, полагая, что он убежит и оставит людей умирать.

Лань кивнула:

– Пошли.

– Нет. – Он поймал ее за запястье и повернул к себе лицом. На этот раз Цзэнь мог только молиться, чтобы его самообладание не дало трещину. У него разрывалось сердце, и он не мог позволить Лань узнать об этом. Цзэнь сглотнул и окинул взглядом ее лицо: эти яркие глаза и этот быстрый рот, а также красный шнурок ожерелья, что он ей подарил. – Собери жителей деревни, подготовь их, на случай если придется бежать, – сказал он. – А я отправлюсь на разведку. Ничего не предпринимай без моего сигнала. Если все пойдет хорошо, элантийцы могут пройти мимо. Маленькой заброшенной деревушке посреди Центральных равнин нечего им предложить.

Должно быть, Лань что-то заметила в выражении его лица, потому что мгновение изучала его, прежде чем кивнуть. Доверие в ее глазах теперь казалось Цзэню проклятием.

Лань переплела свои пальцы с его и поднесла их соединенные руки к своему сердцу. Всего лишь короткое прикосновение, но этот жест едва не сломил его решимость.

– Не заставляй меня ждать слишком долго, – сказала она, а затем исчезла, проскользнув сквозь его пальцы, как ветер.

У него возникло желание окликнуть Лань, чтобы еще раз взглянуть на нее, упасть на колени и молить о прощении. Вместо этого Цзэнь, запертый в собственном теле, молчал, слушая, как она пересекает двор, распугивая пищащих цыплят. Он услышал, как открылась дверь, когда Лань вошла в главную комнату.

Только тогда Цзэнь повернулся к кровати, на которой оставил пергамент со звездными картами. Он скрутил его и засунул в свою сумку.

Повернувшись лицом к открытому окну, Цзэнь потянулся за ци, собирая ее и удерживая в своем ядре. В природных энергиях он уже чувствовал подавляющий, нарушающий баланс мира привкус металла.

Скоро все это закончится.

Вместо того чтобы направить ци к подошвам своих ног для использования Искусства Света, Цзэнь перенес всю энергию на кончики пальцев и начал рисовать печать. Две земли на противоположных концах круга, разделенные линией расстояния. Спираль, точка. Место отправления, пункт назначения. Северо-восток. Что лежало к северо-востоку отсюда? Ему нужен был ориентир, место, где он бывал раньше. Что-то поблизости прекрасно подошло бы.

Ответ пришел с оттенком иронии. Река Свернувшегося в Кольцо Дракона текла на северо-восток, прежде чем превратиться в прямую линию, ведущую к Северным степям. Однако недалеко от пересечения Центральных равнин и низменностей Шу находилось озеро. Картографы сравнили его с жемчужиной, которую держит дракон. В первые дни на Краю Небес Цзэнь, отчаянно нуждавшийся в каком-нибудь напоминании о родине, отправился именно туда.

«Озеро Черной Жемчужины», – подумал он, закрывая глаза и представляя водное пространство, которое выглядело темным даже днем и служило идеальным отражением неба ночью.

Он сохранил этот образ в своем сознании и нарисовал последние штрихи своей печати.

Прямая линия, соединяющая место отправления с пунктом назначения.

И замкнутый круг.

Деревня, открытое окно, кровать и маленькая комната, которую он делил с Лань, исчезли, когда образ в сознании Цзэня поглотил его целиком.

За те мгновения, что потребовались его глазам, чтобы привыкнуть, он услышал плеск волн о берег и почувствовал мягкость песка под ботинками. Постепенно он разглядел волнистые очертания окружающих его гор. Полоса тьмы перед ним начала обретать очертания: свет звезд, казалось, просачивался в нее, будто украденный с самого неба.

Цзэнь выпрямился, вдыхая аромат воды и ветра.

Окаймлявшие озеро горы создавали иллюзию, что он находится в своем собственном маленьком мире с небом и морем, усыпанными звездами.

Цзэнь использовал письменную печать, чтобы зажечь свет, затем поднес к нему развернутый пергамент со звездными картами. Вот оно: точки, которые он так старательно перенес на лист, почти идеально соответствовали рисунку над его головой.

Цзэнь был близок к цели.

Закрыв глаза, он проверил ци вокруг себя в поисках того клубка гнева, ненависти и страха, на который наткнулся тринадцать циклов назад в месте, где был уничтожен его клан. Ему не удалось найти ничего, кроме нежного переплетения ветра и воды, гор и земли, всех природных элементов, протекающих в гармонии.

И все же… Он нахмурился, продвигаясь дальше. Под всем этим скрывалось течение страха, как свирепый поток под поверхностью. Ощущение чего-то древнего, чего-то необычного в самом этом месте, чего-то вроде ужаса, который просочился в кости гор, корни деревьев и дно озера.

Дно озера.

Цзэнь вспомнил тот зимний день тринадцать циклов назад, а именно слова, которые Тот, Чьи Глаза Налиты Кровью, прошептал ему:

Разве ты не звал меня? Разве про себя ты не думал о желании стать сильным? Чтобы отомстить? Чтобы сделать с ними то, что они сделали с твоей семьей?

Так и было. Он просил об этом, но так ничего и не получил. Вместо этого Цзэнь пробежал по идеальному кругу, вернувшись прямо к тому, с чего начал. Только он больше не был наивным ребенком, жаждущим любви своего учителя, признания в мире и спасения своей души. Нет, для этого было слишком поздно, и если имелась возможность заполучить что-то более легким путем, Цзэнь намеревался этим воспользоваться.

Он порылся в своих воспоминаниях, призывая все, что научился подавлять. Все, что последние тринадцать циклов помогало ему сдерживать нежелательные эмоции: беспомощность и мучительную боль при допросе элантийцев, ужас при виде истекающей кровью Ешины Норо Дилаи, горечь от холодного безразличия мастеров, гнев от несправедливости их решений… ярость на элантийскую армию за то, что они сделали с Лань, за то, что они сделают с деревней, если он потерпит неудачу.

Назад… на тринадцать циклов, в тот день, когда он почувствовал запах дыма на высоких равнинах и побежал, чтобы увидеть, как огонь проносится по местам, которые были его домом, смешиваясь с красно-золотыми ливреями и знаменами Императорской армии.

Он чувствовал, как внутри его ци нарастают энергии инь: смерть, горе и ярость, подобно яду, разливались по его венам. И наконец где-то там… оглушительное эхо. Огромная зияющая волна, поднимающаяся навстречу его собственному приливу эмоций.

Глаза Цзэня распахнулись. Перед ним простиралось озеро, плоское и черное, разбавленное только осколками звездного света.

Цзэнь знал, где покоится Бог-Демон.

Он втянул ци, сосредоточив его в подошвах своих ног, и подпрыгнул. Ветер ударил ему в лицо, когда он описал дугу и упал, как комета, летящая во тьме.

Вода была непростительно холодной и непроглядно черной. Здесь Цзэнь был окутан в инь своих собственных эмоций и мучениями из своих воспоминаний. Легкие начали гореть, когда сокрушительный вес ледяной воды потянул его вниз.

Вниз, вниз… пока он больше не мог видеть даже пятнышко света, которым стала луна. Пока темнота не стала настолько полной, что Цзэнь больше не мог отличать сознание от небытия. Пока его конечности не замерзли, оставаясь неподвижными, даже когда разум приказывал им пошевелиться. Пока Цзэнь больше не мог сказать, тонет он или плывет.

И вот, посреди этой ужасной тишины и пустоты бытия, пришел он.

Прикосновение тока к телу, шепот, ласкающий сознание.

«Тэмурэцзэнь, – прогремел голос отовсюду и ниоткуда одновременно. – Я долго ждал».

Время, казалось, остановилось. Цзэнь был подвешен в промежутке между ним и существом старше самого времени, более древним, чем этот мир.

«Ты пришел, чтобы призвать меня в мир живых? К ян жизни, солнца и твердой земли?»

Цзэнь заговорил, но его голос эхом отдавался только в его сознании.

«Назови себя».

«Думаю, ты и так знаешь мое имя, – ответило существо. – Думаю, ты долго меня искал».

«Твои предположения ошибочны», – холодно отозвался Цзэнь.

«После того как вся твоя семья была вырезана, разве не ты потратил много лун на мои поиски? Но ты остановился на первом мо, который предстал перед тобой. – Существо цокнуло языком. – Какая жалость. Растраченное впустую время, которого мало только у одного из нас».

Деревня. Наступающая армия. И Лань.

Время было на исходе.

«Я пришел, чтобы связать наши силы, демон, – сообщил Цзэнь. – Назови свою цену. Я знаю, как заключать с вами сделки».

«Так теперь ты знаешь? – Слова прозвучали с легкой насмешкой. – Так ты готов предложить мне что-нибудь получше? Что-то, чего не предлагал ни один другой смертный?»

Цзэнь стиснул зубы.

«Назови свою цену».

Ци вокруг него закружился внезапно став сокрушительной, как если бы он держал на своих плечах целую гору, как если бы на него навалилось небо. Цзэнь только успел моргнуть, как вода в озере завертелась, и там, где, как он думал, ничего не было, появилось нечто более темное, чем сама тьма.

Цзэнь обнаружил, что смотрит в самое ядро Черной Черепахи.

Тень размером с гору, с одной стороны которой выступали плохо различимые шея и голова. Глаза цвета крови в воде, языки пламени на востоке.

«Десять тысяч душ, – прогремела Черная Черепаха. – Десять тысяч душ… а потом и ты».

Десять тысяч душ. Он заплатит Черной Черепахе кровью элантийской армии.

И затем… своей собственной.

«Моя душа уже обречена, – ответил Цзэнь. – Ты не попросил ничего нового».

«Ты, – повторил Бог-Демон. – Не твоя душа. Весь ты. Разум… тело… и, как только ты будешь готов, душа».

Голова Цзэня наполнилась ревущим шумом. Хины верили, что, прежде чем достичь вечного покоя, души проходят через реку забвения. Его клан считал, что души поглощали Великая Земля и Вечное Небо. Или оба, при условии, что человека признавали добродетельным. Цзэнь знал, что он далек от добродетели, и был готов к тому, что его душа будет обречена.

Его душа… но не его жизнь. Не его тело, не его разум.

Он подумал о Лань, о красном шнурке, который связал для нее, об обещании, которое она каким-то чудесным образом дала ему. То, что она испытывала чувства к такому, как он, казалось слишком хорошим, чтобы быть правдой… но это не помешало ему мечтать о будущем с ней. О будущем без преследований, войн и страданий, где они могли бы исследовать то, что приготовил для них этот огромный мир. Обычная совместная жизнь, в течение которой он бы увидел, как ее кожа покрывается морщинами, а волосы седеют.

Но если он не заключит эту сделку, Лань не выживет, так что у них не будет даже шанса остаться вместе.

Решимость Цзэня окрепла.

«Сначала десять тысяч душ, – сказал он, – а потом тело. Затем разум. И когда я буду готов, душа».

«Слишком долго, – прошипела Черная Черепаха. – Я не стану ждать, пока ты предоставишь мне десять тысяч душ, чтобы насладиться вкусом твоей плоти и мыслей».

Они зашли в тупик.

Цзэнь подождал, и наконец Черная Черепаха заговорила снова:

«Моя ставка: твоя постепенная капитуляция. Каждый раз, когда ты используешь мою силу, с каждой предоставленной мне душой я буду забирать частичку твоего тела. Затем твоего разума. И наконец, твоей души».

Нет, нет, нет. Каждая частичка Цзэня противилась этому. Все случится слишком быстро, у него совсем не будет времени.

«Это мое последнее предложение, смертный, – предупредил Бог-Демон, и от его гнева задрожали горы. – Соглашайся или уходи».

Цзэнь закрыл глаза. Он подумал о Лань. О деревне и старушке, что преклонила перед ним колени. О Крае Небес, о мастере, что наклоняется, чтобы понюхать веточку снежной камелии.

Его жизнь в обмен на их.

«Ну что, Цзэнь? – насмешливо спросила Черная Черепаха. – Ты согласен?»

В другом мире, в другой жизни у него, возможно, был бы выбор. Лучший выбор. Но в том мире, в котором он родился, у него оставался только один путь. Лучший путь.

Он открыл глаза, посмотрел в пылающее ядро демона и ответил:

«Да. Я согласен».

27

Без насилия нет мира,

Без жертв нет гармонии,

Без потерь – индивидуальности.

«Трактат первого императора»,

Династия Цзинь, I цикл, эпоха Срединного царства

– Прошу вас, бабушка, пожалуйста, нам нужно уходить.

Деревня проснулась, звезды замигали, возвращаясь к жизни, но Цзэнь все еще не вернулся. Лань отправилась на его поиски после того, как постучала во все окна и двери. В их маленькой комнате не было следов его присутствия. Из распахнутых окон открывался вид на горный склон, по которому вилась серебряная нить элантийской армии. Лань показалось, что она почувствовала дуновение ветра, малейшее изменение ци, почти как след только что погасшей печати.

«И пергамент с расшифрованными звездными картами исчез», – поняла Лань.

Девушка вспомнила выражение лица Цзэня перед тем, как они расстались: печальная обреченность, надежда, тускнеющая в глазах, как последняя вспышка пламени свечи. Семя сомнения в том, что Цзэнь оставил ее здесь, чтобы она могла позаботиться о деревне, пустило корни в ее животе. Умереть в одиночестве.

– Девушка, – пробормотала хозяйка. – Куда же мы пойдем?

– Куда угодно, – в отчаянии ответила Лань. – Подальше от элантийской армии!

Пожилая женщина вздохнула. Из-за угасающего света свечи морщины на ее лице казались еще глубже.

– Большинство из нас прожили в этой деревне всю свою жизнь. Наши корни в этой земле, в самой почве. Здесь я родилась, стала женщиной и создала семью, а потом смотрела, как здесь же эта семья умирает. Когда придет время, я хотела, чтобы моя душа и старые кости были похоронены здесь.

Лань посмотрела на хозяйку, которая сидела на маленьком деревянном табурете у сломанного деревянного стола и чинила лоскут ткани. Осознание пришло к Лань, как снова ставшее ясным изображение. Элантийцы могли сжечь их города, уничтожить их книги и запретить их язык, но Лань рассчитывала, что хины будут до конца цепляться за надежду. Именно надежда была той переменчивой вещью, что помогала ей пережить холодные ночи и голодные рассветы, когда перед ней лежала усталость очередного долгого и унылого дня. Лань поняла, что мама дала ей надежду в тот день, когда она выхватила свою лютню и сразила армию элантийцев. Надежда была тем, что мама доверила ей в печати на левом запястье – обещание, что эта история не закончена. Что она, Лань, держала в руках кисть, чтобы написать финал.

И все же пусть эта деревня, эта старушка пережили элантийское восстание физически, но духовно они были сломлены.

Лань встала, ощущая, как изгибы окарины впились в ладонь.

– Бабушка, – сказала она, – спасибо тебе за все.

В деревне царила тишина, когда она вышла через скрипучую деревянную дверь, ту самую, в которую вошла с Цзэнем всего несколько ночей назад, целую жизнь назад. Над головой Лань луна заливала землю белым светом, однако на западе виднелись грозовые тучи, накрывшие чистое небо, точно занавес.

Девушка спустилась по грунтовой тропинке к воротам, отмечающим въезд в деревню. Единственный путь вверх, единственный путь вниз. И никаких признаков Цзэня. Она снова подумала о странном чувстве, которое испытала в их комнате, о пропавшем пергаменте со звездными картами.

Подавив растущий в животе страх, Лань сосредоточилась на ци и нахмурилась. Что-то было не так. Ранее она ощущала подавляющую, удушающую вонь металла, теперь же воздух стал чище, энергия гор, деревьев и воды ярче. Присутствие элантийской армии уменьшилось, как если бы они удалялись все дальше.

Маленький мальчик сказал, что они направлялись на северо-восток.

Повинуясь порыву, Лань поднесла окарину к губам и заиграла.

В поле зрения появились четыре фрагмента звездных карт. Созвездия Богов-Демонов ярко сверкали на фоне настоящего ночного неба. Лань посмотрела на северо-восточный сектор звездной карты, и у нее едва не остановилось сердце.

Тот с небольшим различием соответствовал ночному небу. И на темном фоне выделялись очертания Черной Черепахи.

Сомнение расцвело в груди Лань, сдавливая так сильно, что она не могла дышать. Слова Цзэня теперь приобрели новый смысл.

«Маленькой, заброшенной деревушке посреди Центральных равнин нечего им предложить».

Конечно же. Она была так сосредоточена на деревне, на защите ее жителей. Но зачем элантийцам обращать внимание на бедную разрушенную деревушку с группкой детей и стариков? Нет, Эрасциус ясно дал понять, какую цель они преследуют: выследить Богов-Демонов, а затем отыскать Школу Белых Сосен, где проживали последние хинские практики. Уничтожив остатки магии Хин и заполучив мощь Богов-Демонов, они беспрепятственно сровняют Центральные равнины и всю оставшуюся часть Последнего царства с землей, закрепив свою власть раз и навсегда.

Цзэнь понял это… и отправился за Черной Черепахой… без нее.

«Мы всего лишь двое практиков против мощи элантийской армии. К тому же демон ко мне больше не привязан».

Лань охватила дрожь. Подсказки с самого начала были у нее перед носом… она просто не обратила на них внимания. Она доверяла ему, а он ей солгал.

Если отправиться за ним сейчас, то, возможно, ей удастся найти его, пока не стало слишком поздно. Лань не могла использовать печать Врат – она понятия не имела, что находится в нескольких часах к северо-востоку отсюда, так что не могла назвать пункт назначения.

Лань наполняла себя ци до тех пор, пока не почувствовала, как она светится внутри нее. Затем девушка направила энергию к подошвам своих ног и прыгнула в ночь. Зубчатые горы расплывались вокруг нее, когда она набирала скорость, более высокую, чем когда-либо прежде. Каждый прыжок уносил Лань дальше, чем она могла дойти пешком. Все же… она подумала о вихре ци, что печать оставила в их комнате. Если Цзэнь использовал печать Врат, он опережал ее на несколько часов.

Ее усилий было недостаточно. Все еще недостаточно.

Время ускользало. Мир Лань сузился до ритмичных толчков ногами и поиска следующего утеса, дерева или скалы, от которых можно было бы оттолкнуться. Только звезды тянулись над головой, мигая, когда завитки облаков закрывали их. «Торопись, – казалось, шептали они, когда Лань приблизилась к элантийской армии, и запах металла начал перебивать все остальные нити ци. – Торопись».

Она была примерно в нескольких перезвонах пути, когда кое-что случилось.

Вихрь энергий рассек воздух. Лань споткнулась и сбилась с ритма, когда ее захлестнула энергия, наполненная потоками инь, ярости и горя. Врезавшись в край обрыва, в попытке выжить она царапала ногтями грязь, листья и корни. Ноги заскользили по камням, Лань сильно накренилась, прежде чем упасть в ничто. Пальцами ей удалось ухватиться за что-то… корень растения, но то, не выдержав ее веса, начало ломаться. Внизу жадно журчала река, а впереди Лань могла видеть только исчезающую луну, что очерчивала край огромного горного круга.

– Цзэнь, – закричала девушка, прежде чем стебель сломался, и она полетела вниз.

Что-то надавило на запястье, последовала жгучая боль в плече, и ее падение резко прекратилось. Лань повисла в воздухе, когда над краем утеса появилось лицо ее спасителя.

– Хитрый дух маленькой лисицы, – прорычала Ешин Норо Дилая, когда последние лучи лунного света скрылись за облаками. – Надо было позволить тебе умереть.

– Дилая, – выдохнула Лань. Она лежала на земле далеко от края обрыва и старалась не казаться слишком благодарной девушке, которая только что спасла ей жизнь. – Неужели у тебя такой большой нос, что ты не можешь не совать его в чужие дела?

– Скажи еще что-нибудь, и я сброшу тебя со скалы, – последовал ответ вместе с блеском лезвия, напоминающим Лань, на чьей стороне сила. – Моя шея все еще болит из-за того трюка, что ты использовала раньше.

– Как ты меня нашла? – спросила Лань. Последний раз она видела Дилаю, когда та потеряла сознание на полу Зала Ста Исцелений.

– Твои друзья Травоед и Мальчик-призрак мне все рассказали, – последовал ответ. – След твоего ци привел к этому месту.

Вдалеке пульсация энергий стабилизировалась, но Лань все еще чувствовала, как их омывает течение темной, удушающей реки.

«Инь», – подумала она, и внутри все сжалось от ярости, горя и страдания, которые колотились в ее собственном сердце. Мо – дух, рожденный гневом, разрушением, яростью и незавершенной волей.

Перед ней возникло лицо: сине-серая кожа, что, как высохший пергамент, обтягивала скелет, желтые, невидящие глаза и отвисшая челюсть, напоминающие сорняки пряди распущенных черных волос. Хуже всего было то, насколько существо напоминало человека, как длинные рукава и полы халата тянулись за ним, словно призрачное воспоминание о том, кем оно когда-то было – душа Старшего мастера, проданная монстру.

Она вспомнила, с каким ужасом смотрел на мо Цзэнь, и только теперь поняла почему. Демон был отражением судьбы, которая могла настигнуть и его.

Отражением участи, которой он мог бы избежать, доберись она до него вовремя.

Лань вскочила на ноги, оттолкнув руку, которую предлагала ей Дилая, и выхватила свой клинок. Тот, Что Рассекает Звезды, сверкнул, как серебряный зуб.

– Если собираешься мне помогать, то нам нужно идти. Если нет, убирайся с моего пути.

Дилая скептически посмотрела на нее:

– Маленький лисий дух, думаешь, что сможешь победить меня этой зубочисткой?

– Меньше бесполезных слов, больше действий, Лошадиная морда. – Одним быстрым движением Лань вложила свой кинжал в ножны. – Постарайся не отставать.

Сердитый ответ Дилаи потонул в реве ветра в ее ушах, когда Лань оттолкнулась, и ци унес ее в бушующую ночь. Пульсация простирающейся впереди энергии стабилизировалась, но по мере приближения Лань все больше охватывал ужас. Перед ней все еще мелькал образ того мастера, что связал свою душу с душой демона.

Круг гор становился все ближе. Девушка чувствовала, что ее цель находится прямо за ним. В его центре кружился вихрь тьмы и инь. Когда Лань спустилась, у нее возникло ощущение, что последние нити света, просачивающиеся из-за облаков и затягивают в его темную верхушку.

Девушка колебалась, прежде чем выйти вперед, подняв лицо к небу. Это не помогло: облака закрыли звезды, а ее память была не так хороша, чтобы запомнить карту. И все же пульсация энергии стала сильнее, подобно низкому, жуткому бою барабанов, вибрирующему между ее ребер, сотрясая зубы и кости.

Должно быть, это работа Бога-Демона.

Лань прыгнула, сжимая в одной руке окарину, а в другой – Тот, Что Рассекает Звезды. Только приземлившись на мелкий песок, она поняла, что черная масса перед ней была озером. Его волны бились о берега, как пасть огромного, злого, неистового зверя.

Позади Лань приземлилась Дилая. Они вместе наблюдали за тем, как вода цепляется за сушу.

– Ты чувствуешь? – в кои-то веки Дилая говорила тихо, с примесью ужаса в голосе. – Эти энергии инь. Мы не просто так говорим о балансе в практике, об использовании инь и ян в гармонии. Душа человека не может долго защищаться от такого количества инь. Со временем она будет порабощена.

Лань снова подумала о Старшем мастере Школы Сжатых Кулаков. Что-то в ее груди завязалось узлом.

Вода перед ними стала такой неподвижной, что у Лань по рукам побежали мурашки.

– Дилая, – позвала она. – Тебе лучше убраться отсюда. Спрячься в безопасном месте.

Ситуация была действительно серьезной, поскольку дочь мастера Мечей колебалась, не стала спорить. С порывом ветра она исчезла.

Лань подошла к краю, где вода встречалась с землей. Неожиданно девушка осознала, насколько неестественно тихим было это место: ни стрекота цикад, ни шороха мелких животных, снующих по подлеску, ни воркования птиц в ветвях. Все живые существа будто бы сбежали отсюда.

Все… кроме одного.

– Цзэнь. – Лань едва пошевелила губами, но по какой-то причине она знала, что он ее услышал.

Позади нее шевельнулась тень, и когда Лань обернулась, он был там: не парень, которого она знала, но его очертания в темноте. В следующую секунду тень исчезла, как если бы ее зрение на мгновение затуманилось.

Перед ней стоял Цзэнь, легкий ветерок развевал его черное одеяние. Барабанный бой энергии инь стих, а тишина была нарушена: воды озера покрылись рябью, сосны вокруг них закачались, а облака снова поплыли.

– Лань, – сказал Цзэнь. Это был его голос, его лицо, ее имя на его устах, которое она слышала последние нескольких недель. На нее нахлынуло облегчение. – Почему ты здесь?

Она уставилась на него, на холодное, непроницаемое выражение на лице, как в ночь их знакомства. То выражение, которое мало-помалу оттаивало, как снег тает на солнце.

Теперь же казалось, что они вернулись назад, расстояние между ними увеличилось.

– Я пришла за тобой, – ответила Лань. – Почему ты забрал звездные карты?

Он наблюдал за ней без малейшего проблеска в глазах.

– Разве я их забрал? Должно быть, я сделал это случайно. Я искал элантийцев.

Еще одна ложь. Он опередил армию и первым добрался до этого места. Лань чувствовала неуклонно возрастающее присутствие металла в ци, что указывало на приближение элантийцев. У них было мало времени.

– Здесь нет элантийцев. Пока что.

Вот так нить между ними натянулась. Взгляд Цзэня стал закрытым.

– Ты мне не веришь.

– Ты солгал мне, – возразила она.

На мгновение он прикрыл глаза.

– Последнее, чего я хотел, это причинить тебе боль.

– Что ты наделал? – прошептала Лань, и стены между ними наконец рухнули.

– Я выторговал единственный шанс на победу, – ответил Цзэнь. – Моя душа давно была обречена, Лань. Как любил поговаривать мастер Фэн, это начертано на звездах. Я заключил стоящую сделку: один человек в обмен на силу, достаточную, что спасти эту землю и этот народ.

– Силу, – повторила она. – Все мастера и классики называют силу палкой о двух концах. Ее нельзя использовать без баланса.

Цзэнь поджал губы.

– Мастера хотели, чтобы я отказался от своей силы… и ради чего? Чтобы стать легкой добычей для элантийцев? Точно так же Императорский двор вынудил кланы отказаться от своей силы. Посмотри, как царство отплатило им за это.

Он был прав. Он был прав, но внутри нее жило сомнение. Хины нуждались в силе, чтобы победить элантийцев. Но им также нужно было контролировать эту силу, ибо Лань поняла, что власть без баланса, независимо, в чьих руках она оказалась, вела к разрушению.

И теперь, глядя на окутанного тьмой парня, похожего на само воплощение ночи, она обнаружила, что понимает его.

– Мастера попросили тебя отказаться от своей силы, потому что ты не мог ее контролировать, – сказала Лань. – Способа сбалансировать ее тоже не было. Разве ты забыл, что произошло в элантийской крепости? Уроки, которые мы извлекли из истории Ночного убийцы?

– А ты забываешь о том, что элантийцы сделали с нами. Что они планировали сделать, пока я не уничтожил их крепость. Ты забываешь, почему Ночной убийца был вынужден сделать то, что он сделал… о том, кто заставил его так поступить. Идеального баланса никогда не будет, Лань. Поскольку у нас есть только сегодня, на кону либо все, либо ничего.

Она никогда не слышала, чтобы Цзэнь рассуждал подобным образом, никогда не видела столько горечи на его лице.

– А как насчет невинных людей, чьи жизни были отняты? – спросила она, и сама не знала, имела ли в виду Цзэня или Ночного убийцу. – Они ничего не значат?

– Войну нельзя выиграть без жертв.

Его слова пробежали по ее венам потоком ледяной воды. Неужели в итоге это она была наивной? Конечно, война не обходилась без жертв. Императоры, которые правили этой страной династия за династией… она не считала себя мудрее их, и все же они верили в то, что достижение целей и использование силы сопряжено с потерями.

«Но… нет», – подумала Лань. Она сама стала одной из тех жертв. Слуги в ее доме и певички из чайного домика были безликими, безымянными жертвами чьей-то борьбы за власть.

– Лань, – выдохнул Цзэнь. Он обхватил ее пальцы своими, но они обжигали, будто к ней прикасался кто-то другой. – Мы с тобой похожи. Последние из наших кланов, последние из практиков, последние в этом царстве. Позволь мне сделать это ради нашей земли, ради всего, что мы потеряли, и всего, что никогда не вернется. – Взгляд Цзэня стал мягким, и, когда он привлек ее к себе, Лань почти позволила его словам проникнуть в ее сердце. – Разреши мне использовать силу Бога-Демона, чтобы изгнать элантийцев. После этого мы восстановим царство, в котором кланам будет возвращена их прежняя власть.

Вот опять: клинок, вонзившийся по самую рукоять. Разрушающий его историю и доводы. Сила. В древности императоры вели войны за власть над кланами, теперь элантийцы сражались, чтобы укрепить свою власть над хинами.

Но Лань подумала о словах своей матери. Ты должна служить людям. Безликие и безымянные жертвы войн, которые велись от их имени, но никогда за них. Певички в чайном домике, склонившие головы перед режимом; оказавшиеся под ударом кланы, не желающие ничего, кроме мира.

Лань медленно отвела руку назад.

– Цзэнь, – позвала она. – Пожалуйста, не делай этого. Ты не можешь контролировать силу Бога-Демона.

– Я полностью ее контролирую, Лань.

– Но так будет не всегда. – Даже сейчас она могла чувствовать мягкий, коварный, исходящий от него дух инь. Дилая была права. В конечном счете он завладеет его разумом, поработит его душу. – Ночной убийца сошел с ума, Цзэнь. Я не могу смотреть, как то же самое происходит с тобой.

– Дай нам немного времени… – сказала она уже мягче, с мольбой.

– Нам, – с шипением выплюнул он, и на мгновение Лань показалось, что его глаза потемнели.

Что-то рассекло воздух со скоростью и остротой лезвия. Цзэнь двинулся, и Ночной Огонь с лязгом столкнулся с другим мечом.

– Завоеватель, – прорычала Дилая пропитанное ненавистью слово. Она выпрямилась под растущей у озера сосной, чья тень разрезала на ней ленты лунного света. – Я не позволю тебе поступить с этой землей так же, как твои предки поступили с моим кланом, якобы защищая его.

– Я – не мои предки, – холодно отозвался Цзэнь, – но ты права. Я больше не буду молча наблюдать, как история повторяется.

– Достаточно пустых слов, – отрезала Дилая, наклоняясь к Волчьему Клыку. – Демонический практик должен быть устранен до того, как он потеряет рассудок. И сегодня вечером я с удовольствием приму эту честь.

Дилая бросилась в атаку. Она сражалась как призрак: в идеальном ритме ее меч вспыхивал и рубил, а конечности будто бы раскачивались в такт песне, которую слышала только она. Несмотря на все столкновения, которые случались у Лань с этой девушкой, в этот момент она не могла не восхищаться ее стойкостью, легкостью ее движений.

Однако Дилая не могла сравниться с Богом-Демоном. Когда Цзэнь оказался открытым для удара Волчьего Клыка, ему стоило только поднять руку… и что-то откликнулось на его призыв.

Взрыв ци разорвал ночь, с треском рассекая воздух и вздымаясь над водами озера. Облака над головой, казалось, содрогнулись, скалы завибрировали от грубой, необузданной силы. Лань вскинула руки, ее Защитная печать задрожала, встретившись с наплывом энергии. Дилая отлетела на десять, а то и двадцать шагов. После тошнотворного глухого удара наступила тишина.

Цзэнь опустил ладонь и сжал пальцы в кулак. Ци замер. Лань могла поклясться, что на мгновение увидела в его глазах тень, которая, когда Цзэнь повернулся, на секунду задержалась, прежде чем исчезнуть.

Выражение лица практика, однако, не изменилось. Холодный, отстраненный, мрачный, в состоянии, в котором Лань никогда не видела Цзэня, которого знала. В ярости.

Лань взглянула на прислонившуюся к стволу сосны Дилаю. Металл ощущался над и повсюду вокруг них так сильно, что давил на каждый нерв, заглушая все остальные чувства. Позади Цзэня, на тропинке между горами, виднелось движение, блеск чужеземных доспехов. Элантийцы были совсем близко.

– Лань, – выдохнул Цзэнь.

Она едва не вздрогнула, когда снова повернулась к нему. Тени на его лице исчезли, и на мгновение она, кажется, уловила вспышку чего-то открытого и уязвимого в его взгляде.

Она могла сказать только одно:

– Пожалуйста, Цзэнь, не делай этого.

Лицо Цзэня исказилось, и он заговорил, проталкивая слова сквозь стиснутые зубы.

– Неу каждого есть привилегия выбора, Лань. Почему ты не можешь понять? Ты же сама говорила, что мы вынуждены выбирать меньшее из двух зол! – Цзэнь перешел на крик, и Лань вздрогнула, услышав сорвавшееся с его губ ругательство. – Если бы можно было остаться хорошим и идти по сбалансированному Пути, думаешь, я бы этого не сделал? Но боги и обстоятельства, в которых я родился, уготовили мне другую судьбу. Если я должен сбиться с Пути, чтобы спасти это царство, то так тому и быть. Если я должен увидеть тьму, чтобы наш народ познал свет, тогда я раз за разом буду делать тот же выбор. – С умоляющим выражением лица он говорил так, будто ему было трудно дышать. Голос Цзэня стал мягче, когда он спросил: – Останешься ли ты со мной на этом Пути, Лань?

Но Лань могла думать только об элантийской крепости, об изголодавшихся людях за решеткой – отцах, матерях и детях – и о том, что в конце не осталось ничего, кроме крови, костей и сломанных вещей. Ничем не сдерживаемая сила пожирала разум своего владельца, прокладывая путь к насилию, разрушению и смерти. История доказывала это снова и снова.

Она не попадет в эту ловушку. Стремись она к власти, позаботилась бы о полном контроле над ней. И использовала бы эту власть на благо своего народа. На благо обычных певичек, владельцев торговых лавок и овдовевших жительниц деревень – безгласных масс ее царства.

Она покачала головой:

– Цзэнь…

Увидев ответ в ее глазах, он закрыл лицо руками. Сильная дрожь прошлась по его телу, прежде чем он замер.

Когда Цзэнь выпрямился и убрал руки от лица, опустив их по швам и сжав в кулаки, дикий, неистовый взгляд исчез. Теперь его глаза были холодными, черными и непроницаемыми, как ночь без звезд.

– Я выбрал свой Путь. Если ты не со мной, значит, ты против меня, – сказал Цзэнь, и Лань поняла, что потеряла его навсегда.

28

Пастух и девушка-ткачиха, разделенные рекой забвения, оказались на противоположных концах небес.

Больше им было не суждено прикоснуться друг к другу.

«Пастух и девушка-ткачиха».

Сборник народных сказок Хин

Они появились подобно полосе облаков, пролившихся над изгибающимся к берегам озера горным перевалом. Под светом дрожащей луны их доспехи казались белыми как кость. Цвет гробниц. Цвет смерти.

Сегодня вечером Цзэнь намеревался остановить их.

Но он не мог отвернуться, не мог оторвать взгляда от девушки, которая связывала его с этим миром, стояла между ним и тьмой, теперь затаившейся на краю его сознания.

Словно обжегшись, Лань отступила от него. Неуверенным взглядом она изучала Цзэня. Что бы она ни нашла, на ее лице отразилась тень страха и обиды.

Цзэнь приказал своему сердцу успокоиться. Он видел подобное выражение на лицах людей слишком много раз.

Лань отвернулась. Всплеск ци, и она опустилась на колени рядом с Дилаей, обхватив руками талию потерявшей сознание девушки, еще один всплеск – и Лань взмыла в воздух, став всего лишь бледным пятном на фоне затянутого облаками неба, ярким и коротким, как падающая звезда. И вот она исчезла, целиком поглощенная ночью.

Цзэнь снова остался один.

Он мог бы броситься за ней. Окликнуть, сказав: «С каких это пор ты так хорошо освоила Искусство Света?» и услышать ее остроумный ответ. Эта мысль почти вызвала улыбку на его губах, когда Цзэнь повернулся лицом к элантийской армии.

Произошедшее в крепости изменило его. Край Небес был подобен цветку в вазе, даже когда мир вокруг превратился в пепел, но Эрасциус расколол эту вазу.

Если вы так и будете придерживаться пути между двумя крайностями, в конечном итоге останетесь ни с чем.

Цзэнь раскрыл свои объятия великому ядру силы, пустившему корни в его сердце: ядру, которое, казалось, вмещало в себя весь мир, от неба до моря. Ядру, под натиском элантийцев бурлящему энергией и жаждой крови.

Прошло то время на Краю Небес, когда он, будучи ребенком, жаждал одобрения, призванного помочь ему пережить потерю всего, что было в его жизни. Он попробовал, но не смог придерживаться пути своего учителя. В конце концов попытки подавить свою силу привели к трагедии, а не к победе.

Сила была клинком, и проблема заключалась в том, что рука, владеющая им, была слишком слаба.

«На этот раз все будет по-другому», – подумал Цзэнь, когда в его венах начала бурлить инь, просачивающаяся в воздух и почву вокруг и будоражащая даже воды озера за его спиной.

На этот раз он будет контролировать свою силу.

На этот раз он справится.

Цзэнь призвал силу Бога-Демона.

Мир тут же стал более широким и плоским. Он мог чувствовать все: плеск волн о песок, вздох ветра в горах, шелест каждого листа и движение каждого живого существа, от огромных снежных барсов, рыщущих по ледяным вершинам на севере, до хора цикад в золотых гинкго[18] на юге. В то же время Цзэнь больше не чувствовал ничего.

Он был Богом-Демоном, который хотел завоевать этот мир, поиграться с ним. Жизни всех, кто стоял по ту сторону воды, принадлежали ему.

Цзэнь устремился к ним. Его одежды развевались на ветру, когда он приземлился в самом начале армии иноземцев.

С первым раскатом грома он начал убивать людей. Шторм бушевал в гармонии с его силой, когда полилась кровь высокомерных людишек, полагающих, что их тонкая металлическая броня сможет остановить его. Когда в небе вспыхнула молния, он призвал черное пламя – одновременно ужасное и прекрасное, когда-то поглотившее весь мир.

Жизнь, смерть, свет, тьма, добро, зло – все это существовало для него в эфемерной и постоянно меняющейся вечности, точно так же, как создавшие его силы инь и ян.

Этому миру было суждено постоянно меняться. Самые первые кланы восходили на пьедестал, а после падали; династии со временем сменяли друг друга, императоры, считающие себя великими и бессмертными, проносились мимо с жизнями короче, чем у падающих звезд.

Пусть его сила была безгранична, связавшее его человеческое тело таковым не было. Мальчишка устал. Бог чувствовал, как горе пробивается сквозь плотину, которую он воздвиг в своем хрупком сердце.

Вот и отлично. Его работа здесь выполнена. Он собирался погрузиться в дрему до тех пор, пока мальчишка не пригласит его на следующий пир.

Мысли Цзэня были сбивчивыми. Они кружились смесью снов и кошмаров, голосов, которые принадлежали как ему, так и древнему существу, укоренившемуся в его душе. Когда он пришел в себя, то понял, что стоит на берегу в одиночестве. Шел дождь, капли барабанили по поверхности озера и по доспехам элантийской армии перед ним.

Чужеземцы, масса тел, усеивающих пейзаж, лежала ужасно, пугающе неподвижно. Разрушая красоту и гармонию природы этой ранее нетронутой земли. Пусть Цзэнь знал, смотря на них, что они поступали с хинами в сто, в тысячу раз хуже, он все равно не мог подавить дрожь в руках и подступающую к горлу тошноту.

Одно дело знать, что целая армия поступала так под чьим-то командованием, и совсем другое понимать, что он по собственной воле убил этих людей голыми руками. Он чувствовал, как присутствие Бога-Демона остывает внутри него, как огромный огонь в его костях превращается в дым.

– Сколько их? – Цзэнь тяжело дышал, и ответ скользнул удушающим захватом по его шее.

– Четыреста сорок четыре, – прошептала Черная Черепаха голосом, подобным рассеивающемуся туману. В ответе присутствовала некая ирония: четыре, несчастливое число, так сильно созвучное со словом «смерть».

Так много, но все же лишь капля в колодце, который он должен был заполнить. Цзэнь закрыл глаза и представил песочные часы, которые когда-то видел в Королевстве Масирия. Каждая мельчайшая песчинка равнялась жизни, которую он отнял.

«Сколько у меня есть времени до того, как это заберет мое тело и разум?» – Цзэнь подавил эту мысль до того, как она полностью сформировалась, и вместо этого, повысив голос, резко спросил:

– Во время боя ты завладел моим разумом. Мы о таком не договаривались.

– То, что я делаю, смертному разуму не понять, – последовал ответ. – Я старше, чем горы, моя сила глубже, чем любые реки. Попытайся твой разум обуздать ее и направить в нужное русло… это сломало бы тебя. Ты слишком слаб, мальчишка, чтобы владеть этим клинком.

– Я контролирую твою силу, – прорычал Цзэнь. – Я приказываю. Таковы были условия.

Да, создание печатей заключалось в отработанной технике, но мастер Гьяшо всегда утверждал, что сердце каждой печати лежит в воле практика. Само собой разумелось, что тот же принцип был применим к управлению демоном и, следовательно, Богом-Демоном. Проявить достаточно сильную волю, и постепенно сила демона подчинится.

Он почувствовал, как скрытые за дымом хитрые черные глаза, лишенные света, но полные огня, наблюдают за ним из ниоткуда и отовсюду одновременно.

– Твоя сделка, твои условия, – ответил Бог-Демон. – Но пережив все династии и эпохи и побывав движущей силой стольких императоров и генералов, я вижу вас всех насквозь. В попытках обуздать мою силу ты никогда не достигнешь могущества тех, кто был до тебя. – Последовала пауза с едва заметной улыбкой. Имя Ксан Толюйжигина, что полностью отдался моей власти, до сих пор живет в вашей истории.

– Ночной убийца?

Послышался низкий смешок.

Цзэнь выхватил Ночной Огонь и нанес удар, но безрезультатно, ведь фигура в темноте была всего лишь иллюзией, отражением того, что теперь жило внутри него. Он услышал приглушенный, рокочущий смех, прежде чем тяжелое присутствие отступило, а после исчезло из его сознания.

От внезапного облегчения Цзэнь упал на колени. Сила темного огня с неистовой дрожью разлилась по его венам, и на мгновение его сердце болезненно сжалось, словно оно не могло выдержать этот поток. Его тело болело. Он не мог дышать. Перед глазами расплывались черные пятна.

Он был дураком, когда решил, что овладеет этой силой. Он ведь не смог контролировать силу низшего демона. Надежда на управление легендарным существом, которое было старше самого времени, теперь казалась безумной.

Цзэнь стиснул зубы и вонзил пальцы в окровавленную почву.

Помощь. Ему нужна была помощь, пока его тело окончательно не оказалось под властью демона. Ему было необходимо безопасное место. Убежище.

Он мог чувствовать остатки ци Бога-Демона, который завладевала его телом и инстинктивно направляла его. Он спасал его не по доброте душевной, конечно, а из чувства самосохранения. Защищать свой человеческий сосуд всегда было в интересах демона… до тех пор, пока условия сделки не выполнены.

Его сознание было раздроблено, фрагменты времени и окружающего мира вплетались и исчезали из его разума. Когда он снова пришел в себя, оказалось, что он стоит в лесу, далеко от берегов озера и земли, усеянной мертвецами. Он был совершенно один, если не считать сосен и теней вокруг. В густом тумане вырисовывались очертания ведущей к Краю Небес горы, которую Цзэнь знал как свои пять пальцев. Это место, стабильное и безопасное, прорвалось сквозь водоворот его мыслей.

Реальность и сон стали нечеткими: сосновый лес, журчание водопада, ажурное окно, горькое лекарство, смешанное с вечерним бризом. Кто-то с худощавым лицом, добрыми глазами и слегка приоткрытыми губами, дующий на миску с отваром в своих руках. Сцена проплыла перед мысленным взором Цзэня. Он кричал, пока кто-то нес его сквозь штормовую ночь. Голос отца нашел его в темноте. Все будет хорошо, дитя. Со мной ты в безопасности.

Его наставник.

Мастер.

Сознание Цзэня свелось к самым примитивным воспоминаниям, когда он заставил себя подняться на ноги и проковылять к подножию горы, где находился тайный вход, скрытый Пограничной печатью. Вот она, старая, искривленная Самая Гостеприимная Сосна, раскинувшая ветви, словно приветствуя его.

Со всхлипом облегчения Цзэнь, спотыкаясь, двинулся вперед. Он почувствовал прилив прохладной ци, шепот Пограничной печати.

Девятьсот девяносто девять шагов к безопасности.

Цзэнь уже собирался сделать первый, когда на него обрушился хор призрачных криков. Воздух вокруг сгустился до невообразимой плотности, закрывая нос и рот, покрывая его точно иней. Изо льда и тумана появились лица, опустошенные и искаженные яростной злобой.

«Предатель, – взвыли души Пограничной печати. – Убийца. Демон».

Цзэнь не мог думать, не мог дышать, не мог сделать ничего, кроме как отступить, схватившись за лицо, будто это могло остановить их натиск. Боль потрескивала на коже, удары молнией, огнем и жалящим хлыстом повторялись тысячу раз. Ничего не видящий, Цзэнь отступил, ощущая накатывающие на него волны ци.

Споткнувшись, он вырвался в ночь, в тишину. Упал на землю и некоторое время лежал, прерывисто дыша и впитывая стойкий запах земли, почвы, леса.

Цзэня трясло, когда он присел и вытер с губ струйку крови.

Он поднял глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как перед ним захлопнулась Пограничная печать.

29

Самый умный человек недооценивает собственные способности и переоценивает способности своего противника.

«Контенсианские аналекты»

Классика общества, 6,8

На один перезвон раньше

Печать Врат выбросила Лань и Дилаю прямо перед Самой Гостеприимной Сосной. Со стиснутыми зубами и потоком красочных проклятий она протащила дочь мастера Мечей через Пограничную печать.

Шепот в печати был настойчивым, неистовым. Пусть Лань никогда не могла разобрать их слов, в этот раз в голосах духов она услышала что-то похожее на страх. Край Небес, как всегда, оставался неизменным, даже несмотря на ее учащенное сердцебиение. Горы Юэлу, окутанные густым туманом, дремали в тишине. Грозовые тучи клубились на небе.

От изнеможения мир вокруг Лань накренился, когда она опустила Дилаю на землю.

– Вставай же, Лошадиная морда. Я скорее прокляну восемнадцать поколений своих предков, чем понесу тебя по этим ступеням.

Дочь мастера Мечей была прислонена к сучковатому стволу ближайшей сосны. От неглубоких вздохов ее грудь поднималась и опускалась. Кровь запеклась коркой на одной стороне ее лица.

– Ну же, Дилая. – пытаясь подавить растущий в ее груди страх, девушка ткнула ее в нос. – Я беру свои слова обратно, слышишь? Не хочу я, чтобы ты умирала. Просто… просто очнись.

– Мы все хотели. Каждый из нас хотя бы раз да желал ей смерти.

Лань обернулась на знакомый голос. С горы спускался Тай. Пробравшись сквозь кустарник, он наконец остановился рядом с Лань. С опущенными плечами и взъерошенными волосами, да еще и без непринужденной грации Шаньцзюня рядом, Заклинатель Духов выглядел довольно странным.

– Она упрямая, – заявил Тай, глядя на Дилаю. – Раздражающая. Она выживет. Шаньцзюнь об этом позаботится.

– Тай, – скрипучим голосом сказала Лань. Ей так много нужно было сказать, столько всего спросить, но воспоминание их последней встречи горело ярче пламени: его рука на ее запястье, вечно хмурый взгляд горящих глаз.

«Я знаю, – сказал тогда он. – Теперь я знаю».

– Это я, – начал Тай. – Я сказал Дилае, что ты ушла с Цзэнем. Не вини Шаньцзюня. Он думал, что ты… в опасности. – Прищурившись, он осмотрелся вокруг, пока его взгляд снова не остановился на Лань.

– Цзэнь ушел.

Она затаила дыхание от внезапной боли, которую принесли эти слова. Тай кивнул и подошел к Дилае. Он стоял в тени зазубренной сосны и смотрел на распростертую девушку.

– Я ее донесу, – сказал он наконец. – А ты иди. Прямиком к Старшему мастеру.

Ноги Лань застучали по истертым каменным ступеням, пока она поднималась по знакомой тропинке к школе. Выйдя из рощи деревьев, она услышала слабый шепот. Ночь, обычно чернильно-черную, освещаемую только свечением луны и звезд, заливал свет факелов. Валун, на котором было выгравировано название школы – Школа Белых Сосен, – светился мерцающим желтым словно предупреждение.

Свет исходил из Зала Водопада Мыслей.

Взбежав по каменной дорожке, Лань перешагнула деревянный порог.

В мягком свете ламп в форме лотоса стояли погруженные в беседу мастера. При ее появлении они подняли головы.

Лань остановилась. Она понятия не имела, что следует сказать.

Боги-Демоны вернулись.

Элантийцы приближаются.

И то, и другое звучало уж очень чудно.

Совершенно неожиданно ей на выручку пришла Ешин Норо Улара.

– Где Дилая? – спросила мастер Мечей. На ней были доспехи, а волосы, разделенные прямым строгим пробором, она собрала в два пучка. Рукояти парных мечей, пристегнутых к спине, поблескивали в ярком свете.

Лань моргнула. Учитывая, что при последней встрече она нокаутировала Улару, девушка ожидала казни на месте.

– Она вернулась со мной, – ответила Лань. – Тай отнесет ее в Зал Ста Исцелений.

Улара собиралась уйти, но в этот момент заговорил Старший мастер.

– Улара, – позвал он. – С ней все будет в порядке. – Затем он посмотрел на Лань, и девушке показалось, что он видит самую глубину ее души. – Итак, вы нашли первого из Богов-Демонов, – сказал он наконец, чем немало удивил Лань. – И Цзэнь связал с ним свои силы.

Лань таращилась на Дэцзы, проглотив вертевшийся на кончике ее языка вопрос. Откуда вы знаете?

Старший мастер улыбнулся:

– Несколько дней назад, вскоре после вашего побега, Шаньцзюнь и Чо Тай пришли ко мне и рассказали все, что ты успела им передать. Это позволило нам оставаться на шаг впереди и предпринять соответствующие меры предосторожности.

– Элантийцы хотели заполучить Богов-Демонов. – Она понятия не имела, почему все еще пыталась оправдать Цзэня и его действия. Возможно, она отчасти чувствовала себя виноватой. Чувствовала себя соучастницей. – Мы с Цзэнем хотели найти их раньше. Но… он связал себя с Богом-Демоном, чтобы использовать его силу в борьбе с элантийской армией. Он думает, что таким образом спасет нас… всех нас.

Она ожидала бурной реакции… Возможно, что мастерам найдется, что возразить. И все же ответом ей были только мрачные взгляды и понимание, которое, казалось, установилось между десятью присутствующими в комнате.

– Это даст немного времени, – сказал наконец Старший мастер. – Независимо от ситуации, я по-прежнему возлагаю большие надежды на Цзэня. Мастера Школы Белых Сосен, нам следует прийти к соглашению о мерах на случай непредвиденных обстоятельств.

– Разве мы не должны обсудить то, что случилось с Цзэнем? – вмешалась Улара. – Если история Ночного убийцы повторится, нас ждут проблемы посерьезнее, чем элантийцы.

– Ночной убийца отдал большую часть себя Черной Черепахе и почти завершил свою сделку, Улара, – ответил Дэцзы, – в то время как Цзэнь связал себя с Богом-Демоном совсем недавно. К тому же Цзэнь верит, что новообретенная сила может спасти нас. Прежде чем потерять над собой контроль, он выиграет нам немного времени. Прямо сейчас нам следует решить, какие действия предпринять за то драгоценное время, что он нам дал.

– Эвакуируемся, – тут же предложил Ипфонг, мастер Железных Кулаков. – Нам удалось так долго скрываться от элантийцев только благодаря нашему местоположению и силе Пограничной печати.

– Наша Пограничная печать выдержит, если они придут, – заявил Гьяшо, мастер Печатей. – За тысячи циклов существования этой школы ни одному нежеланному гостю не удалось через нее пройти, а те, что явились с дурными намерениями, не смогли даже отыскать это место.

– Все равно не помешает принять меры предосторожности, – посоветовал Нур, мастер Искусств Света.

– Я, например, не собираюсь сидеть здесь, как утка, в ожидании, когда меня зарежут, – заявила Улара. – Старший мастер, лучше нам атаковать первыми, пока еще можно использовать эффект неожиданности. Это наша земля, наша территория. Мы знакомы с местностью. Давайте используем это в наших интересах.

– Элантийцы привели целый батальон, – вмешалась Лань. – Я видела, как они пробирались через горы. Их было так много. Слишком много. Даже вам их всех не одолеть, мастер Улара.

– Мы обречены! – воскликнул Фэн, мастер Геомантии. – Я прочитал это на костях оракула…

– Мы не обречены, – сказал Цао, мастер Стрельбы Из Лука, – по крайней мере пока у нас есть хорошая стратегия и план. А не только наши преимущества. У нас же есть книга с военными стратегиями. Давайте ею воспользуемся.

Пока они совещались в мерцающем свете ламп, Старший мастер неотрывно смотрел на Лань. Наконец он поднял руку, и остальные замолчали.

– Мы надеемся на лучшее, но готовимся к худшему, – сказал Дэцзы. – Мастер Нур и Безымянный мастер, эвакуируйте младших учеников через задние скалы. Направляйтесь на запад… и ждите от меня вестей. Мастер Искусств Света и Безымянный мастер Ассасинов склонили головы в знак повиновения. – Остальные, соберите тех, кто способен и желает сражаться.

– Старший мастер, – позвала Лань, но он поспешно покинул комнату. К тому времени, когда она догнала его, кто-то уже звонил в колокола, оповещая о войне. На горе повсюду вспыхнули бумажные лампы. Маленькие желтые точки сонно замигали, когда ученики начали просыпаться.

Дэцзы повернулся к Лань.

– Старший мастер, неужели вы надеетесь противостоять элантийской армии? – сказала она. – Мы должны бежать.

– Лань, – ответил он, будто бы пробуя ее имя на вкус. – Самое время для нашего второго занятия.

Лань уже открыла рот, чтобы возразить. Не самое лучшее время для урока, когда элантийцы стояли у порога, а Цзэнь пал жертвой Бога-Демона. Старший мастер многозначительно посмотрел на нее.

– Пожалуйста. Это важно. Удели мне несколько минут твоего времени.

Край Небес просыпался, ученики стекались с каменных ступеней, окаймляющих горы. Она наблюдала, как дети дрожали, сжимая свои пожитки. Видела, как старшие ученики подготавливают оружие – копья, мечи и множество стрел. Все из дерева, а значит, наверняка расколется о толстую металлическую броню элантийцев. Эти ученики были едва ли старше детей. Однако в их глазах не было и следа молодости – только усталые, ожесточенные взгляды тех, кто прожил жизнь, полную страданий.

Дэцзы обходил группы, сгрудившиеся вокруг каждого мастера, обмениваясь словами и кивая, прежде чем двинуться дальше. Они собирались использовать Тридцать пятую стратагему из «Классики войны»: связанные, цепные атаки, которые включали в себя различные ловушки, чтобы неожиданно ослабить врага. Эта, предпоследняя из Тридцати шести стратагем, предназначалась для сражений, в которых силы противника были подавляющими.

Последняя карта, которую можно было разыграть, если элантийская армия пройдет через Пограничную печать.

– Стрельба Из Лука как первая линия обороны, – крикнула Улара, стоящая во главе собравшихся. – Следом Печати. Мечи и Железные Кулаки напоследок.

И все же, смотря на десять мастеров и учеников, которые предпочли остаться, Лань понимала, что никакая стратегия из «Классики войны» не смогла бы уравнять шансы сотни человек, собирающихся встретиться с многотысячной армией. Она посмотрела на лица детей, которых мастер Нур и Безымянный мастер уводили к дальним скалам, заметила в глазах старших учеников страх, который не могли скрыть ни оружие, ни доспехи.

И внезапно Лань четко поняла смысл слов, которые сказал ей Цзэнь на берегу того черного, будто бы стеклянного озера.

Я заключил стоящую сделку: один человек в обмен на силу, достаточную, чтобы спасти эту землю и этот народ.

Потому что, не обратись он к силе Богов-Демонов, они бы проиграли. Сила – это палка о двух концах… но не иметь силы значило не иметь вообще никакого оружия для борьбы.

Окажись она на месте Цзэня, отклонила бы предложение Бога-Демона?

– Сюда, Лань, – внезапно сказал обративший на нее внимание Дэцзы, и девушка виновато отогнала подобные мысли. Она последовала за ним обратно в Зал Водопада Мыслей, к открытой террасе. Шум водопада становился все громче, заглушая гул военных приготовлений снаружи.

Лампы в форме лотосов замерцали и успокоились, когда Дэцзы остановился.

Он повернулся к задней террасе, молча наблюдая за водопадом.

Лань глубоко вздохнула.

– Старший мастер, – попыталась она снова, – нам следует бежать. Элантийский маг привел с собой целую армию, а не просто разведывательный отряд. Если вы не планируете вытащить еще одного Бога-Демона из своего рукава, мы не можем надеяться на победу.

Последняя реплика задумывалась как шутка. Однако при этих словах Дэцзы обернулся, чтобы окинуть ее долгим взглядом. Прошло несколько мгновений, прежде чем он заговорил.

– Существует причина, по которой я готов охранять эту гору даже ценой собственной жизни. – Он вытянул руку. – Могу я взглянуть на твою окарину?

У Лань бешено заколотилось сердце. В последний раз она использовала утраченное искусство практики, чтобы пройти мимо семьи Ешин Норо. Что, если это тоже означало «свернуть с Пути»?

– Я хочу только увидеть ее, – заверил Дэцзы, заметив ее нерешительность. – Именно Дилая первой сообщила мне, что ты – как она там выразилась? – «наложила на нее музыкальное проклятие». Именно тогда Чо Тай понял, что это. Он узнал… кем ты являешься. Кем… была твоя мать.

Во рту Лань пересохло, когда она потянулась к талии и вытащила инструмент из складок пояса. Бледно-перламутровый лотос сверкнул на гладкой черной поверхности, когда она передала окарину Дэцзы.

Старший мастер долго смотрел на инструмент, прежде чем перевести тяжелый взгляд на Лань.

– Многие великие люди, некоторые из которых были мне очень дороги, отдали свои жизни, чтобы защитить наследие твоей матери.

Лань была ошеломлена.

– Вы знали мою мать?

Дэцзы наблюдал за ней с непроницаемым выражением лица.

– Знал. Должно быть, ты уже поняла, какую цель она преследовала. Что она хотела защитить. Но возможно, нам было бы благоразумнее начать с самих Богов-Демонов. Что думаешь?

Лань смогла только кивнуть.

– Четыре Бога-Демона, – начал Дэцзы, – существа, у которых нет иной цели, кроме как стремление к власти. Они не делают различия между добром и злом. У них нет морали. Они так же стары, как кости этого мира. В их глазах человеческие существа подобны хлопьям снега: наши жизни быстротечны и заканчиваются в мгновение ока. Мы – сосуды, благодаря которым они могут менять течение мира и укреплять свою власть и существование.

– Я думала, что для практиков вполне нормально привязывать к себе Богов-Демонов и направлять их силы, – заметила Лань.

– Как сказано в первом принципе «Книги Пути», силу всегда заимствуют. Она не существует в вакууме. И за нее всегда приходится платить. Те практики, что позаимствовали силу Богов-Демонов, заплатили за это своим телом, разумом и душой.

– Ксан Толюйжигин.

Дэцзы склонил голову:

– Действительно. Твоя мать это признавала. Когда-то мы даже хотели низвергнуть богов.

Реальность Лань раскололась. Тяжело дыша, она сказала:

– Все это время вы знали? О моей печати, моем прошлом, звездных картах и окарине?

– Не сразу. Но когда Дилая рассказала мне об окарине, и я поговорил с Чо Таем, мои догадки подтвердились. Я просто надеюсь, что еще не слишком поздно. – Дэцзы вернул Лань окарину. Внезапно он стал казаться таким старым, таким хрупким. – Скажи, пела ли тебе окарина о гибели Богов?

Лань вздрогнула. Навязчивая мелодия из той ночи, из воспоминаний души Шэньай, снова всплыла в ее памяти.

Карта находится внутри.

Когда придет время,

Эта окарина будет петь о гибели Богов.

– Да, – прошептала Лань.

– И как можно убить бога?

Она никогда не задумывалась над этим вопросом… никогда даже не смела себе представить. Она почувствовала силу Бога-Демона еще на озере Черной Жемчужины: удушающую, всеобъемлющую, словно одновременно он повелевал небесами и двигал земли.

Дэцзы повернулся к ней, и выражение его лица снова смягчилось.

– Полагаю, тебе знакома история нашей страны. Как враждующие кланы были объединены в Первое царство. – Лань кивнула. – Задумывалась ли ты о том, как Первый император Цзинь – некогда известный как Чжао Чжун, простой генерал, даже не лидер клана – сумел победить самых могущественных практиков из Девяноста девяти кланов? Против тех, кто направлял силу Богов-Демонов?

В любое другое время Лань, возможно, улыбнулась бы, легкомысленно ответив: «Он усвоил уроки по «Классике войны» лучше, чем все остальные?» Но теперь она только покачала головой. Лань была не в настроении разгадывать загадки. У них не было на это времени.

– Уверяю тебя, есть причина, по которой учебники истории умалчивают об этом, – продолжил Дэцзы. – Видишь ли, родословная клана, которая стала императорской семьей, обладала секретным оружием. Боги, как и каждый из элементов окружающей нас энергии, вовлечены в цикл созидания и разрушения. И Четыре Бога-Демона не исключение. Как инь для ян, существует сила, возможно, даже не одна, которая способна победить их. Уничтожить их.

– Самые первые шаманы наших земель взяли эту силу и превратили ее в оружие: Убийцу Богов, способное расщеплять ядро силы и энергий, из которых состоят Боги-Демоны, и возвращать их в поток этого мира.

Лань осенило. Она уже видела нечто подобное, хотя и в гораздо меньших масштабах. Что-то, что в данный момент было пристегнуто к ее талии.

Она все еще чувствовала прижатые к ее рукам ладони Цзэня и его пристальный взгляд, когда он сказал: «Имя этого кинжала – Тот, Что Рассекает Звезды. Его лезвие способно пронзить не только человеческую плоть, но и сверхъестественную. Его цель – разорвать демоническую ци».

Если существовал клинок, способный пронзить демоническую ци… тогда вполне могло существовать и гораздо более мощное оружие, способное пронзить ядро демона… даже Бога-Демона.

– Первые шаманы подарили Убийцу Богов хранителю, намереваясь использовать его только в крайнем случае, если сила Богов-Демонов когда-нибудь выйдет из-под контроля. Убийца Богов был средством поддержания равновесия в этом мире. Он был способен завоевать то, что не могло быть завоевано.

– Однако вместо того, чтобы поддерживать баланс, в хранителях, наблюдающих за тем, как кланы с помощью демонических уз становятся все могущественнее, проснулась жадность. И однажды генерал по имени Чжао Чжун с Убийцей Богов в руках пошел против кланов.

– Но ведь было известно, что императорская семья также привязывала к себе Богов-Демонов, – вставила Лань, вспоминая разговор Шаньцзюня и Тая, который она подслушала в библиотеке. – Тай сказал, что они владели силой Алого Феникса.

– В этом и заключается проблема, – ответил Дэцзы. – Хранители никогда не должны были использовать Убийцу Богов для собственной выгоды, ради стремления к власти. Только после того, как было создано Срединное царство, императорская семья возжелала обладать Богами-Демонами. Они спрятали Убийцу Богов и в попытке консолидировать власть начали кампании против кланов. – Взгляд Дэцзы был прикован к ней, твердый, но тяжелый. – Так возник тайный союз: Орден Десяти Тысяч Цветов, представляющий народы этой земли. Он начинался как собрание бывших членов клана, затем к делу присоединились и другие. Причем именно эта школа служила базой… без ведома Императорского двора. Нашим кредо было сдерживать власть императорской семьи… и вернуть равновесие в царство. Возможно, нашим величайшим триумфом стало то, что клан Сун был допущен к службе у императорской семьи в качестве советников по поискам Убийцы Богов. Включая твою мать.

– Моя мать, – повторила Лань и потянулась к печати на своем левом запястье.

Мама оставила после себя кусочки головоломки, значение которых не успела объяснить перед своей смертью. Теперь картина была ясна: печать на запястье Лань вела к окарине, а звездные карты точно указывали местонахождение Богов-Демонов…

Единственным недостающим фрагментом оставался Убийца Богов.

– Твоя мать, – мягко продолжил Дэцзы. – Сун Мэй.

В том, как он произносил ее имя, слышался такой подтекст, словно это была песня, невысказанная история. Лань сосредоточила все свое внимание на Старшем мастере. Она так мало знала об этом человеке, о том, как его история… вписывалась в историю ее мамы.

В ее историю.

Эта мысль едва успела сформироваться в голове Лань, когда по воздуху промчалась ударная волна.

Физический мир оставался неподвижным, но цунами энергии, наполненной инь, нахлынуло на нее. Лань согнулась пополам, схватившись за грудь.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем она почувствовала, как волна силы и тьмы отступает от ее разума. В этом вихре было так много горя, ярости и сожаления… Так много инь.

И все же в энергиях чувствовалось нечто знакомое. Что-то, что она узнала.

Цзэнь.

Раздался стук настойчивых шагов, явно направляющихся в их сторону.

Когда Дэцзы помог Лань подняться, в поле зрения появилась Ешин Норо Улара.

Лань никогда не видела столь откровенной ярости на лице мастера Мечей.

– Это он, Дэцзы. Я всегда говорила, что этот мальчик станет для всех нас погибелью! – зарычала Улара и сжала рукоять своего меча так, что костяшки пальцев побелели. – Он полностью потерял контроль. Его ци, как маяк, приведет к нам элантийцев! Я убью его!

– Улара. – В тоне Дэцзы слышалось предупреждение. – Ничего подобного ты делать не станешь.

Снова послышались шаги, и в комнату ворвались остальные мастера.

– Пограничная печать заблокирована, – доложил Гьяшо.

– Один из нас оказался предателем.

– Он никогда не должен был становиться одним из нас, – отрезала Улара.

– Значит, все точно? – даже приблизившийся мастер Ипфонг выглядел мрачным. – Это Цзэнь?

– Одиннадцать циклов назад, когда ты привел этого мальчишку, Дэцзы, я предвидел, что подобное произойдет! – взвизгнул Фэн. – Я прочитал это на костях, нагадал по звездам!

– Замолчите! – Одно слово Старшего мастера было подобно обнаженному мечу. В Зале Водопада Мыслей воцарилась тишина. – Мы действуем так, как и планировали. Мастер Улара, время пришло. Звоните в колокола. Край Небес вступает в войну.

В этот момент, какое бы горе или обиду ни затаили мастера, они спрятали их подальше. Без колебаний оставшиеся мастера Школы Белых Сосен приложили кулаки к ладоням.

– А если наша оборона падет? – спросила Улара. Она смотрела прямо на Дэцзы. Казалось, между мастерами произошел молчаливый диалог, который Лань не могла понять. Было достигнуто взаимопонимание, своего рода тихий договор, когда они все повернулись к Старшему мастеру.

Тот спокойно ответил:

– В таком случае мы должны освободить то, что запечатано в сердце этой горы.

То, что запечатано в сердце этой горы? Лань проглотила вопрос, когда Дэцзы поднес кулак к ладони и согнулся в глубоком поклоне.

– Мастера Школы Белых Сосен, – сказал он, – но прежде всего мои друзья, для меня величайшая честь – сражаться на вашей стороне. Пусть Путь ведет всех нас.

Комната пришла в движение: мастера носились туда-сюда, а свет ламп в форме лотоса дико мерцал от суматохи.

– Лань, за мной, – сказал Дэцзы и вышел из зала. Девушка поспешила за ним. Факелы освещали ночной воздух. Во внутреннем дворе виднелось движение, когда ученики следовали за своими учителями на их позиции.

Дэцзы шел так быстро, что Лань с трудом поспевала за ним. Он направлялся ко входу, к спуску с горы.

Оттуда продолжали исходить импульсы ци. Подобно невидимым волнам, они прокатывались по Краю Небес, заставляя свет от свечей и ламп дрожать и мерцать.

Цзэнь.

– Старший мастер, – Лань рванулась вперед, чтобы догнать его. Не раздумывая, она схватила Дэцзы за рукав. Он замедлил шаг, но не остановился. – Вы сказали, что существует причина, по которой мы должны охранять эту гору. Связано ли это с тем, что в ней запечатано?

– Да.

– Что же это такое? – выпалила она, не в силах подавить любопытство. – Это как-то связано с Цзэнем?

– Это связано со всеми, Лань, – ответил Старший мастер. – На данный момент у меня есть к тебе просьба. Найди Шаньцзюня. Расскажи ему о том, что произошло с Цзэнем, если он еще не в курсе. Он знает, что делать. Справишься?

Лань держала рукав Старшего мастера, желая надавить на него, чтобы получить ответы на вопросы. Но с каждым проходящим мгновением она отдалялась от надежды помочь Цзэню.

Медленно Лань разжала пальцы, и рукав Дэцзы соскользнул с них. Встретившись взглядом со Старшим мастером, она кивнула:

– Да, наставник. Я все сделаю.

Дэцзы колебался. Он протянул руки и обнял ее. На мгновение Лань показалось, что он что-то скажет, ответит на ее вопросы, вернет ее мир на круги своя.

Однако Дэцзы отстранился.

Он оставил ее стоять на каменной дорожке и смотреть ему вслед до тех пор, пока его фигуру не поглотила тьма.

30

Величайшую из стен рушит всего один кирпич, положенный не на то место.

Леди Нуру Ала Шурая

Из клана Джошеновой Стали, «Классика войны»

Он плыл по течению беззвездного моря ночи, пламени, которое горело, ярким светом. Здесь, в безопасном коконе, ни боль, ни страх, ни печаль не могли добраться до него.

Однажды он уже приходил сюда, когда последний из его клана был убит. Цзэню казалось, что его тело, разум и душа раскололись, больше не принадлежали ему – он будто бы наблюдал за собственными действиями из-за бумажной ширмы, как если бы смотрел шоу тряпичных кукол.

Теперь, отвергнутый местом, которое он привык считать домом, Цзэнь почувствовал, как его горе перекрывает волна ярости… и силы.

Быть богом приятно.

Приятно вообще ничего не чувствовать.

«Ты полон сожаления, – зазвучал голос Бога-Демона в его сознании и повсюду вокруг него. – Возможно, мне следует показать тебе, к чему приводит сожаление. Когда человек становится мягким и начинает верить, что силу следует сковать, дабы сохранить равновесие».

Голос становился все легче, пока не принял человеческий тембр. Тьма в сознании Цзэня тоже начала обретать форму. Она превратилась в силуэт высокого и поджарого мужчины, облаченного в до боли знакомые доспехи: блестящие пластинки мерцающей чешуи, черные с красными, извивающимися по швам языками пламени. Когда стало видно лицо незнакомца, Цзэнь замер. Он встречал это лицо на картинах и набросках в древних фолиантах. В зависимости от источника, его черты были искажены холодной решимостью или чрезмерным гневом.

Но никогда выражением беспомощности или отчаяния, которые отражались на его лице сейчас.

– Пожалуйста, – мягко взмолился Ксан Толюйжигин. В своем воспоминании он неотрывно смотрел на что-то позади Цзэня. – Если ты пощадишь мой клан, я соглашусь на перемирие, соглашусь обуздать силу Черной Черепахи.

В том же воспоминании напротив фигуры Ксана Толюйжигина из завитков дыма начал формироваться другой человек. В новых и сверкающих позолоченных доспехах, совершенно не тронутых следами войны. На эфесе[19]его меча свернулся золотой дракон.

Символ императора.

Янь Лун.

Цзэнь в ужасе наблюдал за тем, как император откинул голову назад и разразился приступом долгого, раскатистого смеха.

– С чего ты решил, что все еще можешь торговаться? – спросил он. Пока он говорил, за его спиной развернулись огромные огненные крылья, алые как кровь. – Ты забываешь, что я тоже обладаю силой Бога-Демона. – Он поднял руку, а после опустил ее как топор. – Убей их всех.

Дым окутал сцену, нарисовав позади императора армию солдат… и ряд закованных в кандалы мансорианских воинов, стоявших на коленях.

Блеснули клинки. Брызнула кровь.

В ушах Цзэня звенели смех императора и крик Ксана Толюйжигина, когда воспоминание снова кануло в небытие.

«Видишь, дитя, – протянул голос из тьмы. – В самом конце Ночной убийца попытался сохранить равновесие. И все же такова природа нашего мира. Бесконечный цикл потребления, в ходе которого сильные пожирают слабых. Теперь члены его клана покоятся в занесенных снегом могилах, в то время как сам он вошел в историю как злодей и безумец. Запомни этот урок».

Крик застрял в груди Цзэня, вцепившись в сердце и сдавливая голову до тех пор, пока ему не показалось, что та может лопнуть. Он открыл рот…

Вспыхнула ци, яркая и невыносимо горячая. Быстро скручиваясь в прочное земляное кольцо, она взметнулась и заключила его в клетку из золотого света. Печать росла, сжимая его раскаленной добела хваткой. Она сдавливала его полностью, приковывая к земле.

Темнота рассеялась. Цзэнь упал, ударившись спиной о твердую землю. К нему вернулись запахи и звуки вечнозеленого леса и ночи.

Кто-то склонился и положил руки ему на плечи.

– Цзэнь, – раздался голос. – Очнись.

Глаза Цзэня распахнулись. Над ним виднелось знакомое лицо. Оно принадлежало тому, кого он признал убежищем, тому, кто мог защитить его.

– Наставник, – прошептал Цзэнь.

Но все было неправильно, не так, как в тот день, когда этот человек спас ему жизнь. Теперь, когда воспоминания возвращались, у него стучало в голове и что-то корчилось внутри. Он предал Старшего мастера, человека, которого так долго считал отцом. Он потерял доверие девушки, которую любил. И теперь, повернувшись, чтобы посмотреть на Самую Гостеприимную Сосну, Цзэнь понял, что Пограничная печать, ведущая к месту, которое он в течение последних одиннадцати циклов называл домом, не пропустила его.

Внутри него начало разгораться горе. Он сел, приложил руку к груди и сказал:

– Ты наложил на меня еще одну печать.

– Чтобы помочь тебе, – ответил Дэцзы. В его мягком голосе каким-то образом чувствовались властность, искренность и что-то еще, похожее на грусть.

«Он лжет, – раздался слабый голос внутри Цзэня. Далекое эхо из глубокой бездны. – Пограничная печать не пропустила тебя. Твой учитель видит в тебе опасность, угрозу, которую нужно подавить».

Цзэнь, стряхнув руки Дэцзы со своих плеч, поднялся на ноги.

– Ты лжешь, – заявил он, хотя его голос дрожал. – Ты хотел подавить силу внутри меня, как и раньше.

– Нет, – ответил Дэцзы, тоже поднимаясь на ноги. Хотя Старший мастер был почти на полголовы ниже Цзэня, его хрупкое телосложение каким-то образом казалось более внушительным. – Я лишь пытаюсь помочь тебе контролировать силу, которая внутри тебя. Потому что прямо сейчас ты позволяешь ей взять над тобой верх.

«Он считает тебя слабым. Думает, ты не способен обладать такой силой».

– Ты никогда не хотел, чтобы я использовал эту силу, – холодно сказал Цзэнь. – Почему? Ты бы предпочел увидеть, как Край Небес, как все наше царство падет перед элантийцами?

– Мы оба знаем, что произойдет, если я сниму ограничение с этого существа внутри тебя. Я не хочу, чтобы история повторилась, – несмотря на спокойный тон, лицо Дэцзы покрылось испариной. Цзэнь почувствовал, как мерцает печать, наложенная Старшим мастером.

Дэцзы мог подчинить себе силу обычного демона, но до Бога-Демона ему было далеко.

– Значит, ты боишься меня. Того, на что я способен. – Внутри Цзэня разгорался гнев, негодование, выкованное всеми годами ненависти к своему наследию, к необходимости склонять голову каждый раз, когда кто-то упоминал его клан. – С самого первого дня, когда я переступил порог школы, ты, как и все остальные мастера, осуждал меня за мою родословную, моих предков и мое право по рождению. – Его голос стал громче. – Ты боишься, что я спровоцирую еще одно восстание кланов, боишься, что я сделаю историю этого царства такой, какой она и должна быть.

– Я боюсь, – тихо признался Дэцзы, – что ты сделаешь свой выбор, основываясь на живущей внутри тебя ненависти, а не любви.

«Посмотри, к чему он сводит твою верность, твое сыновью почтительность. Посмотри, как он относится к твоей жертве».

– В каждом своем действии я руководствовался любовью! – Голос Цзэня сорвался, и он ничего не мог с этим поделать. – Я любил нашу школу. Любил наш народ, нашу землю, нашу культуру. Я любил тебя. – Его учитель резко вздохнул, но Цзэнь не прервался – слова лились из него потоком. – Но я также любил и свой клан. Любил своего отца, свою семью и своих предков. Раньше я пытался это отрицать, но больше не буду. Неужели с моей стороны неправильно – желать использовать их наследие, чтобы помочь хинам? Чтобы восстановить наше царство таким, каким оно было раньше, с независимыми кланами, свободными сохранить свои обычаи и свое искусство?

«Возможно, именно те, кого мы любили больше всего, были нашими врагами, – прошептала Черная Черепаха. – В конце концов, они показывают свои истинные лица. Смотри, как все они предают тебя. Покидают тебя. Боятся тебя».

– Твой отец, твоя семья и твой клан ушли за пределы этого мира. – В глазах Дэцзы отражалась печаль, но Цзэнь знал уловки своего мастера. – Живи не для тех, чьи души покоятся в другом мире… но для тех, кто все еще пытается обрести покой в этом.

В окружающей их ци произошел сдвиг: легкое дуновение мимолетного ветерка, беспокойство, стонущее в корнях деревьев, отозвалось эхом в камнях и почве. Земля сотрясалась от отмеренного марша тысячи сапог. Воздух отяжелел от появившегося в нем металла.

Не может быть.

Он уже победил их тогда, на берегу озера Черной Жемчужины. Чувствовал, как тень Бога-Демона бродит по телам, впитывая инь их душ. Для тех, кого пожирал демон, не было ни вечного покоя, ни перехода через реку забвения.

Цзэнь повернулся, чтобы посмотреть на ведущий к Краю Небес перевал между горами Юэлу и сосновым лесом. От увиденного кровь застыла в его жилах. В поле зрения появилась бледная лента, составленная из блестящих частей, как масса серебристых насекомых или как отдельные чешуйки сломанного существа.

– Элантийцы использовали против нас одну из наших же стратегий, – тихо сказал Дэцзы. – «Открыто иди по горному перевалу, тайно взбираясь на гору». Они использовали лишь часть своих людей в качестве приманки. Ты поверил, что победил, поэтому ослабил бдительность. Так они смогли последовать за тобой, прихватив большую часть их армии… и королевских магов.

– Я исправлю свою ошибку. – Цзэнь шагнул вперед и обнажил лезвие Ночного Огня. Он дрожал от напряжения: его ци было пустым, а мышцы изношенными, как выгоревший огонь.

Ему нужна была сила. Ему нужна была власть. Ему нужен был Бог-Демон.

– Сними свою печать, наставник. Замедленный ею, я не могу сражаться.

Темный огонь его новой силы зашевелился, устремляясь к золотой клетке, что составляла печать Дэцзы.

Струйка пота скатилась по виску Старшего мастера.

– Цзэнь, пожалуйста. Не поддавайся. Не позволяй ему влиять на твои мысли.

– Ты скорее умрешь, чем позволишь мне использовать мою силу? Ты готов пожертвовать Краем Небес, всеми, кто сейчас находится в Школе Белых Сосен? С его силой я могу победить, наставник. Я могу свергнуть элантийцев и восстановить наше царство!

– Боюсь, после твоей победы от царства ничего не останется.

«Он не верит в тебя, – прошипела Черная Черепаха. – Думает, что ты совершишь ту же ошибку, что и Ночной убийца».

– Я не Ксан Толюйжигин! – закричал Цзэнь.

Взгляд Дэцзы оставался спокойным.

– Нет. Ты попросту человек, каким когда-то был и он.

Ярость Цзэня росла, превращаясь во что-то холодное и достаточно острое, чтобы пронзить. Так расплавленный металл превращается в холодную, заточенную сталь.

– Сними свою печать, Дэцзы.

Выражение лица его мастера стало замкнутым, когда он сказал:

– Мне жаль, Цзэнь. Я скорее встречу собственную смерть, чем выпущу на свободу то, что таится внутри тебя.

«Вместо того чтобы переступить через собственную гордость, он предпочитает, чтобы ты прожил жизнь во лжи. – Рычание Черной Черепахи усилилось, подобно бою военного барабана. – Он скорее увидит кончину этого царства и своего народа, чем освободит тебя. Истинного тебя – Ксана Тэмурэцзэня, потомка Ксана Толюйжигина, наследника последнего великого демонического практика».

Тьма в сознании Цзэня рассеялась, и перед ним предстала правда, ясная, как полоса черной ночи. Существовал единственный способ, которым все это могло закончиться. Единственный способ стать тем, кем ему суждено было быть, единственный способ сломать печать своего мастера, победить элантийцев и восстановить Последнее царство.

Цзэнь повернулся и вонзил свой меч в Дэцзы.

Его потрясло то, что учитель даже не сопротивлялся. Дэцзы знал, что после одиннадцати циклов обучения Цзэнь мог с ним соперничать. К этому он и стремился. Стать могущественным, чтобы никто никогда больше не смог причинить ему боль. Чтобы никто никогда не причинил боль тем, кого он любил.

Меч в его руках дрожал, как и ставшее уже затрудненным дыхание Дэцзы. Тени по краям зрения отступили, черный огонь в сознании остыл. Он моргнул и увидел лицо того же человека, который спас его из элантийской экспериментальной лаборатории, где его разрезали и сшивали более тысячи раз. Лицо человека, который улыбнулся ему, несмотря на то, кем он был и что таилось у него внутри. Единственного, кто поддержал его, когда все остальные отвернулись.

Цзэнь выпустил меч и поймал своего учителя, когда тот начал падать. Он обвил руками его волосы, из чернильно-черных превратившихся в туманно-серые, плечи, которые когда-то были покрыты мышцами, а теперь ставшие слишком тонкими. С каких это пор его наставник стал таким хрупким и маленьким?

Дэцзы кашлянул, кровь потекла по его подбородку. Несмотря на это, он потянулся к руке Цзэня.

Глубоко в горле Цзэня саднило, в голове нарастало давление.

– Почему? – прохрипел он. – Почему ты не сопротивлялся?

Некоторые описывали глаза Дэцзы как движущиеся грозовые тучи, другие – как беспокойный густой туман. Но Цзэнь всегда думал, что глаза его учителя были цвета стали, такие же острые, чтобы пронзить одним взглядом. И посмотрев в глаза своего умирающего учителя, он понял, что тот разыграл выигрышную комбинацию.

– Глупо было надеяться победить бога, – прохрипел Дэцзы. Он крепче сжал пальцы Цзэня. – Я знаю, для тебя этот путь был нелегким. Путь, запятнанный кровью деяний твоих предков. В течение последних одиннадцати циклов я пытался победить тебя… любовью. Я любил тебя так сильно, как только отец может любить сына. Я не смел надеяться, что ты будешь испытывать ко мне что-то подобное… Но если ты питаешь ко мне хоть какую-то привязанность, то надежда еще не потеряна.

Цзэнь не мог дышать.

– Я хотел преподнести тебе последний подарок – мою смерть. Надеюсь, что в своем выборе ты будешь руководиться любовью, а не местью. В своем стремлении к силе не забудешь этот момент, эту боль, которую испытываешь. Надеюсь, ты вспомнишь, какую цену заплатил за власть. Пусть в самые мрачные моменты… это поможет тебе двигаться вперед.

Его голос слабел, слова становились медленными и невнятными, но, несмотря на все это, он, казалось, медленно вырезал их на плоти своего ученика.

Цзэнь чувствовал, что Дэцзы ускользает. Его дыхание становилось поверхностным. Печать, невидимая клетка, которую его наставник воздвиг над силой Бога-Демона, тоже начала ослабевать и рушиться. Темнота, которую она сдерживала, начала просачиваться наружу. В глубине сознания Цзэня послышался шорох, более ледяной, чем самые сильные зимние ветры. Старик в его объятиях, казалось, похолодел.

Цзэнь осторожно положил своего учителя у входа на Край Небес, под Самой Гостеприимной Сосной. Сжав кулаки в знак уважения, он поднялся на ноги. Удивительно, что его руки не дрожали, когда все внутри него грозило вот-вот развалиться.

– Мир твоей душе. Надеюсь, ты найдешь Путь домой.

Он поклонился, один, два, три раза. Его разум затуманился, обсидиановый дым окутал мысли. Присутствие чего-то древнего возвращалось.

Цзэнь вытащил Ночной Огонь из груди своего наставника и вложил его обратно в ножны. Его руки были покрыты кровью, теплой и скользкой. Когда он выпрямился, мир выглядел иначе, словно этот момент навсегда разделил его жизнь на до и после. Он так долго убегал от человека, которым ему суждено было стать.

Пришло время встретиться со своей судьбой лицом к лицу.

В его клане судьба диктовалась звездами, под которыми он родился, была вырезана на костях дикой лошади, что выбирали для него в первый же день жизни, и написана в ветре, что сдувал красные пески с равнин в Северных степях. Нечто неоспоримое, нечто, вплетенное в истории, что длились вне времени. Его отец знал это, когда пожертвовал собой, чтобы спасти Цзэня. И его прадед Ксан Толюйжигин, когда сражался против императора Срединного царства.

И Цзэнь знал, когда с мечом в руке удалялся от Края Небес. Черное пламя струилось с его кожи и обвивалось вокруг ног, рев его энергии достиг пика, будто бы взывая к небу.

С исчезновением золотой печати Дэцзы что-то поднялось внутри и позади Цзэня, такое же высокое, как само ночное небо, беззвездное и неизмеримое, как бездна. Внутри него эхом отозвался древний и необъятный голос, точно тень без света.

«Ксан Тэмурэцзэнь, последний наследник Мансорианского клана, – прошептал его Бог-Демон. – Наконец-то ты восстал».

31

Горе – для живых. Мертвые ничего не чувствуют.

Пах Мин, Императорский Ученый и Заклинатель Духов «Классика смерти»

Край Небес стоял на ушах. Люди сновали туда-сюда: ученики, отвечающие за стрельбу из лука, занимали самые высокие позиции, ученики, создающие печати, – первую линию обороны, а те, что владели Мечами и Кулаками, устраивали засады на деревьях и в зданиях. Над головой вздымались грозовые тучи. Подгоняемые усиливающимся ветром, они неслись по небу галопом. От надвигающегося дождя воздух стал напряженным.

Лань пробивалась сквозь толпу.

– Ланьмэй!

Девушка развернулась и испустила вздох облегчения, когда у Зала Ста Исцелений ей удалось рассмотреть худое лицо Шаньцзюня и его одеяние. И тысячи слов не хватило бы, чтобы объяснить все, что произошло с момента их последней встречи, и Лань готовилась столкнуться с гневом, печалью или разочарованием своего друга. Но когда они подошли друг к другу, Шаньцзюнь взял ее руки в свои и крепко сжал.

– Тайгэ мне все рассказал, – сообщил ученик Целителя. Сбоку у него висел конопляный мешочек, из которого доносилось звяканье различных бутылок и ампул. Набор первой помощи. – Дилая уже проснулась и норовит схватиться за меч, хотя в ближайшие недели у нее вылезет шишка размером со вторую голову. Как бы из-за этого она не возомнила себя еще умнее.

Лань выдавила улыбку.

– Это хорошо. Дилая лучше всего сражается, когда злится, так что когда она в одиночку перебьет всю элантийскую армию, я смогу со спокойной душой сказать, что это моя заслуга. – В этот момент Лань опомнилась. – Старший мастер просил отыскать тебя. Думаю, он хочет попытаться спасти Цзэня.

Шаньцзюнь приоткрыл рот. Он осмотрелся, обвел взглядом бегающих туда-сюда учеников, и выражение его лица смягчилось так, как обычно происходило только рядом с любимыми.

Лань встала на цыпочки, чтобы лучше видеть, но не заметила никаких признаков неуклюжего высокого парня с копной кудрей на голове.

Заметив, что она наблюдает за ним, Шаньцзюнь покраснел.

– Пойдем же, – сказал он, потянув Лань за руку, но та заколебалась.

Девушка знала, какая боль хранилась в невысказанном прощании.

– Ах, – слегка вздохнул Шаньцзюнь. – Мы все равно скоро увидимся.

Девятьсот девяносто девять ступеней никогда не занимали так много времени. Энергии Края Небес изменились. Густая темнота – вкус инь – повисла в воздухе. По мере того как они торопливо спускались, их тени удлинялись, изгибались и меняли форму. В облаках, собравшихся над их головами, сверкнула молния, за которой последовал раскат грома.

Они были почти на месте, когда Шаньцзюнь внезапно схватил Лань за руку, вынуждая ее остановиться. Ученик Целителя приоткрыл губы и посмотрел на Лань. Мгновение на его лице ясно читался страх.

– Думаю… Кажется, что-то случилось. – Шаньцзюнь сглотнул и на мгновение прикрыл глаза. – Хотя я не очень хорош в том, чтобы направлять ци, я особенно чувствителен к ее потокам. От ян к инь, от теплого к холодному… от жизни к смерти. Только что кое-что произошло, Лань, и я… И мне страшно узнать, что именно.

Тогда Лань тоже почувствовала: мерцание в мире ян, истощение жизненных сил, как если бы только что погасла звезда. Одинокая, маленькая звезда… но звезда, которую она знала.

«Старший мастер», – подумала Лань.

Когда они достигли последней ступени и увидели взволнованное подрагивание Пограничной печати, Шаньцзюнь резко остановил ее. Медленно, очень медленно он приложил палец к губам, а после указал им же в нужном направлении.

Лань посмотрела на вырисовывающийся в ночи силуэт Самой Гостеприимной Сосны.

Слишком поздно ее взгляд упал на фигуру, распростертую под ней. Белое как снег одеяние Старшего мастера… Ход ее мыслей прервало движение за сосной. Возле тела поднялась на ноги фигура. Она держалась так неподвижно, что Лань было подумала, что черный халат являлся частью тени.

В этот момент из-за облаков выскользнула луна, разделив все на черное и белое, на силуэты и призраков. Возле тела Старшего мастера стоял Цзэнь, покрытый кровью и окутанный тьмой так, будто и сам был вырезан из куска ночи. Нечто за его спиной встало на дыбы, расширяясь до тех пор, пока не оказалось выше самой большой вершины. Оно, казалось, поглотило луну и погасило звезды. Лань крепко держала руку Шаньцзюня, пока с открытым ртом наблюдала, как существо – монстр – испустило вздох, от которого содрогнулись горы.

После этого огромная тень будто бы окутала Цзэня, и они оба исчезли.

Шаньцзюнь стал бледным как полотно.

– Это был?..

Лань медленно кивнула.

– Он самый, – сказала она низким голосом, – Черная Черепаха.

Каким-то образом она все еще стояла на ногах. Даже потянула Шаньцзюня вниз по последним ступеням. За Пограничную печать с ее призрачным хором предупреждений. Здесь, снаружи, инь оказался еще сильнее, а тени темнее.

Девушка опустилась на колени рядом с Дэцзы. Кровь блестела на его одежде, сочилась по животу, после покрывая землю и травы. Лицо Старшего мастера было бледным, а когда она взяла его руки в свои, те оказались холодными. Она подумала о том, каким грозным он выглядел в те времена на Краю Небес, когда она бросала на него мимолетные взгляды: хрупкая, но мощная фигура, выделяющаяся на фоне сверкающего скалистого горизонта.

– Наставник, – прошептала она, но в следующее мгновение ее голос повысился от неконтролируемого приступа паники. – Шаньцзюнь! Шаньцзюнь… помоги ему!

– Я здесь. – Когда ученик Целителя опустился на колени рядом со Старшим мастером, в его руках уже был флакон с прозрачной зеленой жидкостью. Поднеся его к носу Дэцзы, он вылил только одну каплю.

Последовало шипение, взрыв ян. Несколько мгновений ничего не происходило.

Затем Старший мастер сделал неглубокий вздох. Его глаза распахнулись, и взгляд их остановился на Лань.

– Держитесь, Старший мастер, – сказал Шаньцзюнь. – Я вас спасу. Только держитесь, хорошо?

Лань поразилась тому, каким успокаивающим был голос ее друга, какими твердыми были его руки, когда он достал тряпку и прижал ее к груди Дэцзы.

– Надави и придерживай ее, – проинструктировал Шаньцзюнь девушку.

– Лань, – прохрипел Дэцзы и крепче сжал ее пальцы. – Как хорошо, что это ты. Слушай внимательно. У нас не осталось времени.

– Пожалуйста, наставник, – взмолилась она. – Вы должны беречь силы…

– Сун Лянь.

Ее истинное имя, так нежно произнесенное его устами. Лань замерла. От шока у нее похолодела кровь.

Ее настоящее имя. Он знал ее настоящее имя.

Она никогда его не называла.

– Ты так похожа на Сун Мэй, – продолжил Дэцзы. Если имя Лань он произносил с любовью, то настоящее имя ее матери звучало как молитва на его устах. – Она помогла мне взглянуть на вещи по-другому. Показала, что добро и зло часто являются двумя сторонами одной медали. Все зависит от того, как мы на них смотрим.

– Наставник, – взмолилась девушка. – Поберегите силы…

– Послушай меня. – Глаза Дэцзы горели огнем. – Запомни это, Ляньэр. Восстание кланов не было ни ошибкой, ни правильным решением. Создание Срединного царства стало одновременно самым величайшим и самым ужасным событием, случившимся на этом клочке земли. Ночной убийца имел право сражаться за свой клан, но было ли правильно с его стороны убивать из-за этого тысячи невинных? – Дэцзы охватил приступ сильного кашля, темная кровь залила перед его рубашки. – Инь и ян. Добро и зло. Великое и ужасное. Две стороны одной медали, Ляньэр, и где-то в центре всего этого лежит власть. Решение состоит в том, чтобы найти между ними баланс. Понимаешь?

Лань дрожала от тяжести его слов, обширных древних историй, настолько сложных, что она едва могла их понять, не говоря уже о том, чтобы принять.

– Найти баланс, – эхом повторила она сквозь стучавшие зубы. – Только скажите мне как, наставник.

– Богами-Демонами нельзя управлять, не ограничивая при этом их силу, – вздохнул Старший мастер. Его ресницы затрепетали. – Позволь песне твоей матери направлять тебя… принеси равновесие на эту покинутую землю… найди Убийцу Богов.

Слова Дэцзы молнией пробежали по ее венам. Лань вцепилась в одеяние Старшего мастера.

– Как? – потребовала она, растеряв последние крупицы терпения. Она слышала достаточно уклончивых ответов. – Что запечатано в сердце горы?

Лань наклонилась вперед. В этот самый момент между деревьями поднялся ветер, едва не унесший шепот Дэцзы. Так, его слова слышала только она.

– Из четырех звездных карт две пусты, – прохрипел Старший мастер, – поскольку два демона из четырех уже были найдены Орденом Десяти Тысяч Цветов. В самом сердце Края Небес… запечатан Бог-Демон.

Мир, казалось, остановился. Гонимые ветром листья и облака, несущиеся по небу, замедлились, так что остались только Лань и умирающий перед ней мужчина.

– Лазурный Тигр, – закончил Дэцзы. – Я поклялся хранить его запечатанным, пока Орден не найдет способ уничтожить всех Богов-Демонов.

Двое были найдены, еще двое пропали без вести. Черная Черепаха теперь была связана с Цзэнем, а Алый Феникс занял дальнюю часть ночного неба, к западу от них. Все это время Лазурный Тигр был здесь.

Если так…

– Тогда где Серебряный Дракон? – прошептала Лань.

Веки Старшего мастера затрепетали.

– Наставник, не закрывайте глаза, – услышала она Шаньцзюня. Все еще склоняясь над Дэцзы, девушка надеялась отыскать правду в чертах его лица. О том, кем он был и какую роль играл в ее истории.

– Цзэнь, – выдохнул бледный как полотно Старший мастер. Пот выступил у него на висках. – … ты должна… знать о нем. Его настоящее имя… Ксан Тэму-рэцзэнь…

Ксан Тэмурэцзэнь. Имя поразило, как молния. Оно потрескивало в ее венах. Ревело в ушах. Ксан.

В голове Лань звенели слова Цзэня.

«Я помню тот день, когда хинский император пришел за моим кланом, – сказал он ей однажды ночью в деревне Сияющего Лунного Пруда. – Я пас овец, когда услышал крики».

Увидев выражение ее лица, Дэцзы кивнул:

– Последний из Мансорианского клана… Правнук и наследник Ксана Толюйжигина… Ночного убийцы. Того, что связал себя с Черной Черепахой.

Лань чувствовала себя так, словно слушала древнюю, сочиненную поэтами и бардами сказку о царствах, наследниках и Богах-Демонах. И все же кусочки ее воспоминаний постепенно складывались, сплетаясь в историю, которую она все это время не замечала. То, каким напряженным становилось выражение лица Цзэня при упоминании о Ночном убийце. Борьба, отражающаяся в его глазах, когда она дразнила его по поводу демонических практик. Его решение использовать Богов-Демонов для борьбы с элантийцами.

То, что из всех Богов-Демонов он связал себя именно с Черной Черепахой.

Все сходилось.

– Наставник! – внезапно воскликнул Шаньцзюнь, роняя иглу с ниткой, которые использовал для наложения швов. – Наставник, не покидайте нас…

Лань посмотрела на умирающего мужчину перед собой и поняла, что все происходило слишком быстро. Она хотела задать десять тысяч вопросов, но в запасе оставались считаные секунды.

Лань выбрала единственное, что не имело значения, но в то же время было слишком важным.

– Откуда вы знали мою мать?

Боль исчезла с лица Дэцзы. Он улыбнулся, внезапно снова помолодев.

– Я любил ее, – вздохнул он, и его взгляд остановился на лице Лань. – И я уйду в следующую жизнь… благодарным… за то, что провел последние мгновения с тобой… мое дитя, Ляньэр.

Он произнес ее имя на выдохе. Его глаза закрылись, а губы замерли.

Сильный ветер пронесся по лесу, затягивая луну облаками и раскачивая растущие вокруг сосны. Земля задрожала, и вспышка света расколола мир на однотонные части. Время, казалось, остановилось: облака затянули небо, а листья застыли в бешеном танце. Первые капли дождя повисли в воздухе, мерцая, как крошечные камни из тонированного стекла.

И вот они упали.

Рядом с Лань Шаньцзюнь, который не переставал суетиться с тех пор, как опустился на колени рядом со Старшим мастером, замер. Его пальцы были красными от крови, которая из-за ливня стекала ручьями и пачкала одежду практика.

Лань будто бы была где-то очень далеко, словно все еще находилась в ловушке последних слов Старшего мастера, в ловушке моментов истины.

Мое дитя, Ляньэр.

В детстве она часто задумывалась, кем мог бы быть ее отец. Завоевание отбило это любопытство. Ей нужно было выжить и расшифровать шрам, который мама выжгла на ее запястье. И все же теперь, от осознания того, что возможность узнать отца была прямо перед ней в течение прошлой луны, Лань внезапно захотелось кричать.

Она посмотрела на безмятежное, даже после смерти, лицо Дэцзы. На кровь, которая впиталась в землю и ее платье. Когда он понял? Она порылась в своих воспоминаниях. Должно быть, после того как она использовала свою песню, чтобы нокаутировать Дилаю и спасти Цзэня. Из всех людей ему было суждено узнать об этом от Тая.

Лань знала Дэцзы недостаточно хорошо, чтобы почувствовать что-либо еще, кроме обезоруживающего шока. Только это и возможности, которые были потеряны вместе с жизнью Дэцзы.

Шанс защитить Край Небес.

Шанс победить элантийцев.

Шанс обрести отца.

Вдалеке в воздухе задрожала ци: темная, разъеденная энергия, наполненная инь, гневом и яростью демона.

Бога-Демона.

– Он отдал ему волю, – внезапно произнес Шаньцзюнь. – Я видел, как одиннадцать циклов назад Старший мастер привел его к моему мастеру. Он был скорее демоном, чем ребенком. Что бы ни таилось у него внутри, оно почти полностью завладело его разумом. – Под проливным дождем лицо Шаньцзюня казалось бледным. – Мы должны… мы должны остановить его. Мы не можем позволить ему снова потерять контроль.

Лань подумала о пустом рукаве Дилаи и повязке на ее глазу. О сотнях жизней, как элантийцев, так и хинов, там, в крепости. Все это сотворила сила обычного демона. Лань даже представлять не хотела, чем все закончится, если Цзэнь высвободит мощь своего Бога-Демона так близко к Краю Небес. Бога, которому наплевать, кто жив, а кто мертв.

Присутствие инь вокруг них усилилось. Завывал ветер, лил безжалостный дождь.

Старший мастер погиб.

Я должна остановить его.

Лань подскочила на ноги и бросилась бежать. Дождевые капли хлестали по лицу. Она слышала, как ее окликнул Шаньцзюнь. На ходу девушка потянулась к поясу и вытащила окарину. Та, будто бы обладая собственным разумом, со рвением скользнула между ладоней Лань.

Замедлив шаг, девушка поднесла инструмент к губам.

Мелодия, которую она играла, текла сквозь ее пальцы, сквозь ее душу. Она хранила эти ноты глубоко в памяти, и теперь они ожили, будто сон: бамбуковый лес, теплота костра и парень, чья холодность растаяла от ее песни, как зима, сменившаяся весной.

Все еще играя, Лань закрыла глаза. Одинокая горячая слеза скатилась по ее щеке. Лань казалось, что будь ее желания достаточно, чтобы повернуть время вспять, у нее, возможно, хватило бы на это сил. Чтобы вернуться в тот бамбуковый лес.

Постепенно инь вокруг утих. Сквозь дождь она услышала приближающиеся к ней шаги. В следующий миг ее щеки коснулась чья-то теплая рука.

Когда она открыла глаза, перед ней на коленях стоял Цзэнь. Он прижимал руку к животу, в котором зияла большая рана. Дождевая вода, смешанная с кровью, стекала по его лицу.

Лань опустила окарину.

– Лань, – выдохнул Цзэнь, и она вздрогнула от звука его голоса. Раньше ее сердце заболело бы при виде раненого, истекающего кровью Цзэня.

Но то был парень, спасший ее на стенах Хаак Гуна, парень, который терпеливо обучал ее практике. Тот Цзэнь следовал принципам Пути с жестким упрямством.

Он высушил поцелуями ее слезы и пообещал, что ей больше никогда не придется оставаться одной.

Глядя же на окутанную тенями фигуру, от которой исходил энергией инь, девушка не могла сказать, где заканчивается человек и начинается Бог-Демон.

– Ты убил Старшего мастера, – сказала она. Цзэнь закрыл глаза. Его лицо перекосило от эмоций, будто он боролся с чем-то внутри себя. Она продолжила: – И ты использовал меня, чтобы добраться до звездных карт Богов-Демонов. Чтобы найти Черную Черепаху. Я знаю, что ты и кто ты, Ксан Тэмурэцзэнь.

Его тело била дикая дрожь. Дождь прочертил дорожки на его щеках.

– Я о многом умалчивал, – сказал Цзэнь, – но единственная правда, которую я не могу ни контролировать, ни отрицать, заключается в том, что мое сердце принадлежит тебе, Лань. Я никогда тебя не использовал.

Она была рада ливню, который скрыл навернувшиеся на ее глаза слезы. Позади нее остывало тело Дэцзы. Вскоре он вернется к элементам земли, к циклу всего естественного в этом мире.

– Все это не имеет значения, – тихо сказала она, – если ты выберешь другой путь. Откажись от Черной Черепахи, Цзэнь. Мы найдем другой способ восстановить равновесие на этой земле и освободить наш народ. Путь, за который не придется платить жизнями ни в чем не повинных людей. – Лань протянула руку.

Тень упала на лицо Цзэня. Напряженный, словно противостоял невидимой силе, он закрыл глаза и прижал ладонь к лицу.

Дэцзы сказал, что использующие силу Богов-Демонов практики сначала теряли свое тело, затем разум, а после и душу. Цзэнь все еще был здесь. Он все еще боролся.

Лань опустилась на колени и посмотрела в лицо Цзэня перед собой.

«Это Цзэнь, – подумала она. – Парень, который спас мне жизнь. Который все это время защищал меня».

Наклонившись вперед, она прижалась губами к его щеке. Поцелуем она смахивала капли дождя, которые стали солеными.

Цзэнь вздрогнул. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем он произнес одно-единственное слово:

– Лань.

Когда он открыл глаза, они были ясными.

Лань была готова заплакать от облегчения.

– Да. Я здесь.

Цзэнь взял ее руки в свои и провел большим пальцем по ее левому запястью.

– Ты хотела стать сильной, чтобы защитить тех, кого любишь. Существует еще одна, последняя вещь, которую твоя мать спрятала в твоей печати.

У Лань внезапно возникло дурное предчувствие.

– Прямо сейчас я покажу тебе, что это, – сказал Цзэнь и впился пальцами в ее шрам.

Боль пронзила руку девушки. Она вонзилась в ее разум, и мир поглотило черное пламя. Лань чувствовала, как горит ее плоть, словно ее кости превратились в металл, и она сама плавилась изнутри. Когда тьма окутала разум, перед ней возникло белое пятно, едва заметное мерцание. Лань потянулась к нему, но щупальца темного огня не позволяли сдвинуться с места. Но даже когда она, с затуманенным от боли разумом, просто смотрела, белое пятно начало приближаться. Сначала оно превратилось в точку, а после – в треснувший круг.

Нет, не круг, а иероглиф.

Печать.

Ее печать.

Лань ахнула, когда темнота отступила, а огненные щупальца переключили свое внимание на надвигающуюся печать, такую же яркую, как сама луна. Что-то извивалось за печатью.

Тени вырвались наружу. Они цеплялись за нее, обвивая штрихи и приглушая свечение. Постепенно черное пламя разъедало печать, и на ее поверхности появлялись трещины.

Пока в конце концов она не разбилась вдребезги.

Когда печать ее матери растворилась в темноте, Лань, которая видела и реальность, и иллюзию, закричала. Шрам на ее руке, когда-то бледный и сморщенный, потемнел, как гниющий нарыв. Пульсирующее свечение под ним усиливалось до тех пор, пока рубцовая ткань не отпала.

Из раны Лань лился рассыпающийся на несколько лучей свет. Создавалось впечатление, что девушка стоит на вершине ледяной горы или замерзшего, сверкающего озера. Напротив, тень Цзэня прочертила черную дугу над ее светом. Протянув руку, он дотронулся до ее щеки и сказал:

– Прости, Лань. Хотелось бы мне, чтобы до этого не дошло. С самого начала я почувствовал, что печать твоей матери была мощной и многослойной: первый слой подавлял твою ци, следующий должен был привести тебя к Дозорной горе, где хранилась окарина. Но только после встречи с Черной Черепахой я понял, что внутри твоего шрама скрыт еще один секрет. – Его хватка усилилась. – Возможно, теперь твое отношение к Богам-Демонам изменится. – Глаза Цзэня потемнели, и, впившись ногтями в ее подбородок, он повернул лицо Лань так, чтобы она посмотрела назад.

Перед Пограничной печатью, в ночном небе над Краем Небес нависла змеевидная фигура размером выше самой горы.

На этот раз это не было иллюзией.

Лань подняла глаза на призрачную, возвышающуюся над горами Юэлу фигуру Серебряного Дракона Востока.

И он посмотрел на нее в ответ.

32

Император боялся не меча врага, направленного ему в грудь, но яда любовницы, которую впустил в свою постель.

Великий историк Сима,

«Записи великого историка»

Демон нашептывал Цзэню предупреждение о том, что в ядре Лань. Он видел это: каким-то образом она убила того элантийского солдата в чайном домике, за этим следовал инцидент в Зале Водопада Мыслей, когда Дилая угрожала ей. Ответ дал ему его собственный Бог-Демон.

«Внутри этой девушки скрыт еще один из нас. Древний, которого вы, смертные, называете Серебряным Драконом».

Все встало на свои места. Вот почему ранее он почувствовал исходящую от нее демоническую ци. А ее обычная ци не содержала даже следов этого.

Мать Лань запечатала внутри нее Серебряного Дракона, и одним из условий этой печати было защитить ее дочь, если она когда-нибудь окажется в опасности. Это объясняло поразительные способности Лань к практике, скорость, с которой она научилась превращать ци в печати… Сила Бога-Демона, даже будучи скованной, укрепляла ее собственные способности.

Внутри него шла война между мыслями и эмоциями. Границы между его мнением и тем, что думал Бог-Демон, смывались. Он все еще сжимал челюсть девушки и видел отразившийся на нем ужас, когда свет Серебряного Дракона отразился в ее глазах. Он крепче сжал Лань. Она приоткрыла губы, хватая ртом воздух, пока сама царапала его пальцы. Он наблюдал за ее стараниями с сочувствием, которое можно было испытывать к рыбе, оказавшейся на суше, или к насекомому в последний миг его жизни.

Сияние Серебряного Дракона мерцало и начинало тускнеть. Цзэнь крепче вцепился когтями в плоть девушки и почувствовал ответную волну тошноты и злобы в животе… против себя же самого. Мальчишка, его сосуд. Он, пребывая в ярости, все еще боролся за контроль над своим телом.

Люди. Такие мягкие и хрупкие. Такие сентиментальные.

И все же его притязания на тело этого мальчишки все еще были слабыми, не говоря уже о его разуме или Душе.

Он отошел в сторону.

Мысли Цзэня поплыли, тени уступили место свету, и он обнаружил, что моргает, а его лицо было мокрым от дождя. Его пальцы сжимали горло Лань, у девушки уже закатились глаза. В этот момент свет Серебряного Дракона был не более чем пятнышком на ее левом запястье, всего лишь тлеющим угольком.

Охнув, Цзэнь отдернул руки. Лань завалилась вперед. Он поймал ее и прижал к себе. Голова девушки покоилась на его шее, руки безвольно болтались по бокам.

– Мне жаль, – прошептал он. – Пожалуйста, Лань, прости меня. Я никогда не хотел причинить тебе боль.

Он почувствовал, как она прижалась к нему, и в следующий миг боль пронзила его грудь.

Цзэнь закашлялся. Перед глазами заплясали черные точки. Внутри него кричал другой голос, чьи вопли разрывали его разум. Вокруг него мерцали и затухали тени ци.

Лань подняла взгляд, рукой она сжимала рукоять Того, Что Рассекает Звезды. Лезвие вонзилось между ребер. Руки девушки стали красными от крови.

– Ты сказал мне не промахиваться, – произнесла она. – Вот я и не промахнулась.

Она повернулась и вытащила лезвие.

33

Эмоции никогда не должны становиться причиной войны, ибо гнев, как и тщеславие, угаснет, а разрушенные королевства и потерянные жизни будет уже не вернуть.

Генерал Нужу Ала Сучжань из клана Джошеновой Стали, «Классика войны»

Цзэнь начал заваливаться вперед. Кровь, льющаяся из его рта и раны на груди, ручейками стекала по земле неподалеку от Края Небес. Когда с мокрыми волосами, прилипшими к лицу, он поднял на Лань глаза, она могла с уверенностью сказать, что смотрит на парня, в которого влюбилась тогда, в окутанной туманом деревне.

Его губы медленно изогнулись в слабой улыбке.

– Эффективнее… чем чайные чашки, – прошептал он, прежде чем рухнуть в грязь. Его веки затрепетали и опустились. Кинжал, который она сжимала дрожащими руками, был покрыт кровью. Именно последние слова Цзэня вывели Лань из равновесия. Напоминание о хороших временах, о будущем, на которое она надеялась до того, как они стали жертвами обстоятельств.

Целься в демоническое ядро ци. Оно расположено там же, где сердце. – Цзэнь своей рукой, когда-то такой нежной и твердой, направил острие кинжала на свою собственную грудь. – А затем атакуй.

Вопрос заключался только в том, ранила ли она только ядро демона или также пронзила сердце Цзэня? Или и то, и другое?

«Что я наделала? – Будто обжегшись, Лань швырнула Тот, Что Рассекает Звезды, на землю. Кинжал приземлился в лужу рядом с неподвижным телом Цзэня. – Что я наделала?»

– Ланьмэй! – вырвал ее из задумчивости голос Шаньцзюня. Ученик Целителя с пепельно-бледным лицом и все еще окровавленными руками показался из-за пелены дождя. Позади него шел Тай. Он тяжело дышал после быстрого спуска по ступенькам.

– Все это почувствовали, – задыхаясь, произнес Заклинатель Духов. – Две мощные вспышки ци у подножия горы. Я тут же отправился на поиски Шаньцзюня. Что случилось?

– Пожалуйста, помогите ему, – прошептала Лань.

Шаньцзюнь опустился на колени рядом с Цзэнем.

– Пульс еще прощупывается, – сказал он и потянулся к своей сумке. – Значит, еще есть надежда. Тайгэ, подсвети, пожалуйста.

Заклинатель Духов опустился на колени рядом с Лань и поднял повыше лампу в виде лотоса. Несколькими взмахами руки он нарисовал печать, из которой родился огонь. Твердым взглядом он наблюдал за работой Шаньцзюня, пока не сказал:

– Пограничная печать. Нам лучше зайти за Пограничную печать.

– Я не могу, – последовал слабый ответ ученика Целителя. Нахмурившись, он поджал губы, пока его руки порхали над флаконами, иглами и пакетиками трав. – Пограничная печать не пропустит Цзэня.

Лань снова подумала о том, как Цзэнь вскрыл печать ее матери, как из нее вырвался ослепительный белый свет – тот самый, который она видела в день смерти мамы, а после в чайном домике и при первой встрече с Дилаей в Зале Ста Исцелений. На этот раз, заглянув внутрь себя, девушка почувствовала его присутствие. Этот свет обвивался вокруг ее сердца, его ядро слегка пульсировало, посылая энергию в ее кровь и плоть.

Все это время последний секрет, который мама запечатала внутри нее, оставался нераскрытым. Осознание сжимало Лань так крепко, что девушка едва могла дышать. Серебряный Дракон.

Глядя на Бога-Демона, она испытала настоящий ужас, но под ним чувствовался гул скрытого благоговения. Тогда Лань в каком-то смысле поняла решение, которое принял Цзэнь. Осознала, как сила и величие Черной Черепахи соблазнили и покорили его.

Но Лань знала, что мама запечатала Серебряного Дракона внутри нее не для того, чтобы подарить дочери его силу.

Она хотела, чтобы Лань уничтожила этого Бога-Демона.

– Шаньцзюнь, послушай. Послушай меня, – не унимался Тай. – За Пограничной печатью мастера установили линии обороны в соответствии с Тридцать Пятой стратагемой. Не проси меня спокойно смотреть, как ты рискуешь своей жизнью.

– А ты не проси меня отказаться от моего долга, – бросил в ответ ученик Целителя. Когда Шаньцзюнь посмотрел на Тая, его голос оставался мягким, но взгляд – твердым. – Цзэнь сдерживает внутри себя Черную Черепаху, Тайгэ. Я должен спасти его… Должен попытаться.

– Он поправится, – упрямо сказал Тай. – Бог-Демон его исцелит.

– Не исцелит. – Голос Лань надломился, когда она подняла Тот, Что Рассекает Звезды. – Я использовала это.

Тай мгновенно напрягся.

– Ты, – сказал он глухим тоном. – Из всех существующих способов ты выбрала худший. Этот кинжал. Этот кинжал не разрушает ядро демона. Он просто временно отключает демоническую ци. Это калечит как демона, так и практика, к которому он привязан. Знаешь… ты знаешь, что произойдет, если Цзэнь умрет?

Лань не желала этого знать.

– Когда кто-то убивает душу связанного с демоном практика, тот просто находит себе новый сосуд. За этим идет новый цикл войн и разрушений. – Следующие слова Тая были подобны удару меча: – Если Шаньцзюнь не спасет Цзэня… Черная Черепаха окажется на свободе. И отправится прямо в руки элантийцев, которые только этого и ждут.

Тогда никто не сможет их остановить.

«Кое-кто все же сможет, – послышался отдаленный голос внутри нее – часть ли ее самой или часть того, кто, как Лань теперь знала, был спрятан внутри нее. Лань показалось, что со вспышкой холодного серебра чей-то глаз приоткрылся, чтобы посмотреть на нее. – Ты можешь остановить их».

Нет, нет, она не могла… не сумела бы. Видя, как земля под Цзэнем продолжает темнеть от крови, Лань чувствовала себя так, словно мама поставила перед ней невыполнимую задачу. Она оставила Лань всю власть мира. Однако вместо того, чтобы попросить использовать ее, бороться с ее помощью, мама приказала своей дочери уничтожить эту власть.

У Лань начали стучать зубы. В этот момент, обнимая саму себя за плечи, она чувствовала одиночество и полную растерянность.

– Тайгэ. – Рукава халата Шаньцзюня пропитались кровью. Пламя лампы оставалось неподвижным, в то время как ци Бога-Демона – энергия инь в воздухе – продолжала убывать. С каждым все более ярким вздрагиванием фонаря жизнь Цзэня все больше тускнела. – Мне нужен мастер Нун. Моих навыков недостаточно, чтобы спасти Цзэня.

Тай нахмурился. Он зажмурился, казалось, споря сам с собой. Когда Заклинатель Духов снова открыл глаза, взгляд его был печальным и напряженным. Он протянул руку и сказал:

– Дождись меня.

Дождь и свет от костра украсили улыбку ученика медицины.

– Всегда.

Сжав челюсть, Тай повернулся к Лань:

– Лучше привести сюда мастера Улару. Она на ступенях, возглавляет вторую линию обороны. Нам нужно держать элантийцев подальше от Цзэня.

– Улара оставит его умирать, – ответила Лань.

– Улара защитит сидящего в нем Бога-Демона, – парировал Тай. – Ведь она член Ордена Десяти Тысяч Цветов.

Лань резко вздохнула. Но это имело смысл, учитывая, как яростно Улара выступала против Богов-Демонов и как сильно она пыталась не дать Цзэню связать себя с одним из них.

Мама, Дэцзы, а теперь и Ешин Норо Улара… если члены этого Ордена все еще живы, значит, не все еще потеряно. Лань встала и дотронулась до плеча Шаньцзюня.

– Дождись нас, – сказала она, прежде чем оттолкнуть в порыве ци. На этот раз, когда она проходила через Пограничную печать, вокруг царила зловещая тишина. Позади Лань услышала шаги следовавшего за ней Тая. Заклинатель Духов использовал Искусства Света более неуклюже и громко.

Постепенно темнота рассеивалась, уступая место далекому свету ламп в форме лотосов. Лань показалось, что она мельком увидела обозначающий вход валун и школьные храмы со стенами цвета яичной скорлупы. Ей оставалось не более дюжины ступеней, когда это случилось. Ци вокруг них раздвинулась, чтобы уступить место чему-то другому: всепоглощающей вони металла.

У Лань волосы на затылке встали дыбом. Она знала этот аромат, знала его подавляющее влияние на ци.

Девушка развернулась.

Сосновый лес под горой был полон движения: по перевалу между Краем Небес и остальными горами Юэлу веером расходилась мерцающая металлическая броня.

Элантийская армия полностью окружила лес.

Тай приземлился на несколько ступеней ниже. Когда он осмотрел раскинувшийся внизу сосновый лес, его глаза расширились.

– Нет. Нет. – Голос Тая дрогнул. – Шаньцзюнь. Шаньцзюнь!

– Тай! – крикнула Лань, когда Заклинатель Духов развернулся и бросился обратно по своим же следам. – Тай…

Молнии раскололи небо. Сосновые леса охватил огонь, бьющийся о Пограничную печать с силой, от которой сотрясалась земля. Когда Лань откинуло к склону горы, она почувствовала привкус меди во рту.

– ШАНЬЦЗЮНЬ!

Тай упал на колени. При взрыве пламя, казалось, посыпало Заклинателя Духов позолотой. Лань никогда не смогла бы забыть, как он выглядел в тот момент: невероятно большие глаза, белки, заключающие в кольцо радужную оболочку, вздувшиеся на шее и висках вены, пальцы, протянутые в направлении парня, которого он любил.

– ШАНЬЦЗЮНЬ! – снова закричал Тай, поднимаясь и бросаясь вперед. – ШАНЬ…

Когда раздался второй взрыв, ночь снова озарилась светом. На этот раз мир накренился. Голову Лань пронзила резкая боль, за которой последовал пронзительный звон… а потом время будто бы замедлилось. Застывшие капли дождя замерцали, когда в них отразилась какая-то фигура. Голос бледного змеевидного силуэта, который она видела раньше, обволакивал ее. Он казался таким знакомым, словно был частью ее самой.

«Сун Лянь, – тихо сказал Серебряный Дракон. – Ты управляешь силой Бога-Демона, который скрыт внутри тебя. Используй ее, стань спасением для своего народа».

Нет… Нет. Если дать волю силе своего демона, тот заберет жизни невинных людей. Управляющий Черной Черепахой Ночной убийца уничтожил почти все, за что сам и сражался.

«Ты будешь стоять в стороне и наблюдать за тем, как твои друзья встретят неминуемую смерть, – спросил ее бог, – вместо того, чтобы рискнуть и спасти их?»

Однажды она стала свидетельницей того, как рушилось все, что она знала в этой жизни. Тогда она поклялась стать сильной, чтобы никогда больше не видеть страданий любимых ей людей. Теперь, когда у нее была столь желаемая сила, неужели она даже не попробует ей воспользоваться?

Все было не так просто. За силу, за каждую победу приходилось дорого платить. Лань понятия не имела, каковы были условия сделки, которую заключила ее мать. Как легко потерять контроль над богом, чья сила теперь свернулась кольцом внутри нее. Одно неверное решение, один хитрый ход, и она может провалиться в пропасть.

И все же… что, если почувствовав потерю контроля, она просто прервет связь с Богом-Демоном? Пусть ее руки были холодными, но она крепко держала рукоять Того, Что Рассекает Звезды. С помощью этого кинжала Лань, хоть и временно, оборвала связь Черной Черепахи и Цзэня. Что, если с собой она поступит точно так же?

Если получится, она спасет Край Небес. Если она сможет управлять своей силой – она защитит тех, кто ей дорог, после она сможет спасти и все Последнее царство.

В нескольких шагах внизу без сознания лежал Тай, которого взрывом отбросило к горной стене. От неглубоких вдохов его грудь равномерно поднималась и опускалась. Волосы, мокрые и спутанные, закрывали лицо Заклинателя Духов. Лань вспомнила, как он улыбался, глядя на то, как при лунном свете Шаньцзюнь кормит карпа.

Лань подумала об ученике Целителя, который терпеливо ухаживал за ней возле резного окна Зала Ста Исцелений.

О Тауб, раскрасневшейся от жары и пара, что царили на кухне, о болтавшем с ней за обедом Чуэ. О звоне ранних утренних колоколов, о разговорах учеников под бодрящим зимним солнцем, едва пробивающимся сквозь туман. О тех радостях, что она обрела на Краю Небес, обо всем, что снова сделало ее жизнь стоящей.

Об Ин, что бросилась спасать ее в одном лишь легком платье цвета лотоса.

Лань подумала о Цзэне: об их первой встрече в многолюдном чайном домике, о том, как он обнимал ее, когда шептал об их совместном будущем, о том, как касался губами ее щек, чтобы смахнуть слезы поцелуями.

Лань стиснула зубы, дождь вдруг стал казаться теплым на ее коже. На этот раз Цзэня не было рядом, чтобы стереть ее слезы.

Возможно, его уже никогда не будет рядом.

Вместе с еще раз разбившимся сердцем пошатнулась и воля Лань.

Девушку охватил гнев.

Ее Бог-Демон встал на дыбы, покрыв своим светом горы, точно вторая луна. С чешуей, мерцающей как первый снегопад, обратившийся в лед, Дракон наблюдал за ней глазами, голубыми, как сама сердцевина огня. Видение, иллюзия, часть ее самой.

Лань протянула руку и окунула палец в поток силы, что исходил из ядра ее Бога-Демона.

Мир вздохнул. Она могла чувствовать все: как каждая дождевая капля прикасалась к сосновым листьям и ветвям, впитывалась в почву, стучала по броне вытянувшейся до следующей горы элантийской армии.

Страх и гнев подступили к горлу Лань. Но вместе с ними пришло и нечто новое: интерес к развернувшейся перед ней битве. Клиническое исследование шансов, как если бы она парила над шахматной доской, а каждый человек – каждая жизнь – были фигурой, которой при желании можно пожертвовать.

«Так вот каково это – быть богом», – подумала Лань и с этого момента поклялась никогда не сдаваться. Несмотря ни на что, она до самого конца будет помнить, почему приняла такое решение. Ин. Шаньцзюнь. Цзэнь. Дэцзы. Мама.

До тех пор, пока она цепляется за то, что делало ее человеком, ей никогда не стать богом.

Лань скомандовала:

«Уничтожь их».

Когда с кончиков ее пальцев слетела нарисованная богом печать, Лань внезапно поняла, почему Цзэнь считал выполнение печатей формой искусства. Переплетение энергий было более сложным, чем любое, с которым она когда-либо сталкивалась: настолько запутанным, что могли потребоваться часы, чтобы его расшифровать. Штрихи этой печати прочерчивали границу между наукой и искусством. Ведомые чужим присутствием, ее руки двигались вместе в танце, которого она не знала.

Сила гудела вокруг нее. От Лань исходило белое сияние, достигающее самого неба и окутывающее горы.

В тот момент, когда печать была закрыта, по деревьям прокатилась ударная волна. Девушка чувствовала это, потому что одновременно была везде и нигде. Она парила среди облаков и дождя и ныряла вниз по склону горы. Что-то, спрятанное глубоко под землей, начало смещаться: дрожь, направляющаяся туда, где расположилась элантийская армия.

Сквозь дождь и темноту Лань могла видеть только поднимающуюся массу темнее ночного неба. Похожая на гигантскую пасть, она разверзлась за спинами солдат. Сама земля подчинялась ее воле. Сосны, кустарник и почва вздымались огромным цунами, чтобы похоронить под собой элантийцев. Воздух наполнился криками, пока внезапно ставшие такими маленькими солдаты пытались убежать от печати Лань.

В голове Лань эхом отозвался низкий гортанный смешок.

«Завораживающе, не правда ли? Как сила превращает тех, кого ты когда-то боялась, в кучку извивающихся личинок?» – пробормотал Дракон.

«Завораживающе», – согласилась Лань. Она наблюдала за происходящим и пыталась вспомнить все зло, что причинили ей элантийцы. Однако в этот момент ее разум был заполнен отчаянными криками солдат, чьи жизни гасли, как свечи, когда земля поглощала их целиком. Лань плыла, уносимая огромной, исходящей от нее волной ци.

Из дождя вынырнул размытый силуэт и прижал ее к земле. Концентрация нарушилась: река ци дрогнула, и печать Дракона потускнела.

Лань моргнула. Она лежала на ступеньках, на том же месте, где оказалась во время второго взрыва. Над ней возвышалась Ешин Норо Улара, очерченная слабым желтым свечением школьных зданий, что были от нее всего в дюжине или около того шагов.

– Что ты наделала? – закричала мастер Мечей. Ее лицо было мокрым от дождя и грязи, которые не скрывали ужаса в ее широко раскрытых глазах. Лань впервые видела Йешин Норо Улару испуганной.

– Я помогаю нам выиграть войну, – крикнула девушка.

– Ты разрушаешь Край Небес! – бросила в ответ Улара. – Почва соснового леса служит горе фундаментом, а ты выкапываешь его корни!

Страх вместе с ужасным, тошнотворным предчувствием пробрали Лань до костей. Она считала себя другой, исключением из правил. Полагала, что сможет управлять силой бога. Власть всегда давалась дорогой ценой, и победа никогда не обходилась без потерь.

– Остановись! – выдохнула она, прижимая руку к вискам. – ПРЕКРАТИ ЭТО!

Мягкий, шелковистый смех отозвался эхом в ее голове.

«Твое желание для меня закон, – сказал Серебряный Дракон. В темноте своих собственных глаз она увидела полуопущенные веки и зрачки, наблюдающие за ней с легким весельем. – А ты пожелала уничтожить их».

– Я хотела защитить Край Небес! – закричала Лань.

«Ты попросила у меня не это».

– Я приказываю тебе сейчас же остановиться!

Внизу, непреодолимой волной к подножию горы поднималась масса грунта и деревьев. Она закрыла небо и заставила замолчать даже дождь. Царила тишина, выкованная из криков умирающих. Из грохота земли, что продолжала вырывать себя с корнями.

Еще немного, и Край Небес будет поглощен вместе с элантийской армией.

Лань хлопнула руками по талии и обнаружила на своем поясе два предмета. Гладкую окарину. И знакомую рукоять с гравировкой из звезд, танцующих среди языков пламени.

Лань вытащила из ножен Тот, Что Рассекает Звезды.

– ОСТАНОВИСЬ! – закричала она и вонзила кинжал себе в бок.

Когда лезвие вонзилось в поток силы, вытекающий из ее ядра, раздалось шипение, как если бы вода встретилась с огнем. Перед мысленным взором Лань змееподобная фигура Серебряного Дракона изогнулась от боли. Созданная им разрушительная печать, которая сияла так же ярко, как полная луна, замерцала и погасла.

Далеко внизу масса земли рухнула с похожим на взрыв звуком и треском тысяч древесных стволов.

Боль затуманила разум Лань. Девушка поняла только то, что у нее подкосились ноги. Однако она не упала на землю. Чьи-то крепкие руки в стальных доспехах подхватили и удержали ее.

– У тебя получилось, – сказала Ешин Норо Улара.

Лань подняла на мастера Мечей взгляд и прохрипела:

– Не думала, что доживу до момента, когда вы меня похвалите.

И вот он – образ, который навсегда запечатлелся в ее памяти: слабое подергивание уголка губ Улары. Почти улыбка.

В ночи раздался топот сапог, и на ступеньки рядом с Лань опустилась Дилая, через мгновение к ней присоединился мастер Нун. Мастер Медицины сотворил печать, которая обвилась вокруг Лань и Тая и осторожно приподняла их. Это было похоже на то, как если бы ее завернули в теплое одеяло.

Ступени то появлялись, то снова исчезали из поля зрения Лань. Когда девушка моргнула в следующий раз, она оказалась лежащей на ровной земле. Кто-то держал над ней лампу, что освещала знакомое лицо.

– Мастер Нун, – прохрипела Лань. Он склонился над ее раной, накладывая мази и травы. Но все же Лань также заметила мерцание недавно наложенной печати, теплой от ян и с множеством штрихов земли. Рядом с Лань, прислонившись к колонне, сидел Тай, у которого была перебинтована шея. Заклинатель Духов молчал: на лице его не отражалось никаких эмоций, а с волос и одежды капала вода.

– Я остановил кровотечение и облегчил боль с помощью печати, – сказал мастер Медицины. – Теперь дело зависит от твоего организма. У тебя мало жизненной силы. – Он поднял миску. – Вот, выпей это.

Лань села, лишь слегка поморщившись от тупой боли между ребрами. Она поняла, что они находились в Зале Водопада Мыслей, но ламп, которые всегда освещали зал, не было. Снаружи капли непрерывающегося дождя стекали по изогнутому глиняному карнизу.

Лань приняла глиняную миску и сделала глоток. Она снова была на Краю Небес, но это место больше не дарило ей прежнего тепла, как остывший очаг или дом без матери. Дэцзы, жизнь и душа этой школы, погиб. Шаньцзюнь не сидел в углу с миской своего отвратительного отвара в руках. И Цзэнь…

– Цзэнь, – выпалила Лань. Грудь сдавило так сильно, что она не могла дышать. – Черная Черепаха… Мастер Улара должна была…

– Притормози, – поднял руку мастер Нун. – Мы не обнаружили никаких признаков того, что Черная Черепаха оказалась на свободе… Пока что. Мастера собрались снаружи, чтобы обсудить дальнейший план действий. Пойдем.

Лань заставила себя подняться на ноги и в сопровождении мастера Нуна заковыляла по открытым коридорам Зала Водопада Мыслей. Тай, тихий как призрак, встал и последовал за ними.

Снаружи Край Небес был охвачен пламенем битвы. На самых высоких наблюдательных пунктах ученики-лучники стреляли по команде мастера Цао. Мастера Улара и Ипфонг стояли со своими учениками во дворе. Все они смотрели вверх.

Высоко над их головами ярко светился невидимый барьер Пограничной печати. Полосы сломанного ци, расплывались по нему как вены. Пока Лань рассматривала его, оглушительный взрыв добавил еще несколько трещин. Однажды она видела, как разбилось стекло в одном ларьке на вечернем рынке: продавец из страны Ближнего Запада привез из Массирии оконное стекло, с помощью которого создавал произведения искусства. Лань наблюдала, как он поднес каменный молоток, и паутина трещин расползлась по гладкой, полупрозрачной поверхности, пока та наконец не раскололась.

Именно об этом она подумала, наблюдая, как Пограничная печать принимает от элантийцев удар за ударом.

Ученики выстроились вдоль края террасы, двигаясь, словно в невидимом танце. Ци потекла вверх, чтобы укрепить Пограничную печать. И все же, ученики, облаченные в тонкие халаты, дрожали от дождя. Сияние умирающей Пограничной печати отбрасывало бесцветный свет на их изможденные лица. Вся боевая стратегия – линии обороны и атаки по цепочке – выполнялась группой детей и явно трещала по швам.

Лань закрыла глаза. В том месте, где она встретила своего Бога-Демона, виднелась нанесенная Тем, Что Рассекает Звезды рана. Из нее обильно вытекала ци. Она могла чувствовать какую-то странную комбинацию ци, что осталась от ножевого ранения и не подпускала ее к Богу-Демону. За этой смесью энергий парил бледный силуэт Серебряного Дракона.

Даже несмотря на нападение Бога-Демона, снаружи все еще оставалось много элантийцев. Слишком много.

Откуда-то сверху донесся крик.

– У нас закончились стрелы!

В последовавшей тишине еще один взрыв сотряс землю и небо. Огненные атаки элантийцев начали просачиваться сквозь раскалившиеся добела трещины в Пограничной печати. Фрагменты сплетенного ци – возможно, отрывки печатей – взвились в воздух. Каждый кусочек, как горящая бумага, стал быстро угасшей вспышкой света. Казалось, звезды внезапно начали гаснуть. Переплетение энергий, которое охраняло Край Небес от вечной, безжалостной череды династий, рассыпалось как пепел. Пограничная печать в конце концов рухнула.

34

Соколиный Коготь – один из двенадцати самых легендарных мечей в истории. Свое название получил в честь генерала

Ешина Норо Фулинца, основателя благородного дома Ешин Норо из клана Джошеновой Стали.

Лезвие было таким быстрым, что поговаривали, будто на охоте Фулинца отрезал коготь летящего сокола.

Различные ученые,

«Исследование по Девяноста девяти кланам»

Шторм, несущий за собой сокрушительную энергию металла, ворвался на Край Небес. Под горой, которая уходила в белые сосновые леса, элантийские солдаты поднимались по ступеням подобно металлической реке, прорывающейся через рухнувшую плотину. Девятьсот девяносто девять шагов – вот и все, что стояло между ними и тем, что осталось от элантийской армии.

Лань огляделась. Ученики Мечей и Кулаков заняли свои боевые позиции: около сотни практиков – детей – дрожали в тонких, промокших от дождя одеждах. Внезапно стало даже смешно, насколько неподготовленными к элантийскому вторжению они оказались. Лань видела доспехи элантийцев вблизи – пластины толстые и тяжелые по сравнению с тонкой хинской кольчугой. Такие не пробьешь без увесистого меча. Не говоря уже о том, насколько элантийская армия превосходила их по численности.

– Мы должны отступить, – заговорила Ешин Норо Улара. Дождь прилипал к ее волосам и ресницам, стекал по плотно сжатым губам, пока она наблюдала за наступающей армией, которая пока что еще оставалась внизу.

Глаза мастера Мечей вспыхнули, и на этот раз она обратилась к тому, что осталось от школы.

– Нам не выиграть эту битву. Я предлагаю отступить.

Неуверенность пробежала рябью по мастерам и ученикам.

– Мастер Улара, мы не можем отступить, – тихо сказал мастер Ипфонг. – Мы должны охранять то, что запечатано в Зале Забытых Практик…

– Мы не отступим, – прервала Улара, а затем кивнула в сторону учеников, которые широко раскрытыми глазами наблюдали за происходящим. – Ученики отступят. Они никак не связаны с тем, что началось много циклов назад. Я бы не стала просить их жертвовать собой ради Ордена, когда мы сами поклялись защищать их.

– Согласен. – Сквозь шум дождя донесся мягкий голос мастера Гьяшо. – Ученики должны уйти тем же путем, каким мастер Нур и Безымянный мастер вывели самых младших. Мы же, мастера Школы Белых Сосен, сосредоточим нашу защиту только в одном месте: в Зале Забытых Практик.

– Если столкнемся лицом к лицу с элантийской армией – первым делом уничтожим их магов, – медленно сказал мастер Ипфонг, кивая. – А если потерпим неудачу, то скорее освободим то, что там запечатано, чем позволим элантийцам это заполучить. Они не знают о том, что спрятано в зале. Элемент неожиданности остается на нашей стороне.

– Тогда давайте торопиться, – вмешался появившийся мастер Цао. В руках он держал свой лук и пустой колчан для стрел. – Элантийцы, девятнадцать магов и около тысячи солдат, вторглись на наши земли.

Лань оглядела мастеров. Даже угрюмый мастер Нань и задиристый мастер Фэн, казалось, пришли к молчаливому согласию. На их лицах не отражалось ничего, кроме мрачной решимости.

Она хотела о многом спросить, но время как дождь утекало от них. Присутствие элантийского металла в воздухе становилось все гуще.

Дилая высказала мысли Лань вслух.

– Не проси меня уйти, мама. У меня есть меч и долг, который нужно выполнить.

– И в чем же заключается твой долг, Ешин Норо Дилая? – Улара повернулась к дочери. Ее голос разнесся по ночи подобно раскату грома. – Твой долг такой же, как и у меня: перед нашим наследием, перед нашим народом и перед этой землей.

– И перед тобой тоже, мама!

– Наши предки проложили путь к сегодняшнему дню не для того, чтобы смотреть, как ты глупо бросаешься в реку забвения. – Глаза Улары горели. – Наши предки написали в «Классике войны»: «Из тридцати шести стратегий отступление – лучшая». Большинство неправильно понимают это высказывание, обвиняя классику в том, что она поощряет трусов. Но эта стратегия говорит, что, когда шансы неравны, выживание – единственный способ продвинуться вперед. Увидеть еще один день – значит иметь еще один шанс дать отпор… и еще один шанс победить.

– Орден Десяти Тысяч Цветов, – сказал мастер Нань во внезапной тишине, и Лань осознала, что все ученики повернулись, чтобы выслушать его. – Почему мы выбрали именно это название? Цветы хрупки, но в то же время яростны в своем упорстве. Это земля десяти тысяч цветов, ваша земля. Земля всех культур, кланов и историй, которыми вы владеете. Здешние мастера посвятили жизнь тому, чтобы посеять семена нашей культуры, нашего наследия, передать красоту разного происхождения и родословных, из которых и состоит Последнее царство. И вы, дети, несете в себе наше наследие. Выживете и покажите им, что это земля десяти тысяч цветов.

Лань уже слышала что-то подобное. Она подумала о Цзэне.

«Но они не знают, – сказал он в Нефритовом лесу в первую ночь после их знакомства, – что пока мы живы, мы несем внутри себя все, что они уничтожили. И в этом наш триумф, наш бунт».

Эти слова стали более значимыми теперь, когда Лань знала его происхождение. У нее в горле ком встал, и она поспешила выбросить это воспоминание из головы. Оцепенев, она наблюдала, как мастера отдают приказы, распуская своих воспитанников. Ученики стояли молча. Дождь стекал по их лицам, пропитывал их одежды.

Внезапно кто-то среди них сдвинулся с места.

Тай.

Все с изумлением наблюдали, как Заклинатель Духов пал ниц перед Нанем, мастером своей дисциплины. Лань никогда бы не подумала, что Тай – гордый, надменный, и саркастичный Тай – способен на подобное.

– Для Чо Тая было честью учиться у вас, мастер! – крикнул парень, перекрывая шум дождя. – Этот ученик пронесет ваши учения через вечность в своем уме, сердце и душе! Откуда-то из толпы раздались еще крики.

– Мастер! Этот ученик вечно будет благодарен вам за учения!

– Мастер, этот ученик клянется перенести ваше искусство практики на реки и озера этой земли и за ее пределы!

Один за другим ученики Школы Белых Сосен опускались на колени, их одежды колыхались, как приливы широкой белой реки.

Лань снова оглядела каждого мастера. Лысый Гьяшо, чей возраст всегда было сложно определить, безмятежно поднял лицо к небесам. Фэн, с родинкой на носу и сумкой с костями и другими материалами для гадания, нахмурился и сгорбился как креветка. Нань выглядел странно потерянным без стопки книг, которые обычно таскал в руках. Ипфонг, высокий и стойкий с металлическими шипами на кулаках. Цао с пустым колчаном и окровавленным луком из черного рога. Необычайно мрачный Нонг склонил голову, возможно, вспоминая своего самого преданного ученика. И Улара, с губами, сжатыми в алую линию, положившая руки на рукояти своих огромных мечей.

Семь человек против мощи Элантийской империи.

– Это нам выпала честь обучать вас, – сказал мастер Гьяшо, прижимая кулак к ладони. – В следующий раз мы встретимся как равные, будь то в этой жизни или в следующей. Доживите до следующего дня, несите в себе нашу историю и наше наследие. Поставив царство выше собственной жизни, ожидай честь после смерти.

Другие мастера тоже сложили руки в знак уважения. Оцепеневшая Лань наблюдала, как ученики начали уходить по задним ступеням. Среди них она заметила Чуэ, который обнимал Тауб за плечи. Мастера тоже уходили, точно призраки растворяясь в дожде. Хотя, возможно, их здесь вообще никогда и не было.

И все же Лань обнаружила, что не может заставить себя сдвинуться с места.

– Подождите, – произнесла она и бросилась вдогонку последнему уходящему мастеру. – Подождите… мастер Улара, пожалуйста.

Улара повернулась к ней, вопросительно подняв брови.

– Позвольте мне пойти с вами, – попросила девушка. – Моя мать отдала свою жизнь ради Ордена Десяти Тысяч Цветов. Мой долг – помочь вам.

– Пожалуйста, мама, – взмолилась Дилая, которая тоже не ушла. Впервые они с Лань оказались на одной стороне. Тай тоже оставался неподалеку. – Что такого ценного спрятано в Зале Забытых Практик? Почему это стоит того, чтобы рисковать вашими жизнями?

В любой другой ситуации непокорность дочери скорее всего вызвала бы у Улары гнев. Но в этот раз Ешин Норо Улара только сжала губы. Оглядевшись и убедившись, что другие мастера ушли, она снова повернулась к дочери.

– В сердце горы, – тихо сказала мастер Мечей, – запечатан Лазурный Тигр.

Дилая приоткрыла рот… но, похоже, не нашла, что сказать. Стоявший позади нее Тай замер.

– В отличие от других, Школа Белых Сосен никогда не хранила секрет Последнего Искусства в Зале Забытых Практик, – продолжила Улара. – Эта школа стала домом для кланов, которые объединились в Орден Десяти Тысяч Цветов. Подпольное повстанческое движение, стремившееся искоренить извечную борьбу за власть между Императорским двором и кланами… уничтожив величайший источник силы – Богов-Демонов.

– Многие в нашем Ордене отдали за это дело свои жизни. Включая… – Улара обратила свой острый взгляд к Лань, и девушке показалось, что на секунду он стал мягче, – …ее мать. Мы охотились на Богов-Демонов и запечатывали их, параллельно разыскивая инструмент, способный их убить. Но прежде чем мы смогли завершить нашу миссию, произошло элантийское вторжение.

Вспыхнула молния, сверкнуло серебро. Возле валуна, обозначающего вход на Край Небес, внезапно разразился шторм, несущий с собой сокрушительную энергию металла. Из темноты возник силуэт, высокий, бледный и закованный в металл. На его запястьях сверкали различные оттенки серого, золотого и бронзового.

Элантийский королевский маг Эрасциус выступил вперед. Резкие черты его лица искривились в холодной улыбке.

– Наконец-то, – сказал он на элантийском, протяжном и зловещем. – Неуловимое пристанище последних практиков, которые остались на этой земле.

В мгновение ока Улара загородила собой Лань, Ди-лаю и Тая. Мастер Мечей шевельнула пальцами, и перед ними возникла Защитная печать, граничащая со скалами по обе стороны от них стена из дерева и льда высотой с небольшой холм.

По другую сторону щита лицо Эрасциуса расплылось в улыбке. Взмахом руки он призвал металлический шест для тарана, который с оглушительным треском врезался в щит Улары.

Мастер Мечей схватила дочь за плечо. Она впилась ногтями в кожу Дилаи так, что костяшки ее пальцев побелели.

– Беги, – тихо сказала Улара. – Беги и защищай Лань ценой собственной жизни. В ней спрятан Серебряный Дракон Востока. Несмотря ни на что, не позволяй элантийцам заполучить его. – Шокированная Дилая побледнела, но ее мать продолжила: – Возьми это.

Меч блеснул, когда она протянула его. Его рукоять, в центре которой было инкрустировано увесистое нефритовое кольцо, казалась такой гладкой, словно была изготовлена из кости.

С другой стороны щита раздавались громыхающие раскатистые звуки. Стена задрожала, разлетевшись в щепки, которые посыпались на них дождем.

– Соколиный Коготь? – Дилая вскинула голову. – Мама…

Улара схватила руку дочери и вложила в нее рукоять меча.

– Однажды ты возглавишь клан, целый народ, так что тебе следует узнать, что такое самопожертвование. Иди, – повторила Ешин Норо Улара. В следующее мгновение глубокая нежность сменила свирепость в выражении ее лица. – Мы встретимся снова, дочь моя. Если не в этой жизни, то в следующей.

Лань снова увидела свою мать, противостоявшую непобедимой армии одной лишь деревянной лютней. Только в этот раз она понимала. Пока была война, были и жертвы. Пока была власть, было и кровопролитие.

Пока была жизнь, была и надежда.

Когда матриарх клана Ешин Норо двинулась навстречу врагу, ее дочь посмотрела на Лань.

Та ответила ей единственным кивком. Она развернулась и, собрав ци, направилась к задним ступеням в сопровождении Дилаи и Тая.

Теперь они действительно остались одни. Край Небес вокруг них был устрашающе пуст, а изогнутые коридоры и залы казались слишком темными. Лань не могла не вспомнить о Школе Сжатых Кулаков, которая стала призрачным воспоминанием в ночи, когда обитатели отошли в мир иной.

Присутствие металла в воздухе усилилось настолько, что Лань почти чувствовала его на вкус. Оно заполнило горло, заглушило другие элементы в окружающем их ци. Дождь прекратился. Деревья, здания, камни, казалось, замерли, как и сама гора.

Теперь, когда они были на полпути к вершине, в ночи вырисовывался Зал Ста Исцелений с пустыми окнами и открытыми дверями. Они поднялись по ступеням, ведущим в комнаты учеников, а затем оказались у крутой, высеченной в горе лестницы, вьющейся вверх к Пику Небесной Дискуссии. Лань знала, что с другой стороны лестница отклонялась, превращаясь в секретный набор ступеней, спирально спускающихся по отвесным скалам.

С вершины открывался прекрасный вид на вход Края Небес. Лань посмотрела вниз: на открытой террасе перед Залом Водопада Мыслей сражались две фигуры.

Эрасциус пробил щит Улары и наступал на нее, удар за ударом. Руки Улары было трудно разглядеть, когда она швырнула в Эрасциуса написанную печать. Та взорвалась облаком серы и огня. Прежде чем тучи успели рассеяться, Улара нарисовала новую печать.

Эрасциус щелкнул пальцами, и металлические шипы пронзили воздух, пробив печать мастера Мечей. Меч казался размытым пятном, когда Улара отразила атаку. Звон металла был слышен даже с того места, где стояла Лань.

Девушка вздохнула. Там, где лежал гладкий и серебристый силуэт дракона. Она нашла только пепел и слабый пульс его ядра. Ци все еще вытекала из раны, которую нанес Тот, Что Рассекает Звезды.

Скрежет металла разорвал воздух. Эрасциус отбросил Улару назад. Металлическая магия обвилась вокруг него, как хлыст. Матриарх Ешин Норо была вынуждена защищаться и мечом, и печатями.

Дилая сжала рукоять Соколиного Когтя так, что побелели костяшки пальцев. Они все остановились, чтобы посмотреть сражение.

– Нам нужно идти, – сказала она, но именно тогда они увидели, как из темноты между деревьями, где располагался вход на Край Небес, выступили другие фигуры. Больше дюжины магов, в развевающихся бледно-голубых плащах, с металлом, поблескивающим на запястьях. Небо озарилось, когда они подняли руки.

Вокруг них вспыхивали молнии, взрываясь огнем в тех местах, где они ударялись о землю. Эрасциус вовлек Улару в быстрый и смертоносный танец, в ходе которого они сражались как мечами, так и магией. Когда вокруг раздались взрывы, мастер Мечей отвлеклась, на долю секунды потеряв концентрацию.

Эрасциус взмахнул рукой так, словно хотел что-то разрезать, и одно из его парящих металлических лезвий рассекло шею Улары, точно ножницы бумагу.

Дилая закричала.

Лань же смотрела, ощущая, как растет оцепенение в ее сердце. Ешин Норо Улара, мастер Мечей и свирепый матриарх своего клана, всегда представлялась Лань неукротимой, с живучестью не хуже, чем у бушующего огня. Она не издала ни звука, пока падала.

Дилая рванулась вперед. Лань вцепилась в одну из ног девушки. Несмотря на боль, пронзившую ее живот, она не отпускала. Сквозь жгучую пелену перед глазами она посмотрела наверх.

В присутствии Лань Дилая никогда не выказывала ничего, кроме гнева или презрения. Вот почему Лань испугалась, увидев написанные на ее лице ужас, душевную боль и беспомощность. Оставаясь невероятно неподвижной, она сжимала в руках Соколиный Коготь и смотрела, как все больше и больше элантийцев появляются из ночи. Продвигаясь вперед, они наступали на тело ее матери.

Стоя во главе противников, Эрасциус поднял голову и посмотрел.

Прямо на Лань.

35

Из тридцати шести стратегий отступление – лучшая.

Генерал Ешин Норо Доргунь из клана Джошеновой Стали,

Тридцать шесть стратагий, «Классика войны»

Лань слишком поздно отступила и прижалась к горе. Маг заметил ее… Неведомый инстинкт подсказывал девушке, что он придет, чтобы закончить то, что не смог двенадцать циклов назад.

По небу прокатился раскат грома. Когда Лань осмелилась снова посмотреть вниз, Эрасциуса нигде не было.

Дилая, застыв на краю утеса, смотрела вниз – туда, куда упала ее мать. На лице девушки отражались шок, горе, боль от потери и гнев. Элантийская армия хлынула в Школу Белых Сосен, как бледная приливная волна, поглощая, разрушая на своем пути все: открытые террасы, сосны, скалы и школьные храмы.

Дилая повернулась к Лань. Сглотнула. И выражение ее лица приобрело прежнюю невозмутимость. Только стальная решимость осталась во взгляде. Она взмахнула Соколиным Когтем в направлении вершины. Ее же меч, Волчий Клык, висел на бедре, спрятанный в ножнах.

– Чего вы ждете? – рявкнула она. – Нам нужно идти!

Ступени были скользкими и шаткими, так что Лань и Тай, чья ци была низкой из-за ран, двигались медленно. Наконец они ступили на ровную землю.

Шторм яростно завывал на Пике Небесной Дискуссии. Клубившиеся над головой темные облака, казалось, висели так низко, что их можно было потрогать. Ледяной дождь хлестал по лицу. Спуск отсюда был стремительным: крутой каскад скал и сосен уходил спиралью в серый туман. Лань предполагала, что к этому времени другие ученики уже благополучно спустились вниз. Мастера, скорее всего, устроили засаду возле Зала Забытых Практик, готовые при появлении элантийцев защитить или освободить Лазурного Тигра.

– Ах, моя маленькая певичка. Наконец-то я тебя нашел.

От этого голоса, от языка, на котором он говорил, как и от произнесенных им слов по крови Лань понеслись вызывающие тошноту осколки льда.

Она обернулась. На вершине лестницы, по которой она только что поднялась, стоял Зимний маг. Даже под дождем от него, казалось, исходило неземное сияние: светлые доспехи, небесно-голубой плащ, бледное лицо и белые волосы, а также обвивающий запястья металл.

Маг улыбнулся.

– Ты действительно думала, что сможешь остановить меня своими маленькими уловками? – усмехнулся он. – Другие, скорее всего, сочли меня странным за желание прочесть то, что ваша, э-э, цивилизация признает литературой… Однако я обнаружил некоторые довольно близкие мне моменты. «Познай своего врага и себя самого, тогда тебе будут неведомы поражения».

Тай пошевелился, будто хотел заслонить Лань от мага, но Дилая опередила его, закричав:

– Лань, уходи! – Кольцо на рукояти Соколиного Когтя сверкнуло, когда она подняла меч и приняла боевую стойку. В тусклом свете, с волосами, собранными в два пучка, и мечом своей матери в руке, она выглядела так, словно Ешин Норо Улара снова вернулась в крови и костях своей дочери. – Покажи, что моя мать отдала свою жизнь не просто так!

– Нет, Дилая, – крикнула Лань. – Он слишком силен!

Но ничто не могло остановить Дилаю. Девушка, издав рев, в котором звучали вся сдерживаемая ярость и горе от ее потери, бросилась в атаку.

Лань увидела только вспышку металла, когда Дилая врезалась спиной в Тая. Соколиный Коготь выскользнул из ее руки и с грохотом упал на землю.

Хотя Лань и раньше видела элантийскую магию, ее никогда не переставало удивлять, насколько мощными были их заклинания. Цзэню или мастерам школы нужно было время, чтобы собрать ци, а после сплести ее в действующие печати. Лань понимала, что хинская практика существовала как наука и как процесс.

Элантийская же магия с таким же успехом могла считаться даром богов. Их богов.

Лань шагнула вперед, заслонив своих друзей от Эрасциуса.

– Бегите, – сказала она, обернувшись через плечо, прежде чем достать свою окарину.

– Лань, нет. Нет, – крикнул Тай. – Если он доберется до тебя, все будет кончено.

Но Лань видела, как от крови потемнели доспехи Ди-лаи, когда Тай помог ей подняться.

– Как трогательно, – заметил маг. Он наблюдал за ними со странным выражением на лице: скорее с любопытством, чем с ненавистью. – Еще одно доказательство ошибочности предположений моих коллег. Вашему виду все же присущи сложные эмоции. Жаль, что ваша цивилизация никогда не продвинется дальше своего нынешнего состояния. – Он протянул руку. – Иди же сюда. Сопротивление бесполезно, маленькая певичка. Пусть маленький хитрый трюк помог твоей матери скрыть от меня силу, которой она обладала, но подобное больше не повторится.

Тогда Лань осознала, что этот человек охотился на нее целых двенадцать циклов не только ради Богов-Демонов, но и из-за желания отомстить. Эрасциус расценивал как личную неудачу то, что сообразительность Сун Мэй помешала элантийцам заполучить Серебряного Дракона. Он не желал быть побежденным людьми, которых сам считал проигравшими.

Зимний маг не успокоится, пока не исправит свою ошибку. Пока не докажет, что хитрость Сун Мэй была простой случайностью.

До тех пор, пока они оба живы, никто не победит.

– Нет? – Эрасциус опустил руку. – Ты действительно думала, что группка практиков сможет одолеть великую элантийскую армию с помощью маленькой игры в прятки?

Страх, который постоянно, будто подводное течение, пульсировал в теле Лань, внезапно стал острым, как кончик ножа.

– Да, я почти поверил в это, когда вошел, – медленно произнес Эрасциус, – когда увидел опустевшую школу. Подумал, что вы действительно сбежали из своего гнезда, прихватив все самое ценное. Но как только волшебные стены, скрывающие эту школу, рухнули, я почувствовал его. – Зимний маг скривил губы, сверкнув белизной зубов в ночи. – Похоже, сегодня мы нашли не одного, а сразу двух из ваших пресловутых Богов-Демонов.

Лань подумала о мастерах, защищающих Зал Забытых Практик и о Боге-Демоне, что был запечатан внутри. Обнаружил ли Эрасциус, что Лазурный Тигр тоже был на этой горе?

– Как прекрасно вы с этим мальчишкой продемонстрировали силы Черной Черепахи и Серебряного Дракона против нашей армии, – продолжил Эрасциус, и Лань поняла, что ему ничего не известно о Лазурном Тигре. Это немного утешало. Элантийский маг облизнул губы, переведя взгляд на ее левое запястье. – Похоже, твоя мать оказалась даже умнее, чем я ожидал, раз она спрятала Бога-Демона в своей выжившей дочери. Но сегодня всем ее играм придет конец.

Лань поднесла окарину к губам… но прежде чем она смогла заиграть, магия обвила ее тело, увлекая, как марионетку, в объятия Эрасциуса. Она почувствовала запах ржавчины, исходящий от его доспехов, почувствовала мозоли на его руках, когда Зимний маг сомкнул пальцы на ее горле. Они стояли на краю вершины, где земля уступала место отвесным скалам.

– Вот мы и узнаем все об этом Боге-Демоне, что спрятан внутри тебя, – протянул Эрасциус. При взгляде на Дилаю и Тая, сгрудившихся на вершине холма, глаза Зимнего мага вспыхнули. – Но сначала… кажется, у нас несколько больше зрителей, чем необходимо. Прощайте. – И он поднял другую руку.

Внезапно у Лань перед глазами возник образ Тая и Дилаи, лежащих на ступеньках, и Зимний маг сжимал их кровоточащие сердца как какие-то ценные трофеи. История, произошедшая двенадцать циклов назад, вот-вот грозила повториться.

Нет.

Лань сомкнула руки на горле элантийца. Эрасциус закряхтел. Какое бы заклинание он ни собирался произнести, оно рассеялось от удивления.

Гора у них под ногами начала рокотать. Трещины в земле расползались, подобно венам. Откуда-то из глубины вырвался импульс ци, наполненной инь, который Лань научилась ассоциировать с демоническими энергиями.

Внутри нее зашевелилось ядро Серебряного Дракона. Она почувствовала, как он с любопытством поднял голову в направлении цунами ци и в предвкушении моргнул бледными глазами размером со звезды, с целые миры.

Поток голубого пламени вырвался из зияющей пропасти и устремился в небо. Его сияние осветило ночь, и из-за слоев грозовых облаков Лань увидела огромную фигуру.

Мастера выпустили на волю третьего Бога-Демона. Это могло означать только одно: элантийцы прорвали оборону, и мастера прибегли к последнему средству – освободили Бога-Демонов вместо того, чтобы позволить ему попасть в руки завоевателей.

Сверкнула молния. Все небо, казалось, пришло в движение.

На короткий миг Лань смогла разглядеть силуэт, что расхаживал по облакам, оскалив зубы и разинув в торжествующем реве пасть. Затем Бог-Демон исчез в прыжке.

Отголоски света падали на лицо смотрящего в небо Эрасциуса: высокие брови и нос, голубые глаза, освещенные жутким, угасающим сиянием, и светлые волосы, прилизанные дождем.

Лань притянула Зимнего мага к себе, уперлась пятками в край горы и оттолкнулась. Земля исчезла в спирали тумана, дождя и темноты.

Они падали.

Лань показалось, что она сначала услышала крик Ди-лаи, за которым последовал возглас Тая, но мир сузился до размытого серого пятна и рева ветра. До борющихся и скользких от дождя рук. Лань закинула ногу на ногу Эрасциуса и приблизила свое лицо так, что в окружающем водовороте оно стало единственной вещью, которую он мог запомнить перед смертью.

Крепко сжимая окарину в одной руке, другой она нащупала кинжал. И все же, учитывая головокружение от их падения, выхватить оружие было непросто. Кончик Того, Что Рассекает Звезды уперся в броню Эрасциуса и соскользнул.

Элантийский металл было не пробить.

Навстречу к ним приближалась холодная, твердая земля, сулившая быструю смерть. Пусть на Эрасциусе были доспехи, а на ней ничего, но даже Королевский маг Элантии, как и практики, не мог летать.

В конце концов, ни один из них не был богом.

Лань подняла взгляд на человека, который убил ее мать, разрушил ее царство.

– Посмотри на меня, – прошипела она на их языке, – чтобы, даже перейдя в другой мир, ты не забыл мое лицо.

Неприкрытая ярость исказила черты Зимнего мага. Они кувыркались, неслись сквозь туман к сосновому и вечнозеленому лесу, который рос под Краем Небес.

«Поставив царство выше собственной жизни, – подумала Лань, – ожидай честь после смерти». Девушка готова была принять смерть с широко открытыми глазами.

Вот почему она увидела, как сама ночь разверзлась, чтобы поглотить ее.

Чьи-то, сотканные из теней руки обхватили ее и потянули назад, замедляя падение. Ее оторвали от Эрасциуса. Лань услышала яростный крик мага, но в ее ушах слишком громко ревел ветер, а черные полосы перед глазами приняли форму… пламени. Зазубренные сосны и острые утесы отдалялись, когда изменилось направление ее полета.

Она больше не падала. Она летела.

Надежные руки обхватили ее голову и побудили отвернуться, чтобы не видеть настигший Эрасциуса финал.

Лицо Цзэня было бледным и невыразительным, как у фарфоровой черно-белой фигурки. Его глаза были опущены, возможно, даже закрыты, а ресницы и брови подведены чернилами. Темное пламя окутало его тело огнем, которого Лань не чувствовала.

Они взмыли ввысь, и даже дождь расступился, чтобы пропустить их. Над их головами тень размером с гору заслонила звезды. Его ци, подобно водам океана, обволакивала Лань. Слишком скоро они начали падать, невозможно медленно тонуть. Поскольку Лань промокла насквозь, ветер в спину должен был показаться ледяным, но обнимающие ее руки Цзэня защищали, дарили тепло.

Она закрыла глаза и прижалась щекой к его плечу. Он был жив, жив. Она не знала, кто контролировал ситуацию – парень или бог. Но из-за того, как Цзэнь прикасался к ней, Лань хотелось верить, что где-то внутри все еще оставался влюбленный в нее парень.

Когда они мягко приземлились в тени утеса, Цзэнь упал на колени. Его одежды колыхались на невидимом ветру, и Лань почувствовала, как окружающая их ци отступает.

Девушка отпустила его. Рана, которую она нанесла, все еще кровоточила, но меньше. На ней стояла заживающая печать, и Лань точно знала, кто ее наложил.

– Шаньцзюнь. – Ее голос дрогнул. – Он жив?

Цзэнь, казалось, не услышал ее.

– Цзэнь, – позвала Лань. Ответа не последовало. Когда она повысила голос, тот от отчаяния сорвался: – Цзэнь. ЦЗЭНЬ.

Лань схватила его за лицо, достаточно сильно, так что ногти впились в кожу. Приподняла его подбородок, чтобы он взглянул на нее.

Глаза Цзэня были черными. Пустыми. Его неподвижное лицо могло бы принадлежать самой красивой из созданных статуй. Дождь прочертил дорожки на его щеках.

«И все же, – внезапно заметила Лань, – воздух остается сухим». В этом и заключалась сила бога – остановить даже вращение облаков, саму природу.

Те практикующие, которые позаимствовали силу Богов-Демонов, заплатили за это своими телами, разумом и душами.

– Прекрати, – крикнула Лань и ударила Цзэня по лицу. – Прекрати это, Цзэнь. – Еще один удар. – Прекрати использовать его силу! – И еще один шлепок. Снова и снова, пока ее ладони не начало жечь, а удары не ослабли. Цзэнь не отвечал, принимая ее удары, даже ни разу не моргнув.

От него все еще исходила демоническая ци, наполненная ужасающим количеством инь и необузданной силы.

Слезы потекли по щекам Лань. Она не спасла Дэцзы. Не спасла Край Небес. Не спасла своих друзей.

А теперь не могла спасти и Цзэня.

Лань упала на колени и прижалась лбом к изгибу его шеи. Она почувствовала, как подаренный им амулет больно впивается ей в грудь. Будущее, до которого совсем недавно было рукой подать, теперь лежало на другом краю огромной, невозможной пропасти.

– Ты сказал, что я больше никогда не буду одна. – слова срывались с ее губ рваными, неровными отрывками.

Грудь Цзэня внезапно поднялась, когда он сделал хриплый вдох.

Пальцами он сжал плечи Лань, отодвигая ее от себя.

Его глаза стали ясными.

Еще мгновение Цзэнь удерживал ее на месте. Прошелся пристальным взглядом по ее лицу, от подбородка к губам, затем к глазам, словно силился запомнить каждую ее черту.

После этого он отпустил ее и встал.

Из его тела снова вырвалась ци, расправляясь, как крылья в ночи, и Цзэнь исчез в одном прыжке, проскользнув сквозь ее пальцы как ветер.

36

Те, кто родился со светом в своих венах, должен взять на себя бремя дарить этот Свет тем, у кого его нет.

Священная книга творения,

Писание первое, стих девятый

В водянистом предрассветном свете Лизабет наблюдала за тем, как их армия осадила последнюю школу хинской практики. Было приятно видеть, как они прорываются сквозь камень и стены зданий, что в течение долгих двенадцати лет ускользали от них.

В конце концов Сопротивление было бесполезным. Ничто, а уж тем более низший вид, не могло превзойти элантийцев. Уловки, которые хины использовали, чтобы отвлечь их, перед мощью Элантийской империи казались детскими шалостями.

Так был устроен этот мир. Человечество, рожденное прикосновением Творца, брало на себя бремя просвещения тех, кто родился неполноценным. Построение нового мира начиналось с уничтожения старого.

Однако их солдаты не несли разруху без причины. Опустошение сотни хинских городов было необходимым средством для установления контроля и уважения. Теперь же они разбирали кости этого царства в поисках всего, что могло бы стать полезным и укрепить их правление.

Из обломков можно было многое извлечь. Лизабет положила руку на единственный валун, стоявший у верхней ступени.

То, что их было девятьсот девяносто девять, и не существовало лучшего способа подняться, чем взбираться по ним одна за другой, служило ярким примером варварской логики. По валуну в беспорядке рассыпались иероглифы, не имеющие никакого сходства с аккуратными горизонтальными линиями элантийских надписей. Переводчик сказал ей, что на валуне было выведено название этого места: Школа Белых Сосен. Он также заметил нелепость имени, что дали этой горе – мысли о том, что реки могут течь вверх по склону и что у неба есть конец, были еще одним свидетельством сумасшествия.

Тем не менее стоило признать, что семь практиков Хин оказали впечатляющее сопротивление. Возможно, Эрасциус не просто так читал их книги, изучал их магию и жаждал их могущества.

Стояло раннее утро, когда двое солдат пришли к ней с известием о секретном проходе, скрытом глубоко в горе. Практики разошлись по периметру, подготавливая засаду, которая, Лизабет должна была признать, почти удалась. Атаки двух демонических практиков резко сократили численность войск Эрасциуса. Трое элантийских магов были убиты.

Однако в конце оставшиеся единицы все равно победили. Даже магия не могла подавить мощь металлического оружия и доспехов.

Лизабет обошла вход в пещеру, Зал Забытых Практик, как сообщил ей переводчик, и с отвращением пнула сумку с черепашьими панцирями. Они были разбросаны вокруг тела одного из хинских практиков, который растопырил пальцы в тщетной попытке дотянуться до сумки, прежде чем ее солдаты отрезали ему руку.

Кто-то притащил сюда и высокую женщину – первого практика, которого они встретили у ворот. Изогнутые сабли лежали грудой рядом с ее безжизненным, изломанным телом.

А рядом – этот большой, похожий на медведя хин с металлическими шипами, пристегнутыми к костяшкам. Он оказался одним из самых впечатляющих бойцов в группе. Лизабет почти жалела, что не оставила его в живых, дабы допросить о том, что хины называли боевыми искусствами.

Вид его скорчившегося у входа в пещеру тела отозвался в ней толикой удовлетворения.

Двое сопровождавших ее магов приподняли тело худощавого лысого практика. Он владел такой магией, которая произвела впечатление даже на Лизабет.

Она с отвращением наблюдала за тем, как два мага смеялись, открывая и закрывая рот мертвого монаха.

– Прекратите, – прикрикнула она. – Это вам не игрушки. Они являются ценной собственностью Элантийской империи и Его Величества короля.

Два мага, Бронзовый и Медный (самого низкого ранга, поскольку могли владеть только одним видом металла), быстро вернули тело на место.

В этот момент появились два военных командира, чтобы отчитаться о прогрессе. Они снесли все колонны молитвенного зала на первом уровне и переходили к следующему – помещению для врачевания.

– Помните, ни одного нетронутого кирпичика не должно остаться, – сказала она. – Я хочу, чтобы каждый ценный предмет был взят на экспертизу. И где спасательный отряд для Эрасциуса?

Нотка нетерпения в ее голосе побудили двух командиров поспешно ретироваться.

Лизабет едва не закатила глаза. Поступили сообщения о том, что Сплав сорвался с вершины горы. Разведчики нашли его в сосновом лесу, окровавленного и едва дышащего.

Довольно скоро раздался крик.

– Достопочтенная леди Лизабет!

Она обернулась и увидела, как в ее сторону несется отряд солдат. Они несли тюфяк, на котором лежал Эрасциус, теперь превратившийся в окровавленное, изломанное месиво из доспехов и конечностей.

– Он жив? – скептически спросила Лизабет.

– Да, моя Госпожа.

– Отлично. – Ее внимание привлекла пещера. Она была почти уверена, что там, внизу, что-то таилось. Из темноты Лизабет почувствовала слабейшие импульсы магии, напоминающей ту, что была на озере, где мальчишка-хин уничтожил целое подразделение их армии.

Лизабет взглянула на солдат. Взяв у ближайшего факел, она щелкнула пальцами, и от кольца из огненной стали на ее запястье заплясала искра. Факел с ревом ожил.

– За мной, – коротко сказала она солдатам, повернулась и шагнула в пещеру.

Она шла, проклиная влажный, пахнущий мускусом воздух. Ей казалось, что неровные каменные стены были пропитаны магией. От этого по коже Лизабет побежали мурашки. От этого у нее возникало чувство, что за ней наблюдают.

В конце пещеры открывался ряд высеченных в горной стене ступеней. Лизабет начала спускаться. С каждым шагом воздух становился все гуще, а вкус магии – все более тошнотворным. Раз или два Лизабет готова была поклясться, что краем глаза заметила, как сместилась тень, слышала шепот, отозвавшийся эхом в тишине.

Через несколько минут лестница внезапно оборвалась. Тусклый свет факела осветил круглую каменную комнату. Лизабет вошла.

Хотя комната и оказалась пустой, раньше здесь точно что-то таилось: что-то с магией, настолько древней и могущественной, что она просочилась в камень. Только обойдя комнату по периметру, Лизабет заметила слабо светящееся голубое очертание огромного тигра на стенах и потолке.

Лазурный Тигр.

На мгновение шок лишил ее дара речи, за ним последовало неверие, а после – ярость. Так вот что хинские практики остались охранять на этой горе. Должно быть, они освободили Бога-Демона в последние моменты битвы, чтобы уберечь его от элантийских магов.

Вот уже долгих двенадцать циклов Эрасциус яростно разыскивал этих мифических существ, якобы созданных исключительно из магической энергии Хин, и они снова позволили одному из них ускользнуть. Но в своем фанатизме Сплав оказался прав. Этим вечером Лизабет сама удостоверилась в невообразимой силе двух Богов-Демонов.

«Один упущен, – принялась считать Лизабет, – значит, остались еще трое».

Второй – в том мальчишке, чья магия пульсирует подобно черному огню.

Третий – в девчонке, которая накладывает заклинания при помощи музыки.

Получается, четвертого им еще не удалось найти.

– Медик, – позвала она. – Направьте верховного генерала Эрасциуса в высшее медицинское учреждение. Если он умрет, ты и твой отряд отправитесь вслед за ним, все ясно?

Медик поспешил отдать честь.

– Как только он проснется, пошли за мной, – продолжила Лизабет, поворачиваясь, чтобы снова осмотреть пустую комнату. Отпечаток магии в форме синего тигра слабо мерцал на стенах. – Мы начнем поиски Лазурного Тигра.

37

Величайшая сила заключается в том, Чтобы подняться после того, как упадешь.

«Контенсианские аналекты»

Классика общества, 7.1

Блеклый рассвет белым светом расползался по небу.

Дождь прекратился, а земля оставалась безмолвной.

Подобные жемчужинам капли дождя цеплялись за сосны и соскальзывали с тонких листьев папоротника. Узкая пелена тумана змеилась вокруг деревьев.

Дилая, нахмурив брови, опустилась на влажную землю и прижала к ней пальцы.

– Они пришли отсюда, – только и сказала она, прежде чем выпрямиться и продолжить путь. Все это время она держала руку на Соколином Когте, будто боялась, что меч исчезнет.

Сначала за ней последовала Лань, а потом и Тай.

Они шли всю ночь, почти не разговаривая, продвигались вперед длинными скачками Искусства Света. Вскоре после ухода Цзэня, Дилая и Тай нашли Лань у подножия высеченной в скалах лестницы. Вместе они пытались выследить других учеников. Было две группы: самые молодые и уязвимые, которых увели мастер Нур и Безымянный мастер, и группа учеников, которым было приказано бежать, когда элантийцы разрушили Пограничную печать. У Лань создалось впечатление, что Дилая неустанно гнала их вперед, только чтобы чем-то себя занять. Чтобы помешать себе, да и им, пережить шок от того, что случилось.

Внезапно позади нее Тай издал какой-то звук. Она повернулась и увидела, что Заклинатель Духов стоит, опустив голову, и слегка покачивается.

– Я не чувствую душу Шаньцзюня, – пробормотал он, помотав головой. – Я Заклинатель Духов, и все же я не могу…

И тут он опустился на колени и заплакал.

От такой картины сердце Лань сжалось. Она не знала, что делать, как утешить его. В общении с ней Тай никогда не показывал таких эмоций, только следовал как тень за светом Шаньцзюня. Он выглядел слишком одиноким без легкой улыбки и скользящего смеха ученика Целителя.

Лань взглянула вперед. Дилая не остановилась. Вместо этого девушка стукнула кулаком по стволу дерева и выругалась.

– Умно, – сказала она. – Чтобы сбежать, они использовали технику уклонения. Только вот это значит, что мы тоже не можем их выследить. Сначала они направлялись на запад, но теперь – никаких следов.

– Дилая, – начала Лань. Поначалу она оцепенело следовала за девушкой, поскольку им нужно было оказаться как можно дальше от Края Небес. Теперь же ночь прошла, и при свете дня им предстояло встретиться лицом к лицу с ужасами, от которых они убегали. – Можем мы просто притормозить и… и поговорить?

– Поговорить, – прорычала девушка. – О чем, Лань? О том, что только мы и остались, чтобы противостоять целой империи?

Лань едва сдержала желание огрызнуться в ответ. Тяжесть последних событий, как и слова их мастеров, тяжело давили ей на грудь.

Последняя миссия Ордена Десяти Тысяч Цветов была завещана им. Ей.

Найти баланс. Уничтожить Богов-Демонов.

Всю ночь Лань провела в размышлениях о событиях, которые привели к этому моменту: о кусочках головоломки, которые оставила ей мать, и о Пути, на который эти кусочки ее вывели. Путь, по которому ей все еще нужно было идти.

Мама была частью восстания, которое отстаивало интересы не кланов или Императорского двора, а народа. Они хотели уничтожить Богов-Демонов и таким образом устранить источник власти, за который боролись правящие стороны. Вместе с Дэцзы она нашла и связала двух: одного в себе, другого на Крае Небес.

Таким образом, оставались только Черная Черепаха и Алый Феникс. И все же ситуация изменилась – Черная Черепаха была привязана к Цзэню, а Лазурного Тигра выпустили на свободу. Единственной неизвестной переменной в уравнении осталось месторасположение Алого Феникса. Ходили слухи, что им управляла императорская семья… но императорская семья была мертва.

Лань дотронулась до гладкой поверхности окарины, что висела у нее на бедре. Где бы ни были оставшиеся Боги-Демоны, она их найдет. А потом отыщет Убийцу Богов.

И уничтожит их всех.

– Да, – ответила она Дилае. – Именно об этом я и хочу поговорить. Мы выжили. Мы все еще живы, хотели мы того или нет. В нас наследие тех, кто погиб в той битве. Так что мы обязаны оправдать их надежды. – Лань прищурилась. – Или ты забыла знаменитые слова твоих же предков?

– Ты… – лицо Дилаи было бледным, она крепко сжимала рукоять меча. – Не смей упоминать моих предков.

В груди Лань бушевала буря, от которой ей хотелось кричать, уничтожить этот мир и себя вместе с ним.

Она встретилась взглядом с Дилаей.

– Не убегай от слов, которые завещали нам наши мастера. В этой битве мы все кого-то потеряли. – Она почувствовала, как Тай выпрямился, чтобы посмотреть на нее. – Мы выжили для того, чтобы продолжать бороться за них. А для этого нам нужен план.

Дилая первой прервала зрительный контакт и отвернулась.

– И что ты предлагаешь? – спросила она, но уже более сдержанно.

Лань села. От напряжения у нее дрожали ноги. Каждой частичкой своего тела она хотела лечь в серебристую траву и никогда больше не вставать.

Лань глубоко вздохнула.

– Чтобы выиграть эту войну, нам следует уничтожить двух врагов, – начала она. – Элантийцев… и нас самих. Наших Богов-Демонов. – Она знала, что Тай слушал, прислонившись к узловатым корням старого дерева. Волосы Заклинателя Духов мокрыми спутанными прядями падали ему на лицо, оставляя лишь проблески глаз с золотистой оправой. – Старший мастер рассказал мне историю Богов-Демонов. Он упомянул о равновесии и о том, что сила Богов-Демонов никогда не должна оставаться бесконтрольной. – Она потянулась к поясу, на котором висел Тот, Что Рассекает Звезды. – Эти инструменты временно ограничивают их силы, но не могут разорвать порочный круг власти и хаоса, вызванных присутствием Богов-Демонов. Для этого нужно полностью перерезать их путы.

Дилая прищурилась:

– Так нам нужен тот инструмент, о котором упоминала моя мать.

Лань кивнула:

– Твоя мать говорила об оружии, способном расщепить ядро ци Бога-Демона, чтобы после он вернулся в поток энергий этого мира и следующего. Первые шаманы изобрели это оружие как способ проверить силу практика, ставшего слишком жадным под влиянием Бога-Демона.

– Убийца Богов, – тихо сказал Тай. Обе девушки удивленно повернулись к нему. Заклинатель Духов смотрел прямо перед собой. – Императорская семья хранила много секретов. Это один из них. Но самые близкие советники знали.

Не только знали. Они искали его. Тайно, с риском для собственной жизни.

– Старший мастер рассказал мне об этом, – добавила Лань. – Прежде чем… Перед смертью он сказал, что прежде всего нам нужно установить баланс в этом царстве. Наша история полна разногласий между враждующими кланами, приходящими к власти и увядающими династиями, а также членами императорской семьи. И ради чего? Ради власти? – Она сорвала пучок травы и подняла его к светлеющему небу. – Пришло время кому-то сделать то, что лучше для народа, а не для правителя.

– Не знала, что ты хоть что-то слушала на занятиях, – пробормотала Дилая.

– Вот мой план, – продолжила Лань. – Мы найдем Убийцу Богов. Используем силу Богов-Демонов, чтобы дать отпор элантийцам. А затем, – она посмотрела на Дилаю и Тая, – мы уничтожим ядра Богов-Демонов с помощью этого оружия. Чего бы нам это ни стоило.

– Полнейший абсурд, – отозвалась Дилая.

– Ничего подобного, – возразила Лань. – Согласно первому принципу «Книги Пути», сила всегда заимствуется. Ее природа скоротечна. Первые ученые и практики использовали термин «заимствованная», потому что силу нужно возвращать, а не владеть ею. Именно таким образом самые первые шаманы и практики смогли заполучить силу Богов-Демонов. И все же когда Убийца Богов был потерян, императорская семья получила огромную власть с помощью Алого Феникса… и удержала ее. Приобретение власти ради власти не должно было называться Путем.

Поколебавшись, она продолжила:

– Моя мать говорила, что те, у кого есть власть, должны защищать тех, у кого ее нет. Я знаю, насколько опасен подобный план. Но я также знаю, что мы не можем просто сидеть и смотреть, как наши люди страдают… – Лань посмотрела в глаза сначала Дилае, а затем Таю. – Я хочу найти Убийцу Богов. Хочу использовать силу притаившегося во мне Бога-Демона против элантийцев. И я надеюсь, что вы уничтожите меня, если я… – Лань резко выдохнула, вспомнив прекрасное лицо с бездонными черными глазами. – Если я когда-нибудь потеряю контроль.

На несколько мгновений воцарилась тишина, пока каждый осознавал произнесенные ей слова.

– Ну а что будет с тобой? – спросила Дилая странным голосом. – Когда Бог-Демон уничтожен, что происходит с тем, к кому он был привязан?

Над этим вопросом Лань размышляла всю ночь. Она взглянула на Тая, но тот сидел, склонив голову. Лицо его скрывали пряди волос.

– Я не знаю, – тихо ответила Лань. – Полагаю, нам придется это выяснить.

– Еще одна проблема заключается в том, что Убийцей Богов владела императорская семья, – заметила Дилая. – Все они мертвы. Так что кинжал, должно быть, бесследно исчез.

– Нет, – внезапно сказал Тай с того места, где он, неловко согнувшись, скорчился под деревом. Девушки повернулись, чтобы посмотреть на него. – Не исчез.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Лань. Она выпрямилась, сосредоточив на Заклинателе Духов все свое внимание.

– Все в императорской семье страдали паранойей, – ответил Тай. – Сам правитель и его наследник никогда не оставались в одном и том же месте. Они позаботились о том, чтобы спрятать все драгоценности в тайнике, о котором не знал никто, кроме внутреннего советника.

У Лань внезапно пересохло во рту.

– Если нужно что-то найти, – продолжил Тай, – то лучше отправиться в Шаклахиру, Забытый город Запада. Именно там император тайно построил дворец, укрытый от всего мира. Там он хранил свои самые дорогие вещи.

Лань слышала истории о равнинах и пустынях Запада и связанные с ними мифы. Хины шептались о демонах, скрытых в песчаных дюнах, о бессмертных монахах, что накладывают печати Обмана на стены своих золотых храмов. Шаклахира – это имя, не хинского происхождения, было дано кланами, которые когда-то правили Западными равнинами.

Но хины также рассказывали истории и о Северных степях: о диких кланах шаманов Ксан, которые ели человеческое мясо и пили кровь детей.

Лань успела понять, что предубеждения пришли не вместе с элантийцами.

Она поднялась на ноги.

– Значит, мы отправимся на запад. Найдем Убийцу Богов. Отыщем Лазурного Тигра и Алого Феникса. Объединяем силы Богов-Демонов против элантийцев. А в конце уничтожим их всех и поднимем это царство с колен.

Впереди сосновый лес заканчивался и сменялся невероятно высокими горами, что вздымались в небо. Пока Лань смотрела на них, над вершинами медленно плыло море облаков, а солнце подымалось все выше. С трудом, но в то же время неотвратимо, оно вспыхнуло – золотая сердцевина, чей свет разлился подобно огню, горячему, обжигающему, багровому.

Когда Лань поднесла окарину к губам, у нее создалось впечатление, что она стоит на краю света.

Позволь песне твоей матери направлять тебя.

Закрыв глаза, девушка начала играть. Оказалось, что это лучший способ связаться с монстром, что спал внутри нее. На этот раз она выбрала песню, которая пробудила его ци.

Серебряное ядро Бога-Демона начало расширяться перед ее внутренним взором. Когда тело дракона вытянулось, превратившись в колышущуюся массу мерцающей серебряной чешуи и острых как ножи когтей, свечение стало только ярче. Единственный глаз со зрачком достаточно большим, чтобы поглотить ее целиком, приоткрылся. Ци Бога-Демона стало устойчивым, полностью исцелившимся от раны, нанесенной Тем, Что Рассекает Звезды.

Лан повернулась к дракону лицом.

– Серебряный Дракон Востока, – сказала она. – Прислушайся к моему зову.

Бог-Демон медленно моргнул.

«Ты уже много раз взывала к моей силе, Сун Лянь. Просто ты этого не знала. Все те случаи, когда ты избегала смерти, были не совпадением и не доказательством твоих способностей. Это моя сила помогла тебе дожить до сегодняшнего дня».

– И все же ты нуждаешься во мне, – ответила Лань. Девушка не моргнула, не склонилась и не уступила. – Без меня ты ничто. Без меня ты можешь только наблюдать за изменениями, что приходят в этот мир, хотя тебе так хочется принять в них участие.

Дракон лениво наблюдал за ней.

«Ты знаешь условия нашей сделки», – начал Бог-Демон, но Лань прервала его.

– Нет, – медленно произнесла она. – Не знаю. Я никогда не заключала с тобой сделок.

Уголки глаз Серебряного Дракона изогнулись, что могло быть признаком улыбки.

– Я не связывала тебя, – продолжила Лань. – Моя мать сделала это. Так что это ее сделка, не моя. Тебе не получить доступ к моему разуму, телу или душе.

«Сообразительная смертная».

– Назови мне условия сделки, которую она заключила с тобой.

«Так уж и быть, – пошел на попятную Дракон, обнажая ряд за рядом блестящие белые зубы. – Твоя мать обещала мне свою душу в обмен на защиту твоей жизни. Вот и все».

Пальцы Лань замерли, музыка смолкла. Но несмотря на это, она все еще видела Бога-Демона – иллюзию, порожденную потоками ци. Он наблюдал за ней.

– Ее душа, – прошептала Лань, и лед пополз по ее венам. Цзэнь говорил, что души, поглощенные демоном, никогда не найдут покоя, не перейдут реку забвения.

Для души оставаться привязанной к этому миру после смерти… хуже, чем вечность страданий.

Лань, у которой внезапно задрожали руки, встала.

– Освободи ее душу.

«Боюсь, такого в условиях сделки не было, – ответил Дракон. – Заключенную сделку не обратить, юная смертная».

– Всегда есть лазейка, – возразила Лань. – Назови свое условие. Назови свою цену.

«О, но ее душа слишком дорого стоит, – промурлыкал Серебряный Дракон. Лань захотелось вонзить в его морду ногти, выколоть ему глаза. – Боюсь, твое предложение мне неинтересно. Если только… – В мгновение ока он оказался так близко, что Лань вздрогнула. – Возможно, душа ее дочери станет достойной ценой. Такая же сильная, но моложе».

– Договорились, – ответила Лань. – Когда все закончится, можешь забрать мою душу в обмен на душу моей матери. Но только душу – не разум и не тело. И только после того, как выполнишь свой долг – защитишь меня… и когда я буду готова отдать ее.

Серебряный Дракон прищурился.

«Сделка заключена», – сказал он и внезапно рванулся вперед. Лань падала: небо, горы и деревья растворялись в белом туннеле. Мысленным взором она видела, как белое ядро Серебряного Дракона пульсирует в ее груди, как усики его ци обвиваются вокруг ее левой руки так, что и та начинает светиться. Боль пронзила запястье. Когда Лань посмотрела на него, каждый штрих печати ее матери исчезал, таял, словно высыхающая на солнце вода. На ее месте сама собой выводилась новая, – каждый штрих, как бледная полоса шрама.

Иероглифы ее настоящего имени – Сун Лянь – накладывались друг на друга. Круг, нарисованный, чтобы замкнуться и завершить печать. Новая сделка.

Сияние, огонь и боль отступили. Лань моргнула от бледного утреннего света. Постепенно возвращались звуки леса – щебет птиц, жужжание насекомых и шепот листьев. Позади нее тихо беседовали Дилая и Тай, прислонившиеся к стволу сосны. Они не знали об изменениях, которые только что произошли, – изменениях, произошедших в сознании Лань.

Одновременно поменялось все и ничего.

Лань повернулась и обнаружила, что Серебряный Дракон все еще наблюдает за ней мерцающим ледяным взглядом. Перед ее мысленным взором он щелкнул хвостом и внезапно встал на дыбы, вытянувшись во весь рост. Он возвышался над самыми высокими горами и поднимался до тех пор, пока его рогатая голова не коснулась неба, а огромная раскрытая пасть не смогла бы при желании поглотить солнце.

В его небесно-голубых глазах читалась радость.

«Ну что ж, Сун Лянь, что же нам предстоит сделать?»

Лань перевела взгляд на восходящее солнце, на горы, в которых когда-то находился Край Небес. Где среди руин того, что когда-то было вершиной ее культуры, ее наследием, покоились тела восьми мастеров.

«Клан Сун был допущен к службе у императорской семьи в качестве советников по поискам Убийцы Богов, – сказал Дэцзы. – Включая твою мать».

– Мы отправляемся на запад, в Забытый город Ша-клахиру, – сказала Сун Лянь своему Серебряному Дракону. – Чтобы выследить других Богов-Демонов и закончить то, что начала моя мать.

– Тогда вместе мы уничтожим элантийский режим.

Эпилог

Инь и ян, добро и зло, великое и ужасное, короли и тираны, герои и злодеи.

Сюжеты старой классики – всего лишь вопрос перспективы.

Две стороны одной медали.

Только тот, кто выжил, чтобы рассказать историю, решает, какую сторону выбрать.

Коллекция апокрифических и запрещенных текстов неизвестного происхождения

По мере того как отступала ночь, а день проливал свой свет на мир, туман в его сознании тоже начал рассеиваться. Говорили, что Черная Черепаха черпает свою энергию из темноты. Он заметил, что чем больше черпал силу Бога-Демона, тем меньше ему нравилось дневное время.

Цзэнь остановился на вершине горы. Сила Бога-Демона впечатляла. За одну ночь он преодолел расстояние, которое не смог бы пройти за две недели. Пейзаж под ним уже начал меняться. Великая река змеилась мимо гор, отделяя Центральные равнины от низменностей Шу: полосы затонувших территорий, покрытых широколиственными лесами. Когда-то эти места были домом сразу нескольких кланов. Путешествуя на восток в течение нескольких недель, Цзэнь знал, что его ждали зигзагообразные рисовые поля и чайные фермы, тянущиеся как заплатанная ткань так далеко, как только мог видеть глаз.

Но его интересовало только то, что лежало за пределами низменностей.

Он осторожно опустил парня, которого держал на руках. Не считая нескольких царапин на щеках, Шаньцзюнь не пострадал. Цзэнь сумел защитить его от большей части огня и взрывов.

Из сумки ученика Целителя он достал все еще влажную от дождя полоску ткани и начал вытирать ей руки Шаньцзюня. Кровь не подходила этому парню, как грязь чистой речной воде.

Пристальный взгляд Цзэня задержался на лице Шаньцзюня – лице, которое когда-то составляло часть его мира. Они были лучшими друзьями. До того как Цзэнь потерял контроль над своим демоном и ранил Дилаю. С тех пор он держался на расстоянии от людей, о которых заботился больше всего.

Держаться подальше от Лань он не смог. Даже несмотря на свою нынешнюю форму и то, что она решила противостоять его цели, Цзэнь не мог представить мир без нее. Он вспомнил, как потерял себя в густом тумане прошлой ночи, но его сердце инстинктивно сжалось. Возможно, это был сон, но Цзэнь помнил, как обнимал ее, как вдыхал исходящий от нее аромат лилий, как ее волосы щекотали его щеки. И ее голос, вспыхнувший серебряным светом в его мире, прежде чем тьма Бога-Демона снова не поглотила его.

При мысли о Лань вспышка боли обожгла грудь, настолько сильная, что он на мгновение прервался и, стиснув зубы, прижал руку к сердцу. Внутри себя Цзэнь почувствовал нарастающий гнев другого владельца его тела.

«Тело, разум, затем душа», Забытый город – прошипело эхо его голоса.

Всходило солнце. Воздух потеплел, наполнившись ароматами сосен, земли и дождя. Доставая из сумки тыквенную бутыль, Цзэн поймал себя на том, что делает глубокие вдохи. Он осторожно приподнял голову Шаньцзюня и поднес к его губам бутыль.

Парень закашлялся и распахнул глаза, теплые и карие, как Цзэнь всегда помнил. Когда Шаньцзюнь перевел на него взгляд, эти глаза расширились от страха. Ученик Целителя сел, вырываясь из объятий Цзэня. Тот отодвинулся.

– Что случилось? – спросил Цзэня Шаньцзюнь, оглядываясь по сторонам. – А где все?

Цзэнь знал, что Шаньцзюнь имел в виду одного конкретного человека: Чо Тая, человека, который владел его сердцем. На мгновение Цзэнь подумал, не защитить ли Шаньцзюня от правды точно так же, как в детстве он защищал его. Но те времена давно прошли.

– Край Небес пал, – сказал он голосом, не выражающим каких-либо эмоций. – Я не знаю, какая участь настигла остальных.

Кроме одного.

Губы Шаньцзюня побелели. Он прикрыл глаза.

– Понимаю. – Когда боль проложила тусклую дорожку по его лицу, Цзэнь отвернулся. Когда-то он попытался бы утешить друга.

Но прошлое оставалось прошлым.

Нужно было смотреть в будущее.

– Наступил новый день, – сказал он. – Новый шанс противостоять врагу. Ты мне ничем не обязан, Шаньцзюнь, – при звуке своего имени парень вздрогнул. – Но там, куда я направляюсь, мне не помешал бы союзник.

– И куда ты направляешься? – прошептал ученик Целителя. Он смотрел на восход, свет которого заливал кроваво-красным его тонкие черты. На его ресницах блестели слезы, сверкающие на солнце.

Что-то зашевелилось в животе Цзэня, и когда красное солнце описало дугу над горизонтом, его путь, похоже, нашел новое ответвление.

Не оглядываясь назад. Ни о чем не жалея. Будущее, которое, как ему на мгновение показалось, он мог разделить с Лань, останется в той далекой горной деревне, между сном и реальностью.

Если ты не со мной, значит, ты против меня.

Ксан Тэмурэцзэнь встал, обратил свой взор на север, на земли своих предков и ответил:

– Я возвращаюсь домой.

Благодарности

Все мои истории исходят от сердца, но в этой скрывается нечто большее: в ней собраны настоящие рассказы, которые я слышала от бабушки и дедушки, выросших в Китае. Наследие, составляющее часть моей личности. Я бесконечно благодарна этим людям за то, что они увидели в моей книге историю, которой стоит поделиться:

Кристе Марино, мастеру сюжета и модных, крутых штучек, которая не только является самым блестящим редактором и ярым защитником моих слов, но и уникальным, удивительным человеком. Спасибо тебе за то, что всегда находишь нужное направление для историй, которые я хочу рассказать, и побуждаешь меня сделать их как можно лучше.

Питу Кнаппу, мастеру планов и электронных таблиц Excel, который с первого же дня дал свое согласие и продолжает направлять меня в издательской индустрии и помогает моим историям произрастать из семян идей. Спасибо тебе за неустанную поддержку моих книг. Я также благодарю Андреа Мэй, Эмили Свит и команду Park & Fine за то, что они нашли моим историям приют за границей, во многих странах, которые я хотела бы однажды посетить.

Команде Delacorte Press: Лидии Грегович, мини-мастеру редактуры и самому потрясающему помощнику редактора, о котором только можно мечтать. Твой комментарий «Они же как легендарные покемоны!» звучит у меня в голове и по сей день всякий раз, когда я пытаюсь объяснить суть Богов-Демонов.

Беверли Горовиц, нашему Старшему мастеру и бесстрашному лидеру; Мэри Маккью, выдающемуся мастеру рекламы; Колину Феллингем и Кэндис Джаннетти, которые, я убеждена, обладают сверхспособностями копирайтинга на уровне самого Бога-Демона; Эйприл Уорд и Сидже Хонг за великолепную обложку, а также остальной команде RHCB, включая Тамар Шварц, Кену Кроссленда, Джудит Хаут и Барбару Маркус.

Вики Лич и команде HarperVoyager, а также невероятному агенту Клэр Уилсон, которые с самого начала отстаивали мои слова и неустанно работали над тем, чтобы эти истории нашли своих читателей по ту сторону пруда[20]. Мне так повезло работать с вами.

Шелли Паркер-Чан, Хлое Гонг, Айане Грей, Саре Рааш, Кэтрин Уэббер, Джун Хур, Ребекке Росс и Франческе Флорес, чьи первые добрые отзывы я искренне ценю. Спасибо вам за то, что рискнули прочитать эту маленькую (увесистую) книгу.

Моим друзьям, людям, которых я бы выбрала своими одноклассниками на Краю Небес. Ваш интерес к моим книгам является неизменным источником поддержки и силы. В частности, моей лучшей подруге Кристал Вонг за то, что преданно следит за всеми книгами, которые я публикую (и за многое другое, но в основном за то, что терпит грамматические ошибки в неотредактированной рукописи). Грейс Ли, за то, что прочитала ранний ужасный черновик этой истории и все равно подбадривала меня. Кэти Чжао и Франческе Флорес, за то, что прочитали несколько версий самых ранних, непроданных дебютов и предоставили свои бесценные отзывы. И конечно, моему самому раннему критику, Кэсси Клиш, за то, что прочитала бесчисленное количество версий этой книги. Даже после многих книг она все еще тепло отзывается о моем творчестве.

Родителям, за энтузиазм и поддержку, которую вы мне оказали, когда я работала над 《射雕英雄 传》,за страстные дискуссии папы по истории и за поддержку моих навыков кантонского и традиционного китайского. Райану и Шерри, за то, что помогли мне выжить в сельской местности Хевенли и были лучшими соседями по дому / братьями и сестрами под руководством Ее Величества Олив.

Ариэль (Витзи), лучшей сестре и спутнице по жизни, которая действительно осознает свою принадлежность к диаспоре. Я так рада нашим многочасовым звонкам в WeChat, совместным шуткам и дискуссиям. Спасибо тебе за то, что была рядом со мной. Гроулиты[21] скоро воссоединятся на территории своей империи.

Клемент, потому что ты лучший спутник жизни, о котором я только могла мечтать. Спасибо за то, что позаботился обо всех взрослых вещах, когда мне нужно было уложиться в срок: за готовку, уборку, услуги шофера. Ты обращался со мной как с принцессой. Спасибо тебе за то, что устраиваешь мне мозговой штурм, за бесчисленные страстные дискуссии, которые способствуют большей открытости ума. В следующей жизни не забудь найти странную маленькую девочку Милли, которая любит сочинять истории.

姥姥，奶奶，爷爷，姥爷：我们今天的和平以及幸 福是由你们打造出的_片天地。

你们是历史上的勇士和我心目中真正的英雄。

妈妈爸爸：感谢你们从小培养了我们对文化和历史 的爱，一直以来耐心仔细的给我传述你们丰富的历史

知识[22]

Примечания

1

Аксамит – устаревшее название плотной ворсистой, часто узорчатой ткани из шелка золотой или серебряной нити, напоминающей бархат.

2

Дули – бамбуковая шляпа.

3

Фолиант – книга формата in folio, в которой размер страницы равен половине размера традиционного типографского листа.

4

Бадьян – род цветковых растений семейства Лимонниковые.

5

Велень – материал для письма или книгопечатания из шкур млекопитающих. Название происходит от velin, что означает «телячья кожа».

6

Плацдарм – территория своего или другого государства, применяемая в качестве базы для сосредоточения и развертывания вооруженных сил, а также исходного пункта, создаваемого с целью ведения военных действий против кого-либо.

7

Увертюра – развернутая пьеса, инструментальное вступление к театральному спектаклю, чаще музыкальному, но иногда и к драматическому, а также к вокально-инструментальным произведениям – кантатам и ораториям или к инструментальным пьесам сюитного типа.

8

Киноварь – минерал, сульфид ртути (II). Самый распространенный ртутный минерал, имеющий алую окраску и на свежем сколе напоминающий пятна крови.

9

Литания – в христианстве молитва в форме распева, состоящая из повторяющихся коротких молебных воззваний.

10

Некроз – повреждение клеток, которое приводит к их преждевременной гибели в живой ткани.

11

Аксамит – устаревшее название плотной ворсистой, часто узорчатой ткани из шелка и золотой или серебряной нити, напоминающей бархат.

12

Кровать с подогревом, или кровать кан – широкая кирпичная или глиняная лежанка, внутри которой по специально проведенным каналам проходит горячий воздух от печи.

13

Окарина – духовой музыкальный инструмент, род свистковой сосудообразной флейты.

14

Духовные ширмы – изображения, которые используются для защиты входных ворот в традиционной китайской архитектуре.

15

Рифф – небольшая мелодическая фраза, выполняющая функцию рефрена музыкальной пьесы. Характерен для афроамериканской культовой музыки, блюза, джаза и некоторых разновидностей рок-музыки.

16

Маньтоу – блюдо китайской кухни, мягкая белая паровая булочка, популярная в Северном Китае.

17

Эклиптика – большой круг небесной сферы, по которому происходит видимое с Земли годичное движение Солнца относительно звезд.

18

Гинкго – род листопадных голосеменных реликтовых растений класса гинкговых, живое ископаемое. Он включает целый ряд ископаемых видов и только один современный вид гинкго двулопастный – высокое дерево с раскидистой кроной и толстым стволом.

19

Эфес – часть клинкового холодного оружия, за которую оружие держат рукой. Эфес состоит из главной части – стебля, за который оружие держат одной рукой, к нему по большей части прикрепляют металлическую дужку или чашку, защищающую кисть руки от ударов и уколов оружия противника.

20

Эта фраза обычно подразумевает северную часть Атлантического океана между Северной Америкой и Европой и чаще всего используется для описания путешествий или обмена информацией между Соединенным Королевством или Ирландией и Соединенными Штатами или Канадой.

21

Персонаж вселенной Pokemon.

22

Бабушкам и дедушкам: наш сегодняшний мир и счастье – это мир, созданный вами. Для меня вы настоящие герои и навсегда останетесь в моем сердце.

Маме и папе: спасибо за то, что с детства воспитывали в нас любовь к культуре и истории. Терпеливо и бережно передавали свои знания.

Content

Амели Вэнь Чжао
Песнь серебра, пламя, подобное ночи

Хронология

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

Эпилог

Благодарности

Примечания