Луиза Пенни

Безумие толпы

Эта книга посвящена всем тем, кто во время пандемии находился на переднем крае, кто работал, не щадя себя, подчас в невыносимых условиях, ради сохранения нашей жизни. Если ça va bien aller[1], то это благодаря вам.

Луиза Пенни, 2021

Louise Penny

THE MADNESS OF CROWDS

Copyright © 2021 by Three Pines Creations, Inc.

All rights reserved

© Г. А. Крылов, перевод, 2023

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2023

Издательство Азбука®

Глава первая

– Это не кажется мне правильным, patron[2], – прозвучал в его наушнике взволнованный, вибрирующий на грани паники голос Изабель Лакост.

Старший инспектор Гамаш оглядел беспокойную толпу. Шум в аудитории перешел в гвалт.

Год назад такое сборище воспринималось бы не только как невероятное, но и как незаконное. Этих людей утихомирили бы и проверили каждого. Но благодаря вакцине можно было уже не беспокоиться о распространении смертельно опасного вируса. Беспокоиться следовало совсем о другом – о беспорядках.

Арман Гамаш никогда не забудет, как премьер Квебека, его друг, сообщил ему о том, что у них есть вакцина. Премьер тогда плакал, едва мог говорить.

Повесив трубку, Арман почувствовал головокружение. Он ощутил, как на него накатывает что-то похожее на истерику. Ничего подобного прежде с ним не случалось. По крайней мере, с такой силой. Это мало напоминало облегчение, он скорее назвал бы происходящее с ним воскрешением. Хотя воскрешение ждало не всех – и не всё.

Когда наконец поступило официальное сообщение о том, что пандемия преодолена, обитатели деревеньки Три Сосны, в которой жили Гамаши, собрались на деревенском лугу, где зачитали имена тех, кого унес вирус. Новый лес – так назвали поляну, расположенную чуть выше церкви. Там близкие умерших посадили деревья.

Потом в преддверии празднования Мирна отперла свой книжный магазин. Сара открыла двери в свою пекарню. Месье Беливо повесил объявление «Ouvert»[3] на окне своего магазина, а когда Оливье и Габри возобновили работу своего бистро, все от радости закричали «ура».

На деревенском лугу выстроились в ряд мангалы для барбекю, здесь готовились бургеры, хот-доги, стейки и лосось на кедровой доске. Торты, пирожки и масляные тарты[4], испеченные Сарой, были выставлены на длинном столе. Билли Уильямс помог Кларе Морроу принести кадушки с лимонадом ее собственного изготовления. Детям отвели площадку для игр, а позднее на лугу развели костер и устроили танцы.

Друзья и соседи обнимались и даже целовались. Хотя все происходящее казалось странным и даже немного неприличным. Одни все еще предпочитали стукаться локтями. Другие пришли в масках, которые стали чем-то вроде четок, кроличьей лапки или медальона с изображением святого Христофора, обещающего безопасное плавание[5].

Когда Рут закашлялась, все вокруг расступились, – впрочем, вероятно, они сделали бы это в любом случае.

Да, конечно, пережитое на всех наложило отпечаток. У трудных времен длинный хвост.

И это событие в бывшем спортивном зале университета в нескольких километрах от Трех Сосен было жалом в том хвосте.

Старший инспектор Гамаш посмотрел на двери в дальнем конце просторного зала, куда продолжали входить люди.

– Такого ни в коем случае нельзя было допускать, – сказала Лакост.

Он не стал возражать. На его взгляд, все это изначально напоминало безумие. Но действие разворачивалось у них на глазах.

– Мы контролируем ситуацию?

Она ответила не сразу.

– Да, но…

Но…

Из-за кулисы на сцене он осмотрел зал и отыскал взглядом инспектора Лакост – на ее куртке ясно был виден бейдж Sûreté du Québec[6].

Она забралась на плинтус отопительной трубы, откуда могла лучше видеть растущую толпу и направлять агентов туда, где возникали горячие точки.

Хотя Лакост лишь недавно перевалило за тридцать, она уже успела стать одним из самых опытных полицейских в его подчинении. Она участвовала в подавлении беспорядков, освобождении заложников, перестрелках и засадах. Она лицом к лицу сталкивалась с террористами и убийцами. Она получила тяжелое ранение, едва выжила.

В данный момент она почти не выказывала волнения. Но Гамаш ясно ощущал ее взвинченность.

Зрители толкались, пытаясь занять удобные места, с которых лучше видна сцена. В огромном зале здесь и там вспыхивала перебранка. Толчки и словесные потасовки в толпе, не отличавшейся единомыслием, были делом обычным. Полицейским приходилось управлять ситуациями куда более трудными, агенты были хорошо обучены и умели быстро гасить такие вспышки.

Но…

Не успела Изабель сказать об этом, как он почувствовал сам. Всем нутром своим почувствовал. По коже побежали мурашки. В подушечках больших пальцев началось покалывание…

Он видел, что Изабель не спускает глаз с пожилого мужчины и молодой женщины в центре зала. Они отталкивали друг друга локтями.

Ожесточенной борьбы между ними не происходило. Во всяком случае, пока. К тому же через толпу проталкивался агент, чтобы утихомирить этих двоих.

Тогда почему же Лакост уставилась именно на них?

Гамаш тоже продолжал смотреть на эту пару. А потом почувствовал, как волосы у него встают дыбом.

И у мужчины, и у женщины на зимних пальто было по одинаковой пуговице большего размера, чем остальные, с надписью: «Все когда-нибудь кончается».

Он знал, насколько двусмысленно звучит эта фраза в условиях пандемии. И эта двусмысленность, на взгляд Гамаша, была довольно-таки нездоровой.

Он замер.

За свою тридцатилетнюю карьеру он не единожды патрулировал демонстрации, несколько раз ему приходилось подавлять беспорядки. Он чувствовал возникновение очагов опасности. Симптомы наступающей бучи. И знал, как быстро такие ситуации выходят из-под контроля.

Но за все годы службы в Sûreté du Québec ничего подобного тому, что происходило сейчас, он не видел.

Эти двое – мужчина и женщина – были на одной стороне. Об их альянсе свидетельствовали пуговицы на пальто. Но при этом они направляли свою ярость, обычно предназначавшуюся «противной стороне», друг на друга. Злость вырвалась на свободу. Обрушилась на ближайшую голову.

Атмосфера в зале стояла удушающая. Люди оделись, чтобы выйти на мороз, и теперь маялись в своих теплых куртках и пальто, тяжелых сапогах, шарфах и варежках. Они стаскивали шерстяные шапки, засовывали их в карманы, и у многих присутствующих волосы, обычно ухоженные, теперь стояли дыбом, словно от леденящего испуга или внезапно пришедшей в голову выдающейся идеи.

Народ, набившийся в зал до отказа, перегрелся как физически, так и эмоционально. Старшему инспектору Гамашу чудился запах обгоревших нервных окончаний, как от неисправной проводки.

Он огорченно посмотрел на высокие окна за спиной Лакост. Они давно были закрашены так, что сейчас не открывались, поэтому попытки впустить внутрь свежий воздух успехом не увенчались.

Натренированный взгляд Гамаша продолжал изучать толпу, впитывая все – видимое и невидимое. Ситуация, чувствовал он, еще не достигла точки кипения, переломного момента. Как старший офицер полиции, он был обязан убедиться, что этого не произойдет.

Если бы градус протеста приблизился к критической отметке, он бы остановил его дальнейший подъем. Но Гамаш знал, что его действия имеют свои риски. Хотя он не забывал и о нравственной стороне дела, – кто он такой, чтобы препятствовать людям, имеющим полное право собираться вместе и выражать свое мнение? – в приоритете всегда оставалась безопасность людей.

Отдай он своим агентам приказ действовать, отменить чтение еще не начавшейся лекции, это могло бы привести к тому самому насилию, которого он хотел избежать.

Не допустить превращения собрания людей в толпу не ахти какая наука. Стратегию можно выучить, он сам инструктировал рекрутов в академии Sûreté, учил их обращаться с большими, потенциально опасными собраниями. Но в конечном счете все сводилось к оценке ситуации. И к дисциплине.

Полицейские чины должны уметь контролировать поведение не только толпы, но и свое собственное. Будучи слушателем академии, Гамаш видел подготовленных полицейских во время паники, возникшей на демонстрации, – они ломали строй и начинали лупить сограждан дубинками.

Это было ужасно. Отвратительно.

Подобного никогда не случалось, если он руководил полицейским отрядом, следящим за порядком, однако Гамаш подозревал, что при определенных обстоятельствах этого не избежать. Безумие толпы – вещь ужасная, не дай бог это увидеть. А безумие полиции с дубинками и пистолетами – еще хуже.

Теперь он поочередно запрашивал доклад у своих офицеров. Его голос звучал спокойно и властно.

– Инспектор Лакост, что у вас? – спросил он в микрофон.

После короткой паузы – Лакост взвешивала ответ – она сказала:

– Наши люди контролируют ситуацию. Я думаю, в настоящий момент рискованнее остановить их, чем позволить продолжать.

– Merci[7], – сказал Гамаш. – Инспектор Бовуар, как там дела снаружи?

Он всегда использовал официальный тон, когда говорил со своими подчиненными на открытой частоте, и предпочитал называть их по званиям, а не по именам.

Невзирая на протесты инспектора Жана Ги Бовуара, Гамаш назначил (сослал, по словам Бовуара) его на пост у дверей.

В свои тридцать с лишним Бовуар оставался стройным и подтянутым, хотя слегка прибавил в весе. Как и Лакост, он был заместителем Гамаша, к тому же его зятем.

– Народ прибывает – зал не вместит всех, patron, – доложил Жан Ги, стоявший на перевернутом ящике, и поднес руку в перчатке козырьком ко лбу, чтобы защититься от блеска отраженных от снега солнечных лучей.

Его агенты топали ногами, потирали руки в варежках друг о друга, заставляя кровь бежать быстрее, и смотрели на своего начальника так, словно он нес личную ответственность за пронизывающий до костей холод.

– Я бы сказал, что подтягиваются еще сто пятьдесят, ну, может, сто восемьдесят человек. Они довольно возбуждены. Кто-то толкается, но пока реальных драк нет.

– Сколько уже в зале? – спросил Гамаш.

– Мы насчитали четыреста семьдесят.

– Вы знаете максимальное количество. Что, по-твоему, произойдет, когда наберется это число?

– Трудно сказать. Приходят семьями, приводят детей. Хотя не понимаю, зачем тащить сюда ребенка?

– Согласен.

Итак, в зале дети. Гамаш проинструктировал своих людей в этом отношении: безопасность младшего поколения – самая важная задача, если события начнут разворачиваться по худшему сценарию.

Конечно, все могло обернуться настоящим кошмаром. При возникновении чрезвычайной ситуации люди, стремясь поскорее покинуть какое-либо помещение или пробраться в него, нередко устраивали смертельную давку. И самыми уязвимыми были дети.

– Оружие у кого-нибудь в толпе есть?

– Ни огнестрельного, ни холодного, – доложил Бовуар. – Несколько бутылок. И мы конфисковали кучу плакатов. Людей это сильно злило. Можно подумать, будто в Хартии прав и свобод прописано, что и в каких количествах можно приносить в переполненный зал, если вы принадлежите к какому-то клубу по интересам.

Он посмотрел на груду плакатов, брошенных на снег у кирпичной стены.

Большинство из них были самодельными. Почему-то более зловещими казались плакаты с надписью цветными карандашами: «Ça va bien aller».

«Все будет хорошо».

От одного этого кровь Бовуара закипала. Активисты присвоили фразу, которая во время недавней пандемии обещала утешение. А теперь они извратили ее, выдавая за некое тайное послание, скрытую угрозу. И хуже того – заставляли своих детей произносить эти слова.

Он посмотрел на толпу и увидел, как некоторые из собравшихся проталкиваются вперед, боясь, что не попадут внутрь, в отличие от противников.

– Напряжение нарастает, patron, – сказал Бовуар. – Я думаю, пора закрыть вход.

– Merci, – произнес Гамаш и вздохнул.

Он, безусловно, принял во внимание совет Бовуара и даже считал, что тот, вероятно, прав, однако должен был признаться самому себе, что в данном конкретном случае не доверяет суждению своего заместителя. Оно, без всяких сомнений, окрашивалось личными чувствами. Именно поэтому он, невзирая на возражения Бовуара, предписал ему находиться у входа, а не внутри, не в зале.

Гамаш посмотрел на часы. Без пяти четыре.

Настало время действовать. Запретить или допустить.

Он еще раз оглянулся и посмотрел на двух женщин средних лет. Они стояли друг возле друга в темноте кулис.

Та, что слева, в черных слаксах и серой водолазке, держала в руках блокнот-планшет и явно волновалась.

Но внимание Гамаша привлекла другая женщина.

Профессор Эбигейл Робинсон кивала, слушая собеседницу. Она положила руку на предплечье коллеги и улыбалась. Она сохраняла спокойствие. И сосредоточенность.

На ней был голубой кашемировый свитер и юбка цвета верблюжьей шерсти до колена. Пошитая на заказ. Простая, классическая. Такую юбку, подумал Гамаш, вполне могла бы надеть его жена Рейн-Мари.

Мысль эта была не очень приятна.

Именно из-за Эбигейл Робинсон, университетского профессора, специалиста по статистике, все эти люди в морозный декабрьский день вышли из дому и собрались здесь.

Они могли бы кататься на лыжах или на коньках, могли бы сидеть у камина с чашкой горячего шоколада. Но предпочли другое: набиться в этот зал, толкать и пихать друг друга. В надежде получше разглядеть этого специалиста по статистике.

Одни пришли поддержать ее, другие – освистать и выразить свой протест. Третьи – чтобы послушать, четвертые – чтобы забросать критическими вопросами.

А некоторые – может быть, кто-то один, – чтобы сделать кое-что похуже.

Старшему инспектору еще предстояло познакомиться с этой женщиной, которая собиралась выйти на сцену, хотя ее помощница, представившаяся как Дебби Шнайдер, подошла к нему, как только они с профессором тут появились, и предложила нечто, похожее на любезность: беседу тет-а-тет.

Он отказался, объяснив, что должен работать. И приступил к своим обязанностям.

Но он был честен перед собой и в глубине души признавал, что, будь это кто-нибудь другой, он бы с удовольствием согласился на разговор. Сам бы попросил об этом, чтобы рассказать о мерах безопасности. Определить некоторые правила. Заглянуть в глаза и установить личный контакт между защитником и подзащитным.

Впервые за всю карьеру он вежливо отказался познакомиться с человеком, за жизнь которого нес ответственность. Вместо этого он обговорил все меры безопасности с мадам Шнайдер и тем ограничился.

Он повернулся к залу. Солнце уже садилось. Через двадцать минут на землю опустится темнота.

– Продолжаем, – сказал он.

– Oui, patron[8].

Глава вторая

Гамаш еще раз обошел закулисное пространство, выслушал доклады находящихся там агентов. Проверил двери и темные закутки.

Он попросил технический персонал включить свет.

– Кто эти люди? – спросила девушка-звукооператор, мотнув головой в сторону собравшихся. – Кто назначает лекцию в дни между Рождеством и Новым годом? Кто приходит на нее?

Это были хорошие вопросы.

Гамаш заметил несколько знакомых лиц в толпе. Он знал их как весьма милых, достойных людей. У кого-то на верхней одежде виднелись большие пуговицы. У кого-то их не было.

Сюда пришел кто-то из его соседей. Даже друзей. Но большинство присутствующих он видел в первый раз.

Квебекское общество составляли люди, отличавшиеся сильными чувствами, и они не боялись их выражать. Это было хорошо. Это означало, что они здесь делают нечто полезное. Цель любого здорового общества состоит в том, чтобы дать людям возможность выражать непопулярные подчас мнения.

Но у такого выражения были свои пределы, определенные рамки. И Арман Гамаш знал, что его задача – не позволить собравшимся переступить их.

Если прежде у него возникали мысли о том, что он, возможно, на многое чересчур остро реагирует, то теперь они развеялись. Это произошло в тот же день, но чуть раньше, когда он с Бовуаром и Лакост отправился сюда для заключительной проверки.

Подъехав, полицейские удивились при виде припаркованных на стоянке машин и очереди у входа в зал. Люди на этом лютом холоде переступали с ноги на ногу, похлопывали себя по бокам, потирали руки в варежках. Над головой у них висели облачка пара от дыхания, похожие на изображение внутренних монологов в комиксах, только их было не прочитать.

До лекции оставалось еще несколько часов.

Гамаш снял перчатки, вытащил блокнот и, выдрав из него несколько страниц, начал выдавать каждому стоящему в очереди клочок бумаги с его именем и номером по порядку.

– Возвращайтесь домой. Согрейтесь. Когда вернетесь, покажите этот листок полицейским у входа. Они вас немедленно пропустят.

– Не могу, – сказала женщина в начале очереди, взяв у Гамаша листок. – Мы приехали из Монктона.

– Из Нью-Брансуика? – спросил Бовуар.

– Да, – ответил ее муж. – Всю ночь добирались.

Сзади стали напирать на стоящих впереди, протягивали руки, хватали листки с номерами, словно голодные еду.

– Местное кафе будет работать, – сказала Изабель Лакост. – Идите туда, закажите ланч и возвращайтесь к половине четвертого, когда тут откроются двери.

Некоторые так и поступили. Но большинство предпочло остаться, они по очереди грелись в машинах.

Когда полицейские вошли в здание, Лакост пробормотала:

– «Когда были посеяны те гнева семена и на какой земле…»

Эти слова из стихотворения их общего друга Рут Зардо очень подходили к ситуации. Впрочем, полицейские прекрасно знали, кто посеял эти семена, прораставшие прямо у них под ногами.

И не радость, не счастье, не оптимизм заставили эту пару из дальней провинции проехать почти тысячу километров ночью по заснеженной, обледеневшей дороге, чтобы оказаться здесь.

И вовсе не ради удовольствия люди поднялись из кресел перед камином. Оставили свои семьи. Их рождественские елки весело мигали огоньками гирлянд, ужин с индейкой дожидался в холодильнике. Подготовка к встрече Нового года была в самом разгаре.

Они бросили все это, чтобы стоять здесь на зимнем холоде.

Потому что семена гнева, посеянные элегантным статистиком, дали корни.

В бывшем спортивном зале полицейских ждал смотритель здания Эрик Вио. Гамаш, на которого обязанность следить за порядком на лекции свалилась неожиданно, успел познакомиться с Эриком накануне.

Арман в тот день отправился на каток Трех Сосен с Рейн-Мари и двумя внучками. Он надел коньки и опустился на колени, чтобы завязать шнурки восьмилетней Флоранс, в то время как Рейн-Мари помогала с экипировкой маленькой Зоре.

Это были первые коньки девочек – подарок от дедушки с бабушкой.

Флоранс, с раскрасневшимися на морозе щечками, горела желанием поскорее присоединиться к другим детям на катке.

Ее младшая сестренка Зора хранила молчание и была настроена скептически. Она, казалось, не испытывала уверенности в том, что ей понравится передвигаться по замерзшему пруду с такими здоровенными лезвиями на ногах. И вообще сильно сомневалась в том, что это хорошая идея.

– Па! – раздался крик Даниеля от дома.

– Oui?

Даниель, высокий, крепкий, в джинсах и клетчатой фланелевой рубашке, стоял на крыльце. В руке он держал сотовый телефон.

– Это тебя. По работе.

– Не мог бы ты ответить, s’il te plaît?[9]

– Я пытался, но это явно какое-то важное дело.

Арман выпрямился, чуть поскользнулся на собственных коньках.

– С тобой говорили паническим голосом?

– Non[10].

– Слушай, скажи им, что у меня тоже важное дело, я перезвоню через двадцать минут.

– D’accord[11], – сказал Даниель и исчез внутри.

– Может быть, Жану Ги ответить? – предложила Рейн-Мари, которая тоже выпрямилась и стояла на коньках гораздо тверже мужа.

Они посмотрели на холм с дорогой, ведущей из деревни. Их зять Жан Ги Бовуар со своим сыном с трудом поднимались по склону к вершине. Жан Ги тащил за собой новые санки, подарок от Пер-Ноэля[12].

На самом первом своем спуске мальчик вцепился в отца и визжал, пока санки не замерли внизу. Визг стал восторженным, когда следом за ними помчался Анри, немецкая овчарка Гамашей.

Они скатились с вершины холма, пролетели мимо Нового леса, мимо церкви Святого Томаса, мимо каменных, кирпичных и обитых вагонкой домов. Остановились они, врезавшись в мягкий снег на деревенском лугу.

– Ну и легкие у вашего внучка, – сказала Клара Морроу.

Она со своей лучшей подругой Мирной Ландерс стояла перед входом в книжный магазин Мирны, держа в руках стаканы с ромовым пуншем.

– Мне показалось – или он выкрикивал какое-то словечко? – спросила Мирна.

– Non, – тут же возразила Рейн-Мари, не глядя в глаза подругам. – Он просто орал.

И в этот момент истошный крик снова пронзил воздух – Оноре с отцом опять неслись вниз по склону.

– Вот это мой мальчик, – сказала старая поэтесса Рут, сидевшая на скамье между Флоранс и Зорой; на руках у нее разместилась проборматывающая что-то утка Роза.

– Дедушка, а что кричит Оноре? – поинтересовалась Флоранс.

– Похоже на то, что говорит Роза, – заметила Зора. – Но что это значит – «фа…»?

– Я тебе потом объясню. – Арман сердито посмотрел на Рут, которая посмеивалась, слыша, как Роза с довольным видом бормочет: «Фак, фак, фак».

Правда, утки постоянно что-нибудь бормочут.

Роза и Арман сыграли быструю партию в гляделки, и он очень быстро проиграл, моргнув первым.

В течение следующих нескольких минут Арман и Рейн-Мари поддерживали внучек, которые, спотыкаясь, двигались по льду. Они делали первые шаги навстречу большой любви на всю жизнь – любви к катанию на коньках. А когда-нибудь настанет день и они станут обучать этому искусству своих внучек.

– Смотрите, смотрите! – закричала Флоранс. – Смотрите на меня. Ф-ф-фа…

– Oui, – оборвал ее дед, заметив краем глаза, что Рут, сидящая на скамье, даже не пытается скрыть довольной улыбки.

Когда перевалило за полдень, все были приглашены к Кларе на ланч из горохового супа, теплого хлеба из духовки, набора квебекских сыров и пирога из пекарни Сары.

– И еще будет горячий шоколад, – сказала Клара.

– Я так понимаю, что это шифрованное название выпивки, – сказала Рут, поднимаясь со скамьи.

Арман отнес коньки домой, а когда зашел в свой кабинет, увидел записку с сообщением, принятым по телефону Даниелем. Из своего зимнего шале в Мон-Трамблане звонила старший суперинтендант Sûreté du Québec.

Гамаш ответил на звонок и с удивлением выслушал старшего суперинтенданта.

– Лекция? Статистика? – переспросил он. В окно он видел, как его семейство идет по деревенскому лугу в маленький, облицованный плитняком коттедж Клары. – А администрация кампуса своими силами не может с этим справиться?

– Вы знаете эту Эбигейл Робинсон? – спросила начальница.

Имя Гамаш слышал, но в связи с чем – вспомнить не мог.

– Имею весьма смутное представление о ней.

– Вам, пожалуй, надо разузнать про нее в Сети. Мне правда, Арман, очень жаль. Университет неподалеку от вас, а лекция продлится всего один час. Я бы вам не позвонила, если бы думала, что там все пройдет гладко. Да, и есть еще кое-что.

– Oui?

– Они просили, чтобы именно вы взяли это на себя.

– Они?

– Ну кое-кто в университете. Насколько я понимаю, у вас там есть друг.

«Какой еще друг?» – подумал Гамаш, пытаясь понять, кто бы это мог быть. Некоторых профессоров он знал.

Он принял душ, переоделся, набросал записку Рейн-Мари и отправился в путь – университет находился в нескольких километрах от Трех Сосен, и там его ждал смотритель.

Место проведения лекции, до того как построили новый спортивный комплекс, представляло собой спортивный зал Université de l’Estrie. И теперь университет сдавал его в аренду. Там проходили различные общественные мероприятия: благотворительные балы, встречи выпускников, слеты. Арман и Рейн-Мари ездили туда в конце лета на торжественный обед. То было первое разрешенное после официального объявления об окончании пандемии собрание, цель которого состояла в сборе средств для организации «Врачи без границ», одной из многих, испытавших финансовые трудности из-за резкого падения пожертвований во время кризиса.

С тех пор прошло несколько месяцев.

Арман потопал ногами, сбивая снег с обуви, и представился смотрителю месье Вио. Они стояли в середине большого зала, и под ногами еще можно было разглядеть выцветший и вытоптанный круг, обозначавший центр баскетбольной площадки. В воздухе все еще висел безошибочно узнаваемый едкий запах пота, избавиться от которого было невозможно даже по прошествии нескольких лет, хотя юнцы, оставившие его, давно уже, вероятно, стали отцами и забыли о своих спортивных увлечениях.

Напротив входных дверей в дальнем конце прямоугольного помещения имелась сцена, по боковой стене с одной стороны шел ряд окон.

– Вы знаете вместимость зала? – Голос Гамаша эхом отдавался от стен просторного пустого помещения.

– Не знаю. У нас не было возможности посчитать. Зал никогда не заполнялся до отказа.

– И пожарный департамент не давал вам цифру наполняемости?

– Вы имеете в виду добровольную пожарную охрану? Нет, такой цифры нам не давали.

– А спросить вы можете?

– Конечно. Но ответ знаю. Я старший по пожарной безопасности. Слушайте, я могу вам сказать, что здание отвечает всем требованиям. Тревожная сигнализация, огнетушители, запасные выходы – все это есть, оборудование в рабочем состоянии.

Гамаш улыбнулся и прикоснулся пальцами к предплечью собеседника:

– Я вас не критикую. Извините, что задаю эти вопросы и порчу вам праздничные дни.

Смотритель облегченно вздохнул:

– У меня такое подозрение, что и у вас сегодня были другие планы.

Что правда, то правда. Подъехав к бывшему спортивному залу, Арман некоторое время сидел в машине, просматривая сообщения. Рейн-Мари прислала фотографию с ланча у Клары. На фото была их дочка Анни с малюткой Идолой в костюмчике с оленьими рожками.

Он улыбнулся и легонько прикоснулся к личику Идолы пальцем. Потом убрал телефон и вошел в здание.

Чем быстрее он начнет осмотр, тем быстрее вернется домой. Может, ему оставят кусочек-другой пирога.

– Понятия не имею, почему университет согласился на эту заявку, – сказал смотритель и повел старшего инспектора осматривать здание. – За два дня до Нового года. И все в последнюю минуту. Вы только представьте: я получил электронное письмо с извещением только вчера вечером. Что за долбаная бесцеремонность, прошу прощения за мой французский! И кто вообще эта дама? Никогда про нее не слышал. Она певица? Им понадобится один микрофон или больше? Мне ничего не сказали.

– Она приглашенный лектор. Говорить будет по-английски. Достаточно трибуны и микрофона.

Месье Вио остановился и уставился на Гамаша:

– Лекция? На английском? У меня отняли день катания на лыжах с семьей, потому что кому-то хочется поговорить? – Его голос с каждым словом поднимался все выше. – Вы шутите?

– К сожалению, нет.

– Господи Исусе, – проговорил смотритель. – Неужели она не могла снять какой-нибудь уличный туалет? И почему здесь вы? Полицейский начальник? О чем она будет говорить?

– О статистике.

– Да бога ради, сюда же никто не придет. Пустая трата времени.

Гамаш поднялся на сцену и оглядел зал.

Он был согласен со смотрителем. Его удивит, если сюда явятся хотя бы пять десятков слушателей. Но Арман Гамаш был человеком осторожным. И осторожности его научили тридцать лет службы в полиции, на протяжении которых он не раз видел тела тех, кто перед смертью успел удивиться.

– Я подготовлю перегородки, старший инспектор, – сказал месье Вио.

Они спустились со сцены и направились к выходу, где мороз, позарившись на дверные ручки, инкрустировал их серебром.

– У вас, случайно, нет чертежей здания?

– В моем кабинете.

Вио вернулся с несколькими рулонами бумаги, вручил их Гамашу и теперь, перед тем как запереть двери и уйти, исподтишка бросал на полицейского изучающие взгляды.

Когда Гамаш позвонил, чтобы договориться о встрече, Вио, конечно, сразу вспомнил его имя. Узнал он Гамаша и в лицо, когда тот приехал. Странно было встретиться с человеком, который и во время пандемии, и раньше часто появлялся на экране телевизора. Хотя месье Вио слышал, что глава отдела по расследованию убийств живет где-то поблизости, их пути никогда не пересекались.

А теперь перед ним стоял крупный мужчина ростом чуть более шести футов. Несмотря на объемистую куртку, было очевидно, что Гамаш крепко сложен, но отнюдь не грузен. По возрасту он, вероятно, приближался к шестидесяти. Седые волосы вились на висках. И конечно, на виске виднелся глубокий шрам – по нему Гамаша можно было узнать безошибочно.

Еще смотритель отметил, что морщины не столько бороздят лицо полицейского, сколько размечают его. И Вио мог догадаться о происхождении этой разметки.

Они вышли на улицу, и, хотя знали о сегодняшнем трескучем морозе, от холода у них перехватило дыхание. Холод обжег их лица, выжал слезы из глаз. Снег скрипел под ногами, когда смотритель провожал Гамаша до машины.

– И все-таки по какой причине вас направили сюда? – спросил Вио.

Гамаш прищурился на солнце. Сугробы отражали столько солнечных лучей, что в их сиянии он почти не различал своего спутника.

– Именно этот вопрос я и задал моему начальству, – с улыбкой ответил Гамаш. – Если откровенно, месье Вио, то я не знаю.

Но тогда Арман Гамаш еще не успел провести предварительное расследование. Он не знал важных подробностей о персоне, которая будет стоять на трибуне. И о статистике, которой та собирается поделиться с аудиторией.

А теперь, когда лекция вот-вот должна была начаться, старший инспектор посмотрел поверх голов собравшихся и увидел месье Вио. Тот стоял в другом конце зала, у дверей. Он опирался на рукоятку швабры и потрясенно взирал на людской поток, непрерывно вливающийся в зал.

По полученным от Вио чертежам Гамаш сумел рассчитать, что максимальная вместимость зала составляет шестьсот пятьдесят человек, с учетом того, что все они будут стоять. Он «округлил» это число до пяти сотен, предполагая, что и этого количества не наберется.

Но по мере того как он продолжал свои разыскания, его сомнения становились все сильнее.

Вечерами, когда его домашние отправлялись спать, он смотрел записи лекций, прочитанных профессором Робинсон. Многие из этих видео в последние недели стали вирусными.

То, что могло показаться сухими статистическими данными, превратилось практически в мессианское послание населению, которое изголодалось по надежде, отчаянно искало ее.

Хотя пандемия осталась в прошлом, люди никак не могли оправиться от случившегося. Они устали от самодисциплины, самоизоляции. От социального дистанцирования, от масок. Они были измучены, травмированы бесконечными месяцами тревог за детей, за родителей, за бабушек и дедушек. За себя.

Словно незаживающие раны, их терзали утраты родных, друзей. Потеря работы и любимых увлечений. Они устали от изоляции, они чуть не сходили с ума от одиночества и отчаяния.

Они устали бояться.

Профессор Эбигейл Робинсон с ее статистикой доказывала, что впереди их ждут лучшие времена. Что экономика оправится, станет сильнее, чем прежде. Система здравоохранения сможет ответить на все их потребности. Больше не будет никакой нехватки больничных коек, оборудования, лекарств. Никогда.

И населению больше не придется приносить сотни жертв. Его попросят пойти всего на одну.

Вот эта-то «всего одна» жертва и стала камнем преткновения.

Доклад Робинсон был подготовлен по заказу правительства и принят Королевской комиссией по исследованию социальных и экономических последствий пандемии. По исследованию возможных вариантов выбора и принятых решений. Профессору Робинсон, старшему научному сотруднику и главе кафедры статистики в одном из университетов на западе страны, поставили задачу: уточнить цифры и предложить рекомендации.

Она предложила всего одну рекомендацию.

Но, ознакомившись с докладом, Королевская комиссия отказалась предать этот документ гласности.

И тогда профессор Робинсон решила сделать это лично. Она провела небольшой семинар для коллег-статистиков. Семинар транслировался в Сети для тех, кто не смог на нем присутствовать.

Арман нашел это видео и прослушал Эбигейл Робинсон, стоявшую перед своими таблицами и графиками. Глядя умными глазами на слушателей, она проникновенно говорила о числе умерших, выживших, о ресурсах.

Другие тоже нашли это видео. Не только ученые, но и обычные люди. Этой записью делились снова и снова. Профессора Робинсон стали приглашать на чтение публичных лекций. Дальше – больше. Аудитория стремительно росла.

Ее послание сводилось к трем словам, которые теперь можно было часто увидеть на футболках, бейсболках и больших круглых пуговицах.

«Все будет хорошо».

То, что начиналось как скучный научный проект, обреченный пылиться в одном из правительственных кабинетов, сорвалось с якоря. Стало публичным. Множилось в геометрической прогрессии. Началось маргинальное движение. Оно пока не стало мейнстримом, но Гамаш чувствовал, что это не за горами. Послание Робинсон распространялось со скоростью, не уступавшей скорости распространения пандемии. Оно находило людей, восприимчивых именно к такой странной смеси надежды на будущее и страха перед тем, что может случиться, если проигнорировать Робинсон.

«Все будет хорошо».

«Все будет хорошо, и все вещи, какие только есть, будут приведены ко благу»[13].

Эти слова принадлежали одному из любимых авторов Гамаша, христианскому мистику Юлиане Норвичской[14], которая предлагала надежду во времена великих страданий.

Но, в отличие от Юлианы Норвичской, бренд профессора Робинсон имел темную сердцевину. Когда Робинсон говорила: «Все будет хорошо», она вовсе не подразумевала все. Или всех.

На ее лекциях стали появляться другие пуговицы, продававшиеся для сбора денег, чтобы – насколько понимал Гамаш, сидя в своем тихом кабинете, рядом с которым в гостиной светилась гирляндами рождественская елочка, – научное исследование переросло в крестовый поход.

Участники новой группы поддержки носили пуговицы с более мрачной цитатой. Ее он тоже узнал: это была строка сумасшедшей и в то же время блестящей поэтессы. Старой поэтессы с чокнутой уткой.

«Не будет ли тогда, как прежде, СЛИШКОМ ПОЗДНО?» «Слишком поздно» было написано прописными и курсивом. Как крик. Вопль. Предупреждение и обвинение.

Через несколько коротких месяцев исследовательский проект превратился в движение. Неизвестный ученый превратился в пророка.

И когда обе явно противоборствующие стороны окрепли и столкнулись, надежда обратилась в произвол. Одни видели в том, что предлагала профессор Робинсон, единственный путь вперед. Милосердное и практическое решение. Другие воспринимали это как оскорбление. Постыдное попрание всего, что считалось священным.

Шум в зале все усиливался. Арман Гамаш оглянулся на женщину средних лет, ожидающую выхода на сцену, и подумал, что пророк вот-вот превратится в мессию. Или в мученика.

Глава третья

Накануне вечером, когда детей искупали, уложили в кровать и в доме воцарилась тишина, Жан Ги Бовуар заглянул в кабинет тестя.

Вообще-то, он возвращался из кухни, куда зашел за последним оставшимся рождественским фруктовым кексом, но увидел свет, пробивавшийся из-под двери.

Помедлив секунду-другую, Жан Ги принял решение и постучал.

– Entrez[15].

В темных волосах Жана Ги уже появились белые пряди, а на его привлекательном лице, порозовевшем после дня на ярком солнце и холодном ветре, – суровые морщины. Впрочем, он давно уже дал понять, что для него слово «посуровевший» предпочтительнее слова «порозовевший».

В данный момент он смотрел на тарелку, которую держал в руках. Изрядная порция густой помадки таяла на ароматном кексе – Жан Ги только что подогрел его в микроволновке.

Он проглотил слюну, потом поставил тарелку перед тестем.

– Вот. Мирна принесла днем, когда мы строили снежную крепость, а вы дремали.

Жан Ги улыбнулся. Он прекрасно знал, что тесть выезжал днем по делам. Он вызвался было поехать вместе с Гамашем, но тот – редкий случай! – сказал, что Бовуар может наслаждаться праздничными днями. И Бовуар, воспользовавшись этим редким случаем, не стал настаивать.

Жан Ги с семьей переехал в Монреаль из Парижа и недавно вернулся в Sûreté, разделив обязанности первого заместителя с Изабель Лакост.

После ограничений, после ужасов пандемии эти рождественские каникулы в Трех Соснах были желанным отдохновением. Облегчением.

* * *

Вернувшись домой с прогулки, дети переоделись в теплое и сухое, а потом с чашками горячего шоколада расселись на диване. Собаки – Анри, старик Фред и малютка Грейси (возможно, собачка, а возможно, и хорек) – улеглись перед камином и задремали.

Деревенские жители из тех, кто поумнее, ставили на то, что Грейси из породы бурундуков. Но Стивен Горовиц, крестный отец Армана, живший теперь с Гамашами, с удовольствием отстаивал утверждение, что Грейси крыса.

– Ребятки, крысы – очень умные животные, – сказал девяностотрехлетний бывший финансист детям, когда они устроились рядом с ним на диване.

– Откуда ты знаешь? – спросила Зора, самая серьезная из всех.

– Оттуда. Я был одним из них.

– Ты был крысой? – удивилась Флоранс.

– Да. Большой такой, жирной крысой с длинным-длинным шелковистым хвостом.

Они смотрели на него широко распахнутыми глазами, а он забавлял их историями своих приключений в качестве крысы на Уолл-стрит и Бей-стрит. На рю Сен-Жак в Монреале и на Бурс[16] в Париже.

Это было днем. Теперь все они лежали в кроватях. Спали.

Хотя один из них все еще ворочался в постели.

Арман поставил видео на паузу и поднял глаза. Он слышал знакомый треск и хруст по мере понижения температуры и проникновения мороза в кости старого дома. Было что-то бесконечно утешительное в мысли о том, что его близкие забылись сном в своих постелях и находятся в безопасности.

– Merci. – Арман кивнул в сторону тарелки и благодарно улыбнулся Жану Ги.

Потом снял очки и потер глаза.

– Это та, кого нужно охранять? – спросил Жан Ги.

Он сел за стол и показал на ноутбук.

– Oui.

Ответы Армана были необычно лаконичны, и Жан Ги стал разглядывать изображение на экране.

Он видел на трибуне женщину средних лет, она улыбалась. У нее была приятная улыбка. Не ухмылка. В ней не чувствовалось злобы, не чувствовалось желчи. Ничего высокомерного или маниакального.

– Что-то не так?

Жан Ги посмотрел на тестя и увидел глубоко обеспокоенного человека.

Арман бросил свои очки на стол и кивнул в сторону экрана:

– Это запись последнего выступления Эбигейл Робинсон перед Рождеством. Я прослушал ее речь и позвонил ректору университета, попросил его отменить ее завтрашнюю лекцию.

– Правда? И что он ответил?

– Он сказал, что я драматизирую ситуацию.

После того разговора Арману захотелось поверить ректору. Ему захотелось свернуть чертежи в рулоны, выключить ноутбук, надеть теплую куртку и присоединиться к семье, гулявшей на улице.

Ему хотелось сидеть рядом с внуками, согревавшими ноги под тяжелым ковром, и смотреть, как размахивает хвостом Глория, впряженная в большие красные сани, на северной дороге, ведущей из деревни.

Но вместо этого он сел в машину и поехал в Норт-Хэтли поговорить с почетным ректором.

Глава четвертая

Старший инспектор Гамаш снял куртку и сапоги и прошествовал за почетным ректором в ее гостиную.

– S’il vous plaît[17], Арман. – Она указала на удобное кресло у камина.

Повсюду в комнате были книги, а над каминной полкой висела картина Александра Янга Джексона. Гамаш посмотрел на полотно, затем подошел к французскому окну в конце очаровательной комнаты. Он встал перед стеклом, сцепив руки за спиной и глядя на озеро Массавиппи. Большое замерзшее озеро, окруженное густым лесом. Огромное поле, сверкающее белизной. Но не полностью. Прямо перед домом у самого берега виднелся очищенный от снега прямоугольник – там был залит каток.

Сейчас там играли в хоккей, хотя как игроки отличали своих от соперников, Гамаш понять не мог. На всех были свитера «Абс»[18] – «Монреаль Канадиенс».

– Ваши? – спросил Гамаш, когда она подошла к нему.

– И еще соседские ребятишки, но да, в основном мои внуки. У вас с Рейн-Мари теперь тоже есть парочка.

– Уже две парочки.

– Четверо? Для хоккейной команды маловато, но почти комплект.

– Они только начали кататься, – сказал он, когда они вернулись к креслам. – Разве что на четвереньках будут играть.

В комнате было тепло, уютно. Она точно отражала характер почетного ректора.

Колетт Роберж на протяжении последних двух лет занимала в университете в основном церемониальный пост. Перед этим она ушла в отставку с поста декана математического факультета и получила звание почетного профессора.

Гамаш считал ее своим другом, хотя и не близким.

– Кофе? – предложила она.

– Non, merci.

– Чай?

– Спасибо, Колетт, я ничего не хочу. – Он улыбнулся, дождался, когда она сядет, потом сел сам. – Как Жан-Поль? Хотел бы поздороваться с ним.

– Он на площадке внизу, судит матч. Как ваша семья? Благополучно пережили пандемию?

– Да, цветем и процветаем, спасибо.

– А Стивен? После происшествия в Париже?[19]

– Он все тот же старый Стивен.

– Ну, это не к добру, – сказала она с улыбкой.

Почетный ректор Роберж в свои семьдесят с хвостиком была неутомимым защитником университета и блестящим ученым. Сегодня, в самый разгар этих больших семейных праздников, она нашла время принять Гамаша, словно это давно планировалось.

А может быть, подумал он, это и в самом деле планировалось.

– Так что я могу сделать для вас, Арман?

– Я приехал поговорить о профессоре Эбигейл Робинсон.

Ее четко очерченные брови чуть приподнялись. Ухоженные руки легли одна на другую; он заметил, что пальцы немного сжались. Но выражение лица оставалось приветливым.

Почетный ректор была достаточно умна, чтобы изображать неведение.

– Да? А что с ней такое?

– Вы наверняка знаете, что завтра она читает лекцию в университете.

– Да, я знаю об этом.

– И одобряете то, что ее пригласили?

– Это не входит в мои полномочия – одобрять или нет. – В ее голос прокралась прохладца. Заблаговременное предупреждение. – Как и в ваши.

Он закинул ногу на ногу, ненавязчиво давая понять, что он чувствует себя в своей тарелке и не поддается запугиваниям.

Увидев это, почетный ректор поднялась и подбросила полешко в камин, отчего в дымоход взметнулся сноп искр. Это было ее ответным посланием.

Ей торопиться некуда.

– Перехожу прямо к делу, – сказал он. – По моему мнению, эту лекцию не следовало разрешать. Но раз уж такое произошло, то полагаю, что ее надо отменить.

– И вы с этим приехали ко мне? При всем желании я ничего не смогла бы сделать. Вы знаете: моя должность – исключительно номинальная. Реальных полномочий у меня нет.

– Я обращался к ректору.

– Правда? И что он сказал?

Гамаш услышал нотку любопытства в ее голосе.

Ректор университета, будучи титаном в своей научной сфере, оставлял желать лучшего как руководитель и политик.

– Он отказал мне.

– Дайте-ка угадаю, что он вам говорил. – Она закрыла глаза. – Задача университета: предоставить безопасную трибуну для голосов протеста.

Открыв глаза, она увидела улыбку на лице гостя.

– И он прав, – сказал Гамаш.

– Нет.

– Но это никакой не голос протеста. – Гамаш подался к ней. – Вы человек влиятельный, Колетт. Вы можете обратиться к совету попечителей. Они вас уважают. Соберите интернет-конференцию.

– И что я им скажу?

– Что такого рода лекция под видом научности не только лишена смысла, но и опасна. Что, становясь организатором такой лекции, университет рискует своей репутацией.

Она задержала на нем взгляд на секунду. Потом еще на одну. Будто что-то взвешивала, хотя Арман удивился бы, если бы ему сказали, что она не была готова к такому разговору. И заранее не обдумала ответы.

У них это было общим. И она, и он умели предвосхищать события. Он точно так же просчитывал ходы по пути к ней. Его аргументы не всегда обеспечивали ему победу, да он и не ожидал, что в любом споре выйдет победителем. Исход некоторых сражений был предопределен. Но иногда одного его появления было достаточно, чтобы спутать карты противной стороны.

И он не мог не попытаться сделать это теперь.

– Если вы считаете, что лекция опасна, то отмените ее собственной властью, – сказала Колетт. – А она у вас есть – вы ведь один из старших чинов Sûreté. Сделайте это, если полагаете, что Эбигейл нарушает закон. Отменяете?

– Нет. Если бы я собирался отменить эту лекцию, то не приехал бы к вам, как бы ни было приятно вас видеть.

Она улыбнулась, услышав это.

– Значит, Арман, вы хотите, чтобы грязную работу за вас сделала я? Вы не хотите злоупотреблять собственными полномочиями, вы хотите, чтобы я злоупотребила своими.

Он понимал, что тонкая корочка льда ползет в его сторону, однако следующая фраза Колетт удивила его.

– Хотите спрятаться за спиной семидесятитрехлетней женщины? Неужели вы такой трус?

Он наклонил голову, быстро пересматривая ситуацию. Ее слова были прямым, даже грубым, личным выпадом. Но они не обидели его. Он знал, что не трус. Более того – и она знала это.

Армана во многом обвиняли за годы службы, но даже его враги не осмеливались бросить слова о трусости ему в лицо.

Почему же это сделала почетный ректор? Недостойный поступок для женщины, которую он знал и уважал.

Он был далек от того, чтобы разозлиться, напротив, стал еще спокойнее. Собрался, сосредоточился. Дыхание выровнялось, внимание обострилось. Так происходило всегда, когда он готовился к схватке, будь то реальный бой или интеллектуальное противостояние.

Подъезжая к дому на озере, Гамаш знал, что разговор, вероятно, будет нелегким, но такой реакции от почетного ректора не ожидал.

– Да, я побаиваюсь, – сказал он рассудительным тоном. – Если вы это имели в виду. Но не того, что лекция может закончиться насилием: любое публичное собрание имеет такой потенциал, а завтрашнее – в большей степени, чем многие другие. Но я боюсь, что эта лекция не только запятнает репутацию университета, но и поспособствует распространению идей Робинсон. А они могут заразить всю провинцию. И выйти за ее границы.

– Вы считаете свободное слово инфекцией? А идеи вирусом? Я думала, вы верите в Хартию прав и свобод. Или Хартия – это только пустые слова, подачка обществу? Это что – демонстрация вашей ситуационной этики?[20] Свободное слово вас устраивает, пока не задевает ваших личных верований, вашей идеологии?

– У меня нет никакой идеологии…

Колетт Роберж рассмеялась:

– Не обманывайтесь на свой счет. У каждого есть свои верования, свои ценности.

– И у меня они тоже есть. Но это другое дело. Вы не дали мне договорить. У меня нет никакой идеологии, кроме единственной: я обязан найти и защитить границы между чьей-то свободой и чьей-то безопасностью.

Она задумалась, потом сказала:

– И вы считаете, что слова могут нарушить эти границы?

– Вы знаете, что она говорит? Какие идеи продвигает?

– В общих чертах – да.

– И вы ее поддерживаете?

– Повторюсь, одобрять или отвергать – вне моей компетенции. Если мы будем допускать к себе лекторов, чьи идеи нас устраивают, то университет перестанет быть местом обучения, разве нет? Мы никогда не сможем услышать новых идей. Радикальных идей. Пусть даже таких идей, которые можно назвать опасными. Мы будем ходить по замкнутому кругу, слышать и говорить одно и то же, перетряхивать старье. Создадим эхо-камеру[21]. Нет, наш университет открыт новым идеям.

– Это не новая идея. – Он уставился на нее. – А вы, кажется, согласны с профессором Робинсон.

– Я согласна с тем, что важно выслушивать голоса, противоречащие позиции большинства, непопулярные мнения, даже опасные высказывания, пока они не переходят черту.

– И где же эта черта?

– Это вам решать, старший инспектор.

– Вы отрекаетесь от вашей моральной ответственности перед университетом и передаете ее полиции?

Они говорили все громче, и, хотя не кричали друг на друга, диалог становился все более напряженным. Они сами были готовы перейти черту.

Колетт и в самом деле пересекла ее, назвав Армана трусом. Возможно, и он поступил так же, когда обвинил Колетт в отречении от моральной ответственности. Однако произнес эти слова не без причины.

– Вы проповедуете злоупотребление силой, – сказала она. – Удушение свободы слова. А это называется тиранией. Советую вам быть поосторожнее, старший инспектор. Вы идете по очень тонкому льду. Я предполагала, вы заверите меня, что лекция пройдет без каких-либо происшествий. Но я слышу от вас фашистские речи.

Гамаш выдержал паузу, перед тем как начать говорить.

– Значит, я получил это задание благодаря вам?

Почетный ректор сообразила, что поддалась на провокацию и сболтнула лишнего. И еще она, глядя на человека, сидящего напротив, поняла, что он почти наверняка сделал это намеренно. Подзуживал, подстрекал. Раздражал. И она сорвалась. Выпустила из поля зрения ту черту, которую не хотела переступать.

Правда, она подозревала, что и до его приезда была на взводе. Возможно, она заняла неверную позицию. Ступила на зыбкую почву. Она сомневалась в том, что сделала правильный выбор. Точнее, очень боялась, что не сделала этого.

Но отступать было слишком поздно. К тому же ее гость всего не знал.

Она наклонила голову, а потом подняла ее, подтверждая его догадку.

– Я совершила ошибку, попросив, чтобы прислали вас? – сказала она. – Я думала, вы поведете себя справедливо и профессионально. Но вероятно, я была о вас слишком высокого мнения. С учетом ваших личных обстоятельств, вы, вероятно, сочтете затруднительным защищать профессора Робинсон, если дойдет до этого.

Вот теперь она и в самом деле перешла грань дозволенного. Причем намеренно. Чтобы отвлечь его внимание. Она видела, как потрясение на его лице быстро сменяется гневом.

– Прошу прощения, – почти мгновенно среагировала она, хотя ее искренность вызывала сомнения. – Не стоило этого говорить. Но в виде вопроса мои слова вполне допустимы.

– Нет, не допустимы, мадам почетный ректор, и вы это знаете. Вы зачем-то приплели сюда мою семью. Обвинили меня в поддержке тирании. В том, что я допущу причинение вреда человеку, может, даже его убийство, поскольку не согласен с его идеологией.

– Нет, обвинила я вас как раз в человечности. Ведь вы защищаете свою семью. И если уж мы заговорили об этом, то именно вы обвиняете меня: будто бы я ставлю под угрозу тысячи молодых мужчин и женщин, поскольку не желаю вмешиваться в это дело.

Они сердито смотрели друг на друга. Просто кипели. Оба потеряли самообладание, приобретенное немалыми усилиями.

«Бог ты мой, – подумал Гамаш, взяв себя в руки и отступив от края пропасти. – Вот как оно начинается… Вот ведь что делает Эбигейл Робинсон даже на расстоянии! Один только разговор о ней может посеять семена розни. А следом приходит страх».

И да. Он боялся. Боялся, что статистика и графика укоренятся в головах. Что люди поверят профессору, станут поддерживать нечто недопустимое.

Он глубоко вздохнул:

– Прошу прощения, Колетт. Я зашел слишком далеко.

Она сидела молча. И казалось, была еще не готова принести ответные извинения.

– Почему университет согласился принять этого лектора? – спросил он.

– Вы спрашиваете меня? Я не принимаю таких решений.

Она все еще оставалась на взводе.

– А почему профессор Робинсон решила прочесть лекцию здесь?

– А почему бы и нет?

– Вам не кажется странным, что все предыдущие лекции она читала на западе, а когда приехала на восток Канады, то выбрала вовсе не Университет Торонто? Не Макгилл. Не Université de Montréal. Не какой-то крупный зал в большом городе, а маленький университет в маленьком городке.

– У Université de l’Estrie очень хорошая репутация, – сказала почетный ректор.

– C’est vrai[22], – кивнул он. – Так и есть. И все же я удивлен.

Впрочем, его голос в ходе этого рассуждения звучал бесстрастно. Почему-то эта мысль прежде не приходила ему в голову. Его настолько поглотили моральная, юридическая, логистическая стороны вопроса, что он даже не задумался, почему мадам профессор выбрала Université de l’Estrie.

– Может быть, в других местах она получила отказ, – произнес Гамаш, размышляя вслух.

– Это не имеет значения, – проговорила Роберж.

Он вздохнул:

– Я думал над этим, Колетт. Вчера весь вечер голову ломал. А под конец посмотрел ее самый последний ролик – лекцию с последствиями. Увидел, как слушатели набросились друг на друга. Нарушает ли она закон? Разжигает ли ненависть? – Он провел руками по волосам. – Нет. Но ее деятельность привела к ряду очень-очень неприглядных столкновений.

– Потому-то я и попросила, чтобы прислали вас. Я знаю, что служба безопасности кампуса не сможет защитить Эбигейл.

– Эбигейл?

– Да. Ведь так ее зовут? Эбигейл Робинсон.

– Oui. Но вы назвали ее как-то очень по-свойски… Не «профессор Робинсон». – Он снял ногу с ноги и подался вперед. – Вы знакомы? Близко? – И тут его осенила еще одна догадка. – Не поэтому ли она выбрала Université de l’Estrie? Не вы ли пригласили ее?

– Шутите?

– Ничуть.

Почетный ректор уставилась на него. Потом смягчилась:

– Вы правы. Мы знакомы. Уже много лет. Но сюда я ее не приглашала.

– Как вы познакомились?

– Не понимаю, какое это может иметь значение, но раз уж вы спросили… Я знаю ее отца. Мы проводили с ним некоторые совместные исследования. Он тоже занимался статистикой. Мы друзья. Он попросил меня приглядеть за Эбигейл, когда я была приглашенным лектором в Оксфорде. Она тоже была там – слушала лекции по математике.

– И что она собой представляла?

– Вы серьезно?

– Мне важно знать характер человека, которого я должен защищать. Агрессивен ли он? Труслив ли? Сговорчив ли? Будет спорить, получив указания, или подчинится?

Почетный ректор Роберж взглянула куда-то поверх его плеча. Она смотрела в прошлое…

Она увидела талантливых юношей и девушек, вчерашних подростков, стоящих перед ней. Они только-только начали осознавать жестокую истину. Если в школе они заметно превосходили других учеников, то здесь, в Оксфорде, им придется упорно работать, чтобы не отстать от других. Они в мгновение ока из элиты превратились в середнячков.

Многим так и не удалось добиться успехов, приспособиться к новым условиям. Но Эбигейл адаптировалась довольно быстро.

– В отличие от большинства студентов в ее группе, демонстрировавших свою неуклюжесть, она умела нравиться, – пояснила Колетт. – Она не происходила из состоятельной семьи. В ее доме ценились интеллектуальные достижения. Она была сосредоточенной, располагала к себе.

– Амбициозной?

– Не в большей степени, чем вы, – с улыбкой сказала Колетт.

– А ее работа?

– Тут она добивалась исключительных успехов. – Теперь, когда они заговорили о науке, почетный ректор расслабилась. – Я не знаю, известно ли вам, что математика изучает не только линейные функции. В разных ее разделах рассматривается такое понятие, как «кривая». И самые блестящие, самых гибкие умы представляли широкий спектр математических моделей, которые могли бы описывать теории философии, музыки, живописи. – Она сплела пальцы. – Математика и искусство взаимосвязаны. Если вы послушаете Баха, то убедитесь, что это творение в такой же мере математическое, в какой и музыкальное.

Старший инспектор слышал об этом и раньше – друг и соседка Гамашей, талантливая художница Клара Морроу любила рассуждать о перспективе, пропорциях, пространственном мышлении. О логике и принятии решений. И о портретной живописи.

– Одна наша приятельница цитирует Роберта Фроста, – проговорил он. – «Стихотворение начинается с комка в горле». Художники, с которыми я знаком, испытывают подобное же чувство. А математики?

Почетный ректор понимала, что это не случайный вопрос. Это ручная граната. Занятная вещица, но при этом потенциально опасная.

– Я бы так не сказала. Думаю, у математиков, статистиков ком подкатывает к горлу в конце. Когда мы видим, к чему привела наша работа.

– А каким образом это можно извратить? – Поняв, что Колетт не ответит, он спросил: – Как вы считаете, у профессора Робинсон комок подступает к горлу, когда она смотрит на графики?

– Вам придется задать этот вопрос ей. Послушайте, я ее не защищаю.

– А мне кажется, защищаете. Нельзя разрешать эти выступления, – сказал он. – Я несколько раз перечитал законы о цензуре. Определения ненавистнической риторики. Если бы я мог отменить ее лекцию, исходя из таких соображений, я бы сделал это. И вполне возможно, что завтра, когда лекция начнется, я смогу ее отменить на том основании, что она нарушает безопасность присутствующих, но в настоящий момент у меня таких оснований нет.

Его слова как будто повисли в воздухе между ними, а в камине потрескивали поленья и с катка на замерзшем озере доносились радостные крики.

Кто-то послал шайбу в ворота – вот только в чьи?

А потом в комнате снова стало тихо.

– Я прошу вас, Колетт, – тихим голосом проговорил Арман. – Умоляю вас, отмените эту лекцию. Воспользуйтесь любым поводом. В здании отключено отопление. Рабочих невозможно отозвать из отпуска. При оформлении заявки произошла бюрократическая ошибка. Пожалуйста. Эта лекция не кончится добром ни для кого.

Почетный ректор разглядывала человека, сидящего напротив. Она знала его не один десяток лет. Помнила его еще простым агентом. Видела его падение с начальственных высот.

Наблюдала, как он сумел собраться и вернуться к работе, которая была для него чем-то гораздо большим, чем просто работа.

Об этом говорило его лицо. Морщины и складки на нем. Не возрастные. По крайней мере, не все они появились из-за возраста. Они были картой его жизненного пути. Его убеждений. Тех позиций, что он занимал, и тех ударов, что принимал на себя.

Она видела это по глубокому шраму на его виске.

Нет, этот человек не был трусом, однако он, по собственным его словам, боялся.

Но боялась и она сама.

Колетт Роберж поднялась и сказала:

– Я не стану отменять лекцию, Арман.

Старший инспектор Гамаш заранее, еще находясь в своем кабинете, знал, что почти наверняка проиграет. Но все же, хотя он не получил в этом доме того, что ему требовалось, уезжал он отсюда, имея больше информации, чем прежде. Включая и тот факт, что почетный ректор давно знакома с Эбигейл Робинсон. Настолько хорошо знакома, что до сих пор называет ее по имени.

Он подумал, что, вероятно, одна из рождественских поздравительных открыток на книжных полках и на каминной полке подписана: «Эбигейл».

Он не понимал, какое это может иметь значение, но унес с собой всю информацию, какую сумел получить.

– Спасибо, мадам почетный ректор, что выслушали меня.

– Извините, что втянула вас в эту историю. Я вижу, что это дело вам неприятно.

– Это моя работа.

– А у вас еще и внучка с синдромом Дауна, – произнесла она.

Он помедлил у двери, надевая перчатки и глядя на нее. Она явно знала больше, чем хотела показать.

– Non. Идола – наше утешение, бальзам для души. А боль – это когда приходится принимать решения, которые предстоит принять мне.

– Я не стану спрашивать, где у вас болит.

Он рассмеялся:

– Вы будете на лекции?

– Moi? Non[23]. Я спрячусь под одеялом и не буду отвечать на звонки. Послушайте, Арман, мы с вами оба знаем, что наш разговор беспредметен. Профессор Робинсон прочтет завтра свою лекцию перед пустой аудиторией. И на этом все закончится.

Она подошла и поцеловала его в обе щеки.

– Joyeux Noël. Bonne année[24]. Мой привет Рейн-Мари.

– И вам того же, Колетт. И Жан-Полю.

Арман остановился на полпути к машине, повернулся и увидел детские рисунки, приклеенные к оконному стеклу. На бумаге пестрели радуги, вероятно нарисованные внуками во время пандемии, он сумел прочесть и слова, написанные цветными карандашами: «Ça va bien aller».

Он отвернулся с мрачным выражением на лице. «Все будет хорошо». Он знал, смысл этого выражения определяется тем, какое значение вкладывается в слово «хорошо». И его преследовало гнетущее чувство, что у них с почетным ректором разные представления на этот счет.

* * *

Колетт Роберж поплотнее закуталась в свой кардиган, глядя в окно на отъезжающую машину старшего инспектора.

И в этот момент раздались детские голоса – крики, жаркие споры: вернулись с катка ее внуки с друзьями.

Захлопали двери, в дом хлынули потоки холодного воздуха. Послышался грохот, топанье – дети скидывали ботинки, швыряли коньки в угол.

– Горячий шоколад? – предложила она.

– Да, бабуля, пожалуйста.

Даже чужие дети называли ее бабулей. Да что там, Колетт знала: некоторые коллеги и даже премьер-министр Квебека называют ее Grand-mère.

Она решила для себя, что такое прозвище, такое проявление нежного к ней отношения и есть ее преимущество. Вероятно, эти люди обращаются со своими бабушками гораздо более сдержанно.

Она размешала шоколад в кастрюльке, посмотрела на своего мужа в углу, где он просидел все утро, погруженный в свою головоломку, пока вокруг него бурлила невидимая ему жизнь.

* * *

Тем вечером, уединившись с Жаном Ги в своем кабинете, Арман наклонился над ноутбуком и кликнул на «Воспроизведение». И они оба принялись слушать, что говорит миловидная женщина на экране – Эбигейл Робинсон.

Двенадцать минут спустя Жан Ги протянул руку и нажал «Паузу».

– Она и в самом деле говорит то, что я слышу?

Арман кивнул.

– Черт, – прошептал Жан Ги. Он перевел взгляд с монитора на тестя. – И вы собираетесь ее защищать?

– Кто-то должен это делать.

– Вы знали, о чем она говорит, когда давали согласие?

– Non.

– Вы знали, о чем она говорит, когда убеждали меня, что я там буду не нужен?

– Non.

Они некоторое время смотрели в глаза друг другу. Щеки Жана Ги из розовых стали пунцовыми. Семена гнева были посеяны.

– Я иду наверх, – сказал Жан Ги.

– Я тоже.

Арман выключил елочную гирлянду. В темноте он видел в окне три огромные сосны на деревенском лугу. Разноцветные гирлянды на отягченных снегом ветвях светились красным, синим и зеленым.

Анри и Фред медленно последовали за хозяевами вверх по лестнице. Грейси уже спала в комнате Стивена.

Арман поцеловал Флоранс и Зору, потом зашел в соседнюю комнату, где Жан Ги смотрел на свою дочку. Холодный воздух шевелил занавески на окнах, снижал температуру в комнате. Словно приближалось что-то зловещее.

Арман опустил окно, оставив маленькую щелочку, потом укутал одеялом Оноре, который каким-то образом умудрился притащить в постель свои новые санки. Поцеловав внука, Арман подошел к зятю.

Малютка Идола мирно спала, не подозревая о том, что ей угрожают враждебные силы.

Жан Ги посмотрел на тестя:

– Я знаю, вы вызвали на помощь Изабель и еще людей из отдела. Я тоже хочу быть там.

– Это не лучшая твоя идея, и ты это знаешь.

– Если не в вашей команде, то я там буду в качестве зрителя. Так или этак.

Арман видел: семена дают корни.

– Я дам тебе знать утром.

Немного позднее Жан Ги спустился в гостиную, сел в кресло у камина, где тихо тлели угли. Он нашел видео, которое показывал ему Арман, и теперь досмотрел его до конца.

Теперь он понимал, почему Гамаш ездил к почетному ректору и просил ее, а может быть, даже умолял отменить лекцию.

И он знал, почему его тесть не хочет, чтобы он, Жан Ги, оказался где-то поблизости от этой женщины.

Глава пятая

– Профессор Робинсон? Я старший инспектор Гамаш из Квебекской полиции. – Больше он не мог откладывать разговор с ней. – Вы готовы начать?

Эбигейл Робинсон разглядывала подошедшего к ней мужчину.

Хотя они так и не познакомились, Дебби указала на него как на старшего офицера полиции, отвечающего за безопасность. Впрочем, этого и не требовалось. Его полномочия и без того были очевидны.

Он не надел форму – пришел в костюме с галстуком. Материал хороший, костюм сшит на заказ.

Хотя она не назвала бы его лицо классически красивым, в нем было что-то привлекательное. Может быть, спокойствие. Но самыми примечательными были его глаза – она отметила это теперь, когда он стоял перед ней.

Темно-карие и ясные. Внимательные, как и следовало ожидать. Его обязанность: обеспечивать безопасность, он должен быть начеку.

Она увидела в его глазах интеллект, и даже нечто большее. Он смотрел на нее вдумчивым взглядом.

Она видела человека, совершенно чуждого скоропалительности. Ей редко встречались люди, которые делали паузу между мыслительным процессом и его переводом в действие. Такое поведение было свойственно единицам. Они сначала обдумывали действие, а потом совершали его, тогда как большинство действовало импульсивно, даже инстинктивно, а потом подыскивало оправдания своим поступкам.

Профессор Робинсон понимала значение этого промежутка, этой паузы, состоявшее в том, что человек контролирует свои действия. Взвешивает варианты. И это взвешивание придает ему сил.

И человек перед ней умел взвешивать варианты и обладал силой. А в данный момент он выбрал корректность. Он пытался скрыть неприязнь к ней за естественно-вежливыми манерами, но она видела холод в его внимательных глазах. Он был о ней, о профессоре Робинсон, невысокого мнения.

– Профессор, – повторил он. – Уже почти четыре. Зал полон. Вам лучше начать поскорее.

Она слышала гул, доносящийся из-за плотного занавеса. Он чем-то напоминал шум несущегося на всех парах товарного поезда. Зал начинал мелко подрагивать от возбуждения, нетерпения, предвкушения. Эти звуки указывали на присутствие сотен людей. Ждущих. Ее появления.

Он выставил руку в попытке направить ее на сцену. Но между ними встала ассистентка.

– У тебя есть все необходимое, Эбби? – Она огляделась. – Вода на трибуне есть? Твои записки при тебе?

– Да, Дебби, все в порядке, спасибо.

Гамаш видел, что, помимо отношений нанимателя и нанимаемого, их связывает дружба.

Профессор Робинсон снова повернулась к нему. Если бы он не знал иного, если бы не видел записи ее выступлений, то по глазам решил бы, что она хороший человек.

Но он знал про нее другое. Он знал, что ее глаза вовсе не отражают того, что происходит в ее голове, или того, что произносит ее рот.

Хотя было и другое объяснение.

И сводилось оно к тому, что Эбигейл Робинсон верила в разумность, даже благородство своих идей. Считала их не жестокостью, выходящей за всякие рамки, а добротой.

– Что-то не так? – услышал он в наушнике голос Изабель Лакост, чуть более высокий, чем обычно. – Она собирается начинать?

Шум за занавесом усилился.

– Oui, – сказал он, потом обратился к Робинсон: – Если вы не возражаете, вам лучше всего приступать. Вас кто-нибудь представит?

Он огляделся. В закулисье не было никого, кроме мадам Шнайдер и звукооператора. Он пережил мгновение паники, когда подумал, что делать это придется ему.

И может быть, чтобы заставить Робинсон выйти на сцену и угомонить забурлившую толпу, он и в самом деле сделает это.

Профессор Робинсон посмотрела в сторону дверей, потом сказала:

– Нет, я выйду одна. Представлять не нужно. Эти люди знают, кто я такая. – Она улыбнулась. – Уж не могу сказать, к добру это или к худу.

«Она ждет кого-то, – понял Гамаш. – Поэтому и медлит. Надеется, что кто-то придет».

Кого-то, кто в данный момент, возможно, прячется, не отвечает на ее звонки.

– Удачи. У тебя все будет хорошо, Эбби Мария, – сказала Дебби и засияла улыбкой, глядя на подругу.

Хотя это и были слова поддержки, они, казалось, задели профессора. Возможно, подумал Гамаш, она убеждена, что пожелание удачи только повредит ей.

Многие ученые отличались крайней суеверностью. Как и копы, если уж на то пошло.

– Пожалуйста, идемте со мной, – сказал он и направился к просвету в тяжелом занавесе. – Я видел запись вашей последней лекции. Мы здесь ничего подобного не допустим. Если увидите, что публика выходит из-под контроля, вы должны будете ее успокоить. Если ваши слова не подействуют, на сцену выйду я, повторю требование и предупрежу слушателей, что, если они не будут вести себя корректно, лекция прекратится.

– Я понимаю, старший инспектор. Поверьте мне, я тоже не хочу повторения.

– Правда?

– Да. Если бы вы не только смотрели, но и слушали мое выступление, вам стало бы ясно, что я не проповедую насилие. Напротив. Я выступаю за исцеление. К несчастью, некоторые люди выворачивают мои слова и мысли наизнанку.

Ее заявление было таким возмутительным, таким фальшивым, что он несколько мгновений просто смотрел на нее. Арман Гамаш всем сердцем хотел возразить ей. Но ни время, ни место не располагали к дискуссиям, к тому же это выходило за рамки его обязанностей.

А в настоящий момент его обязанности заключались в том, чтобы все пришедшие на лекцию вышли отсюда в прежнем состоянии, то есть без какого-либо ущерба для себя. Впрочем, он опасался, что в полной мере осуществить это не удастся. Многие уйдут с некоторыми идеями, внедренными в голову. С идеями-сорняками в трещине, ослабляющей фундамент.

– Инспектор Бовуар, как там, у дверей?

– Началась толкотня, когда мы объявили, что больше внутрь никто не войдет, – сообщил Бовуар. – Но теперь все успокоилось.

– Bon, merci[25]. Мы вот-вот начинаем.

Бовуар отключил микрофон и посмотрел на закрытые двери. Он чувствовал, всем существом ощущал, что не должен делать этого. Однако знал, что сделает.

Он обратился к полицейскому рядом с ним:

– Ты остаешься здесь старшим.

– Сэр?

– Я иду внутрь.

* * *

Старший инспектор Гамаш смотрел на Эбигейл Робинсон – она сделала глубокий вдох, собралась.

Он видел, как то же самое делали спортсмены перед прыжком с вышки: становились на платформе спиной к воде так, чтобы пятки чуть выступали за край, поднимали руки вверх.

За мгновение до невероятного полета. Миг, после которого наступает необратимость.

Именно это делал и он сам, когда стоял у закрытых дверей. Поднимал сжатую в кулак руку. Он медлил, даря семейству в доме последнюю секунду мира. Перед падением.

А потом костяшки его пальцев стучали по дереву.

«С прискорбием сообщаю вам…»

Эбигейл Робинсон сделала глубокий вдох и вышла на сцену.

Арман Гамаш сделал глубокий вдох и позволил ей выйти.

Глава шестая

Реакция последовала незамедлительно и была настолько ошеломляющей, что Гамаша чуть не отбросило назад.

Он слышал рев и выкрики и раньше. Сидя на трибуне хоккейного поля, на котором играли «Абс». Или во время финальной игры на Кубок Грея[26]. На концертах, когда группа наконец появлялась на сцене.

Но на эту сцену вышел исполнитель совсем иного толка.

Гамаш выглянул за занавес.

Возможно, причиной тому была плотность толпы, хотя он, проявляя осторожность, занизил вместимость помещения. Может быть, дело было в акустических особенностях бывшего спортивного зала. Так или иначе, шум казался гораздо более громким, чем могут производить пять сотен людей.

Однако он быстро понял, что вызывает звук такой силы.

Раздавались аплодисменты, громкие голоса ликования, поддержки. Скандирование. Но с равной силой звучал гул неодобрения. Возгласы «Позор!». Оскорбительные выкрики.

Слышался и визг. Невозможно было понять, что выражают эти звуки: восторг или презрение? Или кто-то выплескивал эмоции, требующие выхода?

Все это сливалось в акустический «удар в корпус».

Гамаш отошел от занавеса, чтобы оценить зал целиком. Он предполагал, что профессор Робинсон остановится на месте, а то и развернется, попятится. Что она замрет на мгновение и даже будет парализована этой атакой.

Но она не остановилась. Продолжала идти. Медленно. Спокойно. Словно, кроме нее, в зале никого не было.

Арман Гамаш смотрел, как она размеренным шагом движется навстречу этой какофонии, и признал ее мужество. Однако он не стал бы называть это доблестью.

Это было мужество, которое приходит с убеждением, с абсолютной уверенностью в своей правоте. Когда все сомнения отброшены. Это было мужество зилота[27].

А потом раздался топот тяжелых зимних ботинок по старому деревянному полу. Зал волновался. Гамаш прогнал мысль о смотрителе здания, который, возможно, в этот момент погрузился в отчаяние.

* * *

В дальнем конце зала поднимался на цыпочки Жан Ги.

Впереди все делали то же самое, и ему приходилось то подаваться вперед, то отшатываться, чтобы мельком увидеть идущую, чуть ли не вышагивающую к трибуне женщину.

Она явно не обращала внимания на сенсацию, которую произвело ее появление.

Он смотрел видеозапись ее лекции, прочитанной десятью днями ранее. Тогда тоже реагировали бурно. Но ничего похожего на то, что происходило теперь.

* * *

Изабель Лакост со своего наблюдательного поста отметила движение в толпе. Люди раскачивались взад-вперед, словно огромный бушующий океан. Если бы она была подвержена морской болезни, то уже, наверное, позеленела бы.

Острым взглядом она вылавливала очаги напряжения. Завихрения и всплески в этом людском море. И вот наступил один из опасных моментов: толпа впервые увидела объект своего поклонения и ненависти.

Лакост посмотрела на агентов, которых расставила в разных точках зала – у стен и в толпе. Кто-то был в форме, кто-то – в гражданской одежде.

Потом инспектор Лакост взглянула на сцену. Не на единственную персону, почти подошедшую к трибуне, а на выстроившихся перед сценой агентов.

И в этот момент в гуще толпы раздался чей-то боевой клич, и люди начали топать ногами.

– Шеф, – сказала Изабель, – это может плохо кончиться.

* * *

– Стоять! – приказал Гамаш, выйдя на связь со всеми своими агентами в зале. – Спокойно. Спокойно. Это пройдет.

Он находился на расстоянии двадцати футов от агентов, выстроившихся перед сценой. Если начнется волнение, они окажутся на передовой.

Он знал своих людей. В основном молодые. Сильные. Полные решимости. Смотрят вперед. Он увидел, как старший по группе что-то сказал им, и они разом, как один, отставили назад правую ногу для упора. Почти незаметное движение, для того чтобы подготовиться к противостоянию, ничуть не угрожая при этом мужчинам и женщинам в зале.

Ни один из агентов не был вооружен. Если агент оказывался среди непредсказуемой и склонной к насилию толпы, то в неразберихе кто-то мог и отобрать у него оружие. И воспользоваться им. Гамаш видел такие случаи, заканчивавшиеся трагически.

И потому он приказал всем оставить служебные пистолеты в сейфе. Но дубинки взять с собой.

Прежде чем входные двери открылись для зрителей, он проинструктировал агентов на случай наихудшего развития события. Он ясно дал понять подчиненным, что наихудшим вариантом будет тот, при котором попытка полиции восстановить порядок и защитить людей приведет к эскалации насилия.

– Это, – произнес он, держа в руке похожую на биту дубинку, – инструмент, а не оружие. Всем ясно?

– Oui, patron, – ответили они.

Однако многие были недовольны тем, что им не разрешили захватить пистолеты.

Пока Гамаш читал своим людям короткую лекцию по усовершенствованию профессиональных навыков, месье Вио, смотритель здания, не сводил с них глаз и внимал старшему инспектору, держа за рукоятку свою швабру так, словно это была дубинка.

– Это ваши соседи, ваши друзья, – сказал Гамаш. – Думайте о них как о своих матерях и отцах, своих братьях и сестрах. Они хорошие люди. Они вам не враги. Не бейте их: удар дубинкой – самое последнее средство.

Доводя до них эту мысль, он заглядывал им в глаза. Они кивали.

Потом старший инспектор продемонстрировал, как нужно пользоваться дубинкой в целях самозащиты, как – для того, чтобы разделить дерущихся. Ограничить их возможности, используя ограниченные меры воздействия.

По лицам агентов он видел: не все понимают, что им предстоит. Многие изображали скуку, подразумевавшую искушенность, которой у них не было. Потому что те, кто участвовал в подавлении беспорядков, слушали внимательно. В основном это были полицейские постарше. Лакост, Бовуар и несколько других.

Они знали, что может произойти. Знали, как быстро ситуация из спокойной превращается в ужасающую.

Два дня назад Гамаш, получив это задание, сразу попросил, чтобы к его бригаде прикомандировали одного местного дежурного агента. Всего на час.

Потом, когда он узнал кое-что о заезжем профессоре, его запрос вырос до пятнадцати агентов из расположенных поблизости полицейских подразделений. Он сам их обзванивал, спрашивая молодых агентов и старших офицеров, не пожелают ли они присоединиться к нему в этот день.

Никто не отказался.

И теперь тридцать пять агентов Sûreté усваивали его инструкции о том, как быстро и умело укладывать на пол бабушек. Если возникнет такая необходимость.

* * *

Эбигейл Робинсон дошла до трибуны. Она наклонила микрофон поближе к себе и произнесла свои первые слова:

– Привет. Bonjour[28]. Как вы меня слышите?

Голос ее звучал спокойно, весело, почти по-деловому.

Гамаш не ожидал такого начала. И собравшиеся тоже.

Гомон прекратился. Топанье сошло на нет. Толпа замерла, успокоилась, лишь два-три выкрика с разных концов зала пронеслись над собравшимися.

И Гамаш моментально оценил гениальность такого подхода.

Робинсон не стала сразу начинать свою лекцию, вместо этого она приветствовала публику – очень непринужденно и очень вежливо. И поскольку здесь по большей части собрались хорошие, достойные люди, они откликнулись на ее приветствие в столь же вежливой манере.

Но провести Гамаша было нелегко. Такое обезоруживающее вступление не погасило чудесным образом все эмоции. Это была передышка, которая позволяла профессору Робинсон начать, быть услышанной.

Да, начало было блестящим. И хорошо просчитанным.

Она улыбнулась:

– Прекрасно. Отправляясь в этот кажущийся бесконечным путь оттуда… – она показала на кулисы, – сюда, я всегда боюсь, что микрофон окажется в нерабочем состоянии. Можете себе такое представить?

Теперь ее плечи приподнялись, она сдавленно заквохтала. Иначе не описать те звуки, что она произвела, – нечто среднее между смехом и хихиканьем. Это было так мило, так самоуничижительно. И опять же – расчетливо.

В зале воцарилась почти полная тишина. Лишь кое-где раздался и стих смешок.

Все внимали лектору – друзья и соседи, матери и отцы, сестры и братья. Впитывали ее слова. Никакого брызжущего слюной маньяка протестующие не увидели – перед ними была их сестра, тетушка, соседка. Она стояла в одиночестве на сцене зала и улыбалась.

Она пожелала им счастливого Рождества, joyeux Noël. Поздравила с наступающим Новым годом, bonne année.

Ее французский с английским акцентом заслужил несколько поощрительных хлопков.

А потом она перешла к науке. Приводила цифры. Даты. Данные. Факты из разных отраслей экономики до и после пандемии.

Она озвучивала прогнозы.

Она говорила, и Гамаш понимал, что это не просто слова. В ее речи слышались ритм, модуляция.

Ее голос, когда она исполняла эту литанию катастроф, звучал музыкально, чуть ли не в баховском ритме. Она перечисляла кризисы, поразившие не только здравоохранение, но и образование. Инфраструктуру. Окружающую среду. Пенсионную сферу. Рынок труда. Говорила о чудовищном национальном долге, который пожрет будущее канадских детей.

Становилось ясно, что слишком многие претендуют на получение средств из бюджетов, которые становятся все более тощими. Этот кризис не был создан пандемией, она его лишь высветила.

Профессор методически выстраивала свою теорию перед погрузившимся в полную тишину залом.

Ее голос ни разу не дрогнул, ни разу не возвысился. Он звучал спокойно, гипнотически, отчего то, что она говорила, обретало еще бо́льшую весомость.

Старший инспектор за годы службы бессчетное число раз допрашивал преступников и знал, что, если ты кричишь на человека, тот замыкается в себе. Между ведущим допрос и допрашиваемым вырастают стены. Разум и рот последнего закрываются на замок.

Но если ты говоришь с людьми тихо, их защитные рефлексы притупляются и твои шансы убедить этих людей как минимум увеличиваются.

Именно это и делала она. Эбигейл Робинсон с помощью своего мелодичного голоса пробиралась в головы слушателей. Ворошила самые черные их мысли, будила их потаенные страхи.

Арман Гамаш слушал ее и проникался мыслью о том, что почетный ректор была права.

Эта лекция о статистике, о математике принадлежала музыке. И это было искусство. Пусть и темное, но искусство. Ничуть не похожее на творения Клары Морроу, на ее светящиеся портреты.

Профессор Робинсон на глазах у всех превращала мысли в слова, а слова в действия. Факты в страх. Беспокойство в ярость. И делала это с изрядным мастерством.

Эбигейл Робинсон была не только ученым, но еще и алхимиком.

И вот наступил момент кульминации, о котором Гамаш знал, просмотрев видеозаписи предыдущих лекций.

Нарисовав картину общества на грани коллапса, она теперь предлагала надежду. «Все будет хорошо». Профессор Робинсон расскажет им, что они должны делать, чтобы двигаться вперед, выйти на дорогу, ведущую в прекрасный новый мир.

Она даст им простое решение, то, которое по иронии судьбы было подсказано самой пандемией.

Эбигейл Робинсон сделала паузу и оглядела слушателей.

То же самое сделал и Гамаш.

Он увидел отчаяние на лицах, в устремленных на сцену взглядах. Люди прошли через ад. Возможно, потеряли родных, друзей. Многие лишились работы.

Но еще он видел надежду.

И все же он не знал, сколько человек из тех, кто зашел вместе с нею так далеко, будут готовы сделать следующий шаг. И еще он спрашивал себя, сколько человек из тех, кто был готов протестовать, передумали, выслушав ее ритмическую литанию катастроф.

Он заметил, как некоторые агенты, в особенности молодые, стоящие перед сценой, поворачивают голову, чтобы кинуть на лектора быстрый взгляд.

Их старший явно сказал им что-то, потому что они тут же отвернулись. И все же…

Мужчина посадил себе на плечи ребенка. Потом еще один.

– Инспектор Лакост… – начал Гамаш.

– Вижу их, patron, – сказала она. – Агентам дано специальное задание присматривать за двенадцатью детьми в зале. Они готовы эвакуировать детей, если начнется заваруха.

– Bon. Инспектор Бовуар, сколько детей вошло в зал?

Молчание.

– Инспектор?

– Сэр, – раздался незнакомый женский голос. – Инспектора Бовуара сейчас нет на месте. Но он вел учет. В зале пятнадцать детей.

– Merci. Инспектор Лакост, вы слышали?

– Слышала. Я этим занимаюсь.

Гамаш видел, что толпа в зале подается вперед. Профессор Робинсон подошла к moment juste[29].

Шум в зале стал усиливаться, когда протестующие очнулись и стряхнули оцепенение.

– Позор! – восклицали одни.

– Слишком поздно! – кричали другие.

Это прозвучало как некий первобытный вызов и ответ на него. Как барабанная дробь перед сражением.

– Куда ушел инспектор Бовуар? – спросил Гамаш агента у дверей.

И услышал, как профессор Робинсон, прервав паузу, произнесла:

– Но решение есть. – (Гамаш тем временем внимательным взглядом прошелся по толпе. Казалось, она пульсирует от возбуждения.) – Для этого требуется мужество, но я думаю, оно у вас найдется.

– Он в зале, – ответила Гамашу агент.

– В зале? – переспросил старший инспектор. – Вы уверены?

Если Жан Ги и в самом деле направился в зал, это означало, что он нарушил приказ Гамаша, покинул свой пост и, хуже всего, взял с собой пистолет. И теперь в толпе находился пистолет с боекомплектом.

Этот поступок был не только шокирующим, но и непростительным.

– Да, сэр, уверена.

– Позор! Позор! – скандировала половина толпы.

– Слишком поздно! – раздавался гневный ответ.

– …Деньги, время и знания расходуются впустую. Безнадежно. Даже бесчеловечно. Вы хотите, чтобы ваши родители мучились, чтобы страдали ваши дедушки и бабушки, как и многие до них?

– Нет! – хором ответила часть толпы.

– Вы хотите, чтобы мучились ваши дети?

– Нет!

– А они будут мучиться. Они уже мучаются. Но мы можем изменить это.

Гамаш шагнул на сцену, чтобы быстро оценить происходящее в зале. Он увидел, что, хотя ситуация взрывоопасная, его люди контролируют ее.

Тем не менее он мог… Никто не станет винить его за это…

Однако он не прервал лекцию. Он только коротко, одобрительно кивнул ближайшему агенту на передовой линии. Молодому человеку, который напомнил ему другого невероятно молодого агента из прошлой жизни.

Тот кивнул в ответ и повернулся лицом к залу.

– Но еще не слишком поздно. Я произвела некоторые подсчеты, и решение, пусть нелегкое, лежит на поверхности, – продолжила Эбигейл Робинсон. – Если пандемия и научила нас чему-то, так это тому, что всех спасти невозможно. Нужно сделать выбор. Нужно пойти на жертвы. – (Гамаш устремил взгляд на слушателей.) – Это называется…

Где-то в глубине зала раздалось несколько хлопков подряд.

Бах. Бах. Бах.

Гамаш вздрогнул, но тут же взял себя в руки. Он выбежал на середину сцены и, показывая на толпу, крикнул:

– Лакост!

– Иду.

Он увидел, как она спрыгнула с плинтуса и направилась к центру зала, где взвился дымок. Увидел, как изготовились агенты на передовой линии.

Увидел, как толпа, реагируя на хлопки, автоматически пригнулась. Услышал крики. Понял, что сейчас зрители панически рванутся к дверям.

Он поднял руки и крикнул:

– Arrêtez! Остановитесь! Это хлопушки. Стойте на месте.

Он знал, что это не выстрелы. Он слишком часто слышал стрельбу, и эти хлопки не могли его обмануть. Но отцы и матери, сыновья и дочери, мужья и жены, тесно прижатые друг к другу в жарком зале, этого не знали.

Звук отдаленно напоминал стрельбу из автомата. Тра-та-та-та. И они повели себя так, как повел бы любой разумный человек.

Они пригнулись, развернулись к выходу, повинуясь естественному инстинкту выбраться из закрытого помещения наружу.

– Стойте! – прокричал Гамаш. – Никакой опасности нет.

Никто его не слышал. И никто не слушал.

Он оттолкнул в сторону профессора Робинсон, схватил микрофон с трибуны.

– Стойте! – скомандовал он. – Это хлопушки. Остановитесь немедленно. Прямо сейчас.

Он быстро повторил приказ на французском и английском. Голос его звучал четко, властно, и паника постепенно, медленно спа́ла. Волна пошла на убыль за мгновения до катастрофы.

Изабель Лакост нашла шнурки от хлопушек, обгоревшие и тлеющие, подняла их.

Атмосфера в помещении стала остывать. Послышались даже нервные смешки, когда люди, секунду назад считавшие себя противниками, облегченно улыбнулись друг другу.

А потом раздался еще один громкий хлопок, и трибуна разлетелась в щепки. Пиротехника явно была ни при чем.

Гамаш сшиб профессора Робинсон на пол, закрыл ее собой, и вторая пуля чиркнула по сцене в паре дюймов от них. Он зажмурился в ожидании следующего выстрела.

Ему уже приходилось делать нечто подобное, когда покушались на жизнь премьера. Они собирались поужинать вместе в монреальском бистро «Лемеак» и шли туда летним вечером по рю Лорье. Главу провинции прикрывала охранная команда из Sûreté du Québec, разделившаяся на авангард и арьергард. Арман шагал рядом с премьером, они были увлечены разговором. И вдруг прогремели выстрелы.

К счастью, несостоявшийся убийца был очень плохим стрелком, а старший инспектор успел среагировать – он сбил премьера с ног и прикрыл своим телом.

Когда все закончилось, премьер, который был открытым геем, в шутку сказал, что в соцсетях через минуту появятся фотографии: премьер и глава полицейского отдела по расследованию убийств резвятся на травке.

– С вами могло случиться и кое-что похуже, mon ami[30], – сказал Гамаш.

– И с вами тоже.

Как бы то ни было, ни премьер, ни полицейский не забыли, с каким выражением смотрели друг на друга в те недолгие секунды, когда оба лежали на земле, а вокруг свистели пули. И каждый ждал, что вот сейчас пуля попадет в цель. И этой целью окажется он сам.

А теперь Гамаш прикрывал собой Эбигейл Робинсон. Одно дело – умереть за премьера, но отдать жизнь за нее?

– Обезоружен, – раздался в наушнике уверенный голос Лакост. – Мы взяли стрелка. Шеф, вы в порядке?

– Oui.

Он быстро поднялся на ноги и увидел Лакост, двоих агентов и сопротивляющегося человека, поваленного на пол.

Но, помимо того, ему открылось ужасающее зрелище. Тела повсюду. Сотни людей, распростертых на полу. Гамаш своим рациональным умом понимал, что они живы, даже не ранены. Все выстрелы были направлены в его сторону.

И все же волна ужаса нахлынула на него.

А потом люди зашевелились.

С момента первого выстрела прошли считаные секунды. Старший инспектор знал, что панику от потрясения отделяют мгновения. И в этот момент нужно предпринять все возможное, чтобы избежать давки.

Он нашел микрофон в груде щепок, оставшихся от трибуны, схватил его и призвал всех к порядку.

Он говорил ровным голосом, стоя посреди сцены у всех на виду и олицетворяя собой спокойствие. Внешне невозмутимый, Гамаш снова и снова повторял на английском и французском, что присутствующие в безопасности.

Он чуть было не сказал: «Ça va bien aller – все будет хорошо». Но вовремя прикусил язык.

Проблема состояла в том, что Гамаш понятия не имел, есть ли в зале еще стрелок. Или даже бомбист.

Нужно было как можно быстрее вывести всех из зала. Арман увидел, что его агенты именно этим и занимаются. Смотритель месье Вио тоже направлял людей к дверям, подталкивая их шваброй.

– Эбби! – К профессору Робинсон, сидящей на полу, подбежала Дебби Шнайдер.

Гамаш повернулся на мгновение, увидел, что профессор цела, и сказал им обеим, чтобы они убрались со сцены.

Пока он руководил эвакуацией людей, пока Лакост занималась стрелком и зал покидали последние зрители, появился инспектор Бовуар.

– Patron… – начал было он, но Гамаш оборвал его.

– С тобой я разберусь позднее. А пока иди на улицу, оказывай помощь пострадавшим.

Через открытые двери он видел мигание маячков машин экстренной службы. Гамаш запросил две «скорые» и группу быстрого реагирования, что большинство из его коллег наверняка сочло бы «чрезмерной реакцией».

– Мы надели ему наручники, – доложила Лакост.

– Обыщите здание, – приказал Гамаш. – Заблокируйте въезд и выезд из университета. Обыщите всех и все машины.

Зал теперь был почти пуст. На полу валялись сапоги, шапочки и варежки. Пуговицы и бумага. Несколько пакетов, несколько рюкзаков и телефонов. Но людей не было. Жертв нет, с облегчением понял Гамаш.

Полицейские, не участвующие в обыске здания, вышли на улицу и теперь вместе с фельдшерами помогали пострадавшим и испуганным людям. Проверяли, есть ли у них травмы. Проверяли документы. Проверяли на наличие оружия, не исключая, что второй стрелок покинул здание вместе с толпой.

Стрелка́ в наручниках и с опущенной головой выводили через запасной выход.

Месье Вио стоял в дальнем конце зала у дверей, сжимая в руках древко швабры. Король-воин, обозревающий поле боя по окончании сражения.

В темном дверном проеме Гамаш видел силуэты людей, мельтешащие перед мигалками машин экстренной службы.

Одни садились прямо на придорожные сугробы, другие становились на колени, чтобы помочь кому-то. О враждебности все забыли. На время.

Гамаш взглянул на месье Вио и поднял руку, а тот в ответ вскинул свою швабру. В знак признательности. После этого смотритель ушел, и Гамаш остался один.

Он оглядел помещение и поблагодарил Бога и свою счастливую звезду за то, что в этой суматохе, насколько было известно, никого не раздавили насмерть. Хотя пережитое потрясение и психические травмы даром не проходят.

– Могло быть и хуже, – раздался голос за его спиной.

Гамаш не повернулся. Не мог повернуться. Ему было невыносимо видеть ее.

– Уйдите, пожалуйста.

– Вы спасли мне жизнь, – сказала профессор Робинсон. – Спасибо.

Он продолжал смотреть перед собой, пока шаги за спиной не стихли и снова не повисла тишина.

Старший инспектор Гамаш закрыл глаза и в этой тишине снова услышал выстрелы. Крики и вопли. Детский плач.

И еще он услышал последнее слово, произнесенное профессором Эбигейл Робинсон с трибуны: «…милосердное…»

«Это называется милосердное…»

И тут же раздался треск хлопушек, а потом прозвучали настоящие выстрелы. Но Гамаш мог закончить оборвавшееся предложение. Мог понять, какое слово она не успела произнести.

«Убийство». Но на самом деле она предлагала не «милосердное убийство». Он знал, что речь шла просто об убийстве, обычном и старом как мир.

Глава седьмая

Поздно вечером, когда семья уже улеглась спать и только они двое бодрствовали, Жан Ги пришел к Гамашу.

Он остановился на пороге кабинета.

Арман чувствовал присутствие Жана Ги, но ему нужно было закончить последний доклад. Его пальцы бегали по клавиатуре. Внутренний голос твердил, что он слишком измотан, чтобы писать деловые сообщения, однако желание поскорее сбросить с плеч этот груз пересилило усталость.

После этого он мог забраться в постель к Рейн-Мари, прижаться к ней, зная, что теперь можно немного отдохнуть.

Наконец он нажал «Отправить». Потом снял очки и повернулся к двери:

– Да?

– Мы можем поговорить?

Меньше всего Гамашу хотелось говорить сейчас. Он чувствовал себя опустошенным после случившегося в университете и всего того, что происходило потом.

Следовало позаботиться о раненых. Обыскать здание. И людей. И машины.

Допросить свидетелей, ни один из которых ничего не видел, хотя, вероятно, беспамятство было последствием шока. Кто-нибудь наверняка что-то заметил, им просто требовалось время, чтобы прийти в себя.

Они задержали стрелка – местного жителя по имени Эдуард Тардиф. Пятидесяти трех лет. Он работал лесорубом на заготовке дров.

На допросе Тардиф отказался говорить. Не ответил он и на вопрос, был ли у него сообщник.

– Что известно про оружие? – спросил Гамаш, выйдя из комнаты для допросов.

– Пистолет, – сказал Бовуар. Он едва поспевал за широко шагавшим тестем. – Зарегистрирован на него. Он член местного стрелкового клуба и, конечно, держит оружие там, в сейфе. Администратор клуба говорит, что он превосходный стрелок. Тардиф был вчера в клубе, пострелял немного и ушел. Они пришлют запись с камер наблюдения.

– Хорошо. Нужно допросить семью и друзей. Нанимателей. Всех, кто, возможно, разделяет его отношение к профессору Робинсон. И мы должны найти этих хлопушечников.

Жена и родные Тардифа были потрясены. Не могли поверить, что он способен на такое. Единственный, с кем полицейские не смогли поговорить, был его брат, который отправился в путешествие на снегоходах и теперь находился в шести сотнях километров к северу, где-то в Абитиби[31].

Отправился он туда в этот самый день.

– Найдите его, – сказал Гамаш. – Эти хлопушки и пистолет каким-то образом были пронесены в зал. Предположительно, это сделал не Тардиф, который прошел туда через входные двери.

Он сердито посмотрел на Бовуара, который покраснел и заговорил, запинаясь:

– Не… То есть да. Я хочу сказать – нет.

К тому времени в университет приехали журналисты.

Старший инспектор Гамаш стоял на морозе в ярком свете съемочной аппаратуры у входа в бывший спортивный зал. Он выступил с заявлением, заверив население в том, что стрелок арестован.

Потом он ответил на вопросы журналистов.

– Как его зовут?

– Пока мы не будем называть его имя.

– Он местный?

– Сейчас я не могу вам этого сообщить. Идет следствие.

– Какое следствие, если вы его задержали? У него были сообщники?

– Мы работаем над этим вопросом. Необходимо рассмотреть все возможные варианты.

– Как он пронес оружие на лекцию?

– Мы пока не знаем этого. На входе стояли наши люди, проверяли пришедших на наличие оружия. Мы конфисковали несколько бутылок, несколько плакатов. Я не думаю, что кто-то мог пронести в зал пистолет.

– И тем не менее кто-то пронес в зал оружие.

– Да. Пронес. И мы выясним, как это было сделано.

Заглядывая в объективы камер, Гамаш попросил всех, кто имеет какую-либо информацию в связи со случившимся, обратиться в полицию; по возможности прислать в Sûreté видеозапись лекции.

Адрес электронной почты и номер телефона полиции появились на экране в ходе трансляции.

Старший инспектор ответил еще на несколько вопросов, сделал еще несколько заявлений, а потом повернулся, собираясь уходить.

– Почему профессору Робинсон вообще позволили выступать? – крикнул ему в спину один из журналистов. – Разве вы, зная ее взгляды, не должны были запретить эту лекцию?

Гамаш остановился и повернулся к журналистам. Несколько секунд он молча стоял в кругу света.

– Буду с вами честен. Мы боролись с этим. В свободном обществе существуют конкурирующие и подчас противоречащие друг другу требования. Требование свободы выражения даже тех и в особенности тех взглядов, с которыми мы вольны не соглашаться. И требование безопасности. Было решено, что тезисы профессора Робинсон, хотя и весьма неоднозначные, не нарушают законов, а потому она имеет право высказаться.

– Она пропагандирует массовое убийство! – крикнул кто-то из прессы, а может быть, из толпы. – Вы хотите сказать, что согласны с ней?

Неожиданно для себя самого Гамаш тяжело вздохнул, потом сказал:

– Я говорю, что моя работа состоит в том, чтобы охранять закон. А требования закона в этом случае не вызывают сомнений. Поэтому роль Sûreté сводилась к тому, чтобы защитить людей, пришедших на лекцию. Я должен теперь заняться своей работой. Когда у меня появится новая информация, обещаю довести ее до вашего сведения. А пока все должны знать, что это был единичный случай, преступление, совершенное умышленно, и больше никому ничего не угрожает.

– Очевидно, вы думали, что и на лекции никому ничего не угрожало! – крикнул кто-то ему вслед, когда он отошел от микрофона и слепящего света. – А посмотрите, что случилось.

Гамаш вернулся в бывший спортивный зал. За кулисами он устроил себе временный кабинет, чтобы разобраться со множеством подробностей, сопутствовавших расследованию подобного преступления. Допрос свидетелей, сбор улик. Написание докладов. Телефонные звонки, входящие и исходящие. Его детективам предстояло выполнить добрую сотню маневров, и столько же полагалось сделать ему, как старшему инспектору.

У Эдуарда Тардифа не было криминального прошлого. Не было истории насильственных действий. Он, казалось, проснулся этим утром, взял пистолет и решил кого-нибудь убить. В переполненном зале.

Конечно, оставался один из важных вопросов: как пистолет оказался в помещении? Неужели его не заметили проверяющие на входе? Или у преступника был сообщник? Тот, кто заранее принес пистолет в здание?

Гамаш, как и другие старшие чины полиции, знал: они должны исходить из допущения, что преступнику кто-то помогал. И они подозревали, что соучастник срочно отбыл в Абитиби, поскольку понимал: брата непременно арестуют.

Наконец Арман отправился домой, а Жан Ги остался – по идее, для того, чтобы координировать действия с полицией Абитиби и организовать группы, которые будут работать ночью.

Но настоящую причину они оба знали.

Он не хотел ехать домой с шефом. А еще меньше – с тестем. Он не хотел оставаться один на один с человеком, который не мог смотреть ему в глаза.

К тому времени, когда Арман вернулся в Три Сосны, старшие дети были накормлены, вымыты и уже спали.

Рейн-Мари встретила его у двери, обняла и прошептала:

– Мы слышали.

Она не одно десятилетие была женой полицейского высокого ранга, и ей не требовалось спрашивать, в порядке ли он. Она и так видела. И потому просто обняла его.

– А Жан Ги? – поинтересовалась Анни.

Она стояла в прихожей, отвернувшись и закрывая собой Идолу от холодного воздуха, вошедшего в дом вместе с отцом.

– Скоро приедет. – Арман закрыл дверь, снял теплую куртку, протянул руки к внучке.

С разрешения Анни он взял Идолу наверх, закатал рукава рубашки и искупал девочку, стараясь держать ее вертикально. Запах детского мыла успокаивающе действовал на него.

Он надел на нее подгузник, его руки умело складывали, застегивали, проверяли.

Не слишком плотно. Не слишком свободно.

– Вот так в самый раз, – прошептал он.

Он все время разговаривал с ней. Немного пел. Задерживал свои большие руки на ее спинке, шейке, головке, и она улыбалась ему.

Такой веселый ребенок…

Он подумал об Эбигейл Робинсон и попытался подавить закипавшую в нем злость. Прогнать возникшую было мысль о том, что могло бы случиться, если бы не его мгновенная реакция.

Потом он положил Идолу в кроватку, поцеловал Оноре, который и сегодня уснул со своими санками. Затем Гамаш заглянул в соседнюю комнату, где спали две другие внучки.

Флоранс соорудила из своего одеяла палатку и читала там с фонариком «Маленького принца».

У нее был виноватый вид, когда дед прервал ее чтение, но он дал ей мятный леденчик и заверил, что не скажет родителям.

Спустившись, он увидел у дверей Даниеля с собаками.

– Выгулять? – спросил Даниель.

– Меня или собак?

– Всех вместе. Если ты пообещаешь не убегать, я не надену на тебя ошейник.

Арман рассмеялся. Казалось, в первый раз за долгое время. Отец с сыном вышли на деревенский луг. Они чуть склоняли голову и слегка раскачивались при ходьбе. Разговаривали. Остановились, нашли на небе Пояс Ориона и Большой Ковш. Покидали снежки для Анри, который их увлеченно ловил. Старый Фред и малютка Грейси смотрели на него, словно говоря: «Глупая собака».

Наконец Даниель спросил:

– Па, ты можешь рассказать, что случилось?

Арман кивнул в темноте:

– Да, поговорить было бы неплохо.

И он рассказал. А когда закончил, Даниель задал ему вопросы, на которые Арман ответил полностью. Полнее, чем отвечал репортерам. Он знал, что сын сохранит это в тайне.

Хотя об одной вещи Арман умолчал.

К тому времени уже вернулся Жан Ги и теперь сидел со всеми остальными в гостиной. Когда Даниель и Арман пришли домой, телевизор был включен.

– Мы собирались посмотреть новости. Ты не возражаешь, Арман? – спросила Рейн-Мари.

– Non. Крайне интересно, как они будут освещать эти события.

Он налил себе скотч, разбавил его водой и присоединился к компании.

Наблюдательная Анни сразу поняла: что-то произошло. Отец не разговаривал с ее мужем. Едва смотрел на него. И Жан Ги тоже не поднимал глаз на тестя.

– Что такое? Что случилось? – прошептала она в ухо мужу, когда они сели на диван.

Но Жан Ги только отрицательно покачал головой.

Самой важной новостью были события в Université de l’Estrie.

– Он шутит, – прошептал Стивен, когда ведущий рассказал о воззрениях профессора Робинсон, о ее растущей популярности, о спровоцированных ее выступлениями стычках, которые становились все более ожесточенными.

Показывали записи, сделанные в зале на телефоны. Видео, конечно, было низкого качества, но оно давало представление о том, что произошло.

Взрывы хлопушек.

Потом крики, вопли. Начало паники. Они слышали голос Армана, призывавшего к спокойствию. А потом звуки выстрелов.

Рейн-Мари сделала резкий вдох, почти ахнула. Остальные посмотрели на Армана. Кроме Жана Ги, который смотрел перед собой.

Интервью с Эбигейл Робинсон. Она отказалась обсуждать содержание своей лекции, заявила: сейчас имеет значение только то, что все остались живы.

Гамаш, державший Рейн-Мари за руку, подумал, что Робинсон сделала это довольно искусно, в своем стиле. Она подавала себя как озабоченного, вдумчивого человека. Глубоко огорченного и очень сострадательного.

«Могло быть и хуже».

В интервью данная фраза не прозвучала. Для этого Робинсон была слишком умна. Но Гамашу она эти слова сказала.

И она была права. Ведь в самом деле могло быть и лучше.

Арман понял, что это точно характеризовало профессора. Изречь истину, но пройти мимо другой истины, еще более верной.

В репортаже появился и сам он, отвечал на вопросы по общественной безопасности, заверял людей, что стрельба в университете – это предумышленное преступление и что теперь угроза миновала.

По телевизору Арман похвалил публику за необычайное умение держать себя в руках, за отсутствие паники. Рассказал, как люди помогали друг другу при эвакуации, успокаивали тех, кто нуждался в помощи. Он говорил об их участливости, о внимании к ближнему. И отметил, что лишь благодаря этому обошлось без жертв.

В своей речи он воздал должное смотрителю здания и полицейским, исполнявшим свой долг в крайне трудных условиях.

Анни видела, что ее муж опустил глаза и уставился в ковер между своими тапочками.

– Жан Ги?.. – прошептала она.

Он повернулся, посмотрел на нее, выдавил улыбку.

Она улыбнулась ему в ответ. Тепло. С любовью. С поддержкой. Он подумал: как долго это продлится, если она узнает правду? Нет, поправил он сам себя, не «если», а «когда». Бовуар знал: он скажет ей, что сделал и чего не сделал.

Но сначала он должен поговорить с Арманом.

После новостей они пожелали друг другу bonne nuit[32] и разошлись по спальням. Только Арману еще предстояло поработать.

Он сел за свой ноутбук, прочел последние сводки, письменные отчеты.

Вокруг него в доме раздавались обычные звуки. Текла вода из открытого крана. Скрипели ступеньки под чьими-то ногами наверху. Стихали, а потом переходили в тишину приглушенные разговоры.

Тихо постанывал и потрескивал старый дом по мере понижения температуры и проникновения холода в кирпичи и балки.

Арман ощутил присутствие Жана Ги, еще не увидев его. Он всегда чувствовал, если его зять находился поблизости.

Закончив последнее на сегодня письмо – подробный отчет премьеру Квебека, он повернулся:

– Да?

– Мы можем поговорить?

Арман протянул руку, выключил настольную лампу, встал.

Очками для чтения он показал в пустую гостиную, где в камине умирал огонек. Выйдя из кабинета, он посмотрел на лестницу, которая звала его в кровать. К Рейн-Мари.

Он мог бы отказаться от разговора с Жаном Ги, сослаться на усталость. Все объяснения можно было отложить до утра. Он мог бы пойти наверх, принять душ, почувствовать кожей горячую воду. Почувствовать Рейн-Мари, ее тепло в своих объятиях.

Но он знал, что этот разговор откладывать нельзя. Разговор был необходим. Еще одно последствие ушедшего дня. Лучше вскрыть этот нарыв.

– Вообще-то, я надеялся, что мы выйдем из дома, – сказал Жан Ги.

– Собаки уже выгуляны.

Арман уже давно решил называть Грейси собакой. Для простоты. И ради собственного душевного спокойствия. Кому нужен бурундук в доме?

Хотя Стивен теперь говорил детям, что после тщательного научного исследования он пришел к выводу, что Грейси почти наверняка крысундук. Фантастическая помесь крысы и бурундука.

«И вполне возможно, – объяснял им детям, окружавшим его, – с незначительной примесью утки. Подождем, когда Грейси подрастет, мы еще посмотрим, может ли она летать».

«Летать?» – вздохнула Зора.

Трудно было сказать, верили ему дети или нет, но они посмеивались над стариком.

– Я думал, мы зайдем в бистро, – сказал Жан Ги.

Арман посмотрел на часы, потом глянул в окно. Казалось, идет четвертый час ночи, хотя на самом деле не было еще и двенадцати. Он видел веселые огни в бистро и почти не сомневался, что заметил внушительный силуэт Мирны, прошествовавшей мимо барной стойки к дивану у большого камина.

Перед приездом в Три Сосны Мирна Ландерс была известным психотерапевтом в Монреале, специализировалась на особо трудных делах. Часть ее работы приходилась на ЗООП – Зону для особо опасных преступников, где отсиживали срок самые проблемные нарушители закона. Сумасшедшие.

В один прекрасный день доктор Ландерс подумала, что на свете есть дела поинтереснее, места покрасивее и люди посчастливее – те, с которыми стоит провести жизнь. И потому подала заявление об уходе, стерла свои рабочие файлы, продала дом, набила вещами машину и весенним утром отправилась на юг.

Она решила, что будет ехать, пока, подобно Улиссу, не найдет сообщество, где никто не знает, что такое скребок для очистки лобового стекла ото льда. Но через час езды она заплутала, поднялась на какой-то холм и увидела внизу в долине маленькую деревню. На карте никакой деревни тут не было. Что и говорить – навигатор сообщал, что машина остановилась среди полей непонятно где.

Но это впечатление было ошибочным. Где-то же она находилась?

С вершины холма Мирна видела дома, облицованные плитняком, коттеджи, обитые вагонкой, кирпичные магазины вокруг деревенского луга. Многолетники в садах были в полном цвету. Здесь росли пионы и крупные кусты лиловой сирени. Ряды диких люпинов заполонили склон.

Посреди деревни высились три огромные сосны.

Она съехала вниз, припарковалась перед магазинами, потом вышла из машины, глубоко вдохнула чистый воздух и аромат свежей выпечки. Она заглянула в бистро, чтобы спросить дорогу, села, заказала кофе с молоком и свежайший, еще теплый, хрустящий миндальный круассан. Да так и осталась.

Она сняла помещение по соседству с бистро, открыла там магазин старой и новой книги и поселилась над ним в чердачной комнате.

Арман подозревал, что второй стакан в руках Мирны предназначался ее лучшей подруге Кларе Морроу.

– D’accord, – сказал он Жану Ги. – Бистро так бистро.

Он надел куртку, обулся, недоумевая, зачем Жану Ги понадобилось идти в бистро, когда в доме тепло и можно поговорить с глазу на глаз. Но по пути он все понял.

Дом всегда оставался домом. Безопасным, почти священным местом.

Жан Ги не хотел марать его тем, что собирался сказать. И опять Арман вспомнил, как он восхищался Жаном Ги Бовуаром, как уважал его.

И тем хуже казалось ему то, что вот-вот должно было случиться.

Глава восьмая

Клара посмотрела в сторону открывшейся двери, из которой в теплое бистро хлынул поток холодного воздуха. Следом вошли Арман и Жан Ги.

Соленый кренделек, который она по рассеянности засунула себе в волосы, решив, что это карандаш, упал на старый сосновый пол. Она нагнулась, подняла кренделек, сунула его в рот и задалась вопросом, сколько карандашей она, вероятно, съела, приняв их за крендельки. Поскольку думать об этом было невыносимо, она выкинула этот вопрос из головы.

– Ха, – сказала Мирна, повернувшись к двери. – Никак не ожидала их увидеть.

Она принялась раскачиваться, чтобы набрать инерцию и поднять свое мощное тело с глубокого дивана, но, увидев лицо Армана, замерла.

Утка Роза, сидевшая рядом с ней на диване, забормотала свое обычное «фак, фак, фак», у нее тоже был удивленный вид. Правда, с утками такое нередко случается.

– Кто это? – спросила женщина в кресле, стоявшем ближе к огню.

Непривычная к зиме, она под свободный пурпурный кафтан надела пару колючих шерстяных свитеров. Шерстяной шарф на ее шее был в цвет хиджаба, обрамляющего лицо, на котором, казалось, оставило свои следы время.

В свои двадцать с небольшим Хания Дауд выглядела гораздо старше.

Ее губы сердито сжались. Глаза подозрительно сощурились.

– Копы, – сказала Рут Зардо. – Sûreté du Québec. Жестокие. В особенности по отношению к цветным, Мирна это хорошо знает. Вероятно, пронюхали, что ты здесь. – Она огляделась. – Убегать поздно.

– Да бога ради, Рут! – рявкнула Мирна. Потом обратилась к Хании: – Это вранье.

Но она опоздала. Новенькая схватила Рут за худую руку:

– Спасите меня! Я знаю, что полиция делает с такими, как я. Вы должны мне помочь! – От страха она повысила голос. – Пожалуйста! Я вас умоляю.

Рут, сообразив, что переборщила со своими шутками, отчаянно пыталась отыграть назад.

– Нет. Нет, нет, нет. – Вот все, что она сумела из себя выдавить.

Хания, подвывая, принялась раскачиваться назад-вперед. Роза выдала здоровенный «фа-а-а-ак».

И только когда Мирна принялась хохотать, до Рут дошло. Ее глаза сузились, она вперила взгляд в Ханию:

– Так ты морочишь мне голову?

– С какой стати я стала бы это делать? – сказала молодая женщина совершенно спокойным голосом и с улыбкой на лице.

Но ее глаза горели огнем, быстро опознанным и психологом Мирной, и художником Кларой. Ее глаза горели не весельем, а яростью.

Арман и Жан Ги сняли куртки и двинулись через зал, с его деревянными балками и полами из широких досок. Пылали, излучая тепло, дрова в огромных каминах из плитняка по обе стороны зала.

Ни Гамаш, ни Жан Ги не поздоровались с друзьями и соседями. Шагая по залу, они смотрели прямо перед собой.

Голоса в бистро стихли. Все знали, что случилось в университете сегодня днем. Рут поприветствовала вошедших своим обычным способом, но они проигнорировали ее выставленный средний палец.

Жан Ги выглядел особенно мрачным.

* * *

Арман прошел мимо нескольких свободных столиков, выбрав маленький круглый стол подальше от других посетителей. Он повелительно указал Жану Ги на дальний стул в углу. Жан Ги задался вопросом: нарочно ли это? Словно он был провинившимся ребенком.

Старший инспектор крайне редко делал что-то без определенной цели.

Жан Ги протиснулся на указанное место, сел, посмотрел на компанию у камина. Как же ему хотелось, чтобы они с Гамашем устроились поближе к ней! Посидели бы у огонька, поговорили о том, что день прошел без происшествий, узнали, сколько книг у Мирны украла Рут, которая заявляла, что никакой это не книжный магазин, а библиотека. Выслушали бы рассказ Клары о ее последней работе, посмотрели на крошки, выпадающие из ее волос, когда она порывистым движением проходится по ним пятерней…

Обменялись бы нелицеприятными высказываниями со спятившей старой поэтессой и делали вид, что не слышат бормотания странной утки. А ко времени закрытия бистро к ним подсели бы Оливье и Габри, притворяясь, что их не интересуют слухи о том, кто придет на завтрашнюю новогоднюю вечеринку в большой дом на холме.

Пока они шли к дальнему столику, Жан Ги заметил, что у камина сидит кто-то еще. Кто-то незнакомый. Пожилая женщина в хиджабе.

И тут Жан Ги вспомнил, кто это может быть. Мирна говорила, что привезет эту женщину из Монреаля сегодня вечером. В деревне были большие волнения в связи с прибытием Хании Дауд. Женщины, которая столько всего вынесла. Сумела выжить. Женщины, которая выступала в ООН. Возглавила движение за социальную справедливость. Многих людей привела к свободе. Была номинирована на Нобелевскую премию мира.

Мирна Ландерс, поддержанная другими жителями Трех Сосен, одной из первых откликнулась на призыв Хании Дауд о помощи. Была развернута кампания борьбы за права человека в уголке мира, мало кому известном и, казалось, еще меньше кого-то интересующем.

Однако мадам Дауд приехала в Канаду поблагодарить Мирну и остальных за поддержку.

И теперь, проходя мимо, Жан Ги подумал, появится ли она на новогодней вечеринке. Ходят ли такие люди на вечеринки или считают это пустым занятием?

И другой вопрос: пойдет ли на вечеринку он сам, или его опять засунут в угол?

Пока эти мысли мелькали в его голове, он втянул живот, размер которого начинал его удивлять, и протиснулся на место.

– Ты что будешь? – спросил Арман.

– Я закажу, – сказал Жан Ги и предпринял попытку встать.

– Сиди. Я сам. Что тебе взять?

Пока Арман говорил, Оливье шел по залу в их сторону.

Владелец бистро улыбался. Не во весь рот, но с теплотой. Он, как и все остальные, знал о том, что случилось. Видел новости в Интернете и по телевизору.

– Арман, – сказал он и прикоснулся к его руке. – Все в порядке?

Арман натянуто улыбнулся и кивнул:

– Отлично.

– Я вам верю. А ты? – спросил он Жана Ги.

– В порядке.

Оливье несколько мгновений разглядывал их, хотел было сказать что-то сочувственное, но промолчал. Что бы ни произошло между этими двумя, он не сумел бы найти слов утешения.

А потому он предложил что мог:

– У нас остался лимонный пирог с безе.

– Мне только содовую, patron, – сказал Арман. – Merci.

– А мне диетическую колу. Спасибо. – «Не уходи, не уходи, не уходи».

Оливье отошел от столика, бросив на Жана Ги сочувственный взгляд. Понять, что происходит между Гамашем и Жаном Ги, он не мог, но, глядя на них, ощущал, что мир полон смуты.

Возвращаясь к бару, он встретил Габри. Его партнер направлялся к Арману и Жану Ги, чтобы выразить сочувствие.

– Не подходи к ним, – остановил его Оливье.

* * *

Они не начинали разговора, пока перед ними не поставили заказ.

В шипучке Армана был ломтик лимона – он не просил об этом, но Оливье знал его вкусы. В бокале с колой, поданном Жану Ги, плавал, как ему нравилось, кусочек лайма.

Габри настоял на том, что именно он отнесет заказ. Крупный и от природы словоохотливый, он молча поставил на стол тарелочку с пирогом.

– Merci, – сказал Арман, тогда как Жан Ги уставился на лимонный пирог с безе, словно на святые мощи.

Палец ноги святого Иуды, покровителя безнадежных дел. Костяшка пальца святой Маргариты, святой патронессы тех, кто отвергнут религиозными орденами, по какой причине Жан Ги и выбрал ее в свои любимые святые.

А теперь священный пирог святого Габри. Хотя Жан Ги знал, что даже это подношение не может творить чудеса. Если только Габри не испечет машину времени, молитвы Жана Ги останутся без ответа.

Когда Габри ушел, за столиком воцарилась гнетущая тишина.

Рождественские гирлянды, украшающие ветви громадных сосен на деревенском лугу, мерцали красными, синими и зелеными огоньками. Их отсветы играли на лице Армана. Это веселое перемигивание составляло резкий контраст с выражением глаз Гамаша, который ждал, когда его заместитель что-нибудь скажет.

– Вы хотите, чтобы я подал в отставку? – тихим голосом спросил Жан Ги.

– Сначала я выслушаю объяснение, а потом уже буду решать.

– Я виноват.

Старший инспектор Гамаш хранил молчание. Ждал продолжения. Его руки лежали на столе, сцепленные так крепко, что кожа на костяшках побелела, а пальцы побагровели от притока крови.

– Я хотел послушать ее вживую, – сказал Жан Ги. – Хотел увидеть, что она собой представляет. Понять, много ли тех, кто ее поддерживает. Насколько убедительны ее речи. Насколько она опасна на самом деле.

Жан Ги ждал, что ответит его тесть. Но молчание все длилось, и наконец он понял, что Гамаш не собирается говорить.

Его тесть находился где-то далеко-далеко.

Жан Ги сидел напротив своего начальника. Главы отдела по расследованию убийств Sûreté du Québec. Человека, который некогда возглавил всю полицию провинции и отверг предложение возглавить Королевскую канадскую конную полицию[33].

Арман Гамаш предпочел вернуться в отдел по расследованию убийств – искать и обезвреживать преступников.

Напротив Жана Ги сидел человек, который нашел его много лет назад в одном из полицейских отделений Квебека. Бовуар был фактически сослан на дальние рубежи Sûreté; он застрял в подвальном хранилище вещдоков, потому что ни один из агентов не мог с ним сработаться.

Старший инспектор Гамаш, расследовавший очередное убийство, спустился в подвал, где сидел Бовуар, кинул на него всего один взгляд и попросил начальство приписать Бовуара к его, Гамаша, команде. Начальник подразделения, в котором служил Бовуар, с радостью отпустил незадачливого агента – несомненно, в надежде, что того рано или поздно убьют. Или что он опозорится и будет уволен. Его устраивало и то и другое.

Жан Ги и Гамаш поехали на берег лесного озера, куда вынесло тело убитого, и по пути старший инспектор побеседовал с молодым агентом. Тихим голосом он объяснил, что следует и чего не следует делать.

Доехав до места, Гамаш не выпустил Бовуара из машины. Он посмотрел ему в глаза и сказал: «Есть и еще кое-что, о чем ты должен знать».

«Да, я знаю. Не прикасаться к уликам. Не трогать тело. Вы мне все это сказали. Очевидные вещи».

«Есть четыре предложения, которые ведут к мудрости, – невозмутимо произнес старший инспектор, не обращая внимания на тираду Жана Ги. – Поступай с этим, как сочтешь нужным».

С Бовуаром никогда не говорили подобным образом.

«Поступай с этим, как сочтешь нужным». Ну кто сегодня так выражается?

Но не только эта странная формальная фраза удивила Бовуара – насколько он помнил, никто при нем не произносил более трех слов без таких необходимых связок, как «фак», «срань», «говно». Включая и его отца. И даже его матери, если уж начистоту. И уж конечно, они никогда не упоминали в его присутствии о мудрости.

Он посмотрел на этого немолодого человека с тихим голосом и обнаружил вдруг, что внимательно слушает его.

«Я прошу прощения. Я ошибался. Я не знаю». Бовуар слушал, а старший инспектор разгибал пальцы по одному, пока ладонь не раскрылась. «Мне нужна помощь».

Бовуар заглянул в глаза Гамаша и увидел в них нечто новое для себя. Доброту.

Это так его потрясло, что он покраснел. Разозлился. Чуть ли не вывалился из машины, чтобы бежать подальше от того, чего он не мог понять и что пугало его[34].

Но с тех пор он никогда не забывал этих слов. Того момента, когда он впервые в жизни столкнулся с добротой. Когда ему в четырех простых, хотя и нелегких для понимания предложениях показали путь к мудрости.

Жан Ги часто спрашивал себя: что прославленный глава отдела по расследованию убийств увидел в задолбанном, закомплексованном, неврастеничном и эгоистичном агенте? Вероятно, то же самое, что и в других рекрутах.

В отделе по расследованию убийств служили отбросы, те, от кого отказывались все остальные. Потерянные и сломленные. Но каждого принял на службу тот человек, который сидел теперь напротив Бовуара.

Предыдущим вечером перед кроваткой Идолы он упросил Армана принять его в команду.

Этим утром Арман согласился. И поручил ему пост на улице у входа в здание.

После инструктажа и перед тем, как открыть двери, старший инспектор отвел Лакост и Бовуара в сторону. Гамаш отстегнул от пояса кобуру с пистолетом и вручил Бовуару.

«Вы же сказали, что…» – начал было Бовуар.

«Я помню, что говорил. Но нам нужен хотя бы один вооруженный полицейский. И это должен быть ты – старший офицер вне пределов здания. Если начнется заваруха…»

«…Я тут же буду на месте, patron», – продолжил Бовуар, взяв пистолет в видавшей виды кобуре, которую закрепил на своем поясе.

Но он не оказался на месте в нужный момент.

Он покинул свой пост. Нарушил приказ. Оставил старшим вместо себя молодого агента. И сделал это не потому, что внутри возникла кризисная ситуация, а потому, что хотел увидеть Робинсон своими глазами.

Веселое подмигивание рождественских огней, отражавшихся в глазах старшего инспектора, не могло скрыть кипевшей в них ярости. Напротив, еще сильнее подчеркивало ее. Так выплескивали гнев плакаты, нарисованные цветными карандашами.

– Я никогда не верил в оправдание временным помешательством, – сказал Жан Ги, обретя голос. – Я считал, что это вранье. А теперь я верю в него. На меня нашел миг затмения.

– Это и есть твое объяснение? Временное помешательство?

– Не знаю. – Бовуар уронил взгляд на столешницу, потом снова посмотрел в глаза Гамаша. – Я сам толком не знаю, почему сделал это. Я виноват, и я приношу свои извинения.

– Я думаю, ты знаешь, – процедил Гамаш, почти не скрывая гнева.

– Не знаю. Я много раз задавал себе этот вопрос и не могу найти ответа.

– Прекрасно можешь, – сказал старший инспектор. – Просто ты боишься заглянуть слишком глубоко.

В этот миг Жан Ги ощутил, как в нем тоже поднимается ярость, заливая жаром шею и щеки.

– Мне нужно нечто большее, чем «не знаю». – Гамаш вперился взглядом в Бовуара. – Ты бросил свой пост. Фактически оставил вход без присмотра. Ты вошел с оружием в помещение, где назревали беспорядки, – сделал именно то, что я категорически запретил. Ты поставил под угрозу жизнь людей. Ты отдаешь себе отчет в том, что мы были в шаге от трагедии? И не потому, что могли застрелить меня или профессора. В панике и давке могли быть растоптаны сотни людей. Дети…

Гамаш замолчал, не в силах продолжать. Кошмарная картина стояла перед его глазами.

Морщины на его лице стали резче. Пытаясь сдержаться, он давился своими словами, своей яростью, и потому из его горла исходил какой-то странный звук. Звук, напоминающий предсмертный хрип. И Бовуару это показалось некой разновидностью смерти. Концом чего-то драгоценного и, как выяснилось, хрупкого.

Доверия.

Жан Ги смотрел на Гамаша, чувствуя, как мурашки бегут по коже; он понимал: если доверие умерло, то это он убил его.

Гамаш взял себя в руки и наконец выдавил:

– Ты только все усугубил.

Сказанное им прозвучало как пощечина. И эта пощечина заставила Бовуара очнуться. Он пришел в себя. И теперь ясно увидел, почему поступил именно так. Может быть, его объяснение не удовлетворит старшего инспектора, но будет понято тестем.

– Идола… – начал Жан Ги, но больше не успел произнести ни слова.

– Не смей перекладывать вину на свою дочь! Дело не в ней, и ты прекрасно это знаешь.

И вот тут Жан Ги взорвался.

– Я знаю… сэр, то, что я ее отец. А вы только дед. – Барьеры рухнули, он почувствовал себя свободным от любых ограничений. – Вы ничего не значите. Вы давно уже будете гнить в земле, а она останется с нами. Навсегда. А в какой-нибудь день это бремя ляжет на плечи Оноре. Так что не смейте никогда, к чертям собачьим, говорить мне, в ней дело или не в ней! Потому что в ней как раз все дело!

К концу тирады его рычание перешло в крик. Его пальцы вцепились в столешницу, и он в ярости, в неожиданном припадке безумия дернул ее так, что пирог с безе подпрыгнул и упал на пол.

В бистро повисла мертвая тишина – остальные посетители сперва уставились на Жана Ги, потом отвернулись, словно он вдруг разделся до исподнего. Обнажил то, что не принято показывать посторонним.

А потом, когда прозвучало это слово, он лишился и последних покровов, оставшись голым, как новорожденный младенец.

«Бремя. Бремя».

Тишина снова окутала их, слышались только тихие всхлипы Жана Ги, который с трудом дышал, борясь со слезами, застилавшими глаза. Он отодвинул назад свой стул. Вернее, попытался. Хотел встать. Уйти. Но он оказался слишком плотно втиснутым в угол.

А Гамаш все так же хранил молчание.

Жан Ги чуть было опять не сорвался в крик, он собирался потребовать, чтобы его немедленно выпустили из-за стола, но взглянул на старшего инспектора и увидел слезы на его глазах.

* * *

– Что с ними такое? – спросила Хания Дауд.

Кроме нее, никто не смотрел в ту сторону.

– Ничего, – сказала Клара. – Просто у них был трудный день.

– Вот как. – Хания узнала более крупного мужчину – старшего копа, она видела его сегодня в новостях. – Почему вы их не любите? Что они вам сделали?

– Ничего, – ответила Рут.

– И все же, наверное, они что-то натворили. Когда они вошли, вы показали так. – Хания выставила средний палец. – Кажется, это означает «идите в жопу».

Мирна удивленно вскинула брови.

– А еще это жест обожания, – пояснила Рут. – Если тебе вручат Нобелевскую премию, ты можешь начать свою речь с этого.

Хания Дауд улыбнулась, продолжая сверлить старуху жестким взглядом. Потом перевела его на полицейских.

– Они агрессивны. Не владеют собой. И наверняка вооружены. – Она огляделась. – Не думаю, что мне здесь нравится.

Глава девятая

Жан Ги опустил голову и закрыл лицо руками, пытаясь подавить рыдания.

Арман внешне оставался спокойным, хотя морщинки в уголках его глаз были влажными от слез.

Он достал чистый платок, толкнул его по столешнице в сторону Бовуара, а сам промокнул глаза салфеткой.

Наконец, вытерев лицо и высморкавшись, отец Идолы посмотрел на ее деда.

Но прежде чем Жан Ги успел заговорить, Арман сказал:

– Я прошу прощения. Ты прав. Теперь все в твоей жизни связано с Идолой и Оноре. Я должен был понять это. Прости меня. Я не должен был ставить тебя на этот пост. Я совершил ошибку.

В самой ситуации, созданной Эбигейл Робинсон, было что-то, пробуждавшее в людях худшее. Но что? Хотя Гамаш теперь стоял перед собственной неудобной правдой.

Профессор Робинсон обнажала ярость, хотя и не творила ее. Страх. И да, вероятно, даже трусость, которую люди скрывали. Она являла собой некую генетическую мутацию, провоцирующую болезни, которые обычно не проявляют себя.

Она действовала как катализатор. Но потенциал, болезнь уже существовали.

И теперь Эбигейл Робинсон путешествовала по всей стране, по всему миру в Интернете, своей сухой статистикой пробуждая в людях самые глубокие страхи, негодование. Отчаяние и надежды.

Жан Ги опустил глаза и, словно в коматозном состоянии, уперся неподвижным взглядом в руины лимонного пирога с безе.

– Что? – прошептал Арман, чувствуя, что Жан Ги выговорился не полностью. – Мне можешь сказать.

– Бремя. Я назвал собственную дочку бременем. – Он поднял опухшие глаза на Армана. – И…

Арман ждал.

– И именно это я имел в виду. – Он бормотал все тише, а последних слов было почти не разобрать.

Теперь в его глазах стояла мольба. Слезный крик о помощи. Арман протянул руку над столом, ухватил запястье Жана Ги.

– Ничего, – произнес он тихо. – Продолжай.

Жан Ги ничего не сказал, он сидел с приоткрытым ртом, часто дышал.

Арман ждал, его пальцы лежали на рукаве свитера Жана Ги.

– Я… – начал было Жан Ги, но замолчал, чтобы взять себя в руки. – Боюсь, но в чем-то… в глубине души я согласен с ней. В том, что касается абортов… Я ее ненавижу! – Он выпалил это на одном дыхании и посмотрел на Гамаша: какова будет реакция на такое заявление?

Ему ответил задумчивый взгляд тестя. Печальный.

– Продолжай, – почти прошептал Арман.

– Она говорит теми словами, которые и мне приходили в голову. Выражает то, что я пережил. Я иногда жалею, что никто, к примеру доктор какой-нибудь, не сказал нам, что аборт необходим. Что у нас нет выбора. Чтобы мы с Анни не чувствовали себя виноватыми, приняв такое решение. Чтобы жизнь была… нормальной. Господи, – Жан Ги снова закрыл лицо руками, – помоги мне.

И только когда Жан Ги опустил руки, Арман заговорил.

– И почему же вы не решились?

– На что?

– Не решились на аборт? Вам сказали, что у плода синдром Дауна, на самом раннем этапе беременности. Вы вполне могли это сделать.

Жан Ги, который ничуть не боялся этого вопроса, этого разговора, вздохнул с непомерным облегчением. Та темень, что окутала его сердце, была извлечена на свет. И Гамаш не отпрянул от него с отвращением, а вел себя так, словно то, о чем говорил Жан Ги, было хоть и мучительным, но совершенно естественным.

И возможно, Жан Ги начал думать, что так оно и есть.

– Мы с Анни говорили об этом. Мы собирались. У нас было назначение. Но мы не смогли. Тут не было ничего религиозного. Вы знаете, мы далеки от церкви, от веры. Просто нам стало казаться, что это неправильно. Решили, что если плод во всем остальном будет развиваться нормально, то мы… – «…то мы, – мысленно продолжил Жан Ги, – сохраним ее?».

От подобных формулировок их дочь словно превращалась в щенка.

Но именно таким было решение, именно в таких выражениях они это обсуждали.

– …сохраним ее. – Жан Ги помедлил. – Мне так страшно.

– Чего ты боишься?

– Что я не буду любить ее достаточно, что я буду плохим отцом. Что я не готов для этого.

Арман сделал глубокий, протяжный вдох, но ничего не сказал. Он позволял Бовуару выговориться до конца.

– Я смотрю на нее, Арман, и не вижу ни Анни, ни себя. Ни вас и ни Рейн-Мари. Ни моих родителей. Я не вижу никого из моей семьи. Бывают моменты, когда я не могу жить без нее, а бывает, воспринимаю ее как нечто чуждое.

Арман кивнул:

– Это яблоко упало далеко от дерева.

Жан Ги не сразу понял сказанное Гамашем, потом чуть улыбнулся и посмотрел на схваченное морозцем окно. На деревенский луг. На три громадные сосны.

– А может быть, не так уж и далеко, – спокойно произнес он, чувствуя себя гораздо лучше, чем когда-либо за последнее время. «Может быть, – подумал он, – это бремя – вовсе не Идола. А стыд».

– Ты ведь знаешь, – сказал Арман, – почти каждый родитель на каком-то этапе чувствует то же, что и ты. Желание вернуться к прежней беззаботной жизни. Не могу тебе сказать, сколько раз мы с Рейн-Мари в раздражении смотрели на Даниеля и Анни и жалели, что это не чужие дети. Сколько раз мы жалели, что у нас дети, а не собаки.

Почему-то эти слова вызвали у Жана Ги желание расплакаться. С облегчением.

– Ты сейчас рассказал о том, как тяжело далось вам решение сохранить ребенка, – добавил Арман ровным, уверенным голосом. – Но есть разница между трудным выбором и вынужденным абортом плода, который далек от совершенства. Именно об этом и говорит профессор Робинсон, именно на это она теперь намекает. И пусть она излагает свою теорию иными словами, это все равно разновидность евгеники[35]. Ты можешь себе представить, каких людей мы потеряли бы?

Арман чувствовал, что его гнев может перерасти во вспышку, выходящую за рамки приличий.

Но идеи, которые продвигала Эбигейл Робинсон, уводили гораздо дальше, за все пределы допустимого.

Изучив статистику смертей во время пандемии и сделав оценку экономической целесообразности, она пришла к выводу, что одним выстрелом можно убить двух зайцев. И Эбигейл Робинсон – в своей приятной манере – была счастлива бросить камень, способный вызвать лавину.

Что, если помочь тем, кто страдает от невыносимых и бесконтрольных болей, умирающим, прикованным к постели, превратившимся после удара в овощ, слабым и немощным? Что, если облегчить их страдания? Простой инъекцией? Они будут избавлены от мук, а общество – от расходов. От бремени.

Хотя это слово никогда не произносилось, оно подразумевалось. Невидимо присутствовало.

А если оптовые смерти сотен тысяч пожилых мужчин и женщин, смерти, которые во время пандемии случались сами по себе, поставить на поток, разве это не будет милосердием? Добротой? Даже человечностью?

Разве не усыпляют неизлечимо больных животных? Разве это не считают поступком, основанным на любви? Так в чем разница?

Королевская комиссия, получив доклад Робинсон, отказалась его рассматривать. Легитимировать само предложение.

Но…

Но профессор Робинсон отправилась в турне со своими лекциями. Она вывешивала свои графики и демонстрировала, с присущей ей твердой уверенностью, удивительно очевидную корреляцию между сэкономленными деньгами и деньгами, необходимыми для возрождения после экономической катастрофы, вызванной коронавирусом.

Если реализовать ее предложения, то все будет хорошо.

И разве ассистированный суицид уже не легализован в Канаде?[36] А то, что предлагает она, Робинсон, представляет собой только еще один шаг в этом направлении.

Конечно, если осуществить проект профессора Робинсон, то право умереть превратится в обязанность, но жертвы свободному обществу необходимы.

И в последнее время профессор, ободренная растущей поддержкой, деликатно обращала внимание и на другую сторону жизненного цикла. На младенцев. С врожденными пороками развития.

И на то, как можно облегчить их страдания.

Гамашу казалось теперь, что они заперты в каком-то подобии мистерии, финал которой определит, в какую сторону должны двигаться грядущие поколения.

Впрочем, существовал способ остановить это. Если лицо, возглавляющее, легитимирующее эту кампанию…

– Я написал отчет о сегодняшних событиях, – сказал Гамаш, обрывая собственную мысль. – И конечно, будет проведено расследование.

– Я завтра утром напишу… – начал Жан Ги и хотел продолжить: «…заявление об отставке», но Гамаш перебил его.

– Как? – спросил он, подаваясь вперед и держа крепко сцепленные руки на столе. – Как в зал прошли люди с хлопушками. И с пистолетом? Как этот пистолет оказался в руках стрелка? Скажи мне честно, в какой момент ты покинул пост у входных дверей?

– Только после того, как мы впустили последнего пришедшего на лекцию и закрыли двери. Никто не входил после меня, patron. И всех, кого пропускали в зал, тщательно обыскивали. Я это знаю.

Гамаш верил ему.

– Значит, кто-то спрятал пистолет в здании заранее. Кто-то, имевший туда доступ.

– Брат Тардифа, – предположил Бовуар.

– Да. Вероятно. Но мы должны копать глубже. Надо искать человека, который заранее знал об этой лекции и мог, не навлекая на себя подозрения, пройти в бывший спортзал.

– Смотритель?

– Возможно.

Гамашу не хотелось думать, что Эрик Вио может быть соучастником, но в то же время он знал, что это обоснованный вопрос.

К сожалению, в старом спортивном зале отсутствовали камеры наблюдения. Такое оборудование было бы слишком дорого для редко используемого и к тому же не представляющего особой ценности помещения. Но у Бовуара возникла мысль на этот счет.

– Помните видео, которое мы смотрели несколько недель назад? Для любителя из публики, снимавшего лекцию на телефон, запись была слишком чистой, слишком профессиональной. Робинсон наверняка нанимает кого-то для съемки своих выступлений.

– Возможно, ты прав. Хотя камера была бы направлена на сцену, а не на публику. Впрочем, трудно сказать наверняка. А что с видео, снятыми зрителями?

– Пока ничего. Как вы уже отметили, камеры телефонов смотрели в сторону сцены. А после хлопушек начался сумбур. На видео все трясется, ничего не разобрать. Думаете, эти два события связаны? Хлопушки должны были вызвать панику и отвлечь внимание от выстрелов? Чтобы в давке никто не заметил стрелка?

Размышляя над этим, Гамаш медленно покачал головой:

– Не знаю. Простое совпадение кажется натяжкой, но если эти события и были заранее спланированы, то результата не дали. Выстрелы прозвучали через тридцать две секунды после хлопушек. К этому моменту люди уже начали успокаиваться. Логичнее предположить, что взрывы хлопушек и реальную стрельбу планировали одновременно.

– Может быть, все произошло по случайному стечению обстоятельств: Тардиф, услышав хлопушки, решил, что это его шанс и нужно им воспользоваться. Просто в спешке он не попал в Робинсон.

– Возможно. – Гамаш погрузился в раздумье. – Администратор стрелкового клуба сказал, что Тардиф отличный стрелок, верно? Но все же он промахнулся. Два раза.

– Напряжение в стрессовой ситуации. Мы все промахивались. Столпотворение в зале, Тардифа могли толкнуть. Да и не скажешь, что он сильно промахнулся, patron.

– Это верно. – Гамаш все еще находил мелкие щепки от трибуны, застрявшие в ткани костюма. – Если цель состояла не в убийстве Робинсон, а в том, чтобы напугать публику, то, возможно, он идеально воплотил в жизнь свои планы. Сначала хлопушки, чтобы пощекотать нервы, а потом выстрелы, гарантирующие панику.

Гарантирующие давку у дверей. И последствия. Травмы и смерти мужчин, женщин, детей. Что же за монстр этот Тардиф, подумал Бовуар.

– Видимо, он предполагал: даже если профессор Робинсон уцелеет, гибель людей в давке будет навечно связана с ее кампанией, – сказал Жан Ги. – Если не она, то ее движение будет убито.

– Ой ли? – усмехнулся Гамаш. – А ты прикинь. Беспорядки с десятками или даже сотнями жертв прогремят на весь мир. Робинсон получит известность, которую не купишь ни за какие деньги. На нее никто не взвалит вину за случившееся. Напротив, все будут считать ее жертвой, едва избежавшей смерти. Это уже происходит. В сегодняшних вечерних новостях она казалась почти совершенством. Можно подумать, специально готовилась.

– Погодите. – Жан Ги поднял руку, он не успевал следить за ходом мысли старшего инспектора. – Полагаете, она сама стоит за всем этим?

– Тардиф – промахнувшийся снайпер, – ответил Гамаш. – Промахнувшийся дважды.

– Чуть-чуть, – повторил Бовуар.

Он знал – хотя и не говорил об этом, – что если бы он был на месте Тардифа, то попал бы в цель.

Жан Ги вытащил свой блокнот и сделал себе заметку на память – выяснить, имели ли место контакты Тардифа с профессором Робинсон или ее помощницей. Но вдруг замер и посмотрел на Гамаша.

– Ты не уволен, – сказал старший инспектор, прочитав выражение его лица. – Я не упомянул тебя в отчетах, которые отправил сегодня вечером.

– Вы солгали?

– Грех упущения. Я не видел, что может выиграть Sûreté или публика от того, что великолепный полицейский будет уволен за один промах, от которого не случилось никакого вреда.

– Если это выяснится, вас уволят, – сказал Бовуар.

– Меня уже увольняли, – кивнул Гамаш. – Подозреваю, им наскучило менять имя на дверной табличке. Послушай, Жан Ги, это моя вина. Если я защищал чужого человека, то ты защищал собственную дочь. Ты дал мне понять это предыдущим вечером. Предупредил меня. И ты был прав. Она нуждается в защите. Это дело твоей жизни. Важное дело.

– Я нарушил приказ, – проговорил Бовуар.

– Я знаю. Слушай, ты хочешь быть уволенным? – Когда Бовуар отрицательно покачал головой, Гамаш сказал: – Bon, тогда перестань спорить. Прими это как данность.

– Merci. – Потом Жана Ги осенило. – Этим делом займется отдел тяжких преступлений? Это же не убийство. Не наша сфера расследования.

– Non. Я попросил, чтобы расследование было поручено нам. И получил согласие.

Жан Ги начал было спрашивать, почему Гамаш захотел вляпаться в такую грязь, но остановился на полуслове. Он понял.

Если за дело возьмутся сотрудники отдела тяжких преступлений, они точно выяснят, что произошло. И обнаружат, что Бовуар пренебрег своим долгом.

Гамаш хотел защитить его. Но Жан Ги подозревал, что его интерес этим не исчерпывается.

Арман Гамаш хотел узнать побольше об Эбигейл Робинсон. Знание было силой, а ему требовалось как можно больше силы, чтобы оградить от зла внучку и всех, подобных ей. И непохожих на нее.

Жан Ги посмотрел в сторону камина – возле него сидела Хания Дауд, эта выдающаяся женщина. Женщина, которая, рискуя жизнью, столько людей привела в безопасное место. В особенности детей. И при этом потеряла своих.

Он слегка поклонился ей.

Арман, понимая, что происходит в голове у зятя, встал и оттащил стол от угла, освобождая пленника.

– Ты вот ничуть не похож на меня, – сказал он. – Но все же ты мой сын.

* * *

Оливье и Габри присоединились к женщинам, и теперь все поднялись, чтобы поздороваться с Арманом и Жаном Ги. Даже Рут.

Обнимая старуху, Жан Ги ощутил птичьи кости под свитером, дырявым от моли, и ему подумалось, что, может быть, безумная старая поэтесса и есть мать Розы.

– Мы тут нахулиганили, patron, – сказал Арман, обращаясь к Оливье и показывая на куски пирога, лежащие на полу. – Можем убрать.

– Не беспокойтесь. Я уберу. У меня есть система утилизации. – Он посмотрел на Рут.

Не поднялась вместе со всеми только гостья в ярком, пурпурном с золотом кафтане и в хиджабе.

– Я хочу представить вас Хании Дауд, – сказала Мирна. – Хания, это наши друзья Арман Гамаш и Жан Ги Бовуар.

Теперь, с близкого расстояния, Жан Ги видел, что на самом деле женщина довольно молода. А выглядела она гораздо старше из-за рубцов на лице и усталых глаз.

Хания Дауд уставилась на них:

– Вы – полиция.

– Да. И соседи, – сказал Арман. – Для меня честь познакомиться с вами, мадам.

Он чуть наклонил голову, но руки не подал, зная, что она отвергнет рукопожатие.

Несколько секунд она смотрела на него, потом произнесла:

– Не люблю полицию.

– Я вас в этом не виню. Я бы тоже не любил полицию, если бы мне, как вам, довелось пройти через такие испытания.

Она улыбнулась ему.

– Я встречала людей, мужчин, похожих на вас. Достойных. Думающих. Наделенных властью. Вы прирожденный лидер, да? – Хания оглядела остальных женщин, и те кивнули. Она подалась вперед и понизила голос, отчего Гамашу пришлось нагнуться, чтобы услышать ее слова. – А еще я знаю, как вы используете свою власть и что вы делаете, чтобы ее удержать. Меня вы не обманете.

– Я и не пытаюсь, – прошептал он в ответ ей. – Вы меня не знаете, мадам Дауд. Надеюсь, ваше отношение ко мне изменится в течение ближайших дней. – Он выпрямился. – Уже поздно, и все мы устали. Надеюсь, вы хорошо выспитесь. Может быть, утром все будет выглядеть иначе.

– Исчезнет снег? Появятся цветы, зазеленеет травка? – Она повернула голову к окну. – Никогда не видела более мрачного ландшафта.

– Нет, – сказал Гамаш. – Снаружи ничего не изменится, но внутри – вероятно. Во всяком случае, можно надеяться на это.

– Можно не только надеяться. При желании мы способны на большее, старший инспектор. Одной надежды бывает мало.

Когда она улыбалась, шрамы от порезов на ее лице становились заметнее.

– Так вы знаете, кто я, – сказал Гамаш. – Вы назвали меня старшим инспектором.

– Мне известна ваша должность, и да, посмотрев новости по телевизору, я вполне представляю, кто вы. И какой вы. – Хания Дауд пробормотала что-то в сторону камина.

– Excusez-moi?[37] – не понял Гамаш.

– Мой французский недостаточно хорош? Я сказала, – она повысила голос, чтобы слышали все, – faible. – Она посмотрела на удивленные лица друзей и соседей. – Я правильно произношу это слово?

– Oui, – кивнул Габри и получил тычки локтями в бока от Оливье и Клары.

– Хорошо. Я только учусь. Французский – красивый язык. Я думаю, faible звучит лучше, мягче, чем английское слово. И имеет множество оттенков. – Теперь она обращалась напрямую и исключительно к Гамашу, другие для нее словно исчезли. – Это слово пришло мне в голову, когда я увидела вас в новостях сегодня, старший инспектор. Оно означает «слабый». «Маленький». «Малосильный». Я верно говорю?

– Это перевод, – согласился он, скорее испытывая любопытство, чем чувствуя себя оскорбленным. И с какой стати Хании Дауд оскорблять его? С какой целью?

Хания поднялась из глубин кресла и заявила:

– Я отправляюсь спать. – Она посмотрела на Клару. – Кажется, я ночую в вашем доме. А на холме имеется роскошная гостиница и спа-комплекс.

– Да. Оберж[38], – подтвердила Клара.

– Отлично. Завтра я перееду туда. А теперь продемонстрирую «самодовольной толпе» жест обожания и пожелаю вам всем bonne nuit.

Она выставила средний палец.

Гамаш посторонился, чтобы пропустить ее, но она остановилась перед ним.

– Вы хотите знать, почему я назвала вас слабым?

– По правде говоря, мне все равно.

– Я думаю: так ли это на самом деле? Вас многое задевает, включая отношение к вам других людей. Вы знаете, что проповедует та женщина?

– Эбигейл Робинсон? – сказал Гамаш. – Oui.

– Массовое убийство. Я несколько раз просмотрела этот репортаж. Я узнала это выражение ваших глаз, когда вы смотрели на нее. В них была ненависть, верно? – Гамаш не опроверг ее предположение, и она продолжила: – Но вы не только не попытались отменить ее лекцию – вы ей жизнь спасли. Несмотря на ваши старания выдать это за героизм, суть вашего поступка мне ясна. Я раскусила вас, старший инспектор. Встречала тысячи таких, как вы. Вы жертвуете деньги. Думаю, даже на мое дело что-то пожертвовали. Вы будете подавать еду голодным и собирать одежду для бездомных. Вы будете произносить страстные речи, но и пальцем не шевельнете, чтобы остановить тирана. Вы хотите, чтобы это сделали другие. Вы хотите, чтобы это сделала я. Вы маленький. Слабый. Лицемер. Я думаю… – Она внимательнее всмотрелась в него. Ее глаза обшарили его лицо, остановились на шраме, пересекающем висок. – Да, я думаю, вы, наверное, хороший человек, – во всяком случае, вам нравится так считать. Порядочный. Но вы еще и faible. А вот я – нет. Я не порядочная и не слабая. – Когда Арман не ответил, она понизила голос. – Лучше не стоять у меня на пути.

– Ей вроде бы собираются дать Нобелевскую премию мира? – сказала Рут, глядя в спину уходящей женщине. – Кто у них еще в списке? Ким Чен Ын? Путин?

Мирна посмотрела на Армана:

– Ну как вы? Похоже, она задела вас за больное место.

Арман хохотнул:

– Виноват, не прикрылся.

«Больным местом», которое Хания задела по догадке или по странному наитию, была недавняя мысль Гамаша. О том, что случилось бы, если бы он среагировал не так моментально…

И частично… частично он сожалел, что успел среагировать. Где-то внутри занозой сидел вопрос: не права ли Хания Дауд, героиня Судана? Ему действительно не хватало мужества?

Уже во второй раз за два дня его обвиняли в трусости. И эти обвинения были связаны с Эбигейл Робинсон.

Он отправился домой вместе с Жаном Ги. По пути Арман думал о шрамах на молодом лице Хании, пытался представить, какой она была в детстве. До этого. Кем бы она стала, если бы родилась и выросла здесь.

Какой она стала бы, если бы ее щеки обдували зимние ветра, а не полосовало лезвие мачете. Он думал о том, каким бы был он, какой была бы Рейн-Мари, какими – Анни и Даниель, если бы они родились в той же деревне, что и Хания Дауд.

Арман остановился на тропинке, ведущей к дому, закинул голову. Посмотрел в ясное ночное небо, на звезды в вышине. Жан Ги тоже остановился и взглянул вверх.

Хотя Жана Ги и разозлило то, что наговорила эта женщина, по большому счету он испытывал облегчение. Часть тяжелого груза свалилась с его плеч.

Поспособствовало улучшению его настроения и то, что он вспомнил о масляных тартах в жестяной коробке в кухне.

Арман тем временем разговаривал с Большим Ковшом, этим огромным небесным сосудом.

Жан Ги перевел взгляд с небес на тестя:

– Pardon?

– Я сказал: «Молитесь, чтоб не оказаться в аду, где гибнут молодость и смех»[39].

– Отлично, – кивнул Бовуар и подумал: «Только не говорите, что это стихи».

– Это стихотворение, – сообщил Арман.

«Только, бога ради, не длинное».

Арман посмотрел на зятя и улыбнулся:

– Она назвала нас «самодовольной толпой».

– Oui. – «Масляные тарты, масляные тарты». – И что?

– Я подумал: может, она имеет в виду слова из стихотворения Сассуна о Великой войне?[40]

– Ну если бы все разговаривали стихотворными цитатами… Да и откуда ей знать эти стихи?

– Полагаю, она знает гораздо больше, чем можно догадаться, mon ami.

Включая «ад, где гибнут молодость и смех».

«Впрочем, – подумал Гамаш, – как и я».

Глава десятая

– Вы ни за что не поверите!

На следующее утро Анни с топотом выскочила на лестницу. Домашние, услышав ее тяжелые шаги – бух, бух, бух-бух, – повернулись к двери, и Анни, почти пританцовывая, влетела в кухню.

Ее лицо горело, глаза сверкали от возбуждения, она обвела взглядом всех, кто сидел за большим сосновым столом, завтракая блинчиками и беконом.

– Здесь Хания Дауд.

– Что? – спросила Розлин, подняв голову и прекращая попытки счистить кленовый сироп со свитера Флоранс. – Здесь? В Трех Соснах? Я думала, она только завтра появится.

– Она уже приехала. Жан Ги и папа видели ее вчера вечером в бистро, – доложила Анни. – Ма, неужели папа тебе не сказал?

– Нет, – ответила Рейн-Мари. – Я спала, когда он пришел, а встала раньше него. Сейчас он принимает душ.

Стрелки показывали восьмой час утра предновогоднего дня, и за окном еще стояла темнота.

Когда Рейн-Мари оделась и спустилась по лестнице, свет был уже включен. В кухне хозяйничал Даниель: он растопил плиту и поставил кофе.

А еще она увидела Оноре, возившегося на полу у двери. Он успел облачиться в зимний комбинезончик и теперь безуспешно пытался натянуть ботинок не на ту ногу.

Его верные санки стояли рядом, Анри и Фред крутились тут же и тыкались в мальчика носом – сами были не прочь погулять. Маленькая Грейси, крысундук, оставалась в спальне Стивена, оба они еще крепко спали.

Рейн-Мари и Оноре вывели собак на улицу и прогулялись с ними вокруг деревенского луга. Анри и Фред играли в снегу, а Оноре тащил за собой свои санки на веревке и задавал бабушке вопросы:

– Что такое год? Зачем нам новый год? Старый сломался? Сколько блинчиков я могу съесть?

Он показал ей Большой Ковш, который на самом деле был выбранной наугад звездой, мерцавшей на предрассветном небе, после чего они вернулись в дом.

Когда бабушка с внуком вошли в кухню, все обитатели дома уже встали, налили себе кофе и посматривали на огромную сковородку – на ней шипел и потрескивал копченый бекон в кленовом сиропе.

Рейн-Мари приготовила первую партию черничных блинчиков.

Арман спустился из спальни и незаметно проскользнул в свой кабинет. Минуту назад он стоял у окна, смотрел, как Рейн-Мари и Оноре обходят деревенский луг.

День обещал быть великолепным и студеным. В такие дни возникает впечатление, что кристаллизуется сам воздух.

Гамаш сел за свой ноутбук, прочел сообщения, пришедшие за ночь.

Патрульные Sûreté на снегоходах искали брата Эдуарда Тардифа. Пока безуспешно. Район огромный, следов очень много, в лесу не счесть охотничьих домиков.

На видео, присланных слушателями лекции, не обнаружилось ничего полезного. Никаких указаний на возможного сообщника, который мог использовать хлопушки. Разве что это сделал сам Тардиф.

А Тардиф отказывался говорить. Гамаш собирался допросить его сегодня сам.

Он услышал, как вернулись Рейн-Мари и Оноре, как внучки сломя голову припустили вниз по лестнице к завтраку.

Просмотрев все послания и сделав себе заметки на память, он отправился в кухню, где уже собрались все, и тоже сел завтракать.

* * *

Анни, едва проснувшись утром, инстинктивно поняла, что мужа рядом нет. Она лениво провела рукой по кровати, чтобы наверняка убедиться в этом. Ладонь ощутила холодные простыни. Но не ледяные. Значит, он встал недавно.

Анни надела халат и прошла в соседнюю комнату. Там она и увидела Жана Ги – он сидел у кроватки Идолы и смотрел на дочку.

– А где Оноре? – сонным голосом спросила она.

Жан Ги кивнул в сторону окна.

– На крыше? – усмехнулась она и подошла к мужу. – Замечательно.

Уже рассвело достаточно, чтобы Анни смогла разглядеть две фигуры.

Она улыбнулась, глядя на маленького Оноре, идущего рядом с бабушкой. Оба они были погружены в какой-то серьезный разговор. И она вспомнила, что вот так же когда-то гуляла с матерью. Она держала мать за руку, и они прогуливались по парку близ их квартиры в Монреале. И она рассказывала матери, как устроен мир.

Анни научилась слушать и слышать, лишь когда ей исполнилось двадцать и она уже была студенткой юридического факультета Монреальского университета.

– Я знаю, сегодня твоя очередь ее поднимать, – сказал Жан Ги. – Но ты не возражаешь, если это сделаю я?

– Шутишь. – Анни повернулась к мужу. – Я готова за это приплачивать. Слушай, – она внимательно посмотрела на него, – с тобой все в порядке?

– Почему ты спрашиваешь?

– Я подумала – не простудился ли ты. У тебя нос заложен?

Хотя в семье все были вакцинированы и в стране вот уже несколько месяцев не отмечалось новых случаев заболевания, за время пандемии они привыкли волноваться, услышав чей-то кашель.

– Почему ты спрашиваешь? Боже мой, нет, не говори. Неужели все так плохо? – Он наклонился над Идолой, потянул носом. – Я ничего не чувствую.

– Даже запах бекона?

– Разве пахнет беконом?

Это было бы чудом, подумал он, но тут же понял, к чему клонит Анни.

Она улыбалась ему:

– Если у кого-то и мог родиться ребенок, чьи какашки пахнут беконом, то только у тебя. Но нет – этот запах проникает сюда снизу. Обычно, когда ты чувствуешь запах бекона, тебя трудно удержать на месте, а я хочу, чтобы ты привел себя в порядок, прежде чем понесешься вниз.

Он ловко управился с подгузником и взял дочку на руки, поддерживая головку, как им показывали доктора. Анни видела, что теперь это получается у него естественно.

Держа Идолу на руках, он посмотрел на Анни, которая не сводила с него проницательного взгляда. У нее были отцовские глаза.

– Все в порядке? – повторила она.

– Я должен тебе кое-что сказать.

– Об Идоле? – спросила Анни, и тембр ее голоса вдруг стал выше.

– Non. Не совсем. – Он опустился на краешек кровати Оноре.

Анни села рядом с ним.

– И что это? Что-то плохое? Вчера что-то случилось? Мне показалось, ты был не в себе.

Жан Ги поднял Идолу повыше. Понюхал ее волосы. Почувствовал, как ее крохотные пальчики трогают его воротник.

– Вчера вечером в бистро, – сказал он, не глядя на жену, – мы разговаривали с твоим отцом.

– Да?..

И вот этот момент настал. Он рассказал ей, что нарушил приказ, оставил свой пост. Рассказал, что он чувствовал иногда, думая о дочери. Думая о принятом ими решении.

Он рассказал Анни все.

В том числе о Хании Дауд.

* * *

– У нас новости? – спросил Жан Ги, входя в кухню с Идолой.

Он нарядил ее в хорошенький комбинезон – подарок на Рождество от Стивена. Комбинезон был расписан розовыми мышками; каждая держала что-то похожее на кусочек сыра или лимонного пирога с безе.

– Non, – сказал Арман, целуя Идолу в лобик. – От нее хорошо пахнет. Новый порошок?

– Это же бекон, па, – фыркнула Анни и обратилась к Розлин: – Ох уж эти мужчины.

– Я знаю. Даниель много лет считал, что наши дети пахнут круассанами.

– А они что – не пахнут? – спросил Даниель и, скосив глаза, посмотрел на Зору.

Та рассмеялась.

– Я говорил с Изабель, – сказал Жан Ги, наливая себе кофе.

– Мы сегодня утром должны допросить Тардифа. Его адвокат, конечно, тоже приедет.

– Конечно.

Затем вниманием Армана, посадившего Идолу на колено, завладели Зора, Флоранс и Оноре – они наперебой рассказывали, как собираются провести день.

Вдруг телефоны Анни, Розлин и Рейн-Мари разноголосо тренькнули: всем пришло сообщение от Клары, которая приглашала на завтрак с Ханией Дауд. «Кажется, это нечто большее, чем приглашение, – подумала Рейн-Мари. – Скорее, это мольба».

Розлин составила взволнованный ответ: «Да, спс. Так волнитьно. Можно я приду с двочками? Мрси».

Текст не относился к литературным шедеврам, но Клара все поняла и тут же ответила: «Двочек лучче неприводить».

– Интересно почему, – протянула Розлин.

– Слишком страшно, – сказал Жан Ги, перехватывая взгляд Армана.

– Ты прав, – поддержала его Анни. – Мы не хотим смутить Ханию. Вероятно, сейчас ее легко ранить.

Рейн-Мари, которая с сожалением отклонила приглашение, сославшись на занятость, подошла к мужу:

– Я видела твой взгляд. Что случилось?

– Потом расскажу, – прошептал он.

Тарелки убрали, чтобы Анни и Розлин могли отправиться на второй завтрак с почетной гостьей.

Стивен к этому времени уже поднялся с кровати. Он, как всегда, явился к столу в крахмальной рубашке, свитере и серых фланелевых брюках. На тот случай, если все-таки будет созвано заседание совета директоров.

– Все ищешь обезьянок? – спросил он у Рейн-Мари, получив кружку кофе.

Она пересела к печке в дальнем конце кухни и склонилась над большой картонной коробкой.

– Oui.

– И какой счет? – спросил он, присаживаясь рядом.

– Пока пятьдесят семь.

– Ну и странности у человека – коллекционировать обезьян, – сказал Стивен, поглаживая своего крысундука Грейси.

– Хотела бы я думать, что это самое странное из человеческих занятий.

Дослужившись до старшего архивиста Квебека, Рейн-Мари недавно решила уйти на пенсию и заняться консалтингом.

Сейчас она, выполняя заказ одной местной семьи, просматривала архив недавно умершей женщины. Та оставила детям наследство, не отвечавшее их ожиданиям: разваливающийся старый дом, множество коробок с одеждой, бумаги, всевозможные безделушки и совершенно неожиданную коллекцию. В ней были собраны обезьянки всех видов и мастей – куколки, открытки, мягкие игрушки, рисунки, раскраски… Все это лежало в коробках на чердаке.

Но гораздо бо́льшая коллекция обезьянок была нарисована от руки на всевозможных документах. Эту загадку Рейн-Мари надеялась разрешить.

– Есть что-то ценное? – спросил старый финансист.

– Пока не попалось, – сказала она, держа изъеденную молью игрушечную обезьянку за ухо.

К жене и крестному подсел Арман с папкой в руках.

– Значит, так, – отрезала Рейн-Мари, – прежде чем ты с головой уйдешь в работу, расскажи-ка, почему ты переглянулся с Жаном Ги, когда мы говорили о Хании Дауд?

– Это означало, что, если Анни и Розлин надеются увидеть святую, их ждет разочарование.

– Почему? Что она собой представляет? – Когда он не ответил, ее глаза посерьезнели. – Чудо, что она вообще осталась жива, – с пониманием вздохнула Рейн-Мари, – и что собственную боль поставила на службу добру. Неудивительно, что она… – Рейн-Мари подыскала подходящее слово, – трудная.

– Oui, – сказал Арман. – И не только. Она определенно травмированна и, вероятно, неуравновешенна – в том смысле, что ясно различает зло в этом мире, но не имеет понятия о добре.

Впрочем, в проницательности Хании Дауд не откажешь, подумалось Гамашу. И если она не смогла прочитать его мысли, то разглядела сквозь трещины боль его разбитого сердца.

«Вот мой секрет, он очень прост: зорко одно лишь сердце. Самого главного глазами не увидишь»[41].

Интересно, подумал Арман, поняла ли Флоранс эти слова из «Маленького принца»?

Сам он в детстве не уловил их скрытого смысла. И, только повзрослев, понял, насколько они правдивы. Теперь он думал о Хании Дауд и о том, что она увидела. Своим собственным разбитым сердцем.

– Ах, еще одна из святых идиотов… – протянул Стивен. – Она не первая. Полагаю, большинство святых были идиотами, а? Да что там, даже в наших краях она не была бы первой.

– Вы не о себе говорите, Стивен? – спросила Рейн-Мари. – Потому что, по крайней мере по мнению Рут, к вам применимо только одно из этих слов.

– Правда? И ты доверяешь суждению сумасшедшей женщины, которая повсюду таскает с собой утку? И относится к этому существу как к своему ребенку, – верно я говорю, Грейси? – Он чмокнул крысундука в усатую мордочку.

Но и Рейн-Мари, и Арман знали, о ком говорит Стивен. Их местный «святой идиот» жил в лесной хижине, предпочитая собственное общество всем прочим на земле.

И все прочие на земле отвечали ему взаимностью.

Они привыкли называть его так, он даже представлялся: «Святой Идиот» – и жители деревни почти забыли, кто он на самом деле.

– Я до сих пор ни разу с ним не встречался, – сообщил Стивен. – Так что же делает его идиотом?

– Поймете, если он появится сегодня, – сказала Рейн-Мари. – А вот его святость в глаза не бросается.

Арман улыбнулся. Так оно и было. Но это не означало, что святость вовсе отсутствовала. Этот человек бо́льшую часть своей жизни отдал служению так называемым уязвимым группам населения. Всеми забытым и отвергнутым. Он пытался сделать их существование сносным, хотя, нравились ему эти люди или нет, было большим вопросом.

– Теперь любопытство разбирает меня по-настоящему, – признался Стивен. – Вы думаете, он придет сегодня?

– Может быть, – сказала Рейн-Мари. – Вечеринка будет в доме его сына.

– В оберже, – кивнул Стивен. – Вы пойдете? – Вопрос был адресован в основном Арману.

– Надеюсь. На это стоит посмотреть.

Вообще-то, Гамаш надеялся, что ему не придется идти на вечеринку. Не то чтобы он не хотел этого, просто у него были другие планы, а именно арест и допрос подозреваемого. Сообщника. Гамаш предполагал, что закроет дело.

– Только что звонила Изабель, – сказал Жан Ги, подойдя к двери кухни. – Через двадцать минут она будет в старом университетском спортзале.

– Bon. – Гамаш поднялся и посмотрел на часы. – Я с тобой. Ректор и почетный ректор просили о встрече.

– В кабинете ректора, Арман? – спросил Стивен.

– Похоже на то.

Глава одиннадцатая

– Объяснитесь, – сказала Хания Дауд, глядя на Розлин, смотревшую на нее широко раскрытыми глазами. – Вы проводите время, моделируя одежду для богачей?

* * *

– Объяснитесь, – произнес ректор Université de l’Estrie, сверля взглядом Гамаша.

Отто Паскаль сидел за своим большим столом, а Колетт Роберж, почетный ректор, – на высоком стуле, казавшемся довольно неудобным. Ректор не предложил Гамашу сесть.

– Oui. Как это могло случиться? – спросила почетный ректор.

Гамаш уставился на нее.

* * *

– Позвольте, я объясню, – сказал Эрик Вио, смотритель здания. Он стоял в бывшем спортивном зале с инспекторами Бовуаром и Лакост. – Все двери заперты, подключены к охранной сигнализации, выведенной в мой дом, – он махнул в сторону дороги и небольшого дома у въезда в университет, – и в службу безопасности кампуса. А еще система имеет мощнейшие сирены.

– И сигнализация не срабатывала за последнюю неделю? – уточнила Изабель Лакост.

– Нет. Ни разу.

– И никаких происшествий на Рождество не случалось? – спросил Бовуар, разглядывая шапочки и рукавицы, сумки и сапоги, лежавшие там, где их оставили.

Полицейские и смотритель стояли на том месте, где сработали хлопушки. Пол тут был слегка обожжен.

– Никаких. Этот зал не пользуется большим спросом. Мы его сдаем, только когда все другие заняты. Но в последнее время аншлага не было. На праздниках – тем более.

– Тогда почему зал затребовали для вчерашней лекции? – спросила Лакост. – И практически без уведомления? Все другие места были заняты?

Месье Вио удивленно посмотрел на нее:

– Вы спрашиваете об этом у меня? Я просто поддерживаю это помещение в приличном состоянии. И понятия не имею, почему кто-то выбрал его.

* * *

– Постойте, Арман. – Почетный ректор поднялась со стула и выпрямилась у стола ректора. – Вы считаете, что все это могло быть спланировано и осуществлено самой профессором Робинсон? Для привлечения внимания?

– Я только говорю, что это одна из гипотез, которые мы рассматриваем.

Он рассказал обо всех гипотезах, разрабатываемых командой детективов. Интересно, почему почетный ректор остановилась именно на этой?

Отто Паскаль тоже встал. Он обошел стол и остановился рядом с почетным ректором, чуть впереди, вникая в их спор со старшим инспектором.

Паскаль волновался все больше. Разговор выходил за рамки его понимания, которое ограничивалось 600 годом до нашей эры и разграблением Фив[42]. Двадцать первый век был загадкой для египтолога. Он разглядывал лицо полицейского Sûreté так, словно нашел Розеттский камень[43].

– Вы арестовали человека, который стрелял. Что вам еще надо, зачем еще что-то откапывать? – продолжала напирать Роберж.

– А вам зачем? – парировал Гамаш. – Это делается на тот случай, если мы что-то упустили. Возможно, появятся другие улики. Полицейские, как и ученые, должны работать тщательно.

Доктор Паскаль был бледен и, судя по его виду, нуждался в том, чтобы снова сесть на место. И неудивительно. Авторитет в области иероглифического письма, он последние сорок лет провел если не сидя за столом, то склоняясь над ним. Кто-то говорил, что он способен только оглядываться в прошлое. В попытке сначала увидеть, а потом убедить остальной мир в том, что такое явление, как иероглифическая литература, действительно существовало.

Иными словами, доктор, а ныне ректор Паскаль полагал, что некоторые иероглифические тексты, считавшиеся выбитыми в камне документальными свидетельствами жизни и событий Древнего Египта, на самом деле являются древними эквивалентами романов. Главным образом триллеров.

То есть он сделал на это ставку. Посвятил свою карьеру умению превращать правду в вымысел. Казалось, именно к этому он и стремился во время разговора с инспектором полиции.

* * *

– Ну, я… – запинаясь, проговорила Розлин. – Да, я полагаю, что… И еще я моделирую детскую…

– Одежду для детей? – спросила Хания. – Очевидно, это дети из состоятельных семей. И сколько стоит такая одежда?

Розлин пробормотала что-то в ответ.

– Простите, не разобрала, – сказала Хания.

– Ну… – Розлин посмотрела на Клару, безмолвно взывая о помощи, но ее друг и хозяйка дома сегодня утром сама попала в эти жернова, причем не единожды, и теперь чувствовала себя как выжатый лимон.

Она встала с постели без большой охоты, но ее взбодрило предвкушение важных событий дня.

Хания Дауд, любимица свободного мира, спала в соседней комнате.

Впрочем, уже не спала. Клара нашла ее в студии, где Хания рассматривала картины, стоящие у стены.

– Это после выставки, – с порога поспешила пояснить Клара. – Еще не успела развесить.

Хания, облаченная теперь в великолепный кафтан темно-зеленого шелка, повернулась к ней и сказала:

– И я понимаю почему.

И вот тогда Кларе показалось, что она выскочила на мороз без шапки. Ее щеки загорелись. И она отправила сигнал SOS Мирне, Рейн-Мари, Анни и Розлин. Мольбу о спасении души от этой святой идиотки.

Сейчас она вперилась в телефон, лежащий у нее на коленях, и послала короткое сообщение Мирне: «Ты где?»

«Извини. Не могу прийти».

«Не можешь или не придешь?»

«Да».

«Сука», – набрала Клара и снова нацепила улыбку на лицо.

– Какое у вас красивое сари, – сказала Анни.

Розлин с выражением благодарности на лице повернулась к золовке, которая отвлекла людоедку. Но Клара подозревала, что за этим скрывается нечто большее.

Это был тонкий укол фехтовальщика, указывающий Хании на ее лицемерие: она тут критикует Розлин, а сама-то разоделась! Кто-то же сшил ей это сари!

Вероятно, оно стоило немалых денег, возможно, было подарком богатого благотворителя, и не исключено, что над ним трудились детские руки в какой-нибудь адской потогонной мастерской в Индии.

– Это называется «абайя»[44], – поправила Хания. – Изготовлена в сети женских кооперативов, которые я сформировала в Нигерии. Они финансируются созданной мною банковской системой, во главе которой также…

Клара опасалась, что ее вырвет, да и Анни выглядела так, будто испытывает сильное головокружение.

Розлин же, напротив, подалась к Хании и впитывала каждое ее слово.

* * *

– Вы видели кого-нибудь постороннего в здании на прошлой неделе или около того? – спросила Изабель.

– Я думал, вы схватили стрелка, – сказал месье Вио.

– Схватили, – ответил Жан Ги. – Мы хотим выяснить, не было ли у него сообщников.

Говоря это, Жан Ги внимательно вглядывался в месье Вио. Какой будет реакция? Едва заметное изменение цвета кожи, ритма дыхания? Рывок к двери?

Но смотритель спокойно слушал его.

– Никто не просил вас показать здание в течение, скажем, последних двух недель? – продолжил Бовуар. – Не проводились ли тут какие-либо работы? Ремонт?

– Рабочих не было, но парень один заходил. Хотел устроить танцы с целью сбора пожертвований – ему кто-то сказал, что зал можно снять дешево.

– Вы оставляли его одного? – спросила Лакост.

– Нет.

– Вы водили его в другие помещения этого здания?

– Нет, только зал показал.

– Он мог здесь что-нибудь спрятать незаметно для вас? – спросил Бовуар.

Месье Вио задумался, потом отрицательно покачал головой:

– Нет, я все время был с ним. Я бы заметил, если что.

– Не этот к вам приходил? – Изабель показала ему фотографию Эдуарда Тардифа.

Вио несколько секунд разглядывал фотографию, затем кровь отхлынула от его лица.

– Oui. – Он посмотрел на них. – Значит, я впустил сюда стрелка?

– Вы не могли этого знать, – сказала Изабель. – Так он и снял этот зал?

– Об этом лучше спросить в администрации.

– Шеф как раз там. – Бовуар достал телефон. – Разговаривает с ректором и почетным ректором.

– Счастливый человек, – заметил Вио.

– Узнаю, сможет ли он добыть эти сведения.

Жан Ги принялся набирать текст, а Лакост обратилась к смотрителю:

– Чтобы не осталось никаких неясностей – этот мужчина приходил один?

– Oui.

– Вы уверены?

Теперь Вио задумался.

– Ну, я никого больше не видел, хотя кто-то ведь мог с ним прийти. Ждать снаружи.

– Когда этот человек приехал, вы отперли двери, – сказала Изабель. – Следом за ним мог кто-нибудь еще проникнуть в здание незаметно для вас?

Вио задумался, потом кивнул:

– Да, пожалуй.

Лакост и Бовуар переглянулись.

– Большинство тех, кто снимает зал, сначала его осматривают? – спросил Бовуар.

– Я бы сказал, почти все.

– Тогда кто осматривал помещение из группы, сопровождавшей профессора Робинсон? И когда?

Вио наморщил лоб.

– Они не осматривали зал. Мне, по крайней мере, об этом неизвестно.

– А как они узнали об этом месте? – спросил Бовуар. – И кто снимал зал для нее?

* * *

Из окна ректорского кабинета Гамаш видел здание бывшего спортивного зала.

Потом он перевел взгляд на ректора Паскаля и на почетного ректора Роберж.

Старший инспектор заново пережил и обдумал все, что произошло день назад. Шаг за шагом. Составил доклад. Перечислил факты.

– И какой сценарий наиболее вероятен? – поинтересовался ректор Паскаль.

– На данном этапе я не могу этого сказать.

– Не можете или не скажете? – решила уточнить почетный ректор.

Гамаш не ответил.

– По существу, старший инспектор, вы говорите, что рассматриваете все варианты, – сказал ректор.

– Кроме вторжения инопланетян – да.

– Включая и тот вариант, что происшествие спроектировала сама профессор Робинсон, – добавил Паскаль.

– Да, это одна из гипотез.

– Это мало чем отличается от космической версии, – произнесла почетный ректор с усталой улыбкой. Последние двадцать четыре часа ни для кого не были легкими. – Мне такая гипотеза представляется ложной корреляцией. Вы соединяете несоединимое.

– Мы должны рассматривать все варианты, какими бы фантастическими они ни казались, – возразил Гамаш.

Хотя гипотеза, согласно которой профессор Робинсон сама организовала покушение на свою жизнь, представлялась ему все менее вероятной. Слишком большое число переменных. Слишком много компонентов, которые могут не сложиться.

Будучи статистиком, она должна была знать это. Пошла бы она на такой риск?

Он в этом сомневался.

– Каким образом в зале оказался пистолет? – спросил ректор. – Не мог же стрелок войти туда с оружием?

– Не мог. Вероятно, он заранее спрятал пистолет где-то внутри.

Гамаш решил не сообщать о том, что у Тардифа, скорее всего, был сообщник.

Ректор, пожалуй, вызывал у него симпатию.

Отто Паскаль возглавлял маленький университет – можно сказать, правил сонным царством, – а проснувшись сегодня утром, погрузился в хаос. В кампусе действовала полиция, сновали журналисты со всего Квебека, и вскоре они съедутся со всей страны, со всего мира.

Администрации уже, наверное, приходится отвечать на неудобные вопросы перепуганных родителей. Те подумывают, не забрать ли отсюда детей. И не только по причине стрельбы.

И все журналисты, и многие родители задаются вопросом: как научное учреждение могло допустить проведение в своих стенах лекции Эбигейл Робинсон – той, кого большинство считает сумасшедшей?

Ректор Паскаль со страдающим видом посмотрел на свой стол, где его интерпретации ожидали фотографии последних находок в Долине царей.

Отто Паскаль в своей научной работе предложил теорию иероглифической литературы только потому, что никто другой до этого не додумался. И потом в течение четырех десятилетий он медленно приходил к пониманию того, как это случилось.

Как бы то ни было, его теория принесла ему некоторую известность. Конечно, не такую шумную славу, какая обрушилась на его университетского соседа по комнате, – тот в качестве шутки (во всяком случае, не без доли иронии) и в рамках этого же дискурса решил провозгласить, что иероглифы, да и сами пирамиды были творениями космических пришельцев.

Чужой успех выводил Паскаля из себя. Как же он сам-то не догадался? Почему его зациклило на этой нелепой литературной теории?

– Господин ректор?

– Что?

Старший инспектор Sûreté кивнул на окно.

За окном ректор Паскаль видел оскорбительное здание спортзала. Просто какой-то архитектурный гнойник – если таковые существуют!

– У вас из окна отлично виден спортзал, – сказал Гамаш. – Насколько я понимаю, вы не замечали, чтобы там что-то происходило на прошлой неделе?

– Я? Нет. Меня вообще здесь не было.

При этих словах Паскаль покосился на свой стол. Обратив на это внимание, Гамаш подошел поближе. На столе лежали распечатки двухдневной давности.

Ректор заметил взгляд Гамаша:

– Только ради этого и приехал. Я сначала взял их домой, а потом привез обратно, когда понял, что придется пробегать тут весь день, как на пожаре.

Он уставился на старшего инспектора так, будто университет действительно горел и это Гамаш поднес к нему спичку.

Тот подавил желание напомнить, что он просил, умолял как ректора, так и почетного ректора отменить эту лекцию.

Завибрировал телефон: пришло сообщение от Бовуара.

– Нам нужно знать, кто арендовал помещение для профессора Робинсон.

– Все службы администрации закрыты на каникулы, – сказал ректор Паскаль.

Гамаш вскинул брови:

– Но кто-нибудь из ответственных лиц может прийти сюда, как вы считаете? Много времени это не займет. Мне бы не хотелось выписывать ордер.

– В этом нет нужды, – сообщил ректор. – Через час я предоставлю вам эту информацию.

– Bon, merci, – кивнул Гамаш. – Тогда, если ко мне нет вопросов…

– Сожалею, что вы не запретили лекцию после нашего разговора, Арман, – говорил ректор Паскаль, провожая Гамаша к двери, – но при этом благодарен вам и вашим людям за то, что вы сделали.

Гамаш увидел сочувственное выражение на лице Колетт Роберж.

– Я думаю, что смогу доставить вам нужные сведения, – сказала она. – Мой кабинет в административном здании. У меня есть ключ.

Глава двенадцатая

Гамаш оглядел помещение, потом посмотрел на Колетт Роберж:

– Это ваш кабинет?

– Oui. Я бы пригласила вас сесть, но…

Сесть было некуда, разве что на старое заляпанное вращающееся кресло за столом, которое, судя по его виду, нашли на мусорной свалке.

Гамаш видел тюремные камеры побольше и поуютнее.

– Никто не предполагал, что почетный ректор будет всерьез работать, – усмехнулась Роберж, опершись о стол, заваленный бумагами.

– Назначая вас, они явно не знали, что их ждет. – Затем выражение лица Гамаша стало серьезным. – Почему мы здесь, Колетт?

– Я пригласила вас, чтобы отдать вам заявку на бронирование зала, которую вы просили.

– Ее можно было бы отсканировать и отправить по почте. И это не обязательно было делать почетному ректору.

– Верно.

Он ждал.

– Я думаю, вы догадываетесь, почему я позвала вас сюда.

– Я думаю, мне не хочется догадываться.

Она кивнула, потом потянулась к ящику стола.

– Заявку с чеком оплаты я могу отдать вам прямо сейчас. Они под рукой, искать не нужно. – Она вытащила бумагу из ящика, но не торопилась передавать ее Гамашу. – Эбби позвонила мне перед Рождеством.

– Вы прежде не говорили этого.

– Не говорила. А теперь говорю. В этом нет ничего необычного. Большинство людей, которые не очень близки, но хотят поддерживать отношения, вспоминают друг о друге к Рождеству. Она прислала мне свою работу, подготовленную для Королевской комиссии, и я следила за спорами вокруг ее теории. Она сказала, что хотела бы приехать повидаться.

– Но они с помощницей остановились не у вас. Сняли номер в «Мануар-Бельшас», верно? Я отправил туда агентов на случай, если кто-нибудь попытается учинить там неприятности.

– В моем доме и без того гостей было предостаточно, вы сами видели, – так что мы не могли их принять. Но…

– Да?

– Мы вчера вечером говорили по телефону. Она и Дебби настолько потрясены… Я пригласила их сегодня к нам. А дети могут поспать внизу на диванах.

Гамаш прикинул: пожалуй, это хорошее решение. Легче защитить частный дом, чем отель.

– Когда Робинсон сказала вам, что хочет приехать, она не сообщила о цели приезда?

Теперь Колетт улыбнулась:

– Я предположила, что ей требуется моя мудрость, мой совет. Но оказалось, ничего подобного. Никакие советы ей не нужны.

– И она не говорила, что хочет прочитать лекцию, пока будет здесь?

– Нет. Никакой лекции не планировалось.

– И откуда же она тогда взялась?

Теперь по лицу почетного ректора было видно, что она испытывает чувство неловкости.

– Боюсь, что это я ее спровоцировала. Я мимоходом сказала ей – скорее в шутку, вовсе не имея этого в виду, – что, если ей нужно как-то оправдать поездку, пусть прочтет лекцию. И она перезвонила мне через два дня…

– Перезвонила? То есть вы не обменивались ни письмами по электронной почте, ни эсэмэсками?

– Нет. Одни телефонные разговоры.

Арман взял это на заметку. Значит, вещдоков не будет. Нет никакого способа подтвердить сказанное документально, можно только утверждать, что были звонки. Но содержание разговоров тоже нужно принимать на веру.

– Она спросила, есть ли у нас какое-то помещение, арена, которую она могла бы арендовать. Я решила, что теперь шутит она. Арена! Но потом я нашла запись ее последнего выступления и увидела там толпу зрителей.

– Значит, это вы забронировали для нее спортзал?

Бумажка в руке почетного ректора ясно говорила о том, что ответственность за это несет именно она, тем не менее подтверждение ее участия стало неприятным потрясением для Гамаша.

– А что я могла поделать? Ведь я сама это предложила.

– Могли бы сказать, что у вас нет помещения. Отклонить просьбу. Отказать. Солгать. – Он смотрел на нее, пытаясь понять, как человек, которого он всегда считал умным, мог сотворить такую глупость. И тут ему в голову пришла одна мысль. – Вы не хотели ей отказывать… На самом деле вы сделали ей это предложение, зная, что она за него уцепится. Вы хотели гарантировать ее приезд. Зачем?

Почетный ректор Роберж сжала губы и положила документ на гору папок, загромождавших стол.

– Она гениальна, у нее такой же блестящий интеллект, как у ее отца. Но она пошла вразнос, сделала выводы, которые оказались не только ужасными, но и в самом деле неправильными. Да, я хотела, чтобы она приехала. Я чувствовала себя в долгу перед ее отцом. Я хотела понять, что с ней случилось. Вернуть ей здравомыслие.

– И поэтому вы дали ей возможность прочитать лекцию? – спросил он.

– Да знаю я, знаю… – вздохнула она. – Слушайте, я ведь считала, что никто туда не придет. Заранее не объявленная статистическая болтовня по-английски в сельском Квебеке в праздничные дни между Рождеством и Новым годом… Эта идея изначально казалась провальной. Пока там не собралась куча народу, я и не думала, что хоть кто-то явится.

– Ладно, это уже случилось. Забудем на время. Но, Колетт, если целью ее приезда была не лекция и не встреча с вами, то зачем она сюда собиралась?

– Я тоже задавала себе этот вопрос. Она никогда прежде не приезжала – так почему сейчас? Я думаю, она хотела увидеть кого-то, кто мог бы ей помочь.

– Она не говорила кого?

– Нет. А я не спрашивала.

– Это правда?

Довольно странно, что ученый, специалист по статистике, мало-мальски не интересуется, с кем желала встретиться здесь профессор Робинсон. Да хотя бы из чувства ревности. Чьи авторитет и положение могли быть выше, чем у почетного ректора университета?

Гамашу это показалось весьма любопытным.

– Да, правда, – ответила почетный ректор. – Это меня не касается.

– Это очень даже касалось вас, Колетт.

– Уже нет. Я давно отошла от такой захватывающей отрасли знаний, как статистика.

Ее попытка самоиронии показалась Гамашу неудачной. Он продолжал смотреть на нее, а молчание мучительно тянулось и тянулось.

А потом почетный ректор заговорила серьезным тоном:

– Эбигейл – уникальная личность, Арман. Она притягательна, и трудно противиться ее обаянию. Вы ведь видели ее вчера.

Он ее видел. Не многие могли бы, читая лекцию по статистике, завладеть вниманием публики, состоящей главным образом из людей, которые ненавидят математику. Почетный ректор Роберж была права. Ее прежняя студентка умела очаровывать. Причем делала это, не прибегая к артистическому искусству, – она говорила тихим голосом, таким тихим, что людям приходилось напрягать слух. У нее был добрый, сочный голос, звучавший убедительно, потому что убедительность давалась ей без всяких усилий.

– Вы хотите сказать, что она действовала на вас гипнотически? – спросил он.

– Я хочу сказать, что есть люди, которым хочется угодить. Эбби из таких.

– Профессор Робинсон появилась здесь два дня назад, за день до лекции, – сказал Арман. – Вы ее видели?

– Нет.

У Гамаша был немалый опыт – он чувствовал, когда от него что-то скрывают. Он не был уверен, солгала она сейчас или просто увильнула от ответа, то есть утаила то, о чем ее не спрашивали.

Потом он вспомнил минуту перед самым началом лекции, когда он спросил профессора Робинсон, представит ли ее кто-нибудь. Она ответила «нет», но взгляд ее скользнул к дверям.

У него создалось впечатление, что профессор тянет время. Ждет кого-то и будет ждать до последней минуты, а может, и дольше.

– Вы должны были прийти туда? Профессор Робинсон просила вас представить ее?

– Нет.

Категорическое «нет» было произнесено слишком быстро.

Он не поверил.

– Почему вы не сказали мне всего этого, когда я приходил к вам?

– Я не думала, что это существенно. – Поймав его взгляд, она исправилась: – Не хотела, чтобы кто-то знал о моем участии. Я почти сразу же пожалела, что приняла заказ на аренду, но отменять что-либо было слишком поздно…

– Тогда еще не было слишком поздно! – отрезал он. – Я приехал к вам, практически умолял вас отменить лекцию, но вы отказались. Вы сожалеете об этом или нет? Говорите одно, а делаете совершенно другое!

– Повторюсь, – вспыхнула она в ответ, – я не думала, что кто-то придет. Мне показалось, вы чрезмерно перегибаете палку и отмена выступления лишь вызовет ажиотаж, пусть лучше Эбби прочтет свою лекцию, и тогда вся эта шумиха уляжется естественным путем.

Роберж сразу же пожалела о своих словах. Она стояла, держась за край стола и чуть подавшись к Гамашу, а теперь опустила голову. Потом подняла ее и посмотрела ему прямо в глаза:

– Простите. Я определенно была не права. Вот, возьмите. – Она протянула ему заявку с прикрепленным к ней чеком.

– Здесь не ваше имя – «Тайлер Виджен». Кто он такой?

– Никто. Я не хотела подписываться своим именем и придумала это.

Гамаш сложил листок, сунул его в карман, потом посмотрел на нее:

– Вы причастны к этому?

– К стрельбе?

– Не надо делать вид, что вы потрясены. Вы читали ее работу, вы пригласили ее сюда. Вы забронировали помещение для лекции и могли пройти туда в любое время.

– Но вы же взяли стрелка.

– Взяли, но, возможно, у него был напарник.

– Если и был, то не я. – Затем она прищурилась. – Вы считаете, что пистолет оказался в зале, потому что кто-то другой принес его туда.

– Да, мы рассматриваем такую вероятность. И если так оно и было, то этот человек где-то на свободе. Вы уверены, что хотите пригласить профессора Робинсон и мадам Шнайдер домой? Туда, где сейчас ваши внуки?

Почетный ректор Роберж уставилась на него, мысли ее метались. Наконец она кивнула:

– Спасибо за предупреждение. Мы будем крайне осторожны, обязательно включим сигнализацию.

Арман смотрел на нее в ожидании продолжения. Когда такового не последовало, он спросил:

– А дети?

– Они останутся до уик-энда. У них лыжные соревнования.

– Вы приглашаете к себе в дом человека, на жизнь которого уже покушались, причем второй потенциальный убийца остается на свободе. Вы не думаете, что детей следует увезти?

Она подумала, тяжело вздохнула:

– Вы правы. Мне так хотелось, чтобы они побыли у меня… Они будут разочарованы.

– Зато живы. Я командирую агентов к вашему дому для охраны. А попозже заеду к вам поговорить с профессором.

Он надел вязаную шапку, потом остановился у двери.

– Вы сказали, что Эбигейл Робинсон была и остается гениальной.

– Да. Гений в своей области.

– Если она такой гений, то как она свела статистику пандемии к неправильным выводам?

– Ничего такого она не сделала.

– Pardon?

– Я проверяла ее исследование, ее статистику. Даже отправляла на предварительное исследование одному близкому другу, мнение которого я очень ценю. Он пришел к тем же выводам. Она не ошиблась.

– Но вы сказали, что она пошла вразнос, что…

– В нравственном плане это ужасно, но фактически верно.

* * *

– Господи Исусе, мужчины, вы что, не чувствуете запаха? – возмущалась Изабель.

– Какого запаха? – спросил Жан Ги и посмотрел на Армана, тот в явном недоумении отрицательно покачал головой.

Гамаш пришел к ним в подвал здания спортзала. Временный штаб группы расследования решили оборудовать в бывшей мужской раздевалке.

Технари тащили провода, компьютеры, столы, стулья, доски.

Не сказать, что тут творился хаос, но нечто весьма родственное ему.

– Словно кто-то сунул окский сыр[45] в потный носок, завернул в старую кожуру банана, а потом сел на него, – поморщилась Изабель. – И просидел десять лет.

– А-а-а, – сказал Гамаш. – Вы об этом.

– А мне нравится, – заявил Жан Ги.

Арман рассмеялся.

– Может, тут есть менее вонючее место? – спросила Изабель, оглядываясь. – Например, душевая.

Месье Вио вернулся с листком бумаги – он переписал имя и номер телефона человека, с которым встречался неделей ранее.

– Merci, – сказала Лакост.

Она прочла написанное, потом показала Гамашу и Бовуару.

Выражение их лиц не изменилось.

Эдуард Тардиф.

Удивило их только то, что Тардиф даже не попытался назваться другим именем.

– Есть тут где-нибудь место потише, чтобы нам поговорить?

– Я могу поставить стол и стулья на сцене наверху, если хотите, – предложил смотритель.

Пока Вио занимался этим, полицейские вышли на свежий воздух. Изабель сделала долгий-долгий, глубокий вдох.

Гамаш прищурился на солнце и показал на здание неподалеку:

– Там кабинет ректора Паскаля.

Построенное из плитняка здание было очень старым, очень привлекательным, с ярко-красной металлической крышей, имеющей наклон лыжного трамплина, – такие крыши характерны для patrimoine québécois[46]. Дом был построен век назад, и он сохранился в своем первозданном виде. Он являл собой резкий контраст брутальной архитектуре спортзала, возведенного в начале шестидесятых.

– Оттуда хорошо виден спортзал.

– Да, но ректор говорит, что заглядывал ненадолго в свой кабинет несколько дней назад. И ничего не видел.

– Он так говорит? – спросил Бовуар. – И вы ему не верите?

– У ректора склонность к фантазиям, но… – Гамаш задумался на несколько секунд. – Думаю, он не лжет.

– Между прочим, он мог спокойно войти в спортзал, – заметил Бовуар.

Гамаш попытался представить, как Отто Паскаль крадется к бывшему спортивному залу, открывает дверь, проходит внутрь и прячет пистолет. Но воображение не справилось с задачей.

Дверь у них за спиной открылась, и месье Вио сказал:

– Все готово и ждет вас.

Прежде чем подняться на сцену, Гамаш поднырнул под полицейскую ленту и прошел в середину зала. Обугленное пятно на полу указывало, где были взорваны хлопушки. И откуда производились выстрелы.

Он стоял почти там же, где находился Тардиф. Почему на таком большом расстоянии от сцены? Почему стрелок не подошел ближе, чтобы поразить цель наверняка?

Может быть, он вовсе и не хотел попадать в нее. А может, Тардиф предполагал, что с этого места ему будет проще бежать.

Гамаш посмотрел на двери. Да. Выигрышное место для того, кто планирует побег. Но не самое подходящее, если в планы входит убийство профессора Робинсон.

Он посмотрел на пол. На предметы, оставшиеся там, после того как люди в толкучке устремились к дверям.

Рядом с обожженным пятном лежала зимняя шапочка «Абс». Безошибочно узнаваемая вязаная красная шапочка с большой буквой C для фанатов хоккейной команды «Монреаль Канадиенс», которых любовно называли «Лез абитан». «Абс».

Такие шапочки были очень популярны. Почти у каждого квебекца имелась такая. И Гамаш не сомневался, что и у него есть – лежит где-то среди зимней одежды.

И все же…

Он подозвал одного из техников и попросил, чтобы шапочку упаковали и отдали на лабораторный анализ.

Поднявшись на сцену, Гамаш подошел к ее краю и оглядел зал. Он стоял, сцепив руки за спиной, как капитан корабля, оглядывающий горизонт: не появилась ли земля. Или айсберг. К нему присоединились Жан Ги и Изабель. Встали по бокам от него.

– Вы о чем думаете, patron? – спросила Изабель.

– Я думаю, что месье Тардиф стоял дальше, чем следовало.

Она удивленно посмотрела на него. Удивленно – потому, что сама не обратила на это внимания.

– Верно. Почему же он не подошел поближе? – нахмурился Бовуар. – Тогда бы он не промахнулся.

– Может, поэтому и не подошел, – сказал Гамаш, подходя к столу в центре сцены. – Еще один вопрос к нему.

Смотритель вернулся с тарелкой песочного печенья в виде рождественских елочек и снеговиков, с серебряными шариками, похожими на крупную дробь и в такой же мере съедобными.

Еще он принес три кружки крепкого горячего чая.

Полицейские поблагодарили его и приложили ладони к кружкам. Зима проникла в большое пустое помещение, и руки сами искали тепла.

Старший инспектор кивнул, и Лакост с Бовуаром сообщили ему об их разговоре с Вио.

– Похоже, цель посещения спортзала Эдуардом Тардифом состояла в том, чтобы отвлечь смотрителя, а кто-то другой в это время спрятал в помещении хлопушки и пистолет, – сказала Изабель.

– Вероятно, его брат, – предположил Бовуар. – Копы в Абитиби не оставляют попыток найти его, но вполне возможно, что его там нет. Мы разослали его фотографию и данные о нем.

Гамаш сделал глоток чая и посмотрел на помятую шапочку «Канадиенс», все еще лежавшую на полу.

– Если предположить, что сообщником был не его брат? – сказал он, пытаясь вообразить это. – Если предположить, что сообщник во время лекции тоже находился здесь? Он явился сюда несколькими днями ранее и спрятал эти вещи.

Гамаш говорил, а перед его глазами мелькали, как в фильме, мысленные образы. Мужчина в шапочке «Абс» входит в зал вместе с толпой. Потом он ускользает из зала. Возможно, идет в туалет. Берет из своего тайника хлопушки и пистолет. Незаметно вручает пистолет Тардифу.

– Может быть, он должен был привести в действие хлопушки, посеять панику, – сказала Изабель, – чтобы Тардиф в это время мог стрелять без помех.

– Может быть, когда после взрыва хлопушек все бросились к дверям, он собирался подбежать к сцене, – выдвинул свою версию Бовуар, – и, воспользовавшись суматохой, застрелить профессора.

– Но почему тогда для начала не подойти поближе? – спросил Гамаш.

– Возможно, он так и планировал, но, увидев вас и агентов перед сценой, понял, что после выстрела ему не уйти, – рассуждал Бовуар. – Его шансы на побег повышались, если он занимал более отдаленную от сцены позицию.

– Ладно. Мы должны продолжать поиски брата Тардифа, но не упускать из виду, что в деле мог участвовать кто-то другой, – сказал Гамаш. – А как насчет осветителя и звукооператора?

– Они студенты, – сообщил Бовуар. – Не исключено, что Тардиф заплатил им, чтобы они захватили с собой кое-что в упаковке. А что внутри, они не знали.

– Но разве они не должны были бы заявить об этом? – заметила Лакост.

– У вас не было детей студенческого возраста, – усмехнулся Гамаш. – Это все равно что жить в одном доме с хорьком.

Он вспомнил о Грейси и подумал, что они, вероятно, именно так и живут.

– Я поговорю с ними, – сказал Бовуар. – Я знаю, как к ним подойти.

– С каких это пор? – спросила Изабель.

– С тех пор, как мне вручили служебный пистолет. Мы еще не должны забывать о смотрителе.

– Oui, – согласился Гамаш.

С месье Вио следовало поговорить, хотя Гамашу не хотелось думать о нем как о соучастнике.

Итак, на жизнь профессора было совершено преднамеренное покушение. И хотя лекцию не предваряла рекламная кампания, все же был человек, который одним из первых узнал о предстоящем мероприятии, располагал достаточным временем для подготовки к покушению и лучше всех знал помещение, где ожидалась лекция: смотритель.

Впрочем, думал Гамаш, глядя в огромное окно на административное здание, был и другой человек, имевший еще большие возможности.

Глава тринадцатая

Они слушали, а старший инспектор Гамаш рассказывал о своем разговоре с двумя ректорами университета: действующим и почетным.

– Ничего особенного, – признал Гамаш, закончив рассказ. – Главным образом я отвечал на их вопросы.

Потом заместители старшего инспектора узнали содержание его приватной беседы с почетным ректором Роберж. Он увидел, как интерес на лицах Изабель и Бовуара сменился удивлением.

– Значит, она забронировала спортзал для профессора? – процедил Бовуар. – И даже не заикнулась об этом при первом вашем разговоре?

– Non.

– Она не только забронировала зал, – сказала Изабель. – Идея лекции тоже принадлежала ей. О чем еще она умалчивает?

Бовуар взял лист бумаги, который Гамаш положил на стол, рассмотрел.

– Она и фамилию чужую использовала. Кто он такой?

– Роберж просто выдумала это имя. Ну давай продолжай свою мысль.

– Я знаю, вы с ней дружите, patron, – сказал Жан Ги, – но впечатление создается такое, что почетный ректор увязла в этом деле по горло.

– Согласен. Впечатление именно такое. Но разве наша постоянная проблема не в этом? Вещи, которые в нормальной жизни кажутся вполне объяснимыми, хотя и странноватыми, приобретают совершенно иной смысл, если совершается преступление. В подобных случаях часто напрашивается ложная интерпретация.

– Она обманывала вас, – напомнила Изабель. – Написала несуществующее имя на документе. Что тут можно неправильно интерпретировать?

– У меня нет желания защищать Колетт Роберж. Но вот вопрос: считаю ли я, что она стоит за попыткой покушения на жизнь Эбигейл Робинсон? Я отвечаю: нет. Я думаю, в худшем случае она не хотела, чтобы кто-то узнал о ее помощи профессору Робинсон, поэтому она лгала и заметала следы.

– Вы считаете, она поддерживает Робинсон? – спросил Жан Ги.

Арман глубоко вздохнул:

– По правде говоря, я не знаю.

– Но она приглашает в свой дом Робинсон и ее помощницу, – произнесла Изабель. – Это о многом говорит.

– Это говорит о том, что она хороший друг, – уточнил Гамаш. – И вовсе не подтверждает, что она согласна с профессором. Более того, Роберж сказала, что делает все это во имя дружбы с отцом Робинсон.

– Нужно побеседовать с ним, – предложила Изабель.

– Это невозможно, – возразил Гамаш. – Он давно умер.

– Значит, она делает это ради мертвеца? – хмыкнул Жан Ги. – Высокие отношения.

Деревянный стул заскрипел, когда Гамаш медленно откинулся на спинку. Спустя несколько секунд он спросил:

– Изабель, если бы на жизнь твоего знакомого, пусть далеко тебе не близкого, было совершено покушение, ты пригласила бы его к себе в дом?

– Да, пригласила бы, – ответила она, подумав.

– И при этом в доме оставалась бы твоя семья?

– Нет, конечно. Семью я бы вывезла.

Гамаш кивнул и посмотрел на Жана Ги.

Тот сказал:

– Я поступил бы так же.

– И все же, когда Колетт услышала о сообщнике, о том, что я не исключаю второго покушения, она не заявила, что дети немедленно уедут из ее дома. Мне пришлось ее убеждать.

Изабель задумалась на секунду, потом припечатала:

– Приглашать потенциальную жертву покушения в дом с детьми может только тот, кто наверняка знает: никакого второго покушения не будет.

Гамаш слушал, кивал. Он и сам так думал.

Бовуар уперся локтями в столешницу и подался к собеседникам:

– А почетный ректор Роберж могла быть уверена, что второго покушения не будет, только в том случае, если она участвовала в первом. Если была сообщницей.

– Или если она знает сообщника, – добавил Гамаш. – Я начинаю думать, что прежде ошибался. Почетный ректор Роберж, по-видимому, вовлечена в эту историю гораздо глубже.

– И она приглашает Робинсон в свой дом, – сказал Бовуар. – Может быть, нам помешать этому?

Гамаш задумался, потом отрицательно покачал головой:

– Если она каким-то образом замешана в этом деле – а это пока под большим вопросом, – то ни в коем разе не допустит второго покушения в своем доме. Нет, я думаю, ее дом будет самым безопасным местом для профессора Робинсон.

Бовуар встретился взглядом с Лакост. Они оба поняли, что старший инспектор произнес свое знаменитое решающее слово.

* * *

– Ее нет? – с порога спросила Мирна, не решаясь войти в дом Клары дальше прихожей. Она вытянула шею, чтобы заглянуть в кухню. – Я все еще чую запах серы.

– Должно быть, это от Рут несет. – Клара поспешила закрыть дверь: на улице стоял мороз. Потом повернулась к Мирне. – И да, она переехала в оберж. Кстати, ты такая говенная подружка!

– Тортик?

Клара приняла из рук подруги шоколадный торт с таким видом, что сразу становилось ясно: это не означает, что они квиты.

– Я тебя умоляла прийти, а ты сидела у себя дома. Она твоя гостья, а ты оставила меня один на один с ней на всю ночь. Знаешь, она заказала французский тост на завтрак. Я никогда не делаю тостов. Но для нее постаралась, а она решила, что тост, повторяю ее слово, «отвратителен», и отказалась его есть.

– А ты?

– Съела ли его я? Да. Но дело не в этом.

– Ты сама предложила ей переночевать у тебя.

– Когда я думала, что она выдающаяся личность, – да.

– Она и остается выдающейся личностью.

Мирна сняла сапоги, надела тапочки, которые всегда стояли в прихожей специально для нее.

– И говном.

– Да. Но такие вещи не упоминаются при вручении Нобелевской премии.

В кухне они разрезали торт на пять равных частей и понесли в гостиную, где уже сидели у огня Рейн-Мари, Анни и Рут.

– Где ты была?! – воскликнула Анни. – Трусиха!

– Тортик?

Анни взяла кусочек торта, и, казалось, ее гнев поутих. По крайней мере, она отвлеклась. В этом смысле ничто не действовало на нее эффективнее, чем шоколадный торт.

– Я хотела прийти, – начала оправдываться Мирна. Она села на диван, отчего Рут и Розу на другом его конце подбросило вверх. – Но у меня было срочное дело.

– Скорая помощь старой книге? – спросила Клара. Впрочем, поскольку ее рот был набит тортом, у нее получилось: «Шкорая помош штарой книге».

– Это все твои происки, – ввернула Рут. – Притащила сюда эту женщину. О чем ты вообще думала?

– Я думала, она храбрая женщина, которую нужно поддержать, которой надо отдать дань уважения.

– С расстояния, – сказала Анни. – Не меньше континента, а лучше двух.

– Да благословит и сохранит ее Господь[47], – пропела Клара, – где-нибудь подальше от нас.

– «Скрипач на крыше»? – оживилась Анни. – Габри, кажется, надеется поставить его к Новому году.

– Да. Он пытается убедить твоего отца сыграть Тевье.

– А тот не соглашается? – поинтересовалась Мирна.

– Ты когда-нибудь слышала, чтобы Арман пел? – спросила Рейн-Мари.

– А ты где была? – напустилась на нее Клара. – Могла бы прийти.

– Я даже жалею, что не пришла. Хотела с ней познакомиться. А теперь, пожалуй, нет. Мадам Дауд вскоре нас покинет, да?

– Так или иначе.

– Рут, не забывайте, о чем мы говорили, – нахмурилась Анни.

– Мне никого убивать не позволяют.

– Хорошо. Помните об этом.

– Я думаю, никто из нас не должен забывать о том, через какой ад прошла Хания Дауд, – обратилась Рейн-Мари ко всей дружеской компании. – Она моложе тебя, – сказала она Анни. – Она потеряла своих детей, но спасла тысячи чужих. Ее продали в рабство. Ее насиловали и пытали. Представьте, попытайтесь представить весь этот ужас. А потом она организовала движение, которое спасало и воодушевляло женщин по всему миру. И мы ждем от нее, что она будет вести с нами светский разговор? Будет вежливой? А когда она не делает этого, когда она проявляет нетерпение и злость, мы отпускаем шутки о том, что хорошо бы ее убить? – Голос, глаза, выражение лица Рейн-Мари стали жесткими. – Убить ее?

Наступило молчание. Потом Клара вздохнула:

– Ты права. Наверное, она почувствовала, что я не хочу ее здесь видеть, и поэтому переехала в оберж.

– Можно ли ожидать, что она после столь ужасных испытаний будет такой, как мы? – поддержала свою мать Анни.

– Нет, – возразила Рут. – Не как мы. Лучше нас. Мы и в самом деле надеялись увидеть святую.

– А не женщину во плоти с собственными чувствами, – сказала Мирна. – Она, вероятно, показала себя не в лучшем свете, но мы-то поступили с ней подло. Даже жестоко. Дали ей понять, что она тут лишняя.

Мирна Ландерс знала, какую боль чувствует изгой, изгнанник. С этим мало что могло сравниться. В некоторых сообществах считается, что такое наказание хуже смерти.

– Так почему ты не пришла? – спросила Клара у Рейн-Мари.

Но Рейн-Мари не слушала. Она думала о своем разговоре с Арманом о Хании Дауд. О том, как он описал ее. В его словах были уважение, сострадание, но еще и беспокойство. Арман понимал, что тот, кто на своем веку хлебнул лиха, может сам нанести другим ущерб.

– Ма? – прервала ее мысли Анни.

– Ой, извини, – сказала Рейн-Мари Кларе. – К сожалению, работы по горло.

– Новые обезьянки? – спросила Мирна.

– Oui.

– Моей любимой обезьянкой всегда был Дэйви Джонс[48], – вспомнила Клара.

– Ты-то уж точно живешь в грезах[49], – вздохнула Мирна.

– Ну, какой теперь у тебя счет? – спросила Рут.

– Шестьдесят три. Что могут значить эти обезьянки? – спросила Рейн-Мари у Мирны, их местного психолога. – С какой стати человек будет в течение полувека тайно собирать обезьянок?

– Вопрос не в том, почему это обезьянки, – сказала Рут. – А в том, почему тайно?

– Она права. – Мирна бросила удивленный взгляд на сумасшедшую поэтессу, сидящую на другом конце дивана.

– Она была обречена в конце концов сказать правду, – резюмировала Клара. – По закону средних чисел.

– Есть такой закон? – язвительно произнесла Анни. – Разве математические расчеты, цифры нельзя интерпретировать как угодно? Нельзя манипулировать ими таким образом, что они объяснят все на свете? Предскажут любой результат?

Все понимали, что именно подразумевает Анни.

Дело было вовсе не в шансах Рут рано или поздно оказаться правой. И не в шансах Хании Дауд, прославленной, но несносной чужестранки, наконец встряхнуть общество при помощи своих оскорбительных выпадов.

Анни Гамаш думала о статистике. О графиках. О законе средних чисел, который, казалось, предсказывал, что безумная теория утвердится. В конечном счете.

И эта вероятность возрастала с каждым днем благодаря просмотрам в Интернете, благодаря вчерашнему событию.

Она возрастала каждый раз, когда профессор Эбигейл Робинсон открывала рот.

Глава четырнадцатая

– Арман, – сказала Колетт Роберж и удивила старшего инспектора, расцеловав его в обе щеки, словно тот по-приятельски заглянул к ней в гости, а не пришел в качестве главы отдела по расследованию убийств Sûreté du Québec для выяснения обстоятельств неудавшейся попытки убийства.

– Мадам почетный ректор. – Гамаш сделал шаг в сторону, затем представил Изабель Лакост.

Несмотря на все заверения со стороны Жана Ги о том, что он будет вести себя вежливо, Гамаш предпочел отправить его на допрос осветителя и звукооператора.

– Поговорим здесь, – сказала Колетт.

Она провела их по дому в кухню, представлявшую собой комфортную комнату с открытыми полками, на которых стояли бело-голубые фарфоровые безделушки. Жестяные коробки на кухонном столе щеголяли надписями «Farine», «Sucre», «Café», «Thé»[50]. И «Печенье».

На потолке красовались беленые балки, а застекленная створчатая дверь в дальнем конце кухни выходила в большой сад, засыпанный снегом. В углу у двери, залитой солнечным светом, стоял карточный столик, на котором лежал детский пазл, оставленный внуками.

У камина, повернув взволнованные лица к посетителям, стояли две растрепанные и усталые женщины. Судя по их виду, они провели бессонную ночь.

– Стрелок объяснил, почему он это сделал? – спросила Дебби Шнайдер, сделав шаг вперед.

– Нет, – ответила Изабель. – Он вообще молчит. Мы пока не оглашаем ни его имя, ни подробности случившегося, но вам я могу сказать: он не профессионал. Да что говорить, у него вообще нет криминального прошлого.

– Просто местный сумасшедший? – предположила мадам Шнайдер.

– И на это тоже ничто не указывает, – холодно отчеканила Лакост.

Дебби Шнайдер открыла было рот, собираясь возразить, но тут вмешалась Эбигейл Робинсон.

– Еще раз спасибо вам, старший инспектор! – Она протянула Гамашу руку. – Я вчера вечером просмотрела видеозаписи. И пожалуй, была потрясена. Совершенно очевидно: если бы не вы, меня, возможно, не было бы здесь сегодня.

– Не стоит благодарности. – Он пожал ей руку.

Изабель Лакост смогла рассмотреть вблизи обеих женщин, когда все они расселись перед теплым камином. Она видела профессора только издалека, на сцене.

Там Робинсон выглядела спокойной, уверенной. Чувствовалась в этой женщине какая-то теплота, вызвавшая тогда у Изабель тревогу.

Но теперь перед ней находилась другая женщина.

Взвинченная. Измотанная. Что ж, то была абсолютно естественная реакция на случившееся.

Вторую женщину, Дебби Шнайдер, Изабель видела в первый раз.

Она казалась ровесницей Робинсон. Но при сравнении с ней возникало ощущение, что мадам Шнайдер одолела более трудный путь. Более крутой подъем. Приобрела иной жизненный опыт, который измерялся не в годах.

– У нас есть фотография стрелка, – сказала Изабель. – Я бы хотела знать, видели ли вы его прежде.

Женщины склонились над снимком, а Лакост переключила свое внимание на почетного ректора Роберж – невысокую, плотного сложения женщину, элегантно одетую даже в середине утра предновогоднего дня.

Глаза у мадам Роберж были ясными, голубыми, как зимнее небо, и в них светился острый, едва ли не безжалостный ум.

Гамаш тоже наблюдал за Колетт Роберж.

Ему пришло в голову, что сегодня утром, при более раннем разговоре, почетный ректор не спрашивала у него о стрелкé. Впрочем, действующий ректор университета тоже не спрашивал, правда, никакие события, случившиеся после правления Клеопатры, его не интересовали.

– У него вид… – произнесла Эбигейл, разглядывая фотографию и подыскивая нужное слово.

– Нормального человека? – предложила свой вариант Дебби Шнайдер.

– Приятного человека, – заключила профессор.

Арман, конечно, поборол в себе искушение сказать, что и у нее тоже.

– А пострадавшие? – спросила Эбигейл. – Как они?

– Приходят в себя. Один все еще в больнице – ему требуется тщательная проверка сердца.

– Могу я послать ему открытку? – спросила она.

– Если вы дадите ее мне, я обеспечу ее доставку адресату.

– Дебби, можешь?..

Пока та делала пометку в своем блокноте, профессор Робинсон сказала Лакост:

– Насколько я понимаю, вы сейчас предпочли бы быть вместе с семьей, вместо того чтобы выяснять, почему один приятный с виду человек хотел убить другого. Хотя, вероятно, тот, другой, по вашему мнению, заслуживает этого.

– Эбби! – воскликнула помощница.

Сказанное было настолько поразительным, что Лакост на несколько мгновений растерялась.

Слова Робинсон поражали потому, что отчасти соответствовали действительности.

– Я очень рада, что он не попал в цель, профессор.

Эбигейл улыбнулась:

– Спасибо вам.

Ее улыбка не была ослепительной. Она была скорее интимной. Понимающей, нежной и теплой. Изабель Лакост приглашали погреться с холода. Войти в мир Эбби Робинсон, где все будет хорошо.

Если Изабель и не поддалась чарам этой улыбки, то все же изумилась тому впечатлению, которое сумела произвести на нее профессор. Эбигейл Робинсон за считаные минуты их общения обнаружила трещину в хорошо укрепленной стене. Трещину, о существовании которой сама Изабель и не подозревала.

Изабель Лакост, вторая по старшинству в отделе по расследованию убийств Sûreté du Québec, тоже хотела, чтобы все было хорошо.

А кто этого не хотел?

И тогда Лакост поняла, что профессор опасна не просто своими взглядами. Она привлекательна настолько, что умеет быть неотразимой. А самое главное, производит впечатление совершенно нормального человека.

Изабель видела перед собой не харизматичного маньяка, а соседку, на попечение которой можно оставить собаку, уезжая ненадолго из дому. Если такая женщина что-то говорит, ты ей веришь.

– Вы давно знаете друг друга? – спросила Изабель, пытаясь восстановить самообладание. Натолкать в трещины бумагу.

– Кажется, всю жизнь, – сказала Дебби Шнайдер. – Мы с Эбби Марией жили по соседству с самого детства. Вместе выросли.

Она посмотрела на Эбигейл, и та улыбнулась ей, хотя Гамашу, который внимательно наблюдал за происходящим, показалось, что улыбка была натянутой. При этом глаза Эбигейл предупреждающе блеснули, и тут же кровь прилила к щекам ее помощницы.

– И где же это было?

– В Нанаймо, – сказала Эбигейл. – В Британской Колумбии.

– Красивые места. Вы и сейчас там живете?

– Да.

Лакост продолжала задавать вопросы.

Обе женщины были одиноки и бездетны, правда, Дебби побывала замужем, в отличие от Эбигейл. В конце концов они отдалились друг от друга, и пути их разошлись еще в юности.

– Она ведь поступила в Оксфорд, вы знаете? – сказала Шнайдер. – Пока другие девушки мечтали о парнях, она заблаговременно изучала учебные программы. – Дебби посмотрела на почетного ректора. – Так вы и познакомились, верно?

Почетный ректор кивнула. Она, как и Гамаш, сидела, откинувшись на спинку стула. Наблюдала.

– Я знала отца Эбигейл. Пол был моим хорошим другом и выдающимся математиком. Почти таким же талантливым, как его дочь.

Эбигейл улыбнулась:

– Merci.

– Он умер, когда Эбби училась на первом курсе, – сообщила Шнайдер. – Мы с ней снова встретились на его похоронах.

– Интересно, что он сказал бы о нынешних событиях, – произнесла Эбигейл.

– Думаю, нетрудно догадаться. Наверное, после всего того, что отец сделал для тебя, он очень гордился бы твоим жизненным выбором, – заявила Дебби. – И твоими работами. Он был убежден, что истина, какой бы ужасной она ни была, должна становиться достоянием гласности. А она иногда невыносимо ужасна.

Эбигейл уставилась на подругу, и щеки ее заалели. Она коротко кивнула и повернулась к огню.

– Согласна, – сказала почетный ректор. – Он гордился бы тем, что ты нашла в себе силы громко говорить о своем открытии. Он был добрым человеком, смелым человеком. Он верил в милосердие во всех его проявлениях.

Гамаш закинул голову и теперь смотрел на потолочные балки. Таким образом он выгадывал себе паузу между мыслью и действием. Чтобы не сказать прежде времени, что он об этом думает.

Милосердная… Неужели Колетт и в самом деле приравнивала то, что предлагала Эбигейл Робинсон, к акту милосердия?

Но на один из вопросов у него появился ответ. Он перевел взгляд на почетного ректора, – казалось, та все же соглашается с Эбигейл Робинсон.

– Вы теперь работаете в паре, – сказала Лакост Дебби и Эбигейл.

– Какое милое выражение вы для этого подыскали! – восхитилась Дебби. – Да, я работаю на Эбби. Хотя вовсе не назвала бы это работой.

– И что вы делаете?

– Всё. – Эбигейл кивнула в ее сторону. – Дебби делает все.

– Кроме исследований, сочинения текстов, встреч с коллегами, чтения лекций. Но да, – с улыбкой сказала Дебби, – с остальным справляюсь я.

– Она выбирает подходящие рейсы, – пояснила Эбигейл, – бронирует номера в отелях, оплачивает счета, ремонтирует ноутбуки, находит трубочистов, меняет колеса на зиму, стрижет газон…

– Социальные сети – тоже ваша забота? – спросил Гамаш.

– Да.

– Вы выкладываете видео ваших лекций?

– Да, – ответила Дебби. – Вы не поверите, какими они стали популярными.

Гамаш, знавший, как быстро набирают число просмотров некоторые видео в Интернете, верил.

– Качество ваших видео, кажется, повысилось, – заметила Лакост. – Последние из них сняты более профессионально.

– Это верно. Сначала мы выкладывали то, что нам присылали зрители, – сообщила Дебби, – но нам требовалось что-то более смотрибельное, и теперь я нанимаю местных операторов.

– А вчера запись велась?

– Если бы у нас была запись, инспектор, вы бы ее получили, – ответила Дебби. – Но в последнюю минуту я не успела никого найти.

– Я видел запись вашей лекции, прочитанной перед Рождеством, – сказал Гамаш как бы невзначай.

– Да, была такая; по большей части это съемка, сделанная людьми из публики, – кивнула Дебби. – Мы решили не выкладывать видео, которое снимали на заказ.

– Из-за сцен насилия?

Ответа не последовало.

– Похоже, вы сами выбираете, какую правду нужно показывать, – сделал вывод старший инспектор.

– А разве кто-то поступает иначе? – Профессор Робинсон подняла брови. – Не представляю, чтобы вы рассказали нам все, что вам известно. Например, как этот человек пронес пистолет в зал? Я видела ваших людей у двери. Они проверяли всех, кто входил.

Гамаш бросил взгляд на почетного ректора – не проговорилась ли она насчет подозреваемого сообщника? Но похоже, Эбигейл Робинсон догадалась о том, что лучше помалкивать.

– Мы расследуем все обстоятельства дела. Есть вероятность, что он был не один.

Единственным ответом на это было потрескивание поленьев в камине.

– Значит, сейчас там кто-то есть? – Дебби широко раскрытыми глазами смотрела на застекленную дверь, выходящую в сад.

– Наши агенты охраняют этот дом, – сказал Гамаш. – И мы делаем все, что в наших силах, чтобы найти сообщника. Если он есть.

– Вы не знаете точно, есть он или нет? Как вы можете найти кого-то, если не уверены в его существовании? – возвысила голос Дебби.

– Они знают, что делают, – вмешалась Колетт. – И делают это хорошо.

– Как вчера, когда пропустили в зал стрелка с пистолетом? – не унималась Дебби.

Эбигейл положила ладонь на руку подруги. Дебби, чтобы успокоиться, сделала глубокий вдох и сжала пальцы Эбигейл.

Итак, кое-что Гамаш уяснил. Эбигейл Робинсон и Дебби Шнайдер, несомненно, были парой. И возможно, их любовный союз был прочнее, чем у некоторых. Ведь сексуальные отношения не гарантируют близости, так же как их отсутствие ей не мешает.

– Подумайте хорошенько: кто мог затаить зло против вас? – спросила Лакост. – Коллеги, бывшие партнеры? Были же у вас недоброжелатели?

– Похоже, таких половина Канады, – усмехнулась Эбигейл.

– Я имею в виду кого-то конкретно.

– Не могу себе представить, чтобы я насолила кому-то настолько, что он вознамерился меня убить. А ты? – спросила она у Дебби, которая тоже отрицательно покачала головой.

– Вы работаете в Университете Западной Канады, верно? – уточнила Лакост.

– Да, в УЗК. Я фактически заняла место своего покойного отца.

Изабель взвесила, какие это могло иметь последствия. Ей приходило в голову что-то шекспировское. Даже древнегреческое. Вот только скрывалась за этим трагедия или же судьба милосердно наградила одаренного ребенка?

– Он, вероятно, был еще не стар, когда умер, – сказала Лакост.

– Да. Инсульт.

– И вы находились в Оксфорде, когда это случилось?

– Она была там, да, – подтвердила почетный ректор. – Я получила известие о его смерти, и потом уже мне пришлось позвонить Эбби.

– Вам сообщили из больницы? – спросил Гамаш.

– Oui. Пол просил медиков связаться со мной, если что-то случится. Он в такой ситуации не хотел, чтобы Эбигейл узнала о его смерти от посторонних.

– Похоже, он был заботливым человеком, – произнес Гамаш.

– Он был любящим отцом, – сказала Колетт. – Готовился к непредвиденному.

– Он практиковал теорию вероятности? – спросил Гамаш.

– Вы должны это знать, старший инспектор, – обратилась к нему Эбигейл. – Разве вы сами не высказываете гипотезы, основанные на вероятности, а потом, по мере получения фактов, отбрасываете те, что не подтвердились? Разве не так вы находите убийц?

– Вы это очень точно заметили. Но еще мы должны учитывать эмоции. То, как мы относимся к тем или иным вещам, влияет на то, какими мы их видим.

– Немного напоминает случайную карту, – сказала Колетт.

– Вы удивитесь, когда узнаете, насколько отчетливо может видеть сердце. Я знаю наверняка: то, что мы чувствуем, определяет то, что мы думаем, а это, в свою очередь, влияет на наши поступки. Благодаря действиям остаются улики, те факты, о которых вы упомянули. Но все начинается с эмоций.

– К счастью, у чисел нет чувств, – сказала Эбигейл.

– Нет. Но чувства есть у математиков, у статистиков, с этим ничего не поделаешь. Как и у тех, кто расследует убийства. Мы можем совершать ошибки. Неправильно истолковывать улики. Даже манипулировать фактами, подгонять их под наши гипотезы. Мы стараемся не делать этого, но мы люди, мы падки на искушения. К счастью, если мы неправильно интерпретируем факты и арестовываем невиновного, дело прекращается.

– Но не всегда, – возразила почетный ректор Роберж. – Иногда приговаривают невиновных. А виновных освобождают.

– Именно об этом я и говорю, – сказал старший инспектор. – Один и тот же набор фактов может привести к разным выводам. Наша интерпретация фактов может зависеть от нашего жизненного опыта. Даже от нашего воспитания. От того, что́ мы хотим получить от этих фактов.

– «Ложь, наглая ложь и статистика»?[51] – припомнила Эбигейл.

Он вскинул брови, соглашаясь со знаменитой цитатой применительно к данному разговору. Но ничего не сказал.

– И вы считаете, что так я и поступила? – Она, казалось, не защищается, только любопытствует. Чуть ли не развлекается. – Вы не первый, кто говорит это. Можно ли манипулировать статистикой? Безусловно. Мы все это видели. Так делают политики, социологи, рекламщики… да и любой человек, который преследует свои интересы. Но я могу вам сказать – и подозреваю, что почетный ректор Роберж согласится со мной, – на такое пойдут очень немногие ученые, хотя бы из тех соображений, что в ходе экспертных оценок вскоре их разоблачат. Мы утратим всякое доверие, потеряем уважение коллег и заслужим порицание от нашего университета.

– Как его заслужили вы.

Она несколько секунд осмысляла его замечание.

– Верно, – сказала она наконец. – Но не потому, что я ошибаюсь. Напротив, это потому, что они знают о моей правоте, а оттого чувствуют себя неловко.

Тут Гамаш вспомнил слова почетного ректора, когда он покидал ее кабинет: цифры профессора Робинсон шокируют, даже вызывают отвращение, но фактически они корректны.

Тем не менее «корректность» и «правота» – понятия разные. Как факты и истина.

Он наклонился над столом:

– Почему вы здесь?

– Почетный ректор сочла, что здесь нам будет удобнее, – сказала Эбигейл.

– Нет, я спрашиваю, почему приехали в Квебек? В этот район? В это время года? Ведь не для того же, чтобы прочесть тут лекцию. Лекцию стали организовывать уже после вашего решения приехать. Что привело вас сюда?

– Мы хотели увидеть Колетт, – пояснила Эбигейл. – Мы пережили несколько трудных месяцев, после того как Королевская комиссия отвергла мой доклад. Мне захотелось перемены мест, к тому же я надеялась посоветоваться с Колетт.

– Но вы как-то не очень спешили встретиться с почетным ректором.

Эбигейл стрельнула взглядом в Колетт, которая опустила глаза.

– Ладно, хотите знать правду?

– Прошу вас.

– Главная причина, по которой мы оказались здесь, проста. Я продала свой дом, и он сейчас заставлен коробками.

– Ужасный кавардак, – добавила Дебби.

– Значит, вы перебрались в другую часть континента, спасаясь от коробок? – спросила Лакост.

– Это трудно объяснить, – вздохнула Эбигейл. – После смерти отца я перевезла все коробки из его дома, засунула их на чердак и забыла об их существовании. Но теперь я должна просмотреть их содержимое и решить, что нужно сохранить, а что нет. Это было, – она задумалась на мгновение, – эмоциональное решение. Я чувствовала себя на пределе. Колетт всегда говорила, как тут прекрасно, в особенности в это время года. Как спокойно. – Она посмотрела на Гамаша. – Не знаю, понятно ли это вам. Я хотела только одного – покоя.

– И поэтому вы решили прочесть лекцию? – спросила Лакост.

– Почему бы не потратить всего один час из моих каникул? – пожала плечами профессор Робинсон. – Кто мог знать, чем это закончится?

Гамаш вздохнул и решил оставить эту тему.

– И все же какая-то польза от этого есть, – произнесла Дебби.

– Какая же? – спросил Гамаш.

– Нам сегодня утром позвонили. Не было возможности рассказать вам об этом, Колетт.

– И кто же? – поинтересовалась почетный ректор.

– Премьер-министр Квебека, – сказала Дебби. – Он прочел сообщение в газете. Я думаю, он понял, что число наших сторонников растет. Он хочет встретиться с Эбигейл и поговорить о ее находках. Возможно, придется принять совершенно новый закон. То, что двумя днями ранее считалось политическим самоубийством, внезапно стало приемлемым.

Гамаш никак не отреагировал на эти слова, он застыл. А Изабель Лакост, сидящая рядом с ним, представила, каково это будет – принуждать стариков и больных к смертельной инъекции.

Гамаш посмотрел на почетного ректора и тихо сказал:

– Интересно, было ли это предсказуемо?

Но Колетт оставила вопрос без внимания. Она смотрела в окно на мужа, который шел к дому, держа за руку одного из внуков.

– Они еще здесь? – спросил Гамаш. – Дети?

– Уезжают после ланча, – ответила Колетт.

– Еще нам звонили почти все ведущие новостные агентства. Я весь день планировала интервью для Эбигейл, – сказала Дебби. – У нас буквально через несколько минут начнется интервью с Си-эн-эн, а после них с Би-би-си. Мы уже закончили с «Канадиен шоуз». Число наших фолловеров со вчерашнего дня удвоилось.

Гамаш знал об этом. Он отслеживал приток подписчиков в социальных сетях после стрельбы на лекции.

– Можно вас на пару слов? – обратился Гамаш к почетному ректору Роберж.

Она кивнула в ответ и поднялась.

Глава пятнадцатая

Они покинули теплую кухню и прошли через гостиную в маленький кабинет, заполненный всевозможными реликвиями. Фотографиями. Наградами. Дипломами. Здесь же на стене висели орден Канады и Национальный орден Квебека.

И повсюду книги, книги, книги.

Она повернулась:

– Что я могу сделать для вас, Арман?

– Я бы хотел взглянуть на вашу электронную переписку с профессором Робинсон или мадам Шнайдер.

– Вы не верите ей? – Она посмотрела на него и улыбнулась. – Или мне?

– Давайте скажем так: я тоже человек скрупулезный.

Она села за стол, и в этот момент где-то в доме хлопнула дверь. Гамаш быстро повернулся на неожиданный звук, но успокоился, увидев стайку детей, входящих в прихожую в конце коридора. Щеки у них пылали, волосы примялись под шерстяными шапками. Они явно провели утро на склонах и теперь спорили о том, что лучше – лыжи или сноуборд.

Почетный ректор посмотрела на него через очки:

– Они уедут, я вам обещаю.

Из кухни, в которой он оставил Лакост, донесся голос Дебби, которая пыталась утихомирить детей, объясняя, что сейчас должно начаться интервью.

– Вот эти письма, Арман, – сказала Колетт, поднимаясь. – Их немного. Хотите – могу распечатать их для вас.

– Будьте добры.

– Старая школа. – Она улыбнулась, нажала несколько клавиш и подошла к принтеру.

– Просто я старый.

Гамаш придвинул стул к столу, чтобы было удобно читать с экрана, достал очки для чтения. Он услышал, как в кухне профессор Робинсон начинает отвечать на вопросы интервьюера, и разделил экран на две части – на одну вывел прямую трансляцию Си-эн-эн, на другой оставил письма.

Интервьюер начал довольно вежливо, спросил, как профессор чувствует себя. Потом были показаны видеозаписи с лекции. Насколько знал Гамаш, у полиции этих записей не было.

Но в тех, что он увидел, не обнаружилось ничего нового. Снимали, конечно, сцену с лектором, а не публику.

Вот народ в зале заволновался, затем восстановилось хрупкое спокойствие. А потом прозвучали выстрелы.

Когда видео закончилось, интервьюер взялся за профессора Робинсон.

– Вы даете понять, что ваши предложения – это в некотором роде проявление доброты, но не говорите ли вы на самом деле: «Да поможет вам Бог, если вы заболели, потому что общество здесь бессильно»? Мы все видели, что происходило в пансионатах для пожилых людей во время пандемии, а вы теперь предлагаете делать то же самое в рамках государственной политики?

– Во-первых, я ничего не говорю. Статистика говорит сама за себя. А пандемия научила нас тому, что нужно сделать все возможное, чтобы больше никогда, никогда не допустить такой трагедии. Никто не должен умирать подобным образом. Это предотвратит…

Гамаш выключил трансляцию, и Колетт заметила, что его правая рука слегка дрожит.

– Она очень хороша, верно? – сказала почетный ректор.

– Да, умеет себя подать на интервью. – Он знал, что это довольно далеко от «очень хороша». – Насколько близко вы знали отца Эбигейл?

– Что вы имеете в виду?

– Похоже, вы были с ним в довольно близких отношениях.

Она улыбнулась и села рядом с ним.

– Пожалуй, да. Но это не то, о чем вы подумали. Он был старше. И для меня стал кем-то вроде наставника и старшего брата в одном лице. Это скорее была встреча интеллектов, а не сердец.

– А его жена, мать Эбигейл? Что она думала о ваших отношениях?

– Я ее ни разу не видела. Она умерла. Почему вас это интересует? Это было сто лет назад. Может, вам лучше сосредоточиться на живых?

Он улыбнулся:

– Я и прежде гонялся за призраками, но сейчас нет, просто хочу получить полное представление о Робинсон. Потеряв мать и отца, она, вероятно, привязалась к вам.

– Да нет. После Оксфорда она уехала в Британскую Колумбию, а мы с Жан-Полем вернулись в Квебек.

– И у Эбигейл больше не было никого из близких? Ни брата, ни сестры?

– У нее была Дебби. Казалось, этого достаточно. – Она улыбнулась. – Что сейчас конструирует ваш подозрительный ум?

Он тоже улыбнулся, и морщинки от уголков глаз разбежались по всему лицу.

– Ничего. Издержки профессии – видеть призраков там, где их нет.

– А сообщники?

– Ну, тут я абсолютно уверен: они есть.

Он поднялся, подошел к книжному шкафу, вытащил том, который приметил, заходя в кабинет. Рассмотрев обложку, он повернул книгу в руках, показал Роберж.

Почетный ректор рассмеялась:

– Муж подарил, когда мы обручились.

Она взяла книгу, посмотрела на обложку так, как смотрят на любимое лицо.

Книга называлась «Как манипулировать статистикой».

Гамаш снова услышал донесшийся с кухни шум детских голосов и понял, что интервью, видимо, завершилось. Достав телефон, Арман проверил аккаунт Эбигейл Робинсон в соцсетях и увидел, как число подписчиков увеличивается прямо на глазах. С такой же скоростью, как счетчик американского госдолга, который он видел в Нью-Йорке. А теперь с той же тревогой он смотрел, как растет армия фолловеров профессора Робинсон. Барометр дефицита нравственности.

Арман сунул телефон в карман и направился к двери кабинета. В конце коридора он увидел инспектора Лакост, которая разговаривала с Эбигейл и Дебби. Он поймал взгляд Изабель и кивнул.

Они уходили.

Он повернулся к почетному ректору:

– Пожалуйста, не выпускайте их за территорию дома. Пока мы не поймаем сообщника.

– А если вы его никогда не поймаете?

– У вас большой дом…

Она рассмеялась:

– Постараюсь. Bonne année[52], Арман. Будем надеяться, что новый год начнется лучше, чем кончился старый.

– На все воля Аллаха. Bonne année, Колетт.

Лакост выехала с подъездной дорожки и спросила:

– И что вы думаете о почетном ректоре? Она как-то причастна?

– Да, причастна. Только я не знаю, каким образом.

* * *

Жан Ги стоял у двери и нажимал кнопку звонка. В этой квартире жила звукооператор.

Бовуар уже опросил осветителя, который сказал, что он всю лекцию проспал в будке в конце зала.

Осветитель не говорил по-английски и накануне вечером выпивал с друзьями. Лекция по статистике на английском языке абсолютно его не интересовала. Парень изучал театральное искусство в университете и подрабатывал осветителем только ради денег.

Он сообщил Бовуару, что, после того как старый коп велел ни на миг не отключать свет во время лекции, делать особо было нечего. И он задремал. Проснулся, только когда затрещали хлопушки.

Нет, он не видел, кто это сделал. Когда он открыл глаза, хлопушки уже смолкли и в толпе началось что-то вроде паники. А потом раздались выстрелы.

– Я испугался до усрачки. Ostie[53].

– Записал что-нибудь на телефон?

– Я занимаюсь светом, а не звуком.

– Понятно, – сказал Бовуар срывающимся голосом; его терпение было на исходе. – Но из будки все хорошо видно. Она находится в дальнем конце зала и расположена довольно высоко. Если кому-нибудь хотелось записать лекцию, то лучше места не найти. Верно?

– Ну да. Но мне-то зачем все это записывать?

– Тебе незачем, а кому-то другому могло понадобиться. – Он посмотрел на парня пронзительным взглядом. – Никто тебя не просил сделать запись? Может, даже предлагали заплатить?

– Записать лекцию? Без письменного разрешения администрации? Это противозаконно.

– Merci, – сказал Бовуар. – Теперь я спрошу тебя еще раз, потому что ты мне нравишься и я не хочу, чтобы у тебя были крупные неприятности из-за воспрепятствования следствию по делу о попытке убийства. Ты уверен, что не записывал лекцию?

– Слушайте, работа здесь не пыльная и платят хорошо, я бы не хотел ее потерять из-за противозаконной записи. Меня все время просят, в особенности ребята, которые хотят потом нелегально продать запись какого-нибудь выступления. Вы сами сказали: вид отсюда – лучше не бывает. Но я не занимаюсь такими вещами. Любой, кто посмотрит запись, сразу скажет, откуда велась съемка, и я буду по уши в дерьме.

– Ты в последнюю неделю заходил в здание?

– Нет. Зачем?

– Никто не просил тебя пронести что-нибудь внутрь?

– Типа хлопушек? – Когда парень понял, что инспектор не ответит на его вопрос, его глаза широко раскрылись. – Вы говорите про пистолет? Вот было бы классно.

Шеф ошибается, думал Бовуар, возвращаясь в машину. Этот парень не хорек. Он росомаха.

Теперь ему предстоял разговор со звукооператором. Он остановился на подъездной дорожке к ее дому, с крыши которого ему махал огромный Пер-Ноэль. Из машины Жан Ги заметил «стадо» новогодних северных оленей на газоне перед домом, у всех мигающие красные носы. Забавно.

Ему типа понравилось.

Пришла эсэмэска от Изабель: они с Гамашем ехали в местное отделение полиции допрашивать стрелка – Эдуарда Тардифа.

«Скоро приеду», – ответил он, потом поднялся по ступенькам крыльца и принялся звонить.

* * *

– Ну, что удалось выяснить? – спросил Гамаш полчаса спустя.

Начальник отделения, которого они хорошо знали по прежним расследованиям, уступил им свой кабинет.

– Я говорил с осветителем и звукооператором, – сказал Бовуар. – Оба студенты театрального факультета.

Он не стал доставать свои записи. Не требовалось. Запоминать особо было нечего.

– Осветитель говорит, что он спал, пока не затрещали хлопушки. Он говорит, что ни для кого не записывал лекцию, но это маленький говнюк. Сомневаюсь, что он подчиняется правилам.

Гамаш подавил улыбку. Именно такими словами начальник отделения описал в свое время агента Бовуара, когда Гамаш нашел того в подвале.

– А звукооператор? – спросила Изабель. – Она что-нибудь видела?

– Нет. Ее вообще пригласили только утром. Она появилась за час до Робинсон, а в зале не была с начала каникул. Она все время оставалась в закулисье. До сих пор еще опомниться не может. Я попросил нашего психолога поговорить с ней.

Гамаш кивнул. Перед ним был все тот же Жан Ги, с которым он познакомился много лет назад. Добрый человек в дрянной одежде.

Раздался стук, дверь приоткрылась, один из агентов просунул внутрь голову:

– Старший инспектор, адвокат приехала.

– Merci. Проводите ее в комнату для допросов, пожалуйста. А через десять минут приведите туда месье Тардифа.

– Entendu[54].

* * *

– Вот как, оказывается, можно прекрасно провести время в канун Нового года, Арман, – усмехнулась адвокат Лакомб, положив планшет и телефон на металлический стол. Она кивнула в сторону Бовуара и Лакост. – Святая троица? Экая огневая мощь для дела, которое уже закрыто.

– Ой ли? – сказал Гамаш, садясь.

– В смысле – закрыто ли? Я думаю, все к тому идет. У моего клиента чистая биография. Он сотрудничает со следствием. Не сопротивлялся при аресте, а покушение трудно назвать серьезным.

– Ну и списочек вы предъявили – из лжи и полуправды, – фыркнула Изабель. – Мои люди с трудом отобрали у него пистолет, он стрелял в переполненном помещении и чуть не вызвал панику, а профессора Робинсон не убил только потому, что старший инспектор оттолкнул ее в сторону.

– Это все особенности восприятия, инспектор. – Лакомб подалась вперед. – Послушайте, Эдуард Тардиф порядочный человек, просто сбитый с толку. Он втемяшил себе в голову, что идеи профессора Робинсон каким-то образом угрожают ему. А враждебно настроенные медиа еще больше взвинтили его. К этому добавились фейки в прессе. Он выстрелил наугад…

– Два раза, – сказал Бовуар. – И почти попал.

– Но все же не попал. А кто станет утверждать, что не в этом состояло его намерение – промахнуться? Если бы он хотел ее убить, то убил бы.

По кивку Гамаша привели Эдуарда Тардифа.

Не считая краткого эпизода в спортзале, Гамаш видел его впервые.

В комнату для допросов вошел мужчина лет пятидесяти с небольшим. Крупный, мощного сложения.

– Можете снять это. – Гамаш показал агенту на наручники, сковывающие внушительные запястья Тардифа, затем, представившись и назвав своих коллег, обратился к задержанному: – У нас к вам несколько вопросов, месье.

– Прежде чем вы начнете, – проговорил Тардиф, – скажите, как себя чувствуют люди, попавшие в больницу.

Его голос соответствовал внешнему облику. Хрипловатый, грубый. Похожий на рык. Но не злобный, отметил про себя Гамаш.

– В основном синяки и царапины, – ответила Изабель. – Шок. Один человек все еще в больнице. За ним наблюдают. Подозревают инфаркт.

– Надеюсь, выкарабкается.

– Если он умрет, вам будет предъявлено обвинение в убийстве, – предупредила Изабель.

– Максимум в убийстве по неосторожности, – прибавила адвокат Лакомб.

– Начнем? – спросил Гамаш. – Мы надеемся, вы объясните нам кое-что.

Он посмотрел на Лакост, и она приступила к допросу.

Для начала она задавала обманчиво простые, легкие вопросы, чтобы Тардиф расслабился. Адрес проживания, возраст, место работы.

– Лес, – сказал месье Тардиф, отвечая на последний вопрос.

Это была простая правда, произнесенная без малейшего сарказма. Эдуард Тардиф пилил деревья и заготавливал дрова на продажу. Ездил в лес на лошади, потому что въехать в лес на тракторе было невозможно.

Он валил деревья, а потом вывозил из чащи по одному стволу.

– Пилю те, что уже умирают, – объяснил он.

– И вы работаете один? – спросил Гамаш.

– Иногда с братом, но в основном один.

– Опасно работать в одиночку в глубине леса, – сказала Лакост.

– Ну, молодежь сегодня не любит тяжелой работы. А мне одному нравится. Никто меня не беспокоит.

– И никто не спасет, если возникнет необходимость, – заговорил Жан Ги.

Тардиф перевел взгляд на него:

– Можно умереть в местах и похуже леса. И худшей смертью.

– Например, быть застреленным или раздавленным в переполненном зале? – спросил Бовуар.

Тардиф прикусил верхнюю губу нижними зубами, втянул ее в рот.

– Месье Тардиф не собирался убивать профессора Робинсон, – вмешалась адвокат Тардифа. – Только напугать хотел.

– Мы допрашиваем не вас, адвокат Лакомб, – сказал Гамаш. – Пожалуйста, позвольте ответить вашему клиенту. – Он снова повернулся к Тардифу. – Я полагаю, вы можете говорить и сами. А еще я думаю, вчерашнее происшествие не было внезапным полетом фантазии. Что было у вас на уме?

– Я советую вам не отвечать на этот вопрос, – сказала адвокат.

Тариф посмотрел на нее, потом на трех полицейских Sûreté.

– Я научился моему ремеслу от старого лесоруба по имени Тони. Я был мальчишкой и знал только клены. И каштаны. И сосны, конечно. Она показал мне разные виды кленов, сосен, дубов и вишен. Всякие сорные деревья. Вечнозеленые. Те, которые умирают. И те, которые можно спасти. Я научился слушать людей, которые знают больше меня. Зачем мне адвокат, если я не буду ее слушать? Я пропущу этот вопрос.

Его ответ, такой аргументированный, так точно вставленный в контекст, удивил даже адвоката Лакомб.

– То, что вы делаете в лесу – выбираете, какие деревья скоро умрут и рубите их, – сказал Жан Ги, – наверное, полезно для всего леса. Другие деревья выигрывают.

– Конечно.

– Почему вас так беспокоят идеи профессора Робинсон? Разве она предлагает не то же самое? Больные, обреченные приносятся в жертву ради общего блага.

– Я думаю, мне не нравятся ее идеи, потому что между деревом и человеком есть разница.

Адвокат Лакомб рассмеялась.

– Touché[55].

– Вы член стрелкового клуба, опытный стрелок, – сказала Изабель. – Знаете, что может совершить оружие, пуля. И все же вы решаетесь стрелять, к тому же два раза и в переполненном зале. Вы чуть не устроили там смертельную давку. Могли погибнуть сотни людей, в том числе дети.

– Я об этом не подумал.

– Вранье, – сказал Бовуар. – Вы умный человек. Вы хотите, чтобы мы понимали это. Но при этом говорите, что не приняли во внимание очевидную вещь. Вам просто было все равно. Вам были безразличны жизни детей. Пожилых людей. Кто вероятнее всего мог погибнуть в давке? Вероятно, не молодые, здоровые. А уязвимые, больные, медлительные, слабые. Вы ничем не лучше Робинсон.

Бовуар практически кричал на Тардифа.

Гамаш никак не вмешивался, ему была любопытна реакция Тардифа.

– Мне не безразлично, – взорвался Тардиф. – Почему, вы думаете, я сделал это?

– И почему? – спросил Бовуар.

– Не отвечайте на этот вопрос, – вскрикнула адвокат Тардифа, положив руку на его предплечье.

– Чтобы спасти других. Остановить ее.

Адвокат Лакомб застонала и откинулась на спинку стула.

– Ну вот, пожалуйста.

– Почему? – продолжал давить Бовуар.

– Разве вы не поступили бы так же? Вы хотите, чтобы она убивала стариков? Детей? Да кем же это нужно быть, чтобы не попытаться ее остановить? Я знал, что меня схватят, но оно того стоило. Кто-то должен был это сделать. Кто-то должен был попытаться. – Теперь лесоруб уставился на Гамаша. – Но вы ее спасли.

Эти несколько слов вмещали все отвращение, каким природа наделила этого человека. Он чуть не плюнул в Гамаша.

– Да, спас. Никто не имеет права отбирать другую жизнь без разрешения. – Щеки Гамаша покраснели лишь чуть-чуть, выдавая его чувства. – Ни профессор Робинсон, ни правительство. И ни вы, месье Тардиф.

Теперь настала очередь краснеть для Тардифа.

– Почему вы расположились так далеко от трибуны? – спросила Лакост обыденным голосом.

– Я не предполагал, что будет столько копов. Думал, встану в первом ряду и буду стрелять оттуда.

– С первого ряда вы бы не промахнулись, – сказала Лакост.

– Молчите! – предупредила Тардифа адвокат.

– Но когда я увидел столько копов, я сдал назад. Я решил, что если буду стоять в середине, то мне удастся уйти.

– Значит, вы все же рассчитывали скрыться, – сказал Бовуар.

– Если бы получилось – да. Я не хотел, чтобы меня схватили. Но предполагал, что схватят.

– А кто задействовал хлопушки?

– Я.

Наступило молчание, потом заговорил Гамаш.

– Это ведь неправда, так?

– Нет, правда.

– Зачем вам понадобились хлопушки?

– Чтобы отвлечь внимание.

– Правда? Но они же произвели противоположное действие. Теперь все смотрели в вашу сторону. Кто был вашим сообщником? – спросила Лакост.

– Никто.

– Кто-то спрятал в здании хлопушки и пистолет за три дня до лекции, – сказала Лакост. Впервые Тардиф казался удивленным. Сбитым с толку. – Пока вы отвлекали смотрителя. Кто это сделал?

Выражение на лице Тардифа стало жестким.

– Это был ваш брат Альфонс?

– Он в день покушения уехал в Абитиби. Невозможно считать это простым совпадением.

– Он не имеет никакого отношения к тому, что случилось. Я действовал сам по себе.

– Мы знаем, что это не так, – сказала Лакост холодным и жестким голосом. – Послушайте, несмотря на то что случилось, никто, к счастью, не погиб. Если вы будете сотрудничать, мы сможем двигаться вперед и закрыть это дело. Мы так или иначе все узнаем, и достаточно скоро. Вы должны это знать. Мы непременно арестуем вашего брата. Для него, для нас будет лучше, если вы все нам расскажете.

Эдуард Тардиф скрестил на груди свои громадные мускулистые руки. Изабель Лакост попыталась еще нажать на него, но уже было ясно, что разговор закончен.

– Предъявление обвинения назначено на завтра, – сказал Гамаш, провожая адвоката Лакомб до дверей отделения полиции.

– Merci, Арман. Буду.

– Посоветуйте вашему клиенту сотрудничать с нами, – сказал он. – Если тут на свободе гуляет его подельник, мы не хотим, чтобы он преследовал Эбигейл Робинсон или кого-то другого. Если этот человек добьется своего, то месье Тардифу будет предъявлено обвинение в убийстве. И это обвинение устоит. Вы это знаете.

Адвокат Лакомб надела перчатки и кивнула:

– Я с ним поговорю.

– Bon.

Когда она была уже в дверях, Гамаш сказал:

– Кажется, вы согласны с профессором Робинсон.

Она помедлила, глядя на него:

– А вы разве нет? Что это за общество, которое позволяет страдать людям, когда нет надежды? Она предлагает добро.

– Она предлагает отбраковку.

– Отбраковки идут во благо обществу. Они жестоки, но необходимы. Bonne année, Арман.

Глава шестнадцатая

Вечеринка была в самом разгаре, когда незадолго до десяти вечера Рейн-Мари и Арман появились в оберже.

В углу гостиной стояла пахучая громадная ель, разукрашенная сверкающими стеклянными игрушками, леденцами, гирляндами из попкорна.

На каминной полке красовались сосновые ветки с ярко-красными бантами и высокая колоннада мерцающих свечей. В камине потрескивали поленья.

Марк Жильбер повесил на люстру веточку омелы, и всех новоприбывших встречали здесь объятиями и поцелуями[56].

Арман с улыбкой огляделся, и будто гора свалилась с его плеч.

Год назад… год назад это казалось невозможным. Будто ушло навсегда. Налетела вторая волна пандемии, вирус распространялся, он снова уничтожал магазины, рабочие места, снова отнимал свободу и жизнь.

Мир быстро распадался, но с такой же скоростью он начал и восстанавливаться, когда появилась вакцина, ставшая доступной многим странам.

«Как лес после пожара», – думал Гамаш, когда они с женой снимали куртки в одной из комнат, где кровать была завалена верхней одеждой.

Были и потери, но из-под праха на поверхность настойчиво пробивалась новая жизнь. Магазины снова открылись. Отели и рестораны были переполнены. Занятость била все рекорды. Люди словно пробуждались после долгого кошмара и теперь хотели наверстать упущенное. Насладиться свободой, которую они теперь не воспринимали как нечто само собой разумеющееся.

Гамаш прошел через холл и вернулся в гостиную. Из окна в дальнем конце комнаты он увидел Флоранс, Зору и Оноре. Они были на улице с другими детьми, под присмотром бакалейщика месье Беливо поджаривали на костре маршмеллоу[57].

Потом Гамаш огляделся, увидел Рейн-Мари, разговаривавшую с Кларой и Рут. Он перехватил взгляд Клары, узнал это выражение ее глаз.

Хотя с того времени, когда Марк и Доминик Жильбер приобрели этот дом, прошло немало лет, у Клары язык не поворачивался назвать его «оберж», или «гостиница и спа». Для нее это место всегда оставалось старым домом Хадли. Как и для Гамаша.

Этот дом на холме вечно будет для них воплощением ужаса, взирающего на их уютную маленькую деревню. Старый дом Хадли словно смотрел, как ее жители распоряжаются своими судьбами. Оттого что они счастливы и довольны жизнью, тени старого дома, казалось, только становились длиннее и темнее. Эти тени тянулись к ним, краска на доме облуплялась все больше, с крыши осыпа́лась дранка, дерево гнило. Чем счастливее выглядели они, тем страшнее казался дом.

Он грозил им. И жители деревни собрались и решили снести его. Но не единогласно: один человек внес иное предложение.

Они повернулись на своих местах в церкви Святого Томаса и удивленно уставились на Рут Зардо, которая предлагала спасти дом.

Провели голосование и по его результатам приняли решение дать дому еще один шанс. После этого жители перестроили, переоборудовали, перекрасили его. Дом вычистили, а Мирна, сверх того, провела очистительный ритуал с использованием шалфея, душистой зубровки и святой воды.

Когда они сделали все, что могли, старый дом Хадли был продан по себестоимости молодой паре и превратился в гостиницу и спа-салон.

И теперь, глядя на этот дом, жители деревни видели в нем не ужас, а второй шанс.

И все же Клара, входя сюда, неизменно ощущала холодное дыхание страха. Хотя облик дома изменился, она подозревала, что все осталось прежним. Под слоем свежей краски.

Стены даже сейчас, казалось, источали гниение. Как художник, Клара знала, что краска ничего не меняет. Она просто скрывает то, что было и всегда будет.

И она понимала, что Арман, переступая этот порог, чувствует то же самое. Те же образы преследуют его.

Гамаш, разливая пунш по бокалам, думал, что все же это несправедливо – под новой штукатуркой видеть старые кости дома. Змей в подвале, скелеты крыс по углам. Густую паутину, которая улавливает и поглощает живые существа.

Дух разложения проникал в ноздри, и его не мог замаскировать ни свежий хвойный, ни имбирный или коричный аромат.

– Выпьете? – сказал он, протягивая Кларе бокал пунша с соломинкой.

– Merci.

Второй бокал он вручил Рейн-Мари.

– А мне? – спросила Рут.

Он посмотрел на огромную емкость с виски, которую сжимала в руках старая поэтесса. И узнал в этой емкости вазу для цветов. Из их дома.

С улицы прибежали дети, принялись хватать угощения с длинного стола. Чего тут только не было: пироги со свининой, говядина по-бургундски, разные сорта сыра, нарезанный багет, разукрашенное блюдо с целым вареным лососем – его принесли Габри и Оливье. Другой стол был уставлен пирожками с мясом, масляными тартами, печеньем и пирожными, вазочками с лакричным ассорти, мармеладным драже и вишней в шоколаде.

В середине стола расположился громадный пряничный дом – копия гостиницы и спа.

Клара наклонилась и заглянула в отделанную мармеладом дверь.

– Ты что там ищешь? – спросила Рут.

– Твою ушедшую юность, – сказала Клара, разогнувшись.

– Там ты ее не найдешь, – парировала Рут, поднимая свою вазу.

За окном Даниель утешал Флоранс, которая с отвращением смотрела на свою обуглившуюся и дымящуюся пастилку маршмеллоу на прутике.

Оноре, глядя на других мальчишек, сунул свой прутик с пастилкой в самое пламя, словно дракона заколол. Угольки взорвались искорками, улетевшими в ночное небо.

Зора стояла в сторонке. Ей не грозила опасность обжечься, ее пастилке маршмеллоу – подгореть. Но, с другой стороны, первая лишалась возможности согреться и зарумяниться, вторая – стать теплой и восхитительно хрустящей. Арман смотрел, как Даниель подошел к своей младшей дочери, опустился перед ней на колени в снег и что-то зашептал, подбадривая, уговаривая ее, хотя и не подталкивая к огню.

Зора сделала осторожный шажок вперед. Потом второй.

Смелая девочка, подумал ее дед. Арман знал страх перед первым шагом. А еще он был уверен, что именно первый шаг служит ключом к полноценной жизни. Хитрость не обязательно состояла в том, чтобы прогнать страх, а в том, чтобы обрести больше отваги. И Зора отважилась на это. А еще ей повезло с отцом, который знал различие между «взять на ручки» и «помочь идти».

* * *

– Где тупица? – спросила Рут.

– Дома. Скоро придет с Идолой, – сказал Арман.

Все давно уже смирились с эвфемизмом, которым Рут наградила Жана Ги. И сам Жан Ги смирился или, по крайней мере, привык к нему.

– Я не видела Идолу два дня, – заявила Рут. – Она уже начала говорить?

– Нет пока, – ответила Рейн-Мари. – И бога ради, мы не хотим, чтобы повторилось фиаско Оноре.

Рут прыснула, на ее лице не было ни малейшего раскаяния. Это она научила мальчика его первому и все еще самому любимому слову.

– Я тут ни при чем. – Рут обвиняюще посмотрела на утку, которую держала на руках.

– Фак, фак, фак, – выдала Роза, предприняв малоэффективную попытку защиты.

– А Стивен? – как бы невзначай поинтересовалась Рут. – Он придет?

– Вы, кажется, покраснели? – заметила Рейн-Мари.

– Она не умеет краснеть, – сказал Габри. – Чтобы краснеть, нужно иметь кровь в венах. – Он кивнул на виски. – Если она когда-нибудь засмущается, то щеки у нее станут как позолоченные.

– Кажется, это называется желтухой, – хмыкнула Клара.

– Мне показалось, тут упоминали мое имя? – Стивен медленно шел к ним по переполненной гостиной, расчищая с помощью трости путь перед собой – так, как его научила Рут.

– Привет, «желтуха», – сказала Рут.

– Привет, «отказавшая печенка»! – Стивен расцеловал ее в обе щеки. – И фак-фак-фак тебе, – бросил он Розе, которая пялилась на него чуть ли не восторженно.

Редкие утки способны на такое.

Люди вокруг вели разговоры, а Арман снова посмотрел в окно на сияющие лица, яркие глаза, устремленные на костер… Могло показаться, что он видит картинку начала времен.

Первобытную и древнюю. Новый год, рассвет нового дня.

Арман часто заходил в маленькую часовню на холме. Чаще не на церковную службу, а чтобы просто посидеть в тишине. И почти всегда встречал там Рут. Притулившись на своем обычном месте, она писала что-то в тетради. А иногда прямо на сиденье скамьи. Она сидела под витражным окном с изображением троих деревенских мальчишек, которые уходили на Великую войну – уходили, чтобы никогда не вернуться.

На стене висела полированная доска с непростительно длинным списком имен вроде Томми, Бобби или Жака. Ниже начертано: «Они были нашими детьми».

«И когда мы снова встретимся, прощенные и простившие…» – вспомнил Арман строчку из выдающегося стихотворения Рут, глядя на детей вокруг костра.

Он знал: нашим детям многое придется прощать. «…Не будет ли тогда, как прежде, слишком поздно?»

– О чем ты думаешь? – спросила Рейн-Мари, заметив затуманившийся взгляд мужа.

– Вообще-то, я вспоминал ваше стихотворение о прощении, – сказал он Рут. – Вы видели когда-нибудь Эбигейл Робинсон?

– Эту сумасшедшую? – Рут пожала плечами и повернулась к Стивену. – Если она сумеет настоять на своем, нас обоих усыпят.

– Может, она не такая уж и сумасшедшая, – тихо заметил Габри, обращаясь к своему партнеру Оливье.

– Бог ты мой, – сказал кто-то в толпе. – Глазам своим не верю!

Арман обернулся – посмотреть, чему там не верят чьи-то глаза.

Гостиная погрузилась в молчание. Даже дети перестали вопить и носиться, замерли, не донеся пряничных человечков до рта. Они тоже уставились на широкую лестницу, ведущую наверх из холла.

* * *

Хания поднялась до середины лестницы. И там остановилась. Застыла. Пока все взгляды в гостиной не обратились к ней.

– Неужели?

– Не может быть.

– Но что она здесь делает?

– Бог ты мой, она великолепна, – прошептала Рейн-Мари.

Она и в самом деле была великолепна. Хания Дауд, героиня Судана, стояла на широкой лестнице. Стояла, высоко подняв голову, выставив вперед подбородок, облаченная в роскошную золотистую с розовым абайю и хиджаб.

От нее словно исходил свет.

Рейн-Мари впервые видела Ханию Дауд. После разговоров с Арманом и друзьями, под впечатлением не слишком лестного описания гостьи, Рейн-Мари предполагала увидеть куда более мрачную фигуру. И уж определенно не такую заметную.

А теперь перед ней была женщина, которая, казалось, не имела возраста. Властная натура, которая подчинила себе находящихся в комнате, даже не успев в нее войти.

Если это сломленная женщина, подумала Рейн-Мари, то какой же она была прежде?

* * *

– Я скоро туда собираюсь, – сказала Мирна несколько минут спустя, глядя на Ханию.

Та в окружении поклонников стояла у рождественской елки в другом углу гостиной.

– Зачем? – спросил Жан Ги.

Он с Идолой уже присоединился к гостям. Девочка была наряжена в комбинезон с маленькими ушками и хвостиком – «под бурундучка».

Оливье взял ее на руки, принялся баюкать, а когда к ребенку потянулся Габри, отвернулся:

– Мое.

Родители подталкивали детей к мадам Дауд, чтобы спустя много лет они могли рассказывать своим детям, что встречались со святой.

Ее фотографировали. Хания с каменным лицом смотрела в объективы телефонных камер.

Одна маленькая девочка отбежала от елки к матери, стоявшей неподалеку от компании Гамашей и их друзей, и спросила:

– А у всех святых шрамы?

– Я могу тебе ответить, – сказал ей пожилой человек, подходя к Гамашам.

– Привет, Винсент, – с улыбкой произнесла Рейн-Мари и расцеловалась со стариком в обе щеки. Потом она повернулась к Стивену. – Вы, кажется, не знакомы. Это доктор Винсент Жильбер, – представила его она. – А это Стивен Горовиц.

– А-а-а, – заулыбался Стивен, – святой идиот.

– Это я, – согласился Жильбер, обмениваясь рукопожатиями со Стивеном. – А вы неудавшийся миллиардер.

– Что вы, я теперь живу с моим крестником и его семьей. Не могу сказать, что это такая уж неудача.

Жильбер рассмеялся:

– Приятная компания.

Его глаза обшарили комнату.

Ищет кого-то, подумал Арман.

Мирна отхлебнула пунша и сказала:

– Я, пожалуй, сейчас этим и займусь, пока у нее окончательно не испортилось настроение. Жаль, что она не пьет.

– Чем займетесь? – спросил Винсент Жильбер.

– Принесением извинений. – Она повернулась к Рейн-Мари. – Я представлю тебя ей. Клара?

– Что?

– Давай-давай, сама знаешь что.

– Ах да. – Клара допила свой пунш, передала стакан Анни. – Если мы не вернемся, знайте: я всех вас любила.

– И я тогда смогу взять портрет Рут? – спросил Габри.

– Нет, его возьму я, – возразила Рут. – Единственный портрет, про который не скажешь, что это такое же дерьмо, как все остальное.

– Вот вам и вся любовь, – сказала Мирна, и женщины двинулись через гостиную.

– Так это и есть знаменитая суданская героиня… – протянул доктор Жильбер, занимая место Рейн-Мари рядом с Арманом. – Я слышал, что она может здесь появиться.

Святой идиот смотрел на Ханию с любопытством и нескрываемой неприязнью.

Поскольку доктор Винсент Жильбер много лет провел не только в лесу, но и в скорлупе своего раздутого эго, он ожидал, что в любом собрании будет центром притяжения, вызывающим изумление и священный трепет.

– Она моложе, чем я думал.

– Ей двадцать три, – сказал Арман. – Мадам Дауд, когда ей было одиннадцать лет, похитили и продали в рабство.

– Oui. Ужасная история.

Гамаш вспомнил, почему этого человека называли святым идиотом. Отчасти он определенно был святым, но каждый, кто был знаком с ним лично, имел возможность убедиться, что если его медицинские исследования и улучшили качество человеческой жизни, то сам он людей не любил.

– Никак не предполагал, что увижу героиню Судана в темной дыре Квебека, – сказал Жильбер. – Что она здесь делает?

– Приехала в гости к Мирне.

– Разве это ответ на мой вопрос?

– Полагаю, да.

Винсенту Жильберу давно перевалило за семьдесят. Невысокий, жилистый, с морщинистой задубевшей кожей, он выглядел на свой возраст и даже чуточку старше из-за отшельнической жизни в гуще леса.

– Обычно вы выражаетесь яснее, Арман. Я вот думаю: не повлияло ли на вас вчерашнее происшествие?

Несмотря на язвительность этих слов, Винсент Жильбер говорил мягким тоном, словно приглашая Гамаша рассказать, что случилось, если у того будет желание. Время от времени, подумал Арман, святая часть демонстрирует добрые намерения.

Но тут ему пришло в голову другое. Может быть, Винсент Жильбер не хочет его слушать, а сам желает высказаться о событиях в университете?

– Вы знакомы с Эбигейл Робинсон, Винсент?

– Мне известна только ее репутация. Я читал ее исследования.

– И?..

– И ничего. Я врач, а она статистик.

– Тогда зачем вы читали ее работы?

– Я устал от статей о компосте. Любопытно: я таки выяснил, что ее последнее исследование позволяет получать хорошее удобрение. Excusez-moi, Арман. Марк!

* * *

Рейн-Мари долго боролась с собой, но в конечном счете вынуждена была признать, что с мадам Дауд очень трудно общаться.

Она изо всех сил пыталась изобразить сочувствие, пока Хания с непроницаемым лицом выслушивала извинения Клары. Не помогло и то, что извинения Мирны были встречены молчанием. А теперь в эту бездну Клара изливала поток слов, звучавших все менее искренне. И наверное, произносила их и впрямь не от души.

Рейн-Мари смотрела на Ханию, видела ее искривленные губы, и ей приходили в голову слова из стихотворения Рут: «Но кто тебя обидел так, что ран не залечить?»

Впрочем, они знали, кто ее обидел. Не только ее мучители. Они все – своим молчанием и бездействием.

* * *

Часы показывали начало двенадцатого. Скоро объявят о представлении.

Похлопав себя по карманам, Гамаш понял, что оставил телефон в куртке, а ему хотелось сделать несколько фотографий. Выйдя из комнаты, отведенной под гардероб, Арман услышал голос хозяйки дома.

Доминик разговаривала с припозднившимися гостями:

– Можете оставить пальто в комнате, просто бросьте на кровать. И чувствуйте себя как дома.

Какая-то льстивая нотка в голосе Доминик заставила Армана посмотреть в конец холла.

И когда он увидел вошедших, заготовленная улыбка сползла с его лица.

На него, застыв от изумления, смотрела Колетт Роберж. А за ее плечом стояли Эбигейл Робинсон и Дебби Шнайдер.

Глава семнадцатая

– Bonjour, – сказал Арман, не давая себе труда улыбнуться. – Я не знал, что вы приедете.

– Почетного ректора Роберж пригласила я, – заговорила Доминик, чувствуя напряжение и пытаясь разрядить атмосферу. – Мадам Роберж позвонила сегодня вечером и спросила, устраиваем ли мы новогоднюю вечеринку. Я ответила, что буду рада ее видеть.

Гостьи положили верхнюю одежду на кровать, а потом снова вышли в холл и вместе с хозяйкой направились к Арману.

– Я спросила, могу ли привести с собой гостей, – пояснила Колетт.

– Я думала, вы имеете в виду своего мужа, – пробормотала Доминик.

– Мы, кажется, обречены все время сталкиваться нос к носу, старший инспектор, – усмехнулась Эбигейл Робинсон.

Они остановились.

– Excusez-moi. – Гамаш отвел почетного ректора Роберж в сторону и понизил голос. – Мне казалось, я просил вас не отпускать из дому профессора Робинсон. Она должна была оставаться там.

– Просили, но…

– Мы же не арестованы! – Эбигейл вмешалась в разговор, который явно не предназначался для чужих ушей. – Или нет? Приехав сюда, мы не нарушаем никакого закона, верно?

Арман глубоко вздохнул:

– Non. Но ради вашей же безопасности и безопасности других…

– Никто не знал, что мы едем сюда все вместе, – заметила почетный ректор. – Даже хозяйка дома.

Теперь настала очередь Колетт ухватить Армана под руку и отвести его в сторону.

– Не предполагала увидеть вас здесь, Арман. Откуда вы знаете Жильберов?

– Они мои соседи. Мы тоже живем в этой деревне. А вот что привело сюда вас, Колетт?

– Эбби настояла. Помните, я вам сказала, что она хочет с кем-то встретиться?

– И этот человек здесь?

– Может быть.

– Может быть?

– Все, что я знаю: она попросила меня позвонить и узнать, не устраиваются ли тут какие-нибудь вечеринки.

– Тут? В этой деревне?

– Да. Она знала про Три Сосны. Я позвонила Доминик, и та пригласила нас.

– Она пригласила вас и Жан-Поля, а не… – Он кивнул в сторону Эбигейл, потом бросил взгляд на собрание в гостиной.

Пока никто не заметил новых гостей. Большинство по-прежнему украдкой посматривали на Ханию Дауд, хотя подходить к ней решались немногие. Она стояла одна, точно грозная крепость, вокруг которой все шире становился ров.

Даже Рейн-Мари отошла подальше.

– И кого же хотела увидеть Эбигейл? – допытывался Арман. – Вы ведь наверняка спросили у нее.

– Спросила, но она не ответила.

– Почему?

Колетт вздохнула:

– Я не знаю.

Он уставился на нее:

– Ведь вы могли отказаться. Вы не обязаны были тащить ее сюда. Что за игру вы ведете, Колетт?

– Никакую игру я не веду. Просто пытаюсь помочь дочери друга.

– Почему?

– Pardon?

– Почему? Почему вы пошли на все это? Чем вы ему обязаны? Или ей? Почему вы устраиваете для нее все это? Вы же знаете, как все это выглядит.

– Как? – Почетный ректор тоже начала раздражаться. – Как именно это выглядит?

– Вы организовали ее лекцию. Вы пригласили ее к себе в дом. Привезли на эту вечеринку. Все это выглядит так, будто вы поддерживаете ее кампанию.

– Да, я ее поддерживаю…

– Да бога ради! Оставьте эти слова для заседания попечительского совета. Мы оба знаем, что вы делаете очень… – Он замолчал, подыскивая нужное выражение. – Опасный выбор.

– Опасный? – Она чуть ли не рассмеялась. – Вы чувствуете какую-то угрозу, Арман? Сильная, умная женщина выдвигает некоторые веские аргументы, которые никак не согласуются с вашими убеждениями. И вам это не нравится.

– Я глава отдела по расследованию убийств Sûreté du Québec, Колетт, а не студент, которому можно читать лекции, которого можно запугать или затравить настолько, что он подчинится. Угрозы в адрес профессора Робинсон реальные и доказанные, а вы вывозите ее из безопасного места на публику. Возможно, вы ставите под угрозу не только ее жизнь, но и жизнь тех, кто здесь находится. Да, вы сделали опасный выбор. Закона вы не нарушили, но вы бросаете вызов здравому смыслу.

Некоторые гости уже начали узнавать Эбигейл Робинсон.

Камеры телефонов теперь были направлены на новую гостью.

Гамаш посмотрел на почетного ректора:

– Я не пытаюсь ее остановить. Я только пытаюсь сохранить ей жизнь. А вы?

– Что это должно значить?

Он показал на гостей, снимающих Эбигейл. По гостиной прокатилась волна электронных сигналов.

– Через считаные секунды ее фотографии появятся в социальных сетях. Если у вас осталась хоть крупица здравого смысла, скажите ей, пусть она встретится с тем, ради кого приехала, завтра. В вашем доме. Без лишних свидетелей. – Он в упор посмотрел на нее. – Уезжайте домой, Колетт.

И тут он обратил внимание, что Эбигейл Робинсон смотрит на кого-то в толпе.

На Ханию Дауд.

Руки номинантки на Нобелевскую премию были сложены на груди. И она тоже сверлила взглядом Эбигейл.

Нет, не может быть, чтобы это была она, подумал Арман.

Но…

Винсент Жильбер спрашивал, почему мадам Дауд находится здесь. А если не ради визита к Мирне она появилась в Трех Соснах? Может быть, то было только предлогом? А причина – вот она.

Не приехала ли в Квебек профессор Робинсон, чтобы встретиться с мадам Дауд? А Хания Дауд – чтобы встретиться с Эбигейл Робинсон? Но если так, то с какой целью? О чем могут говорить героиня Судана и женщина, предлагающая массовое убийство?

Впрочем, они могли договориться о встрече не для беседы.

«Лучше не стоять у меня на пути», – сказала вчера вечером Хания.

«Неужели я сейчас так сделаю? Отойду в сторону?»

Арман ощутил затылком холодок и повернулся к входной двери. Но она была закрыта.

– Это Хания Дауд? – удивилась Дебби Шнайдер. – Почему она здесь? – После некоторого молчания она сказала: – Бог мой, Эбби. Похоже, это действительно она. Эх, если бы нам удалось заручиться ее поддержкой…

Но Эбигейл уже не смотрела на Ханию. Она перевела взгляд на святого идиота. На Винсента Жильбера.

Арман стоял у нее за спиной и не мог видеть выражения ее лица. Зато лицо доктора Жильбера он различал прекрасно. Тот смотрел мимо Эбигейл Робинсон. На почетного ректора.

Молчание, как бетонный блок, опустилось на собравшихся, медленно выдавило веселье из новогоднего празднества. Теперь все взгляды, даже взгляд Жильбера, устремились на Эбигейл Робинсон.

Арман услышал, как Доминик сказала мужу:

– Хуже праздника еще не бывало.

– То ли еще будет, – прошептал Марк. – Заявился папа, а Рут нашла выпивку.

Арман видел, как Анни забрала Идолу у Оливье, а Жан Ги обнял их обеих. Рейн-Мари подошла к дочери и внучке.

Один за другим Даниель, Стивен, Клара, Оливье, Рут, Мирна сомкнули кольцо вокруг Идолы. Словно профессор Робинсон одной своей мыслью могла причинить вред маленькой девочке. А Арман знал, что могла.

– Может быть, нам стоит уйти? – сказала почетный ректор Роберж, обескураженная настроением собравшихся.

– Может быть… – прошептала Дебби на ухо Эбигейл.

– Нет. Мы проделали слишком долгий путь. – Подняв руки, словно сдаваясь, Эбби сделала шаг вперед и нарушила тишину: – Я вижу, что большинство из вас узнали меня и это не обязательно приятный сюрприз. Я хочу, чтобы вы знали: наши хозяева меня не приглашали.

Она улыбнулась. Той же улыбкой, что и на лекции. Ее тихий голос звучал убедительно. Располагающе. Арман почувствовал, как напряжение спало.

Она оказалась совсем не таким монстром, как они думали. Не психопаткой с безумными идеями. Они видели перед собой такого же человека, как они сами. Приятного.

– А потому, – продолжила Эбигейл, – нет нужды стрелять в них. Только в меня.

В ответ на это раздался нервный смех.

Арман редко наблюдал такую резкую смену настроения в толпе людей. Это не означало, что кто-то внезапно решил присоединиться к крестовому походу профессора, но стало ясно, что их собственная защита ослабевает.

Робинсон им нравилась, пусть ее цели их и не устраивали.

Впрочем, в этой комнате присутствовало еще одно лицо, которое столь же быстро сумело перенастроить толпу, изменить ее настроение на противоположное. Хания Дауд сумела отвратить от себя почти всех благодушно настроенных по отношению к ней гостей.

Из дальнего конца холла донесся шум, детские голоса зазвучали оживленнее и громче.

Часы показывали 11:25. Репетиция закончилась. Главное блюдо вот-вот должны были подать.

* * *

– Это что? – спросила Хания у Розлин, когда деревенская ребятня, возбужденно растолкав взрослых, заняла свои места на импровизированной сцене.

– Квебекская традиция, – объяснила Розлин. Она смотрела на своих дочерей. – Я то же самое делала, когда была маленькой.

Розлин не обратила внимания на то, что Хания, задавая свой вопрос, не сводила глаз с Эбигейл Робинсон.

Теперь Хания взглянула на Розлин:

– Что вы делали?

– Участвовала в постановках «Басен» Лафонтена. Дети выбирают одну из его басен и разыгрывают ее вечером в канун Нового года.

– Господи, – сказала Хания. – Еще одна пытка.

Клара перехватила взгляд Хании и, перед тем как та отвернулась, увидела улыбку на ее лице. Она совершенно неожиданно отпустила шутку. И вдруг шрамы исчезли, и Клара увидела молодую женщину, чьи раны на мгновение исцелились при виде детей в самодельных костюмчиках, маленьких артистов, толкающих друг друга на сцене.

Потом это мгновение прошло, шрамы снова появились на лице Хании и будто стали еще глубже.

Клара перевела взгляд – ей стало интересно, на что смотрит суданская героиня теперь.

Вернее, на кого она смотрит.

Эбигейл Робинсон двигалась сквозь толпу, которая расступалась перед ней, будто профессор шла в изорванном балахоне и с косой в руках.

– О, это одна из моих самых любимых, – сказала Мирна, подтолкнув Клару локтем. – «Les animaux malades de la peste»[58].

– «Звери, заболевшие чумой», – перевела Розлин для Хании.

«Не звери, заболевшие чумой, – отметила про себя Хания, глядя на Эбигейл, шествующую по комнате, – а люди, озверевшие из-за чумы».

Она тоже чувствовала в себе эту заразу.

* * *

– Винсент Жильбер, верно? – спросила, улыбаясь, Эбигейл Робинсон.

Он наклонил голову, но руки не протянул.

– Профессор.

– Это моя помощница Дебора Шнайдер. И Колетт Роберж…

– Почетный ректор университета, – кивнул Жильбер. – Мы знакомы.

Их внимание отвлекла суета на сцене, и они повернулись туда.

Обычно на то, чтобы ежегодная постановка басни Лафонтена перешла в катастрофу, хватало двух минут, но сегодня это случилось за рекордно короткое время.

Маленькая девочка, игравшая осла, расплакалась. Несмотря на все заверения Габри о том, что это всего лишь игра, ребенок принял нападки других животных на свой счет, вернее, на счет осла, которого обвинили во вспышке чумы[59].

Она рыдала, повторяя: «Я не виновата».

Представление прекратили, и Габри с родителями девочки принялись успокаивать ее.

Во время этого неожиданного перерыва почетный ректор Роберж обратилась к Робинсон:

– Не знаю, в курсе ли ты, но доктору Жильберу принадлежит выдающаяся работа о взаимозависимости разума и тела.

– Я знаю, кто такой доктор Жильбер, – кивнула Эбигейл. – И я читала его работы.

– А я знаю о вас, – сказал он. – Вы произвели настоящий фурор в научном сообществе. Может быть, мы когда-нибудь поговорим об этом.

– Вы заинтересованы в распространении моих открытий, доктор Жильбер? Между нами, кажется, много общего.

– Это почему?

– Я часто думала, что вы не имеете должного признания, в особенности за ваши ранние работы. Я буду счастлива поспособствовать тому, чтобы вы получили то, чего заслуживаете.

Арман переместился поближе к профессору Робинсон. Он стоял к ней спиной и, хотя внимательно слушал ее разговор с Жильбером, не сводил при этом глаз со своих внуков на сцене.

У Оноре, впервые участвовавшего в новогоднем спектакле, были большие кроличьи уши, и он приволок на сцену свои санки. Флоранс и Зора были одеты поросятами и пытались утешить «осла», убеждая девочку, что мор не ее вина и все это понарошку.

– Я уже отошел от науки, – сказал Жильбер. – Теперь для меня это не имеет значения.

– Истина всегда имеет значение, – возразила профессор Робинсон.

– Истина? – переспросил Жильбер шутливым тоном. – Ни один настоящий ученый не станет говорить об истине.

Последовала пауза.

– Вы хотите сказать, что я – не настоящий ученый?

Холодное подводное течение поднялось на поверхность.

– Но тогда, – продолжила Эбигейл, – я понимаю, почему вы не являетесь поклонником истины.

– По правде говоря, – ответил Жильбер, – являюсь. Теперь, когда у меня появилось больше времени, я убеждаюсь, что истина гораздо интереснее фактов. А истина в том, что ни один серьезный ученый не принимает ваши выводы всерьез. Королевская комиссия даже не позволила вам официально представить их. И на то есть серьезные основания. Если в интеллектуальном плане они не безумны, то в нравственном определенно являют собой умопомешательство.

В разговоре образовалась пауза, так как он зашел в тупик. Наконец Эбигейл нарушила молчание одиночным смешком.

– Нравственное умопомешательство? И это говорите вы, человек, который собаку съел на этом поприще.

Слушая их диалог, Арман пытался понять, что именно происходит между ними. Что они говорят друг другу на самом деле. Что кроется за их словами. А в них точно был двойной смысл.

– Вам нужна помощь, – сказал Жильбер. – Посмотрите на эти лица. Половина присутствующих, будь у них пистолет, при первой же возможности нажали бы на спусковой крючок.

Профессор Робинсон оглядела толпу, потом перевела взгляд на него:

– А другая половина, доктор? Они знают, что мои идеи рациональны и реалистичны. А таких людей, как вы, пугает, что я вслух высказываю то, о чем большинство только думает.

– Большинство? – переспросил Жильбер. – Я так не считаю.

– Вы правы. Пока они не в большинстве. Но дайте время. Пусть меня не хочет выслушивать Королевская комиссия, но другие-то будут. Уже слушают. На следующей неделе меня приглашает на встречу премьер. Уж вы-то знаете, что мои расчеты верны! Если хотите поддержать мои…

– Ваши статистические данные могут быть и верны…

– Они верны.

– …но ваши выводы ошибочны. Вас это не волнует?

– Верны? Ошибочны? С какой это стати вы вдруг стали арбитром? Какое лицемерие, доктор Жильбер! В конечном счете, как мне помнится, в вашем университете проводилось немало спорных исследований. Разве Юэн Камерон[60] работал не в Макгилле?

Теперь Арман повернулся к ним и увидел удивление на лице Винсента Жильбера.

– Он был чудовищем, – сказал Жильбер.

– Верно. Но у чудовищ долгая жизнь. И они порождают других чудовищ. – Она снова обвела взглядом гостей, включая Жана Ги и Анни, которые смотрели на них. – Не хватает только вил и факелов. Но может быть, я не та, кого нужно преследовать.

Теперь Арман совсем растерялся. Неужели она сейчас назвала Винсента Жильбера монстром?

– И что это должно означать? – потребовал объяснений Жильбер.

Представление на сцене уже возобновилось. Лев читал свои строки:

Не будет предана забвенью

Жизнь, отданная во спасенье,

Давайте ж на глазах у всех

В себе искать свой тайный грех.

– Эбби Мария, может быть, нам стоит… – начала было Дебби, но смех Жильбера оборвал ее на полуслове.

– Эбби Мария? Звучит прямо как «Аве Мария», – проговорил он.

– Прошу прощения… – начала Дебби, но ее проигнорировали.

– Вы называете себя Эбби Марией? – ухмыльнулся Жильбер. – Да вы себя не контролируете.

– Идем, – сказала Дебби. – Всем безразлично, что он думает.

Арман так не считал. Он полагал, что Эбигейл Робинсон это вовсе не безразлично. Настолько не безразлично, что она преодолела тысячи миль, чтобы встретиться с ним.

Он посмотрел на Колетт, которая за все это время не проронила ни звука. Было ли ее молчание согласием? И если да, то с кем соглашалась почетный ректор?

– У вас нет морального права меня судить. – Эбигейл Робинсон говорила тихо и почти шепотом добавила: – И не думайте, будто я не знаю…

На сцене актеры заканчивали басню Лафонтена – все животные обращались к публике с последними словами:

И суд людской – не всех подряд,

Судить он слабых только рад.

Глава восемнадцатая

– Вы можете перестать делать вид, что не подслушиваете, Арман, – сказал Жильбер.

Колетт и Дебби спустились в холл за своими пальто. Они собирались уезжать.

Но профессор Робинсон выбрала другой маршрут. Она направилась прямо к Анни и Жану Ги.

Профессор определенно видела, что движется она навстречу буре. Но возможно, после перепалки с Жильбером именно это ей и требовалось, подумал Арман. Ее воинственная натура нуждалась в том, чтобы выпустить пар, и профессор выбрала тех, кто лучше всего подходил для хорошей потасовки.

– Вам обоим хотелось вступить в схватку, – сказал он Винсенту. – Что она имела в виду, говоря, будто что-то знает? Что она знает?

– Ничего. Она социопатка.

Арман продолжал наблюдать за Эбигейл Робинсон. Казалось, остальные тоже. Она словно магнитом притягивала все взгляды в гостиной. А героиня Судана куда-то исчезла.

До полуночи оставалось двадцать минут.

* * *

– А что насчет Хелен Келлер?[61] – сказала Анни несколько минут спустя. – Вы ведь не станете утверждать, что она была бременем для общества?

– Хорошее соображение. Сильный аргумент, – согласилась Эбигейл.

Она увидела, что Дебби и Колетт, уже одетые, стоят у входной двери и нетерпеливо машут ей. Пора было уходить.

Эбигейл жестом показала, что придет через пять минут, и снова повернулась к собеседникам.

* * *

– Ну да, – вздохнула Дебби, – пяти минут ей явно не хватит. Что теперь? Мне жарко.

– Пойдем подышим свежим воздухом, – предложила Колетт.

– Я отправлю ей эсэмэску, что мы на улице.

Дебби положила пальто Эбигейл на стул у стойки портье, отправила эсэмэску и вышла следом за почетным ректором Роберж.

* * *

Эбигейл повернулась к собеседникам, хотя ее сердце не лежало больше к спору. Другие вещи занимали ее.

Эбби Мария. Это стало последней каплей… Жильбер повторил ее имя так, словно выблевал эти слова.

Эбби Мария. «Благодати полная!»

Она просто хотела, чтобы это закончилось.

«Молись о нас, грешных…»

Эбигейл поняла: они ждут, когда она скажет еще что-нибудь. Чтобы защитить себя. Она вздохнула:

– Я только говорю, что ресурсы ограниченны. Это факт. Мы должны спасти тех, кого можно спасти, а остальным обеспечить достойный, милосердный и, да, быстрый уход. – Она обратила внимание на ребенка, сидящего на руках у молодой женщины. – О-о, детка. – Эбигейл подалась вперед. – Вы позволите?

* * *

В противоположном конце комнаты Рут и Стивен присоединились к святому идиоту.

Гости снова окунулись в праздничную атмосферу. Новогодний спектакль и счастливые актеры, под бешеные аплодисменты спрыгивающие со сцены, тоже способствовали веселому настроению. И уже слышался гул приятных разговоров, тут и там раздавались взрывы смеха, в воздухе витало предвкушение радостного момента, когда стрелки часов будут отсчитывать последние минуты года испытаний и победы.

Подростки становились все шумнее, и Арман знал почему. Если они мало отличались от него в юном возрасте, а также, если уж на то пошло, от Даниеля и Анни, то наверняка припрятали в лесу пиво или сидр и теперь наслаждались первой выпивкой.

Завтрашнее утро, как он тоже знал по опыту, будет куда менее радостным.

– Рейн-Мари все еще находит обезьянок? – поинтересовалась Рут.

– Oui, – сказал Арман.

Он поглядывал в ту сторону, где стояла его семья, хотел понаблюдать, как они справляются с Эбигейл Робинсон. Судя по лицу Жана Ги, получалось у них неважно.

– Обезьянки? – переспросил Винсент Жильбер. – Я что-то пропустил?

– Это то, чем теперь занимается Рейн-Мари, – сказала Рут.

– Ищет обезьянок? И находит? Здесь?

– Нет, идиот, – буркнула Рут. – Это не настоящие обезьянки.

– Она находит воображаемых? – Доктор Жильбер посмотрел на Армана. – Ей не нужен доктор?

– Одна семья обратилась к Рейн-Мари с просьбой разобрать вещи матери, – пояснил Арман. – Женщина умерла несколько месяцев назад, и на чердаке ее дома во время уборки обнаружили коробки с письмами, документами…

– И обезьянками, – добавил Стивен.

– Сколько их уже набралось? – спросила Рут.

– Восемьдесят шесть, по последним подсчетам, – ответил Арман.

– Обезьянки?.. – недоуменно повторил святой идиот.

– Не настоящие! – рявкнула Рут. – Но и не воображаемые.

– Тогда что же это такое? – уже всерьез заинтересовался Винсент Жильбер.

– В основном рисунки, – сказал Стивен. – Бедняжка Рейн-Мари уже всю голову сломала.

– Да, вокруг много чего происходит, – сказал Жильбер, кинув взгляд на Эбигейл.

Арман хмыкнул. Он по собственному опыту знал, что почти всегда есть какая-то причина, которая заставляет людей поступать так, а не иначе. И нередко эта причина весьма убедительна, если только до нее докопаться.

– Интересно, дойдет ли дело до сотни обезьянок, – сказал Жильбер. – Это будет любопытно.

– А восемьдесят шесть – не любопытно? – подколола его Рут.

* * *

Жан Ги сделал шаг и встал перед Анни и Идолой. Но Анни прикоснулась к его руке и прошептала:

– Ça va bien aller.

«Все будет хорошо».

Он посмотрел ей в глаза и отошел в сторону.

* * *

– Почему вы сказали, что это будет любопытно? – спросил Стивен.

Увидев, что Эбигейл Робинсон протянула руку к одеяльцу, в которое была завернута Идола, Рут, сжимая свою трость и утку, ринулась вперед. Вид у Розы был решительный. Настоящая боевая утка.

Но Арман выставил руку:

– Non. Пускай.

– Идола… – начала Рут.

– В безопасности. – Но глаз от них он не отрывал.

Гамаш не мог понять, чего опасается. Он знал, что Эбигейл Робинсон не причинит никакого вреда его внучке. Не сейчас. И не потом.

Они наблюдали – вот Робинсон наклонилась над ребенком. Они наблюдали – вот Робинсон выпрямилась. Они наблюдали – вот она сказала что-то Анни и Жану Ги. Анни ответила.

Арман увидел, как улыбнулась Рейн-Мари. И только теперь смог он повернуться к Жильберу.

– Теория ста обезьян… – сказал Винсент Жильбер. – Никогда про нее не слышали?

– А оно стоит того? – спросил Стивен.

Жильбер рассмеялся:

– Пожалуй, нет. Я живу в одиночестве, и у меня есть куча времени, чтобы читать всякие тарабарские статьи. И эта статья посвящена человеческой природе и стадному менталитету.

– Постойте… – Стивен вспомнил. – Вы говорите про исследование японских антропологов?

– Да. Я даже не уверен, что речь идет о настоящем исследовании, – сказал доктор Жильбер. – Все это похоже на вранье, тем не менее…

– Может, и не вранье. – Стивен с энтузиазмом обратился к другим слушателям. – Это дело много лет назад попало в инвесторское сообщество. Дело довольно странное, но некоторые считают, что эта статья объясняет, почему определенные акции, определенные виды промышленности или продукты, например биткойны, вдруг начинают пользоваться огромным спросом. Почему укореняются некоторые идеи, какими бы безумными они ни были, тогда как другие идеи, гораздо лучше, просто умирают.

– Например, бетамакс[62], – сказала Рут.

Таким был ее ответ на все, что обещало успех, но не состоялось. Еще в этом же смысле она использовала «Авро Эрроу»[63].

– И что это за исследование? – спросил Арман. Его интересовало все, что связано с человеческой природой.

– Это было, кажется, в пятидесятые годы прошлого столетия, – сказал Жильбер. – Тогда на один из японских островов сбросили мешки батата для обезьян, которые там жили. Обезьянам понравился вкус, но песок, налипший на клубнеплоды, вызывал у них ярость. Антропологи, которые вели наблюдение за обезьянами, заметили, что однажды одна молодая самка помыла клубнеплод в океане. Ее примеру последовали и несколько других обезьян, но большинство продолжали есть батат с песком. Я ничего не путаю?

– Именно так и я запомнил, – подтвердил Стивен.

– Не ахти какая история, – сказала Рут. – Я вам когда-нибудь говорила про «Авро Эрроу»?

– Она ваш друг? – спросил Жильбер у Стивена.

– Не она. Ее утка.

* * *

– Синдром Дауна? – спросила Эбигейл.

– Ее зовут Идола, – сказала Анни.

Рейн-Мари посмотрела на Армана – она знала, что он наблюдает за ними. И улыбнулась. Потом она обратилась к Эбигейл:

– Я хочу показать вам кое-что.

Остальные потянулись за Рейн-Мари, которая направилась к окну, а подойдя, ткнула пальцем в оконное стекло.

– В других окнах гостиницы и спа-салона есть такие же. Они имеются практически в каждом жилом и коммерческом здании в Трех Соснах…

– А возможно, и во всем Квебеке, – сказал Габри.

* * *

К стеклу окна скотчем был прилеплен детский рисунок, изображающий радугу, а под ним была подпись: «Ça va bien aller».

– Да, я видела это в доме Колетт, – произнесла Эбигейл. Но смотрела она, казалось, не на рисунок, а на костер за окном.

– Это французский перевод слов Юлианы Норвичской, – сказала Мирна. – Вы наверняка знаете это выражение. «Все будет хорошо».

– Дети рисовали радугу, – добавила Клара, – наверное, во всем мире. Но здесь они еще и приписывали эту фразу. Они раздавали свои рисунки во время первой волны.

Не прошло и нескольких недель локдауна, как в Трех Соснах на окнах каждого дома, жилого или принадлежащего владельцу терпящего бедствие бизнеса, появилась эта картинка.

Эта фраза «Ça va bien aller» была не только словами утешения, но и боевым кличем. Призывом к спокойствию и разуму. Призывом не поддаваться отчаянию. Панике. Одиночеству. Отрицанию и даже идиотизму.

Эти рисунки принесли людям надежду на то, что в один прекрасный день они вернутся в книжный магазин Мирны, посидят у ее печурки. Встретятся в бистро за бокалом вина. Станут приглашать соседей на обед.

И опять будут обниматься. И целоваться. И просто прикасаться друг к другу.

Ça va bien aller.

В один прекрасный день.

Важность, силу этой фразы невозможно было переоценить.

И теперь ею пользовалась эта дама – ученый и профессор. Она нападала на людей с этими словами, назначение которых состояло в том, чтобы вселять надежду.

– Это нарисовала наша внучка Флоранс, – сказала Рейн-Мари.

Она узнала небрежную манеру маленькой художницы. Впрочем, определение «буйная» подошло бы лучше, пусть и не было вполне точным.

Даниель, Анни и внуки приехали в деревню еще до того, как на перемещения был наложен запрет. Прежде чем их накрыло колпаком локдауна.

Но Арман остался за его пределами. И Жан Ги тоже. Их отсутствие ощущалось каждую минуту каждого дня. И каждой ночи.

Рейн-Мари помнила день, когда закрылось бистро. Потом книжный магазин. Пекарня. Месье Беливо сумел продержаться дольше. Вскоре у него в магазине кончилась туалетная бумага. И дрожжи.

Бакалейщик измотался вконец, он оказался на грани банкротства, помогая другим. Как и владелица пекарни Сара. Как Оливье и Габри, которые готовили еду для стариков, для семей, лишившихся работы. Для детей, когда школьная программа питания перестала действовать.

Мирна оставляла книги у дверей соседей и незнакомых людей, ее магазин практически опустел.

Надев маску, намазавшись антисептиком, местные жители доставляли другим еду и лекарства. Книги и пазлы.

Они, нередко стоя на улице в лютый холод, разговаривали с перепуганными и одинокими стариками и старухами через закрытые окна. Пытались подбодрить их. И себя.

Все будет хорошо.

Каждый вечер они возвращались домой. Без сил. Пораженные тем, с какой скоростью рушится знакомый им мир. И не зная, как далеко зайдет это разрушение.

Жизнь стала такой хрупкой, что пресечь ее мог и кашель.

Им еще повезло.

В отличие от Армана и Жана Ги.

Они вместе с теми, кто действовал на передовой, работали по шестнадцать часов в сутки, контактировали с людьми, которые были тяжело больны и нуждались в помощи.

А по окончании рабочего дня Арман и Жан Ги даже не могли вернуться к семьям. Они должны были оставаться в Монреале, чтобы не занести вирус в Три Сосны.

Каждое утро Рейн-Мари отправляла Арману какой-нибудь из ее любимых видеороликов. Колокола в Банфе. Рукоплескания в Лондоне. Пение в Италии. Ретриверы Олив и Мейбл. Забавное видео. Любительское. Трогательное и вдохновляющее. И просто откровенно глупое. Чтобы он начал свой день с улыбки.

Арман каждый вечер, а нередко и за полночь, делал видеозвонок. На окне за его спиной она видела веселые рисунки Флоранс, Зоры и Оноре, сделанные специально для деда.

Шли дни, недели и месяцы, он выглядел все более усталым. Да и она сама тоже, подозревала Рейн-Мари.

А потом наступил тот вечер. Арман позвонил позднее обычного. На нем лица не было. Он казался очень бледным. Как смерть.

«Ты болен? – спросила она взволнованно. – Тебе не нужно в больницу?»

Он отрицательно покачал головой, но ответить не мог. Просто смотрел на нее. Словно умоляя о чем-то. О помощи?

«Чем я могу помочь? Что случилось?» Рейн-Мари протянула руку, но вместо его теплого, родного лица ее пальцы прикоснулись к холодному экрану.

Она смотрела, а он опустил голову и, закрыв лицо руками, зарыдал. Наконец он отнял от лица ладони и обо всем рассказал.

Поступил вызов из дома престарелых. Гамаш приехал и увидел дочь одного из постояльцев – она стояла в снегу, который полностью замел дорожку, ведущую к входной двери. Дорожку явно не чистили несколько дней.

Арман был потрясен. Посадил женщину в теплую машину, потом вызвал помощь.

На окнах он видел свидетельства того, что случилось внутри. Не радостные, дарящие надежду радуги, а нечто иное пятнало стекло.

Надев защитную одежду, он вошел внутрь.

Открыв дверь, он и через маску узнал запах.

Он не стал подробно описывать Рейн-Мари, что увидел. Но сказал ей достаточно. А потом она слышала новостные сообщения, из которых поняла: случившееся настолько плохо, что хуже некуда.

Самые уязвимые. Слабые. Немощные. Те, кто не мог позаботиться о себе, были брошены на произвол судьбы. Оставлены умирать. И они умерли.

Арман вошел туда первым и вышел последним. Он стоял у мертвых тел, пока не вынесли всех.

Он немедленно отправил группы полицейских в другие дома престарелых, приказал проверить все. И тогда открылся весь ужас случившегося.

Гамаш знал: он будет мучиться от стыда до конца своих дней. Не за то, что лично оставил этих людей без помощи, а потому, что это сделал Квебек. Квебекцы. А он, будучи одним из главных полицейских провинции, не предвидел того, что в пандемию такое может произойти. Что это вообще может случиться. Здесь. Здесь!

Арман, не склонный к теориям заговора, тем не менее затаил подозрение, что если власти и не способствовали ускорению этих смертей, не отвернулись от стариков намеренно, то просто закрыли глаза на эту проблему. Никто не спешил тратить драгоценные и тающие на глазах ресурсы на тех, кто так или иначе обречен вскоре умереть.

Давайте ж на глазах у всех

В себе искать свой тайный грех.

Рейн-Мари знала, что Арман, пока секретно, открыл дело: занялся поисками виновных.

На это могут уйти месяцы, годы, но тайный грех он непременно найдет.

И теперь, услышав фразу «Все будет хорошо» для оправдания смерти немощных и наиболее уязвимых, она пришла в ужас.

«Да, – думала она, глядя на Эбигейл Робинсон, – мы все тут и вправду были больны чумой. А теперь среди нас появился ее новый переносчик».

* * *

– Число обезьян, моющих картошку, постепенно возрастало в течение нескольких месяцев.

– Боже мой, – сказала Рут. – Мы все еще говорим про обезьян. Давайте согласимся, что Питер Торк[64] был лучше всех, и сменим тему.

– И вот, – продолжил Жильбер, – однажды утром сотая, по подсчетам исследователей, обезьяна взяла плод батата и вымыла его. И сто оказалось критическим числом. Что-то произошло. К наступлению темноты все обезьяны на острове мыли клубнеплоды.

– По-вашему, мы должны быть уверены, что это не эвфемизм? – иронически поинтересовалась Рут. – Ведь они, в конце концов, обезьяны.

– И почему это случилось? – спросил Арман, игнорируя ее вопрос, но не в силах скрыть улыбку. – Может, это была альфа-обезьяна? Вожак?

– Нет, это была обычная, ничем не примечательная обезьяна, – ответил Жильбер. – Интересно, правда? Почему ее поведение сыграло такую роль? Какое значение имел «выбор» именно этой обезьяны, сотой по счету? Но еще любопытнее то, что исследователи нашли на других островах обезьян, которые делали то же самое. Ни одна из них не мыла клубнеплоды прежде, а теперь мыли все.

– Да ладно вам, – не поверила Рут. – Это невозможно. Вы хотите сказать, что у обезьян есть экстрасенсорное восприятие? Что они таким образом взаимодействуют между собой? Но с помощью чего? Мозговых волн?

Роза фыркнула.

– Я этого не говорю, – возразил Жильбер. – Я транслирую то, что написали антропологи. Они пребывали в недоумении, как и все остальные. С тех пор подобные явления называют эффектом ста обезьян. Сотая обезьяна или нет, но суть в том, что, когда достигается переломная точка, когда определенное число обезьян…

– …или людей, – сказал Стивен.

– …начинают вести себя одинаково.

– …или верить в одно и то же, – прибавил Стивен.

– Именно, – кивнул Винсент. – Так вот, тогда и происходит взрывное распространение идеи.

– Она начинает жить собственной жизнью, – сказал Арман, покосившись на Эбигейл.

Он подумал, что, возможно, лекция в спортзале и хаотичная стрельба были «сотой обезьяной». А еще ему пришло в голову, что в этом и состояла цель стрельбы.

Он был погружен в эти мысли, когда Оноре, все еще щеголявший бутафорскими кроличьими ушами, подошел к нему, таща за собой санки.

– Дед… – начал он, но больше ничего сказать не успел.

Бах! Бах! Бах! Грохот заполнил комнату.

Арман прижал к себе Оноре и, быстро развернувшись спиной к источнику этих звуков, согнулся над мальчиком, закрывая его своим телом.

Жан Ги в другом конце комнаты обхватил Анни и Идолу, а Хания упала на колени, скрючилась и прикрыла голову руками. Постаралась сделаться как можно меньше.

Через пару секунд пальба прекратилась, и Арман, переместив Оноре себе за спину, развернулся и своим проницательным взглядом окинул гостиную. Мышцы его напряглись, и он был готов действовать, хотя разум подсказывал, что…

– Это хлопушки, Арман. – Стивен сочувственно смотрел на крестника. Протянув костлявую руку, он коснулся груди Армана. – Все в порядке.

Потрясенный Оноре уставился на деда. Кроличьи уши съехали набок. Нижняя губа дрожала.

– Нет-нет. – Арман опустился на колени, чтобы заглянуть в глаза мальчика. – Нет-нет. Все в порядке. Просто я…

Просто – что?

«Просто я подумал, что началась стрельба». Но Гамаш не произнес этого вслух.

Днем ранее, во время лекции, он сразу же понял, что взрываются хлопушки, но тогда он был настороже и готовился к неожиданным происшествиям. А сейчас его застигли врасплох.

Он распахнул руки, и Оноре прижался к нему.

В другом конце гостиной Гамаш заметил Жана Ги – вид у зятя был потрясенный. Потом перевел взгляд на Ханию Дауд – Розлин и Клара кинулись к ней, чтобы помочь подняться, а она отталкивала их руки.

Больше никто не прореагировал на шум. Только они. Все остальные сразу поняли, что это хлопушки. А они слышали пистолетные выстрелы.

Прижимая к себе внука, Арман думал, насколько глубоки их раны на самом деле. Насколько велик ущерб.

Затянутся ли эти раны когда-нибудь?

Глава девятнадцатая

– Désolé[65].

Феликс позвонил, когда Жан Ги и Арман вышли.

– Этот маленький засранец ничуть не сожалеет, – сказал Жан Ги.

Теперь уже было ясно, что хлопушки бросил в костер одиннадцатилетний помощник месье Беливо.

– Только не говори мне, что ты в его возрасте ничего подобного не делал, Жан Ги. Хлопушки? Костер? Ты бы всю чертову коробку бросил в огонь.

Жан Ги ухмыльнулся. Так оно и было. Шутихи. Петарды. Такие свистящие ракеты. Все это превратилось бы в блистательную демонстрацию его бессилия.

К ним присоединился месье Беливо, его сапоги проскрипели по утрамбованному снежку.

– Désolé. Я разберусь с этим. Мои хлопушки. Моя вина.

Месье Беливо посмотрел сквозь языки пламени на Феликса, который понемногу подходил все ближе к открытой коробке с пиротехникой.

– Eh, garçon. Non[66]. – Голос его звучал твердо, но, когда он повернулся к Арману и Жану Ги, на его лице было добродушное выражение. – Дети…

Будучи бездетным холостяком, бакалейщик по отношению к детям всегда был добр и терпелив. Он словно вместо того, чтобы дать жизнь одному, присвоил себе их всех.

Месье Беливо отправился поговорить с Феликсом, а Арман и Жан Ги грелись у костра, протягивая к нему руки без перчаток. Стояла ясная, морозная ночь, хотя ветер усиливался.

– Погода ухудшается, – сказал Жан Ги, глядя на звезды и безотчетно ища глазами Большой Ковш.

Куртки они оставили в доме, а потому жались поближе к костру.

Слышался знакомый скрежет: ветер гнал кристаллы льда по снежной поверхности. Подхваченные порывом угольки и дымок костра понесло в сторону Гамаша и Жана Ги. Они закрыли глаза и отвернулись.

Когда ветер стих, Арман спросил:

– Все в порядке?

Жан Ги улыбнулся:

– Дым в глаза попал. Думаю, выживу.

– Я говорю о профессоре Робинсон.

– Она видела Идолу, – сказал Жан Ги; Арман молча смотрел в потрескивающий костер, зная, что это еще не все. – Я пытался остановить ее, Арман. Думаю, Анни решила, что я хочу защитить Идолу, и да, это было главной причиной. Но…

Арман ждал.

– …но где-то в глубине души мне не хотелось показывать ей свою дочь.

В пляшущем свете пламени Арман впервые увидел морщины на лице Жана Ги. Неужели столько лет прошло со времени их знакомства? Лет, породивших эти морщины.

Кроме того, он заметил пробивающуюся седину в темных волосах зятя.

– Но ты ей позволил, – сказал Арман.

– Только из-за Анни. Она сказала, что все в порядке.

– И как? В порядке?

Жан Ги хохотнул, и тут Арман увидел, что самые глубокие морщины начинаются в уголках его глаз. Морщины смеха.

– Все к тому идет.

Бовуар обернулся и кинул взгляд через окно в гостиную. У камина стоял телевизор – по каналу «Радио Кэнада» шла ежегодная квебекская новогодняя программа «Пока-пока».

Стулья поставили ближе к экрану, и гости подходили и усаживались с тарелками и выпивкой в руках.

– Идите в дом! – позвала Рейн-Мари от двери. – Уже почти полночь.

– Ветер набирает силу, – сказал месье Беливо. – Я побуду на улице. Послежу за костром. И ты тоже иди, – велел он Феликсу. – Выпей горячего шоколада, погрейся.

– Нет, – помотал головой мальчик. – Я хочу с вами. За костром нужно присматривать.

– Идем, – сказал Арман Жану Ги. – Вместе проводим этот год.

– Вы же не собираетесь поцеловать меня, когда пробьет двенадцать? Эй, кстати, вы горите.

Арман опустил взгляд. Уголек и вправду попал на его свитер.

Жан Ги натянул рукав на пальцы и сбил тлеющий уголек со свитера тестя.

Они вошли внутрь, получили по чашке горячего шоколада и отнесли их бакалейщику и его ученику, а потом присоединились к собравшимся у телевизора.

Рейн-Мари обняла Армана и приткнулась к нему.

– Ты против чего-то протестуешь?

– Почему ты так решила?

– Я смотрю, ты собираешься устроить самосожжение.

Он посмотрел на свой свитер. Похоже, Жан Ги заметил не все угольки.

Рейн-Мари похлопала по свитеру и загасила тление.

– Этот свитер был рождественским подарком. Ты проносил его неделю.

– Миссис Клаус будет разочарована.

– Миссис Клаус понимает, что иногда мужчины прибегают к самосожжению.

Он рассмеялся:

– Спасибо, ты спасла мне жизнь.

– Я спасла свитер. А ты просто случайно в нем оказался.

Она сильнее обняла его, вдыхая запах дыма и подгоревшей шерсти, смешанный с запахом сандалового дерева и розовой воды. Получалось что-то землистое и странно приятное.

– Ш-ш-ш, – прошипела Рут. – Почти полночь.

Все наклонились вперед, навстречу еще ничем не запятнанному новому году, а на экране появились цифры.

– …Sept, six, cinq… – считали они, – trois, deux, un![67] Bonne année!

Рейн-Мари и Арман обнялись и поцеловались, как и другие пары. Стивен склонился к Рут, а та закрыла глаза и подалась к нему, но тут между ними подняла голову Роза, и в конечном счете он поцеловал утку.

Фейерверк осветил небо над гостиницей и спа. Чтобы не пугать животных в деревне, месье Беливо принес бесшумную пиротехнику, отчего зрелище казалось еще более волшебным.

Арман нашел Даниеля и обнял его:

– Я так рад, что ты дома.

– Moi aussi[68], – сказал Даниель.

Они вместе вышли на улицу полюбоваться фейерверком.

Под громкие радостные крики все забыли о холоде. Толпа показывала вверх, отпускала замечания. Наверху крутились шутихи, неслись ракеты, взрывались пиротехнические звезды, освещали их лица и деревню Три Сосны внизу.

Детям роздали бенгальские огни. Феликс научил Оноре зажигать металлический прутик, сунув в костер его кончик, который тут же начинал фонтанировать крохотными звездочками. Потом Феликс показал, как выводить свое имя в темноте. И вскоре все дети занялись этим.

– Маленькие обезьянки, – усмехнулся Винсент Жильбер, подошедший к Арману и Рейн-Мари, когда пиротехническое шоу подходило к концу.

Жильберу единственному хватило ума надеть куртку.

Когда фейерверк закончился, гости, трясясь от холода и хохоча, побежали в дом к камину.

Минул еще один год. Наступил другой. Билли Уильямс, оставшийся на улице, чтобы загасить костер, улыбался, бросая лопатой снег на пламя и оживляя в памяти сладкие моменты полуночи. Он стоял рядом с Мирной.

«…Deux, un! Bonne année!!»

Он повернулся к ней и спросил, перекрикивая «ура» и смех: «Позволь?»

Когда она кивнула, он наклонился и поцеловал ее. Легонько. Коротко. В губы.

Она оставила руку на его предплечье. Но не для того, чтобы оттолкнуть его, а чтобы удержать. И он поцеловал ее еще раз. Более долгим поцелуем.

А теперь он остановился, опираясь на лопату. Оживляя в памяти эти мгновения, которых он так долго ждал. Потом в его глазах вспыхнул свет – костер ожил.

Его оживил очередной порыв ветра, подумал Билли, снова бросая лопатой снег на пламя.

Несколько минут спустя, когда Билли уже собрался возвращаться в дом, он заметил какое-то движение и посмотрел направо в темноту. Один из подростков, хромая, вышел на опушку леса и стал звать своих друзей.

Ребятам, по прикидке Билли, было лет шестнадцать-семнадцать. Он знал их всех. Видел, как они росли. Мальчишки еще не достигли того возраста, когда законом разрешается употреблять спиртное. Но это в свое время не останавливало и его самого. Он до сих пор не переносил запах сидра, его сразу начинало мутить.

Билли улыбнулся и бросил еще одну, последнюю, лопату снега в костер. Услышал, как умирающие угли зашипели в ответ. Потом раздались новые крики. Что-то в их тональности заставило Билли помедлить. Он шагнул дальше в темноту.

Потом из леса один за другим на нетвердых ногах стали появляться парни. В свете, падающем из окна гостиной, их глаза были широко раскрыты и безумны.

Билли Уильямс бросил лопату и поспешил им навстречу.

* * *

Усталые и счастливые, Арман и Рейн-Мари уже собирались уходить и направились в холл за своими куртками, как вдруг Арман остановился.

Повернулся.

Бросил взгляд назад.

Глава двадцатая

Арман резко остановился и опустился на колени перед телом, лежащим в снегу лицом вниз.

Он хотел было ухватиться за пальто и перевернуть тело, но вдруг отпрянул.

Жан Ги опустился на колени с другой стороны и тоже протянул руки к телу.

– Постой. – Арман осторожно просунул пальцы под шарф, чтобы прощупать пульс, которого, как он знал, не будет.

Потом поднял голову и посмотрел на Бовуара.

Когда поднялась тревога, сердце Армана екнуло. Слыша ужас в доносившихся с опушки криках, он тут же решил, что кто-то из подростков, напившись, уснул в сугробе и замерз до смерти.

Он тут же понесся туда, забыв про куртку и сапоги. Другие тоже бросились на улицу, но Жан Ги остановил их резким «Мы дадим вам знать».

Мороз крепчал, ветер усиливался, стонал в деревьях, поднимал верхний слой снега, гнал его вихрями.

Арман похлопал Жана Ги по руке и сказал:

– Осторожно.

Бовуар увидел, на что указывал палец тестя. Темные пятна на белом снегу у головы мертвой женщины.

Это была женщина. Мертвая женщина. Сомнений на этот счет не оставалось. Как и на другой.

Темные пятна на снегу – это кровь. Женщине размозжили голову. Они имели дело не с переохлаждением. Не с трагическим несчастным случаем.

Бовуар достал телефон, включил фонарик и видеозапись, чтобы получить картину места преступления. Это выходило за пределы стандартного протокола. Погода определяла его действия. Тело уже заносило снегом, и казалось, что огромная белая рука высунулась из-под земли и пытается утащить женщину вглубь.

С каждым мгновением пропадали улики. На глазах исчезали под снегом пятна крови.

– Возвращайся в дом! – перекрикивая вой ветра, приказал Гамаш. – Родители будут беспокоиться. Скажи, что произошел несчастный случай и мы этим занимаемся. Все должны оставаться в оберже. Пусть никто не уходит.

– Ладно. – Жан Ги поднялся и побежал к гостинице.

– И захвати наши куртки! – прокричал Гамаш вслед зятю.

Гамаш, ссутулившись и моля Бога о том, чтобы Жан Ги услышал его просьбу, пытался защититься от холода. Он знал: обморожение, а потом гипотермия наступают быстро. Он достал телефон, еще раз включил видеозапись, потом сделал два звонка. Первый – коронеру, потом дежурному в управлении Sûreté. В отдел по расследованию убийств. Стуча зубами, он приказал прислать группу криминалистов для осмотра места преступления.

Разговаривая по телефону, он встал с наветренной стороны, чтобы загородить мертвую от летящего снега. Чтобы защитить улики, прежде чем их поглотит стихия.

Тело принадлежало взрослой женщине, не девочке. Это было ясно, хотя она и лежала лицом в снегу. Прикоснувшись к ее шее, Арман ощутил, какая она холодная, даже заледеневшая. Он словно дотронулся до мрамора, до упавшей статуи.

Руки были вытянуты вдоль тела. Она не сделала попытки предотвратить свое падение.

Он наклонился, чтобы получше рассмотреть рану на затылке, и понял, что женщина в момент падения была без сознания или уже мертва. Даже с фонариком он мало что мог увидеть, разве что темные пятна на ее темной шапочке. Да капли крови, все еще проглядывающие сквозь снег.

Гамаш посмотрел на свои часы: семнадцать минут первого. Он прикинул – она была мертва уже минут двадцать.

Порыв ветра налетел на него и понесся дальше, унося с собой дыхание Гамаша и немалую часть его телесного тепла.

Его лицо немело, руки дрожали, пока он медленно обводил камерой это место, записывая видео и свой комментарий. Он подозревал, что его слова были почти неразборчивы, потому что губы и щеки у него совсем застыли. Когда он наконец услышал хруст снега за спиной, его колотило так, что зуб на зуб на попадал.

– Patron.

Он почувствовал куртку на своих плечах и сильные руки, поднявшие его на ноги. Он трясся, не попадая руками в рукава, и Бовуар помог ему одеться. Гамаш сразу же почувствовал облегчение. Ветер и холод перестали терзать его плоть. Зима была изгнана из его костей.

Вместо тихого стона облегчения из его груди вырвался какой-то писк. Этот звук почти наверняка будет воспроизведен на открытом судебном заседании. Но Гамашу сейчас было все равно.

Бовуар натянул вязаную шапочку на уши Армана, потом сказал:

– Ну-ка дайте ваши руки.

Гамаш подчинился. Бовуар натянул термоизоляционные перчатки на руки тестя, уже начавшие оживать благодаря карманным обогревателям.

– Лучше?

Гамаш кивнул, а Бовуар опустился на колени, чтобы помочь ему переобуться.

– Non, non, это я могу сам, – запротестовал Гамаш.

Но Жан Ги уже застегивал сапоги тестя, подставив ему плечо для опоры.

Через минуту мир из студеного, кусачего, зверски холодного стал благодатно теплым.

– Merci, – пробормотал старший инспектор все еще ледяными губами.

Они вместе посмотрели на женщину, лежащую у их ног. Ни Гамаша, ни Бовуара не одолевали сомнения касательно личности убитой, хотя на этот счет не было сказано ни слова.

Все присущие Гамашу инстинкты, вся его человечность требовали, чтобы он перевернул Эбигейл Робинсон на спину. Было что-то гротесковое в том, что они оставляли ее лежать так – лицом в глубоком снегу.

– Криминалисты и коронер уже в пути, – сказал он Бовуару.

Снег пошел с новой силой, но с неба летели не крупные мягкие хлопья, а крохотные колючие иголки. Они проникали под одежду в малейшую щелку, забивались в любую складку.

Снег вокруг тела был вытоптан. Не Гамашем и Бовуаром. Они работали с осторожностью, хотя, конечно, не могли вовсе не оставить отпечатков.

Ребята и девчонки, бросившиеся к обнаруженному телу, ненамеренно затоптали все следы, которые могли бы стать уликами.

Полицейские находились в лесу в сотне ярдов от опушки, на лыжне, по которой обычно бегали любители пересеченной местности. Гамаш легко различал параллельные линии лыжни. Но близ тела она оказалась затоптанной. Да и свежие следы обуви быстро заносило снегом.

Фонарики телефонов создавали мир странных, призрачных форм, перемещающихся по лесу при движении лучей света.

– Огнестрельное оружие не использовалось, – сказал Бовуар. – Как давно это случилось?

Он не прикасался к телу, а потому не знал.

– Полагаю, смерть наступила перед самой полночью, – ответил Гамаш.

– А мы в это время были поглощены тем, что вели обратный отсчет секунд?

Гамаш в ответ согласно хмыкнул.

Бовуар огляделся. Убийство произошло в месте, которое просматривалось из обержа. В окнах гостиной он видел рождественскую елку, яркую и веселую. Видел Анни и остальных – они сидели близ камина.

Праздник закончился.

* * *

Доктор Харрис поднялась на ноги и дала знак старшему криминалисту – можно перевернуть тело.

Они стояли в специальной палатке, поставленной на месте преступления, чтобы сохранить улики и приватность.

Шарон Харрис отступила от трупа и встала между старшим инспектором Гамашем и инспектором Бовуаром. Обоих полицейских Sûreté она хорошо знала по прошлым расследованиям. Харрис приехала на срочный вызов, не успев переодеться, – под длинным зимним пальто на ней было праздничное платье.

– Bonne année, – пробормотала она Гамашу, когда он поздоровался с ней.

Бригада техников быстро приступила к рутинной работе и установила осветительное оборудование. Термосы с кофе были расставлены прямо на снегу – для тех агентов, кому не повезло в эту ночь оказаться на дежурстве.

Ветер и снег бились в стенки палатки, и агентам приходилось разговаривать, повысив голос, чтобы коллеги слышали их. Впрочем, говорили они мало – только по делу. Гамаш крепко вбил в голову каждого из них, что к месту преступления нужно относиться почти как к святыне.

Он прекрасно понимал, что шутка – это способ преодолеть психологическую травму и стресс. Но для этого были и другие, более эффективные и удобные методы.

Чтобы помочь своим сотрудникам справиться с ужасом, который могла вызвать даже штатная ситуация, Гамаш пригласил на работу психолога и сообщил всем, что сам он как минимум раз в месяц, а то и чаще будет ходить к нему на приватные сеансы.

И большинство агентов пусть не сразу, постепенно, но все же последовали его примеру.

А теперь он наблюдал, как переворачивают бездыханное тело Эбигейл Робинсон.

Он некоторое время смотрел на нее. Потом перевел взгляд на Жана Ги. Тот тоже не сводил глаз с трупа.

– Секундочку, пожалуйста. – Гамаш сделал шаг вперед и наклонился над телом, потом взглянул на Жана Ги Бовуара.

Они оба были удивлены. Но, вероятно, все же не в такой степени, как Дебби Шнайдер.

Когда доктор Харрис закончила предварительное обследование тела, Бовуар указал на выход.

– Это обязательно? – спросила доктор Харрис.

И все же она вслед за полицейскими покинула палатку, приготовившись к встрече со стихией. Хотя они знали, что непогода разыгралась не на шутку, от ветра и метели у них тут же перехватило дыхание. Холод и снег проникли в горло, обожгли легкие.

Несколько мгновений они не могли дышать, потом все трое закашлялись, пытаясь изгнать ледяной воздух из дыхательных путей.

– Merde[69], Арман, – выдохнула доктор Харрис. – Вы такой умелец вовремя находить трупы.

– Это не мой выбор, – прохрипел он.

Они стояли тесной группкой, как снежные дьяволы, вокруг которых носились колючие вихри.

– Что вы можете нам сообщить? – Слова Гамаша, казалось, превращались в пар, тут же замерзавший на его подбородке и щеках, которые успели покрыться щетиной.

Троица с каждой минутой все больше напоминала участников экспедиции Скотта к Южному полюсу. А то путешествие плохо кончилось.

– Мы можем войти внутрь? – Доктор Харрис с трудом перекрикивала вой ветра. – Говорить здесь слишком холодно.

Бовуар подозвал одного из агентов:

– Пойдем с нами. Будешь делать записи.

– В палатке, сэр? – спросила она.

В этот момент возвращение в палатку было лучше, чем выигрыш в «Лото-Квебек».

– Да, в палатке, – ответил инспектор Бовуар, и, если бы он нашел в себе силы, на его лице непременно появилась бы улыбка.

* * *

Стоя на сцене, где всего несколько часов назад шло представление басни Лафонтена, Гамаш, Бовуар и доктор Харрис смотрели на взволнованные лица.

Все, кроме спящих детей, встали и повернулись к ним.

Арман почувствовал, как растаявший снег стекает по его горящим щекам и сзади по шее. Доктор Харрис рядом с ним оглядывала собравшихся; она отметила, что среди них немало детей, многие из них в костюмах, изображающих животных, одни спят на диванах, другие – на стульях и на ковре перед камином. Выглядело все это как немая сцена. Пока одна из женщин не шевельнулась.

Эбигейл Робинсон вышла вперед, на миг повернулась к двери. Ожидая, что в нее войдет еще один человек. Надеясь…

– Что случилось? Где Дебби?

– Эбби… – прошептала Колетт Роберж.

Но Эбигейл не слушала. Она пересекла комнату и схватила Армана за руку:

– Где она?

– Я хочу поговорить с вами, – тихо произнес он. – Но сначала мне нужно сказать несколько слов всем, кто находится здесь. А потом мы сможем поговорить. Наедине.

– Нет, теперь. Я должна знать. – Голос ее стал громче.

Он положил ладонь на ее руку:

– Через минуту. Прошу вас.

Он кивнул Колетт, которая подошла к Эбигейл и отвела ее в сторону на несколько шагов. Бовуар обменялся парой слов с Доминик и Марком, потом сделал знак Колетт, чтобы они с Робинсон последовали за Доминик в холл.

Эбигейл казалась сбитой с толку. Она не понимала, что ей делать. Огляделась. В поисках указания. В поисках Дебби.

– Иди с ними, – тихо сказал Бовуар одному из агентов. – Записывай все, что они будут говорить и делать.

Эбигейл позволила провести ее по холлу на глазах у родителей, которые обнимали детей, защищали их от созерцания такой невыносимой скорби.

Рут легонько прижала голову Розы к впадинке у плеча, словно оно было специально создано для чувствительной утки.

Когда группа во главе с Доминик ушла, Арман встал рядом с камином, чтобы быть на одном уровне со своими друзьями, соседями, семьей. Он остро ощущал присутствие детей, включая его собственных внуков, – теперь они проснулись. Смотрели, слушали.

И еще Гамаш осознавал, что где-то рядом с ним, возможно, находится человек, который и совершил преступление. Он прошелся взглядом по лицам, заглянул в глаза Хании Дауд. Винсенту Жильберу.

Стивену.

Не так давно его крестный шутил, говоря, что из стариков получаются идеальные убийцы.

«Жизнь в тюрьме не такая уж тягость и не очень страшит меня». И Стивен рассмеялся. Но Арман знал его достаточно хорошо и понимал: Стивен имеет в виду именно то, что говорит.

Убил бы этот старик, чтобы защитить Идолу и всех Идол, которые еще не родились?

И Арман знал ответ. Возможно, Стивен Горовиц – самый опасный человек в комнате. Добрый, щедрый, блестящий. Безжалостный, решительный, умелый. И тот, кому абсолютно нечего терять.

Но убивать Дебби Шнайдер? Женщину, с которой, насколько было известно Арману, Стивен никогда не встречался прежде. Зачем?

И зачем вообще кому-то из присутствующих ее убивать?

Ответ был ясен. Никто ее и не убивал. Убийца прикончил Эбигейл Робинсон. Или думал, что прикончил Эбигейл Робинсон.

Арман откашлялся, в горле у него все еще першило от холода, и словами, которые не могли испугать детей, но были понятны взрослым, рассказал, что произошло убийство и полиция должна выяснить причину.

– Сожалею, но пока вас не отпустят по домам. Мы должны поговорить с каждым. Начнем с родителей самых маленьких детей и далее продолжим по возрасту. Надеюсь, это не займет много времени.

Он поблагодарил всех за понимание. И собрался было уходить, но к нему подошла Рейн-Мари:

– Ты не возражаешь, если я уведу Стивена и Рут домой? А потом вернусь.

Арман посмотрел на стариков. У обоих вид был усталый, измученный. Он кивнул:

– Хорошая идея. С ними я поговорю завтра.

Бовуар, перекинувшись несколькими словами с Анни, присоединился к Гамашу и доктору Харрис в коридоре.

– Я был на улице. Агенты, присланные для защиты профессора Робинсон, проводили обеих женщин до самых дверей и остались в машине. Они не видели никого – никто не выходил из здания и не приближался к нему.

– Где профессор Робинсон? – спросил Гамаш.

– Она в библиотеке с почетным ректором Роберж.

– Bon. – Гамаш отошел с ними подальше в сторону и обратился к коронеру: – Расскажите, что вы обнаружили?

– Исключая какие-либо сюрпризы, которые может преподнести вскрытие, могу вам сказать, что смерть наступила вследствие удара тупым предметом. Я бы назвала это смертельным ударом по затылку, отчего осколки черепной кости вонзились в мозг. Смерть, видимо, наступила немедленно. Кровотечение незначительное. Еще два удара были нанесены после падения, отчего ее лицо зарылось глубоко в снег. Оружия преступления, полагаю, вы еще не нашли.

– Не нашли пока, – подтвердил Бовуар. – У вас есть какие-то соображения на этот счет?

– Я бы поискала полено, – сказала коронер. – На шапочке следы коры и земли, а форма раны соответствует форме полена. – Она сложила руки клинышком.

– Черт! – буркнул Гамаш; это слово вырвалось хрипом из горла.

Случилось то, чего он опасался.

– Что? – спросила доктор Харрис.

Но Жан Ги понял. Ему то же самое пришло в голову. Они оба посмотрели в сторону балконной двери гостиной.

– Там горел костер, – сказал Гамаш. – Я думаю, наше орудие убийства стало дымом.

– Время смерти? – спросил у коронера Бовуар.

– На таком холоде трудно сказать, но я думаю, часа полтора-два назад.

Они проверили время – стрелки показывали три минуты третьего.

– Значит, убийство состоялось около полуночи? – уточнил Бовуар.

– Приблизительно да. Арман, та сильно расстроенная женщина и есть Эбигейл Робинсон? Профессор, в которую стреляли вчера, да? Я видела ее в новостях.

– Да. А убитая – ее лучшая подруга.

– Нелегкие дни настали для нее.

Гамаш задумался на мгновение, глядя на коронера.

– Шарон, что думают доктора о принудительной эвтаназии? И прерывании любой беременности при наличии плохих показателей у плода?

– Вы говорите об идее, которую пропагандирует профессор Робинсон?

Доктор Харрис задумалась. К удивлению Гамаша. Он ожидал от нее немедленного осуждения.

– «Я в ужасе» – вот что я могу сказать. Но ведь многие первоначально были в ужасе и от идеи врачебной помощи самоубийству. Но потом вышел закон, и мы к нему привыкли. Мы даже видим в этом милосердие, избавление от страданий.

Беседуя, они направлялись к входной двери.

– Меня беспокоит слово «принудительная», – сказала она. – И это мягко говоря. Мне представляется невероятным, чтобы какое-нибудь правительство допустило то, что предлагает эта женщина.

– Мы в последнее время повидали немало невероятного. Merci, – сказал он, пожимая ей руку.

– Не буду желать вам счастливого нового года, – ответила она.

– Что вы, это пожелание всегда стоит того. Bonne année, Шарон.

Доктор Харрис посмотрела на мрачные лица полицейских, а те развернулись и зашагали назад по коридору, чтобы выполнить худшую часть своей работы, в которой было так много страшного. Затем Харрис ушла в ночь, ощущая, как морозный воздух нового года впивается в кожу.

Глава двадцать первая

В том, что библиотека заставлена книжными полками, не было ничего удивительного. На полу лежал потертый восточный ковер, повсюду стояли старые кожаные кресла, а вдоль стены поместился диван, обитый зеленым бархатом.

Гамаш кивнул в сторону балконной двери, и Бовуар пересек комнату.

– Заперта, – сообщил он.

В камине среди пепла тлело всего несколько угольков, но библиотека все еще хранила уютное тепло.

Эбигейл поднялась, когда они вошли. Почетный ректор встала рядом с ней, положив руку на ее предплечье.

Гамаш знал: случившееся невозможно донести до профессора каким-то щадящим способом. Лучше сказать все быстро, четко, хотя, по возможности, без жестокости.

Еще он понимал, что ему предстоит только подтвердить новость, уже известную профессору Эбигейл Робинсон. Но от этого боль, которую причинят его слова, не станет меньше.

– В лесу найдено мертвое тело. – Он сделал секундную паузу, понизил голос. – Мне очень жаль. Это Дебора Шнайдер. Она мертва.

Эбигейл напряглась и опустила голову, слегка отвернувшись и крепко зажмурившись, словно ей в лицо ударил порыв ледяного ветра. Потом открыла глаза и посмотрела на Гамаша:

– Вы уверены?

– Да.

Эбигейл сжала губы, постаралась взять себя в руки. Чуть подняла подбородок.

– Спасибо. Я знаю, вам, должно быть, это нелегко… – Ее голос смолк, но она не сводила глаз с Гамаша.

Бовуар, ненавидевший все то, к чему призывала эта женщина, немедленно попытался обнаружить в себе хоть какие-то признаки радости – разве не приятно, когда враг страдает? – но безуспешно.

– Прошу вас, – сказал он, показывая на диван. – Присядьте.

Другие полицейские подтащили кресла поближе и тоже сели.

– У мадам Шнайдер была семья? – спросил Бовуар. – Есть кто-то, кого нужно поставить в известность?

– О господи… Родители. И брат. Они все на западе. Я должна…

– Мы известим их по своим каналам, – произнес Бовуар и увидел облегчение на ее лице. – Но нам надо знать адрес, номер телефона, если у вас есть контакты. А то новости быстро становятся достоянием общественности благодаря соцсетям.

– Да, конечно, – кивнула Эбигейл и, достав телефон, продиктовала полицейским необходимые сведения. – Вы можете объяснить, как это случилось?

– Пока нет. – Жан Ги помедлил секунду, потом добавил: – Могу только сказать, что происшедшее не было несчастным случаем.

Они с Гамашем внимательно следили за реакцией Эбигейл и Колетт. Те замерли с приоткрытым ртом. Но не проронили ни звука. Казалось, даже дышать перестали.

– И что это значит? – наконец сумела выдавить Колетт Роберж.

– Это значит, что Дебби Шнайдер убили, – сказал Гамаш.

– Убили? – прошептала Колетт. – Так вот просто убили?

– Oui.

В этот момент в дверь постучали, и вошла Доминик с подносом – принесла чайник, кофейник, молоко, сахар и кружки.

– Pardon.

Не посмотрев никому в глаза, она поставила поднос и вышла. Точнее сказать – вылетела. Но взгляд Эбигейл Робинсон отпечатался в ее памяти навсегда.

Прижав ладони к щекам, профессор смотрела на Гамаша. В ужасе. Словно это он убил ее подругу. Словно он убил Дебби.

А потом дамбу прорвало.

Она начала плакать. Рыдать. Она захлебывалась. Брызгала слюной. Хватала ртом воздух, дав волю горю.

Колетт потерла спину Эбигейл, проговорила что-то вроде «ну-ну», успокаивала, как мать ребенка. Наконец рыдания постепенно утихли, перешли во вздохи, в икоту.

– Какое горе… Какое горе…

Гамаш нашел упаковку салфеток, протянул ей.

Из угла за ними наблюдала девушка – молодой агент. Она была в ужасе. Пораженная чужой скорбью, столь громадной, что та угрожала поглотить их всех. Девушка посмотрела на шефа, заметила сочувствие в его глазах. Но еще она поняла, что он абсолютно сосредоточен: у него был проницательный взгляд.

Она дважды проверила, идет ли запись на ее телефоне, и подалась вперед.

Эбигейл свернула салфетки в комок и огляделась. В поисках подруги. Той, кто возьмет у нее влажные салфетки. Подруги, которая всегда избавляла ее от всего неприятного.

Потом ее рука упала на колени, а взгляд остановился на Гамаше.

– Как это случилось?

– Мы не можем вам сказать, – ответил он.

– Не можете или не скажете? – нахмурилась Колетт Роберж.

– Не скажем. Но мы считаем, что смерть была мгновенной.

Он кивнул Бовуару, и тот продолжил задавать вопросы:

– Когда вы в последний раз видели мадам Шнайдер?

Эбигейл задумалась на мгновение, собираясь с мыслями; посмотрела на Колетт.

– Незадолго до полуночи, – подсказала та. – Вы вышли прогуляться. Я видела вас обеих у костра.

– Когда это было? – обратился Бовуар к почетному ректору.

– Это было… мм… после разговора с доктором Жильбером, – вспомнила Колетт. – Мы с Дебби оделись. Уже собирались домой. Ждали тебя, – она взглянула на Эбигейл, – на улице.

– На холоде? – спросил Бовуар.

– Атмосфера там казалась более гостеприимной, чем в доме. К тому же нам стало жарко в пальто.

– И вы присоединились к ним? – повернулся к Эбигейл Бовуар.

– Нет. Я подошла к одной компании, и у нас завязался разговор о моей работе и о пандемии. – Она уставилась на Бовуара так, словно впервые видела его. – Так и вы там были!

– Да.

– Вы полицейский?

– Он мой первый заместитель в отделе по расследованию убийств, – пояснил Гамаш, – и мой зять.

Из-за шока Эбигейл соображала медленно.

– Значит, та молодая женщина – ваша дочь?

– Да, – ответил Гамаш.

– А женщина постарше, с которой я говорила про рисунки с радугой? Ваша жена? Значит, ребенок – ваша внучка.

– Да.

– Понятно, – произнесла Эбигейл, кивая. – Теперь поняла.

– Что вы поняли?

– Ваше неприятие моего исследования.

– Эбби… – остерегающим тоном сказала Колетт.

Но Гамаша было нелегко сбить с толку. Он, во всяком случае, испытывал любопытство. Ему пришло в голову, что Эбигейл Робинсон инстинктивно, а может быть, намеренно переводит разговор с убийства подруги в знакомое русло. И делает это мастерски, что и говорить. Ловко она вернулась к бесконечным дебатам о своей работе!

Он почувствовал, как напрягся рядом Жан Ги.

До этой минуты Бовуару удавалось разделять профессора Робинсон и Эбигейл Робинсон, скорбящую о подруге, которая стала жертвой убийства.

Но теперь эти две ее ипостаси сошлись в одну.

– Идола здесь совершенно ни при чем, – произнес Арман, прежде чем успел отреагировать Жан Ги. Говорил он спокойным, уравновешенным тоном. Твердо. – Она моя внучка и не имеет никакого отношения к этому разговору. Идем дальше.

– Вы так уверены? – спросила Колетт Роберж.

– Вы это о чем? – пробурчал Бовуар, и в его тоне послышалась угроза, чего не могли не заметить все присутствующие.

– Вы думаете, что нападение на Дебби было случайным? – спросила Бовуара почетный ректор.

– Конечно случайным, – вставила Эбигейл. – А каким еще?

Она метнула на Колетт свирепый взгляд. Сейчас она ненавидела ее: ведь Роберж облекла в слова нечто немыслимое – вернее, то, о чем все они сейчас думали.

– Вы знаете… – тихо сказала Колетт, потом повернулась к Гамашу. – И вы тоже должны это понимать… Зачем кому-то понадобилось убивать Дебби? Это лишено смысла. Смысл есть кое в чем другом.

– Нет! – резко возразила Эбигейл. – Это было случайное нападение. Может, даже несчастный случай. Пьяный подросток валял дурака. Тут их целая куча была. А Дебби каким-то образом попалась им на глаза. Или у нее нога подвернулась, и она упала. Или… или…

– Или убийца принял ее за вас, – сказал Бовуар, нанося удар в цель. Он был в достаточной мере честен с самим собой, чтобы признать свое удовлетворение.

– Нет. – Эбигейл с уверенностью отрицательно покачала головой. – Это невозможно.

– Почему нет? – протянул Жан Ги, чувствуя, что эмоции, которые он сдерживал, пока не была упомянута Идола, выходят из-под контроля. – На улице стемнело, – продолжил он. – Она надела просторное пальто и шапку. Никто не смог бы отличить ее от вас.

– Нет. – Эбигейл крепко сцепила руки на животе.

– Да! – отрезал Бовуар. – На ее месте должны были быть вы.

– Инспектор! – Голос Гамаша прозвучал как пощечина, и щеки Бовуара зарделись, но еще некоторое время он продолжал зло сверлить взглядом Робинсон.

Потом повернулся к тестю. Сделав глубокий вдох, выдавил:

– Désolé.

Теперь вопросы стал задавать Гамаш. Он обратился к почетному ректору Роберж:

– Когда вы в последний раз видели Дебби Шнайдер?

– Я уже сказала: мы вышли на свежий воздух, ждали Эбби, но в окно видели, что она занята разговором, и, поскольку мы обе знали, что это может продолжаться довольно долго, решили немного прогуляться.

– И куда вы пошли?

– Вокруг дома. Мы остановились у костра, потом посмотрели на конюшни. Становилось все холоднее. Я решила вернуться, но Дебби сказала, что дождется тебя. – Колетт посмотрела на Эбигейл. – Она была уверена, что ты вот-вот выйдешь, и не хотела тебя упустить.

Эбигейл смотрела на свои руки, сцепленные на коленях.

– Я забыла про вас.

И все представили Дебби Шнайдер, одну в темноте, на морозе. В ожидании подруги, которая забыла про нее.

– Кто-нибудь еще был рядом? – спросил Гамаш.

– Ребятишки из тех, что постарше. Я думаю, они выпивали в лесу.

– И что вы сделали потом?

– Вошла в дом.

– Когда это произошло?

– Кажется, за несколько минут до двенадцати. По телевизору шла программа «Пока-пока».

– Я вас не видел, – сказал Гамаш.

– Да. Вы двое в это время уже были у костра. Я решила, что Новый год совсем близок и лучше остаться в доме. Вышла ненадолго посмотреть фейерверк, а потом вернулась. Общество книг для меня всегда утешительно.

– А почему вам требуется утешение? – поинтересовался Гамаш.

– Разве вы не чувствовали в гостиной напряженность, враждебность? И направлены они были не только на Эбигейл. Мы с Дебби тоже это ощущали. Ассоциативная вина. Я хотела передохнуть несколько минут, прежде чем отправиться на поиски Эбигейл и Дебби, чтобы ехать домой.

– И когда вы покинули это помещение? – спросил Гамаш.

– Когда услышала снаружи шум, суету. Я думаю, было минут десять первого.

– Не раньше?

– Нет, я провела здесь несколько минут.

Гамаш обратил внимание на сложенные у камина колотые поленья.

– Камин горел?

– Да. Я замерзла и подложила в него несколько полешек.

– Что вы читали?

– Это имеет значение? – с улыбкой спросила она.

– Возможно.

– Книга здесь. – Она посмотрела на столик у ближайшего к камину кресла.

Гамаш поднялся и подошел к столику. Взяв книгу, он вскинул брови.

Она была ему знакома. Он нашел такой же таинственный старый том в коллекции родителей. Теперь эта книга стояла у него в книжном шкафу, хотя Гамаш так и не удосужился прочесть ее.

Он посмотрел на Робинсон, и она ответила на его незаданный вопрос.

– «Удивительные случаи всеобщих заблуждений, – сказала она, глядя ему в глаза, – и безумие толпы»[70]. Ну, видите, старший инспектор, я была здесь.

Он взял книгу, сел, положил ногу на ногу, пристроил книгу на колене.

– Вы видели мадам Шнайдер во время фейерверка?

– Нет. Но я ее и не искала. Смотрела в небо.

– А профессора Робинсон видели? – Он кивнул в сторону Эбигейл, которая погрузилась в молчание.

– Нет, но могу только повторить: я смотрела в небеса. Красивый фейерверк был. Потом мы все вернулись в дом, и я нашла себе место здесь.

– Профессор Робинсон, где вы были во время обратного предполуночного отсчета?

– Я была со всеми около телевизора.

Гамаш неторопливо кивнул:

– И что показывали по телевизору?

Теперь на ее лице появилась едва заметная улыбка.

– Вы мне не верите?

Он смотрел на ее улыбающееся лицо и ждал.

– Какое-то французское шоу с шутками.

Ответ был достаточно точным.

– А что случилось в полночь?

– Что случилось? Вы что имеете в виду?

– Чем занимались люди?

– Чем и всегда. Все кричали: «С Новым годом!» – и обнимались.

Бовуар заерзал на сиденье, но ничего не сказал. Он отметил, что она произнесла поздравление по-английски, тогда как все, даже англоязычные, кричали: «Bonne année!»

– И что делали вы?

– Я искала Дебби.

– Зачем?

– Хотела ее обнять. Пожелать счастливого нового года. – Она закрыла глаза, ушла на мгновение в себя, чтобы собраться с силами, перед тем как продолжить. – Но я ее не нашла. Подумала, что она все еще на улице. Надела пальто и вышла. В это время начали запускать петарды и шутихи. Я огляделась, но нигде не обнаружила Дебби, и тогда осталась ждать у костра, где собрались все остальные. Думала, она вот-вот появится. И я вас там видела, – сказала она Гамашу и Бовуару, а потом обратилась к Колетт: – А вот вас не заметила.

– И я тебя не видела.

В ходе допроса у Гамаша создалось впечатление, что обе эти женщины подталкивают друг друга в его сторону. Ему это напомнило рисунок из стрип-комикса «Дальняя сторона» – Жан Ги распечатал его и положил на свой стол. На рисунке были изображены два медведя в перекрестье прицелов. Один из них ухмылялся и показывал на другого.

Хотя здесь никаких ухмылок не наблюдалось, но тыканья пальцем хватало.

– И что вы делали потом? – спросил Гамаш.

– После фейерверка? – уточнила Эбигейл. – Пришла сюда. Я устала, хотела поскорее вернуться в дом Колетт и потому принялась искать вас и Дебби. – Она посмотрела на почетного ректора. – Но вас я нигде не увидела. Вы, наверное, сидели здесь, в библиотеке. Потом ребята стали кричать, и вы выбежали из дома.

– Мы встретились в гостиной, – сказала Колетт, – и принялись искать Дебби. Нам в голову не пришло, что случилась трагедия. И мы никак не предполагали, что это произошло с Дебби. Однако потом, когда найти ее не удалось и нам велели никуда не уезжать, а время шло…

– Что-нибудь еще вы можете сказать о сегодняшней ночи? – перебил Гамаш. – Вы видели что-нибудь, слышали?

Обе женщины отрицательно замотали головой. Потом Эбигейл задумалась.

– Мне запомнилась одна вещь, но вы подумаете, что это я из мести…

– Пусть вас не волнует то, о чем я подумаю, – сказал Гамаш. – Просто расскажите об этом.

– Есть еще один человек, которого я не видела ни у телевизора, ни позднее в доме. Винсент Жильбер.

Гамаш пошарил в памяти и понял: он тоже не видел Жильбера. Он посмотрел на почетного ректора Роберж – та покачала головой.

Оставалось спросить еще об одном.

Он подался в сторону Эбигейл Робинсон:

– Зачем вы приехали сюда? На вечеринку.

– Если вам так нужно знать, то я приехала повидаться кое с кем.

Значит, она и в самом деле приехала увидеть, может, даже потребовать каких-то объяснений у Винсента Жильбера, подумал Гамаш.

– С Рут Зардо, – сказала Эбигейл, – чтобы поблагодарить ее за то, что использовала ее стихи. Она оказала мне немалую помощь.

Глава двадцать вторая

Остальные допросы они провели довольно быстро.

Родителям малышей рассказывать было почти нечего: они были заняты тем, что пытались успокоить своих чад, – дети не могли угомониться, несмотря на то что объелись сладкого и валились с ног от усталости.

Допросили Анни, Даниеля и Розлин, и те, признавшись, что ничего не видели, ушли вниз по склону, унося своих отпрысков, чтобы поскорее уложить их спать.

Жан Ги у дверей поцеловал Анни и детей.

– Приду, как освобожусь.

К этому времени профессор Робинсон и почетный ректор Роберж отбыли домой в сопровождении эскорта Sûreté.

Криминалисты продолжали работу. Тело Дебби Шнайдер все еще находилось в палатке и подлежало отправке в морг по окончании следственных действий.

Время приближалось к трем часам ночи, когда полицейские начали допрашивать подростков и их родителей.

Подростки, казалось, дали обет молчания, действовавший до первого вопроса Бовуара. И тут они разговорились. Да, они стащили у родителей пиво, сидр и «Тетушку Марию»[71], отнесли в лес и спрятали в сугробе.

Бовуар проникся некоторой долей симпатии к воришке «Тетушки Марии», который выглядел совершенно зеленым. Бовуар вспомнил свой первый глоток спиртного. Они с приятелем сделали свой коктейль – смешали виски, пиво, вино и «Драмбуи»[72].

Что было дальше, он не помнил, пока не пришел в себя, лежа лицом в траве и собственной блевотине.

Последнего подростка, которого они допросили, звали Жак Бродер. Именно он и обнаружил тело.

Спортивный и красивый парень, похоже, был заправилой в группе. Но Бовуар быстро понял, что за бравадой скрывается перепуганный мальчишка. Он сидел между своими родителями и выкладывал все без утайки:

– Мы спрятали бутылки в сугроб. Потому что слышали, что от теплого алкоголя тошнит.

– Тошнота определяется не температурой, – заметил Бовуар. Его голос смягчился. Он чувствовал, что парню хочется выговориться, что ему это необходимо. – Тебе ничего не грозит. По крайней мере, с нашей стороны. Просто расскажи нам, что ты видел.

Жак посмотрел на родителей, те закивали.

– К полуночи мы были уже довольно пьяны. Мне приспичило пописать, и я пошел в лес. Фейерверк освещал лыжню, и я шел по ней, пока не решил, что здесь меня никто не увидит, и тогда отлил на дерево.

Паренек вздохнул, вспомнив о чувстве облегчения, которое испытал тогда.

Его отец с неодобрительным видом резко набрал в легкие воздух, а мать сжала губы то ли в ярости, то ли пытаясь сдержать улыбку.

– Но тут фейерверк кончился, и стало дико темно. Я включил фонарик телефона и огляделся. Вот тогда-то я это и увидел.

– С этого момента поподробнее, – сказал Бовуар. – Что ты увидел?

Парень задумался, прежде чем заговорить снова.

– Темное пятно на снегу – типа большая ветка упала. Я прежде в этом месте не бывал.

– Прежде? Значит, ты уже ходил в лес?

– Ну да, ходил.

– Помочиться?

– Да. И проблеваться.

Теперь отец Жака застонал по-настоящему.

– Да бога ради, Жоф, – сказала его жена. Она чуть наклонилась вперед, чтобы сын не мешал ей смотреть на мужа. – Я познакомилась с тобой, когда тебе было пятнадцать. Это случилось на вечеринке в день Иоанна Крестителя. Ты стоял, держась за дерево, и блевал. Оставь мальчика в покое.

Ее замечание чуть ли не увело допрос в сторону, потому что Бовуару захотелось поспрашивать о том происшествии. Например, как ее мог привлечь…

Но он поборол в себе это желание.

– И когда ты в последний раз был в лесу, перед тем как обнаружил тело?

– Не могу сказать точно.

– Попробуй вспомнить. До хлопушек?

– Тех, что вас так напугали?

– Да, – кивнул Бовуар. – Именно.

– Кажется, это было немного позже. Примерно без десяти двенадцать. Я зашел в дом, смотрел «Пока-пока».

– Ты видел, чтобы кто-нибудь еще ходил в лес?

– Мои друзья.

– Это понятно. А взрослые?

Он задумался и отрицательно покачал головой. Затем вдруг вспомнил:

– Да. Две женщины. По крайней мере, мне показалось, что это женщины. Они постояли у костра, а потом пошли прочь. Я испугался, что они найдут бухло, но они вроде просто гуляли. Я даже не уверен, что они зашли в лес.

– А ты видел, как они вернулись?

– Нет.

– Давай-ка поговорим о твоей находке, – предложил Бовуар. – Что ты сделал, когда увидел тело на снегу?

– Я подумал, что кто-то набросал там одежду. Позвал друзей.

Детективы знали, что это был естественный поступок, отчего он не становился менее досадным.

– И?.. – произнес Бовуар.

– И мы присмотрелись получше.

– Ты прикасался к телу?

– Нет, – сказал парень. – Но…

– Ну, слушаю.

– Я его потыкал.

– Как это?

– Нашел палку и потыкал.

– Жак! – воскликнул его отец.

– А что? Я же не знал… И тогда только сообразил… – На подбородке Жака обозначилась ямочка, губы сжались, а отец накрыл руку сына своей и слегка пожал. – И тогда, – парень вздохнул, – мы, – он вытер глаза рукавом, – все стали звать на помощь.

Бовуар протянул руку, похлопал его по колену:

– Ну-ну. Я постоянно сталкиваюсь с такими вещами, но каждый раз мне все равно не по себе. Да и ужасно было бы, будь оно иначе. Если вспомнишь еще что-нибудь, дашь нам знать?

Жак кивнул.

– У меня вопрос, – сказал Гамаш.

Мальчик повернулся к нему. Старший инспектор внушал ему благоговейный страх – он не раз видел этого полицейского по телевизору.

Но Гамаш смотрел на мадам Бродер:

– А что вы делали вечером?

– Я?

– Да.

Они несколько секунд изучали друг друга, потом мадам Бродер чуть улыбнулась и сдалась.

– Я наблюдала за ними.

– Ма! Ты что – шпионила за мной?

Она посмотрела на сына:

– Никто не любит тебя больше, чем я, но никто лучше меня не знает, какой ослиной ты можешь быть. Честно. Ты как-то раз купался голышом в озере Брюм, а потом забыл, где оставил свою одежду…

– Ма!

– Да ладно, ты просто из ослиной породы. – Она опять посмотрела мимо Жака на его отца, который, скорчив гримасу, демонстрировал свое согласие с женой. – Я знала, что ты с дружками, вероятно, будешь выпивать, вот я за тобой и приглядывала. Ведь это дело опасное, правда – выпивать на морозе в лесу?

Гамаш кивнул:

– И что вы видели, мадам?

– К сожалению, ничего из того, о чем только что говорил Жак.

– Это правда? – продолжил давление Гамаш.

– Да. Я не собиралась шпионить за сыном, просто присматривала, чтобы с ним и его друзьями не случилось ничего плохого. Так что я наблюдала со стороны, но в лес за ним не ходила.

– А когда компания вернулась в дом?

– Ну, видя, что с Жаком все в порядке, я могла расслабиться и получать удовольствие. Типа того. Ощущение было более чем странное. Не лучшая атмосфера для новогодней вечеринки. То мадам Дауд с ее недовольством, то эта профессорша, требующая усыпления больных, в общем…

В общем. В общем, подумал Гамаш. Как же лаконично и ясно она все это выразила. Он повернулся к пареньку:

– А что ты сделал с той палкой?

– С той палкой, которой я ее потыкал?

– Да.

– Бросил в костер. А что, не надо было?

– Non, не думаю, что от нее была бы какая-то польза. – Потом ему пришло в голову еще кое-что. – Костер еще горел, когда ты бросил в него палку?

– Да.

– А теперь слушай внимательно. – Гамаш подался к мальчику. – Там в это время оставались одни угли или еще было пламя?

Такая дотошность копа поразила мальчика, и он задумался, прежде чем ответить:

– Определенно было пламя.

Гамаш откинулся на спинку стула и кивнул:

– Merci.

Значит, когда один из подростков в последний раз ходил за пивом или помочиться, перед тем как Жак нашел тело, часы показывали приблизительно без десяти двенадцать. И тела еще не было. А в четверть первого уже подняли тревогу. Между отсутствием тела и его появлением прошло около двадцати пяти минут.

Допросили еще несколько человек, потом в дверях появилась Хания Дауд:

– Я следующая.

Гамаш и Бовуар подозревали, что это не совсем так, но даже их отвага имела свои рамки. Жан Ги показал на диван, и, когда Хания села, Гамаш спросил:

– С вами все в порядке?

– Вы о чем?

– Случившееся потрясло всех, но на вашу долю выпало больше несчастий, чем довелось испытать многим другим. А убийство может разбудить в памяти самые страшные воспоминания. Я просто хочу узнать, как вы себя чувствуете.

Она посмотрела на него так, будто он сказал нечто не столько неуместное, сколько идиотское.

– Конечно, со мной все в порядке. Это ерунда. В Дарфуре такой вечерок считается тихим.

Но он не поверил ее словам.

Когда затрещали первые хлопушки, трое человек вздрогнули. Нырнули в мир, о существовании которого не знали другие. Мир, в котором имелись все основания принять за выстрел хлопок в глушителе автомобиля, падение увесистого тома на пол, треск петарды.

Этот опыт потряс и укрепил их нервы.

– Вещь прочнее всего, когда она сломана, – сказал Арман Хании.

И хотя эти слова как будто не имели отношения к делу, он видел: она поняла. Еще он видел, что шрамы на ее лице гораздо глубже, чем может показаться, и они рассекают не только кожу.

Она улыбнулась.

– Я не настолько сломлена, как вы, должно быть, думаете. – Она внимательно посмотрела на него. – Вы пытаетесь понять, убила ли я эту женщину, приняв ее за профессора Робинсон? Позвольте, я сэкономлю ваше время. Я ее не убивала.

– Но хотели бы убить, – сказал Гамаш. – Вы именно это мне говорили на днях в бистро.

– Вряд ли я одна такая. Миллионы думают то же самое.

– Это верно. Миллионы людей пришли в ужас. Но растет и число тех, кто с ней согласен. Включая людей, занимающих достаточно высокое положение, чтобы реализовать ее предложения. Конечно, если она пожелает с ними встретиться.

– И вы хотите сказать, что я решила воспрепятствовать ее появлению на этих важных встречах, о которых мне ничего не известно?

– Вы могли слышать о ее запланированной встрече с премьером. Это не тайна. Такая встреча могла бы дать старт реализации ее проектов.

– Слишком много всяких «могла бы», старший инспектор. Вы строите карточный домик. Он и одного сезона дождей не выдержит.

– Тогда давайте перейдем к железобетонным фактам. Вы не только дали ясно понять, что мне следовало бы позволить пристрелить ее, но еще и сказали: «Лучше не стоять у меня на пути».

– Знаете, хотя я и считаю вас нравственным трусом, все же до настоящего момента верилось, что вы хотя бы умный человек. Неужели вы и вправду считаете, что если бы я вынашивала планы убить профессора Робинсон, то дала бы вам эту подсказку? И словно этой глупости мне показалось мало, я еще решила сделать это на вечеринке, куда пришло полсотни гостей, да к тому же ошиблась и убила кого-то другого?

– Ошибки случаются, – сказал Гамаш. – Было темно, холодно, а убийца, вероятно, спешил…

– Я не совершаю ошибок, – отрезала она, – когда на карту поставлена человеческая жизнь. Это правда, я без зазрения совести прикончила бы профессора Робинсон, но не стала бы устраивать из этого такой балаган. Как там у вас говорят? Извержение дерьма, бурление говн? Вы тут, кажется, любите всякое merde.

Хания подалась вперед. Гамашу пришлось снова напомнить себе, что она еще очень молода. Двадцать с небольшим. И для нее, в отличие от Стивена, вероятность закончить дни в тюрьме могла быть сильным доводом в пользу того, чтобы не совершать преступления.

Но он подозревал, что она и без того уже в заключении. Эти шрамы были ее решеткой.

– Я не убивала мадам Шш… как там ее. Ни намеренно, ни по ошибке.

– Шнайдер. И простите меня за то, что не верю вам на слово. В полночь вы мне не попались на глаза. И на фейерверке я вас не видел.

– Вы меня не видели, потому что не смотрели на меня.

В словах, произнесенных столь откровенно, была чистая правда.

Никто, включая его самого, не искал героиню Судана – возможно, будущего лауреата Нобелевской премии мира, – никто не пожелал ей bonne année. Никто не пожелал здоровья, счастья, долгих лет.

Никто не захотел обнять ее. И, подозревал Гамаш, у нее тоже не было такого желания.

– Это не означает, что вы там были, – настаивал он.

– И не означает, что я убила не того человека.

– Что вы делали в течение нескольких минут до и после полуночи?

– Я смотрела это дурацкое шоу по телевизору. Потом вышла полюбоваться фейерверком. – Она помолчала. – Я никогда прежде не видела фейерверков своими глазами. Они были… – Хания подыскивала нужное слово, и Гамаш ждал, что услышит что-нибудь оскорбительное. – Очень красивыми. Я почти умилилась. Как они освещали деревню внизу! Я сейчас говорю не о пиротехнике, а о старике и мальчике, которые запускали огни на заднем дворе. – Она казалась уставшей, но при этом спокойной. – Хорошо время от времени получать напоминания о том, что такие вещи существуют.

– Какие вещи?

– Красота. Покой. – Она выдержала его взгляд. – Доброта. Но они хрупкие и могут очень легко исчезнуть, если люди не хотят делать то, что нужно для их защиты.

– Я не думаю, что доброта такая уж хрупкая, – сказал Гамаш.

Сидя в углу, молодой агент переводила взгляд с одного на другого. Она не была уверена, что все понимает: разговор шел по-английски. Неужели они – старший инспектор и подозреваемая – беседуют о доброте?

– Если не хрупкая, то по крайней мере переменчивая, – возразила Хания. – Добро. Зло. Жестокость и доброта. Вина и невиновность. То или иное действие может содержать в себе все это, в зависимости от точки зрения. Впасть в заблуждение так просто, разве нет, старший инспектор?

– Например, поверить, что убить одного человека, чтобы спасти миллионы, – это акт мужества?

– Не думаю, что это заблуждение.

– А если вы убьете не того человека?

– Если я убью? – Она снова улыбнулась. – Еще раз повторюсь, и, пожалуйста, на сей раз слушайте внимательно. Я не убивала эту несчастную женщину. И кто знает, – возможно, ее убили не по ошибке.

– Почему вы так говорите?

– Эта вероятность существует. Может, она знала что-то. Или видела. А может, тут поселился маньяк. Я бы начала проверку со старухи с уткой. Лично я считаю, что утка опаснее старухи. Вы знали, что люди выращивают бойцовских гусей? Очень злые птицы.

Бовуар кивнул: на фермах он несколько раз спасался бегством от гусей и как минимум от одного злобного кролика. И он тоже подозревал, что Роза, вероятно, не в своем уме.

– Разговор с вами был очень полезен. – Гамаш поднялся. – Вы ночуете здесь?

– Да. Эта художница снова приглашала меня к себе, но я видела: она делала это скорее из чувства вины, чем искренне.

– Она хороший человек, – не согласился Гамаш. – Хороший друг. Думаю, приглашение было сделано от души.

– А еще вы думаете, что я сегодня совершила убийство. Простите, что я не принимаю ваше мнение всерьез.

– Это был вопрос, а не мнение, – произнес Гамаш, провожая ее до двери.

Но прежде чем взяться за ручку, Хания остановилась и повернулась к нему:

– Вы мне сказали, почему, по-вашему, у меня могло возникнуть желание убить профессора Робинсон. А теперь позвольте мне пояснить, почему я не стала бы этого делать.

– Слушаю.

– Потому что, каким бы удовлетворительным ни было убийство, я знаю, что со смертью человека не умирают его идеи. Напротив. Если вы хотите, чтобы чья-то идея процветала, то наилучший способ сделать это – предъявить тело мученика. Я не желаю, чтобы идеи Робинсон распространились, но кто-то может считать иначе. Об этом стоит подумать, старший инспектор.

– Merci, – кивнул Гамаш, которому приходили в голову именно такие мысли, особенно в связи с покушением в спортзале. И возможно, из-за убийства, совершенного нынешней ночью.

Но на него произвел впечатление тот факт, что мадам Дауд так быстро додумалась до этого.

– Я немалую часть вечера провела, наблюдая за профессором Робинсон. Хотите знать, что я видела? Я видела лису.

Гамаш вскинул брови.

– Вы удивлены? Как, по-вашему, я осталась живой, когда столько народа вокруг меня погибло? Я внимательно наблюдала. Между изнасилованиями и избиениями, когда мучили меня и других, я смотрела, слушала и в конце концов поняла, как устроен мир. Как действует человеческая природа. Вот почему я не сильно люблю людей. Или природу, если уж об этом речь.

– А кроме перечисленного, вроде и нет ничего, – вмешался Бовуар.

– Верно.

– Ну как же, фейерверки-то есть, – возразил Гамаш и увидел улыбку на лице Хании.

– Хотите знать, что я вижу, когда смотрю на вас? – спросила она.

– Не очень.

– Я вижу льва.

Глава двадцать третья

Перед появлением следующего опрашиваемого Бовуар успел переспросить:

– Лису?

– Думаю, она имела в виду басню Лафонтена, – сказал Гамаш. – «Мор зверей».

Звери, заболевшие чумой.

– Ах да. Я-то только на Оноре смотрел. Он был такой восхитительный кролик.

– Один из лучших, – согласился Гамаш.

– А кто был лисой?

– Та хитрюга, которая убедила других, что виновен тот, кто на самом деле невиновен. Обвинение жертвы.

– Это похоже на профессора. Но в вас мадам Дауд увидела льва.

Гамаш, в отличие от Бовуара, не был уверен, что мадам Дауд сделала ему комплимент.

Льва, который номинально считался главным, лиса обвела вокруг пальца.

Гамаш задумался: кем из зверей этой басни могла быть Хания Дауд?

Она спросила, как, по его мнению, она сумела выжить, после того как ее подвергли изнасилованиям и пыткам. Если честно, он не знал, но предполагал, что для такой стойкости были две особые причины. Жгучее желание мести, которое дотла испепеляло отчаяние, а также способность, готовность Хании в свое время стать такой же жестокой, как и ее мучители.

Такое прошлое трудно было забыть, когда человек возвращался в цивилизованное общество, и это хорошо понимали солдаты. Как и лиса.

– Ну хоть одна хорошая новость есть, – сказал Жан Ги, показывая свой телефон. Пришло сообщение из полицейского отделения в Абитиби. – Они задержали брата Тардифа в охотничьем домике близ Валь-д’Ора. Завтра утром его доставят сюда.

Теперь к ним в комнату вошел Винсент Жильбер. Он был растрепан больше обычного; седые волосы торчали во все стороны. Под глазами набрякли мешки, на подбородке пятнами пробилась седая щетина.

Бовуар провел ладонью по собственному лицу – колючее. Увидел он седоватую щетину и на лице тестя.

Потом он посмотрел на молодого агента. Та оставалась такой же свежей, как в момент своего появления на работе шестнадцатью часами ранее. В 3:35 ночи она смотрела на них ясными глазами.

– Спасибо, что остались, – сказал Гамаш.

– Вы хотите сказать, что у меня был выбор? – Жильбер сел со стоном усталости. – Ужасная вещь случилась.

– Да, очень печально, – согласился Гамаш.

– Это плохо скажется на бизнесе, – заметил доктор Жильбер, явно думая не о той трагедии, которую имел в виду Гамаш. – Уже и без того ходят упорные слухи, что это место посещают призраки. Вранье, конечно. Такого явления нет в природе. Но попробуйте убедить в этом немытый сброд.

У Армана возникло желание принять душ.

Бовуар отозвался на взгляд Гамаша и спросил доктора о его перемещениях перед полночью и сразу после.

Тот отвечал довольно туманно. Некоторое время провел в гостиной. Потом вышел на улицу. Даже в библиотеку заглядывал. Ненадолго.

– Мне не стыдно сказать, что я прятался. Ненавижу сборища. Пришел сюда, только чтобы поддержать Марка и Доминик. Люди ждут, что я буду здесь.

Он произнес это так, будто его ожидал легион поклонников. Но, в общем-то, все знали, что это единственный случай, когда гарантированно можно увидеть святого идиота.

«Знала ли об этом Эбигейл?» – подумал Гамаш. Она заявила, что приехала увидеть Рут Зардо, но он сомневался в правдивости ее слов. Эбигейл и близко не подошла к старой поэтессе. Сразу же напрямик направилась к Винсенту Жильберу.

– И когда вы ушли отсюда?

– Из библиотеки? Когда начался фейерверк.

– Вы не были в комнате во время обратного отсчета секунд?

– Чтобы люди начали меня обнимать? – Жильбер скорчил гримасу. – Ну уж нет.

Но у Гамаша мелькнула мысль, что святой идиот, может быть, явился сюда, чтобы не оказаться в неприятной ситуации: вдруг никто не подошел бы обнять его?

– Вы выразились туманно сегодня, – сказал Гамаш, – когда я спросил, каким образом вы прочли труд профессора Робинсон. Теперь я снова задам вам этот вопрос. Как получилось, что вы его прочли?

– Господи боже, это было несколько месяцев назад. Я уже и не помню. Память не та стала, хоть плачь. Зимы долгие, а гости ко мне почти не приходят. – Он посмотрел на Гамаша. – Но вы исключение, Арман. Вы приносите мне книги.

Гамаш кивнул. Каждый раз, подходя к бревенчатому домику, он вспоминал Торо[73], который сказал как-то о своем убежище на Уолденском пруду: «В моем доме было три стула – один для одиночества, два для дружеской беседы, три для гостей»[74].

У Винсента Жильбера было два стула. Компанию он не любил, а компания не любила его.

– Кто-то прислал вам исследование профессора Робинсон? – спросил Бовуар.

– Вероятно. Поскольку я его прочел.

– И кто же это сделал?

– Не помню. Я много всякого мусора получаю.

– Не сама ли профессор Робинсон?

– Нет.

– Кто же тогда? Знаете, мы же можем и сами выяснить, – сказал Бовуар, хотя пока не предполагал, как это сделать.

Винсент Жильбер не любил, когда кто-то ставил под вопрос его заявления, а потому закусил удила и уперся каблуками в пол. Как упрямый осел, подумал Гамаш. Потом вспомнил несчастного ослика из басни. Невинного, но обвиненного.

И вспомнил еще кое о чем.

– Почетный ректор Роберж говорила мне, что лично проверяла расчеты профессора Робинсон, потом отправила их одному ученому. Она доверяла его слову и желала узнать его мнение. Как всякий хороший ученый, Роберж хотела услышать подтверждение. Вы были выразителем этого второго мнения?

Винсент Жильбер сверлил Гамаша взглядом, который вызывал трепет у нескольких поколений интернов. Но Гамаш отвечал ему тем же.

– Неплохая догадка.

– Колетт Роберж прислала вам эту работу? – продолжал давление Гамаш. Ему требовалось подтверждение, а не игра словами.

– Да.

– Зачем ей это понадобилось? – спросил Бовуар.

– Понятия не имею. Спросите почетного ректора Роберж. Предполагаю, что она подумала, будто это меня заинтересует.

– А с чего она могла так подумать?

– С того, что предложения Робинсон бесчеловечны, а я – знаменитый гуманист.

Как ни странно, его слова соответствовали действительности. И опять, почти как и в случае с Ханией Дауд, перед Гамашем был известный гуманист, который на самом деле не любил людей.

– Как вы познакомились с почетным ректором Роберж? – спросил Гамаш.

– Мы с ней несколько лет назад вместе заседали в одном совете.

– Что это за совет?

Жильбер закинул ногу на ногу, потом скинул, потом устроился на диване поглубже.

– Помнится, это было что-то связанное с благотворительностью. В свое время меня избирали во множество всяких советов. Я щедр по отношению к другим людям.

– Подумайте хорошенько, – посоветовал Гамаш. – Попытайтесь вспомнить.

Доктор Жильбер, не скрывая раздражения, все же смирился с неизбежным.

– Лапорт.

– Ну вот, – сказал Гамаш. – Не так уж трудно.

Хотя он понимал, что дело это нелегкое. И знал почему. Как и Бовуар.

Доктор Жильбер практически признал, что у него был мотив убить профессора Робинсон.

Жан Ги к этому времени был неплохо осведомлен о Лапорте – сообществе, образованном для того, чтобы поддерживать и защищать мужчин и женщин, мальчиков и девочек с синдромом Дауна. Тех самых людей, которые, по представлениям профессора Робинсон, не должны были существовать.

Самым интересным Гамашу показалось то, что и Колетт Роберж, и Винсент Жильбер попытались скрыть этот факт.

– Я знаю, вам это известно, – проговорил Жильбер. Его голос теперь звучал тихо. Он сидел, отвернувшись от Гамаша, и говорил только с Жаном Ги. – С появлением возможности выявлять синдром Дауна на ранних этапах беременности детей с этим синдромом стало рождаться меньше. Я не собираюсь осуждать такой выбор. Подозреваю, что сам поступил бы подобным образом, будучи молодым родителем. К счастью, я был избавлен от такой необходимости.

Бовуар, слыша его умиротворяющий голос, вспомнил, как приходил в лесное жилище этого человека, как вверял себя его заботам. В те дни, когда сам страдал.

Он тогда сквозь боль чувствовал руки Жильбера на своей открытой ране и знал, что перед ним не просто доктор, а целитель. Человек, которому небезразлично, умрет его пациент или нет.

«Ça va bien aller, – шептал Жильбер, когда боль и страх грозили уничтожить Жана Ги. – Все будет хорошо».

И Жан Ги поверил ему.

– Я не просто заседал в совете Лапорта, я явился туда добровольно, – сказал Жильбер. – И пришел к выводу: может быть, может быть, вовсе не они неполноценны, а ущербны мы сами. Понимаете? – Он перевел взгляд с Жана Ги на Армана и обратно. – Они добры. Они всегда довольны. Они никого не осуждают. Не прячут своих чувств. У них нет никаких задних мыслей. Они все принимают. Если это не благодать, то я тогда не понимаю, что она вообще собой представляет. Я не говорю, что люди с синдромом Дауна идеальны или что с ними всегда легко. Это упрощало бы их, переводило в разряд домашних любимцев. Я только говорю, что, насколько могу судить, они в большей степени люди, чем многие другие. – Он снова улыбнулся. – Чем я. И думаю, за это стоит бороться. Вы так не считаете?

После долгого молчания Гамаш тихим голосом произнес:

– И ради этого стоит убить?

Винсент Жильбер посмотрел на Гамаша:

– Вы когда-нибудь арестовывали за убийство человека с синдромом Дауна?

– Non.

– А вы? – спросил Жильбер Бовуара.

– Non.

– Нет. И на это есть причина. Я стремлюсь быть таким же порядочным, таким же оптимистичным, таким же всепрощающим.

Арман сделал глубокий вдох. Потом сказал:

– Я вам верю. Но стараться и добиваться – две разные вещи. Человек с СД не убивал Дебби Шнайдер. Но это мог сделать человек, желающий защитить тех, кто страдает этим синдромом.

– Я?

– Почетный ректор послала вам исследование профессора Робинсон в надежде, что это поможет остановить ее кампанию, – продолжил Гамаш. – Кампанию, которая пропагандирует главным образом необходимость принудительной эвтаназии для смертельно больных и стариков. Но там есть намеки и на кое-что еще.

– Да, знаю, на евгенику, – сухо и отрывисто бросил Жильбер. К нему вернулось хладнокровие. – Почетный ректор Роберж не объяснила, зачем посылает мне этот труд. Она просто прислала – и все.

– И что вы сделали, после того как прочли его?

– Я пришел в ужас. Но, откровенно говоря, не думал, что кто-то отнесется к этому всерьез.

– Вас удивило, что к этому всерьез отнесся премьер?

– Отнесся всерьез к ее исследованию? Я об этом не знал.

Однако Жильбер вовсе не выглядел удивленным. Хотя запланированная встреча Робинсон с главой провинции не была тайной, но и широкой огласки не получила. Впрочем, один человек был точно осведомлен об этом.

Колетт Роберж.

И лишь один человек мог сообщить об этом Винсенту Жильберу.

Колетт Роберж.

Почетный ректор все время загадывала им загадки…

Это она предложила профессору Робинсон прочесть лекцию. Она пригласила к себе Эбигейл. Она привезла ее на новогоднюю вечеринку. И потом прогуливалась по лесу вместе с жертвой убийства…

Гамаш заставил себя остановиться.

Все это не имело смысла. Колетт Роберж была к тому же одной из немногих, кто никак не мог перепутать мадам Шнайдер с профессором Робинсон.

– Вы хорошо знаете почетного ректора? – спросил Гамаш у доктора Жильбера.

– Шапочно. Мы встречались, может, раза два в год. Оба были заняты. У нее отнимали много времени дела в университете, а мне нужно было сажать турецкие бобы.

Жалость к самому себе отчетливо слышалась в его словах. Забытый и ожесточенный Винсент Жильбер был великим человеком. И падшим. Кардиналом Вулси[75] в научном мире. «Прощай же, мой ничтожным ставший жребий!»[76]

Но Вулси ушел без шума. Гамаш сомневался, что Винсент Жильбер готов уйти подобным образом.

Неужели он решится на последний грандиозный поступок, который напомнил бы всем о его величии? Вот только мотивом такого поступка вряд ли были Идо́лы этого мира.

У Жильбера имелись другие основания желать смерти Робинсон.

– Профессор Робинсон заявила, что у вас нет морального авторитета, чтобы судить ее, – сообщил Гамаш. – Она даже сравнила вас с Юэном Камероном. Что она хотела этим сказать?

Жильбер отрицательно покачал головой:

– Не слишком тонко со стороны нашей Эбигейл, правда? Если кому-то хочется вывалять в грязи ученого из Макгилла, то он вытаскивает из могилы кости Юэна Камерона. Вина по ассоциации. Это только демонстрирует степень ее отчаяния.

– А дальше она сказала: «Не думайте, что я не знаю».

– Ужасно. Два отрицания в одном предложении.

– Да. Она говорила, что ей известно кое-что. Что?

Жильбер рассмеялся:

– Неслучайно же меня величают Святым Идиотом. Вероятно, по ее мнению, ей известно нечто такое, что может меня смутить. Она просто не понимает, что я счастлив владеть всем merde, какое есть на свете. Но я загладил свои грехи. Живу теперь тихой, беспорочной жизнью в глубине леса. Вдали от всяких искушений или даже возможности совершить что-либо безнравственное.

– Но не противозаконное. Она вас шантажировала, добиваясь вашей поддержки?

Жильбер снова рассмеялся.

– А вы мне нравитесь! – Он подался к Гамашу. – Начистоту? Неужели вы думаете, что меня можно шантажировать? Неужели считаете, что меня волнует чужое мнение? Я прежде был самым выдающимся канадским медиком-исследователем. Я награжден орденом Канады. Национальным орденом Квебека. Я со всего мира получал приглашения выступать на научных конференциях. А теперь живу в бревенчатом домишке в медвежьем углу. Нет, старший инспектор, больше мне терять нечего. Все, что у меня было, я отдал. Попытка шантажа позабавила бы меня и немного развлекла. Помогла бы скоротать долгие зимние дни и ночи. И ничего более.

И все же, думал Арман, глядя в его воспаленные глаза, эта тирада с отрицаниями была слишком длинной и подробной для человека, которому больше нечего терять.

Не в первый раз Гамаш спрашивал себя: что загнало этого до крайности самолюбивого человека в чащу леса? Какой из его поступков требует вечного искупления?

«И вот он пал, – подумал Гамаш, – он пал, как Люцифер, навеки, без надежд»[77].

* * *

Остальные допросы прошли быстро. Габри, Оливье, Клара, Мирна. Никто из них ничего не видел, ничего не слышал.

Но один интересный момент все же случился, когда Бовуар спросил у Мирны, что она думает о профессоре Робинсон. Он всем задавал этот вопрос. И Мирна ответила на него, продемонстрировав особую проницательность:

– Ты заметил, что она вошла и прямиком направилась к тем двум людям в комнате, которые явно не хотели с ней разговаривать? К святому идиоту и к тебе, – сказала она Бовуару. – Есть что-то самоненавистническое в человеке, который ведет себя подобным образом. Он будто нарочно подходит вплотную к винту самолета.

– Так зачем это делать? – поинтересовался Бовуар.

– Это самонаказание. Я думаю, она каждый день надевает власяницу и отправляется фонтанировать дерьмом, причем всю эту чушь она не обязательно поддерживает.

– Постой, – произнес Бовуар. – Ты думаешь, она не верит в собственное дело?

– Я думаю, она уверовала в свои идеи разумом, но насчет ее сердца точно не скажу. Если только, конечно, оно у нее есть.

– Тогда зачем ей все это?

– А зачем вообще люди что-либо делают? Что-то ее побуждает к этому.

– Что-то? Или кто-то?

– Одно из двух. Или то и другое. Она как наркоманка. Она привязана к чему-то такому, от чего не может отказаться, хотя и знает, что это саморазрушительно.

Жан Ги Бовуар кивнул. Он знал, что такое наркомания и непреодолимая тяга.

– Вы психолог, – сказал Гамаш. – Как вы думаете, профессор Робинсон хочет остановиться?

Мирна вздохнула и посмотрела в окно. Ночь была долгой, долгой и ужасной. А та несчастная женщина все еще лежала там, в лесу.

– Если бы вы попросили меня высказать предположение – а это только предположение и ничто иное, – я бы сказала, что профессор Робинсон глубоко противоречивая натура. Я наблюдала, как она пытается втереться в доверие к людям, даже к тебе, – кивнула она Бовуару. – Она хочет нравиться, это очевидно. И она на самом деле привлекательна. Но она тащит с собой этого громадного дохлого альбатроса[78], который вызывает у людей отвращение. Думаю, она была бы рада избавиться от этого, но не может.

– Не может угомониться, – добавил Гамаш.

Она несколько секунд смотрела на него, заглядывала в его вдумчивые глаза и видела в них кружение призраков.

Перед ней был человек, понимавший, что значит желание угомониться. Что же касается Эбигейл Робинсон, то ей не позволял угомониться избыток желчи в ее житейской чаше.

– Но почему не может? – удивился Бовуар. – Зачем тянуть эту лямку, если она сама не верит в то, что делает?

– Нет, полагаю, все же верит. И еще думаю, что она ненавидит себя за это. Оттого и испытывает дискомфорт. Такая личность бывает очень неуравновешенной.

– И может убить друга? – спросил Бовуар.

Мирна улыбнулась, однако в ее улыбке не было веселья:

– Понятия не имею. Я предполагаю, что это убийство не было запланированным. Верно?

Гамаш и Бовуар переглянулись и кивнули. У них пока не было времени обсудить подробности, но это казалось очевидным. Когда орудием убийства становится полено, вряд ли можно считать убийство спланированным.

– На вечеринке могло что-то случиться, – продолжила Мирна. – Не разругались ли подруги? Не было ли между ними какого-то спора?

– Мы ничего такого не заметили, – ответил Бовуар.

– Ну, вам об убийствах и о мотивах известно больше, чем мне, но я должна сказать, что тот, кто отчаянно жаждет любви, вероятно, не станет убивать того единственного человека, который его искренне любит.

– Merci, Мирна. – Гамаш встал.

Но та, задумавшись, не спешила подниматься.

– Не уверена, что мне следует это говорить…

– Что именно?

Мирна набрала в грудь побольше воздуха.

– Предложение Эбигейл Робинсон далеко не новое. Оно ничуть не революционное. Оно эволюционное. И данный этап эволюции уже происходит. – Увидев, что Арман собирается заговорить, Мирна подняла свою мощную руку. – Квебек был первой провинцией, которая легализовала самоубийства с врачебной помощью.

– По строгим правилам и под надзором, – уточнил Арман. – В том случае, если был сделан такой выбор.

– Но если речь о том, чтобы выдернуть вилку из розетки, – какой же тут может быть выбор? По крайней мере, не выбор человека, который вот-вот умрет. Это выбор близких. И они оказываются в жестокой ситуации. Может быть, мы чувствовали бы себя лучше, если бы на нас не возлагали это решение. А сняли бы груз с нашей совести.

– Вы хотите сказать, что согласны с Робинсон?

– Я говорю, что дело не столь однозначное. Люди окопались на своих позициях, но возможно, нам стоит прислушаться к ним, отнестись к их мнению менее предвзято. Мне приходилось делать такой выбор. От этой травмы я никогда не оправлюсь. Убийство собственной матери – именно так я это восприняла. Мне бы хотелось, чтобы чаша сия меня миновала.

Арману тоже приходилось принимать подобное решение. Исход был иным, но травма все равно осталась.

– Я не утверждаю, что согласна с ней, – сказала Мирна, вставая. – Я только говорю, что понимаю некоторые из ее аргументов. Bonne nuit[79], Арман. Жан Ги.

– Спокойной ночи.

Она была последней из опрашиваемых.

В пятом часу Бовуар и Гамаш тоже готовы были уйти. Рейн-Мари одна сидела в гостиной. Ждала их. Но им предстояло сделать кое-что еще.

Пришла эсэмэска от старшего группы криминалистов.

Одевшись, Арман и Жан Ги отправились в лес. Ветер и мороз снова обжигали их щеки, дыхание перехватывало.

Они увидели палатку, освещенную внутри. Вокруг двигались тени, словно пойманные призраки.

Полицейские вошли внутрь, перекинулись несколькими словами со старшим группы. Потом оба – Бовуар и Гамаш – сняли шапки: мимо них пронесли тело Дебби Шнайдер, чтобы отвезти его в морг.

Глава двадцать четвертая

Изабель Лакост приехала в Три Сосны рано утром и прямиком отправилась в гостиницу.

Снежная буря прошла, оставив снег толщиной менее пятнадцати сантиметров, но его сдувало ветром, и огромные сугробы выросли у стен домов и нежилых построек, у заборов, деревьев. У дверей.

После жуткого холода новогодней ночи температура поднялась до минус девяти градусов Цельсия. До практически мягкой.

Прогнозы предсказывали сильный ветер и новые снегопады в ближайшие дни. Лыжники радовались. В отличие от криминалистов, подумала Изабель, обходя оберж.

То, что прежде было превосходной лыжней на пересеченной местности, теперь больше походило на туристическую тропу. Сбоку от нее как-то неуместно торчала палатка.

Откинув полог, инспектор Лакост вошла и склонилась над отпечатком тела в снегу. Похожим на литейную форму.

Потом она огляделась. За кофе сегодня утром, задолго до восхода солнца и пробуждения своей семьи, она просмотрела видео от старшего инспектора Гамаша и Жана Ги. Прочла предварительные отчеты.

Лакост видела: они постарались защитить место преступления как могли. Но ущерб был нанесен, и виновниками того были природа и пьяные подростки.

Осмотрев место преступления, Изабель вернулась в оберж поговорить с Доминик и Марком. Было решено переместить оперативный штаб из старого спортзала в новую гостиницу. Полицейские обосновались в подвале, подальше от любопытных глаз и мельтешащих постояльцев.

В отличие от спортзала, подвал был ярко освещен, чист, и, самое главное, здесь пахло свежей краской, а не по́том спортсменов.

Жан Ги присоединился к Изабель несколько минут спустя и, не обращая внимания на работающих вокруг техников, ввел ее в курс вчерашних происшествий.

В прочитанных ею отчетах содержался только скелет событий, который обрастал плотью по мере рассказа Бовуара.

– Несчастная женщина, – вздохнула Изабель, когда Бовуар умолк. – Убита по ошибке.

– Мы не можем исходить из этого, – возразил он. – Хотя такая вероятность существует. Какие новости про брата Тардифа?

– Я буду его допрашивать в местном отделении через час.

– Хорошо. Мы знаем, что он не имеет отношения к этому убийству, но кое-какие подробности о стрельбе в спортзале сможет сообщить.

– Значит, стрельба в зале и убийство никак не связаны? – спросила Лакост.

– Судя по всему. Ты иного мнения? – Он замолчал, глядя на нее. – Есть другие соображения?

– Нет-нет, я согласна. Стрельба и убийство не могут быть связаны, разве что первое вдохновило преступника на последнее. Братья Тардиф находились под стражей, так что вина за вчерашнее убийство лежит на ком-то другом.

И все же Бовуар видел: что-то не устраивает Лакост в этом умозаключении. Да и его самого что-то не устраивало, хотя он и представить не мог, что́ может связывать два этих случая, помимо объекта преступления.

– Где шеф? – спросила Изабель.

– Просматривает всякую всячину дома. Скоро придет.

Жан Ги огляделся, пытаясь представить, как отреагирует шеф, когда увидит новый оперативный штаб, и подумал, что тот не слишком обрадуется.

Гамаш, как никто другой, знал, какие призраки могут скрываться в этом подвале. Он мог даже назвать их по именам. А это не ахти какое преимущество, когда речь идет о призраках.

* * *

Стивен прислонился к косяку двери, ведущей в кабинет.

– Ты хотел со мной поговорить?

Арман поднялся со стула.

– Да, спасибо. Как поживаешь?

– Как и все, – сказал старик. Он подошел на негнущихся ногах к стулу с прямой спинкой, на который всегда садился. – Грущу я, устал. Случившееся кажется мне невероятным. – Сел, издав стон; показал на столешницу. – Сто лет не видел этой книги. Это та самая, что я подарил твоему отцу?

– Так это ты ему подарил?

– Да. Учитывая, сколько ему довелось пережить, я решил, что он найдет в ней утешение.

Арман взял том, который отыскал утром в книжном шкафу гостиной. «Удивительные случаи всеобщих заблуждений и безумие толпы».

– Почетный ректор была в библиотеке обержа вчера вечером – читала эту книгу, – сказал он. – Я вспомнил, что точно такая же есть в нашей коллекции. И меня разобрало любопытство.

Гамаш открыл книгу и прочел на титульной странице: «Дорогому Оноре, который много знает о безумии толпы. Стивен».

Судя по стоявшей ниже дате, Стивен подарил эту книгу Оноре в год рождения Армана.

Когда Канада вступила в войну против Германии, Оноре Гамаш, отец Армана, отказался от военной службы по убеждениям. Он произносил страстные речи против призыва, утверждая, что квебекцы не должны отдавать свои жизни ради защиты далеких имперских держав. Он стал лицом квебекского сопротивления войне.

Однако он записался в Красный Крест, работал санитаром и водителем машины «скорой помощи».

Но, повидав концентрационные лагеря и насмотревшись на то, что там творилось, Оноре Гамаш глубоко пожалел о своей прежней позиции.

Он стыдился того, что вовремя не признал своего нравственного долга, и остаток своей короткой жизни пытался искупить вину. Например, помогал деньгами двум беженцам. Женщине по имени Зора, которая взяла на себя обязанности бабушки и растила Армана, после того как не стало его родителей. И Стивену Горовицу, крестному отцу Армана, всегда защищавшему Оноре. Стивен напоминал недоброжелателям, что от санитаров на фронте требовалось большое мужество. Они без оружия находились на поле боя. Спасали людям жизнь, а не отнимали ее.

Можно было бы добавить, что на публичное признание своей нравственной слепоты способен лишь человек огромного мужества.

Тем не менее имя Оноре Гамаша на целое поколение стало синонимом трусости, и отца Армана нередко освистывали, когда он произносил речи в поддержку Красного Креста и беженцев. Он на свои выступления брал сына, заранее зная, что произойдет.

Он наклонялся к маленькому Арману и говорил ему, что ça va bien aller. Что эти люди вправе иметь собственное мнение и многие умерли за это право.

Арман с самых ранних лет много знал о мужестве и немало – о безумии толпы.

– Я ее так и не прочел. – Он протянул книгу Стивену.

– А сто́ит. Эта книга о том, что происходит, когда легковерие и страх сталкиваются с корыстолюбием и силой.

– Ничего хорошего? – с улыбкой произнес Арман.

– Ты умнее, чем может показаться, garçon[80]. – Стивен постучал пальцем по обложке. – Люди готовы верить во что угодно. Это не превращает их в глупцов, но доводит до отчаяния. Интересно, что эту книгу читала почетный ректор. Она ведь друг профессора Робинсон, верно?

– Вроде да.

– Заблуждение и безумие, – сказал Стивен, возвращая книгу Арману.

– Мне нужно задать тебе несколько вопросов о вчерашнем вечере, – проговорил Арман. – Мы считаем, что мадам Шнайдер убили около полуночи, плюс-минус минут десять.

– Когда мы все были заняты другими вещами, – кивнул Стивен.

– Именно. Ты где был?

– В гостиной, потом мы с Рут вышли посмотреть фейерверк.

– На мороз?

– Ну разве же тут угадаешь…

«Когда это будет в последний раз», – мысленно закончил за крестного Арман.

– Вы с Рут не видели в это время Дебби Шнайдер?

– Откровенно говоря, я даже не знаю, как она выглядит. Я был в курсе, что вместе с Колетт приехали профессор и кто-то еще, но на «кого-то еще» внимания не обратил.

– Не заметили, чтобы кто-то входил в лес?

– Нет. Мы вернулись в дом очень быстро, сразу, как фейерверк закончился.

Они поговорили о впечатлениях Стивена от вечеринки. Как и все остальные, он ничего подозрительного не видел, но отметил некоторое напряжение, временами переходящее в обмен колкостями.

– Она и святой идиот явно перешли грань, – сказал Стивен. – Ты не думаешь, что это он?

– На данном этапе под подозрением все.

– Включая меня? – спросил Стивен со смехом. Но Арман не рассмеялся за компанию, и старик внимательно посмотрел на крестника. – Ты же не считаешь, что я и вправду стал бы убивать мадам Шнайдер?

– Нет, не ее. Но я думаю, что ты мог бы убить Эбигейл Робинсон. Возможно.

Стивен Горовиц не воспринял это как оскорбление, как принижение его репутации, напротив – он отнесся к словам крестника как к комплименту.

– Ты прав, ее нужно остановить.

Арман откинулся на спинку стула и уставился на крестного:

– Ты…

– Нет, это не признание. А признался бы я, если бы действительно пошел на убийство? – Стивен замолчал, задумался. – Да, вероятно, признался бы.

– «Жизнь в тюрьме не такая уж тягость…»

Старик улыбнулся:

– Я увидел фейерверк. Знаешь, профессиональные фейерверки – это настоящее шоу, но я предпочитаю скромные, деревенские. Приятно посмотреть, как дети пытаются бенгальскими огнями выписать свое имя. Машут ими, словно волшебными палочками.

Стивен взмахнул руками, словно стоял за дирижерским пультом. Арман наблюдал, как он выписывает имя. Не свое. Другое: И-д-о-л-а.

* * *

– Так, вижу, родителей мадам Шнайдер известили, – сказала Изабель Лакост.

– Да, полиция Нанаймо посетила их вчера вечером. – Жан Ги посмотрел на большие часы, висящие на стене. Разница во времени между Квебеком и Британской Колумбией составляла три часа. – Мы позвоним им через несколько часов. А еще нужно поговорить с заведующим кафедрой в университете, где работала профессор Робинсон.

Поскольку они не знали, кто был намеченным объектом убийства, им приходилось занимать неловкую позицию, основанную на предположении, что убиты обе – и Дебби Шнайдер, и Эбигейл Робинсон.

* * *

– Тебе теория ста обезьян о чем-нибудь говорит?

Стивен ушел, и теперь, как это часто бывало, в кабинете тихо сидели Арман и Рейн-Мари. Арман перебирал отчеты, приводил в порядок мысли, Рейн-Мари просматривала коробки с материалами от клиента.

Она сняла очки и взглянула на мужа. Глаза у нее покраснели, под ними от недосыпа залегли тени. Если Арман, которому было не привыкать к виду мертвых тел, уснул мгновенно, то Рейн-Мари долго лежала без сна, думая об убитой женщине.

Она воображала, как Дебби Шнайдер расхаживает по уютной гостиной, не подозревая о том, что́ вскоре с ней случится. Ей в голову не приходит, что кто-то в этой комнате собирается ее убить…

Если когда-нибудь у Рейн-Мари и были основания лежать без сна, глядя, как колышутся занавески, то именно в эту ночь.

Человек, которого они знали, был убит. Человек, которого они знали, совершил убийство.

– Сто обезьян, Арман? Ты хочешь сказать, что такая теория действительно существует?

– Винсент Жильбер упомянул о ней вчера, когда разговор зашел о том, что открытия профессора Робинсон вызывают все больше энтузиазма.

И Гамаш рассказал жене о теории ста обезьян.

– Очень интересно, – произнесла Рейн-Мари, когда он закончил. – Так ли оно на самом деле – вот что мне хотелось бы знать. – Она посмотрела на документ, лежащий у нее на коленях. На нем не было никаких обезьянок, а вот на старом, только что прочтенном ею письме от сестры Энид Гортон обезьянка была. – Я потеряла счет найденным мною обезьянкам, – добавила она. – Может, сотня и наберется. Или больше. Или меньше. Не думаю, что число имеет какое-то значение.

– Согласен, – кивнул Арман. – Смысл теории в том, что существует некий переломный момент. И такой момент явно настал для профессора Робинсон и ее кампании.

– Ты думаешь, мы переступили черту, Арман? – спросила она. – Пути назад нет?

– Нет, я не думаю, что она уже собрала достаточное число сторонников. Но, кажется, она близка к этому благодаря шумихе вокруг стрельбы в зале. А тут еще и это вчерашнее происшествие.

– Да, что касается вчерашнего… У тебя есть предположения?..

– О том, кто это сделал?

Арман открыто разговаривал с женой обо всех делах, которые вел. Так было и так будет всегда. Если он ей не доверял, то зачем ему было жениться на ней? А ей – выходить за него?

– Это довольно трудно. Мы должны выяснить, была ли Дебби Шнайдер намеченной жертвой или произошла ошибка.

– И как ты поступаешь в подобных случаях? Постой… Разве ты обычно не поручаешь Жану Ги и Изабель разобраться с этим?

– Пока я сижу и сосу леденцы? Обычно да. Мне ума не хватает. Я подозреваю, они уже там, составляют словесные портреты. – Он улыбнулся, потом посерьезнел. – Детектив должен твердо знать, что зачастую точка отсчета ставится задолго до совершения преступления. Убийца начинает подготовку иногда за несколько лет. А нередко даже сам не подозревает, что уже свернул на кривую дорожку.

– Но что-то служит спусковым крючком, – заметила она.

– Oui. Всегда есть какие-то резоны, даже если никакие резоны не вписываются в происшедшее. Почти всегда преступление начинается с какой-то эмоции. Уязвленного чувства. Оскорбления. Обиды. Предательства. Оно впивается, как крючок, вызывает нагноение. Тащит этого человека к краю. На это могут уйти годы, и у кого-то дело далеко не заходит. У них всю жизнь тихо гудит в ушах от злости, и только. А вот у других… – Он воздел руки.

– Если это чувство действует так незаметно, Арман, то как ты можешь обнаружить точку отсчета?

– Мы и не можем найти ее. Я говорю об исходной обиде. А если находим, то очень редко. Но мы собираем свидетельства. Мы собираем факты. И попутно – чувства. Пытаемся найти след нездоровых эмоций. Представлений, которые не вполне отвечают действительности. Так бывает с моряками на корабле: стоит чуть отклониться от курса – и в конце концов они потеряются в океане.

Он знал: то же самое может случиться и при расследовании убийства. Небольшая ошибка в начале могла увести так далеко в сторону, что возникала опасность упустить преступника, а то и хуже: арестовать невиновного.

А еще хуже, когда из-за просчетов расследование затягивалось настолько, что преступник, чувствуя свою безнаказанность, совершал еще одно убийство.

– Ты ищешь кого-то потерявшегося? – спросила она.

Он улыбнулся:

– Пожалуй. Проблема в том, что все мы иногда теряемся.

Рейн-Мари кивнула. Она знала, что жители Трех Сосен, включая Клару и Мирну, Габри и Оливье, Рут и даже Розу, нашли эту деревню, потому что в прямом смысле сбились с пути.

Даже она и Арман. Они переехали сюда, когда оба остались без работы и плыли по течению.

Впрочем, она, как и Арман, знала, что не каждому заплутавшему везет – не каждого находят. Некоторые, доплыв до конца мира, так и не останавливались. Оказывались в краях, где обитают монстры и безумие.

Она посмотрела на документы, лежащие у ее ног, недоумевая, что случилось с жизнью Энид Гортон, что заставило немолодую женщину всюду рисовать обезьянок.

Но тут Рейн-Мари задумалась. Обезьянки были далеко не всюду. Только на определенных документах. И эти рисунки были сделаны рукой совсем не пожилой женщины. По крайней мере, не все из них. Когда это началось, Энид была молодой женщиной, молодой матерью.

Недавно Рейн-Мари, перебирая содержимое коробок, наткнулась на фотографию абсолютно нормальной женщины своего поколения. Женщины, которая рано вышла замуж. В шестидесятые и семидесятые воспитывала детей. Готовила еду на Рождество и День благодарения, хранила рецепты, школьные табели успеваемости и подарки от детей, которые драгоценны только для матери.

Женщины, которая волонтерствовала в местной больнице, а потом приходила домой, запирала дверь и рисовала обезьянок на случайно выбранных письмах и счетах. Хотя теперь Рейн-Мари задалась вопросом: а в самом ли деле эти письма и счета просто попались Энид под руку?

– Мы также должны иметь в виду, что вчерашнее преступление связано со стрельбой в спортзале, – донесся до Рейн-Мари голос Армана.

– Ты хочешь сказать, что кто-то из участников вечеринки попытался закончить начатое?

– Не исключено. Хотя я и не понимаю, каким образом. Наиболее вероятный пособник находился за несколько миль от места преступления и к тому же под стражей. Сегодня утром его будут допрашивать. Связь может быть весьма опосредованной. Возможно, первая попытка натолкнула кого-то на мысль о второй. Вдохновила на вторую.

Когда Арман ушел, Рейн-Мари решила рассортировать бумаги: сложить те, что со странными рисунками, в одну стопку, а без рисунков – в другую.

Глядя, как растет первая стопка, Рейн-Мари подумала: вероятно, тут вполне может оказаться сотня обезьян.

* * *

На пути в гостиницу Арман остановился у коттеджа Рут.

Летом старый дом с его покосившимся крыльцом, шаткой оградой и ставнями, закрывавшимися лишь наполовину, казался почти заброшенным. Краска облупилась, а газон зарос сорняками.

Если бы Рут попыталась придать своему дому непривлекательный вид, то она не смогла бы сделать это лучше. А вероятность того, что такую попытку она предпринимала, была очень высока.

Друзья в деревне не раз предлагали ей отремонтировать и покрасить дом, выполоть сорняки, но она категорически отказывалась. Ее дом как будто был отражением ее самой. Развалиной. Довольно шаткой. Явно перекошенной. Однако она в ремонте не нуждалась. И ее дом тоже.

«И чтоб ты знал, – сказала она Габри, когда тот появился в садовых перчатках и с совком. – Мне нравится травка».

«Сорная трава, ты хочешь сказать», – поправил ее он.

«Может быть», – согласилась старая поэтесса.

Он внимательнее посмотрел на ее сад, на буйную растительность. Потом проконсультировался с Арманом, и тот заверил его, что это не марихуана.

«Хотя это не значит, что она ее не курит».

Теперь Гамаш стоял на том же месте и смотрел на тот же маленький коттедж.

Зимой коттедж преображался. Покрытый снегом, с сосульками, свисающими с карнизов, он походил на сказочный домик. Построенный счастливыми детьми.

Дом из самого неприглядного превращался в самый привлекательный дом в деревне.

Такова сила восприятия, думал Арман, пробиваясь с лопатой по заснеженной тропинке. Когда он закончил и вонзил лопату глубоко в сугроб, дверь чуточку приоткрылась.

– Тебе чего?

– Мне нужно поговорить с вами, Рут. О прошедшей ночи.

Наступила пауза. Потом дверь широко открылась, и он быстро вошел внутрь.

В гостиной горел огонь – к счастью, в камине. Куда бы ни посмотрел Гамаш, повсюду лежали и стояли книги. Это был книжный эквивалент снежной бури. Они высились штабелями у стены, словно их сдуло туда порывом ветра. Кое-где книжные ряды достигали глубины четыре-пять футов.

Книги служили приставными столиками рядом с потертым диваном, на стопках книг лежал лист фанеры, и сие сооружение использовалось как кофейный столик. Впрочем, в доме Рут он выполнял функции питейного.

Многие из книг, как подозревал Арман, были «позаимствованы» в магазине Мирны.

Рут скинула несколько томов с дивана, освободив для Гамаша место.

Откапывая тропинку, он согрелся и теперь снял куртку и сапоги. Потом сел – медленно и с опаской. Сгибая колени, он внимательно контролировал «заход на посадку», пока не почувствовал, как диван проседает под ним. Один раз – всего один! – старший инспектор совершил ошибку, усевшись на этот диван так, как привык у себя дома. Но у этой развалюхи почти отсутствовали пружины, а потому Арман ударился о деревянный пол, получил синяк, да еще почувствовал пружину там, где ее не должно было быть. Он подскочил что есть силы – и больше никогда не повторял этой промашки.

Роза устроилась на одеяле у огня и теперь бормотала во сне. Арману показалось, что она бубнит что-то вроде: «Merde, merde, merde», потом делает вдох и снова: «Merde, merde, merde».

Он прикидывал, сколько времени понадобится маленькому Оноре или даже Идоле…

– Ну так говори, – велела Рут.

– Я подразумевал, что говорить будете вы, а я буду слушать. Вы хорошо знаете Эбигейл Робинсон?

Этот вопрос удивил Рут, а удивить ее было трудно.

– Вижу, ты решил начать с дурацкого вопроса. Вероятно, чтобы установить планку пониже. С чего ты взял, что я ее знаю? Я вчера видела ее в первый раз. И мы с ней даже не разговаривали. Никогда. Ты что, летом стриг мою травку?

– А Дебби Шнайдер? – продолжил он.

– Это та, которую убили… – Рут задумалась.

Она никогда не относилась легко к смерти, а тем более насильственной. Может быть, смерть отрезвляла ее, подумал Гамаш, поскольку саму ее от смерти отделяло одно оскорбление.

В ее слезящихся глазах отразился сполох пламени, и он увидел, как видел и всегда, яркое горение ее мысли.

– Нет, с ней я тоже не разговаривала. Бо́льшую часть вечера я беседовала со Стивеном.

– Вы не видели ничего такого, что, с учетом вчерашних событий, заставляет вас задуматься?

Гамаш знал, что, хотя другим Рут постоянно заявляла о потере памяти, это было всего лишь игрой. Рут Зардо внимательно все подмечала. Она тонко чувствовала людей, их присутствие, их чувства.

Волновало ли ее, что чувствуют другие люди, уже другой вопрос. Но мало что проходило незамеченным мимо нее. И немалая часть того, что она подметила, отражалась потом в поэтических строках.

Давно она в земле, в краях далеких…

И все же мать со мною до сих пор.

Да, подумал он, глядя на Рут, погрузившуюся в задумчивость; нужно было обладать особым даром, чтобы писать о личном, в то же время обращаясь к всеобщему опыту. Он знал, что его собственные родители, давно лежащие в земле далеко отсюда, до сих пор сообщают многим людям, кто он такой и что у него за душой.

Он думал, что и у большинства людей это так.

– Я заметила напряженность между этой Робинсон и святым идиотом, – сказала Рут. – О чем они говорили?

– Обменивались оскорблениями.

– Черт. Как же я пропустила. И у них хорошо получалось?

– Она сравнила его с Юэном Камероном.

На лице Рут появилось строгое выражение.

– И как к этому отнесся доктор Жильбер?

– Оставил это без внимания. Сказал, что это вполне предсказуемое обвинение. Любой, кто пытается уесть выпускника медицинского факультета Макгилла, швыряет ему в лицо Камерона. Вы о чем-то вспомнили?

– Нет, ничего такого. Я знала одну местную женщину, на несколько лет старше меня, которая явно у него училась. Ерунда, просто слухи. – Она задумалась на мгновение. – Он, конечно, был чудовищем.

– Да.

Арман сунул руку в карман, извлек оттуда что-то вроде значка активиста предвыборной кампании и положил на питейный столик Рут.

– Что это? – спросила она, глядя на «значок».

– Это продавалось на лекции, которую читала профессор Робинсон. С целью сбора средств на ее кампанию.

До выстрелов и превращения спортивного зала чуть ли не в ад кромешный Гамаш хотел купить эту пуговицу и показать Рут. Но он не мог заставить себя дать хоть самые малые деньги на дело Робинсон.

Он нашел этот «значок» на полу, где тот лежал вместе с другими предметами, оброненными во время давки. Пуговица прошла криминалистическую экспертизу на отпечатки и ДНК. После чего он ее прикарманил.

Он смотрел, как Рут берет пуговицу, рассматривает ее. Потом переводит взгляд на него.

– Мое, – произнесла она.

Он понимал, что она имеет в виду. Не пуговицу, а слова на ней.

«Не будет ли тогда, как прежде, слишком поздно?»

Уютную маленькую гостиную на мгновение заполонили голоса сторонников Робинсон, гневно скандирующих: «Слишком поздно! Слишком поздно!»

Это была неполная строка из стихотворения, в котором по иронии судьбы говорилось о прощении.

– Не понимаю… – Рут взяла пуговицу. – Почему здесь мои слова?

– Профессор Робинсон не спрашивала у вас разрешения воспользоваться ими?

– Нет, конечно не спрашивала. И я бы никогда… – Она умолкла на полуслове.

– Что?

Поэтесса некоторое время смотрела на огонь, прижав к лицу тонкую руку с выступающими синими венами, потом встала и минуту спустя вернулась с ноутбуком, открыла его у себя на коленях.

– О черт!

– Что?

Он подошел к ней, наклонился. Электронное письмо пришло от Д. Шнайдер месяц назад. Она запрашивала разрешение использовать одну эту строку в кампании по сбору денег на университетское исследование по улучшению системы здравоохранения. На бланке стояла кнопка «Ответить отправителю».

– И вы ответили?

– Вероятно.

Рут перешла в папку «Отправленные». И да – быстро отыскала там свой ответ: «Хер вам. Со всей искренностью, Рут Зардо».

– Ответ довольно ясный. – Арман выпрямился. – Но они вашу строку все равно взяли.

Возможно, это объясняло, подумал он, почему и профессор, и мадам Шнайдер весь вечер избегали Рут, несмотря на более позднее заявление Робинсон. Наверное, они почувствовали себя довольно неловко, когда увидели ее там.

– Профессор Робинсон утверждает, что они приехали из Британской Колумбии, чтобы повидаться с вами. Что они специально для этого и отправились на вечеринку.

– Вранье.

– Вы уверены?

– Ты думаешь, я не знаю, что такое вранье?

– Я думаю, вы получаете немало обращений с просьбами и, возможно, в минуту…

– Безумия?..

– …вы согласились.

– Встретиться с теми, кому я уже отказала? Зачем я стала бы это делать?

– Вы могли и не вспомнить, кто они.

Рут откинулась на спинку стула и сердито посмотрела на него:

– Когда это я в последний раз соглашалась встречаться с кем-то? В особенности для того, чтобы поговорить о моей поэзии.

Аргумент был веским.

Рут ненавидела разговоры о своей поэзии, потому что она – поэзия – говорила сама о себе. И еще поэтесса втайне боялась, что не сможет как следует объяснить, что она написала и зачем, и выставит себя косноязычной и нуждающейся в лечении.

Она держала пуговицу двумя пальцами, вытянув руку, словно пуговица воняла.

– И что мне с этим делать?

– Беспокоиться по данному поводу нет нужды, – сказал он, взяв у нее пуговицу. – Можно это дело спустить на тормозах. Я могу переговорить с профессором Робинсон и напомнить ей о вашем электронном письме. Вы можете переслать его мне?

– И скажите ей, чтобы она все деньги, которые заработала на моей поэзии, отправила в Лапорт.

Он улыбнулся:

– Я ее попрошу. Если у меня ничего не получится, обратитесь к своему адвокату.

– У меня нет денег.

– Об этом можете не волноваться. Расходы на адвоката войдут в сумму иска. – Он наклонился и прошептал: – Вы всегда можете продать немного вашей травки.

Она рассмеялась.

– Нынче спрос на сныть невелик. – Потом посерьезнела и сказала: – Merci, Арман.

Они оба знали, что ему за это могут предъявить обвинение в конфликте интересов. Но Гамаш, как в свое время его отец, понимал, что иногда конфликт интересов необходим.

Глава двадцать пятая

Арман, так же как Изабель, обошел оберж сзади и лишь после этого направился внутрь.

Он прошелся по лыжне, по которой много раз катался с друзьями зимними днями в молчаливом лесу, где тишину нарушает только звук скольжения длинных узких лыж по снегу: шшшшш-шшшшш-шшшшш. Ритмический, способствующий размышлениям. Над головой сквозь ветки пробивается солнце…

Шшшшш-шшшшш-шшшшш.

Они проходили по лыжне несколько километров, потом поворачивали назад и заканчивали прогулку в бистро. Отстегнув лыжи, прислоняли их к стене, входили с раскрасневшимися щеками внутрь, садились у открытого огня и пили горячий шоколад, или виски, или ромовый пунш. И поддразнивали друг друга: ну ты, парень, и запыхался.

Но сегодня тяжелые сапоги Армана вытаптывали узкую лыжню, ведущую к палатке. Полицейские Sûreté прочесывали лес в поисках орудия убийства или каких-то улик, которые легче заметить при дневном свете.

Услышав чьи-то шаги, старший агент повернулся и хотел было уже прогнать искателя диковинок. Но, увидев, кто идет по тропе, старший и остальные агенты выпрямились и отдали честь.

– Bonjour, – сказал Гамаш. – Bonne année. Нашли что-нибудь?

– Пока ничего, patron.

Он зашел в палатку. Там стояла какая-то пугающая тишина. Он остановился на том месте, где рассталась с жизнью Дебби Шнайдер, и огляделся. Потом на секунду закрыл глаза, представляя себе то, что невозможно увидеть. Затем покинул палатку и быстрым шагом направился в оберж.

Остановившись у лестницы, ведущей в подвал, он задумался, посмотрел вниз. Его взгляду предстали не ярко освещенные ступеньки и не свежевыкрашенные стены, а склеп. В одно мгновение он перенесся в прошлое, в тот час, когда впервые преследовал призраков старого дома Хадли и загнал их в эту поганую нору.

Он увидел плотные сети паутины, скелеты отравленных крыс, заползших умирать в угол.

Он снова ощутил запах разложения, гниения, который ударил ему в нос, когда он направил луч фонарика глубже в темноту. Толстенные электрические провода, свисавшие с балок, касались его головы. Лица. Плеч.

Вдруг провода начали шевелиться. И он понял, что подвал кишит змеями.

А потом увидел и кое-что похуже.

Но теперь он сказал себе, что те воспоминания принадлежат прошлому. Другому времени. Другому месту. И все же, спускаясь, он чувствовал холодок, который поднимался, как вода в наводнение, от щиколоток к коленям. К животу, груди.

Потом холодок достиг шеи, накрыл его с головой… И на миг Арману показалось, что он сейчас утонет в воспоминаниях.

– Patron, – раздался голос Жана Ги словно откуда-то издалека.

Арман почувствовал чью-то руку на своем предплечье.

– Вы как будто не спешили, – сказал Жан Ги; голос его звучал легко, но хватка была крепкой. – Изабель решила, что вы вернулись в постель, но я вас защитил. Сказал, что вы, вероятно, забыли, где мы.

– Merci.

Они оба знали, что это не добродушная поддевка, это спасение. Благодаря Жану Ги призраки отступили назад в стены. Назад в память. Там их настоящее место. Он снова контролировал реальность.

Но, спускаясь вглубь подвала, Арман отмечал неровности на грубой каменной стене, похожие на очертания попавших в ловушку существ, которые стремятся вырваться на свободу. Как это свойственно всем монстрам из прошлого.

* * *

Люди в бистро разговаривали вполголоса. К этому времени даже те, кто не присутствовал на вчерашней вечеринке, знали о случившемся.

Габри решил сегодня отказаться от своего розового передника с рюшками, который надевал, чтобы досадить Оливье, – тот все еще хотел, чтобы его принимали за натурала.

– На случай, если его отец решит без предупреждения заглянуть сюда, – пояснил Габри, – как он это всегда делает.

– Ты хочешь сказать, что Оливье так и не сообщил семье, что он гей? – спросила Клара.

– Вот в таких терминах не сообщил.

– А как он объясняет… – Она погрозила пальцем Габри.

– Я побаиваюсь спросить.

– А чего боится Оливье? – Мирна бросила взгляд через пространство зала на красивого, идеально ухоженного, стройного мужчину, который переставлял банки с конфетами за барной стойкой.

Но предположения у нее имелись, поскольку она была психологом.

Оливье боялся неодобрения. Он ненавидел неодобрение сильнее, чем любил одобрение. Мирна знала: это пережиток детства. Вероятно, мальчик, который понял, что он гей и всю жизнь обречен быть предметом осуждения, не находил себе места.

В этот момент, словно вызванная по обещанию суда, появилась Рут.

Она швырнула на стол какой-то значок, потом села на диван лицом к громадному пылающему камину из плитняка.

– Что это? – спросила Клара, беря значок. – Ой, вижу. Это из твоего стихотворения «Увы». – Она закрыла глаза, закинула назад голову, вспоминая. – «И этот обреченный голос из горла рвется моего / и в моем сердце тлеет ее гнев / средь пепла…»

– Хватит, – резко проговорила Рут. – Мы все знаем, что дальше.

– «…остаточной вины», – закончила Клара и открыла глаза. – Это стихотворение о твоей матери.

Здорово сказано, подумала Мирна. «Средь пепла остаточной вины».

Хотя иногда пепел на самом деле – угли, которые только и ждут момента, чтобы вспыхнуть пламенем. Нанести еще больший ущерб.

Они все таили в себе это чувство остаточной вины, хотя одни сумели отряхнуть пепел и пойти дальше, другие же были засыпаны им целиком. Как те несчастные души, погибшие при извержении Везувия. Человеческие формы остались, а плоть выгорела.

Мирна посмотрела на пуговицу. «Не будет ли тогда, как прежде, СЛИШКОМ ПОЗДНО?»

– Эта ужасная женщина продает их, – скривилась Рут. – Собирает деньги на свою кампанию.

– Эбигейл Робинсон? – спросила Мирна.

– Амелия Эрхарт[81], – сказала Рут. – Мы ее нашли. Она и Джимми Хоффа[82] сожительствуют в домике на Старой почтовой дороге. Конечно Эбигейл Робинсон. Кто же еще?

* * *

Изабель Лакост поставила кружку крепкого кофе перед Альфонсом Тардифом и назвала ему свое имя и должность.

Она распорядилась, чтобы Эдуард увидел, как его брата ведут на допрос. Заметила, что они старательно не смотрят друг на друга. Один шел в сопровождении двух полицейских. Другой сидел за тюремной решеткой.

Адвокат Лакомб снова была здесь.

– Вы представляете и этого месье Тардифа? – спросила Изабель.

– Только до того момента, как будут или не будут предъявлены обвинения.

Изабель начала с обсуждения условий туризма на снегоходах в Абитиби. Она хорошо знала этот район и говорила со знанием дела. И казалось, не преследовала никакой цели.

Она знала, что чем дольше будет она ходить вокруг да около, не говоря о главном, тем сильнее будет нервничать человек перед ней. Он, как и его брат, имел мощное сложение. Но этот Тардиф был невысок и коренаст, а с морщинистого одутловатого лица смотрели влажные глаза много пьющего человека.

Изабель продолжала задавать ему безопасные вопросы о маршрутах и снежных условиях до тех пор, пока наконец Альфонс Тардиф не сорвался:

– Слушайте, я знаю, почему я здесь. Но мы не имели в виду ничего плохого. Не…

– Прошу вас, месье Тардиф, – проговорила адвокат Лакомб.

– Нет, я хочу говорить.

Для этого адвокат не советчик, подумала Изабель.

– Вы участвовали в нападении на Эбигейл Робинсон в спортзале два дня назад? – спросила она.

– Уча… нет. – Он вздохнул. – Мы не хотели ничего такого.

– Значит, стрельба была случайной?

– Стрельба была не для того, чтобы убить. Только чтобы заставить ее замолчать. Может быть, напугать. Не убить. Слушайте, Эдуард – настоящий снайпер. Если бы он хотел попасть в нее, то попал бы.

– Он вам об этом говорил, когда попросил спрятать пистолет?

– Не отвечайте, месье Тардиф, – предупредила адвокат.

– Они уже все знают. Я хочу, чтобы это закончилось. Да, я спрятал пистолет.

– А хлопушки?

– И хлопушки. В туалете. Эдуард тем временем отвлекал смотрителя. Такой был план.

– Вы должны были там находиться?

– Нет. Эдуард велел мне убраться подальше.

– Вы видели, что случилось на лекции?

– Нет. Интернета в глубинке Абитиби нет. Но я слышал о том, что произошло. Никто не убит, все живы.

– Но не благодаря вам и вашему брату.

Перед Изабель на помятой металлической столешнице лежал телефон, и она включила воспроизведение видео.

Тардиф смотрел, дыхание его становилось все более затрудненным. Когда стали взрываться хлопушки и в толпе возникла паника, брови месье Тардифа сошлись на переносице.

А потом раздались выстрелы.

– Глупый говнюк, – отрезал он. – Но промахнулся. Как мы и планировали.

– Чуть-чуть.

Лакост остановила воспроизведение.

– Вероятно, кто-то дернул его за руку.

– Кто еще был вовлечен в заговор?

– Никто.

– Зачем вы это сделали, месье Тардиф? – Изабель говорила тихим, спокойным голосом. Явно пытаясь понять. – У вас нет криминального прошлого. Вы и ваш брат честные работящие люди, достойные члены общества. Почему вы вдруг решились на это? Даже если план состоял только в том, чтобы напугать профессора Робинсон, вы должны были понимать, что выстрелы могут вызвать панику. Несколько человек и в самом деле получили травмы. У одного случился сердечный приступ.

– Боже мой, я прошу прощения. Мы не подумали. Он поправится?

– Надеемся. Но если поправится, то не благодаря вам.

Теперь Альфонс Тардиф был зол. Даже впал в ярость.

– Какой же идиот!

– Кто?

Казалось, он борется сам с собой.

– Я. Мы всего лишь хотели напугать ее. Только и всего.

Альфонс Тардиф подробно рассказал о том, где он был в день лекции. С кем. Назвал охотничьи домики, в которых они останавливались.

После чего ему было предъявлено обвинение в пособничестве при попытке убийства.

* * *

В подвале гостиницы и спа Арман разговаривал с Жаном Ги.

– Криминалисты пришли к тому же выводу, что и мы, – сказал Бовуар. – Орудием убийства было полено, подготовленное для костра. Агенты ищут его в лесу.

– Я с ними побеседовал. Откровенно говоря, сомневаюсь, что они его найдут. Думаю, его бросили в костер. Билли Уильямс засыпал костер снежком, но молодой человек, который нашел тело…

– Жак Бродер.

– …сказал, что, когда бросил палку в костер, там было пламя. Потом поднялся ветер, и, возможно, под пеплом были угли и пламя снова появилось, но я думаю, что этим углям еще и помогли разгореться.

– Потому что в костер попало орудие убийства, – кивнул Бовуар.

Несколько минут спустя появилась Изабель и доложила о допросе Альфонса Тардифа.

– Все совпадает, – сказала она. – Так что эту часть дела можно закрывать.

– Да, – согласился Гамаш.

На одно расследование меньше, на одно осложнение меньше – это всегда неплохо. Но…

– Тебе что-то не дает покоя, Изабель?

– Кажется, все как-то уж слишком просто. Альфонс Тардиф мог ничего и не говорить. Он не обязан был признаваться. Никаких доказательств у нас нет. Если бы он сидел себе тихо и слушался адвоката, нам пришлось бы его отпустить.

– Может быть, он хотел признаться, – сказал Бовуар. – У некоторых возникает такое желание.

– Может быть.

– Но?.. – продолжил Бовуар.

– Не знаю. По-моему, все получилось слишком уж быстро, слишком уж гладко. А когда я показала ему видео, он по-настоящему разозлился, словно происшествие в зале было для него неожиданностью.

– А разве не было? Он же не присутствовал на лекции, – заметил Бовуар.

– Нет, он заявил, что зол на себя, но я думаю, он обозлился на брата за то, что тот сотворил. Так мне показалось.

– И что еще ты можешь сказать по этому поводу?

– Да ничего особенного. Мне представляется, что они такие, какими кажутся. Два местных мужика, которые вляпались по самые уши, оттого что голову не включили.

– Ты думаешь, они намеревались ее убить? – спросил Бовуар.

– Я ему предъявила обвинение в пособничестве при попытке убийства, но не уверена, что это именно так. Жаль, у нас нет более четкого видео.

– Давайте продолжать поиски видео, – предложил Гамаш. – А тем временем у нас на руках совершенное убийство. Давайте сосредоточимся на нем.

– Пока мы исходим из предположения, что намеченной жертвой вчера была Эбигейл Робинсон, – сказал Жан Ги. – Но я думаю, нам следует рассматривать и другой вариант: убили того, кого хотели убить.

– Но кому могло понадобиться убивать Дебби Шнайдер?

– Может быть, никто этого и не хотел. Есть еще один вариант. – Бовуар переводил взгляд с Изабель на Гамаша и обратно в ожидании, поймут ли они, о чем он хочет сказать. – Почетный ректор Роберж. Она занимает высокое положение в университете. Кто-то мог иметь зуб на нее или на университет. Преподаватель или студент. Или уволенный рабочий.

– Никто же не знал, что она будет на вечеринке, – пожала плечами Лакост.

– Вот именно. Убийство не было спланировано, мы это установили. Так вот: кто-то видит на вечеринке почетного ректора и срывается с катушек.

– Ты хочешь сказать, что, возможно, это не имеет никакого отношения к профессору Робинсон и ее исследованию.

– Я говорю, что такой вариант нельзя исключать, – произнес Жан Ги. – Но есть и другая вероятность. Вполне себе очевидная.

Гамаш кивнул. Он тоже думал об этом. Как о самом вероятном решении.

– Колетт Роберж убила Дебби Шнайдер во время прогулки. Но зачем? – сказал он.

Изабель с трудом подавила улыбку. Несколькими неделями ранее она с семьей приезжала к Гамашам. Заглянула в книжный магазин в Трех Соснах, увидела там Мирну и Клару, они пили эгг-ног[83] с бренди и слушали «Детство, Рождество, Уэльс» в исполнении автора, Дилана Томаса[84]. Он рассказывал о подарках, которые получал в детстве.

«…И книжки, которые разъясняли все про осу, умалчивая только – зачем»[85].

Старший инспектор только что задал вопрос тем же самым, чуть ли не жалобным тоном. «Зачем?»

– Зачем кому-то, не говоря уже о почетном ректоре, убивать Дебби Шнайдер? – недоуменно проговорил Гамаш.

– И почему именно сейчас? – добавила Изабель.

Кому понадобилось, чтобы Дебби Шнайдер не стало именно в тот момент? Почему не днем раньше или днем позже?

– Допустим, – сказал Бовуар, размышляя вслух, – допустим, убийца поддерживал то, что проповедовала профессор Робинсон. Мог ли он решить, что сейчас она будет полезнее мертвой? Мученица за правое дело. Не это ли предположила Хания Дауд во время допроса?

Гамаш кивнул. Хания говорила, что идеи могут расти, расцветать, плодоносить на теле мученика. Да, такой вариант был возможен. Идея, подпитанная кровью, становилась более действенной.

– А Дебби Шнайдер убили по ошибке, – сказала Изабель.

Или…

– А если не по ошибке? – Гамаш подался вперед. – А если все это было подстроено профессором Робинсон? Вдруг после неудачного покушения ей в голову пришла такая мысль? Что, если состоится и вторая попытка? Убийца, очевидно, метил в нее, но по трагической случайности убил ее лучшую подругу и помощницу? Кампания Робинсон получает международную известность, и при этом без досадной необходимости умирать.

– Неужели ей так приспичило, что она пошла на убийство своей лучшей подруги? – спросил Жан Ги. – Если уж ей хотелось публичности, то не лучше ли было убить почетного ректора? Помните, что вчера сказала Мирна? Эбигейл Робинсон хочет, чтобы ее любили. А значит, единственный человек, который любит ее по-настоящему, практически вне опасности.

– Верно. – Гамаш откинулся на спинку стула.

– В вашей записке, patron, я нашла нечто странное, – сказала Изабель.

– Ай-ай. И что я там навалял? Поздно уже было. Может, описка.

Она улыбнулась:

– Может быть. Вы мимоходом упоминаете, что Дебби Шнайдер называла профессора Эбби Мария.

– Да.

– Может, это ничего не значит, но ее второе имя Элизабет, а не Мария.

– Это всего лишь прозвище, – сказал Жан Ги. – Возможно, они так шутили между собой.

– Типа «тупицы»? – усмехнулась Изабель и, увидев, как сощурился Жан Ги, добавила: – Ну, ты-то вчера был на высоте.

– На высоте бреющего полета.

– Так, давайте разделим обязанности, – вмешался Гамаш, пока дело не зашло слишком далеко.

Бовуар свяжется с родителями Дебби Шнайдер и с университетом. Лакост займется предъявлением обвинений Тардифам и посмотрит, что еще удастся накопать на этом фронте. Арман еще раз поговорит с Эбигейл Робинсон и Колетт Роберж.

* * *

Рейн-Мари смотрела на стопку с обезьянками.

Большинство из них представляли собой шаржированные изображения на документах, но среди вещей нашлись и обезьянки в виде мягких игрушек. Также были две фарфоровые фигурки и детская книга «Любопытный Джордж»[86].

Странным образом не обнаружилось ни одной записи группы «Monkees».

Мурлыча себе под нос мелодию «Последний поезд в Кларксвиль»[87], она небрежно сунула отдельные бумаги в архивную коробку, потом позвонила дочери Энид Гортон и поехала к ней домой в одну из соседних деревень.

* * *

Эдуард Тардиф, которому формально было предъявлено обвинение в попытке убийства, на что он сделал заявление о своей невиновности, теперь привлекался к суду.

Его брату Альфонсу было предъявлено обвинение в пособничестве.

И опять братья не обменялись ни словом. Хотя Эдуард и пытался поймать взгляд Альфонса, младший брат решительно отворачивался.

Как выяснилось, их мать находилась в доме престарелых после тяжелого инсульта, который не затронул ее разум, но искалечил тело.

Старуха, пережившая пандемию, не имела шансов пережить «милосердие» Эбигейл Робинсон.

Любовь в равной доле с ненавистью послужили спусковым крючком. И тут вмешалась удача.

Когда Эдуарда уводили, Лакост сказала ему:

– На жизнь Эбигейл Лакост было совершено еще одно покушение вчера ночью в оберже в Трех Соснах.

– В гостинице и спа? – переспросил он. – Что там случилось?

– Убийство. По ошибке убили другую женщину.

– Убили?

Она видела его удивление. И даже больше. Эдуард Тардиф был в ужасе.

– Вы знаете, кто это сделал? – спросил он.

– Нет. А вы?

Тардиф отрицательно покачал головой, и его увели.

* * *

Жан Ги Бовуар нашел смотрителя Эрика Вио в подвале старого спортзала, где тот протирал все дезинфектантом.

– Прошу прощения, – сказал Бовуар. – Мы оставили после себя беспорядок?

– Нет. Я по привычке.

– Мне нужна ваша помощь кое в чем. Что вы можете сказать о почетном ректоре Роберж?

– О почетном ректоре? – Вио перестал дезинфицировать подвал. – Я ее почти не знаю. Видел только на крупных университетских мероприятиях вроде вручения дипломов.

– Ее любят?

– Да, очень. Ей всегда дают слово, и она всегда веселая. Ничего плохого про нее не слышал. Но вы же знаете, что по-настоящему в жизни университета она не участвует. В ежедневной работе, я имею в виду. – Он помолчал. – Я слышал о том, что случилось вчера на новогодней вечеринке. Ужасно.

– Из чистого любопытства: где вы были вчера вечером?

– У нас на Новый год всегда фондю. Дети остались до полуночи, но мы с женой в десять уже легли спать.

Поблагодарив месье Вио, Бовуар направился по кампусу к аккуратному домику из плитняка, где он условился о встрече с ректором университета.

– Почетный ректор Роберж? – произнес Отто Паскаль так, будто впервые слышал это имя. Затем соизволил выглянуть из-за тома о древней Месопотамии. – Нет, у нас на нее нет никаких жалоб. Ее роль чисто церемониальная. Она почти не контактирует с преподавателями или студентами, хотя две лекции в год она читает – первокурсникам по математике. Нечто вроде введения в статистику. Я присутствовал раза два-три. Довольно забавно. Правда.

Это показалось Бовуару маловероятным. И бесполезным. У входной двери он остановился проверить сообщение, пришедшее на телефон.

Жан Ги получил ссылку на новое видео событий в спортзале. Он обратил внимание, что оно не было прислано в полицию, а выложено в «Ютуб». С рекламой. На этот момент запись собрала более пяти тысяч просмотров. После ареста и предъявления обвинения стрелку, а потом и его сообщнику Бовуар не слишком интересовался видеозаписями той суматохи во время стрельбы. Но сейчас он не спешил выходить в холодный серый зимний день. Сел на стул в холле и нажал кнопку воспроизведения.

Уже по первым кадрам стало ясно, что раньше он ничего подобного не видел.

– Маленький говнюк, – пробормотал Жан Ги.

Видео было снято сверху из дальнего конца зала. Бовуар знал: это дело рук осветителя, который клялся и божился, что никогда ничем подобным не занимается.

* * *

Арман выключил зажигание и остался сидеть в теплой машине на подъездной дорожке дома Колетт Роберж.

Полетели первые легкие снежинки. Они беззаботно падали с туч на лобовое стекло, замирали на мгновение и таяли.

Он достал телефон, прочитал сообщения, ответил, потом направился к двери дома.

* * *

Рейн-Мари поставила архивную коробку на пол в гостиной.

Бо́льшую часть мебели из комнаты уже вынесли; на видавшем виды ковре стояли картонные коробки – одни были заклеены скотчем, другие ждали, когда их наполнят.

Сьюзан Гортон провела рукавом по лбу, убирая выбившиеся волосы.

– Вы слышали новость? – спросила она Рейн-Мари.

– Нет. Какую?

– Про убийство в Трех Соснах. Мама ездила туда в церковь.

Рейн-Мари не стала говорить, что живет в Трех Соснах и присутствовала на той самой вечеринке.

– Я нашла кое-что в вещах вашей матери, – сказала она, закрывая тему убийства.

Ей послышался какой-то шум внизу, в подвале.

– Что-то ценное?

Ошибиться было невозможно – в голосе Сьюзан Гортон звучала надежда.

– Не то чтобы ценное. Скорее загадочное.

– В каком смысле – загадочное?

– Мы можем присесть?

Они нашли две коробки с книгами, достаточно прочные, чтобы на них можно было устроиться, после чего Рейн-Мари сняла крышку с коробки, которую привезла.

Сьюзан заглянула внутрь, отпрянула:

– Куколки?

– Обезьянки. Много обезьянок. – «Может быть, сотня», – подумала Рейн-Мари, но не произнесла этого вслух. – Вы не знаете, откуда у вашей матери такая страсть к обезьянкам?

– Обезьянки? Ну, может, они ей нравились? Люди все время что-то собирают.

– Это было не хобби. – Рейн-Мари достала из коробки бумаги, показала их дочери. – Видите? Она не собирала обезьянок. Она их рисовала.

Сьюзан будто по-настоящему разволновалась.

– Это имеет какое-то значение?

– Может, и нет, но вы просили меня перебрать ее вещи и попытаться привести их в порядок. Вашей матери эти обезьянки казались чем-то важным.

– Возможно. Это странно, но под конец жизни она совершала много всяких странностей.

– Вот об этом-то я и хотела с вами поговорить. Видите ли, ваша мать начала собирать эту коллекцию задолго до наступления старости. Как мне удалось установить, самые ранние изображения появились в середине шестидесятых. Она была еще довольно молодой женщиной. Вот эту обезьянку она нарисовала на счете из монреальского отеля. В то время в вашей семье ничего не случилось?

– Я была совсем крошкой, – сказала Сьюзан. – Понятия не имею, случилось что-нибудь или нет.

Рейн-Мари бросила взгляд на свою собеседницу, – похоже, та была немногим старше нее самой.

– Ваша мать читала вам когда-нибудь «Любопытного Джорджа»?

– Что? Нет. Это книга?

Рейн-Мари достала книгу в желтой обложке, на которой была нарисована счастливая обезьянка. Книжку явно никогда не открывали и не читали.

– Почему ваша мать купила эту книгу, но так и не прочла ее вам?

Рейн-Мари перевернула «Любопытного Джорджа» корешком вверх, раскрыла и потрясла. Она нередко находила между страницами в книгах, подаренных Bibliothèque et Archives Nationales du Québec[88], разные вложения. Документы. Письма. Даже деньги.

Обе женщины не сводили глаз с книжки, но из нее ничего не выпало.

Рейн-Мари положила «Джорджа» на коробку и сказала:

– Мне кажется, ваша мать что-то скрывала от вас. Вам не приходит в голову почему?

– Прошу прощения, но я впервые о таком слышу.

– Вы не возражаете, если я посмотрю ваш дом?

Сьюзан, хотя и удивилась, ответила:

– Бога ради, сколько угодно. А мне нужно паковаться.

Через двадцать пять минут, пройдя по всему дому, Рейн-Мари остановилась перед кроватью Энид Гортон. Перед ее смертным одром, как выяснилось потом.

Она огляделась – не видит ли ее кто-нибудь, – легла на кровать, повернулась на бок и подняла руку.

Ее выставленный, как карандаш, палец коснулся темной черточки на обоях с рисунком в виде розовых бутонов. Она не являлась фабричным браком. Это была царапина.

– Эй, что вы делаете? – раздался в дверях сердитый мужской голос.

Глава двадцать шестая

Под глазами у них залегли глубокие тени, движения были вялыми. Судя по всему, ни Эбигейл Робинсон, ни Колетт Роберж не спали этой ночью. Обе выглядели ошарашенными, будто контуженными.

Но это не означало, что одна из них не является убийцей. Гамашу подумалось, что тот, кто убил Дебби Шнайдер, в начале того дня или даже вечера ничего такого не планировал.

Для него или для нее это убийство было таким же потрясением, как и для всех остальных.

Они втроем уселись у камина в кухне, остро ощущая, что среди них кого-то не хватает.

– Есть какой-нибудь прогресс, Арман? – спросила Колетт.

– Мы собираем улики, информацию. И мне нужно больше информации от вас, профессор Робинсон.

– Да. Сколько угодно.

– Почему вы на самом деле приехали сюда?

Эбигейл Робинсон ждала вопроса о Дебби Шнайдер и потому на какое-то мгновение потерялась.

– Я вам уже говорила: хотела увидеть Рут Зардо.

– И в то же время вы за вчерашний вечер не обменялись с ней ни словом.

Он положил пуговицу на стол между ними, откинулся на спинку стула, глядя, как цвет возвращается на лицо профессора Робинсон.

– Именно так. Я приехала поблагодарить ее за то, что она позволила нам использовать в нашей кампании строку из ее стихотворения.

– «Увы», – сказал он.

– Простите?

– Так называется стихотворение.

– Да, – улыбнулась Эбигейл. – Прошу прощения. Это от усталости. Дебби в биографии мадам Зардо прочла, что та живет в деревне, которая называется Три Сосны. Поэтому мы и поехали на вечеринку. В надежде увидеть ее там. Но она не проявила никакого интереса к разговору, поэтому я так и не подошла к ней.

– Вы преодолели тысячи миль, чтобы поблагодарить ее, однако не сочли возможным сделать несколько шагов?

– Да.

Он поднял свой телефон:

– Вот что ответила Рут на просьбу Дебби Шнайдер использовать эту строку из ее стихотворения.

«Хер вам. Со всей искренностью, Рут Зардо».

Эбигейл посмотрела на него:

– Она не согласилась?

– Это кажется вполне очевидным. У мадам Шнайдер была привычка не делиться с вами важной информацией?

– Нет, ничуть. По крайней мере, я так не считала. Но может быть, Дебби не хотела меня расстраивать или разочаровывать. Вероятно, она думала, что нам удастся лично убедить мадам Зардо и она позволит нам использовать ее стихотворение.

– Но и она не подошла к Рут. Таким образом, выясняется, что мадам Шнайдер солгала вам.

– Нет. То есть да. Но нужно знать Дебби! – сказала Эбигейл, теперь уже взволнованно. – Она никогда бы не сделала этого с целью навредить; скорее всего, она поступила так, полагая, что помогает мне. Даже защищает меня.

– Если мадам Шнайдер ввела вас в заблуждение по поводу этой строки, то не было ли и других случаев, когда она вам лгала?

– Например?

– Например, хорошо ли вы были осведомлены о встрече с премьером? Или о доходе от продаж атрибутики? Мадам Шнайдер, кажется, была в курсе малейших подробностей вашей кампании.

– И не только кампании. Моей жизни. Наверное; по крайней мере, я так полагаю… Мне нужно это проверить.

Она огляделась. В поисках Дебби Шнайдер. Чтобы помочь ей проверить Дебби Шнайдер.

– Я бы хотел ознакомиться с вашими бумагами, – сказал Гамаш. – С документами, финансовыми отчетами, со всем прочим. Чтобы понять, что же было у нее на уме.

– Это необходимо?

Теперь он взглянул на нее с некоторым сочувствием:

– Расследование убийства по определению связано с вторжением в личное пространство, и я вам искренне сочувствую в связи с этим. Когда следствие закончится, мы будем знать о вас гораздо больше, чем сейчас, будем знать обо всех причастных к делу больше, чем это полагается в обычных обстоятельствах. Но я вам обещаю: если эти сведения не будут иметь отношения к делу, они будут забыты.

– Правда? Вы обладаете такой способностью, старший инспектор? Просто взять и забыть? Счастливчик.

Они некоторое время смотрели друг другу в глаза. Любой человек, доживший до седин, несет груз воспоминаний. И был бы рад облегчить ношу, да не может.

После паузы Арман нарушил молчание:

– Мадам Зардо просит вас более не использовать ее стихи в вашей кампании и немедленно прекратить продажи пуговиц.

– Конечно, я поручу… – Голос Эбигейл смолк. Кому она это поручит? – Я распоряжусь, чтобы это было сделано.

– И она хочет, чтобы уже собранные деньги были отправлены в Лапорт.

– Куда?

Гамаш посмотрел на Роберж, которая никак не реагировала на происходящее. Он предпочел не отвечать на вопрос и сказал:

– Думаю, почетный ректор поможет вам с этим. – Потом снова повернулся к Эбигейл. – Кто такая Мария?

– Прошу прощения?

– Дебби называла вас Эбби Мария. Но ваше второе имя – Элизабет. Так откуда взялась Мария?

– Это прозвище. С детства. Господи боже, вы никогда не узнаете, кто убил Дебби, если будете задавать подобные вопросы! – Она стрельнула глазами в сторону Колетт. А та, вероятно, подала ей какой-то незаметный сигнал, потому что Эбигейл раздраженно вздохнула. – Вы так или иначе вскоре узнаете об этом. У меня была сестра, ее звали Мария. Младшая сестра. Она родилась абсолютной калекой и умерла в девять лет.

– Эбби Мария, – повторил Гамаш и посмотрел на Колетт Роберж.

Она знала. И все же Гамаш помнил: когда он напрямую спросил у Колетт, была ли Эбигейл единственным ребенком в семье, она не дала отрицательного ответа.

– Так называла нас мать с того самого часа, когда сестру принесли в дом. Я понимала, что это означает.

– Что?

– Что мы связаны. Что мы не две личности, а одно лицо. Эбби Мария. Доктор Жильбер был прав вчера. Это отсылка к «Аве Мария». Игра слов. Попытка вложить в эти слова что-то хорошее. Дар Божий.

– А это было не так?

Эбигейл не ответила. Она смотрела на свои пальцы, сплетенные на коленях. Две отдельные руки, но одно целое. Невозможно понять, какой палец какой руке принадлежит. Где начинается одна и кончается другая. Эти руки, хотя и сплелись воедино, не стали сильнее. Одна так крепко держала другую, что обе были бесполезны.

Арман знал, что «Аве» в «Аве Мария» означает приветствие, хотя еще может означать и «благоденствуй».

Но не все сложилось во благо.

Увы.

* * *

Это длилось всего долю секунды. Оно промелькнуло так быстро, что Бовуар уловил его только с третьего раза.

Благодаря месту, с которого открывался обзор всего зала, он мог рассмотреть почти всех собравшихся и сцену. Правда, видел он только спины зрителей, но этого было достаточно.

Он снова и снова погружался в свои переживания, слушая речь Эбигейл Робинсон, с ее скучным перечислением сухих фактов, вырастающим до умопомрачительного вывода.

«Слишком поздно! Слишком поздно!» – скандировала половина аудитории, другая половина свистела и зубоскалила.

А потом застрекотали хлопушки.

Гамаш вышел на середину сцены и попытался успокоить публику, но его не слышали из-за растущей паники. Он схватил микрофон, его голос звучал четко и требовательно, и публика начала успокаиваться.

Потом Бовуар увидел, как человек в гуще толпы поднял руку с пистолетом и прицелился. Хотя Бовуар знал, что произойдет дальше, просмотр щекотал нервы.

Трибуна между Гамашем и Робинсон разлетелась в щепки.

Потом грохнул второй выстрел. Только чудом пуля не попала в Гамаша или профессора Робинсон. К счастью, агенты скрутили стрелка, прежде чем он успел сделать третий выстрел.

Бовуар просмотрел запись еще раз, теперь медленнее. Он сосредоточился на хлопушках. На поисках того, кто мог привести их в действие.

В этот момент обзор перекрыла фигура в шапочке «Монреаль Канадиенс». Бовуар подумал, что, может быть, этот человек, а не Тардиф, устроил взрывы хлопушек.

Незнакомец, конечно, двигался спиной к камере. Бовуар стал просматривать запись кадр за кадром. Когда зазвучали выстрелы, человек в шапочке пригнулся. И в этот же момент повернул голову так, что Бовуар смог увидеть его лицо.

«Черт побери», – прошептал он, вглядываясь в лицо, замершее в стоп-кадре на экране.

* * *

– Прошу прощения! – воскликнула Рейн-Мари, вскакивая с кровати с такой быстротой, будто загорелся матрас. – Мне позволили осмотреть дом.

– И валяться на кровати моей матери? – недовольно спросил человек в дверях.

Рейн-Мари разгладила на себе брюки. Она чувствовала, как щеки ее пылают.

– Нет, просто я хотела увидеть кое-что.

– Кто вы?

– Рейн-Мари Гамаш. – Она направилась к нему, протягивая руку. – Я архивист.

– Архивист? – переспросил он, уставившись на нее.

Мужчина был рассержен и в то же время озадачен.

– Oui. А вы Джеймс Гортон? Сын мадам Гортон?

– Да.

– Ваша сестра обратилась ко мне с просьбой разобрать бумаги вашей матери. На чердаке она нашла коробки с вещами, но не смогла понять, какие из бумаг важны, а какие можно просто выбросить. Насколько я понимаю, дом продан и время уже поджимает.

– Она не имела права делать это, не спросив меня. Это личные, приватные семейные бумаги. – Он посмотрел на нее. – И?..

– И?..

– Что вы нашли?

Она знала, что должна ответить. Знала, что сестра так или иначе все расскажет ему. Но что-то в его тоне заставило ее промолчать.

– Пока только счета и фотографии. Открытки на День матери. Обычные вещи.

– А почему вы забрались в ее кровать?

– Прошу прощения. Я не собиралась этого делать, но увидела кое-что на стене и мне захотелось рассмотреть это поближе.

– Что увидели?

Она подвела его к кровати и показала находку.

– Я ничего не вижу.

– Вот несколько черточек на обоях между кроватью и ночным столиком.

– И какое это имеет отношение к вам? – спросил он.

– Вы правы. Никакого.

И Рейн-Мари знала, что, по существу, он прав. К ней это не имело никакого отношения.

Джеймс Гортон проводил ее до дверей и настоял, чтобы архивная коробка осталась в доме.

– Пришлите нам счет, – сказал он.

Сьюзан маячила за спиной брата, на ее лице застыло смущенное, виноватое выражение.

– В этом нет нужды. Ничем особым я вам не помогла, – ответила Рейн-Мари.

Снегопад за то время, что она провела в доме, усилился, но ветра не было. Сыпал обильный мелкий снег.

Рейн-Мари очистила лобовое стекло, размышляя о миссис Гортон на ее смертном ложе. Собрав остаток сил, старая женщина начертила на обоях обезьянку…

Эта история с каждой минутой становилась все менее забавной.

Она чуть ли не чувствовала раскаяние, оттого что не сказала Сьюзан или Джеймсу о том, что в кабинете дома Гамашей осталась еще одна коробка, которую не открывали.

* * *

Изабель Лакост ехала в Три Сосны после разговора с Эдуардом Тардифом в здании суда. Вдруг звякнул ее телефон. Пришло сообщение от Жана Ги.

Чтобы не съехать в сугроб, Изабель притормозила на обочине и прочла: «Винсент Жильбер был на лекции Робинсон».

* * *

– В биографии на вашем сайте ничего не говорится про сестру, – сказал Гамаш, глядя в глаза Эбигейл Робинсон, воспаленные от бессонницы.

– Не говорится. Я пытаюсь охранять мою личную жизнь. Это дело приватное.

– Приватное или тайное?

– Что, по-вашему, произойдет, если все узнают о моей сестре, которая была инвалидом детства? Люди решат, что это повлияло на мои открытия. На мои выводы.

– А на самом деле повлияло?

– Вы думаете, я не задавала себе этот вопрос? Я же видела, как тяжелая инвалидность сестры сказывалась на родителях. Они были совершенно измотаны. Их снедало постоянное беспокойство. Но я любила сестру. Мои открытия, мои изыскания не имеют никакого отношения к Марии, единственное, к чему они имеют отношение, так это к будущей сети социальной безопасности нашей страны. У нас недостаточно ресурсов, чтобы тратить их… – Она подняла руки и улыбнулась. – Ну вот, опять я за свое. Вы знаете мои аргументы. Это статистика. Голые, жесткие факты. Мария тут ни при чем.

Гамаш повернулся к Колетт:

– Вы знали про сестру?

– Да. Отец Эбби мне сказал. Смерть девочки, несомненно, явилась для него сильным ударом. Это не было тайной, Арман. Это была частная, семейная трагедия. – Она посмотрела на него. – Вы же не особо распространяетесь о смерти ваших родителей.

– Верно. Но я рассказываю об их жизни. – Однако ее слова напомнили ему кое о чем. И он снова обратился к Эбигейл. – Я слышал про вашего отца, но не про мать.

– Она умерла, когда я была еще подростком. Раньше Марии.

– Сочувствую. Это нелегко. Вы можете сказать, отчего она умерла?

Наступила пауза, и он был почти уверен, что одна из женщин спросит, какое это может иметь отношение к убийству. И ответить ему будет нечего. Потому что, вполне вероятно, связи тут нет.

– Инфаркт. Она и до сорока не дожила. После ее смерти Мария осталась у нас с папой на руках.

Он почувствовал негодование в ее голосе, все еще тлеющее, несмотря на прошедшие годы. Но негодовала она не на сестру, подумал он. А на мать. За то, что оставила их, хотя и не по своей воле.

Дикая мысль мелькнула в голове Гамаша. Словно некая безумная идея.

А что, если по своей?.. По своей воле.

И когда мы снова встретимся, прощенные и простившие,

Не будет ли тогда, как прежде, слишком поздно?

Глава двадцать седьмая

Изабель Лакост развернула машину.

Через двадцать минут она снова разговаривала с Эдуардом Тардифом.

Она показала ему скриншот с кадром видео, присланный Бовуаром, увидела, как Тардиф прищурился, поднял брови, потом отрицательно покачал головой.

– Это что? – спросил он.

– Вы знаете, кто это?

– Не знаю. Никогда прежде его не видел.

Лакост положила телефон на стол под таким углом, чтобы казалось, будто Винсент Жильбер смотрит на Тардифа.

– Он ваш сообщник? Это он запустил хлопушки?

Тардиф отрицательно покачал головой и повторил:

– Я его никогда не видел.

* * *

– Хорошо ли вы знаете Винсента Жильбера? – спросил Гамаш.

Только что завибрировал его телефон: пришло сообщение от Бовуара. Гамашу было достаточно беглого взгляда на экран, чтобы вникнуть в суть.

– Доктор Жильбер? – пожала плечами Эбигейл Робинсон. – Вчера вечером я видела его впервые в жизни.

– Но вы о нем слышали? Вы даже сравнили его с Юэном Камероном. С печально, даже скандально известным доктором и исследователем.

Эбигейл насмешливо фыркнула:

– Сравнила, да, не отказываюсь.

– Почему?

– Подвернулось на язык. Рассердилась на него. Это худшее, в чем можно обвинить любого исследователя. В том, что он нравственный банкрот, жестокий, как Камерон. Вам знакомы его работы?

– Да.

– Тогда вы меня понимаете.

– Я только не знаю, считаете ли вы и Винсента Жильбера нравственным банкротом.

– Какое отношение это может иметь к смерти Дебби?

– Вы горячо спорите с неким человеком. А менее чем через час убивают вашего друга и помощницу, и это убийство очень похоже на неудавшееся покушение на вас. Поэтому есть вопросы, которые должны быть заданы. И должны быть выслушаны ответы.

– Вы думаете, Жильбер пытался убить меня? – Ее удивление было искренним. – Мы поспорили, но я не могу представить, чтобы он зашел так далеко.

– Ваши последние слова, обращенные к нему, звучали как предостережение. Угроза. Вы сказали, что о чем-то знаете. Так что же вам известно о Винсенте Жильбере?

– Я знаю, насколько чувствительны наши эго. Ученые могут казаться рациональными, однако мы – в числе самых ранимых людей в мире. Может быть, потому, что большинство из нас не способно справиться с эмоциями и сильно зависит от них. Я хотела довести его огромное, раздутое эго до исступления. Хотела причинить ему такую же боль, какую он причинил мне. А для этого нет лучшего способа, чем сравнить его с Камероном.

– А возможно, под словами «я знаю» вы подразумевали, что знаете о его присутствии на вашей лекции позавчера.

В ответ он увидел нечто интересное. Но не удивление Эбигейл Робинсон – ее это заявление, казалось, мало взволновало. Интересной была реакция почетного ректора Роберж.

* * *

– Почему вы считаете, что Жильбер был на лекции профессора Робинсон? – спросил Гамаш у Колетт, когда та провожала его к машине.

Он хотел поговорить с ней один на один, предполагая, что в отсутствие Эбигейл докопаться до правды будет легче.

Снегопад усилился. Но при всей своей силе он оставался легким. Как перья из разорванной подушки.

Звуки в мире стали приглушенными. Мир погрузился в тишину. Только снежок поскрипывал под ногами.

– Откуда я могу знать? Я с ним едва знакома.

– Слушайте, это же неправда. – Он остановился, посмотрел на нее. Щеки почетного ректора порозовели. Может быть, от холода. Может быть, от чего-то другого. – Вы вчера вечером утаили от меня информацию. Вы не сказали, что заседали в одном совете вместе с Жильбером.

– И что? Я во многих советах заседала, но остальных членов едва знаю.

– Я говорю о Лапорте, организации, созданной для защиты людей с синдромом Дауна.

– Верно. Я не думала, что это имеет какое-то значение.

– Да бога ради, Колетт. Конечно же имеет.

– Хорошо, это была ошибка. Не хотела вам говорить, потому что знала: вы приукрасите этот факт всяческими домыслами.

– Например?

– Например, сделаете вывод, что мы с Винсентом в сговоре. Что у нас общая повестка. Что мы раздули наше желание защитить людей с синдромом Дауна до безумных размеров; возможно, стали участниками покушения на жизнь Эбигейл. Что мы состоим в тайном обществе ассасинов.

– Ну, за исключением последнего пункта, натяжка не так уж велика.

Они снова тронулись с места в направлении к машине.

– Что я готова убить… – продолжила Колетт, но ее слова прозвучали так громко, что она огляделась и понизила голос. – Что я готова убить кого-то. Да вы же сами в это не верите, Арман.

– Мне известен единственный человек, который точно не убивал Дебби Шнайдер, – это я сам. – Он задумчиво помолчал. – И может быть, Рейн-Мари.

У почетного ректора вырвался смешок, и маленькие снежинки растаяли в облачке пара.

– Понимаю, вы должны рассматривать все версии, это ваша работа. Однако не тратьте на меня свое время. Я ничего такого не делала.

– Но вероятно, делал Винсент Жильбер. Насколько хорошо вы его знаете? – Гамаш увидел, как ее розовые щеки краснеют еще сильнее, и его посетила одна мысль. Он снова остановился, повернулся к ней. – Постойте, Колетт. Уж не действовали ли вы на пару, согласованно?

Она глубоко вздохнула, бросила взгляд в сторону дома.

– Нет. Влекло ли нас друг к другу? Да. В интеллектуальном плане. Он блестящий, неординарный, его присутствие вдохновляет. При этом между нами никогда не было ничего физического.

– Встреча интеллектов, но без объятий? – произнес он.

– Да.

– Еще вы солгали, сказав, что Эбигейл была единственным ребенком в семье.

– Нет, это сказали вы, а я не стала возражать.

Он наклонил голову.

– Вы лучше, чем хотите показаться. Думаете, сумеете спрятаться за какой-то формальностью?

– Мария умерла много лет назад, та трагедия была делом семейным. Я не могла представить, что сейчас это имеет какое-то значение.

– Тогда почему бы не сказать мне правду?

– Надо было. Прошу прощения.

– О чем еще вы не сообщили? Сейчас самое время.

– Нет, больше сказать нечего.

Они снова тронулись с места и теперь подошли к засыпанной снегом машине.

– Вы до этого момента были очень осторожны в выражениях, – произнес он. – Точнее сказать, стояли на разделительной черте. Но мне необходимо знать: вы поддерживаете профессора Робинсон или нет?

– Я вам этого не скажу, Арман.

– Почему?

– Потому что я почетный ректор университета, и мои личные и политические убеждения должны оставаться при мне, чтобы я не влияла ни на студентов, ни на персонал.

– Для меня ваши слова звучат как поддержка Эбигейл. И все же…

– Oui? – сказала она.

Он протянул ей щетку, а сам принялся второй счищать снег с одной стороны машины.

– И все же, – повторил Гамаш, остановившись и взглянув на нее, – я не могу поверить, что вы поддерживаете такое ужасное предложение. Фактически предложение массового убийства.

– Но вы считаете, что на одно убийство я все-таки способна? Таким образом, я либо солидарна с Эбигейл и рада поддержать массовое убийство, либо я против нее и тогда соучаствовала только в одном убийстве. Это, полагаю, прогресс. Ну и ум же у вас, Арман. Я вас уважаю, но не завидую вам. Не завидую жизни с таким взглядом на человечество.

Он стал счищать снег со стекол машины, с капота.

– Не на человечество. А на некоторую выборку из него. Будьте осторожны, Колетт. Не у меня одного есть глаза и уши.

Отъезжая, он бросил взгляд в зеркало заднего вида. Роберж стояла на дорожке, смотрела ему вслед. А за ее спиной, не видимая почетному ректору, в окне маячила фигура. Эбигейл Робинсон наблюдала за ними.

Глава двадцать восьмая

По приезде Гамаша в оперативный штаб пришли данные вскрытия. В них не было ничего такого, о чем бы полицейские не знали или не подозревали.

Жизнь Деборы Джейн Шнайдер оборвалась около полуночи между 31 декабря и 1 января.

Причина смерти: удар тупым предметом по затылочной части головы. Орудие убийства: полено, скорее всего колотое.

Вернулась Изабель Лакост, и теперь все сидели за длинным столом для совещаний в подвале и смотрели видео. Не всё, а только эту часть. Прокручивали снова и снова. Потом Бовуар остановил запись на кадре, показывающем лицо Жильбера.

Гамаш откинулся на спинку стула.

– Что скажете? Является ли Винсент Жильбер соучастником?

Изабель категорически покачала головой:

– Non.

– Он там присутствовал, – сказал Жан Ги. – Стоял рядом с этим типом.

– Но Тардиф не собирался там стоять, – отмахнулась Изабель. – Он хотел быть гораздо ближе к сцене. Отошел назад, только когда увидел нас. Я несколько раз говорила с Тардифом и уверяю, что Винсент Жильбер, какие бы планы ни лелеял, никогда не выбрал бы его в сообщники. А уж тем более в сообщники убийства.

– Почему ты так решила? – спросил Бовуар.

– Потому что Жильбер нашел бы помощника, понимающего, что надо делать. Эдуард Тардиф хороший парень, трудяга, порядочный человек, доведенный до кипения. Он не годится в организаторы преступления.

– Он все настолько просчитал, что чуть не выполнил намеченное, – сказал Бовуар.

– Но не смог уйти, – напомнила ему Лакост. – Жильбер никогда не согласился бы на план, согласно которому его сообщника арестовывают на месте преступления.

– Верно, – кивнул Бовуар.

– И я думаю, что и Тардиф не выбрал бы Жильбера, – продолжила свою мысль Изабель. – Они несовместимы. Высокомерный ученый и наивный лесоруб?

– Тебе он нравится, – сказал Гамаш. – Тардиф.

Лакост задумалась.

– Я его понимаю.

– И ты ему симпатизируешь? – спросил Гамаш.

Она неторопливо кивнула:

– У меня мама тоже не молодеет. И я бы на его месте чувствовала то же самое.

– А вот это зря, – нахмурился Гамаш. – Эдуард Тардиф не вдруг подобрал пистолет с полу и принялся стрелять. Он это спланировал. За несколько дней. Придумал отвлекающий маневр. Чуть не вызвал панику. Это никакое не crime passionnel[89]. Это хладнокровная попытка убийства, поставившая под угрозу сотни человеческих жизней. Давай не будем романтизировать месье Тардифа и его мотивы или действия.

Гамаша беспокоило, что с его ведущими и самыми закаленными детективами именно это и происходит: они превращаются в романтиков.

Расследование пробудило в них бурю эмоций. Да и в нем самом тоже.

– Désolée, patron, – вздохнула Изабель. – Но у нас проблема. Не думаю, что доктор Жильбер был соучастником, и вместе с тем я не уверена в сообщничестве брата. Альфонса.

– Почему? – спросил Бовуар.

– Как я уже говорила, он выложил все слишком быстро и был явно потрясен, увидев запись. Похоже, он не ожидал ничего подобного. Я хочу еще раз поговорить с ним.

– Я не думаю, что мы можем исключить участие святого идиота, – сказал Жан Ги. – Может, Жильбер и не сообщник, но он ввел нас в заблуждение в том, что касается его отношений с почетным ректором. Он не сказал нам, что был на лекции. И вчера он был на вечеринке. Он единственный, кто присутствовал в обоих случаях.

– Если не считать саму Робинсон.

– И тебя. – Изабель прищурилась, глядя на Жана Ги.

Если у нее и было любимое занятие, то в первую очередь – подкалывать Бовуара.

– Не вынуждайте меня садиться между вами, – произнес Гамаш. – Я считаю, что, возможно, два эти случая никак не связаны. Первый был запланирован. Второй – нет. И мы до сих пор не знаем, была ли Дебби Шнайдер намеченной жертвой.

– Я говорил с ее отцом, – сказал Бовуар.

Не было нужды описывать, в каком состоянии тот находился. Разум его пошатнулся от горя, сердце было разбито.

– Он пытался быть полезным, но мало что смог вспомнить. Однако подтвердил, что Дебби и Эбигейл дружили с детства.

– Он знал про сестру Эбигейл Марию? – спросил Гамаш.

– Я не знал про нее, когда говорил с ним, поэтому не спрашивал.

– Ты можешь ему перезвонить и задать вопрос: была ли сестра у Эбигейл?

– Безусловно. – Бовуар сделал себе заметку на память. – По словам месье Шнайдера, у дочери не было недоброжелателей, во всяком случае, он не смог назвать ни одного; а поскольку она никогда не бывала в Квебеке, он недоумевал, кому она тут помешала.

– А ее бывший муж? – спросила Лакост.

– Она много лет его не видела, а расстались они по-дружески. Похоже, тут все чисто. Еще я поговорил с заведующим кафедрой профессора Робинсон.

Гамаш подался вперед.

– Хотя завкафедрой прямо этого не сказал, но из беседы с ним мне стало ясно, что он сильно разочаровался в профессоре Робинсон. Да, по его мнению, она блестящий ученый. Они гордились тем, что ее выбрали провести постпандемическое статистическое исследование для Королевской комиссии. Однако, ознакомившись с предварительным отчетом, он попросил ее прекратить эту работу. Сказал, что расчеты верны, а выводы ошибочны.

– Но она, конечно, отказалась.

– Отказалась. Устроила на кафедре настоящее извержение дерьма.

– Так и сказал? – заинтересовалась Изабель.

Бовуар улыбнулся:

– Он был абсолютно корректен. Сказал, что у нее ум живой, как ртуть.

Гамаш фыркнул.

– Умно.

– Да разве не это он имел в виду? – заморгала Лакост. – Ее умную голову?

– Ртуть не только очень подвижна, она еще и ядовита. Он не упоминал кого-нибудь, кому профессор Робинсон навредила?

– Нет. Создавалось общее впечатление, что она своей работой наносит ущерб репутации кафедры и университета. Но трудно представить, что завкафедрой мог сесть в самолет и прилететь сюда, чтобы зашибить ее поленом для костра.

– Ведь отец Эбигейл тоже работал в университете? – спросила Изабель.

– Да, они давние знакомые. Оба были адъюнкт-профессорами. Завкафедрой назвал Пола Робинсона, – Жан Ги посмотрел в свои заметки, – превосходным математиком, главным образом посвятившим себя изучению теории вероятности. Его любили коллеги и студенты. Он со многими сотрудничал, и его смерть стала для всех шоком.

– Вернемся к прошлой ночи, – сказала Изабель. – Похоже все-таки, что намеченной жертвой была профессор Робинсон. У кого-то из присутствовавших на вечеринке были мать или отец, которые пострадали бы, если бы ее рекомендации были приняты. И этот человек увидел свой шанс и воспользовался им.

– Родители или ребенок, – добавил Арман. Наступила пауза, которая грозила стать неловкой, но он же и прервал ее: – Или дед.

– Бог мой… – протянул Жан Ги. – Вы и в самом деле всерьез решили, что это мог быть я?

– Нет, не всерьез.

– Однако мысли такие были.

Гамаш выдержал взгляд зятя, потом улыбнулся:

– Мысли были, но не более, чем о ком-то другом. Думал ли я, что ты взял полено и в порыве безумия ударил ее сзади? Нет. Во всяком случае, не больше, чем ты думал то же самое обо мне. – Опять повисла неловкая пауза. – Ведь думал?

Жан Ги тоже улыбнулся:

– Приходила ли мне в голову мысль, что это могли сделать вы? Имея в виду не только Идолу, но и все, что случилось во время пандемии? Да. Подозревал ли я вас хотя бы на мгновение? Нет.

– Ну ладно, этих двоих мы можем исключить из списка подозреваемых, – усмехнулась Изабель. – Таким образом, у нас остается около полусотни других.

– Здесь вчера вечером был тот, кто убивал и прежде, – сказал Гамаш. – Он будет убивать и дальше. Без всякой жалости. Если у него появится подходящий мотив. И подходящий мотив тоже находился в этой комнате.

– Хания Дауд, – кивнул Бовуар.

– Oui.

– Я с ней поговорю, – предложил Бовуар.

– Non, позволь, это сделаю я, – возразила Лакост. – Я хочу с ней познакомиться. Тем более у меня нет никаких предубеждений на ее счет…

– Возьми с собой баллончик с газом, – посоветовал Бовуар. – Иначе тебе вынесут весь мозг.

– Как и сейчас.

Гамаш поднялся, остальные тоже.

– Пока вы тут занимаетесь делами, я съезжу в Монреаль. Посмотрю, что удастся найти о карьере Винсента Жильбера. Если он скрывает что-то, то это найдется в медицинской Библиотеке Ослера[90] в Макгилле. Спрошу у Рейн-Мари, – может, она поедет со мной и поможет разобраться. Она работала в их архиве.

– Я побеседую со святым идиотом, – вызвался Бовуар. – Выясню, как он оказался на лекции Робинсон, к тому же в подозрительной близости от стрелка.

Они направились по коридору к лестнице, прошли мимо существ, чьи очертания угадывались на каменной стене. Вдруг Гамаш остановился.

– Знаешь, Жан Ги, я подумал: наверное, лучше тебе съездить в Макгилл.

– Хорошая идея, patron. Отправьте меня в английскую медицинскую библиотеку. По крайней мере, без сюрпризов тут не обойдется.

Лакост рассмеялась:

– Твой огромный колодец невежества наконец-то начинает приносить какую-то пользу.

– А теперь маленький вопрос: напомни, что такое Макгилл? Ха, Макгиллиган. Ирландский остров Гиллигана[91], – брякнул вдруг Бовуар. Он, казалось, был необычайно доволен собой.

Гамаш рассмеялся, встретившись взглядом с Бовуаром, – в глазах его зятя горели веселье и ум. Арман давно знал и недаром любил этого парня.

– Справишься. Больше трех часов у тебя не уйдет.

Бовуар тоже засмеялся:

– С чего вдруг такая замена, капитан?

– Хочу сам поговорить с Винсентом Жильбером. Думаю, со мной он будет более откровенным.

И Изабель, и Жан Ги догадывались, что их патрон прав. Одним из свойств святого идиота был снобизм.

* * *

Жан Ги нашел тещу в книжном магазине – она обсуждала с Мирной обезьянок Энид Гортон.

– Согласна, – сказала Мирна. – Если ты найдешь, на чем она нарисовала первую обезьянку, то, возможно, поймешь, откуда они вообще взялись.

Когда Жан Ги спросил Рейн-Мари, не съездит ли она с ним в Макгилл, та ответила, что будет просто счастлива. Она любила Библиотеку Ослера. Эта библиотека была настоящим сокровищем, и знатоки считали, что лучшего медицинского архива во всей Северной Америке не найти. А для прочих это замечательное собрание оставалось тайной за семью печатями.

Из вежливости Жан Ги поинтересовался у Мирны, не присоединится ли она к поездке. Доктор Ландерс, как выяснилось, была хорошо знакома с этой библиотекой, поскольку провела там немало часов в последний год своего обучения.

И маленькая команда отправилась в путь.

* * *

Арман обнаружил Винсента Жильбера в гостиной обержа – тот сидел перед огоньком и читал. Гостиная сияла чистотой, все следы недавней вечеринки были убраны.

– Bonjour, Винсент, – сказал Арман. – Ищу себе компаньона на ланч. Присоединитесь ко мне?

– За ваш счет?

– За счет Sûreté.

Жильбер встал, и они вышли из гостиной.

– Это означает, что вы меня будете потрошить?

– Как минимум, – сказал Арман. – А может, даже фаршировать.

Винсент улыбнулся.

Они прошли мимо Изабель, которая спрашивала у портье про Ханию Дауд.

– Вот последнее, что я слышал о ней: она собиралась в конюшни, – ответил он.

– Merci. – Инспектор Лакост помедлила, потом спросила: – А Марка или Доминик нет поблизости?

– Хозяев? – уточнил молодой человек. – Мадам Жильбер в кабинете. Вы хотите ее увидеть?

– Я к ней зайду, – заявила Лакост, прежде чем портье успел возразить.

Впрочем, он не выказывал ни малейшего желания ее остановить.

Глава двадцать девятая

– Лангустины великолепны, – провозгласил Винсент Жильбер, когда они заняли столик у окна.

В ясный день отсюда открывался великолепный вид на деревню внизу и далекие холмы, чьи волнистые гребни простирались до самого Вермонта. А выпавший сегодня снег, затушевавший линии ландшафта и смягчивший его, придавал всей округе некую таинственность.

Доктору Жильберу, смотревшему в окно вместе с Гамашем, вид казался просто сказочным. Спокойным и мирным.

Но Гамаш смотрел в противоположном направлении и, должно быть, поэтому представлял нечто совсем иное. Он видел полицейских, палатку в лесу, ленту, огородившую место преступления…

Если у него и возникали сказочные ассоциации, то со сказками братьев Гримм или одной из наиболее мрачных басен Лафонтена.

«И эти две перспективы находятся в такой близости, что можно говорить об их сосуществовании, – думал он. – Бок о бок. Граница между адом и раем – узкая полоска. Убийство и милосердие. Доброта и жестокость. И как же трудно иногда отделить одно от другого. Или понять, по какую сторону границы стоишь ты».

– Они их обмазывают чесночным маслом, а потом поджаривают на углях, – сказал доктор Жильбер.

Он взял меню у молодого человека и что-то пробормотал – может быть, слова благодарности.

– Какое совпадение! – заметил Арман, просматривая меню. – Именно это я и собирался сделать с вами.

Жильбер рассмеялся:

– Вряд ли я буду вкусным или нежным, как лангустины. Есть какой-нибудь прогресс в расследовании?

– Кое-какой. – Арман дождался, когда у них примут заказ и молодой официант нальет Винсенту бокал шабли. – Но прежде чем я расскажу вам об этом, у меня вопрос о другом происшествии – том, что случилось в спортивном зале.

– Oui?

– Почему вы не сказали, что были там?

Винсент только что разламывал пополам еще теплую булочку, но, услышав вопрос, замер. Потом продолжил свое занятие, хотя теперь казалось, что он сворачивает кому-то шею.

– Признать, что я присутствовал и там, и тут, при обоих нападениях? Я похож на идиота?

– Дело не в том, на кого вы похожи, а в том, как вы поступаете. Вы достаточно умны, чтобы понимать это.

Винсент Жильбер, который был абсолютно уверен, что он достаточно умен, чтобы понимать почти все, натянуто улыбнулся:

– Меня разобрало любопытство. Я читал работу Робинсон и знал, что Королевская комиссия отказалась ее выслушать. Решение чрезвычайное, с учетом того, что исследование проводилось по заказу федерального правительства. Мне хотелось увидеть, насколько они безумны, – сторонники Робинсон и она сама.

– Вы могли посмотреть какие-то из ее выступлений в Интернете. Необязательно было видеть это своими глазами.

– Но наблюдать вживую – совсем другое дело. Вы достаточно умны, чтобы понимать это.

Арман усмехнулся. Никто не умел копить свои обиды и при необходимости фабриковать их с такой эффективностью, как святой идиот. Но немногие, насколько знал Арман, были добрее его.

Доброта и жестокость шли рука об руку. И обитали в одном человеке. В святом идиоте.

– И?..

– Они вполне себе чокнутые.

– И как вы себя чувствовали в толпе? – спросил Арман, когда официант принес ему тарелку супа на сидре с луком, а Винсенту – лангустины, приготовленные на гриле. – Я находился на сцене сбоку, так что мои ощущения были иными.

– Да, я видел, что вам досталось. – Жильбер обмакнул кусочек булочки в чесночное масло и задумался. – Пугающее зрелище. Эти люди скандировали. Поддерживали ее. Поддерживали идею убивать других, чтобы им было хорошо. Как мы дошли до этого? Неужели люди и до пандемии были такими? Или их сделала такими эпидемия? Постковидный синдром? Не знаю, Арман. Мне от этого стало больно. И грустно. Я рад, что живу вдали…

– От обезумевшей толпы?[92]

Винсент Жильбер улыбнулся и кивнул:

– Да. Я иногда высовываю нос из своей хибарки, а потом спешу обратно, туда, где, надеюсь, так называемая цивилизация меня не найдет.

– А разве нет, Винсент? Разве она не нашла вас?

Собеседник Армана молчал, уставившись в тарелку. Потом медленно поднял голову и вздохнул:

– Это нелегко, Арман. Когда ты переживаешь, но пытаешься ничего не замечать. Делаешь вид, что ничего не происходит. Пока я притворялся слепым и глухим, со мной все было в порядке. Я пережил пандемию в собственном маленьком пузыре. В безопасности, отгородившись от остального мира. Но потом Колетт прислала мне это исследование, статистику случившегося, и… – Он разжал, потом снова стиснул кулаки.

– Ваш пузырь лопнул. – Арман понизил голос и снова спросил – тихо, мягко, словно выманивая раненого олененка из убежища: – Зачем вы поехали на ее лекцию?

– Мне нужно было оценить размеры нанесенного ею ущерба. Ущерба, который нанес я сам, не пытаясь остановить это безумие, когда у меня был шанс. Если бы только я выступил, когда прочел ее работу…

– В университете, где числится профессор Робинсон, тоже пытались ее остановить, но не смогли.

– Они хотя бы пытались. А я – нет. Забрался в норку и спрятался от мира.

– Но потом вы все же вышли оттуда, – сказал Арман, разглядывая тощего – кожа да кости – человека, сидящего перед ним.

– И обнаружил чуму иного вида, но не менее смертельную. Эбигейл Робинсон не только сеет смерть, она еще сеет отчаяние. «Слишком поздно, слишком поздно…» Ее нужно остановить. Вы тоже понимаете это, я знаю.

– И что же вы решили делать?

Святой идиот молчал, а Арман достал телефон, провел пальцем по экрану, нашел запись, нажал кнопку воспроизведения и развернул экран к Жильберу. Звук он выключил, чтобы не тревожить других посетителей.

Любой наблюдавший за двумя мужчинами, которые сидели у эркерного окна, увидел бы, что один из них, моложе и крупнее, протягивает другому телефон, а тот с мертвенно-бледным лицом смотрит на экран.

Эта сцена могла бы показаться тревожной.

* * *

Очертания Монреаля выглядели призрачными из-за снегопада, когда Жан Ги ехал по новому мосту Самюэля де Шамплена. Еще несколько минут – и машина остановилась перед Университетом Макгилла. Здания кампуса окружали парковую зону в самом центре города. Рейн-Мари поддерживала прежние знакомства, и глава Библиотеки Ослера встретила гостей у входа в Макинтайр-билдинг.

– Bonne année, – сказала Мэри Хейг-Йерл, и женщины расцеловались в обе щеки.

– Bonne année, – ответила Рейн-Мари. – Спасибо, что открыли для нас библиотеку.

– Вы же сказали: дело важное.

Рейн-Мари начала представлять своих спутников:

– Это Мирна Ландерс. Доктор Ландерс…

– Известный психолог; да, мы знакомы. – Доктор Хейг-Йерл пожала руку Мирне.

– Прошу прощения, я вас не помню.

– Это было на коктейле в библиотеке, мы праздновали учреждение новой кафедры в отделении феминологии, – пояснила доктор Хейг-Йерл. – Рада вас видеть. Слышала, вы отошли от дел, переехали в деревню, но не знала, что вы знакомы с Гамашами.

– Мы соседи. Друзья, – подтвердила Мирна.

Потом Рейн-Мари представила Жана Ги Бовуара из Sûreté.

– Значит, речь идет о покушении на Эбигейл Робинсон в Université de l’Estrie несколько дней назад, – сказала доктор Хейг-Йерл, когда они поднимались на третий этаж современного здания.

– И об убийстве прошлой ночью, – добавил инспектор Бовуар.

Доктор Хейг-Йерл остановилась в коридоре перед входом в библиотеку.

– Убийство? Ее кто-то убил? – В ее интонации явственно слышалось отвращение перед насилием, к которому примешивалось облегчение: для нее потеря явно была невелика.

– Вы еще не слышали эту новость? – спросила Рейн-Мари.

– Нет. Я стараюсь не слушать новости по праздникам. А что случилось?

– Убили не профессора Робинсон, – сказал Бовуар. – Убили ее помощницу и подругу. Женщину по имени Дебора Шнайдер.

Они задержались у закрытых дверей в библиотеку.

Двери были огромными – такие больше подходили для крепости, нежели для библиотеки. Высотой не менее пятидесяти футов, сделанные из тяжелого старого дерева, они резко контрастировали со зданием из стекла и бетона.

Бовуар по фильмам, которые смотрел поздним вечером, знал, с чего начинаются многие хорроры: наивные люди стоят перед громадными, старыми, запертыми дверями.

Как часто он шептал, глядя на экран: «Не входите туда, не входите».

Но они, конечно, всегда входили.

Доктор Хейг-Йерл отперла двери – и они вошли.

* * *

Святой идиот сидел, прислонившись к спинке стула и прижимая костяшки тонких пальцев к губам.

Арман остановил запись и опустил телефон. Доктор Жильбер смотрел мимо него в освинцованное стекло на лес и холмы вдали.

– Закончили, доктор Жильбер?

Голос официанта напугал Винсента, вернул его к реальности. Он посмотрел на свою пустую тарелку:

– Oui.

Когда молодой человек унес посуду, Винсент Жильбер перевел взгляд на Гамаша. Молча. Не потому, что ждал, когда заговорит старший инспектор, просто не знал, что сказать. С чего начать.

Он открыл рот, сделал глубокий-глубокий вдох, выдохнул. Потом снова сомкнул губы.

Наконец, когда принесли кофе, Жильбер произнес:

– Я был там.

Арман понимал: это говорилось не для подтверждения очевидного. Это была пауза перед прыжком.

– Все сказанное мной ранее – правда. Я пошел на лекцию, вовсе не преследуя некую тайную цель. И определенно не для того, чтобы навредить Робинсон.

«Не навреди». Арман много лет считал, что это слова из клятвы Гиппократа. И только недавно понял, что это не так.

Фраза «не навреди» присутствует в писаниях Гиппократа, но в другом тексте. Посвященном эпидемиям.

– Вы знаете, что́ на этом видео, – сказал Гамаш. – Не только доказательство вашего присутствия.

– Да.

Видео, обнаруженное Жаном Ги и снятое осветителем из будки, расположенной довольно высоко над полом старого спортзала, ясно свидетельствовало о том, что произошло.

Полицейские увидели Винсента Жильбера в шапочке «Канадиенс», натянутой почти на глаза, – очевидно, тот не хотел, чтобы его легко опознали. Когда совсем близко от него затрещали хлопушки, он пригнулся. Явно был удивлен.

Потом он выпрямился и вместе с остальными посмотрел на сцену; Гамаш тем временем успокаивал слушателей, говорил, что это не стрельба.

А затем эти красноречивые несколько секунд…

Человек рядом с Жильбером поднимает руку. Медленно. В его руке хорошо различимый на записи пистолет.

Все присутствующие уставились на сцену. На Гамаша.

Кроме Винсента Жильбера. Тот смотрел на пистолет. Потом повернул голову и взглянул на человека, держащего оружие.

Целящегося. Потом нажимающего спусковой крючок.

И стреляющего.

Святой идиот видел все это своими глазами. Был так близко, что мог протянуть руку и ударить по пистолету снизу. Чтобы выстрел не достиг цели.

– Дело не в том, что вы не навредили, – сказал Арман. – А в том, что ничего не сделали.

Глава тридцатая

По дороге в Монреаль Рейн-Мари и Мирна говорили об Ослере, и Жан Ги то прислушивался, то думал о чем-то своем. Иногда, впрочем, запоминал какие-то подробности.

Главное, что он запомнил: библиотека названа в честь знаменитого и давно умершего доктора из англиканской семьи, который подарил Макгиллу свои записки и книги более века назад.

Бла-бла-бла.

Жан Ги Бовуар немного пользы видел в библиотеках, хотя никогда не говорил об этом ни Анни, ни ее родителям, которые считали библиотеки священными местами.

Он не дорос до посещения библиотек, а теперь, с появлением Интернета и свободного доступа к информации, вообще не мог понять, для чего они нужны. Так было до тех пор, пока Бовуар не отправился вместе с Анни и Оноре на детский час в местную библиотеку. Его поразило благоговение в глазах сына, когда библиотекарь читала им вслух.

Он видел радость Оноре, когда тот сам выбирал, какие книги ему взять. Видел, как мальчик прижимает их к груди, словно читает сердцем.

Через своего маленького сына Жан Ги открыл для себя, что в библиотеках хранятся сокровища. Не письменное слово, а вещи, которые невозможно увидеть. Как сказал le Petit Prince[93], герой книги, которую Жан Ги впервые прочел, когда читал ее сыну: «Самого главного глазами не увидишь».

Знания, идеи, мысли. Плоды воображения. Все – невидимое. И все это обитало в библиотеках.

Но вряд ли кто-то лучше детектива из отдела, раскрывающего убийства, знал, что не все идеи и мысли, не все плоды воображения следует крепко прижимать к груди.

Когда огромные двери знаменитой библиотеки распахнулись, у Жана Ги отвисла челюсть.

Доктор Мэри Хейг-Йерл отошла в сторону, чтобы он мог обозреть потолок на немыслимой высоте, дубовые панели на стенах. Высокие книжные шкафы с застекленными дверцами, и витражные окна, и тихие уголки, и длинные столы с лампами для чтения. Двадцать первый век остался за порогом, и вошедшие оказались в тысяча восьмисотых годах.

– Сэр Уильям Ослер был выпускником Макгилла, – рассказывала доктор Хейг-Йерл. Она вела своих спутников по громадному залу. – Он считается отцом современной медицины. То, что вы видите, – это реконструкция оригинальной библиотеки.

Бовуар мог в это поверить. Он словно вошел в дом викторианского джентльмена.

Доктор Хейг-Йерл кивнула в сторону длинного дубового стола:

– Пока присядьте здесь, а я посмотрю, что у нас есть о Винсенте Жильбере. Какие-то документы непременно отыщутся. Он человек довольно знаменитый.

Все трое усмехнулись: они знали, в какое раздражение впал бы святой идиот, услышав это «довольно». Не прошло и нескольких минут, как перед каждым из них лежало по стопке бумаг.

– И все это имеет к нему отношение? – изумился Бовуар?

– Да. – Доктор Хейг-Йерл сама казалась удивленной. – У нас есть несколько папок с довольно старыми документами, до его работы в ординатуре. Я их не принесла, но могу, если хотите.

– Non, merci, – сказал Бовуар. – Этого более чем достаточно.

Он поерзал на жестком стуле и смирился с предстоящим ему долгим скучным днем. Хотя и остался начеку. На тот случай, если нечто невидимое в этих папках вдруг станет явным.

* * *

Изабель Лакост поговорила с Доминик и получила от нее список персонала гостиницы.

Она задумалась.

У Эдуарда Тардифа были сын и дочь, Симон и Фелисите́. Их допросили. Как и жену Тардифа. У всех было алиби на день лекции, и они не смогли сказать ничего полезного для следствия. По словам полицейского, проводившего допрос, они выглядели ошеломленными и испытывали естественное в такой ситуации беспокойство.

Обоим детям Тардифа было немного за двадцать. И почти все сотрудники гостиницы, с которыми сталкивалась Изабель Лакост, тоже были этого возраста. Горничные, официанты, портье…

Предположим…

Однако ни одного Тардифа в списке не значилось.

И только когда Изабель почти дошла до конюшен, где она рассчитывала найти Ханию Дауд, ее вдруг посетила интересная мысль. Лакост развернулась, по своим следам в снегу проделала обратный путь до гостиницы и вскоре снова постучала в дверь Доминик.

– Вы нанимали людей со стороны на новогоднюю вечеринку?

– Да. В рождественские и новогодние праздники мы даем нашему штатному персоналу отдохнуть.

– А у вас есть список тех, кто работал под Новый год?

Пять минут спустя Изабель вошла в зал ресторана и увидела старшего инспектора, погруженного в разговор с Винсентом Жильбером.

* * *

– Вы мне поверите, Арман, если я скажу, что при виде пистолета я был потрясен настолько, что вообще не был способен на какие-то действия?

Арман отрицательно покачал головой:

– Скажи мне об этом кто-то другой, я, может, и поверил бы. Но вы – врач. Хирург. Вся ваша карьера – это умение реагировать на неожиданности. Насколько я понимаю, вы часто дежурили в приемном покое.

Жильбер кивнул.

– Ваша профессиональная подготовка сводилась к выработке навыка мгновенно принимать решения, – сказал Арман. – А тут вы никак не отреагировали. Или, – он посмотрел в глаза собеседнику, – более вероятно, реакция все же была. Ваше бездействие. Вы видели, что сейчас произойдет, но позволили ему стрелять.

– Я этого никогда не призна́ю, а тем паче в вашем присутствии. Но думаю, что должен предложить вам возможное объяснение, поскольку случившееся могло стоить вам жизни. Никогда ничего подобного не входило в мои намерения, и мне жаль, что так произошло. – Судя по его виду, он говорил искренне.

– А что входило в ваши намерения, Винсент?

Он ответил не сразу. А когда заговорил, не мог смотреть Арману в глаза.

– Я был трусом. Все эти долгие месяцы пандемии я оставался в своей лачуге. Люди приносили мне еду и питье. Припасы.

– Oui. И Рейн-Мари в том числе.

– Правда? Я никогда не выглядывал. Я был слишком испуган.

– А чего вы боялись? Вирус не передается через зрительный контакт.

– Вирус – нет, а стыд – да. Когда пакет с продуктами появлялся таинственным образом, я мог делать вид, что вовсе не скрываюсь в своем жилище. Но если я видел, что кто-то помогает мне, в то время как я сам должен был помогать, то…

То.

– Я врач. Я должен был лечить больных. Делать тесты. Что-то полезное. Но я спрятался.

– Вам за семьдесят, – сказал Арман. – Вы из возрастной группы, которая должна была сидеть дома. Вы не смогли бы помочь.

– Но я даже не пытался! – Винсент возвысил голос, в котором слышалась злость. – И потому, когда я увидел пистолет, направленный в сторону Эбигейл Робинсон, в сторону человека, который убеждал других, что больные и старые, даже дети должны умереть, как они умирали в пандемию, вот тогда…

Вот тогда…

– Patron?

И Гамаш, и Жильбер повернулись.

– Désolé, можно вас на минутку? – позвала Лакост.

– Вы не возражаете? – спросил Арман у Винсента, и тот отрицательно покачал головой.

Доминик подошла к Лакост и Гамашу в дальнем углу зала и показала им того, кого они ищут.

Арман вернулся к Жильберу в тот момент, когда официант принес им счет.

– Плачу́ я, вы не забыли? – Гамаш расплатился банковской картой и сказал: – Merci, месье Тардиф.

Молодой человек окоченел, и Гамаш на мгновение подумал, что парень попытается бежать. Но тот не двинулся с места.

– Можно вас на пару слов?

Винсент Жильбер наблюдал за этой сценой с недоумением, но не без облегчения. Начиналось потрошение кого-то другого.

И фарширование. Официант, с обеих сторон конвоируемый Гамашем и Лакост, спустился в подвал обержа и сел на указанное место за длинным столом.

– Вас зовут Симон Тардиф?

– Oui.

– Ваш отец Эдуард Тардиф?

– Да.

Симон Тардиф был невысокого роста. Стройный парень с бледным одутловатым лицом. Он напоминал птенца, который балансирует на краю гнезда и которого вот-вот вытолкнут оттуда.

И вытолкнут слишком рано.

– Где вы были днем тридцатого декабря? – спросила Лакост.

– С друзьями. Я могу это доказать.

– Не с вашим отцом в спортивном зале университета?

– Нет.

– Вчера вы находились среди персонала, обслуживавшего вечеринку здесь, в оберже? – спросил Гамаш.

Они посмотрели в глаза друг другу.

Гамаш видел, что Симон Тардиф борется с искушением солгать. Но еще он заметил ум в глазах парня, не имеющий ничего общего с коварством.

– Да, – ответил Симон. – Но я ничего такого не делал. Я ничего не сделал этой женщине. Я…

Старший инспектор остановил его:

– У вашей семьи есть адвокат? Тебе он понадобится.

Казалось, парень был готов заплакать.

– Нет. Я прошу прощения. Я…

Гамаш подался к нему и произнес:

– Не говори больше ни слова. Все будет хорошо. Посмотри на меня. Посмотри на меня.

Когда он повторил это в третий раз, Симон Тардиф посмотрел на него. Он заглянул в глубокие карие глаза и ссутулился, опустил плечи. Покорно. И с облегчением.

Все закончилось.

* * *

– Ничего, – сказала Рейн-Мари, откинувшись на спинку стула.

Жан Ги рядом с ней снял очки и принялся протирать глаза.

Наступал вечер, на улице уже начало темнеть. Все лампы в громадном зале библиотеки горели, отчего помещение выглядело более уютным. Хотя, по мере того как естественный свет тускнел, проходы между рядами книг становились похожими на туннели. И Жан Ги, обладавший живым воображением, мог легко представить, как пробуждаются в сумерках разные сказочные существа.

Пока все, что они нашли, не давало никаких новых сведений. Доктор Винсент Жильбер был талантливым торакальным хирургом. Изнуренные недугом, вы бы не возражали, если бы его руки облегчили боль в вашей груди. Но вы бы вряд ли захотели постоянно видеть его у своей больничной койки.

И уж конечно, вы бы не пожелали себе такого шефа, будь вы интерном или врачом-резидентом. В папках было множество жалоб от студентов-медиков, негодовавших на Жильбера из-за его манер.

Наряду с жалобами было немало писем с благодарностями от пациентов и их семей за спасение жизни. И от других стажеров, которые утверждали, что Жильбер замечательный наставник, всегда приходящий на помощь. Говорилось и о его инновациях, о том, что он научил их думать. Да, временами он бывал резок. Но такова жизнь в отделениях интенсивной терапии и реанимации.

Образ святого идиота проявлялся все четче.

– Нам нужно посмотреть ранние документы, – сказал Бовуар, смирившись с судьбой.

– Когда он был начинающим мерзавцем, – хмыкнула Мирна.

– Святым малюткой, – поправила ее Рейн-Мари.

Ей было любопытно узнать, что они там обнаружат. Каким он был в начале медицинской карьеры – святым или прямой противоположностью? Случилось ли что-то, изменившее его?

Двадцать минут спустя Мирна сказала:

– Посмотрите-ка… До поступления на медицинский факультет в Макгилле Винсент подал заявление на грант и получил его.

– Правда? – Рейн-Мари наклонилась к Мирне и прочла заявление.

Отец Жильбера умер, и его матери пришлось пустить в дом постояльцев и вдобавок подрабатывать прачкой.

– Грант был довольно маленьким, – сказала Мирна. – Может быть, он еще и стипендию получал?

Эти сведения нашел Бовуар:

– Получал. Но тоже небольшую.

Гранта и стипендии было недостаточно, чтобы оплатить учебу на медицинском факультете Макгилла.

– И как же ему удалось закончить учебу? – задумался вслух Бовуар.

– Вероятно, он подрабатывал, – предположила доктор Хейг-Йерл. – Многие студенты находят работу в студенческом пабе или кафетерии. В библиотеках – возвращают прочитанные книги на стеллажи. Или что-то в этом роде. Давайте поищем еще.

Они не сразу догадались, в чем дело, наткнувшись на первые признаки присутствия невидимого существа, терпеливо ожидавшего в туннеле документов. Оно ждало, когда его найдут.

И они обнаружили его. Двенадцать минут спустя.

– Он таки подрабатывал, – бросила Мирна, показывая листок бумаги. – Он получал деньги, присматривая за лабораторными животными.

– Фу, – поморщилась Рейн-Мари. – Ужасно.

Она предположила, что отвращение на лице Мирны вызвано тем же: неприятием экспериментов, которые проводятся на животных. Так оно и было.

Но нашлось и кое-что еще.

Доктор Хейг-Йерл взяла бумагу из рук Мирны, прочла и тоже помрачнела:

– О господи! Опять!

– Что там? – повернулся к ней Жан Ги.

Она протянула ему листок. Это была квитанция в получении лабораторных животных Мемориальным институтом Аллана в Макгилле.

Ее палец указал на имя в верхней части листка.

– Кто такой Юэн Камерон? – спросил Бовуар.

Имя показалось ему знакомым. Потом он вспомнил – Гамаш и Жильбер говорили об этом человеке.

– Постойте. – Рейн-Мари взяла бумагу, вчиталась. – Что же получается – Винсент работал с Юэном Камероном?

– Мы этого не знаем, – сказала Мирна. – Известно только, что он присматривал за животными, которых использовал Камерон.

– Кто он – этот Камерон? – повторил Бовуар, все больше волнуясь.

Доктор Хейг-Йерл к тому моменту куда-то исчезла, словно одного этого имени было достаточно, чтобы превратить библиотекаря в пепел.

Жан Ги уже начал думать, что его не подвела интуиция относительно этих громадных закрытых дверей.

Они предназначались отчасти для того, чтобы не впускать незваных гостей, но также и для того, чтобы что-то скрывать внутри.

Что-то или кого-то.

* * *

Через час появился хорошо знакомый Гамашу адвокат из службы бесплатной юридической помощи.

Десять минут спустя Симон Тардиф признался, что был участником заговора, реализованного в спортзале.

Парень настаивал на том, что они хотели лишь напугать профессора без причинения какого-либо иного ущерба.

Нет, он не подумал о сотнях других людей в зале.

Нет, его самого в зале не было. Отец настоял, чтобы он в это время находился с кем-нибудь из друзей.

Симона удивило, что его дядя признался. Насколько было известно Симону, дядя никак не был задействован.

Да, план состоял в том, что его отец отвлечет смотрителя, а Симон спрячет хлопушки и пистолет.

Да, пистолет был заряжен, но холостыми патронами. Разве нет?

Когда старший инспектор Гамаш показал видео, Симон Тардиф сломался.

– Я не знал. Я не знал. Папа не мог…

Адвокат положил руку на его предплечье, чтобы тот замолчал.

– А вчерашний вечер? – спросил Гамаш, когда Симон пришел в себя.

– Я ничего не делал. Я даже не знал, что эта женщина-профессор здесь. И я понятия не имел, как она выглядит.

– Вы понятия не имели, как выглядит человек, которого преследует ваш отец? – Изабель явно недоумевала. – И не хотели знать, в чем причина? Мы можем проверить вашу историю в браузере.

– Нет, не надо. – Парень зарделся, и оба детектива и адвокат понимали причину его смущения. Он гуглил не только университетского профессора. – Ну хорошо, я смотрел записи ее выступлений. И понимал, почему отец хочет сделать то, что задумал. Но вчера я почти весь вечер провел в кухне, готовил подносы. Я не знал, что она тоже среди гостей.

– Ты вошел в зал, когда начался отсчет секунд до Нового года, верно? – высказал предположение Гамаш.

– Да.

– И что вы увидели? – спросила Изабель.

– Почти все вышли к костру.

– Ты не заметил, чтобы кто-нибудь направился в лес?

– Нет. Я не смотрел по сторонам. Хотел, чтобы все поскорее закончилось и я вернулся домой. Я только об отце и думал. О том, что с ним будет. И со мной тоже.

Старший инспектор Гамаш поднялся и сказал Лакост:

– Предъявляй ему обвинение.

– В чем? Пособничество в покушении на жизнь человека?

Гамаш посмотрел на испуганного парня. Его выбросил из гнезда одержимый отец. Чтобы птенец беспомощно приземлился прямо в руки Sûreté du Québec.

– Причинение вреда.

Это было преступление малой тяжести. Если парень получит приговор, это не погубит его жизнь. Но при этом сохранялась возможность предъявить Симону Тардифу обвинение в более тяжком преступлении. Например, в убийстве.

Они допросили еще раз Альфонса Тардифа. Тот признал, что ему было известно об участии племянника, а себя он оговорил, чтобы защитить парня.

Взвесив возможности обвинения в препятствовании правосудию, Гамаш приказал отпустить Альфонса Тардифа.

Глава тридцать первая

– Юэн Камерон был психиатром, – сказала Мирна спокойным, ровным голосом. Как всегда, теплым. Чуть ли не музыкальным. – Он изучал человеческое поведение, но его специализацией была память. Он ездил в Нюрнберг для освидетельствования нациста Рудольфа Гесса. Диагноз «амнезия», который он поставил Гессу, позволил тому избежать петли.

– Гесс, по-моему, позже признал, что он симулировал амнезию, – заметила Рейн-Мари.

– Да. Камерон впоследствии разрабатывал теории общества, он разделял людей на две категории. На слабых и сильных.

И суд людской – не всех подряд,

Судить он слабых только рад.

Вернулась Мэри Хейг-Йерл, принесла несколько книг. Открыла одну из них на черно-белой фотографии, положила перед Бовуаром.

– Вот это, – сказала она, ткнув пальцем в фото, – и есть Юэн Камерон.

Жану Ги с фотографии улыбался щуплый мужчина средних лет, с седыми волосами и в очках.

Вызывающий доверие. Благовидный. Заботливый. Он напоминал актера, точно подобранного на роль.

Доктор Маркус Уэлби[94].

Подпись под фотографией говорила, что доктор Камерон был президентом Американской психиатрической ассоциации. Канадской психиатрической ассоциации.

Всемирной психиатрической ассоциации.

– Но имя себе он сделал здесь, в Макгилле, работая по заказу ЦРУ, – сообщила Мирна.

Жан Ги посмотрел на нее:

– Центральное разведывательное управление?

– Да. Это было в пятидесятых и шестидесятых. На самом пике холодной войны. Его наняло ЦРУ и другие, включая правительство Канады, для исследований в области психологической обработки. Как промывать мозги наилучшим образом. Как это отменить. А для таких исследований ему уже требовались не животные, а люди.

– Заключенные? – спросил Жан Ги.

Это была мерзкая практика, которая явно продолжалась и после того, как была объявлена вне закона.

– Нет, – сказала Рейн-Мари. – Это были мужчины и женщины со всех уголков Канады, приезжавшие к нему за помощью. Большинство жаловалось на незначительные проблемы, какие бывают у всех нас время от времени. Бессонница, мигрени, тревожные состояния. Некоторые страдали депрессией. Обращались молодые матери в послеродовой период. Попасть на прием к знаменитому Юэну Камерону считалось большой удачей. Люди и понятия не имели, как их использовали.

– И что он делал? – Бовуар опустил глаза на фотографию, увидел эти добрые серые глаза. «Что вы делали?»

– Это называлось «МК-Ультра», – сказала доктор Хейг-Йерл. – Звучит сегодня почти смешно. Будто взято из плохого фантастического романа. Подробности вы найдете на этих страницах… – Она показала на стопку бумаг, которые только что принесла. – У нас также есть свидетельские показания нескольких жертв.

Не пациентов. Не клиентов.

Жертв.

– Из них сделали морских свинок, – сказала Мирна. – Он использовал наркотик вроде ЛСД. Связывал их, пропускал через них электричество. Лишал сна. Погружал в кому, иногда на несколько месяцев…

– Бог ты мой… – выдохнул Бовуар. – И никто его не остановил?

– Нет. Никто даже вопросов ему не задавал, – покачала головой Хейг-Йерл.

– Но он их фактически пытал, – проговорил Жан Ги, у которого в голове не укладывались эти объяснения.

– Да, – сказала Рейн-Мари. – Юэн Камерон пытал мужчин и женщин, обращавшихся к нему за помощью. Здесь. В Мемориальном институте Аллана. В Университете Макгилла. На протяжении лет. На глазах у всех. И никто его не остановил.

– Результаты явно удовлетворили ЦРУ, – добавила Мирна. – Опыты Камерона цэрэушники обратили в методы психологической пытки, которые используются и по сей день.

– Боже милостивый, – прошептал Жан Ги.

Он снова посмотрел на улыбающееся доброе лицо на фотографии. И лишний раз убедился, что большинство монстров именно так и выглядят.

Они не прятались в темных углах. Заслуженные чудовища сидели вместе со всеми за общим столом. Убежденные, что никто ни в чем не станет их обвинять, даже если их деяния станут достоянием гласности.

– «Князь тьмы – недаром князь»[95], – процитировала Мэри Хейг-Йерл, угадав мысли Бовуара и проследив за его взглядом, прикованным к фотографии.

Следующий час Жан Ги посвятил жертвам Юэна Камерона. Прочел их истории. О том, как они приходили к нему в кабинет с жалобами на бессонницу, а месяцы спустя возвращались домой, будучи не в состоянии говорить.

Не в состоянии узнать своих мужей, и жен, и детей.

Не в состоянии удержаться на работе, удержать мочевой пузырь, держать на руках своего ребенка.

Он узнал о том, как Камерон связывал их и пропускал через их тела электрический заряд такой силы, что они чувствовали запах собственной дымящейся кожи.

Как он несколько дней подряд не давал им уснуть или погружал в кому на несколько месяцев, пичкал их наркотиками.

Пока их мозги не промывались настолько, что они теряли разум.

И тогда он отправлял их, психически искалеченных, домой. Со счетами за лечение в руках. После чего доктор Камерон принимался за следующую жертву, и так далее.

– И Винсент Жильбер знал об этом? – спросил Бовуар. – Помогал ему?

– Нам это не известно, – сказала Мирна. – Мы знаем только, что квитанция в получении лабораторных животных, уход за которыми поручался Винсенту Жильберу, была завизирована Камероном. Документ относится к середине шестидесятых. Жильбер тогда был молодым, начинающим.

– Да ладно, – поморщился Бовуар. – Не мог он не знать про опыты над людьми.

Рейн-Мари представила Винсента Жильбера за старым сосновым столом в своей кухне после обеда, когда они попивали кофе, коньяк и обменивались историями.

Он держал на руках ее внуков. Неужели теми самыми руками он помогал Камерону мучить людей?

Жан Ги попросил сделать копии некоторых наиболее изобличительных документов, включая злополучную квитанцию. Посетители библиотеки поблагодарили Мэри Хейг-Йерл и отправились в Три Сосны.

В машине они молчали, все забылись в своих мыслях. Дворники лениво, ритмично счищали свежий снег с лобового стекла.

Когда город исчез в зеркале заднего вида и за окнами появился мирный сельский ландшафт, Рейн-Мари открыла папку у себя на коленях и снова посмотрела на компрометирующую квитанцию в получении крыс, обезьянок и морских свинок.

Наверняка еще живы люди, которых Камерон подвергал пыткам. И его коллеги, которые продолжают молчать.

Она прижалась головой к холодному стеклу, глядя на бескрайние снежные просторы. На свет, загорающийся в домах. На леса, поля и горы. На дикую природу. И Рейн-Мари Гамаш захотелось поскорее вернуться домой в Три Сосны.

* * *

Изабель Лакост нашла Ханию Дауд в конюшнях.

В одной руке мадам Дауд держала скребницу, в другой щетку.

Лакост остановилась в широком проходе, глядя, как Хания в чьей-то куртке поверх длинной абайи делает неторопливые круговые движения скребницей, потом щеткой гладит бок лошади сверху вниз.

А потом снова и снова повторяет все сначала. Размашистыми, плавными, ритмическими движениями.

В такт Хания что-то бормотала – Изабель не могла разобрать слов, хотя в любом случае вряд ли поняла бы смысл сказанного. Но суть была ясна.

Молитва. Медитация. Заклинание.

Изабель чувствовала нечто в высшей мере умиротворяющее. Тихий речитатив, размеренные взмахи рук, потряхивание гривы и хвоста, терпкий конский запах и аромат сена в тепле стойла навевали покой. Лакост ощутила, что расслабляется.

– Вы знакомы с лошадьми, инспектор? – спросила Хания, не прекращая своего занятия.

– Немного. Ездила девчонкой, но вот удила так и не смогла освоить.

– Это дело сложное. – Хания подошла к лошади с другого бока и теперь могла видеть Лакост. – Кожа, и металл, и ремни. Средства управления.

Лошадь придвинулась к Хании Дауд. Но в этом движении не было угрозы. Казалось, лошади просто нравился контакт с человеком. И это было взаимно.

– Билли Уильямс говорит, что хозяева обержа спасли этих животных от скотобойни, – сказала Хания. – Вот эта – скаковая лошадь, которая перестала быть полезной. Ее собирались забить и перемолоть. Превратить в собачью еду и вкусное угощение для детей.

Она повернулась к другому стойлу, где Билли надевал упряжь на громадное животное.

– Я не совсем уверена, что вон там – лошадь, – доверительным тоном сообщила Хания.

– Верно, – кивнула Изабель, взглянув в ту сторону. – Это Глория. Мы думаем, что она может быть лосем.

Хания удивленно фыркнула и огляделась.

– Какое странное место!

– К нему привыкаешь, – сказала Лакост.

– Как крот к норе.

Хания положила щетку, осмотрела полосы, оставленные плеткой на боку лошади.

– Мы толком не знакомы. Меня зовут Изабель Лакост, я служу в Sûreté. Но вы это уже знаете.

– Да, вы работаете с месье Гамашем. Я вас видела тут.

– Мы можем поговорить?

Хания оглянулась.

– Месье Уильямс готовит сани, чтобы покатать детей, но сначала он обещал мне устроить маленькую конную прогулку. Я думаю, вы тоже могли бы прогуляться.

Не самое любезное приглашение из тех, что когда-либо слышала Лакост, но и отнюдь не худшее.

Несколько минут спустя женщины устроились на заднем сиденье больших красных саней лицом к здоровенному крупу Глории, и на ноги им накинули тяжелую полость. Билли уселся на высоком облучке, пробормотал что-то Глории, которая, казалось, понимает его заклинания. Его волшебные слова. И может быть, его молитвы.

Лошадь поплелась по дороге в лес. Подальше от обержа. Подальше от места преступления.

Хания закинула голову, крупные снежинки падали ей на лицо. Она почти улыбалась.

Сидя так близко к женщине, которая, возможно, будет названа следующим лауреатом Нобелевской премии мира, Изабель обратила внимание на две вещи. На истинный возраст Хании Дауд – та была очень молода – и на шрамы, испещрившие ее лицо. Они напоминали неверно собранный пазл.

– Никак не могу привыкнуть к снегу, – проговорила Хания.

Она не открывала глаз, запрокинутое лицо усеяли капельки влаги.

Маленькие бубенцы на упряжке Глории весело позванивали. Полозья скользили по снегу с шуршанием – шшшшш.

– Расскажите, что случилось с вами в Судане.

– Вам необязательно об этом знать, – сказала Хания небесам.

– Обязательно.

– Зачем? – спросила Хания у снежинок. Потом подняла голову, открыла глаза и повернулась к детективу. – Так, вы хотите знать, насколько они повредили мою психику. И убивала ли я прежде. Давайте я вам отвечу напрямик. Психику мне повредили так, что «ран не залечить», как говорит ваша ненормальная поэтесса. И да, я убивала. – Она посмотрела на Изабель в упор. – Думаю, вы знаете, что значит и то и другое.

– Знаю.

– Давайте заключим сделку. Я расскажу вам о себе, а вы расскажете мне о том, что меня интересует.

Несколько мгновений Изабель сидела молча, глядя на голые ветки. Только зимой можно было увидеть сразу и лес, и деревья. Убийства, подумала она, – это вечная зима.

– Договорились.

И тогда под шорох, сопровождавший каждый взмах конского хвоста, и шуршание – шшшшш – полозьев Хания рассказала ей о своей жизни.

О том, как ее похитили в возрасте восьми лет, когда боевики напали на ее деревню и сожгли все. В чем ее преступление? Она принадлежит к этническому меньшинству. Ее били, секли, резали мачете. Привязали голой к столбу и оставили так. Еды и воды давали ровно столько, чтобы не умерла. Чтобы мужчины могли ее насиловать. День за днем, ночь за ночью.

Под перезвон бубенцов на санях Хания сказала Изабель, что в двенадцать лет родила. Ребенка у нее забрали.

Она родила в тринадцать и в четырнадцать. И рожала потом каждый год, пока ей не удалось бежать. Исторгала младенцев из своего тела. Некоторых мертвыми. Некоторых кричащими. И больше никогда их не видела.

– Мне говорили, что мясо, которое я ем, – это плоть моих мертвых детей, – сказала она проплывающим мимо соснам.

Изабель чувствовала, что близка к обмороку; она боялась выпасть из саней.

– Но я им не верила, – сказала Хания покачивающемуся крупу Глории. – Я знаю, что они живы.

Сани скользили по безмолвному лесу.

Полозья просили тишины – шшшшш, – а Хания продолжала говорить.

– Как-то ночью меня насиловал совершенно пьяный солдат, потом он стал колотить меня, и мачете выскользнуло из-под его ремня. Когда он вырубился, я смогла разрезать веревки. Времени много ушло, но мне удалось это сделать. – Хания повернулась к Изабель. Ее взгляд был тверд, а голос звучал мягко, почти доброжелательно. – Я его убила. А потом убила их всех. Затем освободила остальных, и мы бежали, захватив мачете. – Она помолчала. – Лагерь охраняли маленькие солдаты, еще дети. – Хания смотрела перед собой на белоснежный ландшафт. – Вы когда-нибудь слышали про браун-браун?[96]

– Non.

– Они похищают детей и превращают их в солдат. Им дают браун-браун. Это смесь кокаина с порохом.

Изабель сделала глубокий вдох, но ничего не сказала. «Господи милостивый, – подумала она. – Господи милостивый».

– И от этого… они перестают… быть собой, теряют человеческий облик, – продолжила Хания. – Когда мы убегали, нас попытался остановить один мальчишка. Я видела это выражение в его глазах. В его глазах – карих-карих.

– И что вы сделали? – прошептала Изабель.

Шшшшш, хлестал хвост Глории воздух. Шшшшш, шуршали полозья по снегу.

– Я ведь здесь, правда?

Почти здесь, подумала Изабель. Какую часть себя Хания оставила на границе?

– В конечном счете мы пересекли границу. И оказались в безопасности. – Теперь Хания улыбнулась. – Но вы не хуже меня знаете, инспектор, что безопасных мест не бывает.

Хания Дауд снова закинула голову, закрыла глаза, и снежинки безмятежно таяли на ее покрытом шрамами лице. Обращаясь к небесам, она сказала:

– Я жива благодаря своим детям. Я должна была выжить, чтобы спасти их. Каждая женщина и ребенок, которых я спасаю, – мои дети.

Изабель подумала, но так и не спросила: не перековала ли Хания Дауд свои мачете на лемехи. Впрочем, она не сомневалась, что ответ ей и так известен.

Хания открыла глаза, огляделась и будто удивилась, увидев густой квебекский лес – лес, состоящий из отдельных деревьев. Затем ее взгляд уперся в Изабель.

– Ваша очередь.

Глава тридцать вторая

Глория остановилась перед бистро, и Хания с Изабель сошли на снег.

Деревенские ребятишки собрались вокруг саней, кому-то хотелось прокатиться, других больше интересовала Глория. Они тянули к ней руки, а она наклоняла голову, и тогда им удавалось погладить ее громадную морду с шелковыми ноздрями.

– Не спешите, – сказал, смеясь, Билли ребятишкам, которые отталкивали друг друга, пытаясь залезть в сани. – Всех прокачу. Обещаю.

Может быть, не было ничего удивительного в том, что дети понимали каждое слово Билли, тогда как родителям приходилось безуспешно напрягать слух.

Глория тронулась с места, встала, пропуская машину, медленно спустившуюся с холма и теперь въехавшую в Три Сосны. Билли прикоснулся к своей вязаной шапочке, приветствуя людей в машине. Но главным образом его приветствие относилось к Мирне, которая, как и дети, понимала его.

Потом под веселый звон бубенцов сани поехали дальше.

– Дед! – прокричали Флоранс, Зора и Оноре минуту спустя при виде Гамаша.

Он шел из обержа назад в деревню и остановился, чтобы помахать им, потом двинулся дальше, сцепив руки за спиной, наклонив голову. Думая.

* * *

Хания Дауд посмотрела на дверь, соединявшую книжный магазин с бистро. Потом оглядела длинный зал с балками и дощатым полом – доски были из деревьев, которые когда-то росли поблизости.

Она бросила взгляд на громадные камины в том и другом конце зала, сложенные из камней, что были извлечены из земли неподалеку.

Затем обратила внимание на сидящих в зале мужчин и женщин, включая сумасшедшую поэтессу, и даже на утку, с ее небогатым словарем. На сынов и дочерей Квебека – не важно, местных уроженцев или нет.

Хания Дауд, героиня Судана, слушала Изабель Лакост, которая рассказывала ей, что случилось. В этом самом тихом местечке, в тихой деревне.

Шшшшш.

О пистолете, дуло которого чувствовал ее затылок. О толчке в сторону двери между книжным магазином и бистро. О перехваченном взгляде Гамаша, который сидел в зале, и о мгновении взаимного осознания. Осознания того, что она сейчас сделает. Что она вынуждена сделать.

Она была готова умереть. Чтобы другие люди в бистро – включая Армана и Жана Ги, включая Рут, и Габри, и Оливье – получили шанс остаться в живых[97].

Шшшшш. Однако Изабель продолжала.

Она рассказала Хании о том замершем во времени мгновении, когда она поймала взгляд Гамаша и подумала о своих детях. После чего Изабель собралась и изо всех сил дернулась назад, всем телом ударив идущего следом за ней головореза. Отчего тот на одно драгоценное мгновение утратил бдительность.

Последнее, что видела Изабель, убежденная, что больше ничего не увидит в этой жизни, был Гамаш, который бросился на другого боевика.

Она надеялась, что Гамаш выживет. Надеялась, что выживет Жан Ги. И другие.

Потому что она, ощущая, как рушится мир вокруг, поняла, что ей конец.

Потом она рассказывала о том, чего сама не видела, о чем знала только от других. Как Рут посреди этой неразберихи проползла к ней по полу бистро и взяла ее за руку. Чтобы она, Изабель, не умерла в одиночестве.

Как ее муж, коллеги, друзья дежурили в больнице, держали ее за руку, читали ей.

Хания слушала и думала о том, найдется ли тот, кто будет держать ее за руку, когда придет ее час.

– Вещь прочнее всего, когда она сломана, – сказала она, не помня, откуда взялась эта фраза.

– Да.

Ни она, ни Хания не рассказывали о долгом-долгом пути, о возвращении. Но обе признавали, что эта дорога привела их сюда. К этому мгновению. В этом тихом местечке, в этой тихой деревушке.

Шшшшш.

Героиня Судана оглядела бистро, жителей деревни. Друзей, их семьи. Между ними были маленькие трещинки. Она знала, что это так, потому что видела, как сквозь них проникает свет.

* * *

Арман встретил Рейн-Мари, Мирну и Жана Ги у бистро.

– Ну и как дела? – спросил он.

Но по выражению их лиц он видел, что хороших вестей они не привезли. Или «хороших» здесь совсем неподходящее слово.

– Пойдем в бистро и там поговорим, – сказал он и, прикоснувшись к руке жены, вгляделся в ее глаза. – Ты не больна?

– Нет, – ответила она, но голос ее прозвучал неубедительно. – Вообще-то, я бы предпочла пойти домой. Хочу просмотреть содержимое последней коробки. Пока дети катаются на санках, в доме будет тихо.

На самом же деле все объяснялось ее трусостью. Она боялась увидеть в бистро Винсента Жильбера, боялась тех слов, которые может сказать ему, боялась того, что может сделать, увидев его. Дом манил своей безопасностью.

– Мне пойти с тобой? – спросил Арман.

– Non, merci, mon coeur[98]. Ты должен выслушать, что они тебе расскажут.

Он посмотрел на мрачные лица Жана Ги, Мирны. Да, ему, вероятно, нужно было их выслушать, но он сомневался, что хочет этого.

Рейн-Мари направилась домой, а они втроем – в бистро. У огня в зале сидели Изабель с Ханией, Рут и Кларой. Они поднялись, когда вошли Гамаш с Жаном Ги и Мирной. Не встала только Рут, которая воспользовалась возможностью и подменила свой почти пустой стакан с виски на почти полный стакан Клары.

– Кажется, вам есть о чем поговорить, – сказала Клара. Чтобы понять, что́ написано на лицах вошедших, вовсе не нужно было быть художником-портретистом. – Почему бы нам не вернуться в мой дом?

– Что? Да у нас лучшие места – прямо перед огнем, – возразила Рут. – Зачем нам в такую метель плестись в твой сарай?

Роза на руках Рут согласно закивала, метнув на Клару уничижительный взгляд.

Клара посмотрела в окно на неторопливо падающие снежинки. До пурги было далеко.

– У меня есть бутылка односолодового.

– У Оливье тоже.

– У меня есть шоколадный торт.

Рут использовала Розу, как указательную палочку, выставив утку в сторону длинной барной стойки.

– Я позволю тебе покритиковать мою последнюю работу, – предложила Клара.

Это заинтересовало Рут более всего остального. Находить изъяны было почти самым любимым ее занятием.

Они двинулись к выходу, и Рут, проходя мимо Армана, замедлила шаг.

– Ты с ней говорил?

– Все улажено. Профессор Робинсон перестанет использовать строки из вашего стихотворения и переправит вырученные деньги в Лапорт.

– Спасибо, Арман, – прошептала она.

У дверей Клара и Рут оглянулись. Хания замерла посреди зала между группами посетителей.

– Ну? – крикнула ей Рут. – Ждешь приглашения шведского короля? Бестолковая задница.

Хания задумалась, потом пересекла зал и присоединилась к ним. Она не чувствовала полной уверенности, но подозревала, что «бестолковая задница» в устах Рут ничуть не хуже Нобелевской премии мира. Хотя не исключалось, что старая поэтесса называет бестолковой задницей шведского короля.

По дороге в маленький уютный коттедж Клары Рут поскользнулась. Хания подхватила ее, не дала упасть. Она вела Рут за руку до самого крыльца, думая, что дело, может быть, не в том, что твою руку кто-то держит, а в том, что чью-то руку держишь ты.

* * *

Габри поставил на стол чайник.

– Уже настоялся, как вы любите.

Потом он бросил березовое полено в камин, пошуровал в топке кочергой и ушел.

Белая кора быстро загорелась, свернулась, а угли затрещали и погнали искры вверх по трубе.

Арман разлил чай, а Изабель тем временем начала свой рассказ.

Минута-другая – и Жан Ги, Мирна, Изабель и Арман из приветливого бистро переместились в Судан. Они беспомощно смотрели на привязанных к столбам в грязи девочек и женщин.

Арман так стиснул челюсти, что боялся, как бы не треснули коренные зубы. Но если бы он не сделал этого, его бы точно вырвало.

Изабель продолжала говорить.

Жан Ги видел там своих сестер, свою мать. Анни. Привязанных к столбам. И ему казалось, что он сейчас потеряет сознание.

Изабель продолжала.

Мирна чувствовала, как ремни из сыромятной кожи врезаются в ее запястья, в щиколотки, постепенно врастая в плоть. Она видела приближающихся к ней мужчин. Пьяных. Злых. Видела, как они достают мачете. Она посмотрела на Армана. На Жана Ги. На Изабель. Наблюдающих. И она молила их. Просила помочь.

Весь мир наблюдал. И ничего не сделал.

И когда Изабель описывала, как Хании удалось бежать, убив насильника, Арман разжал зубы.

Когда Изабель рассказывала, как Хания освободила других женщин и девочек, Жану Ги захотелось подпрыгнуть и закричать от радости.

Когда Изабель говорила о том, как беглянки подошли к ограде из колючей проволоки на пути к свободе, Мирна едва не зарыдала от облегчения.

Вспоминая, как мальчик-солдат пытался остановить Ханию, Изабель замолчала.

– Что такое? – спросил Арман. – Что случилось?

– Браун-браун, – выговорила Изабель.

И она рассказала им, что произошло, когда Хании пришлось делать выбор. И как та его сделала.

Наступило долгое молчание, дыхание людей смешивалось с дымком, в камине потрескивал огонь, и в мирном бистро, казалось, мелькали сцены из далекого Судана.

Хания, конечно, была права, подумала Изабель. Безопасных мест нет.

– Изабель?.. – раздался наконец голос Гамаша.

Она посмотрела на него. Даже янтарные отблески каминного огня, игравшие на лице старшего инспектора, не могли скрыть его бледности.

Она знала, о чем он спрашивает.

– Да. Я не сомневаюсь, что Хания Дауд может и снова убить, если от этого будет зависеть спасение чьей-то жизни. Не знаю, героизм это или психопатия, но, кажется, всех невинных мужчин, женщин и младенцев в мире она считает своими детьми. Думает, что должна спасти их. Даже одержима этой идеей.

Несколько лет назад Жан Ги, может быть, и не понял бы этого. Но теперь для него многое стало ясным. Он не сомневался: каждый становится слегка сумасшедшим, когда у него рождается ребенок.

Арман кивнул. Он тоже понял.

Он полагал, что Хания Дауд выжила там, где столько людей сдавалось и погибало, только благодаря ненависти. Всепоглощающей жажде мщения. Но что-то еще более сильное заставило ее двигаться дальше.

Любовь. Любовь к детям. Потребность спасать, а не уничтожать, – вот что поддерживало ее. И до сих пор давало силы для каждого шага, который делала Хания Дауд.

Но убить одного ребенка, чтобы защитить других? Как подобный выбор мог изменить человека? Что стало после этого с Ханией? И не облегчило ли это совершение последующих убийств?

Могла ли Хания Дауд убить Эбигейл Робинсон, чтобы спасти многих мужчин, женщин, детей?

Не задумываясь.

* * *

Рейн-Мари налила себе красного вина, вытащила коробку из маленького кабинета, растопила камин и включила гирлянду на елке.

Стивен и Грейси, которая, как теперь предполагала Рейн-Мари, вполне могла оказаться морской свинкой, дремали в спальне. Даниель и Розлин отправились на распродажу в Шербрук, а Анни взяла с собой Идолу и поехала к друзьям в соседнюю деревню.

Анри и Фред лежали, свернувшись калачиком, у ног Рейн-Мари.

Никто не мог помешать ей.

Прежде чем вскрыть последнюю коробку, она села на диван, закинула ноги повыше и принялась неторопливо пить вино, глядя в огонь. За спиной празднично мерцала елка.

Они уберут елку вместе с другими украшениями 5 января. В канун Двенадцатой ночи. Ни она, ни Арман не отличались религиозностью, хотя оба крепко, пусть и по-своему, верили в Бога. Но они любили традиции и каждый год убирали елку именно в этот день – с этой традицией они выросли.

Это был не только канун Богоявления, когда три волхва узнали младенца Христа, но и день избавления от необходимости убирать пылесосом непомерную гору иголок. А также чинить перегоревший пылесос. Снова.

Но пока елка стояла, Рейн-Мари наслаждалась ее ароматом, праздничным убранством, тишиной.

Она закрыла глаза, чувствуя тепло пламени на своем лице. Вот только Юэн Камерон нарушал ее покой. Он с добротой смотрел на нее и заверял, что все будет хорошо, ça va bien aller, при этом привязывая ее запястья к столбу.

Она вдруг открыла глаза и поднялась так быстро, что плеснула вином на Анри, спавшего у огня. Пес не шелохнулся. Рут была частой гостьей в доме Гамашей, и он привык к такому душу.

Рейн-Мари поставила бокал и принялась за работу, а Жан Ги в это время сидел в бистро перед горящим камином и рассказывал свою историю ужасов.

* * *

– Юэн Камерон? – Гамаш переводил взгляд с Жана Ги на Мирну. – Винсент работал с Камероном?

– С кем? – не поняла Изабель.

Как и Бовуар, она была слишком молода, чтобы знать это имя. Но очень скоро оно станет одним из тех имен, которые она не забудет никогда.

Ей рассказали о Камероне. Арман тем временем сидел, откинувшись на спинку стула и закрыв лицо руками, слушал, думал.

Когда рассказ был окончен, Изабель принялась донимать вопросами Жана Ги и Мирну, не готовая поверить, что это случилось на самом деле. В Квебеке. В Монреале. В Макгилле. Случилось на памяти живущих поколений. И никто не остановил этого. Не остановил этого человека.

– И Винсент в этом участвовал? – спросила она.

– Никаких доказательств его участия нет, – сказал Жан Ги. – Мы знаем, что он ухаживал за лабораторными животными. Если бы он участвовал в проведении экспериментов, то, наверное, сохранились бы какие-то документальные свидетельства.

– Или оценки его работы, сделанные Камероном и другими руководителями, – добавила Мирна. – Это логично.

– И тем не менее, – произнес Арман, отрываясь от спинки стула, – трудно поверить, чтобы доктор Жильбер по меньшей мере не знал о том, что происходит. К тому времени Камерон проводил свои эксперименты уже десять лет.

Они отметили, что в устах Гамаша святой идиот из «Винсента» превратился в «доктора Жильбера». Тем самым старший инспектор подчеркивал возникшее между ними отчуждение.

Он посмотрел на Мирну, но не успел попросить ее оставить их: она поднялась сама со словами:

– Ухожу. В магазине полно дел.

Когда она ушла, Жан Ги сказал:

– Вчера вечером имя Камерона, кажется, всплывало, да? Вы говорили о нем, когда мы беседовали с Жильбером.

– Да, – ответил Гамаш. – Я пытался вспомнить точные слова, которые использовала Робинсон. Никаких прямых обвинений она не предъявила. Все было тоньше. Она говорила о монстрах и упомянула Камерона. А потом намекнула, что Жильбер ничем не лучше. Вот почему мне понадобилось узнать, есть ли в архиве Макгилла что-то о докторе Жильбере. Но я никак не мог подумать…

А кто бы мог?

– Но если она знает что-то наверняка, – проговорил Бовуар, – то почему не сказать об этом напрямик? Зачем намеками?

– Она могла играть с ним, – предположила Изабель. – Как кот с раненой птичкой.

Арман не мог себе представить святого идиота раненой птичкой. Скорее уж Жильбер походил на кота. Но все же сравнение неплохое. И мотив более чем вероятный.

– Ничего конкретного вы не нашли?

– Нет, ничего, – ответил Бовуар.

– Они должны быть еще живы, – заметила Изабель.

– Кто? – спросил Бовуар.

– Жертвы Камерона. Жертвы Жильбера. Большинство из них, вероятно, были квебекцами. Может быть, даже жили где-то здесь, рядом.

– Сейчас они, наверное, глубокие старики, – вздохнул Бовуар. – Столько лет прошло.

Арман посмотрел на дом Клары. Туда ушла Рут.

Рут?

Но кто тебя обидел так,

что ран не залечить,

что ты теперь любую

попытку дружбу завязать с тобой

встречаешь, губы сжав?

Был ли у них ответ?

– Когда мы с доктором Жильбером сидели за ланчем, – сказал Гамаш, – он признался, что присутствовал на лекции Эбигейл Робинсон в спортивном зале.

– Не хватало еще, чтобы он отпирался, – фыркнул Бовуар.

– Верно. Также он сказал, что видел пистолет в руке Тардифа. И, по его словам, в тот момент впал в ступор.

– Но?.. – прищурилась Изабель.

– Когда я поднажал, он фактически признался, что не возражал бы, если бы пуля попала в цель и Робинсон была убита, – сообщил Гамаш. – Решение нужно было принимать за доли секунды. Он не сделал ничего, чтобы защитить людей во время пандемии. И теперь увидел шанс искупить свою вину.

– Не только в пандемию он бездействовал, – бросила Изабель. – Он не сделал ничего, чтобы защитить людей от Камерона. Кажется, в его жизни подобная история повторялась не раз.

Гамаш кивал. Неужели Жильбер все же вознамерился действовать?

Не решил ли он вчера вечером, как полевой хирург, ампутировать ногу, чтобы сохранить жизнь раненого? Убить Эбигейл Робинсон, чтобы спасти тысячи?

Или же мотив, как это нередко происходило с Жильбером, был гораздо сложнее, эгоистичнее? Защитить себя? Не дать Эбигейл Робинсон раскрыть его страшную тайну. Его великий стыд.

– Не исключено, конечно, – протянул Бовуар, – что он не остановил Тардифа, потому что они сообщники.

– У меня новость на этот счет, – повернулась к Жану Ги Изабель. – Пока вы были в Монреале, мы нашли сообщника. Это не Жильбер. И не брат. Это сын.

Она быстро ввела Жана Ги в курс дела относительно Симона Тардифа.

Бовуар мгновенно оценил эту важную деталь.

– К тому же он был одним из тех, кто обслуживал вечеринку. Ребята постоянно то уходили в лес, то возвращались. На парня, который направляется к лесу, никто бы и внимания не обратил. Симон Тардиф мог попытаться закончить дело, начатое отцом.

– Меня это не убеждает, – покачала головой Лакост. – Я думаю, ему бы не хватило смелости.

– Я тоже так считаю, – сказал Гамаш. – Но жизнь нередко меня удивляла.

Глава тридцать третья

Не прошло и нескольких секунд с того момента, когда Рейн-Мари сняла крышку с последней коробки, как стало очевидно, что здесь-то и обнаружится отгадка. Предметы, относящиеся к началу жизни Энид Гортон.

Здесь не было ни табелей с оценками детей, ни рождественских открыток, ни поздравительных открыток ко Дню матери.

В коробке лежали открытки от Энид и посвященные ей самой.

Мир сжался вокруг Рейн-Мари, когда она, библиотекарь и архивист, шагнула из своей жизни в чужую.

Рейн-Мари увидела фотографии, тусклые и потрескавшиеся. На одной из них малышка Энид на фоне старого квебекского шале в Лаврентийских горах бежит в зимнем комбинезончике, тащит за собой длиннющий, обледеневший шерстяной шарф. На других снимках она сидит между старшей сестрой и младшим братом.

Вот маленькая белая Библия, подаренная Энид Блайт ее крестной в день крестин.

И письма – целая куча писем.

Рейн-Мари вытащила одну стопку, положила себе на колени, потом взяла верхнее письмо и не в первый раз задумалась: что будет делать следующее поколение архивистов и биографов? Никто больше не пишет писем. Никто не хранит печатных фотографий и альбомов – не только для историков, но даже для членов семьи. Теперь не посидишь, не полистаешь страницы со старыми семейными снимками, не поразмышляешь над ними. Все находится на облаке, попасть на которое можно только с помощью пароля.

Но ее заботило не это. По крайней мере, сегодня.

Сначала Рейн-Мари читала не спеша, слово за словом, потом стала пробегать глазами строчки.

Перед ней была Энид, сначала неуверенная в себе девочка-подросток с естественными для ее возраста вопросами. Потом девушка. Потом юная невеста. Молодая мать.

Но… потом…

Рейн-Мари перевернула страницу и взялась за следующее письмо.

Сперва она нашла глазами адрес отправителя. Затем его имя.

А потом ее глаза остановились. Увидев каракули на полях.

Она чуть было не скинула листок с коленей, словно туда заползла змея.

Но то была не змея – обезьянка.

* * *

Рут стояла посреди мастерской, изучая полотно на мольберте. Не оборачиваясь, она спросила:

– Что это? Нет, постой, не говори. Зайчик? – Прежде чем Клара успела ответить, Рут наклонила голову и вскинула руку, призывая художницу к молчанию. – Нет, я поняла. Это машина. Зайчик в машине. – Она удивленно воззрилась на Клару, которая замерла в дверях, скрестив руки на груди. – Ты демонстрируешь признаки креативности, – заявила Рут. – Все это, конечно, по-прежнему говно, но хотя бы неожиданное merde.

– Если бы я вам заплатила, чтобы вы ее убили, – сказала Клара, – это потянуло бы на премию мира?

– Вряд ли. Я борюсь с жестоким диктатором и человеком, который приказал разлучить беженцев с их детьми и посадить в клетки.

– Вы шутите! – воскликнула Клара. – За Нобелевскую премию мира?

– Думаю, речь не о том, сколько хорошего сделал человек, а насколько хуже он мог бы быть.

Клара, которая знала, о ком говорит Хания, пробормотала:

– Вряд ли намного.

– Нет, постойте, – сказала Рут. – Роза считает, что это чудо-кекс. Уже тепло?

– Полагаю, – усмехнулась Хания, – это может даже пойти мне на пользу.

Клара отвернулась с улыбкой.

– Чай?

Они направились в большую, как во всех загородных домах, кухню.

– Почему вы ее терпите?

– Рут? – Клара поставила чайник и открыла жестяную коробку с масляными тартами. – Может быть, она моя премия мира. Речь не о том, насколько она хороша, а насколько хуже могла бы быть.

На самом деле Клара специально выставила для Рут ужасную мазню. Это была их дежурная шутка. Каждое утро художница работала над реальной картиной. А потом, прежде чем дать себе передышку, она водружала на мольберт другое полотно и малевала на нем что-нибудь, делая мазки и выбирая краски как бог на душу положит.

А настоящая картина стояла у стены мастерской, укрытая куском материи. Клара очень волновалась за свои работы, тем более после язвительных отзывов о последней выставке, которые чуть не уничтожили ее карьеру.

Она услышала, как открылась входная дверь; Клара до сих пор в глубине души надеялась, что однажды в дом войдет ее покойный муж Питер. Но раздался другой, хотя и знакомый, голос:

– Bonjour? Клара?

– Мы в кухне, Арман.

Он поздоровался с обеими женщинами еще раз, потом огляделся.

– А где Рут?

– В мастерской.

– Вы не возражаете? – спросил он, кивнув в сторону двери, ведущей в мастерскую.

– Ничуть.

Тем временем Рут разглядывала полотно, стоявшее у стены. Она быстро повернулась, ловко накинув кусок материи на картину.

– Тебе чего надо?

– Поговорить.

– О чем?

– О Юэне Камероне.

Наступила пауза, потом Рут произнесла:

– «Я чую кровь и наступление эры выдающихся безумцев»[99].

– И я тоже, – сказал Арман.

* * *

Жан Ги Бовуар позвонил по первому номеру, потом нажал отбой, сделал себе заметку на память, затем набрал второй.

После нескольких вопросов он поблагодарил заведующего кафедрой математики и завершил разговор.

Сидя на стуле в подвале, где находился оперативный штаб, Бовуар задумался на минуту. Потом позвонил по третьему номеру в Британскую Колумбию, записал информацию в блокнот, поднялся по лестнице и стал ждать старшего инспектора.

В гостиной у камина он увидел Винсента Жильбера. Тот был в серых фланелевых брюках, кашемировом свитере, накрахмаленной белой рубашке с галстуком. Седые волосы аккуратно подстрижены. На носу круглые очки в роговой оправе. Жильбер сидел расслабившись, закинув ногу на ногу, читал книгу.

Настоящий профессор.

Доктор. Образ, точно подобранный группой кастинга.

Жан Ги Бовуар вернулся в подвал на прежнее место.

* * *

Рейн-Мари Гамаш некоторое время смотрела на языки пламени в камине, потом опустила глаза на свой кулак.

Она сжимала бумагу. Письмо. Сминала его в своей руке. Наконец она разжала кулак, разгладила бумагу, прочитала письмо снова и встала.

Она должна найти Армана. Показать ему это.

Она знала, что он в бистро.

Надев куртку и сапоги, она попыталась объяснить Анри и Фреду, что обязательно выведет их на прогулку, но не сейчас.

Собаки ее не поняли.

– А кому теперь легко? – пробормотала она, натянула шапку на уши и вышла в снежный вечер.

Преодолев половину расстояния до бистро, сквозь порывистый ветер она услышала свое имя.

– Рейн-Мари!

Она увидела Армана, бегущего трусцой через дорогу от дома Клары. Они встретились у сосен в свете рождественских гирлянд.

– Мне нужно тебе сказать… – одновременно начали оба.

– Давай сначала ты, – сказал он.

– Нет, ты.

– Я говорил с Рут. На это ушло время – она упиралась, не хотела отвечать, но все же в конце концов все рассказала. Эта женщина, с чьими документами ты работаешь, Энид Гортон…

– Она была пациенткой и жертвой Юэна Камерона, – перебила Рейн-Мари. – Я сама только что это поняла. Мне нужно показать тебе кое-что.

* * *

Арман и Рейн-Мари расположились в маленьком кабинете, примыкающем к гостиной.

Через закрытую дверь они слышали, как Стивен встретил Даниеля и Розлин. Слышали, как вернулась Анни с Идолой.

Утешительные звуки нормальной жизни – обычной семейной суеты. Совсем рядом – за дверью.

А в кабинете Гамаши просматривали бумаги, которые хранила Энид Гортон и нашла Рейн-Мари.

Письмо было напечатано на бланке Мемориального института Аллана. Выдержанная в вежливых тонах, но настойчивая просьба оплатить ранее выставленный счет за услуги, оказанные доктором Юэном Камероном в виде двадцати трех дней стационарного лечения послеродовой депрессии у Энид Гортон.

На полях были каракули. Обезьянка. Пока еще только очертания. Обретающие форму. Первая грубая попытка. Голова, уши, хвост крючком. И широко раскрытые, полные ужаса глаза.

Письмо было подписано доктором Винсентом Жильбером.

* * *

– Месье Тардиф… – обратилась Изабель Лакост к заключенному, когда его привели в комнату для допросов.

Адвоката вызвали заранее, и Лакост успела перекинуться с ней парой слов, прежде чем начать разговор с Эдуардом Тардифом.

– Мы арестовали вашего сына, – сообщила инспектор.

Последовала долгая пауза: Эдуард Тардиф открыл рот, но не для того, чтобы говорить, – ему нужно было перевести дыхание.

– Он ни в чем не виноват, – тихо пробормотал он наконец. – Он не знал. Он думал… Я сказал ему… Он верил, что пистолет заряжен холостыми. Я ему сказал, что хочу только сорвать ее лекцию. Он не знал…

– А ваш брат?

– Он не имеет к этому никакого отношения.

– Тогда почему же он признался?

– Наверное, понял, что Симон мне помогал, и хотел его защитить.

Изабель кивнула. Тардифы были крепкой семьей. Любящей. Семьей, которая вольно или невольно вступила в сговор с определенной целью. Для убийства.

– Не говорите ничего, – сказала адвокат Лакомб своему подзащитному. Потом обратилась к Лакост: – Месье Тардиф пережил сильнейший стресс. Его мать была в приюте, более двадцати обитателей которого умерли от ковида. Она выжила. Но он боялся, что профессор Робинсон таки добьет ее. Он защищал свою семью. Или думал, что защищает. Вы наверняка можете это понять.

– Я ему сочувствую, но факт остается фактом: ваш клиент устроил стрельбу в переполненном зале. Слава богу, пули прошли мимо – не задели ни профессора, ни старшего инспектора Sûreté.

– Да, он должен отвечать за содеянное, – согласилась адвокат. (Тардиф сидел молча, слушал.) – Но он в это время был в невменяемом состоянии.

– Симон ничего не знал, – повторил Тардиф.

– Ваш сын прошлым вечером находился в гостинице. Обслуживал вечеринку, во время которой убили помощницу профессора Робинсон.

– Правда? – Он посмотрел на Лакост широко раскрытыми глазами. – Но вы же сами не верите, что это сделал Симон.

– С учетом того, что он был вашим пособником при попытке убийства профессора Робинсон, трудно поверить, что не он это сделал.

– Но он же никогда… он не мог. Нет в нем этого. Он сделал только то, о чем я попросил. У него еще вся жизнь впереди. Пожалуйста, бога ради, верьте мне. Отпустите его. Обвините меня в чем угодно, только отпустите мальчика. Не губите его жизнь.

– Боюсь, его жизнь погубила не я.

* * *

– Значит, – сказал Бовуар, отрывая взгляд от письма, – вот и доказательство. Винсент Жильбер знал, чем занимается Камерон. Был соучастником.

– Да, – подтвердил Гамаш.

Он вошел в оберж через черный ход, чтобы избежать встречи с Жильбером.

С каждым упоминанием Юэна Камерона очертания существ на стене подвала, казалось, становились все более заметными. Они будто стремились выступить из камня.

Уж не присутствовал ли здесь сам Камерон? Не вызвали ли его из ада?

Гамаш знал, что это игра воображения. И все же…

– Нам нужно еще раз поговорить с доктором Жильбером, – произнес он.

Бовуар поднялся. Давно он с таким нетерпением не ждал допроса.

– Но сначала… – Арман жестом призвал Жана Ги сесть на место. – Я вот что хочу узнать – ты звонил на запад, что тебе удалось выяснить?

– Ах да. Похоже, все они знали о второй дочери – о Марии, – сказал Жан Ги. – Это не было тайной. Отец очень переживал, когда она умерла. Себя винил.

– Почему?

– Девочка подавилась бутербродом с арахисовым маслом. Он сам дал ей этот бутерброд.

Арман протяжно вздохнул. Он представил, как это могло произойти, хотя и пытался прогнать видение. Минуты, в течение которых все случилось; годы, которые за этим последовали.

– Еще я позвонил в офис коронера в Нанаймо.

– Зачем?

– Мне показалось, что в этом семействе слишком много смертей. Сначала мать Эбигейл. Потом сестра. И наконец, отец.

Гамаш нахмурился, задумчиво кивнул:

– Неплохая мысль. И что?

– Пока ничего. Я запросил свидетельства о смерти и результаты вскрытия.

Арман поднялся со стула. Время пришло.

Глава тридцать четвертая

Винсент Жильбер смотрел на старшего инспектора Гамаша, который вошел в библиотеку и закрыл за собой дверь. Этого следовало ожидать; предполагалось, что разговор будет иметь приватный характер. Но дальнейшее изумило Жильбера.

Гамаш повернул ключ в скважине, сунул его в карман.

Жан Ги Бовуар сел в кожаное кресло напротив Жильбера, Гамаш занял соседнее.

Холодок пробежал по спине доктора, и он взглянул на камин. Пустой камин, в котором не пылал огонь. Никто не дал себе труда положить в него дров, чтобы можно было его растопить. Камин сейчас представлял собой только черную дыру с пеплом на решетке и со слабым запахом дымка.

Гамаш достал из кармана пиджака листок бумаги и протянул Жильберу.

Тот развернул его, увидел бланк и разжал пальцы. Бумага, так и не прочтенная, упала на кофейный столик. Если бы в камине горел огонь, доктор, возможно, попытался бы бросить письмо туда – там ему было самое место. Хотя он не был уверен, загорится ли оно.

Но камин дышал холодом. Путь к бегству был закрыт. Некуда бежать – не спрячешься ни за блестящей карьерой, ни в совете благотворительной организации, ни даже в чаще леса.

Жильбер на протяжении десятилетий знал, что этот день придет. Тот день, когда его найдут.

Он захаживал в Библиотеку Ослера и потихоньку много лет подряд удалял оттуда все свидетельства сотрудничества с Юэном Камероном. Но к письмам, отправленным пациентам, доступа у него не было. Ему оставалось только надеяться, что пациенты сами их уничтожили. В конечном счете кто будет хранить такую нелепицу?

Но по крайней мере один человек сохранил такое письмо. Он взглянул на имя. Энид Гортон.

Оно ни о чем ему не говорило.

Но эта Энид нашла-таки его. И привела с собой главу отдела по расследованию убийств.

– Вы знали. – Это было все, что сказал Гамаш.

Жильбер кивнул:

– Да. Я знал, что делает Юэн Камерон.

Он мог бы отделаться одним «да». Но должен был произнести все эти слова. Громко заявить о том, в чем даже себе не хотел признаваться.

«Я знал, что делает Юэн Камерон».

– Поделитесь с нами, – предложил Гамаш.

Жан Ги покосился на старшего инспектора. Тут необходимы, думал Бовуар, конкретные вопросы. Те, что припрут Жильбера к стенке. Загонят в ловушку и позволят его арестовать. Тюрьма давно по нему плачет.

Винсент Жильбер убил или попытался убить Эбигейл Робинсон не для того, чтобы спасти других, а чтобы спасти себя. Ведь она могла обнародовать тайну, которую он скрывал всю жизнь. Соучастие в пытках сотен мужчин и женщин. После чего их, искалеченных, с помутненным разумом, отправляли домой. Со счетом за оказанные услуги.

Святой идиот… «Как, интересно, называют святых в аду?» – задался вопросом Бовуар.

И вспомнил: в воскресной школе, где ему пришлось провести всего несколько дней, пока его не изгнали оттуда монахини, он успел усвоить, что есть понятие «грешный ангел». Эта мысль навсегда засела в голове маленького Жана Ги. В ту пору его умишко различал только две категории – хорошее и плохое, белое и черное, – и мальчишку впечатлила идея грешного ангела. Видимо, потому, что она предполагала хаос.

Может быть, они попались – и теперь заперты в ловушке не со святым идиотом, а с грешным ангелом?

И Жан Ги в мгновение полной ясности понял, почему Гамаш не стал задавать конкретные вопросы, а попросил доктора Винсента Жильбера объясниться.

Возможно, он таким образом хотел заманить грешного ангела в ловушку.

Нет, скорее, освободить его. Открыть ему путь, дать последний шанс искупления.

– Как и многое другое в моей жизни, все началось вполне невинно, – заговорил Жильбер. – Мне нужна была работа на неполную ставку, но все хорошие места оказались заняты. А ухаживать за лабораторными животными в Аллане никто не хотел. – Он замолчал, посмотрел в глаза Гамашу. – Вы были там когда-нибудь? В Мемориальном институте Аллана?

Гамаш отрицательно покачал головой, и Жильбер перевел взгляд на Бовуара, который тоже дал понять, что не был там.

– Раньше этот дом назывался Рейвенскрэг[100] – старинный каменный особняк на вершине Мон-Руаяль, построенный одним из баронов-разбойников[101]. Говорят, что там водятся привидения, и я готов в это поверить. Если их не было до Камерона, то уж после него появились точно. Ужасное место. Наверное, до сих пор таким и остается. Ужасающее. Смотрители боялись спускаться в подвал. Я там по вечерам не оставался.

Он опустил голову, словно прислушиваясь к вою животных, смешивающемуся с криками людей, пока они не сливались воедино. Они преследовали его по коридорам и за дверью. Преследовали его и в сгущающейся темноте. Преследовали повсюду. В конечном счете они загнали его в лесную чащу.

Бовуар почувствовал, как волоски на его руках становятся дыбом, и посмотрел на Гамаша, который казался абсолютно спокойным, словно подозреваемые каждый день рассказывали им истории про призраков.

– Но я взялся за эту работу, потому что платили там хорошо и я многому мог научиться. Я был стажером, а доктор Камерон – божеством. Богом. Выдающимся деятелем в области психиатрии. Он делал важную работу, жизненно важную. В то время только-только начинали понимать, как работает человеческий разум. Не мозг, а разум. Это было восхитительно.

Жан Ги сжал губы, чтобы не сказать что-нибудь лишнее. Он заметил, что рядом с ним едва заметно двигается рука Армана. Пальцы гладят кожу кресла. Потом Гамаш медленно сложил пальцы в кулак.

И Жан Ги знал почему. Чтобы остановить дрожь, которая преследовала старшего инспектора с того момента на фабрике. С того мгновения, когда все его тело подбросили, словно в левитации, попавшие в него пули.

А потом он упал.

С того дня у Гамаша на виске остался шрам. А еще – едва заметная хромота и дрожь в правой руке, которая начиналась, когда сильные чувства захлестывали его[102]. Но то не было знаком слабости; напротив, Жан Ги Бовуар понимал, что это – знак силы.

– Работа была ужасная, – продолжал Винсент Жильбер. – Но прошло совсем немного времени, и я обнаружил кое-что гораздо хуже. То, что происходило за стеной. В соседней комнате. И в комнате, которая находилась за ней. И в следующей, и дальше по коридору.

– До отвращения, – сказал Гамаш.

Жильбер коротко кивнул.

– Конечно, ходили слухи об участии Камерона в программе ЦРУ. Но мы полагали, это выдумки. А если бы и поверили, то это только добавило бы ему блеска. Разве не романтично, что Камерон помогает свободному миру в его борьбе с коммунизмом! С красной чумой. Теперь это кажется смешным, но в те времена опасность была высока. Вы должны помнить – то было время Кубинского ракетного кризиса. Мир оказался на грани ядерной войны. Все, что делалось для ее предотвращения, считалось правильным.

Он перевел взгляд с одного полицейского на другого, оценивая их реакцию. Но те смотрели на него в упор, их лица были непроницаемы.

Жильбер сделал глубокий вдох.

– По крайней мере, в этом я убеждал себя, когда понял, что́ Камерон и ему подобные делали с теми мужчинами и женщинами.

Он сидел, сложив на коленях руки. Потом поднял их, опустил подбородок на сплетенные пальцы. Как молящийся ребенок.

«Я обращаю к Богу речь: прошу меня во сне сберечь»[103].

– Большинство экспериментов Камерона было связано с промывкой мозгов и лишением сна, – сказал Жильбер. – Он не давал им заснуть несколько дней подряд. Часть моей работы состояла в том, чтобы они регулярно получали еду и воду.

– Им? Они? – спросил Гамаш, и его голос своим спокойствием нагонял ужас. – Животным или людям?

– И тем и другим, – тихо ответил Жильбер. – Люди умоляли меня позволить им уснуть. Развязать их. Отпустить домой. Но я не внимал их просьбам.

«А если ночью я умру, ты душу забери к утру».

– Нет, не потому, что считал Камерона непогрешимым. Мне было понятно, что он делает нечто противозаконное. Но я боялся, что меня выгонят с медицинского факультета, если я скажу или сделаю что-нибудь не то. Он был очень влиятельным. – Жильбер посмотрел на Гамаша и добавил: – А я был очень слабым. – И он так плотно зажмурил глаза, что они просто исчезли с его лица. – Все остальную часть своей жизни я пытался загладить вину, – продолжил он, не открывая глаз. – И по-прежнему оставался мерзавцем. – Он открыл глаза и улыбнулся. – Боюсь, что это во мне укоренилось навсегда. Но надеюсь, что еще…

И в этот момент Гамаш выдал свои чувства, свои мысли. В ответ на слова Винсента Жильбера на лице старшего инспектора появилось выражение отвращения. Доктор будто призывал согласиться с тем, что он не только мерзавец, но еще и каким-то волшебным образом святой. Якобы его душа очистилась от прежних грехов.

Для Армана Гамаша это было неприемлемо. Впрочем, он хранил молчание.

И теперь Жан Ги Бовуар понял, что делает шеф. Он дает Винсенту Жильберу веревку: выбирай одно из двух – либо сбежать из тюрьмы, либо повеситься.

Жильбер, судя по его последним словам, кажется, выбирал петлю.

– Я старался, Арман, – тихо сказал он, моля о прощении, которого Арман не мог ему дать.

– Вы знали миссис Гортон? – спросил Гамаш, не сводя глаз с Жильбера.

Помолчав, Жильбер отрицательно покачал головой:

– Не могу вспомнить. Если бы вы показали мне фотографию…

– Почему обезьянка?

– Pardon?

– Рисунок на письме, – сказал Бовуар. – Что это означает?

– Откуда я могу знать?

– Я думаю, доктор Жильбер, – произнес Гамаш, – вы доказали, что знаете много такого, в чем не хотите признаваться. Мадам Гортон недавно умерла. Семья нашла на чердаке коробки, наполненные среди прочего обезьянками. В виде куколок. Книг. Рисунков. Откуда эта зацикленность на обезьянках?

Жильбер помолчал несколько секунд. Сидел, нахмурившись. Но по мере того как длилось молчание, выражение его лица менялось. Глаза распахнулись, в них засветилось понимание.

– Рядом с помещением для животных была комната, там держали женщину. Над ней проводили опыты по лишению сна. Вероятно, она слышала…

Полицейские посмотрели на первый рисунок Гортон. На испуганное животное с человеческими глазами.

Кричащие обезьянки, вероятно, в ее воспаленном мозгу стали частью кошмаров. Сделались частью ее самой. Лабораторные обезьянки проникли в смятенный разум и остались там.

Рисуя животных, она словно освобождала их. Это был акт сострадания, до какого великий доктор никогда не мог подняться.

– Вы тоже их слышите? – спросил Арман.

Неужели и в мозгу Жильбера соединились животные и люди? И он убедил себя, что те крики, которые он слышит, издают не люди? Просящие о помощи. Ищущие безумными глазами хотя бы одного порядочного человека, который освободил бы их.

– Нет, не обезьянок. – Жильбер помолчал, прежде чем продолжить. – Вы слышали когда-нибудь крик голубой сойки?

И теперь они знали ответ. Винсент Жильбер думал, что найдет успокоение, мир в лесной чаще. Но он добился совсем другого: лишь усилил свои кошмары. На него кричали все дикие животные, сам лес. Каждый день и все долгие ночи.

Но если бы он смог совершить один великолепный поступок, то, возможно, и он, и они были бы теперь свободны.

«Может быть, – подумал Бовуар, – грешный ангел искупит свою вину».

«Может быть, – подумал Гамаш, – эра выдающихся безумцев закончится».

– Когда вчера вечером Эбигейл Робинсон швырнула вам в лицо имя Юэна Камерона, какие мысли у вас появились? – спросил Гамаш.

– Я решил, что она знает.

– И?..

– Я испугался.

– И?..

Жильбер заерзал на сиденье.

– И вы хотите сказать, что я попытался ее убить? Чтобы заткнуть ей рот? А по ошибке убил ее подругу?

– Ответьте, Винсент, – потребовал Гамаш, подаваясь вперед.

– Правду? Да, я увидел шанс искупить свои грехи. Не потому, что она знала о моей работе с Камероном, а потому, что ее положения ложны, как ни посмотри. Останавливать ее убедительными аргументами было слишком поздно. Я упустил шанс. Я должен был предпринять меры, когда Колетт прислала мне работу Эбигейл. Но теперь я мог исправить ситуацию. Я не смог спасти тех мужчин и женщин много лет назад, я не сумел помочь людям во время пандемии. Я не смог осудить работу Робинсон, когда впервые прочел ее, но, возможно, теперь у меня появлялся шанс искупить свою вину. Эбигейл Робинсон необходимо было остановить. Я это знал. Вы это знаете. – Он посмотрел Гамашу в лицо.

Бовуар взглянул на Гамаша. Преступник был у них в кармане. Дело можно закрывать.

– И?.. – повторил Гамаш.

Они должны были услышать признание.

– И ничего. Кто-то меня опередил. Только он перепутал. Убил не ту. – Он снова посмотрел в глаза Гамашу. – Я бы не совершил такой ошибки. Вам нужен не я, Арман.

– Вы участвовали в этом на пару с Колетт Роберж? – спросил Гамаш. – Она знала о ваших планах?

– Она знала одно: я исполнен решимости остановить профессора Робинсон.

– Она привезла профессора Робинсон на вечеринку, чтобы вы могли ее убить, – сделал вывод Бовуар.

– Нет-нет. Надумала приехать на вечеринку сама Эбигейл Робинсон, а не Колетт. Но мы решили, что идея неплоха. Что она даст мне шанс попытаться переубедить Эбигейл. Вынудить ее остановить это безумие. Колетт полагала, да и я тоже, что профессор хочет встретиться со мной, поскольку питает ко мне уважение. Но…

– Значит, Колетт Роберж тоже хотела остановить Эбигейл Робинсон? И она оставалась с профессором Робинсон один на один? – спросил Гамаш.

– Нет. То есть да, но она не знала, как далеко готов пойти я.

– И возможно, вы не знаете, как далеко готова пойти она, – произнес Гамаш.

Он посмотрел на Бовуара, который мгновенно оценил ситуацию. Он встал, отошел в сторону на несколько шагов, достал телефон и позвонил.

– Вы поедете с нами, – сказал Гамаш Жильберу.

Он взял письмо с кофейного столика, сунул его в карман, потом ухватил запястье Жильбера и повел его к двери.

Жан Ги дозвонился до агентов, охранявших дом почетного ректора, приказал им войти в дом и найти профессора Робинсон.

– И оставайтесь с ней. Мы едем.

Снег перестал идти, на небе появились звезды, а из темного леса на них смотрели дикие существа.

Глава тридцать пятая

Когда почетный ректор увидела в дверях своего дома Винсента Жильбера, глаза у нее широко распахнулись.

Она ждала детективов из Sûreté, а не его. И уж никак не их вместе. Впрочем, она быстро взяла себя в руки.

– Добро пожаловать, – сказала Колетт. На этот раз она не стала целовать Армана. Обозначенные позиции и границы теперь были видны четко. – Ваши люди уже здесь, старший инспектор. Они в кухне с Эбигейл.

– Merci.

Они вошли следом за ней в дом. Почетный ректор помедлила у двери в знакомую ее посетителям кухню. Арман чувствовал тепло, исходящее от дровяной плиты.

Агенты за спиной Эбигейл Робинсон встали, увидев старших офицеров.

– Patron, – приветствовали они Гамаша.

Бовуар хотел было пройти в кухню, но почетный ректор Роберж остановила его:

– Я подумала, что, поскольку нас тут так много, стоит расположиться в другом месте.

Колетт Роберж пересекла приветливую гостиную и остановилась в самой дальней от кухни комнате. Гамаш быстро осмотрел помещение, инстинктивно определил возможные пути к отступлению.

Почетный ректор привела их в солярий. На обивке дивана и кресел свежо смотрелись растительные принты. Гамаш сразу же оценил эту комнату, три стены которой представляли собой сплошные окна: в солнечный день здесь было бы превосходно.

Но сегодня, в отсутствие тепла и света, казалось, что темные стеклянные панели окон сделаны изо льда.

Доктор Жильбер сел рядом с почетным ректором Роберж на диван, а Эбигейл Робинсон расположилась в одном из кресел.

Бовуар жестом показал агентам, что они должны находиться за дверью, в гостиной. Оставаться невидимыми, но в случае необходимости мгновенно прийти на помощь. После чего они с Гамашем принесли в солярий два попавшихся под руку стула и тоже сели.

Арман разглядывал почетного ректора. Женщину, которую он уважал, которой восхищался и веру к которой потерял.

Она выдержала его внимательный взгляд.

– Какую роль играли вы во всем этом? – спросил он, переходя сразу к делу.

– В этом? – В ее голосе звучало чуть ли не изумление. – В чем в «этом», Арман?

Едва успев произнести эти слова, она спохватилась. Досадная ошибка, нельзя вести себя так по-детски. Хуже того, она отдала ведущую роль Гамашу, тогда как он предлагал ей шанс самой очертить ход событий.

– Заговор, мадам почетный ректор, с целью остановить профессора Робинсон, а если понадобится, то и убить.

– Это ложь! – вспылила Колетт Роберж.

– Что? – почти со смехом воскликнула Эбигейл. Потом, взглянув на серьезное лицо Гамаша, она обратилась к Колетт: – О чем это он говорит?

– Ни о чем. У него провалы с логикой. Он рассматривает ложные корреляции.

– Он говорит, – сказал Бовуар, – что ваша прежняя наставница, ваш друг, участвовала в заговоре с целью убить вас.

– Это невозможно, – пробормотала Эбигейл, хотя теперь в ее тоне слышалось сомнение. – Верно?

Винсент прикоснулся к руке Колетт. Призывая ее к молчанию? Нет, Гамаш так не думал. Это было дружеское движение. Жест поддержки и утешения.

Колетт отрицательно покачала головой:

– Я хотела только одного: переубедить тебя. Я пыталась отговорить тебя от дальнейшего проведения твоей кампании.

– Ничего подобного вы не делали, – возразила Эбигейл. – Я послала вам черновик своей рукописи, и вы поблагодарили меня. Вы организовали лекцию. Вы ни разу не сказали, что не согласны со мной. Вы пригласили меня сюда. Сказали, что я смогу познакомиться с доктором Жильбером.

– Вы поэтому и приехали в Квебек? – спросил Гамаш. – Не для того, чтобы увидеть Рут Зардо, и даже не для встречи с почетным ректором Роберж, а с целью познакомиться с Винсентом Жильбером?

Эбигейл Робинсон кивнула после некоторой паузы:

– Я хотела, чтобы он публично одобрил мою работу. Королевская комиссия прислушалась бы к нему.

– И почему вы решили, что он одобрит вашу работу? – поинтересовался Гамаш.

– Потому что Колетт показала ему мое исследование и он ничего не стал опровергать. У него репутация безжалостно откровенного человека, и я решила, что он… то есть вы согласны со мной. – Она взглянула на Жильбера, однако тот опустил глаза. – И я приехала сюда познакомиться с вами. Попросить вас о помощи. – Она повернулась к своей бывшей наставнице. – Неужели вы и в самом деле собирались меня убить, Колетт?

– Нет. Мы планировали отговорить тебя. Когда ты позвонила и сказала, что хочешь приехать, мы увидели эту возможность. Поэтому я пообещала тебе организовать лекцию, чтобы ты уж наверняка приехала. Я и понятия не имела, что на твое выступление придет столько народу. Но это лишь укрепило нашу решимость.

– Убить меня?

– Остановить вас, – нарушил молчание Жильбер. – Королевская комиссия была права, отказавшись слушать доклад. Даже если ваши расчеты точны, они неправильны. Существуют человеческие факторы.

– И это говорите вы? Мне? – резко бросила Эбигейл. Она усмехнулась, глядя на него. – Вы смеете говорить мне о том, что правильно, а что неправильно? О человеческих факторах?

Гамаш наблюдал за ними с пристальным интересом, борясь с искушением вмешаться в их диалог. Задать свой вопрос. Но он снова заставил себя промолчать, решив просто следить за дальнейшим ходом событий.

– И еще как смею! – Жильбер подался в ее сторону. – Я был на этой вашей лекции. Вы с вашей фирменной смесью фактов и страхов довели слушателей до исступления. Словно продавец шарлатанского снадобья на рынке, вы пытались всучить доверчивым людям этот ваш яд. Сначала вы их напугали, а потом предложили вашу фальшивую надежду. Отвратительно. Но это работает. А теперь политики, которые хорошо знают силу страха, оптом закупили вашу отраву.

– Вы читаете мне проповедь о нравственности и планируете мое убийство? – Эбигейл перевела взгляд с Жильбера на Колетт.

– Нет, – сказал Жильбер. – Она понятия не имела, что у меня на уме. Да я и сам не знал, пока не услышал вас в университете. Колетт там не было. Короткие ролики по телевизору или в социальных сетях не могут передать атмосферу, которая царила в зале. Я видел, что вы делаете. Я видел ваше лицо, когда начали скандировать ваши последователи. Вы не торжествовали, а излучали самодовольство. Вы точно знали, что́ творите. И я понял, что остановить вас невозможно.

Жильбер забыл упомянуть, что на его глазах Эдуард Тардиф поднял пистолет и прицелился в Эбигейл Робинсон, а он ему никак не помешал.

То была первая попытка Жильбера уничтожить Эбигейл Робинсон. Может быть, с точки зрения закона он не был убийцей, но высший суд непременно признал бы его таковым.

Профессор с широко раскрытыми глазами следила за его логическими построениями, его шагами, свидетельскими показаниями и наконец пришла к единственно возможному заключению:

– Вы убили Дебби.

– Нет.

– Да. Вы убили ее, думая, что она – это я.

– Нет. Я ее не убивал. Я не настолько глуп.

Все понимали, насколько неубедительна такая защита.

Гамаш шевельнулся на стуле, и все взгляды устремились на него.

Подошло время задать заготовленный вопрос.

* * *

После разговора с Эдуардом Тардифом Изабель вернулась в подвальный оперативный штаб.

Подошло время обеда, и голод давал о себе знать; аппетит разыгрался, когда она шла по залу ресторана, где витал густой житейский запах зимней квебекской кухни. Супы и соусы, рагу и пироги, сытные и сладкие.

Но она заставила себя свернуть к лестнице, ведущей в подвал.

Сев за свой стол, Изабель проверила почту. Она отслеживала запрос Бовуара коронеру в Нанаймо и теперь открыла ответ.

Ни тело матери, ни тело отца Эбигейл не подвергались вскрытию. Лечащий врач поставил диагноз «сердечная недостаточность». Сестра Эбигейл Мария задохнулась, подавившись бутербродом, – его кусок застрял глубоко в горле.

Случай трагический, но не вызывающий никаких вопросов. И все же… Лакост позвонила в Нанаймо.

«Сердечная недостаточность» – такой диагноз обычно записывали в свидетельстве о смерти, когда не знали истинной причины ухода человека в мир иной. Или знали, но хотели защитить чувства семьи.

* * *

– Откуда вы узнали, что доктор Жильбер когда-то работал с Юэном Камероном? – спросил Гамаш.

– А он с ним работал? – Эбигейл Робинсон взглянула на Гамаша широко раскрытыми глазами.

Он располагающе улыбнулся:

– Да ладно вам, профессор. Вы фактически обвинили его в этом вчера вечером на встрече Нового года. И еще раз – сегодня. – Гамаш помолчал, потом понизил голос так, что он прозвучал будто со дна черной пропасти. – Мы знаем.

Он не сказал, что именно они знают. На самом деле они не знали почти ничего.

Он видел, что она быстро перебирает различные варианты. Пытается найти такой, который позволил бы ей обойти правду.

– Я хотела помучить вас еще немного, – сказала она, сдаваясь и поворачиваясь к Жильберу. – Но вижу, что настал момент истины. Пора перейти к фактам, если хотите. Я попросила Дебби провести небольшое расследование, чтобы быть готовой к знакомству с вами. Она нашла документы, указывающие на то, что вы работали с Камероном.

Гамаш все внимание сосредоточил на профессоре Робинсон, но краем глаза все же наблюдал за реакцией почетного ректора Роберж.

Никакой реакции он не увидел.

Она знала, подумал он. Знала о его сотрудничестве с Камероном.

– И что за документы нашла мадам Шнайдер? – решил уточнить Бовуар.

– Всякие туманные ссылки.

– Вроде тех, что вы используете сейчас? – спросил он. – Мы просмотрели ваши файлы. И также изучили то, что привезла с собой Дебби Шнайдер. Бумаг разных немало, но в них ни слова о докторе Жильбере.

– Правда? Это удивительно. Видимо, с этими файлами что-то случилось.

– И как вы собирались использовать эти документы? – не отступался Бовуар.

– Ну, после того как прошло потрясение, неизбежное, когда сталкиваешься с чем-то столь ужасным, я подумала, что у меня есть еще один аргумент в пользу поддержки моей работы, если доктор Жильбер будет отказываться. Он ведь до сих пор ученый национального масштаба.

– Международного, – не задумываясь выпалил Жильбер.

– Шантаж? – предложил версию Бовуар.

Но Эбигейл пропустила его реплику мимо ушей, погрузившись в свои мысли. Ее брови сошлись на переносице.

– Мне вот интересно, доктор, показала ли вам Дебби свои находки? Ведь показала, да? Она вышла с вами на улицу и предъявила доказательства? А вы ее убили и забрали бумаги?

Гамашу в голову тоже приходила такая мысль. Единственная причина, по которой Жильбер мог убить Дебби. Он хотел уничтожить компромат.

Завибрировал телефон Бовуара – пришло сообщение, – но тот проигнорировал сигнал. Потом телефон зазвонил. Бовуар посмотрел на экран, потом на Гамаша, тот кивнул.

Бовуар вышел в соседнюю комнату ответить на звонок, а Гамаш обратился к Колетт Роберж:

– Юэну Камерону в его работе требовались статистики, верно?

– Да, это правда. Вы меня в чем-то обвиняете?

– Нет. Вы были слишком молоды. Камерон прибег бы к услугам лучших умов, даже если бы те находились на другом конце континента. В Британской Колумбии, например.

Она взглянул на Эбигейл Робинсон. Все посмотрели на нее.

– Вы это обнаружили? – продолжил Гамаш. – Поэтому не горели желанием предъявить эти документы? Дебби Шнайдер сказала, что вы просматривали бумаги отца. Из них вы узнали, что доктор Жильбер участвовал в экспериментах Камерона? Но ваш отец тоже в них участвовал.

– Нет, никогда, – возразила Эбигейл. – Мой отец никогда на такое не пошел бы. Он был хороший человек. Заботливый.

Бовуар вернулся и показал Гамашу сообщение из четырех слов в своем телефоне.

Гамаш задумался, выстраивая логическую цепочку. Он ошибся. Свернул не на ту тропинку. Но теперь благодаря Лакост и Бовуару понял, куда нужно идти.

Он неспешно повернулся к Эбигейл Робинсон. Та не могла оторвать глаз от телефона в его руке, хотя прочесть сообщение с ее места было невозможно, но теперь все же взглянула в глаза Гамашу. И поняла, что он знает правду.

– Вы сами все скажете? Или хотите, чтобы сказал я?

Она долго не отвечала. Он дал ей тридцать секунд, которые показались вечностью. Комната превратилась в камеру сенсорной депривации. Ни движений. Ни звуков. Ни света за окном. Ни даже тиканья часов.

Арман Гамаш выждал еще тридцать секунд.

Но в течение этой минуты Эбигейл Робинсон не шевельнулась, лишь крепко сжала губы в тонкую линию.

– Ваша мать покончила с собой.

Эта информация содержалась в послании Лакост. Коронер сделал такую запись в своем заключении, но не указал этого в свидетельстве о смерти.

«Миссис Робинсон совершила самоубийство».

Эбигейл молчала. И тогда Арман продолжил:

– Она страдала от бессонницы и послеродовой депрессии после появления на свет вашей сестры Марии.

Он делал осторожные шаги, нащупывал почву под ногами. Шаг вперед. Полшага назад. В прошлое. Он не имел доказательств того, о чем говорит, но в конечном счете пазл сложился.

– Ваш отец не работал с Камероном. Это неправда. Однако он знал о деятельности Камерона, хотя и в общих чертах. Ваш отец любил вашу мать и хотел, чтобы ею занимались лучшие врачи. – Гамаш говорил глубоким мягким голосом, не сводя внимательного взгляда с Эбигейл. Наблюдая, оценивая ее реакцию на его слова. – Он договорился о ее лечении в Монреале. – Старший инспектор помолчал. – У Юэна Камерона.

Челюсть у Винсента Жильбера отвисла. Рот открылся.

Но Гамаш смотрел только на Эбигейл. Ее дыхание участилось, как у человека, спрятавшегося от налетчика в кладовке.

– Ее состояние по возвращении стало еще хуже, – тихо сказал Арман. Теперь они с Эбигейл словно остались в комнате вдвоем. Не в комнате – в мире. В том ужасном мире, где случаются подобные вещи. – Она была сломлена до такой степени, что «ран не залечить». Через некоторое время она покончила с собой.

– Нет. Ее жизнь забрал Камерон. И вот он. – Она прищурилась, глядя на Жильбера.

Тот побледнел, словно ее взгляд выкачивал из него кровь.

– А затем вашей семье было нанесено еще одно оскорбление – доктор Камерон прислал счет, – сказал Гамаш. – Так вы узнали о том, что в опытах Камерона участвовал Жильбер. Потому что требование платежа было подписано им. И вы обнаружили эту бумагу в архиве отца.

Из нагрудного кармана он достал письмо, найденное Рейн-Мари, развернул его, положил на стол перед Эбигейл Робинсон.

– Вот что вы нашли. Похожее письмо.

Она наклонилась, внимательно прочла его. Посмотрела на имя адресата. Энид Гортон.

– Точно такое. – Она взглянула на Винсента. – Стандартный бланк? – (Жильбер рассматривал свои руки.) – Вы даже не давали себе труда писать индивидуальные письма? Когда мой отец получил счет, моя мать уже умерла. Но отец все равно заплатил.

– И вы прилетели сюда не для того, чтобы получить одобрение Винсента Жильбера, а за погашением долга.

– Да.

Глава тридцать шестая

– Что ж, теперь мы знаем, зачем Эбигейл Робинсон приехала в Квебек, – сказала Лакост, нарезая багет. – Чтобы убить Винсента Жильбера.

Они снова сидели в оперативном штабе. Доминик принесла им обед. Большой котелок зимнего spécialité[104] – наваристого pot-au-feu[105].

Жан Ги разложил порции по тарелкам, Арман тем временем налил пива себе и Лакост, а Жану Ги – имбирного эля.

Эбигейл Робинсон приехала вместе с ними в гостиницу. Как и Винсент Жильбер. Они теперь находились под одной крышей, но на разных этажах и без права выхода за пределы отведенных им номеров.

– Она не признаёт этого, – сказал Гамаш, отрывая толстенный кусок багета и макая его в подливку. – Хорошо бы нам найти какое-нибудь материальное свидетельство, что-нибудь вроде письма, написанного рукой Жильбера и найденного Эбигейл среди вещей отца.

– Я думаю, Эбигейл права, – произнесла Изабель. – Дебби стала угрожать ему этим письмом, он запаниковал, убил ее, а потом сжег письмо вместе с орудием убийства. Он признает, что уничтожил все другие документы, свидетельствовавшие о его связи с Камероном. Кроме того, он перед убийством находился в библиотеке. Мог взять там полено – никто бы и не заметил.

– Значит, они собирались убить друг друга? – спросил Жан Ги. – Как гладиаторы на арене?

– Не совсем, – ответил Арман. – Но похоже. Я думаю, план Эбигейл был более тонок, более сложен. Скорее всего, она собиралась шантажировать Жильбера, чтобы он публично поддержал ее кампанию…

– А потом она все равно обнародовала бы свое свидетельство о сотрудничестве Жильбера с Юэном Камероном, – хмыкнул Жан Ги. – Зачем сразу убивать человека, если ты можешь его сначала помучить? Вернуть ему должок. Показать ему, как рушится здание, которое он строил всю жизнь.

– «Плыл много лет по океану славы, но… заплыл далёко за черту»[106], – сказал Гамаш.

– Цитата? – почти догадался Бовуар. Сочное тушеное мясо и сонливость понизили его сопротивляемость, и не успел он спохватиться, как вопрос сорвался у него с языка.

Глаза Жана Ги широко распахнулись от страха, отчасти шутливого, отчасти реального: а если шеф сейчас попотчует их цитированием всего произведения?

Однако Гамаш не стал цитировать далее, лишь улыбнулся:

– Почему так происходит: стоит мне сказать что-нибудь глубокомысленное, и ты сразу думаешь, что я кого-то цитирую?

– А вы ничего не цитировали? – спросил Бовуар. В то же время он был готов лягнуть себя. «Перестань. Прекрати. Не давай ему повода».

Гамаш хохотнул:

– Как хорошо ты меня знаешь. Да. Это прощание Вулси из шекспировского «Генриха Восьмого». Я несколько раз вспоминал эти строки, когда думал о роли Жильбера во всей этой истории. Его эго распахнуло дверь перед его врагами.

– А я думала о евнухах, – сказала Изабель.

– Евнухах? Это в смысле… – Жан Ги покрутил рукой над коленями.

– Именно. Несколько человек в Китае намеренно кастрировали себя, чтобы иметь больше власти и занять более высокое положение.

Жан Ги бросил на нее ошалелый взгляд. Он слышал об этой практике, но полагал, что это наказание, а не свободный выбор. Кто бы стал себя…

Но Арман кивнул:

– Да. Может быть, это ближе к истине. Чего только люди не делают ради власти и положения.

– Вы думаете, Жильбер сделал то же самое? – спросил Жан Ги, стараясь выбросить из головы этот чересчур яркий образ.

– Я думаю, что некоторые люди готовы совершить почти что угодно, сказать почти что угодно, молчать почти о чем угодно, чтобы добиться власти, а потом ее удерживать, – проговорил Арман. – За последние несколько лет мы повидали немало таких. Так почему не Винсент Жильбер? Мальчик из бедной семьи, наделенный выдающимся интеллектом, но искалеченный отсутствием возможностей и совести. Благодаря своим мозгам он попал на медицинский факультет Макгилла, а его неисправный нравственный компас позволил ему там остаться.

– Ему всего-то и нужно было – закрывать глаза на пытки, – нахмурилась Изабель.

– А когда годы спустя, добившись международного признания как доктор и гуманист, он почувствовал угрозу разоблачения, сработал базовый инстинкт.

– Так вы полагаете, что Дебби Шнайдер убил Винсент Жильбер, – сказал Жан Ги. – Чтобы забрать у нее эти бумаги. Не допустить шантажа.

– Думаю, мы наконец нащупали мотив убийства. Жильбер и вправду предпринял немало усилий, чтобы уничтожить письменные свидетельства своего сотрудничества с Камероном, во всяком случае, перерыл папки, хранившиеся в Библиотеке Ослера.

– Но до писем с требованием оплаты он никак не мог добраться, – сказала Лакост. – Они находились в частных руках.

– Время шло, и Жильбер, вероятно, решил, что все жертвы уже умерли и он в безопасности. Что те бумаги потеряны или уничтожены, – предположил Гамаш.

– Или понадеялся, что никто не заметит или не узнает подписи какого-то третьестепенного ассистента, – добавила Лакост. – Но Эбигейл Робинсон узнала. И приехала сюда, чтобы заставить заплатить по счету его самого.

Жан Ги кивал, думал. Мысленно рисовал картину недавних событий.

Дебби Шнайдер ухватила доктора Винсента Жильбера за яйца. А ему это не понравилось.

– Но почетный ректор Роберж тоже могла это сделать, – заметил Жан Ги. – Даже с еще большей вероятностью. Они с Дебби пошли подышать свежим воздухом. Вдвоем. В темноте. Дебби могла показать ей письмо, думая, что Роберж их друг и союзница, поведала ей о своих планах. Роберж поняла, насколько компрометирующим может быть это письмо, тут же решила действовать. А потом бросила его в огонь.

– Но зачем ей это делать? – пожала плечами Изабель. – Убивать человека ради письма, которое не имеет к ней никакого отношения? Она в нем не упоминается.

Гамаш вспомнил, что Изабель не присутствовала во время разговора в доме почетного ректора. Она не видела того маленького интимного жеста Жильбера, который положил пальцы на предплечье Роберж. А Жан Ги видел.

– Затем, что Колетт Роберж любит Винсента Жильбера, – сказал Жан Ги.

– Правда? – Изабель задумалась, потом возразила: – Но неужели ты считаешь, что почетный ректор пошла бы на убийство, чтобы защитить его репутацию? Его жизнь – еще может быть, но репутацию?

– Ты видела этого человека? – парировал Жан Ги. – Его репутация и есть его жизнь. Все, что у него осталось.

– По-моему, абсолютно очевидно, что Эбигейл, возможно с помощью Дебби Шнайдер, планировала как минимум шантажировать Жильбера, – сказал Арман. – Чтобы отомстить за свою мать.

– И может быть, за отца, – проговорила Изабель.

– Почему ты так решила? – Арман отложил ложку и вилку.

– Пол Робинсон потерял не только спутницу жизни – жена была его товарищем и помощницей. В его свидетельстве о смерти тоже написано: «сердечная недостаточность» – как и у нее. Туманно. Вряд ли в этом документе отражена вся правда. И кстати, вскрытия тоже не делали.

– Думаешь, он тоже покончил с собой? – спросил Жан Ги.

Вообразить это было не так уж трудно.

Что, если бы Анни умерла, подумал он. Что, если бы пытки довели ее до смерти? И при этом он, Жан Ги, своими руками отдал ее мучителю? А потом умерла бы Идола – опять по его вине. Он дал бы ей бутерброд с арахисовым маслом, и она, подавившись, задохнулась бы.

Жан Ги подозревал, что его разбитое сердце тоже отказало бы. Раздавленное скорбью и чувством вины.

– Он ждал, когда его старшая дочь вырастет и не будет в нем нуждаться, – озвучил свои мысли Бовуар.

– Oui, – согласилась с ним Изабель. – Дожидался, когда ее не будет дома. Она незадолго до его смерти уехала учиться в Оксфорд.

– И была поручена заботам его друга Колетт Роберж, – кивнул Арман.

Все сходилось. Если он мог проследить за развитием событий, то и Эбигейл Робинсон умела делать выводы.

– Над этим делом висит призрак Юэна Камерона, – сказал Гамаш. – Как и тени всех его жертв. Включая обоих родителей Эбигейл Робинсон.

Несколько лет назад молодой агент убойного отдела Бовуар, услышав подобные высказывания старшего инспектора, лишь закатывал глаза и самодовольно ухмылялся.

Гамаш делал вид, что не замечает этого, и ждал. Ждал. Пока в один прекрасный день Жан Ги Бовуар не понял, что люди после смерти не исчезают. Они продолжают жить в голове, сердце, ярких воспоминаниях тех, кто остался на земле.

И с ними, призраками, бывало нелегко. Некоторые из них предъявляли требования.

– Сколько лет было Эбигейл, когда умерла ее сестра? – спросил Арман.

– Пятнадцать, – ответила Изабель.

– А ее отец был один с Марией, когда это случилось?

– Да, насколько нам известно. Поскольку ее смерть имела такой неестественный характер, коронер провел полное вскрытие.

– Позволь? – Гамаш протянул руку, и Лакост передала ему заключение патологоанатома. – Оба, будь добра, – сказал он. – И свидетельство о смерти Пола Робинсона.

Он надел очки и принялся читать, кивая время от времени.

Подчиненные видели, что шеф не пробегает текст глазами. Прочитывает каждое слово.

– Можешь прислать мне электронные версии? – спросил он у Лакост.

Та кивнула, и Гамаш прикрепил медицинские заключения к электронному письму, адресованному Шарон Харрис. Их коронеру и коллеге.

Потом снял очки и тяжело вздохнул.

– Ты остаешься, Изабель?

– Да. Переночую в гостинице Оливье и Габри.

– Хорошо. – Он посмотрел на часы. Перевалило за одиннадцать. – Думаю, пора идти спать. Ответ мы получим не раньше утра.

Бовуар сел за руль и поехал вниз по склону, Арман же ощущал потребность пройтись, подышать свежим воздухом. Как и Изабель. Но вместо того чтобы зашагать по дороге в деревню, он повернулся к Лакост:

– Не возражаешь?

Она отрицательно покачала головой и пошла за ним, зная, куда они направляются. Они остановились у скамьи, скинули рыхлый слой снега, который накопился там за день. Потом Изабель протянула руку и погладила спинку скамьи. Уже опустилась темнота, и разглядеть буквы, вырезанные на дереве, было невозможно, но ощутить их пальцами она могла.

Арман и Рейн-Мари поставили здесь эту скамью, чтобы друзья и незнакомые люди могли отдохнуть после долгого пути. Могли посидеть, полюбоваться ландшафтом, потом перевести взгляд на дома у подножия холма. На дымки, поднимавшиеся из труб, и сливочный свет, просачивавшийся из многостворчатых окон. Отсюда хорошо были видны три огромные сосны на деревенском лугу – они покачивались на ветру, помахивали ветками.

Три сосны, растущие рядом и давшие название деревне, были кодом лоялистов[107], сообщавшим беженцам, что здесь они в безопасности. Наконец.

Но если скамью здесь поставили Рейн-Мари и Арман, то появление слов на спинке скамьи так и осталось тайной. Они просто возникли там. Сначала одна фраза. Потом ниже – вторая. Никто не признавался в авторстве, но Арман подозревал, что это дело рук Билли Уильямса, который, при всей своей загадочности, иногда мог высказываться внятно.

На доске, потертой, исхлестанной стихиями, было вырезано: «Храбрый человек в храброй стране»[108].

А над этим: «Удивленные радостью».

Вечер был абсолютно безветренным. Изабель и Арман сидели бок о бок, их дыхание уплывало вверх легкими облачками.

Вдруг из одного облачка как будто само собой раздалось:

– Как ты, Изабель?

– Лучше.

– Лучше, чем что?

– Чем раньше. – Она улыбнулась и замолчала на секунду, потом продолжила: – Когда я выписалась из больницы, вы пришли к нам. Приготовили чай, принесли угощение из бистро, мы поговорили. Вы помните?

– Никогда не забуду.

– Вы тогда сказали, что после того, как вас ранили несколько лет назад, стали крепче прежнего. И я видела, что так и есть. Но то были вы. А я боялась, что со мной этого не случится никогда. Я едва могла говорить и самостоятельно двигаться. Даже есть без посторонней помощи не могла.

Она навсегда запомнила, как шеф сидел рядом с ней, разламывая слоеный круассан. А потом вкладывал кусочек не в ее рот, как это делали остальные, а ей в ладонь и смыкал ее пальцы вокруг ломтика так, что в конечном счете она ухватывала его сама.

Слезы смущения катились у нее по щекам, а он бережно подносил руку Изабель к ее рту. На это ушло несколько попыток. Кусочек круассана неизменно выпадал из ее слабых пальцев, но слезы прекратились. Она сосредоточилась.

И наконец у них получилось.

Они повеселели. Словно она совершила нечто выдающееся. На самом деле так и было.

Они повторяли это раз за разом, пока она не съела весь круассан.

Такого превосходного вкуса она в жизни не ощущала – ни до, ни после.

После этого она просила мужа, родителей, сиделок, своих детей делать то же самое. Это занимало немало времени, часто она испытывала разочарование, даже чувствовала унизительность своего положения. Но в конечном счете научилась все делать сама.

Она повернула голову к нему. Его профиль четко выделялся на фоне звездного неба. Глубокий шрам на виске сейчас не был виден. Но если бы она протянула руку, то нащупала бы его. Он был вытравлен на виске Гамаша навсегда.

– У меня до сих пор случаются дни, когда приходится преодолевать себя, – сказала она.

Он кивнул:

– И у меня тоже. Когда устаю.

– Не всегда удается сразу найти нужное слово. А когда нахожу, глотаю его. Но это напоминает мне о том, какой путь я прошла.

– Мне горько, что тебе пришлось совершить это путешествие, Изабель.

Ее действия спасли не только его жизнь, но и жизни большинства обитателей деревни. В нее стреляли, почти что убили, прямо там, в бистро. В безопасном месте.

Но они лучше многих других знали, что на самом деле безопасных мест не бывает. Их делают безопасными люди. Забота. Доброта. Желание помочь. Иногда траур. А часто прощение.

– Я стала сильнее во всех смыслах, – сказала она. – Но я опасаюсь за своих детей. Я говорю себе: это испытание и их сделало более крепкими, более стойкими. Они видели, что беду можно преодолеть. Но…

Но.

– Они тоже получили ранение, – закончил он ее мысль.

– Oui.

Они сидели в дружеском молчании, вдыхая разреженный холодный воздух. Выдыхали непроизнесенные слова. Наконец Изабель заговорила.

– Я думала об Эбигейл. Ни один ребенок никогда не смог бы полностью забыть того, что случилось с ее матерью.

Она увидела, как Гамаш кивнул. Потом он встал. Они вместе прошли мимо Нового леса и вскоре добрались до деревни. Оба чуть прихрамывали.

Даниель выгуливал собак – в последний раз на сегодня. Арман присоединился к нему, а Изабель направилась к мини-гостинице Габри и Оливье.

– Па?

– Oui?

– Как ты считаешь, профессор Робинсон добьется своего? Я говорю, ее кампания будет успешной?

Арман посмотрел на сына. Крупный, крепкий, как и отец. Сильный и добрый. И чувствительный. Настанет день, и, может быть, Даниелю придется принимать это решение. Вытащить вилку из розетки, отключить искусственные легкие. Дать отцу умереть. Позволить природе идти своим путем.

Но о какой «природе» идет речь? О человеческой? Не на это ли полагается Эбигейл Робинсон? Арман знал, что человеческая природа не всегда красива. Или сострадательна. Или мужественна.

Если позволить человеческой природе бесконтрольно идти своим путем, что тогда будет?

Он вспомнил о пятне на оконном стекле. Смазанный отпечаток ладони. И ему в голову пришла одна мысль. Хотя его вера в людскую порядочность и брала верх над сомнениями. Пусть Арман Гамаш видел худшие человеческие проявления. Но он видел и лучшие. И верил, что это лучшее одержит верх.

– Надеюсь, что нет.

Только достаточно ли одной надежды?

– Неужели было бы так уж плохо, если бы профессор умерла? – будто размышляя вслух, произнес Даниель.

Арман посмотрел на сына, не веря своим ушам:

– Но ты же не можешь так думать на самом деле.

– Тем не менее я так думаю. – Даниель несколько секунд смотрел на отца. – Ты жалеешь, что спас ее?

Пока еще никто не задавал ему такого вопроса. Напрямую, во всяком случае.

– Я должен был попытаться ее спасти.

– Понимаю, – сказал Даниель. – Но не жалеешь ли ты? Тебе не хотелось, чтобы спасение не увенчалось успехом?

Арман вздохнул, не в силах дать ответ.

– Ты бы сделал это снова? – тихим голосом спросил Даниель.

За плечом сына Арман видел холм над Тремя Соснами; он представил себе скамью, невидимую сейчас в темноте. А на скамье – вырезанные слова.

«Храбрый человек в храброй стране».

Арман Гамаш понимал, что больше не знает, как должна выглядеть храбрость. Каким может быть «лучшее».

Глава тридцать седьмая

Доктор Шарон Харрис пила кофе с молоком и ела бриошь в бистро, когда появились Арман, Жан Ги и Изабель.

– Я думал, вы отправите нам ответ по электронке, – сказал Гамаш и сел напротив, сперва приветственно помахав Габри и Оливье. – Или позвоните. Никак не ожидал, что явитесь собственной персоной.

– Хотя мы были ничуть не против встретить вас в бистро, – улыбнулся Жан Ги.

Он проспал завтрак и теперь заказал французский тост с беконом, копченным в кленовом соке и зажаренным на решетке в кленовом сиропе, – благо от cabane à sucre[109] было рукой подать, чуть дальше по дороге.

Гамаш и Лакост заказали только кофе.

Стояло морозное январское утро, часы показывали начало девятого. Солнце только-только стало подниматься, а бистро – наполняться посетителями. На льду катка появились первые конькобежцы, родители которых стояли в снегу, обхватив себя руками, топая ногами, чтобы немного согреться, и с тоской поглядывая в сторону бистро.

– Я хотела обсудить кое-что при личной встрече, – пояснила коронер. – Присланные вами документы о трех смертях в семье Робинсон… наводят на размышления.

– О чем? – подалась вперед Изабель.

– О том, что за этими смертями стоит нечто большее, – сказала Шарон Харрис.

– Например? – спросил Жан Ги.

– Думаю, вы и без меня знаете.

Гамаш не мигая смотрел на нее, молча ждал пояснений.

– Хорошо, я с вами поделюсь своими соображениями, – кивнула доктор Харрис. – Думаю, медицинские заключения верны. Кэтлин Робинсон, мать Эбигейл, покончила с собой. Лекарства, что она принимала, – это средства подавления депрессии. В свидетельстве о смерти говорится, что несколькими годами ранее она родила, так что у нее, вероятно, была затяжная послеродовая депрессия. Умершие такой необычной смертью подлежат вскрытию. Но в данном случае вскрытия не делали. Предполагаю, потому, что врач и коронер точно знали причину смерти. – Она оглядела своих слушателей. – Вижу, вас это не удивляет.

– Не удивляет, – подтвердила Лакост. – Мы думаем, что ее смерть была… – Она поискала подходящее слово. – Спровоцирована.

– Каким образом?

– Она приехала в Квебек лечиться от депрессии. Лечил ее Юэн Камерон.

Глаза Шарон Харрис широко распахнулись, она сделала резкий, короткий вдох.

– Понятно.

Ей стало ясно, что в целом здоровая, счастливая женщина, страдавшая временной, хотя и острой, депрессией, оказалась в руках монстра. Для лечения.

Еще Харрис понимала, что Кэтлин Робинсон отправили домой к мужу и детям после нескольких месяцев истязаний. Уезжала она в депрессивном состоянии, вернулась в отчаянии.

И покончила с собой.

– Понятно, – повторила Шарон Харрис.

Безусловно, на самом деле случилось не самоубийство. С точки зрения морали, а возможно и закона, это было убийством.

– Если вы уже все выяснили, то почему отправили мне эти заключения?

– Я думаю, вы уже знаете, – сказал Гамаш с едва заметной улыбкой.

Доктор Харрис в ответ не без удивления произнесла:

– Touché. – Она посмотрела на распечатки. – Вас интересовала не столько смерть мадам Робинсон, сколько контекст. Вас интересовали другие смерти. Мужа и дочери. В свидетельстве о смерти Пола Робинсона тоже указана сердечная недостаточность. Ему было за пятьдесят, так что инфаркт или инсульт не исключаются. В равной мере нельзя сбросить со счетов и самоубийство. В общем, оба свидетельства о смерти составлены весьма туманно. – Она помедлила, потом посмотрела на старшего инспектора. – Но вы глава отдела по расследованию убийств, а не самоубийств. Что вы подозреваете, Арман?

– Вы мне скажите.

Она потупилась и пробормотала что-то вроде «вот негодяй».

– Ладно, – сказала она, подняв голову. – Я вам скажу, но это неофициально. По-другому никак. Потому что в настоящий момент я сомневаюсь, что это когда-либо может быть доказано.

Три детектива ждали. Шарон Харрис пошуршала бумагами на столе, нашла нужную, положила поверх других.

– Я считаю, что малолетняя Мария Робинсон умерла не вследствие несчастного случая.

– И что это значит? – спросила Изабель, подавшись в сторону коронера.

– Это значит, что, по моему мнению, она была убита. И полагаю, руками отца, который потом покончил с собой.

– Но между этими двумя смертями прошли годы, – сказала Изабель.

– Верно. Но есть такая вещь, как отложенная реакция.

– Отложенная на несколько лет? – Лакост явно не желала соглашаться с такой гипотезой.

– Разве при расследовании убийства вы не обращаетесь к прошлому? Не ищете там рану, которая нагноилась спустя много лет? И годы спустя привела к убийству? Я слышала, вы говорили о таких вещах. Так почему не самоубийство? Суд над собой. То, что случилось с женой, нанесло Полу Робинсону глубокую рану. А потом на его плечи свалился груз забот о дочери-инвалиде. Разум от потрясений может деформироваться, изворачиваться в поисках выхода, и в итоге человек загоняет сам себя в угол. Так что запишите и эту смерть на счет Юэна Кэмерона.

– Постойте… – Бовуар вскинул руки. – Вы считаете, что Робинсон мог убить собственную дочь? Беззащитную маленькую девочку? Ч-ч-ч… Ч-ч-ч…

– Что дает мне основания так говорить? – помогла ему доктор Харрис. – Вот это.

Она ткнула пальцем в одно из слов заключения. В одно из слов, намеренно или нет похороненных среди множества других.

Бовуар склонился над листом, разглядывая это слово, словно обследуя крохотное тело.

«Петехии»[110].

Он посмотрел на Лакост, которая тоже наклонилась, чтобы разглядеть это слово. Потом они оба взглянули на Гамаша. Но ему не было нужды читать это слово. Он видел его предыдущим вечером.

Именно поэтому он и отправил доктору Харрис документы без всяких комментариев. Чтобы выслушать ее непредвзятое мнение. Узнать, увидит ли она то, что увидел он.

Петехии.

Крохотные красные точки на лице девочки. Похожие на веснушки. Только то были не веснушки. Детективы отдела по расследованию убийств знали, что это признаки удушения.

– Она подавилась бутербродом с арахисовым маслом, – сказал Жан Ги. – Это и есть причина ее смерти. Тут так и сказано. Кровотечение вызвано именно этим. А не…

Он чувствовал, как холодеют его руки и ноги, словно он все время находился на тонком льду. И теперь лед треснул.

Он пытался взять себя в руки. Создать впечатление, что все в порядке.

Ça va bien aller.

Но его одолевала мысль о том, что если такое могло случиться с Полом Робинсоном, любящим отцом, то это может случиться с… кем угодно.

– Состояние ребенка к тому времени сильно ухудшилось, – сказала доктор Харрис, внимательно глядя на Бовуара. – Она ела только перетертую пищу. Ни один родитель в здравом уме не дал бы ей бутерброд с арахисовым маслом.

– Может, это сделала сиделка! – Бовуар резко возвысил голос, хотя сердце его упало. – Кто-то, не знавший особенностей девочки.

– В заключении написано, что при этом присутствовал только ее отец, – произнесла доктор Харрис.

Арман перевел взгляд с нее на Бовуара. Он знал, как проявляет себя страх. Не раз видел, как действует страх на молодых агентов. Да и на опытных детективов, когда те готовятся к особенно опасной операции.

Теперь такой страх он видел в своем зяте. И знал, откуда берется этот страх.

– Мне кажется, отец Марии задушил ее, возможно подушкой, а бутерброд засунул ей в горло уже после смерти, – сказала коронер.

– Non. Non. – Жан Ги замотал головой. – Ни один отец не сделал бы этого.

И вот оно.

– Большинство не сделало бы, – сказал Арман. «Ты бы не сделал».

Это было его кошмаром. Худшим из страхов. Не то, что умрет его ребенок, а то, что он каким-то образом будет причиной этого. Даже, спаси господи, исполнителем. В мгновение безумия.

– Мы сталкивались с этим прежде… – начала Изабель.

– Да, – оборвал ее Жан Ги.

Ему не хотелось вспоминать о тех ужасах, которые они видели в жизни. О том, что случается, когда человеческая природа дичает и становится природой зверя.

Да, они расследовали случаи, когда родители убивали своего ребенка, хотя чаще происходило наоборот.

– Давайте остановимся на этом, – предложил Арман. – Спасибо, что приехали к нам, Шарон, и показали нам, что могло случиться.

– Вы сами увидели это в заключении, – сказала доктор Харрис, вставая. – Петехии. Вот почему вы прислали мне все три документа.

– Да. Но как вы сказали, дело давнее. Доказать факт убийства невозможно.

– Не могу себе представить, как это может быть связано с убийством Деборы Шнайдер в новогоднюю ночь, – произнесла коронер, снимая со спинки стула свою куртку.

– И я тоже, – признался Гамаш. – Мы собираем кусочки пазла. Большинство фрагментов не от этой картинки.

– Возможно, вы правы, – сказала Бовуару доктор Харрис. – Может быть, это несчастный случай, а вовсе не убийство. Но доказать ни то ни другое нельзя, и, пожалуй, на этом стоит поставить точку.

– Excusez-moi[111].

Не дожидаясь, что его извинят, Бовуар надел куртку и вышел.

* * *

– Забыл что-то? – спросил Стивен.

Он держал на коленях Идолу и читал ей вслух. «Файненшл таймс».

– Да. Мне просто нужно…

Он протянул руки, и Стивен, немного удивленный, передал ребенка отцу.

Жан Ги чувствовал дыхание Идолы на своей шее, ощущал, как ее податливое тельце прижимается к нему. И он знал, что никогда, никогда не сможет причинить ей вреда.

Да что тут говорить – он оградит ее от любого, кто попытается сделать это.

Вот о чем он забыл. На одно ужасное мгновение. Что он готов умереть, защищая любого из своих детей. Более того, готов убить за них.

Так что же случилось с Полом Робинсоном?

Жан Ги понес дочку в кабинет, сел за стол перед ноутбуком. Набрал «Пол Робинсон» в поисковой строке. Информации было маловато. Но он увидел фотографию с конференции, на которую пригласили профессора.

Мужчина средних лет. Стройный, в очках, с галстуком-бабочкой. Седеющие волосы, немного странный взгляд.

Он стоял перед стойкой со стендовым докладом и улыбался в камеру. Вид у него был глуповатый.

Неужели Пол Робинсон в этот момент составлял план убийства дочери?

Мария. Любимая. Уязвимая. Аве Мария. Благодатная Мария.

Но у него была и другая дочь. Эбби для Марии.

Умная. Даже блестящая. Во многом так похожая на отца.

Эбби Мария. Соединившиеся сестры. Нет, они не срослись сухожилиями или артерией. У них не было общего органа – был один отец и одна судьба на двоих. Это связало их навсегда.

Он посмотрел на Идолу, и когда их глаза встретились, она рассмеялась.

Ее лицо больше не говорило «синдром Дауна».

Оно говорило «дочка».

* * *

Жан Ги вышел из дому и увидел тестя – тот стоял на дальнем берегу замерзшего пруда. Смотрел, как играют дети.

Арман поднял голову, и они встретились взглядами. Гамаш стоял здесь уже некоторое время, ждал. Терпеливо. На морозе. Ждал Жана Ги.

Они молча шли под ярким солнцем вверх по склону в оберж. Мимо церкви. Мимо Нового леса. Мимо скамьи.

«Храбрый человек в храброй стране».

* * *

Коробка стояла на заднем сиденье машины Рейн-Мари, и от дома Энид Гортон оставалось немногим более полумили, когда она сбросила скорость. Остановилась. Развернулась. И поехала назад.

Она затормозила у гостиницы, вошла внутрь и увидела Ханию – женщина стояла перед окном и, обхватив себя руками, смотрела на заснеженную землю.

Не поворачиваясь, Хания сказала:

– Все такое белое. Холодное. И кажется мертвым. Не понимаю, почему люди здесь живут.

Она кашлянула, и Рейн-Мари инстинктивно замерла на месте. Ей пришлось напомнить себе, что кашель больше не представляет угрозы. Чихание – не атака.

Вакцина сработала. Это был глобальный опыт. Чума и излечение от нее. И все же Рейн-Мари сделала над собой усилие, чтобы подойти и встать рядом с молодой женщиной, которая шмыгала носом.

– Вольтер говорил о Канаде: quelques arpents de neige, – произнесла Рейн-Мари. – Несколько десятин снега. Конечно, это были уничижительные слова. Оскорбление.

– Ничего личного. Я никак не хотела оскорбить ваш дом.

Рейн-Мари улыбнулась:

– Я думаю, вы знаете разницу между оскорблением и комплиментом.

Потом она взглянула в окно. В том, что Хании Дауд и Вольтеру представлялось «несколькими десятинами снега» и сплошным злосчастьем, она видела иное. Катание на санках. На лыжах. Прогулки на снегоступах. Игру в хоккей на замерзшем озере. Посиделки перед камином с чашкой горячего шоколада, когда метель колотит в окна и стены. Есть ли что-нибудь более утешительное, чем ощущение безопасности и тепла в доме во время снежной бури?

– Вы знаете, что не бывает двух одинаковых снежинок?

– Неужели? – Вряд ли можно было найти слово, выражающее большее отсутствие интереса.

– Oui. Человек, которого звали Снежинка Бентли[112], доказал это более века назад. Он родом из Вермонта. Это недалеко отсюда. Он вырос в лесной глуши, и его очаровало новое изобретение – фотография. И Бентли придумал, как фотографировать отдельные снежинки. Вроде бы легко, но попробуйте поймать хоть одну, я уж не говорю – сфотографировать. Его снимки удивительны. Прекрасны. Только тогда ученые смогли подтвердить предположение о том, что каждая снежинка уникальна. Их триллионы и триллионы. И все неповторимы. Все исключительны. Каждая – произведение искусства. Вы только представьте!

– И его имя было Снежинка? – удивилась Хания.

– Его звали Уилсон. Снежинка – это ласковое прозвище. – Рейн-Мари снова повернулась к окну, к ландшафту за стеклом. – Без этого толстого слоя снега урожай, цветы, даже животные погибнут. Снег – это защита от убийственных морозов. А весной он растает. Жидкое золото – так называют его фермеры. Они молятся, чтобы его было как можно больше. Занятная вещь – восприятие, правда?

– Что? – сказала Хания. – Я не слушала. Вы говорите о снеге? Я здесь три дня, и все только и говорят о погоде.

– И об убийстве.

– Да, похоже, одно неотделимо от другого.

Рейн-Мари выдохнула, и стекло перед ней затуманилось. Прекрасно сознавая, что, возможно, совершает ужасную ошибку, она все же сделала то, что было у нее на уме.

– Мне предстоит деликатная и, вероятно, неприятная миссия, и я хотела узнать, не захотите ли вы съездить со мной.

Брови Хании поползли вверх и практически исчезли под ее ярко-фиолетовым хиджабом.

– Зачем?

Хороший вопрос. «Зачем?» – спросила себя Рейн-Мари.

– Затем, что, по-моему, вам не следует оставаться одной. И потому, что вы будете привлекать внимание.

– Оттого что я черная?

– Просто вы… вызываете раздражение. На вашем фоне я буду выглядеть более убедительной.

Хания рассмеялась, потом задумалась.

– А почему, собственно, нет? Делать нечего, кроме как глазеть на это. – Она махнула на бескрайние снега за окном.

Следуя за Рейн-Мари к машине, Хания зачерпнула горсть снега, уставилась на снежинки на своей варежке. Потом попыталась отделить одну из них. Не смогла. Она поднесла варежку поближе к глазам в попытке различить строение каждой снежинки, но те растаяли от ее дыхания, прежде чем она успела хоть что-то разглядеть.

Она подняла голову, посмотрела на сугробы, на снежные наносы. Клинышки снега на голых ветках, белые шапки на крыше гостиницы, на машинах, на каменной ограде…

Кругом снег, куда ни глянь.

В теплом салоне машины Хания поняла, что Рейн-Мари не назвала одну из главных причин, по которой она искала ее общества.

«Потому что вы мне симпатичны».

Ханию называли смелой. Ее называли удивительной. Называли неутомимой и вдохновляющей. Героиней. И она знала: все это правда.

Но никто не называл ее другом.

По дороге Рейн-Мари рассказала Хании историю Энид Гортон и объяснила, какую работу выполняла для семьи Гортон теперь: помогала наследникам, продававшим дом, разобраться в вещах матери.

– Вы сказали, что это может быть неприятным делом. Почему? Нашли что-то?

Тогда-то Рейн-Мари и поведала ей про обезьянок. Про странную коллекцию. Про книги и рисунки. Про линии на обоях в спальне.

Но о Юэне Камероне она умолчала. Ей казалось, что сначала нужно сказать об этом семье.

– Обезьянки? – Хания покачала головой. – И теперь вы собираетесь известить Гортонов, что мать семейства была спятившей. А меня пригласили в качестве примера: мол, вот какими бывают сумасшедшие?

Рейн-Мари подъехала к кирпичному дому на окраине Кауансвилла.

– Я вас пригласила, чтобы доказать, что и после ужасных событий люди все же могут исцелиться.

– Вы думаете, я исцелилась? – со смехом спросила Хания. – Вы думаете, я здорова? – Она повернулась на сиденье, уставилась на Рейн-Мари. – Нет, то, что вы видите, – зубоскальство, кривлянье. Я собрана из кусков и обломков, оставшихся на земле от других переломанных людей. Рука отсюда, нога оттуда. Воспоминание, стремление, желание. Все это сметано на живую нитку, чтобы я имела человеческий облик, но я не вполне человек.

– Создание Франкенштейна, – произнесла Рейн-Мари.

Хания рассмеялась:

– А я-то думала, вы меня утешите. Скажете, что я ошибаюсь. Что я прекрасна и принадлежу роду человеческому. А вы вместо этого называете меня монстром.

– Это существо не было монстром, – тихо сказала Рейн-Мари. – Монстром был доктор. – Она улыбнулась Хании. – Я вам сказала, что дело будет не из приятных, но вы согласились, чтобы составить мне компанию. Если это не доказывает, что вы во всех смыслах целы и невредимы, то я тогда не знаю, что такое цельность натуры. Вы прекрасны. И вы смелы.

«И… и… – ждала Хания, – вы мой друг».

Но, не дождавшись этих слов от Рейн-Мари, Хания отвернулась и посмотрела в окно.

– Вы говорите, что под снегом укрыто много чудесного, что он сберегает жизнь. Но подозреваю, что там таится и немало ужасного. Ведь есть вещи, которым лучше сгинуть без следа или по крайней мере оставаться невидимыми. – Она повернулась к Рейн-Мари. – Восприятие… Кто может сказать, кто такие монстры? И где они похоронены.

Рейн-Мари вышла из машины с мыслью о том, что, может быть, она совершит ошибку, рассказав семейству Гортон давно похороненную правду. Об их матери. Об обезьянках. И о современном монстре.

Наверное, Хания права. Некоторые вещи не следует вытаскивать на свет божий. Иногда правде лучше оставаться невысказанной.

Глава тридцать восьмая

– Мне кажется, я знаю, что произошло, – сказал Жан Ги, усаживаясь за стол для совещаний.

Они снова находились в подвале обержа. Снег вчера занес окна, и теперь свет солнца сюда не попадал.

Жан Ги говорил, а грубые каменные стены старого дома Хадли, казалось, сдвигались вокруг. Призраки, заключенные в этих стенах, жаждали услышать историю о том, как отец может убить беззащитную дочь.

– Oui? – сказал Арман, тоже подавшись поближе к Жану Ги.

– Я думаю, Пол Робинсон не убивал свою дочь.

При этих словах Арман нахмурился. Он беспокоился за Жана Ги, но был готов слушать.

– Продолжай.

– Полагаю, он спасал Эбби. – Жан Ги перевел взгляд с Армана на Изабель и увидел на их лицах скептическое выражение, смешанное с недоумением. Он поспешил продолжить. – Во всяком случае, с его точки зрения. Мне вот сейчас пришло это в голову, когда я был с Идолой. Он бы никогда не мог повредить Марии…

– Ты хочешь сказать, что ты никогда бы не смог повредить Идоле? – перебил Арман.

Жан Ги посмотрел на него с какой-то безысходностью:

– Нет, то есть да, отчасти. Да, признаю, мне трудно отделить свои чувства к Идоле от того, что, вероятно, пришлось пережить Полу Робинсону. И я не говорю, что он не делал этого.

– О чем же ты тогда говоришь? – спросил сбитый с толку Гамаш.

Бовуар перегруппировался:

– Я говорю, что согласен с вами. Пол Робинсон был измучен. Опустошен. Я думаю, он видел, что Марии с каждым днем становится все хуже, и в своем смятенном состоянии сделал нечто, казавшееся в тот момент разумным. Если он и сожалел о содеянном, то было уже поздно. Его охватило полное безумие, и он не считал свои действия убийством; ему казалось, он освобождает ее. И ее сестру. Разделяет их наконец. Больше никаких «Эбби Мария». Я хочу сказать, что он представлял случившееся как освобождение обеих дочерей. Одной – покой, другой – полноценную жизнь.

Во время своей тирады Бовуар пытался понять, что у коллег на уме, и его взгляд метался от одного к другому.

Арман и Изабель молчали, они тоже были родителями, и теперь перед их мысленным взором предстала та минута, когда Пол Робинсон заглянул в бездну.

Нельзя сказать, что эти переживания были им совсем незнакомы. Через подобные муки проходят не только родители маленьких страдальцев, но и взрослые дети умирающих родителей. Супруги. Друзья. Когда наваливается беспросветная боль. Ужасные страдания. Когда конец близок, но не наступает.

Вилки были выдернуты из розеток, искусственные легкие отключены. Пальцы держали холодеющие пальцы, шепотом произносились молитвы, обещания, слова прощания.

Но что происходило, когда страдания длились? Или когда не было никаких вилок и розеток? А только близкий человек, которого мучает боль, который молит о помощи?

Что происходило, когда природа не спешила идти своим путем? Когда необходимое разрешение на самоубийство с врачебной помощью не было получено вовремя?

Не требуется ли в этом случае содействие?

Неужели милосердие похоже на тихие шаги посреди ночи? Неужели оно похоже на шприц? На подушку?

И всегда ли это называется милосердием?

Если смотреть под определенным углом, в определенном свете, то не превращается ли добрый ангел в грешного? В того, кто избавляет не близкого человека от страданий, а себя от неудобств? Не вступили ли они в спор, порожденный Эбигейл Робинсон и ее кампанией в пользу принудительной эвтаназии?

Слово «бремя» никогда не произносилось, но оно висело в затхлом воздухе. И только глупец стал бы утверждать, что не понимает его. Не слышит.

Только глупец глух к шепоткам в коридорах власти, шепоткам, осмелевшим теперь в свете успехов кампании профессора Робинсон и утверждавшим, что большинство умерших в пандемию имели первичное заболевание и так или иначе были обречены на скорую смерть.

Может быть, шептали по углам, пандемия была не такой уж и плохой штукой. Может быть, она стала благодатью. Может быть, пандемия непреднамеренно оказала им всем услугу. Одних избавила от страданий, другим дала возможность жить дальше.

Все спешили сказать, что случившееся разбило им сердце. Но на самом деле в глубине души они считали трагедию пандемии отбраковкой. Отсевом слабых.

Арман Гамаш был не из глупцов. Он слышал эти шепотки. И был свидетелем так называемого милосердия. Обонял его. Видел отпечаток ладони на запотевшем окне. Подтек. Дугу, карикатуру на радугу, которую рисуют дети во всем мире.

И Арман Гамаш знал, что первичным заболеванием, немощью, о которой говорили все, страдали не умершие, а те, кто допустил их смерть.

А ныне все это грозило перерасти из трагического просчета в расчет.

Где милосердие, спрашивал он себя, и как оно теперь выглядит? Где мужество и как оно теперь должно проявляться?

– Ты хочешь сказать, что Пол Робинсон убил дочь из милосердия? – спросила Лакост.

Бовуар кивнул, потом отрицательно покачал головой:

– Нет. Ну отчасти. Да. Я думаю, он использовал такое оправдание. Но на самом деле виной всему стала усталость. Он просто не мог больше этого выносить.

Бовуар смотрел на свои руки, а Гамаш хранил молчание. Лакост пыталась воссоздать случившееся.

– Значит, он душит Марию, – сказала она. – А спустя несколько лет кончает жизнь самоубийством. Что-то вроде наказания. Приводит в исполнение смертный приговор самому себе за совершенное преступление?

– Oui, – кивнул Бовуар. – Ему еще нужно было вырастить Эбигейл, поэтому он дождался, пока она не устроится в Оксфорде. Вдали от дома. В безопасности, под крылышком Колетт Роберж.

При звуках этого имени Гамаш поднял голову, но продолжал хранить молчание. Думал.

Наконец он вскинул руки:

– Мы понятия не имеем, как все было на самом деле. Убил ли профессор Робинсон Марию? Может быть. Мы этого никогда не узнаем наверняка. Давайте сосредоточимся на убийстве, о котором нам известно.

Но утро постепенно переходило в день, а Гамаш все не мог отделаться от мыслей о смерти Марии. Об этом стечении обстоятельств. Перед ним маячила догадка, пока только на уровне предчувствия, что та смерть имеет отношение к недавнему преступлению. Что благодаря Бовуару они вышли в некое единое пространство. Что каждый шаг имел значение. И привел их сюда. В подвал. Чтобы расследовать жестокое убийство Дебби Шнайдер.

Но еще он чувствовал, что они где-то сбились с пути. Отклонились в сторону. И потому не сумели выйти прямо на убийцу. Не смогли установить, что́ случилось две ночи назад, когда они любовались озарявшим небо фейерверком, а всего в нескольких метрах от них женщину забили до смерти.

* * *

Извинившись, Изабель направилась к своему столу: из Нанаймо поступил видеозвонок, о котором она договорилась заранее. Она надела наушники и ответила.

– Инспектор Лакост? – На экране появился мужчина средних лет в гражданской одежде. – Говорит сержант Филлмор. Барри.

– Salut[113], Барри. Это Изабель. Спасибо за звонок.

– Нет проблем. Начнем?

Детективы из Нанаймо уже один раз обыскали дом Дебби Шнайдер, но Изабель хотела увидеть его своими глазами.

Ей всегда было любопытно осмотреть жилище жертвы или подозреваемого, и нередко такие посещения приводили к открытиям. Изабель вообще интересовалась, кто как живет, и вечерами, бывало, прогуливалась по своему району с детьми в надежде заглянуть мельком в чью-нибудь освещенную гостиную.

Теперь она включила запись и отправилась на экскурсию по скромному дому в Нанаймо с сержантом Филлмором в качестве гида. Две спальни. Кухня-столовая. В гостиной – телевизор, хорошая, хотя и устаревшая мебель. Вероятно, досталась в наследство. Фотографии в рамочках на приставных столиках и книжных полках.

Дом был аккуратным. Удобным. Из него уезжали в уверенности, что скоро вернутся.

Последняя остановка – вот что на самом деле интересовало Изабель больше всего. Вторая спальня была превращена в кабинет. Он выглядел не так аккуратно, как остальные помещения.

Филлмор сделал круг по комнате, потом показал стол:

– Верхний ящик оказался закрыт, когда мы пришли. Пришлось взламывать.

– Насколько я помню, ничего особенного вы там не нашли.

– Верно. Мы его вывернули на столешницу. – Он направил камеру своего телефона на предметы, лежащие на столе.

Поздравительные открытки ко дню рождения, всевозможные канцелярские принадлежности. На фотографии, частично закрывая изображение, лежал ежедневник.

– Вы не могли бы показать эту фотографию?

Филлмор вытащил фото, навел на него объектив камеры, и лицо Изабель смягчилось. На снимке неожиданно оказалась Мария.

И не только она. Тут же были молодые Дебби и Эбби. И мужчина, который не мог быть не кем иным, кроме как Полом Робинсоном. Все они собрались вокруг кресла-каталки. Улыбались.

– Вас не затруднит упаковать эти вещи и отправить мне экспресс-почтой?

– Нет проблем. – Впрочем, его голос прозвучал не слишком оптимистично.

– Merci.

Отключившись, Изабель вернулась к записи, остановилась на фотографии. Сделала скриншот и распечатала его в нескольких экземплярах. Потом задумалась, глядя на фото.

Снимок был сделан на морском берегу в солнечный летний день.

Изабель предположила, что Эбигейл и Дебби было лет по пятнадцать, а Марии – девять.

Лакост внимательно разглядывала девочку с огромными карими глазами и искалеченным телом. Это был последний год ее жизни? Последний месяц? Неделя? Она умерла 27 августа, как отмечалось в заключении коронера. В солнечный летний день?

Изабель откинулась на спинку стула и всмотрелась в снимок. Почему эта фотография, спрашивала она себя, лежала в ящике стола, а не стояла в рамке рядом с другими? Этот вопрос казался довольно малозначащим. Фотография ничем не отличалась от любых других семейных снимков. И именно эта непримечательность и очаровывала Изабель.

Пол Робинсон стоял, близко наклонившись к Марии. Он улыбался. Изабель подумала, что он не похож на человека на грани нервного срыва. Он не выглядел изможденным, опустошенным. Затевающим нечто немыслимое.

Он казался счастливым, даже беззаботным. Впрочем, Изабель знала: фотографию можно красочно описывать, но многие слова окажутся ложью. Или по меньшей мере будут вводить в заблуждение.

Она сама на фотографиях улыбалась, в то время как внутри у нее все кипело. Улыбалась, изнемогая от тоски. Или от скуки. Люди запрограммированы на улыбку, когда их снимают. Разве сложно растянуть рот до ушей? Это ничего не значит.

И все же от этого группового портрета так и веяло непринужденностью.

Пол Робинсон положил одну руку на спинку кресла-каталки Марии, другой обнимал за плечи Эбигейл. По-отцовски.

Трое из четырех запечатленных на снимке были сегодня мертвы. Смерть одной наступила предположительно вследствие несчастного случая, другой наложил на себя руки, а третья была убита два дня назад.

Единственное, в чем инспектор Лакост не сомневалась: все началось с тех двоих, которых на этой фотографии нет.

Маховик трагических событий был запущен одновременно с шокирующими экспериментами по манипуляции сознанием. Они проводились в одном из лучших университетов континента. Одним выдающимся сумасшедшим. И стажером, который впоследствии стал одним из ведущих ученых. Целителей. Гуманистов.

И Эбигейл Робинсон, отыскав среди вещей отца старое письмо из института Аллана, подписанное Жильбером, все поняла. Если Камерону она уже не могла отомстить, то Жильбер был все еще жив.

Неужели он одним движением руки избавился от этой угрозы?

Изабель встала и принялась расхаживать по комнате.

* * *

Жан Ги сидел за своим столом, наклонив назад стул, так что две его передние ножки не касались бетонного пола.

Так он сидел, балансируя, наклоняясь то чуть больше, то чуть меньше. Раскачивался, глядя на черный экран своего телефона.

Почему убили Дебби Шнайдер?

Почему не Эбигейл Робинсон или не святого идиота? Почему Дебби?

Вероятно, по ошибке. Хотели убить Робинсон, а убили помощницу.

А что, если все же убили того, кого хотели? Что, если мадам Шнайдер знала что-то? Видела что-то? Владела чем-то?

Единственная жизнеспособная теория на настоящий момент сводилась к тому, что Винсент Жильбер, чувствуя себя загнанным в угол, решил уничтожить письмо, доказывающее его связь с Юэном Камероном, убил мадам Шнайдер, а потом сжег и письмо, и орудие убийства.

Но, на взгляд Жана Ги, эта теория не выдерживала критики. Были ведь и другие письма. Одно нашлось среди вещей Энид Гортон. Появятся, вероятно, и другие – жертвы Камерона умирали на склоне лет, наследники вычищали чердаки.

К тому же об этой связи знала не только Дебби. Знала о ней и Эбигейл Робинсон. Она была движущей силой. Убийство Дебби ничего не решало.

Нет. Винсент Жильбер – человек немного эксцентричный, но он слишком умен, слишком коварен, у него слишком силен инстинкт самосохранения, чтобы убивать кого-то по такой причине. Практически беспричинно.

Если Дебби Шнайдер и была запланированной жертвой, то и основания для убийства должны быть совсем иными. Их команда таких оснований пока не нашла.

Бовуар поднялся со стула и начал расхаживать по комнате.

* * *

Эбби Мария. Эбби Мария.

Эти слова не давали Гамашу покоя, сбивали его с толку, когда он мысленно возвращался к убийству Дебби Шнайдер.

Он отмахивался от них, снова сосредоточивался, размышлял над тем, что уже было точно установлено. Что имелось на руках.

Эбби Мария. Опять эти слова. Опять она. Маленькая девочка.

Наконец он раздраженно снял очки и признал свое поражение. Он встал со стула и принялся выхаживать по комнате, сцепив руки за спиной.

«Эбби Мария. Аве, Мария. Радуйся, Мария. Что я упускаю?»

Он понимал, что есть в этом деле одна персона, которую он толком и не рассматривал. Поверхностно – да, но не всерьез. Теперь время пришло.

Колетт Роберж.

Она была невероятным связующим звеном. Человеком, вокруг которого все вертелось.

Она настолько хорошо знала отца Эбигейл, что он доверил ей присматривать за дочерью.

Она вела себя не только как наставник; девочке, уехавшей далеко от дома, она заменила мать. И утешала Эбигейл, когда из дому пришло сообщение о смерти ее отца.

И Эбигейл много лет спустя испытывала такое доверие к Колетт Роберж, что прислала ей экземпляр своей противоречивой работы для Королевской комиссии.

Почетный ректор передала этот экземпляр Винсенту Жильберу. И хотя оба утверждали, что пришли в ужас, ознакомившись с ее выводами, ни один не предпринял в этой связи никаких действий.

Гамаш вышагивал по комнате, и его мысли продвигались в этом новом направлении, которое он до последнего времени игнорировал, предпочитая более легкие дорожки, проторенные такими фигурами, как Эбигейл Робинсон и Винсент Жильбер.

Но теперь он чувствовал, что наконец приближается. Приближается к истине.

Почетный ректор не просто пригласила Эбигейл в Квебек – она пригласила ее выступить с лекцией. Пригласила к себе в дом.

Эбигейл и Дебби.

А потом предприняла последний необходимый и роковой шаг. Колетт Роберж позвала их на новогоднюю вечеринку. Предполагала ли она, что Жильбер не упустит случая и остановит крестовый поход этой женщины, выступающей за массовую эвтаназию?

Убьет ее. Убьет и саму идею.

Хания Дауд обосновала свою невиновность тем, что, по ее словам, убийство человека не есть убийство идеи. Нередко, напротив, убийство человека только укрепляет его идеи, сделав из него мученика.

Может быть, Винсент Жильбер в отчаянии решил, что теперь у него не остается иных возможностей.

Тогда почему умерла Дебби Шнайдер, а не Эбигейл Робинсон? Неужели убийца перепутал их? Или Дебби с самого начала была запланированной жертвой?

Конечно, мотивом могло быть письмо, возможный шантаж.

Гамаш отрицательно покачал головой. Жильбер должен был понимать, что, если Дебби и носит с собой компрометирующие его бумаги, ее убийство не решит проблему. О его работе с Камероном знала и Эбигейл.

Кроме того, существовали и могли всплыть на свет божий и другие письма. Как письмо Гортон.

Дебби Шнайдер не должна была умереть. Следовало уничтожить Эбигейл Робинсон, чтобы вместе с ней канула в Лету и ее кампания. В противном случае самого Винсента Жильбера могла настигнуть гибельная месть от руки Эбигейл.

Все это не имело смысла. Вот только это и имело смысл.

Он что-то упустил из виду. Он либо где-то моргнул, либо его отвлекли и он, повернувшись в другую сторону, не увидел некий крошечный, но верный указатель.

Единственное, что вроде бы не вызывало возражений: без Колетт Роберж ничего бы этого не случилось. Эбби и Дебби остались бы в Нанаймо в ожидании Нового года.

Гамаш закрыл глаза. Теперь он находился в глубокой темной пещере. Он слышал, как что-то удаляется, – это истина ускользала прочь.

Но с другой стороны, ощущение, что он близок к догадке, не покидало его. Он чувствовал это всем сердцем, до дрожи, так что мурашки пробегали по затылку. Тень будущего открытия витала в застоялом воздухе, липнувшем к его коже.

Он закинул голову, сосредоточился, не открывая глаз. Сделал глубокий, протяжный вдох, задержал воздух в легких на мгновение, потом медленно выдохнул. И тут вернулась Эбби Мария.

Эбби Мария.

Имя, придуманное их матерью, связавшей дочерей в единое целое.

А потом, десятилетия спустя, произнесенное Дебби Шнайдер в спортзале и повторенное в доме почетного ректора после стрельбы.

Еще один глубокий вдох. Задержать воздух. Выдохнуть. Не отступать. Не делать шагов назад.

«Кто здесь вместе с тобой в этой пещере? Кто тут носится как сумасшедший? Чьи когти царапают стену? Чтобы выбраться».

Эбби Мария.

Дебби назвала так свою подругу и на новогодней вечеринке. И хуже всего – ее услышал Винсент Жильбер. И высмеял эту явную отсылку к молитве. Аве, Мария. Радуйся, Мария. Процветай, Мария.

Не из-за этого ли умерла Дебби? Чтобы сохранить тайну Марии? Чтобы не раскрыть существование неблагополучной, страшно искалеченной от рождения сестры, что могло бы затормозить кампанию, которую вела Эбигейл.

Но ведь не убивают лучшую подругу только из-за того, что у нее с языка сорвались слова, причиняющие неудобство! Тем более что секрета тут не было, любой без труда докопался бы до сути этого имени. Мария Робинсон вовсе не была позором семьи, спрятанным на чердаке. Много народу знало о ее существовании.

Правда, тайна была. Но тайна, связанная не с жизнью Марии. А с ее смертью.

Так ли? Не ради ли сохранения этой тайны Эбигейл была готова на все? Ради сокрытия той простой правды, что ее любимый отец – убийца? А с каждым упоминанием Эбби Марии Дебби невольно раскрывала эту тайну.

Что случится, если журналисты начнут докапываться до прошлого? Добудут свидетельство о смерти Марии. Увидят то слово.

Петехии.

И начнут задавать вопросы. О ее отце. О том, как все было на самом деле.

Погрузившись в размышления, забывшись в своей пещере, Гамаш вдруг почувствовал, как что-то скользит по его лицу. И вдруг вспомнил, где он находится.

Его глаза распахнулись, он не удивился бы, увидев перед собой змею.

Но увидел только трубы. И шнурок, свисающий с лампочки в потолке. Сердце Гамаша колотилось, он опустил голову, перевел дыхание, глядя прямо перед собой на грубую стену. А стена будто смотрела на него. Дразнила его. Высмеивала. Старый дом Хадли, казалось, спрашивал, кто же из них на самом деле угодил в ловушку.

Гамаш отвернулся и попытался вспомнить, о чем думал.

«О Колетт? Нет. Не о ней. Хотя может быть».

Он пошел по длинному подвальному помещению к двери, схватил свою куртку.

– Мне нужно подышать немного.

Очутившись на улице, Арман опять попытался вернуться к ходу своих мыслей.

Лучи солнца осветили его, и он подставил им лицо, глубоко вдыхая свежий морозный воздух. Из деревни доносился детский смех. С вершины холма долетал визг ребятишек, несущихся вниз на санках.

И он нашел то, что искал, в этих восторженных криках. Ухватил кончик того, за что пытался мысленно зацепиться. Эбби Мария…

Одна сестра была освобождена от мучений. Другая получила свободу и могла жить своей жизнью.

Ниточка была ненадежной. Тонкой и измочаленной. Арману казалось, что, если он потянет слишком сильно или слишком рано, она порвется.

Но если он будет действовать очень-очень осторожно, то, возможно, на другом ее конце найдет убийцу.

Глава тридцать девятая

Рейн-Мари и Хания уселись рядом на одну коробку, а Сьюзан и Джеймс Гортон устроились на отдельных.

Они сидели в гостиной дома Гортонов среди упаковочных ящиков, газет, мотков скотча.

– Надо было бы привезти вам это раньше, – призналась Рейн-Мари, положив руку на коробку с вещами их матери. – Но, по правде говоря, меня разбирало любопытство.

– Касательно обезьянок, – сказала Сьюзан. – Мы открыли коробки, которые вы оставили, а Джеймс осмотрел стену рядом с кроватью мамы.

Ее брат молчал. И молча закипал.

«Знал ли он?» – спрашивала себя Рейн-Мари. Был ли он достаточно взрослым, чтобы помнить, какой была его мать «до» и «после»?

Понимал ли Джеймс, что скрыто в коробке перед ним? Семейная тайна, которая каким-то образом, как это нередко происходит с тайнами, обернулась позором.

– Так почему она это делала? – спросила Сьюзан. – Почему рисовала обезьянок. Даже умирая? Не могу понять.

Хания Дауд шевельнулась, пытаясь устроиться поудобнее. При этом она подтолкнула Рейн-Мари ближе к краю.

Рейн-Мари представила Ханию Гортонам, но не стала уточнять, кто она такая. Ей показалось, что Джеймс, судя по выражению лица, вспоминает и не может вспомнить, где видел ее.

А Сьюзан просто не отрывала от Хании глаз. Она, казалось, не видит ничего, кроме шрамов.

Теперь же брат и сестра ждали каких-то конструктивных слов от Рейн-Мари.

* * *

Арман побрел куда глаза глядят, куда ноги несут, чтобы разум, освобожденный от необходимости выбирать дорогу, мог найти верный путь среди многих загадок этого расследования.

Старший инспектор шагал по лесу, его сапоги утопали в мягком снегу тропы. Здесь было тихо. Мирно.

Эбби Мария. Аве, Мария. Радуйся, Мария, благодати полная.

Процветай, Мария.

Он отпустил свои мысли на свободу, не связывая их путами логики.

Ça va bien aller. Все будет хорошо. Мария.

Гамаш остановился, поднял голову и увидел, куда его занесло, куда завела нить размышлений. Перед ним была лачуга отшельника. Дом святого идиота.

На крыше лежала пышная снежная шапка. Из трубы не шел дым. В окнах не горел свет.

Никаких признаков жизни. И все же дом не казался брошенным. Пустым. Он словно ждал возвращения Винсента Жильбера. Домой.

Гамаш не раз заглядывал к Жильберу.

Летом они сидели на крылечке, попивали лимонад. Осенью собирали урожай в огороде на заднем дворе у ручья. Зимой Гамаш приходил сюда на лыжах. Они пили чай, ели хлеб с медом, принесенным Арманом из деревни, Винсент подкладывал дрова в печку.

Говорили о разном. О семье. Париже. Эмерсоне[114]. Одене. Келлер.

Говорили о выборе, случае и судьбе.

Одним из любимых высказываний Жильбера были слова Торо: «Вопрос не в том, на что ты смотришь, а в том, что ты видишь».

И Арман поделился с Винсентом историей из числа своих любимых – она тоже была связана с Торо.

Когда писателя арестовали за его протесты против несправедливости, Ральф Уолдо Эмерсон посетил его в тюрьме и спросил: «Генри, что ты здесь делаешь?» А Торо ответил: «Ральф, что ты делаешь там?»

Винсент тогда рассмеялся. Как и Арман. Оба оценили ответную реплику Торо.

Наступило время, когда совестливые люди должны занять четкую позицию.

Пришло ли это время для Винсента Жильбера? Неужели кризис совести заставил его перейти от слов к действию?

Не придется ли ему, Гамашу, арестовывать святого идиота за эту решимость? А когда он арестует Винсента, тот наверняка спросит у него: «Что ты делаешь там?»

Но Арман знал ответ. Он искал преступника, чтобы над тем свершилось правосудие.

Кто-то шел за ним следом. Он слышал шаги почти с того самого момента, как свернул с дороги на лесную тропу.

Теперь этот человек был совсем рядом. В двух шагах.

– На самом деле ты ведь не веришь в то, что говорил, да? – спросил Арман. – Я говорю о Поле Робинсоне. О том, что он убил свою дочь.

Шедший сзади замер. На мгновение воцарилась полная тишина.

– Нет. Я верю.

Арман повернулся к Жану Ги. Улыбнулся. Он с самого начала понял, кто идет за ним. Узнал по походке. И более того, он был убежден, что Жан Ги всегда, если сможет, будет рядом. В двух шагах.

* * *

Изабель Лакост почти не замечала, как темно становится в оперативном штабе. Она была поглощена своими мыслями. Ей не давали покоя нерешенные вопросы.

Она взяла телефон:

– Барри? Это Изабель. Я по поводу фотографии, которая была на столе Дебби. Там на обороте есть надпись? Дата или еще что-нибудь?

– Я ее уже упаковал, коробка готова к отправке.

– А не можете найти?

Он тяжело вздохнул:

– Да. На это уйдет какое-то время.

– Пожалуйста, поскорее.

Барри, вероятно, услышал волнение в ее голосе:

– Уже иду вниз.

– И еще: можете прислать список других предметов, которые находились в ящике вместе с этой фотографией?

– Список у меня в компьютере. Там были скрепки для степлера. Два картриджа для принтера. Линейка, ежедневник, поздравительные открытки ко дню рождения, коробочка со скрепками и эта фотография. Я вам вышлю список.

– Merci. Когда найдете коробку, не будете ли так добры отсканировать открытки?

Она завершила разговор и уставилась в пустоту перед собой.

* * *

– Ты не веришь, что Пол Робинсон убил свою дочь, – сказал Арман.

– Я верю.

– Правду говори, Жан Ги.

– Я считаю, Пол Робинсон сделал это. Он сожалел об этом, он пытался оправдать это убийство, но да, я думаю, он ее убил.

– Думаешь… Ты так думаешь. Но что ты чувствуешь? Что в этой истории кажется тебе достоверным?

Гамаш ткнул Бовуара пальцем в грудь. Этот жест, эта настойчивость привели Жана Ги в ярость. Он ненавидел это, ненавидел, когда Гамаш давил на него. Конечно, шеф не подталкивал его к работе физически, а заставлял анализировать то, что он, Бовуар, чувствует. Во что верит. Приходилось раскладывать по полочкам собственные эмоции. А Жан Ги терпеть не мог, когда Гамаш начинал утверждать, что все это вполне может быть таким же важным, как мысли. Как факты.

Жан Ги был эмоциональным человеком, он умел сильно чувствовать, но не любил, когда его вызывают на откровенность, и Гамаш знал это. Но все равно настаивал.

– Хорошо. Вы хотите знать, что я чувствую? Вот что я пришел вам показать.

Он вытащил мобильный, несколько раз тапнул по экрану и сунул телефон Гамашу в лицо, чуть не задев его.

На экране была фотография Пола Робинсона, которую Жан Ги нашел в Интернете. Робинсон на конференции, стоит перед стендовым докладом, разъясняет смысл графиков. На лице натянутая, глуповатая улыбка.

– Посмотрите на баннер у него за спиной, – сказал Жан Ги. – Это было за неделю, может быть, за день-два до смерти Марии. Тут Робинсон не слишком похож на человека, доведенного до такого отчаяния, что замышляет убийство дочери.

Гамаш взял телефон, пригляделся к фотографии, вернул его зятю.

– Это ничего не доказывает, Жан Ги. По твоим же словам, если Пол Робинсон задушил Марию, то был в тот момент невменяем. Находился в состоянии психического расстройства.

– Вы правы, – сказал Бовуар. – Я не сбрасываю со счетов эту версию. Но вы спросили, что я чувствую. А я чувствую, что не мог этот человек по возвращении домой прижать подушку к лицу своей дочки.

Арман уставился на своего заместителя. На своего зятя.

– Тогда кто же это сделал?

* * *

Изабель Лакост перечитывала последние заключения криминалистов за рабочим столом, когда ей пришла эсэмэска от Бовуара, который просил ее прийти к ним в бистро.

Она нашла шефа и Бовуара в отдаленном уголке зала. Они сидели, сблизив головы, погруженные в разговор. Возможно, о расследовании. Но скорее, подумала она, они обсуждают, что им заказать.

– Ты пришла повидаться со мной, ma belle?[115] – спросил Оливье, целуя ее в обе щеки.

Как ни боролся с собой Оливье, каждый раз, встречаясь с Изабель, он видел одну и ту же картину: она лежит на полу бистро. В крови. Умирающая. А вокруг – стрельба.

И теперь, когда Лакост входила в бистро, он воспринимал это как ее воскресение.

– Конечно, mon beau[116], – ответила она и прошептала: – Я и в Sûreté остаюсь работать, только чтобы видеть тебя.

Он рассмеялся, взял ее пальто, кивнул в сторону столика в дальнем углу.

– Ты знаешь, где они. Что тебе принести?

– Травяной чай и…

Он поднял руку:

– Понял. Их только что достали из духовки. Ты, наверное, уже чувствуешь аромат. Ты же как ищейка, которую натаскали на выпечку!

В бистро было тихо. Завтрак уже закончился, время ланча еще не наступило, и потому было занято лишь несколько столиков: родители привели детей погреться и заказали им горячий шоколад, о чем вскоре пожалеют. Практически все бистро в этот момент принадлежало трем полицейским.

Изабель пододвинула стул к столику, дождалась, когда Оливье принесет ей чай из ромашки с медом и поставит на стол тарелку с брауни. Когда он ушел, она положила перед каждым по копии фотографии:

– Это нашли в ходе обыска дома Дебби. Фотография лежала в запертом ящике стола.

Со снимка на них смотрели юные Дебби и Эбигейл. Стоявшие бок о бок. Словно сросшиеся бедрами. По другую сторону от Эбигейл стоял ее отец. Но в центре фотографии, в центре внимания, находилась маленькая девочка в инвалидном кресле.

Так они в первый раз увидели Марию.

Лет восьми-девяти. Худенькая. Руки искривлены и явно неподвижны, пальцы скрючены, рот перекошен. Но невозможно было не заметить радость, веселье на ее лице. В ярких карих глазах. Как невозможно было не увидеть в них ум.

То, что вызвало физические увечья, явно не затронуло мозг.

Они видели на фотографии счастливую любознательную девочку.

Арман перевел взгляд на Пола Робинсона – отметил спокойное выражение лица, открытую улыбку. Отец, наслаждающийся семейными радостями.

Одна его рука лежала на спинке кресла Марии, другая – на плече Эбигейл.

Та, в свою очередь, заботливо, по-сестрински положила руку на плечо Марии.

Дебби смотрела на Эбигейл, держала ее под руку. Обе девочки смеялись. Одна из них только что сказала или сделала что-то смешное.

Обычная фотография – таких сотни; похожие снимки есть в каждом семейном альбоме. Она согревала сердце и одновременно внушала тревогу тем, кто знал, что случилось вскоре.

– Дата стоит? – поинтересовался Бовуар.

– Не знаю, – ответила Изабель. – Я попросила детектива в Нанаймо посмотреть, не написано ли что-нибудь на обороте.

– Ты говоришь, фото было заперто в ящике стола Дебби? – спросил Гамаш.

– Oui.

Арман вдруг понял, что жертва из «мадам Шнайдер» превратилась в «Дебби Шнайдер», а потом и просто в «Дебби». Они все лучше и лучше узнавали ее, и какой-то момент стал переломным. У них с убитой женщиной вдруг завязались отношения, гораздо более близкие, чем могли бы сложиться, останься Дебби Шнайдер в живых.

– А что еще было в ящике?

Изабель достала свой телефон, прочла вслух опись.

– Скрепки для степлера. Два струйных картриджа. Ежедневник. Линейка. Несколько поздравительных открыток ко дню рождения и коробка с канцелярскими скрепками.

– Поздравительные открытки? – удивился Бовуар. – Зачем их запирать?

– Да зачем запирать вообще что-либо из названного? – добавила Изабель.

– А были в доме другие фотографии Марии? – спросил Гамаш.

– Нет. Только фото Эбигейл и семьи Дебби, но ни одного снимка Марии.

В это время звякнул телефон Изабель, сигнализируя о получении сообщения.

– Из Нанаймо. – Прочитав текст, она сказала: – Поздравительные открытки Эбигейл от Дебби.

– Неотправленные, – уточнил Гамаш. – А фото?

– Без даты, но кто-то подписал: «Последняя». Похоже, писала не Дебби, если сравнивать с почерком на открытках.

Лакост показала коллегам экран: «Дорогая Эбби, счастливого семнадцатилетия! С любовью, Дебби».

Над словами «с любовью» было нарисовано сердечко.

– Негусто, – сказал Жан Ги.

– Да, почерк разный, – согласился Гамаш, сравнивая тексты на фото и на открытке. – У нас где-то должны быть образцы почерка Эбигейл.

Бовуар нашел снимок документа с почерком Эбигейл. И здесь при сравнении совпадения не обнаружилось.

– Так кто же написал «Последняя»? – спросил Жан Ги. – Отец?

– Больше некому. – Изабель погасила экран. – Но с какой стати он стал бы передавать эту фотографию Дебби? И почему она заперла ее?

Все трое разглядывали фотографию счастливого семейства. Последнюю.

– У меня есть снимок для тебя, – сказал Жан Ги.

Он вывел на экран своего телефона фото Пола Робинсона на конференции. Изабель некоторое время рассматривала ее.

– Конференция закончилась в день смерти Марии. – Она взглянула на коллег. – По этой фотографии не похоже, что он собирается…

– Он не собирается, – кивнул Гамаш. – И тогда вот вопрос, Изабель. Если Марию убил не Пол Робинсон, то…

– То кто же ее убил?

– Есть какие-нибудь соображения? – спросил Гамаш.

– Привет, тупицы.

Бовуар чуть не подскочил от неожиданности. Он был так сосредоточен на своих мыслях, что не заметил, как вошла Рут. А надо было по крайней мере скрестить ноги.

Она ухмыльнулась, глядя на него, потом обратилась к Арману:

– Я только что была у тебя дома.

Рут хотела было подсесть к ним, но взгляд Армана остановил ее.

– Вам придется показать мне, как вы это делаете, – пробормотал Жан Ги.

– Я хотела увидеть Рейн-Мари, но она, должно быть, поехала возвращать последнюю коробку семейству Гортон. Взяла с собой эту психованную.

– Слабо верится, – сказал Жан Ги.

– Если увидишь Рейн-Мари, передай, что я ее искала. Хотела поговорить с ней, прежде чем она встретится с детьми Энид.

– О чем поговорить? – спросил Арман. – Есть что-то такое, о чем ей нужно знать?

– Нет. Скорее о том, чего ей знать не нужно.

Она развернулась и вышла. Арман в окно видел, как старая поэтесса, опустив голову, согнувшись, плетется по заснеженной дороге. Розу она предусмотрительно спрятала под пальто, чтобы та не замерзла.

Рут проковыляла мимо своего дома и дальше вверх, к обитой вагонкой церквушке на холме. Церкви Святого Томаса. Названной в честь Фомы неверующего[117]. По имени скептика, которому требовались доказательства, чтобы поверить в чудо воскресения.

Арман повернулся к своим собеседникам. Он не принадлежал к скептикам. Правда, доказательство у него имелось. Он видел чудо воскресения каждый день.

– Есть какие-то соображения? – повторил он свой вопрос Изабель.

– Да. Если Марию убил не Пол Робинсон, то это могли сделать только два человека: Эбигейл или Дебби. Вы тоже так думаете?

– Скорее не думает, – сказал Бовуар. – Скорее чувствует.

Он наклонился над столиком, и Изабель решила, что он собирается взять брауни, но он потянулся к фотографии, которую она принесла, и стал разглядывать. Потом посмотрел на Изабель:

– Так что думаешь ты?

– Честно? Я думаю, это уводит нас от главного и в сторону от преступления, совершенного чуть ли не в нашем присутствии. От убийства Дебби Шнайдер.

– А ты не считаешь, что эти два убийства связаны? – спросил Бовуар.

– Не представляю, каким образом они могут быть связаны. Их разделяет несколько десятилетий. Мы даже не можем утверждать, что Марию убили. На это указывает всего только одно слово в заключении коронера, которого уже нет в живых.

Гамаш слушал, кивал, задумчиво выпятив нижнюю губу.

– Справедливо. Ты, вероятно, права. Но я думаю, проблема стоит нескольких минут нашего времени, которое мы потратим, пытаясь понять, как умерла эта девочка. Ты так не считаешь?

Он посмотрел на нее. С укоризной – легкой, но очевидной – во взгляде.

– Oui, – пробормотала она. Пристыженная, но оставшаяся при своем мнении.

– Если не отец, то я ставлю на Эбигейл, – сказал Бовуар. – В особенности принимая во внимание тот факт, что она мотается по стране, проповедуя теорию, согласно которой тяжелые инвалиды – это бремя и от них следует избавляться. Она пытается оправдать свою деятельность. Легализовать ее, даже дать ей нравственное обоснование задним числом.

– А что вы думаете, patron? – спросила Лакост.

Он рассматривал фотографию. Сосредоточенно прищурился:

– Как эта фотография оказалась у Дебби?

– Может быть, Пол Робинсон сделал копии для всех.

– Вполне вероятно, – сказал Гамаш. – Тогда зачем прятать ее? Я не очень уверен, что Марию убила Эбигейл. Ее любовь к сестре очевидна, судя по этой фотографии. Мы видим трех любящих членов одной семьи, – он показал на фигуры Эбигейл, Марии и их отца, – и одну постороннюю. Человека, который не вполне вписывается в эту компанию. – Его палец замер над изображением Дебби Шнайдер.

– Вы хотите сказать, что это сделала Дебби? – Изабель подняла брови.

– Зачем ей это могло понадобиться? – спросил Жан Ги.

– Возможно, из ревности. Посмотрите на ее руки. Она не просто держит Эбигейл, она вцепилась в нее. Словно пытается оттащить. Все смотрят на Марию, а Дебби сосредоточилась на Эбигейл.

– А еще есть поздравительные открытки, тоже запертые в столе, – добавил Жан Ги. – Это довольно странно. Помните, женщины говорили, что на какое-то время их дороги разошлись? Может быть, это было нечто большее, чем стечение обстоятельств. Например, у Эбигейл возникли подозрения и она разорвала дружбу. И в этот период Дебби писала открытки, но не отправляла их.

– Но если Эбигейл подозревала, что подруга убила ее сестру, то разве она помирилась бы с ней? – с сомнением произнесла Изабель. – И зачем Полу Робинсону понадобилось говорить коронеру, что он дал Марии сэндвич с арахисовым маслом, если это неправда? Уж он-то наверняка не стал бы выгораживать Дебби.

– Не стал бы, – согласился Гамаш. – Но он мог это сделать ради кого-то другого.

Изабель замерла.

– Ради Эбигейл? Он решил, что это сделала Эбигейл? И потому взял вину на себя.

Гамаш сделал глубокий вдох, выдохнул.

– Возможно, он пришел домой, увидел Марию мертвой и понял, что это, вероятно, сделала одна из девочек. Может быть, он подозревал Дебби, но рисковать не мог.

– Но коронер должен был если не знать, то догадываться, что здесь что-то не так. Наверное, вызывали полицию, – предположила Изабель.

– И что обнаружила полиция? – сказал Гамаш. – Мертвую маленькую калеку и сраженного горем отца, рассказывающего про сэндвич.

– Но разве полицейские не стали бы задавать вопросы? – нахмурился Бовуар.

– Вы когда-нибудь слышали об английском убийце Шипмане? – ответил Гамаш вопросом на вопрос.

Они отрицательно покачали головой.

– Поищите информацию. Я был на встрече выпускников в Кембридже, когда Шипмана наконец арестовали. И приговорили за убийство пятнадцати пациентов.

– Пятнадцати? – переспросил Жан Ги. – Пятнадцати?

– На самом деле их было еще больше. Следствие почти наверняка выявило, что он убил более двух сотен человек. Все они были его пациентами.

Изабель и Жан Ги уставились на шефа. Если бы они услышали это от кого-то другого, не поверили бы.

– И что – никто ни о чем не подозревал? – спросила Изабель.

– Подозрения были, даже следствие проводилось. Но он был врачом, уважаемым членом медицинского сообщества и вполне резонно объяснял причины смерти. Молодые детективы, которые вели дело, не отнеслись всерьез к обвинениям. И знаете почему?

– Потому что он медик? – предположила Изабель.

– Отчасти да, но была и другая причина. Подавляющее большинство умерших достигли преклонных лет. – Он сделал паузу, чтобы коллеги осознали смысл его слов. – Все считали, что эти люди так или иначе находятся на пороге смерти. И дело якобы не стоило того, чтобы заниматься им всерьез. И прежде чем впадать в высокомерие, давайте вспомним, что случилось здесь не так давно, во время пандемии. Давайте вспомним, что происходит, когда убивают проститутку, гея или транссексуала, чернокожего или индейца, будь то мужчина, или женщина, или ребенок. Вряд ли таким делам уделяют много внимания или ресурсов. Или сочувствия.

Он говорил, а они слышали, как под внешним спокойствием в нем закипает ярость. Гамаш в качестве главы отдела по расследованию убийств, а некоторое время и в качестве главы всей Sûreté, работал, чтобы изменить неправильный ход вещей. Но эта работа требовала целой жизни.

– И вы хотите сказать, что, увидев ребенка-калеку и выслушав рассказ уважаемого члена общества, они предпочли ему поверить? – спросил Жан Ги.

– Такое не исключается, – произнес Гамаш. – Особенно если они сочувствовали ему и не видели смысла в том, чтобы копать глубже. Да, я представляю, как это могло случиться.

– Но у Пола Робинсона оставались сомнения, – сказала Изабель. – Подозрения. Он защищал Эбби, хотя и подозревал Дебби, – так вы полагаете?

– И это объясняет, как фотография попала к Дебби, – добавил Бовуар. – Он мог послать ей это фото как предупреждение. Обвинение.

– Возможно, – кивнул Гамаш. – Но тогда зачем она хранила снимок? Да еще так долго.

Все трое обменялись взглядами. Ответа, казалось, не существовало, и вместе с тем ответ был совершенно очевиден.

– Но зачем Дебби убивать Марию? – нарушила молчание Изабель.

– Из ревности? – выдвинул версию Бовуар. – Мария отнимала у Эбби много времени и внимания.

Да, Изабель видела резон в его словах. Пятнадцатилетние девочки не слишком умеют справляться с эмоциями, а ревность – самая токсичная из них.

Они посмотрели на Гамаша, который продолжал сидеть, прищурив глаза. То, о чем он думал, что чувствовал, противоречило всем его убеждениям.

– Я не исключаю, что Дебби сделала это из любви, а не из ревности. Не из ненависти.

– Из любви? – удивился Бовуар. – К Марии? Чтобы освободить ее?

– Нет. Из любви к Эбигейл. Чтобы освободить ее.

Арман всем сердцем верил, что любовь и убийство несовместимы ни при каких обстоятельствах. Настоящая любовь – нет. Фальшивая любовь, нечто, маскирующееся под любовь, – да. Но настоящая? Нет, никогда.

«Неужели я ошибался? – спрашивал он себя. – Неужели любовь может убивать? Неужели любящий отец может прижать подушку к лицу беспомощного ребенка?»

Во второй раз за два дня любовь рассматривалась в качестве мотива преступления.

Хания Дауд убивала хладнокровно, и она явно делала это, движимая любовью. Из природной потребности защитить и освободить тех, кого считала своими детьми.

А теперь получалось, что и Дебби могла убить Марию из чувства любви. Чтобы освободить Эбигейл.

Да и сам он, Арман Гамаш, в конечном счете вопреки себе был вынужден признать: единственное, что могло бы толкнуть его на убийство, – не ненависть.

А любовь. Любовь к семье.

Так почему же у Хании не может быть того же мотива?

Почему – он посмотрел на снимок – не у Дебби? Если она считала, что Мария представляет собой угрозу для жизни Эбигейл. Не физической жизни, а интеллектуальной, эмоциональной.

Потом он обратил внимание на кое-что еще.

– На чем лежит эта фотография?

Изабель наклонилась над столом:

– Похоже на ежедневник, который упоминается в описи. Вероятно, это ежедневник Дебби.

– Нет. Ее ежедневник – в телефоне, – возразил Бовуар. – Зачем ей еще один? Тем более в виде книжки. Сейчас такими не пользуются.

Он бросил лукавый взгляд на Гамаша – тот до сих пор носил с собой книжку-ежедневник и делал в ней пометки авторучкой. Напоминания у него были в телефоне, но график встреч он вел по старинке.

Изабель улыбнулась, вспомнив, как Бовуар поддразнивал шефа с его записной книжкой. Вскоре после отмены локдауна, но до начала вакцинации их пригласили на заседание в управление Sûreté. Они сидели в масках на расстоянии шести футов друг от друга.

«Меньше вероятность хакерского взлома». И Гамаш положил руку на свой открытый ежедневник.

«Слава богу, – сказал Бовуар. – Потому что время вашей записи к дантисту представляет национальный интерес».

«Может быть, не к дантисту, а к парикмахеру? – улыбнулся Гамаш. – Чего бы не дали русские за…»

«Ваши волосы во время локдауна и правда напоминали о советской эпохе».

«О-о-о, Эйнштейн, – шепнула тогда Изабель Жану Ги. – Ты уверен, что хочешь обсудить вопрос о ковидных волосах?»

Она сама в те дни испытала потрясение, увидев, сколько у нее седины. В свои тридцать три Изабель чувствовала себя еще совсем молодой. Но ранение в голову оставило след поглубже шрама.

– Зачем Дебби два ежедневника? – рассуждал Гамаш. – И почему не взять ежедневник с собой? Зачем оставлять его запертым в столе?

– Вы хотите сказать, что у нее была скрытая повестка?[118] – прищурилась Изабель, довольная двусмысленностью вопроса.

Пока мужчины стонали от смеха, она позвонила в Нанаймо с новой просьбой и после долгого самоуничижения наконец дала отбой. Сделала гримасу.

– Барри пойдет в отдел отправки и отыщет ежедневник. Если только коробку уже не увезли. – Она положила телефон на стол и посмотрела на шефа. – Ладно, пусть Дебби убила Марию, что сейчас невозможно доказать, – но куда нас это приведет?

– Это приведет нас, – ответил Бовуар, – к заключению, что Дебби Шнайдер все это время и была намеченной жертвой, а Эбигейл Робинсон – убийцей.

– И с чего ты это взял? – Изабель недоумевала.

– Это была месть. Эбигейл наконец поняла, что натворила Дебби.

Изабель уставилась на него:

– Неужели? Сорок лет спустя? Но даже если это и так, то зачем убивать Дебби на вечеринке? Худшего места не найти. Я думаю, мы где-то сбились с правильного пути. Надо вернуться к нашим первым и наиболее вероятным подозреваемому, жертве и мотиву. Винсент Жильбер убил Дебби, приняв ее за Эбигейл Робинсон. У него куча мотивов. – Она подняла палец, начиная отсчет. – Он презирал кампанию, которую она развернула. Он понял, что ей известно о его работе с Юэном Камероном и теперь она шантажирует его, Жильбера. Он сводил счеты за неудачи в прошлом. Любого из этих мотивов достаточно.

Гамаш кивал, погруженный в свои мысли, потом принял решение.

– У нас есть одни догадки, и с этим не поспоришь. Поэтому мы тянем за все ниточки. D’accord?[119]

– D’accord, – сказал Жан Ги.

Гамаш посмотрел на Лакост.

– D’accord, patron.

– Bon. – Он поднялся, Лакост и Бовуар последовали его примеру.

– В оперативный штаб? – спросил Жан Ги.

– Вы идите, – сказал Арман. – А я тут загляну кое-куда.

В дверях Бовуар неожиданно остановился и поспешил обратно к столику.

– Брауни? – улыбнулась Изабель, когда Жан Ги догнал ее у выхода из бистро. Нос никогда ее не обманывал.

* * *

Все вместе они дошли до церкви Святого Томаса.

Изабель и Жан Ги отправились дальше, а Гамаш поднялся на ступеньки крыльца и оглянулся. С этого места он видел всю деревню.

Когда он в первый раз попал в Три Сосны, у него создалось впечатление, что четыре дороги, расходящиеся от деревенского луга, представляют в совокупности нечто вроде солнечных часов. Ему показалось, что в этом есть некая ирония. Громадные часы в том месте, которое находится практически вне времени. Но вскоре он понял: это не часы, а компас. Дороги соответствовали сторонам света и вели на север, юг, запад и восток.

В центре стояли три сосны.

И сравнение с компасом тоже вызывало у Гамаша насмешливую улыбку. Компас для деревни, которой нет на карте. Деревни, которую могут найти только сбившиеся с пути. Впрочем, в этом-то никакой иронии не было.

Он стоял на крыльце и пытался понять, что могло привести к убийству Дебби Шнайдер. Неужели все началось с любви и именно она стала движущей силой преступления?

«Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, – думал Гамаш, – так что могу и горы переставлять, а не имею любви, – то я ничто»[120].

Неужели он искал кого-то, кто есть ничто? Одна оболочка? Или же он искал того, чья любовь была настолько велика, что толкнула его на убийство? Неужели любовь способна на такое?

– Закрой эту гребаную дверь! – раздался крик изнутри часовни, а следом за ним бормотание: «Фак, фак, фак».

Гамаш был абсолютно уверен, что это не глас Божий. По крайней мере, он на это надеялся. Хотя и подозревал, что Богу порой хочется накричать на людей.

Он сделал, что ему было велено.

Рут сидела на своем обычном месте, купалась в красных, синих и зеленых лучах, исходящих от трех витражных мальчиков. Братьев. Вечно идущих в бой, из которого им не суждено вернуться.

Арман по привычке перекрестился, хотя это была и не католическая церковь. Да и он больше не считал себя католиком. Как не считал себя и протестантом. Или иудеем. Или мусульманином.

Он, по словам Ибрахима ибн Адхама[121], был «человеком, который любит своего собрата по роду человеческому». Хотя следовало признать, что любовь к утке требовала от него некоторых усилий.

– Сядь на последнюю скамью! – приказала Рут, по меньшей мере в десятый раз за этот день. – На ту, что слева от двери.

И опять старший инспектор Гамаш подчинился. У него ушло несколько минут, чтобы понять, почему он оказался здесь. На спинке задней скамьи была вырезана небольшая фигурка, прикрытая «Книгой общих молитв».

Он встал и подсел к Рут.

– Так что вы знаете об обезьянках?

Рут сидела в профиль к нему, устремив взгляд перед собой. И поглаживая Розу.

– Я знаю, их рисовала не сумасшедшая женщина. Энид приходила сюда почти каждый день. И я тоже. К моменту моего появления она уже сидела здесь, а когда я уходила, она еще оставалась. Мы никогда с ней не разговаривали, почти не замечали друг друга. Не потому, что испытывали взаимную неприязнь, просто мы обе искали здесь покоя. Однажды я услышала скрежет. Как тебе известно, не в моем характере читать наставления, но я подумала, что следует указать ей: это чертов дом Господень и она должна на фиг прекратить его осквернять.

– Аминь, – произнес Арман и увидел улыбку на ее лице.

– Можешь верить, можешь нет, но она оскорбилась и ушла, – сказала Рут, повернувшись к нему. – И тогда я посмотрела на то, что она там смастерила.

– Обезьянку.

– Нет, витражное окно. Конечно обезьянку, Клузо[122].

– И?..

– Ей понадобилось семь лет, чтобы решиться на откровенность. Мы все время сидели молча. Каждый день. Она на своей скамье, я на своей. Больше она не вырезала обезьянок, но, казалось, получала утешение от той единственной. А потом пришел день, когда она рассказала мне всё.

– И что же она рассказала?

– Что была пациенткой Юэна Камерона. – Рут внимательно посмотрела на Гамаша. – Я тебе уже об этом говорила.

– Но вы не говорили мне про обезьянок.

– Действительно. Рейн-Мари нашла кое-что в этих коробках, так? Во всяком случае, могла найти.

Гамаш кивнул, но о письме Винсента Жильбера упоминать не стал.

– Рут, – тихим голосом сказал он, – что вы знаете о Юэне Камероне?

Она сделала глубокий вдох, не сводя глаз со старшего инспектора. Сколько времени прошло, прежде чем она заговорила, – десять секунд, десять минут, вся жизнь?

– Меня отвела к нему мать. Чтобы он меня вылечил. Она считала, что я какая-то неправильная. – Рут попыталась улыбнуться, но у нее не получилось. – Она хотела оставить меня там, но у него не было свободных мест. Когда одно освободилось, я уже изменилась.

– Изменились?

– Я узнала, чего он хочет от меня. Я научилась притворяться. Чтобы меня не отправляли к нему. Я узнала, что нужно моей матери, чтобы полюбить меня. Но… – Рут подняла руки, потом опустила их. Одну уронила на колени, другую осторожно, жестом защиты положила на Розу. – Это было так давно.

– «И все же мать со мною до сих пор», – произнес он и увидел ее улыбку. Едва заметную.

– Вероятно, так и есть.

Арман посмотрел на демоническую утку и понял: если или когда придет время и жизнь Розы станет мукой, Рут сделает то, что нужно. Настолько велика была ее любовь.

– Энид повезло куда как меньше, – продолжила Рут. – Она была молодой матерью, и у нее возникли проблемы со сном. Потом начались панические атаки. И она обратилась за помощью к Камерону. И вот Энид вернулась домой… – Рут огляделась. – Она находила покой здесь. По крайней мере ненадолго, зато каждый день.

– А обезьянки? Она это как-нибудь объяснила?

– Сказала, что, находясь в Аллане, она их слышала. Она знала, что не одна. И это ее утешало.

– И она никому об этом не говорила? – спросил он.

– Насколько я знаю, нет. Только мне. Когда она умерла и дом продали, я разволновалась, что ее дети найдут что-нибудь этакое среди ее вещей. И это их огорчит.

– И поэтому вы посоветовали Рейн-Мари рассортировать вещи. Вы подумали: если там хранится что-то странное, она увидит это первой.

– Да. Представь, каково это: узнать, например, что твою мать мучили. Если бы Энид хотела, чтобы они знали, то сама бы им обо всем рассказала. Объяснила. Ответила на их вопросы. Но теперь…

Теперь, подумал Арман, ответов не будет. Как можно объяснить действия Юэна Камерона? Гарольда Шипмана? Как можно объяснить, что случилось с Ханией Дауд? С чего начать объяснение про браун-браун?

Как объяснить не только то, что это могло случиться, но и то, что столько людей знали и молчали?

«Ральф, что ты делаешь там?»

– Почему вы хотели поговорить с Рейн-Мари?

– Я хотела сказать, что правда никого не освобождает. Для некоторых она становится бременем. Дохлым альбатросом. Я хотела спросить у Рейн-Мари, так ли уж необходимо Гортонам знать это.

Арман встал, вытащил из кармана куртки сверток из льняной салфетки.

– От Жана Ги.

Потом наклонился и поцеловал Рут в щеку.

* * *

Рейн-Мари посмотрела на коробку, которая была наполнена вещами, собранными за целую жизнь. Включая послание на бланке Мемориального института Аллана. Клочок бумаги, объяснявший все.

Она открыла рот, но не успела ничего сказать. Хания ее опередила:

– Могу я задать вам вопрос?

Когда Сьюзан и Джеймс кивнули, Хания спросила:

– Она была хорошей матерью?

Этот вопрос застал их врасплох. Но Сьюзан ответила довольно быстро:

– Конечно.

Джеймсу ответ дался труднее.

– Да. Она могла быть нетерпеливой, иногда немного непредсказуемой. Но при этом замечательной.

– Вы знали, что она вас любит?

– Почему вы спрашиваете об этом? – буркнул Джеймс. – Зачем вы вообще пришли сюда?

– Я…

– Это я попросила ее составить мне компанию, – пояснила Рейн-Мари.

– Зачем? – поинтересовалась Сьюзан. – Есть какая-то проблема?

Рейн-Мари начала было отвечать, но Хания толкнула ее в бок и она чуть не упала с упаковочной коробки.

– Я помню свою мать, – сказала Хания. – Правда, неотчетливо. Помню, как она пыталась защитить меня, когда пришли солдаты. Мне было восемь. Много лет спустя я пыталась найти ее, но деревню стерли с лица земли. – Она замолчала и подумала о другой деревне. Той, что усыпана снегом в долине. Застывшей, казалось, во времени. – Я думаю, ее убили, – прошептала Хания. Она обращалась напрямую к детям Энид Гортон. – Мать пыталась защитить меня. Я думаю, ваша мать тоже защищала вас. По-своему.

– Да, она пыталась, – проговорил Джеймс. Потом повернулся к сестре. – Помнишь, когда сработала пожарная сигнализация?

Сьюзан рассмеялась:

– Она была неважной кухаркой, и сигнализация срабатывала примерно раз в неделю из-за задымления. Мама вбежала в комнату, где я смотрела телевизор, и вытолкала меня наружу.

Джеймс тоже засмеялся:

– Да, я помню.

– «Выходите! Выходите!» – в один голос закричали оба, очевидно подражая женщине, охваченной паникой.

– Она ведь вернулась. – Сьюзан посмотрела на брата. – Я только сейчас это поняла. Она думала, что в доме пожар, но вернулась. За тобой.

Джеймс, потрясенный, взглянул на сестру:

– Верно. А мы думали, это забавно. Дразнили ее потом безжалостно.

– Она любила вас, – сказала Хания.

– Но при чем тут обезьянки?.. – пробормотала Сьюзан.

Брат и сестра посмотрели на Рейн-Мари. Та знала ответ. Знала, что их мать подвергалась мучениям. Ей несколько дней подряд не давали спать, и она слышала крики обезьянок. Может быть, даже видела панику в их больших умных глазах.

Теперь пришло время рассказать детям о матери.

– Ваша мать любила вас. Вот что находится в этой коробке, – произнесла Рейн-Мари.

Она положила ладонь на коробку, словно прощаясь. Потом протянула руку Хании и помогла ей встать.

Глава сороковая

– Так ничего и не пришло от твоего друга из Нанаймо? – спросил Гамаш.

Он снял шапку, засунул вместе с перчатками в рукав куртки и повесил ее на вешалку.

– Нет, – вздохнула Изабель. – Боюсь, что вещдоки из стола уже отправлены. Я перезвоню Барри через несколько минут. А может, вы сами хотите позвонить?

Он рассмеялся, пытаясь пригладить волосы:

– Ну что ты, не могу лишить тебя такого удовольствия. Есть новости?

– Нет, – ответил Жан Ги, оторвавшись от телефона, и снова стал набирать чей-то номер.

Изабель, повернувшись к шефу, произнесла:

– Я размышляла над тем, о чем вы говорили в бистро. О вероятности того, что Дебби убила Марию, а потом Эбигейл убила Дебби.

– Oui?

– Я думаю, patron, вы ошибаетесь.

– Почему? – Он устроился поудобнее и развернул свой стул так, чтобы сидеть лицом к Изабель.

– Видите ли, вы с Жаном Ги – отцы, и потому вас не устраивает версия убийства Марии Полом Робинсоном.

Гамаш обдумал ее слова и заговорил не сразу. Спокойно и рассудительно.

– Я и раньше арестовывал отцов за убийство детей, Изабель.

– Да. Но здесь другой случай. В деле замешана Эбигейл Робинсон. И искалеченный ребенок. Вы спросили меня, что я думаю об этом, вот я и отвечаю на ваш вопрос. Я думаю, вы оба хотите, чтобы в убийстве Дебби была виновна Эбигейл.

– Ты хочешь сказать, что я, по твоему мнению, игнорирую, даже выворачиваю наизнанку свидетельства, чтобы предъявить обвинение Эбигейл Робинсон? Потому что мне не нравится она, мне не нравятся ее взгляды?

Гамаш приписал ей столь откровенно заостренную аргументацию, что Изабель не нашлась с ответом. Возразить было нечего. Но факт оставался фактом: именно так она и считала: ее коллеги вместо очевидного подозреваемого в лице Винсента Жильбера и вместо очевидного мотива тратят силы и время на расследование куда менее вероятной версии.

Как ни посмотри, арест и приговор Эбигейл Робинсон за совершенное преступление устроил бы всех.

– Вы это делаете не злонамеренно, – сказала Лакост.

Он опустил голову и сердито посмотрел на нее:

– Поддавшись заблуждению?

Теперь она совсем смешалась. Очевидно, что старший инспектор, глава отдела по расследованию убийств, человек, недавно возглавлявший Sûreté du Québec, никогда не действует, поддавшись заблуждению. Он может совершать ошибки, но его действия, его решения всегда хорошо продуманны.

– Я считаю, – продолжила она, собираясь с мыслями, – считаю, вы сознательно обходите другие версии в пользу той, согласно которой убийца – Эбигейл Робинсон. Не потому, что вы на самом деле считаете ее виновной, а потому, что хотите, чтобы ее осудили.

Арман Гамаш не верил своим ушам. Он, потеряв дар речи, воззрился на Изабель.

Нет, бывали случаи, когда инспектор Лакост не соглашалась с ним. Они иногда спорили, потому что их мнения о вещдоках, подозреваемых, даже о правомочности арестов не всегда совпадали.

И да, он мог ошибаться и ошибался в прошлом. Но никогда ни Лакост, ни кто-либо другой не ставили под вопрос его мотивацию.

– Ты считаешь, что я хочу посадить Эбигейл в тюрьму по ложному обвинению, исходя из личной неприязни? Преследую собственные цели?

– Нет, я просто…

– Ты думаешь, я бы мог повернуться спиной к железобетонным уликам и арестовать кого-то за убийство, которого, как мне известно, этот человек не совершал?

Его голос не стал громче, – напротив, Гамаш перешел на шепот, и ей пришлось податься ближе к нему, чтобы слышать его слова.

– Потому что, судя по твоим высказываниям, именно в этом ты и обвиняешь меня. Одно дело – не соглашаться с линией следствия, Изабель, и совсем другое – обвинять меня в желании арестовать человека, о невиновности которого мне известно.

Щеки Изабель так горели, что она опасалась, как бы они не расплавились. Еще ее беспокоил вопрос: не пересекла ли она черту, которую никогда нельзя переходить? Не зашла ли она слишком далеко?

И теперь она стояла перед выбором. Отступить и попросить прощения. Объявить, что у нее после четырех брауни катастрофически поднялся уровень сахара в крови.

Или…

– Никто не уважает вас больше, чем я, patron. Я думаю, доказывать это нет нужды. Мы прошли бок о бок через тяжелые испытания. Но вы человек. Жан Ги человек. Многое из того, что мы делаем, – наука, но многое основано на интуиции. На эмоциях. Вы сами так говорите. И в этом смысле вы ничем не отличаетесь от остальных.

Она наблюдала за ним, он – за ней. В его проницательном взгляде мелькнула боль.

– У вас есть внучка, которую вы обожаете, чье будущее вас заботит. И вы видите, что ее будущему угрожает Эбигейл Робинсон. И… – Ей очень не хотелось упоминать об этом, но следовало сказать. – И я видела часть видео, которое вы сняли в доме престарелых.

– А какое это имеет отношение к нашему разговору?

Она ощутила ком в горле, вспомнив эти кадры.

Опыт, полученный во время пандемии, как будто вошел в их плоть и кровь. В его плоть и кровь. Он станет частью любого восприятия, любого зрелища, любого звука, любой еды, любого празднества. Любого мгновения.

Любого решения. До конца его жизни. Включая и это решение. И ничего с этим поделать нельзя.

– Знаю, вы корили себя за то, что не побывали в том приюте раньше. А теперь, думаю, вы готовы почти на все, чтобы загладить свою вину. Должно быть, в Эбигейл Робинсон вы видите угрозу для десятков тысяч людей, включая Идолу. И вы, как и доктор Жильбер, хотите остановить Робинсон. Убить ее вы не можете, но посадить в тюрьму – вполне.

Арман чувствовал, что его гнев пытается прорваться наружу. Превратиться в ярость.

Такое обвинение было бы довольно оскорбительно услышать от врага – уж в них-то Гамаш не знал недостатка, – но от верного союзника? От товарища, которого он принял не только в отдел, но и в свою жизнь. В свой дом. В свою семью.

Он смотрел на нее и не мог произнести ни слова. Нет, мог. Однако боялся открыть рот из страха, что впоследствии сильно пожалеет о сказанном.

И нужно отдать ей должное – хотя он еще не был готов к какой-либо похвале в ее адрес, – Изабель Лакост не дрогнула. Она сидела спокойно под его пристальным взглядом. И ждала.

– Merci, – сказал он наконец.

– Patron… – начала было она, чувствуя, как в этот момент разбивается что-то хрупкое и драгоценное. – Я…

– Спасибо. – Он отвернулся.

Отстранился от нее.

Но…

Но не от ее слов. Он смотрел на монитор, понимая, что на самом деле его душит не ярость, а страх.

Он боялся того, что сказанное ею справедливо. Что он хотел остановить Эбигейл Робинсон и единственным оружием, которое он мог использовать против нее, было его служебное положение главы отдела по расследованию убийств.

Он мог арестовать Эбигейл Робинсон за убийство. Совершила она это преступление или нет, не будет иметь значения. Она планировала убийство сотен, тысяч людей. И он не допустит этого.

Он будет действовать. Он защитит Идолу. Защитит Стивена и Рут. Защитит еще не родившихся и тех, кто родился давно.

Неужели так и есть? Изабель права? Он действительно пытается загладить свою вину за то, что во время пандемии не сумел спасти самых уязвимых?

Гамаш сидел, глядя прямо перед собой, глядя на то, что представало перед его внутренним взором. Правда ли это? Или его снедает чувство остаточной вины?

Потом его взгляд сфокусировался, и он понял, что на самом деле смотрит на фотографию с конференции, найденную Жаном Ги и сделанную за несколько дней, а может быть, часов до смерти Марии. Гамаш смотрел в глаза Пола Робинсона. Затем его взгляд переместился, и он подался к экрану, прищурился, увеличил изображение.

– Patron? – прервал мысли Гамаша Бовуар.

– Да, что у тебя? – спросил тот, отрываясь от экрана.

Жан Ги подтащил стул поближе.

– Если допустить, что Эбигейл все же убила Дебби, мстя за свою сестру, то почему она так долго ждала? Ведь Мария умерла много лет назад.

Старший инспектор Гамаш перевел взгляд с Бовуара на Лакост. Ему предоставлялся шанс. Изменить курс. Нужно было лишь сказать Бовуару, чтобы тот прекратил расследование этой версии. Что смерть Марии прискорбна, но к данному делу не относится. Что теперь они бросят все силы на расследование наиболее вероятного подозреваемого в убийстве Дебби Шнайдер. Винсента Жильбера.

Бовуар ждал. Лакост подняла голову.

Вот только…

– Я думаю, ответ на это дала мне Рут.

Жан Ги посмотрел на Изабель:

– Уж она-то всегда посоветует что-нибудь дельное.

Гамаш отодвинулся от стола, подальше от пристального взгляда Пола Робинсона. Он только теперь прозрел, только теперь сумел сложить этот пазл.

– Мы с ней говорили о работе Рейн-Мари, занимавшейся архивом покойной мадам Гортон. Конечно, после смерти человека семье приходится разбирать его вещи.

– Ну да, – сказал Жан Ги. – Перерыть весь этот хлам, что скопился в кладовках и ящиках.

– На чердаках и в подвалах, – добавила Изабель.

– Именно. Нужно принимать сотни решений. Нередко мучительных. Что сохранить, что оставить, от чего избавиться. Вещи заряжаются эмоциями, воспоминаниями. И потому родня нередко запаковывает все и убирает с глаз долой. Именно это и случилось после смерти Пола Робинсона. Эбигейл была юной, его смерть потрясла ее. Она собрала вещи отца, отнесла на чердак и не вспоминала о них до тех пор, пока дом не был продан.

– Шесть недель назад, – подтвердил Жан Ги. – Тогда-то она и нашла письмо Юэна Камерона с требованием заплатить за лечение.

– И тогда же поняла, что случилось с ее матерью, – согласился Гамаш. – И что Жильбер в этом участвовал. Но предположим, что она к тому же обнаружила и эту фотографию. – Он кивнул на снимок, лежащий на столе.

Четыре человека на морском берегу.

– Но если фотографию нашла Эбигейл, то как она могла оказаться у Дебби? – спросила Изабель. – И почему та заперла ее в ящике стола?

– Наверное, она приметила на снимке некую улику, – произнес Жан Ги. – Свидетельство того, что Дебби убила Марию.

Они уставились на фотографию. Но по-прежнему не видели ничего, кроме счастливого семейства вместе с другом семьи.

– Если тут есть что-то такое, чего не видим мы, но заметили они, то зачем Эбигейл понадобилось отдавать эту фотографию Дебби? И зачем убивать ее на новогодней вечеринке?

– Вероятно, что-то спровоцировало ее, – сказал Жан Ги.

– Эбби Мария.

Бовуар с Изабель посмотрели на Гамаша.

– Извините, – расширил глаза Жан Ги. – Вы о чем?

– Дебби несколько раз повторила это имя, потом ей пришлось извиняться, потому что Эбигейл явно расстроилась. Но почему вдруг такой гнев? К чему эти извинения? Она повторила «Эбби Мария» на вечеринке в присутствии злейшего врага Эбигейл. Винсента Жильбера. После чего ее лишили жизни.

– Но Эбигейл же объяснила, – вставила Изабель, – что ей не хотелось, чтобы люди знали про Марию. Она думала, это будет работать против ее аргументации.

– Она лгала. Существование младшей сестры не было тайной. Многие о ней знали. Нет, Эбигейл вышла из себя по другой причине.

– Вы думаете, что Марию убила Дебби, – сказал Бовуар, – и каждый раз, когда Дебби называла подругу ее детским именем, та словно получала удар ножом.

– Полагаю, это возможно. Что-то ведь спровоцировало нападение на Дебби.

– Спровоцировала его угроза Эбигейл в адрес Винсента Жильбера, – возразила Изабель. – И он ее убил. Вернее, убил Дебби по ошибке. Это не имеет никакого отношения к Марии или к ее смерти.

– Хорошо, – вздохнул Бовуар. – Но если все же имеет… Скажем, у Эбигейл есть подозрения насчет Дебби, но ничего убедительного. А все эти упоминания Эбби Марии доводят ее до белого каления. Она решает выяснить отношения с Дебби. – Поскольку ему явно не удалось убедить Изабель, он обратился к Гамашу, который внимательно слушал. – Эбигейл выходит на улицу, – продолжил Жан Ги, – и, когда почетный ректор возвращается в дом, ставит вопрос ребром. Требует от Дебби правды касательно Марии. И Дебби признается. Вероятно, она чувствовала, что это неизбежно. С того самого часа, как Эбигейл вручила ей фотографию.

Жан Ги говорил, а Арману вдруг представилось, что он стоит в снегу у тропинки. В темноте. В лесу. Видит этих двух женщин, видит фейерверк в небе, видит детей у костра, выписывающих искрами бенгальских огней свои имена.

Он наблюдает, как Робинсон требует от Дебби, чтобы та сказала ей правду, и та признается в преступлении. Она, может, даже испытывает облегчение от того, что сбросила эту гору с плеч.

Она раскаивается? Просит прощения?

Или ни то ни другое.

– Если Дебби и в самом деле убила Марию, – сказал Гамаш, – то, по моему мнению, она была уверена, что тем самым оказывает Эбигейл услугу. Дает ей возможность учиться в Оксфорде, воплотить свою мечту в жизнь. Может быть, она даже убедила себя, что оказала услугу Марии. Но она ошибалась. Эбигейл любила сестру. Достаточно посмотреть на фотографию, чтобы убедиться в этом. – Он взял снимок в руки, вгляделся в него еще раз. – Я думаю, поэтому она его и заперла. Не потому, что чувствовала свою вину и не могла смотреть на Марию, а потому, что не хотела видеть сестринской любви.

– Нам остается только доказать это, – произнес Бовуар.

– Не спеши, – нахмурился Гамаш. – Тут есть проблема.

«И не одна», – подумала Лакост, но сдержалась и промолчала.

– Я прокатился по той лыжне, – пояснил Гамаш, – и нигде не увидел подходящей деревяшки – не лежат они там.

– Это же лес, patron, – сказал Бовуар. – Там деревья повсюду. А деревья – они из дерева.

– Merci, Жан Ги. Но Дебби убили не деревом, не бревном. И даже не веткой. Тем более упавшие деревья и ветки были завалены снегом. Нет, по словам коронера, Дебби ударили поленом для костра, расколотым под определенным углом. – Гамаш обеими руками изобразил клин.

– И где Эбигейл могла взять такое полено? – спросила Изабель.

– Вот именно.

Бовуар задумался на мгновение.

– В гостиной у камина их целая куча. И у костра тоже. Проблема в том, что в обоих местах было довольно многолюдно. Уж кто-нибудь да заметил бы, что Эбигейл Робинсон взяла полено и направилась с ним куда-то.

– Есть еще одно место, – вспомнила Изабель. – В библиотеке. Там тоже камин. А народу никого.

– Это означает, что убийца вышел из дому не с пустыми руками, – сказал Жан Ги. – Следовательно, убийство было предумышленным. Никто не ходит гулять с поленом.

– Не то чтобы умысел был дальним, – хмыкнул Гамаш, – но я согласен, что внезапная вспышка гнева тут ни при чем. Убийца подошел к Дебби подготовленный, а то и уже решившийся на убийство. – Он повернулся к Изабель. – Кто-то в это время заходил в библиотеку один.

Лакост припомнила допросы, проведенные после убийства.

– Винсент Жильбер.

– Да, – кивнул Гамаш. – Он говорил, что искал там тишины и покоя.

– Возможно, Жильбер заметил женскую фигуру, проходящую мимо дверей, принял ее за Эбигейл и увидел в этом свой шанс, – предположила Изабель. – Он взял полено, направился за ней в лес и убил ее. Только оказалось, что это Дебби Шнайдер. Так вы говорите, что теперь подозреваете Винсента Жильбера?

– Я говорю только то, что говорил все время. Мы должны проверить каждого. А это возвращает меня к тому, что я хотел показать вам двоим.

Он разбудил свой ноутбук, и на экране опять появился Пол Робинсон. Профессор в костюме с галстуком-бабочкой гордо, чуть ли не комично позировал перед стендовым докладом с собственной работой. На его лице отражалось преувеличенное удовольствие, как у шоумена в парке аттракционов.

– Мы это уже видели, patron, – сказала Изабель. – Фотография, сделанная за неделю до смерти Марии.

– Да, но вы обратили внимание, что у него за спиной? – Гамаш увеличил изображение.

Лакост и Бовуар склонились к экрану. На стендовом докладе виднелись графики, на которых сравнивались разные статистические исследования.

Изабель выпрямилась, спросила у Гамаша:

– Это шутка?

Верхний график доказывал, что существует прямая корреляция между потреблением моцареллы на душу населения и числом присвоенных докторских степеней в области гражданского строительства.

– Но шутка это не моя, если ты об этом говоришь, – сказал Гамаш.

На следующем графике выводилась корреляция между числом тех, кто утонул на рыбалке, и количеством браков, заключенных в Кентукки.

Лакост и Бовуар переглянулись.

– Но это же нелепица какая-то, – хмыкнул Бовуар. – Бессмыслица.

– Вот именно, – кивнул Гамаш. – Это ложные корреляции, как видно из заголовка стендового доклада. И я готов поспорить, что у Пола Робинсона был соавтор. Тот, кто сделал этот снимок. Думаю, это была Колетт Роберж.

– Почетный ректор? – переспросила Лакост.

– Да. Почетный ректор Роберж несколько раз произносила эти слова – «ложные корреляции».

– Включая прошлый вечер, – подтвердил Бовуар.

– Еще она говорила, что они сотрудничали на нескольких проектах, – сказал Гамаш.

– Можно ли назвать это проектом? – засомневалась Изабель. – Больше похоже на шутку. Стоит ли придавать этому значение?

– Если она была соавтором, то из этого вытекает, что в то время, когда умерла дочь Пола Робинсона, Роберж была рядом с ним. Она даже могла видеть ее мертвой.

– Вы хотите сказать, что Марию убила почетный ректор? – спросил Жан Ги. – Что-то слишком много народа оказалось готово решать проблему с Марией.

Коллеги с удивлением посмотрели на него.

– Флоранс и Зора без конца смотрели «Звуки музыки»[123], – объяснил он.

– Роберж и Робинсон тратили время на всякие шутки, – заметила Изабель. – Это свидетельствует об их близости. Даже, может быть, об интимных отношениях.

Бовуар постучал по клавишам ноутбука, потом развернул экран, чтобы всем было видно.

– Есть такой сайт, он называется «Ложные корреляции». Принадлежит некоему Тайлеру Виджену.

Гамаш поднялся было, чтобы рассмотреть монитор получше, и застыл. Это имя о чем-то говорило ему. О чем же? Он вдруг хохотнул.

– Что такое? – спросила Изабель.

– Тайлер Виджен. Этим именем почетный ректор Роберж подписала запрос на бронирование спортзала для лекции Робинсон. Реальное это лицо или вымышленное имя, которым пользовались Колетт и Пол Робинсон?

Полицейские сгрудились вокруг ноутбука.

– Похоже, это реальный человек, – сказал Бовуар. – Он в конце благодарит двух профессоров Пола Робинсона и Колетт Роберж за подсказанную ему идею.

– Я думаю, что Колетт, повторяя это словосочетание, пыталась направить меня сюда, – решил Гамаш. – Если не на этот сайт, то на концепцию.

– Какую концепцию? – не поняла Изабель.

– Предполагающую, что выводы Эбигейл Робинсон не более справедливы, чем связь между… – Он наклонился и прочел с экрана ноутбука: – Потреблением сыра на душу населения и количеством умерших от запутывания в простынях.

– Правда? – Бовуар нагнулся к экрану. Он сам нередко просыпался по ночам оттого, что запутался в простыне. И он любил сыр.

И еще Гамаш задумался о том, не предостерегала ли его почетный ректор от надуманных параллелей, не существующих в реальности. Эта склонность, безусловно, была бичом любого расследования. Неправильная интерпретация, чрезмерная интерпретация.

Не соединял ли он вещи, между которыми не существовало никакой связи? Смерть Марии Робинсон и убийство Дебби Шнайдер, разделенные промежутком в сорок лет. Не создавал ли он ложных корреляций?

Он не знал этого. Но знал другое: вот и еще одна ниточка вывела его на почетного ректора.

– Нам нужен ордер на обыск, – сказал он, направляясь к двери. – В доме Колетт Роберж.

Пришло время потянуть за эту ниточку.

Глава сорок первая

– Колетт, – обратился к ней муж, – кто эти люди? Почему они обыскивают наш дом?

Он стоял в кухне, семидесятишестилетний человек, и недоумевал.

Арман, который не встречался с месье Робержем несколько лет и видел его только издалека во время своих недавних посещений этого дома, перевел взгляд с него на Колетт. Было ясно, что Жан-Поль Роберж, дослужившийся до самых верхов в крупной монреальской аудиторской фирме, теперь пребывал в деменции.

– Я не знал, – сказал Арман почетному ректору.

– А если бы знали, разве это изменило бы что-нибудь? – спросила она.

– Возможно.

Пока инспектор Бовуар руководил обыском, Арман вышел прогуляться с Жан-Полем и Колетт, чтобы увести старика подальше от агентов, чья бурная деятельность так явно взволновала его. Арман подхватил месье Робержа под руку, Колетт шла с другой стороны, крепко сжимая руку мужа. Поддерживая его на тот случай, если он поскользнется на льду.

Арман слушал рассказ Жан-Поля о том, как тот недавно был в гостях у своей матери. И о его планах съездить с Колетт в Прагу на медовый месяц.

Жан-Поль остановился, взглянул своими яркими глазами на Армана:

– Вы мой брат?

– Нет, сэр. Я ваш друг.

– Да? Правда? – переспросил месье Роберж.

Колетт, стоявшая рядом с мужем, смотрела на Армана, явно задавая ему тот же вопрос.

– Надеюсь, – сказал Гамаш. Он увидел в дверях Бовуара с поднятой рукой – тот хотел привлечь его внимание. – Может быть, вернемся в дом?

– Да, – согласился Жан-Поль, – нам пора собираться.

– Хорошая мысль, – сказала ему жена. – Я положила чемоданы на кровать. Может быть, ты уже начнешь?

Они вошли в дом, Арман жестом попросил Бовуара подождать минутку, а сам отправился в спальню Робержей. Он с удивлением увидел, что чемоданы и в самом деле лежат на кровати.

– Так ему есть чем заняться, – объяснила Колетт.

Они наблюдали за Жан-Полем – тот достал носки из ящика комода и аккуратно уложил их в один из чемоданов.

– Когда он спит, я все возвращаю на место.

– Сочувствую, – сказал Арман.

– Не стоит того. Вреда никакого, а он чувствует себя полезным. – Она несколько секунд смотрела на мужа. – Нам еще повезло.

Арман прошел за ней по коридору в гостиную, где его ждал Бовуар.

– Вот что мы нашли. – Он протянул Гамашу книгу.

«Удивительные случаи всеобщих заблуждений и безумие толпы».

– Да, я видел эту книгу, – сказал Арман с некоторым волнением.

– Но видели ли вы это, patron? – Бовуар открыл книгу на титульной странице. – «Колетт с любовью и вечной благодарностью. Пол». – Он посмотрел на Колетт. – Пол?

– Мой муж, Жан-Поль[124].

– Меня зовут Жан Ги. Никто не называет меня Ги.

– И я никогда не слышал, чтобы вы называли мужа Полем, – заметил Арман. – Даже сейчас вы сказали: «Жан-Поль».

– Это было нашей шуткой, – произнесла она. – Давным-давно. Позвольте? – Она протянула руку, и Бовуар отдал ей книгу.

Арман показал на кресла у окна, и они сели. Вокруг царила бурная деятельность, криминалисты проводили обыск.

– Кто такой Пол, Колетт?

– Я вам уже сказала.

– Мы можем провести почерковедческий анализ.

Она задумалась на секунду, глядя на книгу, лежащую у нее на коленях.

– Пол Робинсон. Я думаю, вы догадались.

– Зачем же лгать?

– Затем, что я понимаю, какие у вас мысли. Мы с ним были близки, но не настолько.

– Он подписал книгу: «С любовью».

– Разве вы не любите своих друзей?

– И за что он был вечно благодарен? Что вы сделали для него?

– Я присматривала за Эбигейл в Оксфорде. Он был благодарен мне за это.

– «Вечно»?

Когда Роберж не ответила, Арман кивнул Жану Ги, и тот показал ей фотографию в своем телефоне.

Она улыбнулась:

– Я давно не видела этой фотографии. Посмотрите на него. Такой счастливый. Знаете, он всегда носил галстук-бабочку – noeud papillon. – Она как зачарованная уставилась на фото. – Это снято на конференции в Виктории. Его последний счастливый день. Последние счастливые часы.

«Последний», – мысленно повторил Арман.

– Последний перед чем?

– Перед тем, как он вернулся домой и дал Марии сэндвич с арахисовым маслом. Она подавилась им и задохнулась. Но вы это знали. Вы же не думаете…

– Что?

Роберж наклонила голову, разглядывая его.

– Почему вас интересует Пол? Это фото? – Она помолчала. – Вы ведь не считаете, что за этим стоит нечто большее? Не думаете, что Пол сделал это намеренно? – (Гамаш и Бовуар продолжали безмолвно смотреть на нее.) – Вы думаете, это сделала я?

– Его фотографировали вы? – спросил Бовуар.

– Да. Мы с Полом вместе делали этот стендовый доклад. Это было так забавно.

– Знаете, что я вижу, глядя на эту фотографию? – сказал Арман. – Я вижу счастливого, раскованного человека, который смотрит на любимую женщину. Ту, которая любит его. Я вижу забавный, даже глуповатый стендовый доклад, подготовленный к серьезной научной конференции. О ложных корреляциях. Это словосочетание вы повторили несколько раз. Почему?

– Я хотела, чтобы вы знали: статистикой можно манипулировать, можно ее неверно интерпретировать. Ее можно приладить к любым теориям.

– Я это уже знал, – произнес Арман. – Думаю, большинство так и делает. А вы разве нет? По-моему, вы хотели, чтобы мы нашли это. – Он кивнул, показывая на телефон и фотографию.

– Зачем мне это нужно?

– Чтобы замутить воду, – пояснил Арман. – Запутать нас…

– Для этого, похоже, моя помощь вам не требуется.

– …Заставить нас задавать вопросы, сомневаться в тех связях, что мы устанавливали. Между смертью Марии Робинсон и убийством Дебби Шнайдер. Между Эбби и Марией.

– В связи между вами и Полом Робинсоном, – добавил Бовуар.

– Связь была, – призналась Колетт. – И очень глубокая. Но романа не было. Он был старше. Наставник. Как и в случае с Винсентом, между нами возникло мощное интеллектуальное влечение, но не больше. И да, я его любила. А он любил меня. Но…

– Колетт! – позвал Жан-Поль откуда-то из глубины дома.

Она вскочила на ноги, книга чуть не упала на пол. Роберж положила ее на стол, сделала шаг-другой, но остановилась и повернулась к полицейским. Оба поднялись.

– Но он… – Она взглянула в ту сторону, откуда раздавался голос. – Он моя половинка. Единственный мужчина, с которым я хотела быть. И все еще хочу.

Она ушла, но только после того, как Арман попросил ее оставить книгу.

– Продолжай искать, Жан Ги.

– Вы ей не верите, patron?

– Я думаю, она не обманывает, когда говорит, что романа не было, но, кажется мне, она многое утаивает. Например, за какие заслуги Пол Робинсон был вечно ей благодарен? Обрати внимание на дату, когда была сделана эта подпись.

– За день до его смерти, – сказал Жан Ги.

* * *

Изабель Лакост спросила у молодого человека за стойкой портье, не видел ли он профессора Робинсон.

– Кажется, она пошла в гостиную.

Лакост направилась туда. В гостиной отдыхали несколько человек, включая Винсента Жильбера. Большинство читали. Они посмотрели на нее, потом продолжили свое занятие, не желая заглядывать в глаза копа.

Только доктор Жильбер не опустил взгляда, в котором был интерес, а не беспокойство. «А с чего ему волноваться, – подумала Изабель, выходя из комнаты. – Он ведь считает себя умнее других».

Она отошла на несколько шагов, остановилась, подумала и вернулась в гостиную.

– Могу я поговорить с вами? – обратилась она к Жильберу.

Он приподнялся, без особого энтузиазма приглашая ее сесть в соседнее кресло:

– Прошу вас.

– Доктор Жильбер, могу я довериться вам?

Он закрыл журнал, отложил его в сторону.

– Конечно.

– Старший инспектор Гамаш поручил мне снова поговорить с профессором Робинсон, потому что, понимаете ли, возникли подозрения…

Жильбер вскинул кустистые седые брови:

– Какие?

– Я думаю, вы сами можете догадаться, – сказала она, понижая голос и поглядывая на других гостей, – впрочем, те сидели слишком далеко, чтобы их услышать.

– Вы думаете, она убила свою подругу? – тоже зашептал он.

– Пожалуй, об этом рано говорить, во всяком случае, пока я не побеседую с ней еще раз, но прежде мне хотелось спросить у вас: может, вы знаете какие-то подробности, которые могут быть полезны для следствия?

– Например?

– Например, что вам известно о ее отце?

Теперь брови Жильбера сошлись на переносице:

– Об отце? То есть вы хотите узнать не о ее матери? И не о Камероне?

– Нет, нам об этом уже известно. Я имею в виду именно ее отца и сестру.

– У нее была сестра?

Лакост натянуто улыбнулась:

– Да. С тяжелой инвалидностью от рождения. Она умерла при странных обстоятельствах.

– Бедняжка, – механически проговорил он.

– А отец, судя по всему, покончил с собой.

– Неужели? Сплошные семейные трагедии.

– Действительно. И все это, кажется, началось с лечения матери у Камерона и ее последующего самоубийства.

– Мне это кажется некоторой натяжкой.

– Ложной корреляцией?

Жильбер посмотрел на Лакост:

– Да. Пожалуй. Почему вы мне это рассказываете?

– Меня просто интересует, не говорила ли Эбигейл с вами на эту тему, – пояснила Лакост. – Может быть, она обвиняла вас в смерти сестры и отца, а также в смерти матери.

Теперь он сверлил ее недовольным взглядом:

– Нет, ничего подобного она не говорила. А вы собираетесь обвинить меня в этом?

– Обвинить вас, сэр? Нет, конечно нет. Как вы можете отвечать за то, что сделал кто-то несколько десятилетий назад и за тысячи миль отсюда? Вы же в Аллане только присматривали за обезьянками, верно?

– Да, за всеми животными. Ни в каких экспериментах я не участвовал.

– Но вы знали, что там происходит.

– Какое это имеет отношение к вашим подозрениям касательно профессора Робинсон и смерти ее подруги?

Она встала.

– Вы мне очень помогли, сэр. Merci.

Изабель Лакост оставила Винсента Жильбера, который после разговора с ней выглядел гораздо менее самоуверенным, чем до него.

* * *

Жан Ги нашел его час спустя. Не в подвале дома Робержей. Не в коробках на чердаке.

Оно было на виду у всех, а потому осталось незамеченным.

Когда ему стало ясно, что это такое, он положил находку в пластиковый пакет и понес к Гамашу. Тот был с головой погружен в процесс перебирания тысяч книг в библиотеке Робержей: раскрывал каждую, держа за переднюю и заднюю обложку, и встряхивал.

Он приобрел сей полезный навык в самом начале своей карьеры в Sûreté. Но узнал об этом не от первого начальника и наставника. А от своей невесты – Рейн-Мари Клутье.

Опытный библиотекарь, она рассказала ему, что люди часто кладут между страницами книг разные вещи. Деньги. Сушеные и спрессованные цветы. Письма.

Что-то хотят сохранить. Что-то спрятать.

– И где ты его нашел? – спросил Арман, взяв письмо в пластиковом пакете и надевая очки.

– Здесь. – Жан Ги показал книгу. – «Удивительные случаи всеобщих заблуждений…

– …и безумие толпы», – закончил Арман, усмехаясь и покачивая головой.

Он бросил взгляд на тома, из которых вот уже битый час пытался что-то вытрясти. Забыв об одном томе, наиболее очевидном.

– Оно лежало в начале главы «Барабанщик из Тедуорта»[125]. О привидении.

Жан Ги понял, почему не стоит радоваться этой находке, когда Арман подошел к окну и прочел письмо.

Закончив, он неторопливо снял очки, вздохнул и спросил у зятя:

– Где она?

– В кухне вместе с мужем.

Робержи пили чай и собирали пазл – как предположил Гамаш, детского уровня сложности. В итоге у них должно было получиться изображение корзинки со щенками.

– Можно вас на пару слов? – спросил Гамаш, держа вещдок таким образом, чтобы почетный ректор видела его.

Она сжала губы, помедлила, потом встала. Поцеловав склонившегося над пазлом и забывшего обо всем на свете мужа в затылок, она сказала:

– Я буду тут рядом, у печки.

Он не ответил.

Арман дождался, пока Роберж сядет в кресло, и протянул ей письмо в пакете.

– Значит, вы его нашли, – прошептала она.

– Его обнаружил инспектор Бовуар.

Она посмотрела на Жана Ги, и тот по какой-то причине почувствовал себя так, будто сделал что-то нехорошее.

– Улика, Арман? – Она увидела бирку на полиэтиленовом пакете, и это чуть ли не развеселило ее.

– Вы хотите пригласить адвоката?

Теперь она рассмеялась по-настоящему. Вернее, у нее вырвался невеселый смешок.

– В этом нет нужды.

– Расскажите нам об этом письме.

– Разве оно не говорит само за себя?

– Прошу вас, Колетт.

Она взглянула на письмо, потом аккуратно положила его на колени и накрыла ладонями.

– Я не видела его много лет. После смерти Пола ни разу. Впрочем, это не совсем так. – Она посмотрела Арману в глаза. – Я получила его в Оксфорде. Вместе с книгой. Почту доставили на следующий день после смерти Пола. Письма тогда приходили быстро. Но не так быстро, как хотелось бы. Вы его прочли?

Арман кивнул, кивнул и Жан Ги.

– Тогда вы знаете, о чем там сказано. Пол признается в убийстве Марии. Он задушил ее подушкой, пока Эбигейл и Дебби катались на велосипедах. Потом он протолкнул сэндвич ей в гор…

Она замолчала, сделала несколько коротких вдохов, но перевести дыхание, казалось, не могла. Опустила глаза, потом нарочито медленно, дрожащими руками переложила письмо с коленей на диван. Изгнала его. Затем, будто делая над собой огромное усилие, подняла взгляд.

– Он любил этого ребенка. Вы это можете себе представить?

Ей наконец удалось глубоко вздохнуть, а двое мужчин напротив нее пытались усмирить воображение.

Пытались оставаться полицейскими чинами, тогда как отцовское начало в них боролось со служебным беспристрастием.

В этой схватке у стражей закона не было шансов победить. И Гамаша, и Бовуара сразила мысль, точнее, замысел Пола Робинсона, осуществленный в тот день. Он прижал подушку к лицу своего ребенка и задушил его. Но особенной фантасмагорией представлялся сэндвич.

Они подозревали, что именно так все и произошло, с того момента, когда в заключении по результатам вскрытия прочли слово «петехии».

Смерть Марии не относилась к категории ужасающих несчастных случаев.

До настоящего момента Гамаш еще мог надеяться, что убийство несчастной девочки – это дело рук Эбигейл или, что более вероятно, Дебби. Но письмо расставляло все точки над «i». Марию убил ее отчаявшийся отец.

Читать это письмо, написанное его почерком, простыми словами безо всяких прикрас, было тем более жутко.

Колетт сняла очки и вытерла глаза, потом чуть вздрогнула, когда ей на плечо неожиданно легла рука.

– Все в порядке. Я с тобой, – сказал Жан-Поль. Он кротко посмотрел на визитеров. – Вы ее огорчили?

Колетт положила ладонь на его руку:

– Нет. Они друзья. Они пришли помочь.

– Собирать вещи?

Она улыбнулась ему:

– Ни в коем случае. Это твоя работа. Никто не сделает это лучше тебя. Пожалуйста, присядь.

– Вы уверены? – спросил Арман. – Жан-Поль знает об этом, правда?

– Да.

В добрых глазах Робержа была пустота.

– Вы сказали, что письмо пришло на следующий день после смерти Пола Робинсона? – уточнил Бовуар.

– Да. Вместе с присланной книгой. Я поняла, о чем оно, с первых слов. Совершенно ясно, что это предсмертная записка: он признается, что убил Марию и не может с этим жить. И объясняет: когда это случилось, он решил покончить с собой, но не сразу, а дождавшись, пока Эбигейл не станет самостоятельной и не покинет дом. Он отправил ее ко мне в Оксфорд и попросил, чтобы я приглядывала за ней.

– Что вы и сделали, – сказал Арман, – чем заслужили его вечную благодарность.

– Oui, – тихо произнесла она. – Мы с Жан-Полем сняли коттедж близ Лоуэр-Слотер. Эбби приезжала к нам каждую неделю и оставалась до воскресного обеда. Часто она привозила с собой подругу. Эбби была яркая, счастливая девушка. Честолюбивая, но ведь большинство молодых людей ее уровня честолюбивы. А потом случилось это… – Она посмотрела на письмо.

– И что вы сделали, когда прочли его? – спросил Арман.

– Позвонила ему. Думала, может быть… Но уже было поздно. Ответила соседка и сообщила, что Пола больше нет. Это выглядело как инсульт или инфаркт, но я-то, конечно, знала правду.

– И ничего никому не сказали.

– Не сказала. А почему я должна была что-то кому-то объяснять? Если бы Пол хотел, чтобы люди знали причину его смерти, он бы оставил записку. Но ведь не оставил же.

– Он послал вам письмо. Почему?

– Я сама искала ответ на этот вопрос. Единственное, что мне приходило в голову: он чувствовал потребность признаться в содеянном. Рассказать тому, кто любит его и сможет понять, что случилось.

– Но… – Арман подался к ней, – он также пишет в конце, что вы должны дать прочесть это письмо Эбигейл.

– Да.

– Почему? Почему он хотел, чтобы его дочь знала, что он сделал с ее сестрой? Конечно, с некоторой натяжкой можно допустить, что он хотел сообщить об этом вам, но не второй своей дочери.

Его глаза умоляли ее объяснить это ему.

Колетт едва заметно улыбнулась, скорее даже ухмыльнулась.

– Вы не знали Пола. – Она посмотрела на мужа, который вытаскивал салфетки из коробки «Клиникс» и методично выкладывал их на стол. – Он был ученым. Дотошным в своих исследованиях, в своих записках, в своих делах. Всегда аккуратным и честным. Он был предан истине. Я думаю, он хотел, чтобы кто-то знал о том, что произошло.

– Кто-то – да, – сказал Арман. – Но Эбигейл?

– Она сделана из того же теста. Посмотрите, с какой настойчивостью она добивается, чтобы ее исследование, каким бы сомнительным оно ни было, получило распространение официально. Возможно, Пол решил, что у нее есть подобные подозрения, и хотел положить конец ее сомнениям, чтобы эти мысли не мучили Эбигейл всю оставшуюся жизнь.

Арман откинулся на спинку стула и задумался. Это было совсем не то, что он хотел услышать. Отяготить, нагрузить своего ребенка таким откровением? Есть вещи, о которых лучше умалчивать.

Но, с другой стороны, Колетт была права. Он не знал Пола Робинсона. Он давно уже понял, что было бы ошибкой предполагать, будто другие будут вести себя, чувствовать, думать, принимать такие же решения, как и он.

– И как вы поступили? – спросил Бовуар.

– Что значит «как»?

– Вы сказали Эбигейл об этом письме?

– Она сделала больше, – произнес Жан-Поль Роберж твердым голосом, глядя на полицейских ясными глазами. – Она показала ей это письмо. Она была очень расстроена.

– Еще бы Эбигейл не расстроилась, – заметил Бовуар.

– Не Эбигейл. Другая.

* * *

– Bonjour, – поздоровалась Изабель. – Можно поговорить с вами?

Она нашла Эбигейл в библиотеке, где, кроме профессора, никого не было.

– Не знала, что копы спрашивают разрешения, – сказала Эбигейл, закрыв свой ноутбук.

– Моя мама учила меня быть вежливой. А старший инспектор вручил мне пистолет на тот случай, если вежливость не поможет.

Эбигейл улыбнулась. Она выглядела изнуренной. Усталой.

Лакост заняла кресло напротив Робинсон, и теперь женщины сидели по разные стороны от камина. Изабель посмотрела на штабелек дров – отсюда два дня назад Винсент Жильбер унес орудие убийства.

– Вы прячетесь?

– Если да, то для этого выбрано не самое удачное место. Вы же меня нашли.

– Я думаю, прячетесь вы не от меня.

Эбигейл тяжело вздохнула:

– Мне нужно было выйти из номера, но я не хотела его видеть. Я не доверяю себе.

– Вы думаете, что могли бы закончить то, ради чего приехали сюда?

Эбигейл снова улыбнулась и отрицательно покачала головой:

– Я приехала сюда, чтобы унизить его. Напугать. Ранить его эго, но не навредить ему физически. Чтобы он провел остаток жизни в муках. Как моя мать.

– Вы добились этого. Так чего же вы опасаетесь? Что еще вы можете сделать?

– Уничтожить его. Мы все знаем, что он убил Дебби, решив, что это я. Гамаш и этот второй ваш коп практически так и сказали мне в ночь смерти Дебби. Ее убили по ошибке. Но я не смирилась с этим. – Она потерла лоб с такой силой, что на коже осталось красное пятно. – Неужели реакция всегда запаздывает?

– Зачастую. – Изабель подалась вперед. – Вы можете рассказать о дне смерти вашей сестры?

– Простите, о чем вы спросили?

– Вспомните, что происходило в тот день, когда умерла Мария?

Пока Лакост задавала вопрос, звякнул ее телефон: пришло послание от Бовуара с фотографией письма. Она решила прочесть его позднее.

– Зачем вам это знать? – вздохнула Эбигейл. – Это было так давно…

– Пожалуйста, расскажите мне.

Еще один вздох. Не раздражения, а усталости.

– Это случилось в пятницу. Папа только-только вернулся с конференции…

– Он был один?

– На конференции он был с Колетт, но она не прилетела с ним в Нанаймо. – Эбигейл помолчала. – Я порой задумывалась, а не было ли у нее с отцом… Но нет, вряд ли. А потом Марии не стало, и они с тех пор почти не виделись.

– Гм… – хмыкнула Лакост, быстро соображая. – И где вы были, когда умерла ваша сестра?

Если Эбигейл и услышала слабую нотку подозрения в вопросе Изабель, то никак этого не показала.

– Вообще, мы с Дебби присматривали за Марией. Но в тот день решили покататься на велосипедах…

– И оставили Марию одну?

– Она спала. Мы хотели съездить в магазин, ведь я знала, что папа вот-вот придет. Но Дебби заявила, что ей пора домой, поэтому я поехала в магазин одна. Когда я вернулась, папа был дома, а Мария…

– И что вам сказал отец?

– Тогда – ничего. Он откачивал ее. Пытался вернуть к жизни. Она лежала на полу в кухне, а он засунул пальцы ей в горло. Наверное, я закричала, потому что он повернулся и посмотрел на меня. Никогда не забуду его лица…

– Да?

– Он был в ужасе. В панике. Он велел мне выйти и позвонить в девять-один-один. Потом приехали разные люди, и меня вытолкали оттуда.

– Дебби там была?

– Нет, я уже говорила: она уехала домой.

Лакост впилась взглядом в Эбигейл, голос ее звучал напряженно:

– Подумайте хорошенько. Прежде чем вы отправились кататься, оставалась ли Дебби наедине с Марией.

– Нет. С какой стати?

– Вы все время были вместе?

– Ну, я заходила в туалет, без Дебби, разумеется. – Робинсон улыбнулась, но улыбка быстро сошла с ее лица. – Почему вы об этом спрашиваете?

– Не могла ли смерть вашей сестры быть чем-то бо́льшим, нежели несчастный случай?

– Нет.

– Вы уверены?

– Абсолютно. Что за вопрос? Какое отношение это может иметь к убийству Дебби?

– Вы видели прежде эту фотографию? – Изабель протянула Робинсон фото, на котором были запечатлены четверо: любящее семейство и ее подруга. В последний раз.

Эбигейл несколько секунд рассматривала снимок, ее подбородок сморщился, она глубоко вздохнула:

– Видела. Но много лет назад. Где вы ее нашли?

– В доме у Дебби. Фотография лежала в запертом ящике стола.

Брови Эбигейл сдвинулись:

– Но почему она там оказалась? Откуда она у Дебби?

– Неизвестно.

Изабель знала, точнее, давно уже подозревала: их версия ошибочна. Эбигейл не находила этой фотографии в вещах отца и не отдавала ее Дебби – и тем самым не привела в действие механизм, который закономерно должен был спровоцировать убийство.

Вероятно, снимок, сделанный в тот счастливый день, много лет пролежал, забытый, в столе Дебби. Убийство Дебби Шнайдер не имеет никакого отношения к этой фотографии или к смерти Марии.

Ее телефон звякнул еще раз. Сообщение от Бовуара: спрашивает, прочла ли она письмо.

«Нет еще», – набрала она и отправила ответ.

Изабель повернулась было к Эбигейл, но ей помешал телефонный звонок.

– Да, в чем дело? – проговорила она в трубку. – Я сейчас заня…

– Прочти это чертово письмо! – прошипел Бовуар и дал отбой.

* * *

Гамаш посмотрел на Бовуара и вскинул брови.

Жан Ги натянуто улыбнулся:

– Все в порядке.

– Все так плохо? – сказала Колетт.

Гамаш вернулся к разговору с почетным ректором и ее мужем:

– Вы сказали, что письмо Пола Робинсона расстроило другую. Кого вы имели в виду?

Жан-Поль снова занялся салфетками. Вместо него ответила Колетт:

– Дебби Шнайдер.

– Она была с вами, когда вы показывали Эбигейл предсмертную записку?

– Да.

– Когда это случилось?

– Вскоре после похорон Пола. Насколько я понимаю, Эбби и Дебби перед этим рассорились, но на панихиде они снова были вместе. Эбби вернулась в Оксфорд, и Дебби полетела с ней, чтобы поддержать ее. Они приехали к нам на уик-энд, и я решила, что если все же найду в себе силы показать Эбби письмо, то это должно произойти непременно в тот момент, когда она будет с подругой.

– И как она прореагировала? – спросил Бовуар.

– А как вы думаете? Эбби была потрясена, она не поверила, не могла поверить, что ее отец мог сделать такое с Марией. Как вы знаете, он в письме объяснил, что сделал это ради того, чтобы освободить их обеих: Марию – от страданий, а Эбигейл – от ее обязательств перед сестрой, от тяжелого бремени. Она стала свободной и могла теперь жить своей жизнью.

Письмо было совершенно обескураживающим и мучительным даже для постороннего человека, который читал его. Отец, пытающийся обосновать убийство дочери… Но сильнее всего Жана Ги и, как он подозревал, Армана поразила концовка.

Если все обстояло так, как было написано, то зачем перекладывать на плечи старшей дочери часть мотивации, а следовательно, возлагать на нее косвенную вину за убийство? Могла ли она в таком случае не мучиться раскаянием всю оставшуюся жизнь? Ее сестру принесли в жертву, чтобы она, Эбигейл, могла жить лучше.

Не это ли объясняло бескомпромиссное требование Эбигейл Робинсон прерывать беременность, если плод не обещает появления на свет идеального в физическом отношении младенца? Родителям выбор не предоставлялся.

– Реакция Дебби на письмо была еще сильнее, чем у Эбигейл? – спросил Гамаш.

– Да, понимаете, она будто демонстрировала те эмоции, которые испытывала Эбигейл. Между ними были странные, чуть ли не симбиотические отношения. Одна воплощала собой разум, другая – интуицию. Голова и сердце.

– Вам не показалось, что это были нездоровые отношения? – произнес Гамаш.

– То есть в сексуальном смысле?

– Нет, я вовсе не считаю это нездоровым. Я имею в виду патологическую зависимость друг от друга. Когда трудно провести черту между собственной жизнью и чужой.

Колетт задумалась:

– Не уверена, что было именно так. Я только знаю, что там была сильная любовь. Во всяком случае, со стороны Дебби – наверняка. Она всегда выражала искреннюю преданность Эбби. Ну вы сами это видели.

– Вы были в ту неделю с Полом Робинсоном. В тот день. Человек на этой фотографии не похож на монстра, который собирается совершить убийство собственного ребенка.

– Я согласна. Но если бы мы по внешнему виду человека могли сказать, что он собирается совершить убийство, то зачем нам были бы нужны вы, – верно, старший инспектор?

– Хорошее замечание, – кивнул Гамаш.

Оно и в самом деле было хорошим.

Даже после того, как убийца совершил преступление, можно было сидеть рядом с ним и не подозревать ничего подобного. Гамаш знал это из собственного опыта.

* * *

Изабель Лакост опустила телефон. Она отошла в сторону, подальше от Эбигейл, чтобы прочесть письмо, присланное Жаном Ги.

Эбигейл сидела, глядя в огонь. Сидела неподвижно. Как восковая фигура. Утратившая человеческую цельность, полностью лишенная способности совершать поступки.

Лакост пододвинула кресло ближе к ней. Потом начала читать вслух с телефона. Услышав первые три слова, Эбигейл ожила. Она так резко вскочила с места, что ее ноутбук упал на пол.

– Откуда это у вас?

– Я вижу, вы узнаёте это письмо, – сказала Лакост. – Вы мне солгали.

Несколько секунд Эбигейл боролась сама с собой, обуздывала свои эмоции, наконец села.

– А вы бы не стали лгать, если бы такое совершил ваш отец? Зачем вам вытаскивать это на свет? Боже мой, да чем вы вообще занимаетесь? Что вы творите?! – Эбигейл Робинсон уставилась на Лакост, ее обуревала ярость, смешанная с изрядной долей замешательства. – Зачем это делать? – не могла успокоиться она. – Ворошить то, что произошло с Марией. С моим отцом. Зачем? Это не имеет никакого отношения к смерти Дебби. Как эти случаи могут быть связаны?

– Когда люди лгут, нам важно знать, почему они это делают.

– Важно? Какое это может иметь значение?

– Я вам скажу, что думает старший инспектор, – сказала Лакост. – Он считает, что вашу сестру убила Дебби, а вы, разбирая вещи отца, наткнулись на свидетельство этого и отомстили ей.

Эбигейл ожгла ее взглядом:

– Вы думаете, Марию убила Дебби? А потом я сорок лет спустя убила ее за это? Но это же безумие. Зачем Дебби убивать Марию? А если она это сделала, то зачем моему отцу признаваться в том, чего он не совершал? И какое могло обнаружиться свидетельство среди его вещей? Нет, это лишено всякого смысла.

Проблема Изабель состояла в том, что и для нее такая версия не имела смысла. Она не знала ответов, а потому просто сидела молча с глубокомысленным видом.

Эбигейл прищурилась:

– Вы тоже в это не верите, верно? Вы сказали, что это версия старшего инспектора, а не ваша. – Профессор Робинсон подалась вперед. – Что, по-вашему, случилось с Дебби?

* * *

– Мы с Жан-Полем терпели, Арман, пока ваши люди переворачивали все вверх дном у нас в доме, – сказала Колетт. – Вы не считаете нужным теперь объясниться?

– Может быть, нам лучше поговорить наедине. – Арман посмотрел на Жан-Поля, который выкладывал салфетки ровными рядами на кофейном столике.

Колетт помедлила, потом сказала мужу:

– Знаешь, было бы здорово, если бы ты все же сумел закончить этот пазл. Так мы смогли бы получить полную картину.

Она проводила его к столу, усадила, прошептала что-то на ухо, потом выпрямилась.

– Перейдем в соседнюю комнату. Он некоторое время будет занят.

Они вошли в гостиную, и Гамаш предложил ей сесть, но она отказалась, предпочла стоять лицом к нему. Уставившись на него. В ожидании.

– Мотив убить Эбигейл был у многих людей, – сказал он. – И одна из версий построена на том, что убийца принял Дебби Шнайдер за Эбигейл.

– Да, я знаю.

– Итак, если намеченной жертвой была Эбигейл, то у кого были мотив и возможность?

Он смотрел на нее, и она начала улыбаться.

– У меня?

– Вы пригласили ее в Квебек, организовали лекцию, приютили у себя дома, а потом отвезли на вечеринку. Без вас не случилось бы и убийства.

– Опуская вопрос о том, зачем мне могло это понадобиться, хочу спросить: вы ни о чем не забываете? Я единственная, кто знал наверняка, что в лесу лежит не Эбигейл. И что вы надеетесь найти здесь, устраивая этот обыск?

Она обвела рукой комнату, в которой агенты Sûreté продолжали свою работу.

– Свидетельство.

– Свидетельство чего? Того, что я в припадке безумия приняла Дебби за Эбби и убила ее? Бог с ним, с обыском. Но у меня не было никаких оснований желать кому-либо из них двоих смерти. И уж конечно, не Дебби Шнайдер. Я ее едва знала. И определенно слишком мало, чтобы возненавидеть до такой степени.

– Нет, не думаю, что мотивом была ненависть. Я считаю, что скорее уж любовь.

– Теперь я вас вообще не понимаю.

Арман показал на книгу:

– Пол Робинсон просил вас приглядеть за его дочерью. Он был исполнен вечной благодарности по отношению к вам. Убить ее вы не могли, но должны были остановить кампанию Эбигейл по принудительной эвтаназии. Плохо было уже и то, что она получает такую широкую поддержку, но на вечеринке вы внезапно поняли, что у вашей гостьи есть способ заткнуть рот Винсенту Жильберу.

– Он работал с Юэном Камероном, – вмешался Бовуар. – Об этом никто не знал, кроме вас. Однако позднее профессор Робинсон тоже выведала про это.

– Значит, я убила Дебби, чтобы защитить Винсента Жильбера? А это-то как можно пришить к делу?

– Вы умеете решать проблемы, мыслить рационально, – сказал Гамаш. – Вы, возможно, поняли: Эбигейл собирается предъявить Жильберу обвинение, что она практически и сделала на вечеринке. А следовательно, у нее должно быть и какое-то доказательство. И это доказательство находится у Дебби, она ведь все бумаги носила при себе.

– Ага, теперь понимаю. Я ударила ее по голове, украла бумаги и сожгла. Это ваша версия? – (Гамаш в подтверждение развел руками.) – Вы, Арман, сделали несколько так называемых логических скачков. Будь вы моим студентом, экзамен вы бы не сдали. Самое грубое допущение заключается в том, что моя любовь к Винсенту Жильберу настолько сильна, что я готова на убийство ради защиты его эго.

– Не ради защиты его эго, а ради защиты его самого от его эго. Вы боялись, что Жильбер поддастся на шантаж. Поддержит то, что продвигает Эбигейл.

– Политики уже карабкаются на борт, – сказал Бовуар. – Все больше людей говорят о поддержке ее идей.

– Если бы выдающийся ученый, известный гуманист одобрил предложения профессора Робинсон, то он мог бы стать сотой обезьяной.

– Кем-кем?

– Не исключено, что именно его поддержка привела бы к переломному моменту в пользу идей Робинсон. Вы не могли допустить этого. Вы готовы на все, чтобы защитить того, кого любите.

– Винсента Жильбера? – Она рассмеялась.

– Non. Не Жильбера. Вы знали: если Эбигейл добьется своего, Жан-Поль встанет в очередь на убийство из милосердия.

Колетт выпрямилась. Вздернула подбородок. Но ничего не сказала.

– Настоящий мотив, последний толчок вам дала необходимость защитить его, – сказал Арман. – И этот мотив – любовь.

Глава сорок вторая

– Значит, Эбигейл призналась в том, что знает про отцовское письмо, – сказал Бовуар.

Они снова спустились в подвал обержа. Здесь они были отрезаны от остального мира. В этом ограниченном пространстве все важные разговоры крутились вокруг подозрений и подозреваемых. И если рассматривать расследование как театральную постановку, то сегодня на сцене было довольно многолюдно.

– Она сделала это без особой радости, но, когда я показала ей то, что ты прислал, ей трудно было отпираться, – ответила Изабель.

– По крайней мере, теперь мы знаем, что случилось с Марией, – произнес Бовуар. – И этот мотив в расследовании убийства Дебби Шнайдер теперь исключается.

– Точно ли знаем? – с сомнением проговорила Изабель.

Арман и Жан Ги повернулись к ней.

– Ну хорошо. – Жан Ги подтолкнул к Изабель по столешнице письмо Пола Робинсона в полиэтиленовом пакете. – В этой предсмертной записке есть одна зацепка.

– Но является ли записка признанием?

Теперь Бовуар рассмеялся, потом подозрительно взглянул на нее:

– Конечно является.

– А ты что думаешь, Изабель? – спросил Гамаш.

– Что-то в этом письме меня зацепило. – Она подтянула пакет к себе.

Гамаш обогнул стол, остановился рядом с Изабель, Бовуар подошел к ней с другой стороны.

– Почему Пол Робинсон не оставил записку при себе? – спросила она. – Большинство самоубийц так и поступают. Не все, но большинство. Или же он мог легко сделать копию этой записки и положить ее в банковскую ячейку. На тот случай, если оригинал потеряется. Все говорят о нем как о дотошном ученом. Почему же он не позаботился о том, чтобы у такого важного сообщения была копия? И зачем писать Колетт, а не Эбигейл? Она уже вышла из детского возраста – ей к тому времени исполнилось двадцать.

– Может быть, он хотел, чтобы рядом с ней был кто-то близкий, когда она будет читать это письмо, – сказал Гамаш.

– Возможно. Но он мог вложить в конверт отдельное письмо для Эбигейл, в котором мог бы написать, что любит ее и просит прощения. Как будет реагировать молодая женщина, узнав, что из-за нее отец убил ее сестру, а потом покончил с собой? Неужели была необходимость сообщать ей об этом?

– Да, все это кажется странным, – согласился Жан Ги. – Я говорю: зачем вообще признаваться в таком ужасном поступке спустя столько лет?

– Но это другой вопрос, – сказала Изабель. – На самом деле он ни в чем не признается.

– Как же не признается? – Гамаш ткнул пальцем в письмо. – Вот оно – признание.

– Нет, это не признание.

Все трое в едином порыве склонились над письмом.

Изабель чувствовала прикосновение плеча Жана Ги, ощущала исходящий от шефа слабый запах сандалового дерева с ноткой розовой туалетной воды. Он всегда носил с собой частицу своей жены. Она была с ним, как дыхание.

– Черт бы меня побрал! – Гамаш выпрямился, поднес руку к подбородку, уставился на письмо.

– Ты права, – сказал Жан Ги. – Нигде в письме не сказано: «Я убил Марию». А пишет он, – Жан Ги взял письмо, – что несет ответственность за ее смерть. Мол, это его вина и он не может жить с тем, что сделал. – Он оторвал взгляд от письма и посмотрел на Гамаша, на Изабель. – Зная, что это предсмертная записка, мы сами наполнили смыслом все недосказанное.

– И все же вероятность того, что убийство совершил он, остается, – заметила Изабель. – Хотя я обратила внимание, что он ничего такого не написал.

– Еще он пишет… – Гамаш зачитал вслух: – «Это не было преднамеренным. Я знаю». – Он окинул взглядом коллег.

Те кивнули. Неторопливо.

– Не следовало бы ему остановиться на фразе «Это не было преднамеренным»? – спросил Жан Ги.

Они снова одновременно склонились над письмом.

Гамаш, прищурившись от напряжения, пытался осмыслить написанное.

«Почему же ты не признался напрямик? – спросил он человека, давно мертвого, но незримо присутствующего в этой комнате. – Почему ты отправил это письмо Колетт Роберж? Почему написал, что смерть Марии не была преднамеренной? Почему ты покончил с собой?»

В полутьме подвала начала формироваться идея.

– Нужно отправить это в лабораторию. – Гамаш кивнул на письмо. – Пусть снимут отпечатки пальцев и проверят, есть ли ДНК. – Он передал пакет Изабель. – Да, и понадобится заключение почерковеда.

– Oui, patron.

Он смотрел, как она сняла копию. Потом положила письмо в специальный конверт и вручила агенту для доставки в монреальскую лабораторию.

Письмо покинуло стены подвала, и следом за ним устремились мысли Армана.

«Неужели ты и в самом деле убил Марию?»

«Неужели ты убил ее своими руками?»

Он подошел к большой доске, установленной в оперативном штабе технической службой. К доске были прикноплены фотографии. Место убийства. Тело. Тут были и схематические изображения места преступления, лыжни, обержа, костра. Перемещения и взаимосвязи различных людей.

Внизу на доске висели другие снимки.

Бывший спортзал после стрельбы. Фотографии анфас и в профиль Эдуарда, Альфонса и юного Симона Тардифов.

Портрет Юэна Камерона.

Теперь к ним добавились еще две фотографии. Пол Робинсон перед псевдонаучным стендовым докладом ложных корреляций и «последняя» – с Марией, Полом, Эбигейл и Дебби.

Гамаш взял черный фломастер и повернулся к своим коллегам:

– Попытаемся прояснить кое-что. У нас есть несколько сценариев. Первый. Намеченной жертвой новогодней вечеринки была Эбигейл Робинсон.

С этими словами он вписал ее имя в пункт «Жертва».

Рядом под словом «Мотив» он вывел: «Кампания по массовой эвтаназии / шантаж».

В графу «Подозреваемые» он внес имена Винсента Жильбера и Колетт Роберж.

– Не исключается и Симон Тардиф, – добавила Изабель. – Хотя он в самом низу списка.

– Согласен. Другой сценарий, – продолжил Гамаш, – состоит в том, что мадам Шнайдер и была все время намеченной жертвой.

– А мотив? – спросил Жан Ги. – Мы думали, что Марию убила она, но после письма Пола Робинсона…

– Мы не знаем наверняка, является ли это письмо признанием, – сказала Изабель. Она уперлась локтями в столешницу, наклонилась над столом.

– Эбигейл все это время считала, что Марию убил отец, – произнес Гамаш. – Но мы вернулись к другой версии. Может быть, разбирая вещи, она находит что-то такое, из чего делает вывод, что он не убивал Марию. Узнаёт правду.

– Что Марию убила Дебби, – сказал Бовуар.

Арман одобрительным жестом направил на него фломастер, потом повернулся и обвел имя Дебби кружочком.

– А мотив? – спросил он. – По мнению Эбигейл, Дебби становится убийцей не только сестры, которую Эбигейл любила, но и опосредованно – отца.

– Отца, отправившего мадам Роберж письмо, – продолжил Бовуар, – в котором просит показать его Эбигейл, считая, что она и убила Марию. Таким образом он давал дочери понять, что ей ничто не угрожает.

– Вот только она никого не убивала, – проговорила Изабель. – Вы можете себе представить, какими были бы ее чувства, если бы она поняла: ее отец столько лет жил с убеждением, что она убила свою сестру? А потом, не имея на то никаких оснований, наложил на себя руки. И как бы она тогда относилась к Дебби?

– Она бы ее возненавидела, – сказал Бовуар.

Но Изабель отрицательно качала головой:

– Я думаю, мы сильно все усложняем. Мотив, по-моему, должен быть связан с чем-нибудь недавним.

– Так это и было недавно, – заметил Бовуар. – Для Эбигейл.

– Продолжай, – сказал Гамаш Изабель. – Что, по-твоему, произошло?

– Я думаю, правилен ваш первый сценарий. Намеченной жертвой была Эбигейл. Думаю, кто-то на вечеринке увидел ее. Этому человеку была ненавистна программа Робинсон, и он решил не упускать шанса остановить ее.

– А кандидаты у тебя есть? – спросил Бовуар.

– Винсент Жильбер. Может быть, с помощью Колетт Роберж, – предложила Изабель. – У них был мотив. И возможность тоже была.

Гамаш повернулся к доске, принялся разглядывать фотографии, схемы. Что-то не складывалось. Не хватало какого-то маленького фрагмента.

Потом он подошел к столу и перечитал письмо. И начал прозревать.

– Есть еще кое-что, patron, – сказал Жан Ги, занимая место Гамаша у доски.

Он взял красный фломастер и написал: «Хания Дауд».

Гамаш вскинул брови. Как он мог о ней забыть? Может быть, потому, что другие находились на виду и чуть ли не подпрыгивали, чтобы на них обратили внимание. А Хания Дауд держалась незаметно. С мачете в руке. Невидимая в темноте.

Он подумал, не осталось ли в этой молодой женщине запала на еще одно, последнее убийство. А потом ça va bien aller. Все будет хорошо. Она могла отложить мачете в сторону. Утихомириться.

Он положил письмо.

– Я думаю, нам пора пообедать.

* * *

Они решили, что в оберже, где полно подозреваемых, будет не слишком уютно сидеть за обеденным столом, и отправились к Гамашам.

Арман пошел в кухню к Рейн-Мари, а Изабель и Жан Ги удобно устроились в гостиной.

Арман с порога увидел Ханию Дауд с длинным ножом в руке, направленным на Рейн-Мари, которая стояла к ней спиной.

Он почувствовал, как ёкнуло сердце, как напряглись мышцы. Все вокруг замедлило движение, кроме готовой обрушиться волны ужаса и адреналина. А потом так же мгновенно мир стал прежним.

Издержки профессии. Фейерверки казались выстрелами, а все ножи – оружием убийства, в особенности когда они направлены на любимого человека.

– Я не знал, что вы здесь, – сказал он Хании.

– Это очевидно. И я вижу, какое доставила вам удовольствие.

Он улыбнулся:

– Нет. Вы просто увидели мое удивление. Мы всегда вам рады.

– Привет, Арман. – Рейн-Мари повернулась. – Я уговорила Ханию остаться на обед. Она была настолько любезна, что согласилась съездить со мной к Гортонам, отдать им последнюю коробку.

Арман поцеловал жену в щеку, потом взял кухонную доску, багет, нож.

В кухне стоял аромат тушенного в вине петуха и свежего базилика – Хания порвала его листья и выложила на блюдо с нарезанными помидорами и бурратой.

Даниель с семьей и Анни с детьми уже вернулись в Монреаль. Они собирались погостить еще, но Рейн-Мари и Арман решили, что им лучше уехать. В другой раз останутся подольше, когда в деревне не будет убийцы. Что, впрочем, для Трех Сосен было вариантом маловероятным.

– Что еще мне сделать? – спросила Хания.

– Можете поставить это блюдо на стол, – сказала Рейн-Мари. – А потом налейте себе вина и присоединяйтесь к остальным в гостиной. Обед будет минут через двадцать.

Хания поставила томаты и буррату на сосновый стол, но в гостиную не пошла. Она направилась в дальний конец кухни, то и дело останавливаясь, чтобы рассмотреть картины на стенах. Портреты, несколько работ в стиле наивного искусства. Пейзажи.

И одна небольшая скромная рамка.

– Это…

– Да, она, – сказала Рейн-Мари. – Долго искала. Оригинал.

– Единственная в своем роде? – спросила Хания, подходя почти вплотную к маленькой фотографии одного кристаллика снежинки.

– И как вы съездили к Гортонам? – поинтересовался Арман.

Рейн-Мари начала рассказывать, а он наблюдал за Ханией. Она удобно устроилась в кресле у печки и смотрела в темноту за окном.

– Ты не говорила им об их матери и о Юэне Камероне?

– Нет. Не каждую правду стоит озвучивать. У них есть коробка, они могут посмотреть ее содержимое, если им интересно. Я думаю, они догадываются, что внутри есть что-то необычное, но в любом случае у них остается выбор. – Она взглянула на гостью и, понизив голос, произнесла: – Я думаю, она больше не хочет.

– Не хочет чего? – не понял он. «Убивать?»

– Быть героиней Судана. Посмотри на нее. Она почти совсем ребенок. Наверное, она хочет жить нормальной жизнью. Просыпаться и встречаться с Кларой в бистро за завтраком. Обсуждать книги с Мирной. Заглядывать к нам на чай или обед и не беспокоиться обо всех девочках, обо всех женщинах, которые ждут, когда она придет и спасет их.

– Утихомириться, – сказал Арман.

Она смотрела, как он ставит чайник. «Если бы только это было возможно».

* * *

Когда Рейн-Мари вернулась в гостиную, Арман подошел к Хании с чашкой чая.

– Вы не возражаете? – Он кивнул на кресло, стоящее напротив.

– Бога ради.

Он сел с мыслью о том, что Хания, казалось бы, царит везде, где бы ни появилась. И в то же время она всюду чужая.

– Вы убили Дебби Шнайдер?

Брови Хании исчезли под хиджабом.

– Светский разговор, старший инспектор?

Он улыбнулся и промолчал.

– Или вы так расследуете преступления? Снова и снова задаете один и тот же вопрос, пока вам не отвечают «да»?

– Или пока не наступает время ложиться спать.

Это было заявлено так громко, что удивило даже ее. Она рассмеялась.

– Что ж, – произнесла Хания наконец, – я могу сказать по этому поводу, что ваше расследование – настоящее говношоу, если вы все еще подозреваете меня. Так у вас говорят, да? «Говношоу»? Меня Рут научила этому слову. Она рассказывала, как Клара делала карьеру в живописи.

– Да, есть такое словечко. Вы не ответили на мой вопрос.

– Так вы его всерьез задавали?

Он уже не улыбался. Смотрел на нее задумчиво и строго.

– Нет, я ее не убивала. Я вам правду сказала в прошлый раз. Убить человека не означает уничтожить его идею. И если бы я хотела покончить с профессором Робинсон, то как глупо было бы с моей стороны убить не того человека! Такого просчета я никогда бы не допустила.

На некоторое время воцарилось молчание, столь напряженное, что кругом будто потрескивали электрические искры.

– Мы все совершаем ошибки. На морозе, да еще в темноте, в спешке… Можно и обознаться.

– Верно, – сказала она. – Но не такие ошибки. Человеческая жизнь священна. Это нечто иное. Я узнала это в лагерях. Когда видишь перед собой столько смертей, начинаешь ценить жизнь. Когда видишь столько жестокости, начинаешь ценить доброту.

– Но признаете ли вы ее? Потому что она там. – Он показал на соседнюю комнату. – А вы здесь. – Он поставил чашку. – Я иду в гостиную. Хотите пойти со мной?

– Нет. Мне и тут хорошо.

Он кивнул:

– Если передумаете…

«Ральф, что ты делаешь там?»

Но кое-какое представление о том, что делает Хания Дауд, он имел.

Глава сорок третья

– Не уснуть? – спросил Арман.

Хотя шел третий час ночи, Жан Ги не вздрогнул от неожиданности, когда раздался этот голос. Он слышал шлепанье тапочек по полу кухни и узнал походку.

– Я со времени рождения Оноре и не спал по-настоящему, – сказал он.

– Чая? – Арман развернулся с чайником в руке.

Бовуар хотел было отказаться, но потом понял – да, чашечка хорошего чая не помешает…

«Господи боже, – подумал он, – я заразился».

– Да, спасибо. Вы слышите? – Жан Ги привстал, напрягся. На лице мелькнуло тревожное выражение.

От входной двери доносился какой-то звук.

– Все в порядке, – успокоил его Арман, закручивая кран. – Я как раз собирался сказать тебе…

– Что, уже утро? – Вошла Изабель.

Щеки ее раскраснелись после короткой прогулки. Она принесла из гостиницы поднос, накрытый клетчатым кухонным полотенцем. Из-под клетчатого фланелевого халата Изабель выглядывала фланелевая пижама в горошек.

– Ты похожа на какого-то диккенсовского персонажа.

– Вот только не будем вдаваться в подробности – ты лучше на себя посмотри!

В спортивных штанах, небритый, Жан Ги напоминал замызганного, ошалевшего копа, которого срочно вызвали в ночную смену и заставили стоять на ветру.

Изабель поставила тарелку на стол и поприветствовала Гамаша. Шеф выглядел почти как всегда. Или, по крайней мере, представлял собой вариацию на ту же тему.

Университетский профессор, разбуженный посреди ночи. Щеки, как и у Бовуара, покрыты щетиной, и Лакост подумала, что, если бы шеф решил снова отрастить бороду, она была бы совершенно седой. В отличие от Жана Ги, Арман хотя бы взял на себя труд причесаться, впрочем, с одной стороны волосы у него все равно стояли торчком.

– Я увидел свет в гостиничном номере Изабель, – сказал Арман, наливая молоко в кружку, – и послал ей эсэмэсочку.

Часы показывали 2:53.

Лакост сняла с подноса кухонное полотенце, демонстрируя разнообразную выпечку к завтраку:

– Все это любезно предоставили нам Габри и Оливье.

– Они знают, насколько велика их щедрость? – вздохнул Арман.

– Пока нет.

Пока чай настаивался, Арман пошел в кабинет и вернулся с документами, которые захватил из оперативного штаба. Жан Ги разложил их на кухонном столе. Трое полицейских склонились над бумагами, не забывая отдавать должное булочкам с шоколадом.

Папки на столе чем-то напоминали пазл Жан-Поля Робержа. Хотя если им удастся собрать свой пазл правильно, то корзинки со щенками не получится.

Но проблема состояла в том, что они имели дело с несколькими пазлами, составные части которых оказались перемешанными.

Участие Винсента Жильбера в экспериментах Юэна Камерона над невинными людьми, включая мать Эбигейл.

Загадочная смерть Марии.

Ярость, направленная против Эбигейл Робинсон, и готовность многих людей, в том числе Жильбера и, вероятно, почетного ректора, во что бы то ни стало остановить кампанию, посвященную принудительной эвтаназии.

Не говоря уже о инопланетном вторжении. О головоломке по имени Хания Дауд. Той, что разглагольствовала о силе духа и совершала убийства под покровом темноты.

Были ли все они отдельными пазлами или частями целостной картины, спрашивал себя Гамаш. Одна часть – лес, другая – небо, немного воды, несколько домов? Если между ними и была какая-то связь, она казалась иллюзорной, и однако же соединение этих частей давало единое изображение.

А может быть, Гамаш неверно провел аналогию. И перед ним находился не пазл, а то, о чем он думал прежде. Одна длинная нить, которая началась с Камерона и закончилась много десятилетий спустя смертью Дебби Шнайдер.

Ключевое слово, которое он предложил раньше, вывело их на Колетт Роберж, получателя странно-туманного письма Пола Робинсона. С его вечной благодарностью.

Заслужила ли она эту благодарность тем, что опекала его дочь в те дни, когда пришло предсмертное письмо, или его ожидания касались будущего? Может быть, ее готовность к услугам на этом не заканчивалась?

Арман взял свою кружку, поднялся, подошел к окнам в дальнем конце кухни и вперился в темноту.

– За что Пол Робинсон был так благодарен Колетт?

От произнесенных слов стекло перед ним затуманилось.

Он повернулся, посмотрел на Лакост, на Бовуара. Они далеко не в первый раз корпели над расследованием в пижамах глубокой ночью.

– Забота об Эбигейл – вот за что он был ей благодарен, – пожала плечами Изабель.

– Возможно. Но он писал о «вечной» благодарности? Нет ли в этом некоторой избыточности? – Подкинув дров в печку, Гамаш вернулся к столу и достал копию предсмертного письма, поднес к глазам. – Будет интересно получить экспертизу почерковеда и анализ ДНК.

– Ты думаешь, письмо писал не он? – спросил Жан Ги.

– Я предполагаю, не думаю.

– Но если не он, то кто?

– Эбигейл и Колетт были в Оксфорде, когда это случилось, – сказала Изабель. – Кто остается?.. – Она помолчала. – Дебби Шнайдер? Но зачем ей писать такое письмо?

– Может быть, Пол Робинсон обнаружил свидетельство того, что она убила Марию, – пришло в голову Жану Ги. – Свидетельство, которое потом, несколько недель назад, Эбигейл могла найти среди его вещей.

– Ты хочешь сказать, что он откровенно поговорил с Дебби, – поморщилась Изабель, – и она его убила? Каким образом? Потом она пишет предсмертную записку и отправляет ее с книгой человеку, о существовании которого имеет довольно смутное представление?

– Ты не видишь в этом натяжки? – с улыбкой спросил Арман. – Подозреваю, если бы она сделала это, то предполагаемое признание было бы изложено гораздо более ясно. И еще я думаю: и Колетт, и Эбигейл сразу заметили бы, что письмо писал не Пол. Они же знали его почерк. Так что именно Пол Робинсон написал письмо Колетт и своей дочери, а потом покончил с собой. Но, – Арман снова посмотрел на письмо, – оно представляется мне жестоким без необходимости, а он, кажется, не был жестоким человеком. Даже напротив. Как ни посмотри, они с Эбигейл любили друг друга.

– И Марию они тоже любили, – добавила Изабель. – Мы знаем, чем закончилась эта любовь.

Они одновременно посмотрели на фотографию Дебби, Эбигейл, Пола и Марии на берегу бескрайнего Тихого океана, сверкающего солнечными зайчиками.

Последнюю фотографию.

Арман знал, что эта фотография, вероятно, была очень дорога Полу Робинсону, но почему она лежала запертая в ящике стола Дебби Шнайдер?

Старший инспектор откинулся на спинку стула и уставился вдаль. Пытался увидеть то, что лежало за пределами видимости.

Если он осторожно потянет за нитку, то, может… может быть…

Неожиданно перед его мысленным взором возникла пожилая мать Рейн-Мари.

Он выпрямился и сказал, обращаясь к коллегам:

– Ваши родители еще живы?

Оба отрицательно покачали головой, удивленные вопросом, – он показался им нелогичным продолжением разговора.

– Тогда вам не приходилось разбирать их вещи. Ужасное занятие. Мы проделали эту работу несколько лет назад, когда умерла мать Рейн-Мари. Это печально, это опустошает и временами крайне утомительно. Вещи, с которыми не знали, что делать, просто рассовывали по кладовкам и подвалам, и вам нужно просмотреть каждую газету, каждую фотографию и принять решение. Нам повезло. Семьдесят восемь сестер и братьев Рейн-Мари пришли на помощь ей и мне.

Изабель и Жан Ги улыбнулись. Каждый раз, когда шеф говорил о громадной семье Рейн-Мари, это число возрастало. На самом деле они понятия не имели, сколько сестер и братьев было у Рейн-Мари. Было неясно, знала ли это она сама.

– Но что случается, когда ты единственный ребенок? – спросил он. – Или вещей слишком много, а времени слишком мало?

– Нужно приглашать помощника? – предположила Изабель. – Вот ведь Рейн-Мари помогает людям разобраться с наследством.

– Именно. Вот о чем я должен был догадаться.

Гамаш был оживлен, недовольство собой сменилось возбуждением, оттого что он наконец начал прозревать.

– Ты приглашаешь человека, который будет помогать тебе разбирать вещи, не вызывающие у него эмоциональной реакции. И когда время поджимало, а груды отцовских вещей оставались неразобранными, к кому обратилась Эбигейл?

– К Дебби Шнайдер, – сказал Жан Ги. – Merde.

– Фотографию эту нашла Дебби, а не Эбигейл, – процедила Изабель, сверкая глазами. – Вот почему она лежала в ее столе. Вот почему Эбби удивилась – она сколько лет ее не видела.

– Но зачем запирать фото? – спросил Жан Ги. – Что в нем такого, чего мы не замечаем?

Он снова наклонился над столом и в очередной раз увидел преданность в глазах Дебби, смотревшей на Эбигейл. И нежность во взгляде Эбигейл, обращенном к Марии. Пол Робинсон тоже смотрел на младшую дочь. Он казался спокойным. Довольным. Счастливым.

Потом на нее взглянул Жан Ги.

Маленькая девочка с вывернутыми, искалеченными конечностями, рот приоткрыт. Вместе со всеми смеется над какой-то шуткой. Волосы блестят в солнечных лучах. Чистая розовая кожа. Опрятное платье в веселый цветочек.

Но главным образом Жан Ги отметил, какие у нее глаза. Они были яркими, удивленными. Настороженными и внимательными.

В них не чувствовалось боли. Отчаяния. Никаких признаков того, что Мария на грани жизни и смерти. Нет, на этом снимке – не исстрадавшийся больной ребенок и не семья, которая под гнетом жестоких испытаний из последних сил держится на плаву.

– Так это было спрятано у всех на виду? – протянул Жан Ги. – Счастливая семья?

– Non, – уверенно сказал Гамаш, внимательно глядя на фотографию. Тех, кого он там видел, нельзя было назвать счастливой семьей. – Коробку с вещдоками от мадам Шнайдер уже доставили?

Изабель взяла телефон, по трек-номеру проверила, где находится посылка, и разочарованно покачала головой:

– И да и нет. Ее отправили в управление Sûreté. Не сюда. Она в моем кабинете.

– Пусть кто-нибудь из дежурных агентов привезет. Прямо сейчас.

– Есть!

Она стала звонить в управление, а Арман обратился к Жану Ги:

– Это все время находилось там, оставалось только его увидеть. И мы видели. Даже говорили о нем, но не тянули за эту ниточку.

– И что это? – спросил Жан Ги.

Они так зациклились на групповом фотопортрете, что не заметили: ведь на самом деле они смотрят на снимок стола Дебби Шнайдер.

Последняя совместная фотография четырех счастливых людей лежала поверх других вещей, обнаруженных в запертом ящике стола. Картриджи, открытки, скрепки…

– Ежедневник, – прошептал Жан Ги.

– Именно, – подтвердил Гамаш. – Ежедневник. Вот что нашла Дебби. И вот что она спрятала.

* * *

Через час коробку с вещдоками доставили в оберж.

К тому времени полицейские были уже готовы к выходу: они успели принять душ и переодеться в теплую одежду. Арман нашел ярко-красный кашемировый шарф, повязал его на шею и заправил концы под куртку для лучшей защиты от пронизывающего холода.

Ночь выдалась невероятно ясная, на небе горели звезды.

Стояла необычная тишина. Все замерло. Мир погрузился в покой.

Единственным звуком был ритмический хруст снега под ногами, когда они шагали по дороге мимо церкви Святого Томаса, мимо Нового леса. Туда, где светился одинокий огонек. К старому дому Хадли на вершине холма.

«Это похоже на маяк, – подумал Гамаш. – На путеводную звезду».

Вот только маяк предупреждал о мелководьях, о подводных камнях. Не показывал конец пути. Гамаш знал: ни один моряк не направил бы на маяк свое судно, а они с каждым шагом приближались к цели.

Войдя в дом, они сразу увидели агента – она сидела в холле на стуле с прямой спинкой, придерживая коробку, стоявшую у нее на коленях.

– Агент Лавинь, верно? – сказал старший инспектор.

– Oui, patron. – Она так быстро встала, что коробка чуть не упала на пол.

Когда инспектор Лакост приняла у нее посылку, молодая женщина обратилась к Гамашу:

– Если не возражаете… – В руке она держала бланк расписки о получении.

Бовуар сжал губы и сделал себе заметку на память: угостить агента Лавинь чашкой кофе. Если не за здравый смысл, то за отвагу.

Лавинь ушла с бланком, подписанным Арманом Гамашем. А вещдоки остались у них.

Поставив коробку на стол в оперативном штабе, Бовуар раздал латексные перчатки. Гамаш надел их, пытаясь скрыть, что к горлу у него подступает тошнота, – так случалось всегда, потому что от запаха латекса на него накатывали воспоминания.

Лакост взяла телефон, чтобы снять происходящее на видео.

Сорвав печать, Бовуар начал доставать содержимое, называя каждый предмет. И тот сразу помещался в пакет, на который приклеивалась бирка.

Последние три вещдока Жан Ги положил на стол.

– Четыре поздравительные открытки.

Изабель открыла их:

– Поздравления Эбигейл с днем рождения, первая – на шестнадцать лет, последняя – на девятнадцать. Все подписаны: «С любовью, Дебби». Таким образом, мы точно знаем, когда между ними случился разлад.

– Вскоре после смерти Марии, – кивнул Гамаш.

– Вот фотография, – сказал Бовуар.

Он покрутил фото в руках, увидел аккуратную надпись: «Последняя». Она была сделана тем же почерком, что и предсмертное письмо.

На дне коробки остался единственный предмет.

– Ежедневник, – произнес Бовуар под запись.

Но все понимали, что перед ними нечто гораздо большее.

Бовуар взглянул на имя и год, написанные на первой странице, и протянул ежедневник старшему инспектору Гамашу:

– Он принадлежал Полу Робинсону.

Гамаш закрыл на мгновение глаза, выдохнул. До этого момента он думал: «Может быть», – но пока Жан Ги не произнес последней фразы, никакой уверенности у него не было.

– И год смерти Марии? – спросила Изабель.

– Non, – ответил Жан Ги. – Год его смерти.

Арман сел, надел очки, открыл ежедневник.

– Дебби Шнайдер нашла его, когда они просматривали вещи Робинсона, – сказала Изабель.

– Всего несколько недель назад. – Арман поднял взгляд. – Oui. Я думаю, это и стало катализатором.

Изабель и Жан Ги встали с обеих сторон от Гамаша и склонились над столом, когда он открыл ежедневник на дне смерти Пола Робинсона.

– Чистая страница, – вздохнула Изабель.

Несмотря на разочарование, она понимала: вряд ли Робинсону нужно было напоминать себе, что на этот день намечено самоубийство.

– Я думаю, когда Дебби нашла ежедневник, фотография, – Гамаш поднял фото, – лежала на этой странице. Тут даже видно, что приклеилась частичка глянцевого покрытия. Мы отправим это в лабораторию.

Арман принялся листать страницы дальше. Все они были пусты.

Тогда он начал листать обратно. Одна страница. Две. Вот запись. Последняя.

«Письмо Колетт. Копия».

Вот оно. Такое обыденное. Не слово «письмо», а другое слово.

– «Копия». – Арман кивнул. – Ты произносила это слово, Изабель. Ты даже сделала копию. – Он посмотрел на сканер. – Сделала копию письма. Отчего же и ему не поступить так же? Это меня беспокоило. Все пишут о Поле Робинсоне как о дотошном ученом. Разве мог он не снять копию со столь важного документа?

– Если он сделал копию, – нетерпеливо спросила Изабель, – то где она?

Арман Гамаш улыбнулся, перевернул ежедневник, держа его за обложку, и встряхнул в надежде, что сейчас из него выпадет письмо.

– Иногда чудеса случаются, – вздохнул он.

Жан Ги улыбнулся, узнав цитату из фильма «Маленький большой человек».

– Хорошо, – произнесла Изабель. – Скажем так: Дебби среди его вещей нашла копию предсмертного письма. И где теперь эта копия? И какое это может иметь значение? Она и без того знала содержание. Она прочла оригинал, когда им с Эбигейл показала его Колетт. Я согласна: истоки случившегося кроются в какой-то находке, сделанной, когда они разбирали вещи Робинсона, но, думаю, дело не в копии. – Она показала на ежедневник. – Это была девяносто девятая обезьяна.

– А сотая? – спросил Жан, тоже сев.

– Роль сотой обезьяны сыграло найденное Эбигейл письмо от Жильбера, требующее оплаты за пытки, которым подвергалась ее мать. С этого все и началось.

Гамаш снял очки для чтения, чтобы лучше видеть Изабель.

– Продолжай.

– Письмо Жильбера явилось чем-то вроде мины замедленного действия. Оно не только изменило жизнь Эбигейл, но еще и все объяснило ей. А именно: эксперименты Камерона привели к смерти ее матери, сестры и отца. – Изабель положила на стол вытянутые и сцепленные в замок руки. Ей очень хотелось, чтобы коллеги приняли ее версию. – Эбигейл умна. Она понимает, что эта личная трагедия дает ей шанс преуспеть в работе. Винсент Жильбер, великий гуманист, участвовал в самом позорном эксперименте канадской медицины. На что он будет готов пойти, чтобы и дальше скрывать это? У нее голова идет кругом, она почти теряет контроль над собой. Ей требуются союзники. Она признает, что приехала в Квебек, чтобы шантажом вынудить Жильбера высказаться в пользу ее исследования. Но что, если за этим кроется нечто большее?

– Ты хочешь сказать, что она приехала сюда, чтобы убить его, – произнес Гамаш.

– Да, мы говорили об этом. Разве это не самая убедительная версия? Может быть, Робинсон не сразу начала действовать по этому сценарию, может, все началось с чистого шантажа, но, когда она столкнулась с Жильбером лицом к лицу на вечеринке, все изменилось. Он вел себя нагло, самоуверенно. Издевательски. Она сорвалась. Это не было продуманным убийством. Убийством, которому предшествовало тщательное планирование.

– И каким же образом вышло так, что смерть настигла Дебби Шнайдер? – спросил Жан Ги.

– Жильбер начал действовать первым. У него была куча мотивов. – Изабель принялась считать по пальцам. – Защита репутации – раз. Желание наверстать упущенное – два. Самозащита, когда он понял ее замысел, – три. Вот только он совершил одну ошибку.

– Убил не того человека? – сказал Бовуар.

– Так ли? Может, он знал или подозревал, что письмо от Камерона, доказательство, находится у Дебби Шнайдер. Он должен был его забрать. И есть еще одна вещь, сделать которую мог только он.

Изабель переводила взгляд с одного на другого. Ей все казалось таким очевидным. Неужели они не понимают?

Старший инспектор, отметила она, все-таки старался сделать выводы из ее слов, нужно отдать ему должное. На его лбу собрались морщины, взор стал задумчивым, чуть расфокусированным, как у человека, который пытается разглядеть что-то вдалеке.

– Полено, – подсказала она наконец. – Как раз в это время Винсент Жильбер сидел в одиночестве в библиотеке. Он единственный, кто мог взять полено и…

– Да брось ты, Изабель! – буркнул Жан Ги. – Это все домыслы. У тебя нет никаких свидетельств того, что это сделал Жильбер. А вот свидетельства того, что Дебби Шнайдер…

Гамаш, как человек, отражающий атаку, поднял руки, а потом отвернулся, потупившись. Он просил их дать ему минуту.

Он теперь не тянул за ниточку, а пытался идти по ней. Ответ был здесь. Он не сомневался. Мягко, осторожно, тихо он отступал все дальше в прошлое.

От тела убитой Дебби. К нелицеприятному разговору Эбигейл с Винсентом Жильбером на вечеринке. К стрельбе в спортзале.

От наделавшего столько шума исследования пандемии, проведенного Эбигейл. До уборки, сделанной ею в отцовском доме, и обнаружения прячущегося там Юэна Камерона. И, за компанию, Винсента Жильбера.

Ежедневник. Фотография. И может быть, копия странного, но тщательно выверенного предсмертного письма.

И наконец, опять и неизменно, он столкнулся лицом к лицу с Эбби Марией.

Он встал.

– Мы должны вернуться в дом Робержей. Я думаю, свою тайну Пол Робинсон доверил Колетт. Чтобы она помогла ему скрыть истину. Наверное, за это он и выразил ей вечную благодарность.

– И вы знаете, что это за тайна? – спросила Лакост, тоже поднимаясь.

– Нет. Но полагаю, знает Колетт Роберж.

Глава сорок четвертая

Стрелка часов едва перевалила за шесть утра, когда она открыла им дверь. Почетный ректор вышла к незваным гостям в халате, была удивлена столь ранним визитом, однако потрясенной не выглядела.

Она провела их в уже знакомую им кухню, предложила кофе. Они сели за стол.

Арман сразу перешел к делу:

– Пол Робинсон доверил вам правду, а теперь мы хотим ее выслушать.

– Нет, Арман. Пол доверил мне только Эбигейл. Он любил ее. Он любил обеих дочерей больше самой жизни. Вот единственная истина, которую вам нужно знать.

– Если он так ее любил, то зачем просил вас показать ей это предсмертное письмо? – сказала Изабель. – Зачем приносить ей такую боль?

Почетный ректор положила руку на колено, наклонилась, уперлась в нее локтем, а ладонью закрыла рот. Даже если бы она надела рыцарские доспехи, защита не была бы такой полной.

Гамаш видел неудовольствие Изабель, разделяемое Бовуаром. Да и сам он был разочарован. Но еще Гамаш чувствовал дрожь возбуждения.

Вот он – главный вопрос.

Зачем писать такое письмо, а потом просить Колетт показать его дочери? Что он тем самым хотел донести до Эбигейл? Что этот педантичный человек, этот любящий отец пытался сказать?

Почему Гамашу никак не удавалось установить эту последнюю связь? Чего он никак не мог увидеть?

– Расскажите нам еще раз о том уик-энде в Котсуолдсе[126], когда вы показали Эбигейл и Дебби предсмертное письмо Робинсона.

Почетный ректор все еще была настороже, но после этих слов слегка расслабилась.

– Я помню, был субботний день. Погода стояла пасмурная. Мы отправились на долгую прогулку, зашли на ланч в паб. Сели в инглноке и заказали плоуменс[127].

Бовуар не все понял, но суть ухватил.

– И вы это помните в таких подробностях?

Колетт повернулась к нему:

– Я не могла бы вам сказать, что я ела на ланч днем раньше или днем позже. Я помню это, поскольку знала, что́ мне предстоит сделать. При мне было письмо, а мы сидели с нашими пинтами пива, болтали; казалось, время самое подходящее, чтобы показать письмо Эбигейл. Все были в беззаботном настроении. Чувствовали себя в своей тарелке. Я уже держала письмо в руке, потом сунула в карман. Слишком много народа собралось. Когда мы уходили, стал накрапывать дождь. Один из типичных холодных и сырых английских дней.

Арман хорошо помнил такие дни со времен учебы в Кембридже и вспоминал их с нежностью. Бывало, сидишь у огня в пабе с пинтой пива, читаешь, а снаружи на землю опускается густой туман…

– Мы вернулись домой, я приготовила чай, принесла поднос в гостиную. Жан-Поль растопил камин, девочки уселись поближе к теплу, чтобы подсушить влажную одежду. Я поняла: пора.

Колетт помолчала, оживляя в памяти далекий день и то, что она собиралась тогда сделать.

Арману были знакомы эти ощущения. Ему показалось, что он снова стоит перед закрытой дверью… Два дюйма дерева отделяют семью от катастрофы.

Он увидел, как поднимается его рука. Сжимается кулак. Перед тем как постучать в дверь и изменить судьбу тех, кто находится в доме, положить конец их прежней жизни. Он, Гамаш, заглядывает в спокойные, вопрошающие глаза. «Мне очень жаль, но я принес вам известие о вашей дочери. Сыне. Муже. Жене. Матери. Отце».

– Я взяла письмо, – сказала Колетт, – и дала ей.

– И какой была ее реакция, когда она прочла? – спросил Жан Ги.

– Я, конечно, наблюдала за ней, – ответила Колетт. – По ее лицу я могла точно определить, до какого места в письме она дошла. Когда Эбигейл прочитала те строки, где он пишет об убийстве Марии, она положила письмо на колени, смяла его и у нее вырвался странный звук. Будто из легких вышел весь воздух.

– Она сказала что-нибудь? – тихо спросил Жан Ги.

– Она прошептала: «Боже мой. Папочка, неужели ты сделал это?» – Колетт покачала головой. – Я тысячу раз спрашивала себя, правильно ли я поступила, показав ей письмо. Казалось, что это… – Она замолчала в поисках нужного слова.

«Жестоко?» – подумал Жан Ги.

«Немилосердно?» – подумала Изабель.

– Неоправданно? – предложил Арман, когда пауза затянулась.

Она посмотрела на него:

– Да. Именно. Я не могла понять, зачем ему было нужно, чтобы она знала об этом. Но зачем-то понадобилось. И с какой стати мне задавать ему вопросы? Он назначил меня исполнителем своей воли. У Пола были свои резоны, и он знал свою дочь лучше, чем я.

– А Дебби? – спросил Арман. – Жан-Поль сказал, что она реагировала даже сильнее, когда прочла письмо.

– Да. – Роберж наморщила лоб, пытаясь вспомнить подробности. – Только она не читала его.

– Pardon?

– Она потянулась к письму, но Эбигейл сделала так… – Колетт изобразила, как Эбби отворачивается, прижимая что-то к груди.

– Откуда же она узнала, что там написано? – спросила Изабель.

– Эбигейл сказала ей.

– Вы хотите сказать – прочла ей? – проговорил Арман.

Это было важно, а точнее – жизненно важно.

– Нет, она передала содержание своими словами.

– Близко к оригиналу? – спросила Изабель.

– Oui. Дебби начала плакать. Эбигейл же слезинки не уронила. По крайней мере, я ничего такого не видела. Я думаю, она была слишком потрясена.

– У вас была возможность наедине поговорить с Эбигейл о письме? – спросил Арман.

– Да. Я сказала ей, что ее отец любил обеих дочерей. И что таким был его выбор, он принял такое решение. Она же ни в чем не виновата.

– И вы сохранили письмо, – произнес Арман.

– Я спросила у Эбби, хочет ли она сохранить это письмо у себя, но она отказалась. Так что письмо все это время хранилось у меня.

– Насколько вам известно, Дебби никогда не читала его своими глазами.

– Верно. А что?

– Пол Робинсон сделал копию этого письма. И я вот думаю, где бы она могла быть.

Теперь Колетт улыбнулась и кивнула:

– Да, могу себе представить, что он сделал это. Я бы тоже так поступила.

– И я предполагаю, что вы бы в своем письме выражались яснее.

Улыбка сошла с ее лица, когда она посмотрела на него, а потом на его спутников.

– Вы обратили на это внимание, да? – спросил Гамаш.

– Не сразу. Но несколько лет спустя я перечитала письмо, и меня поразило, что он нигде не сказал прямо, что убил Марию. Практически невозможно прочесть письмо и не прийти к такому выводу. И все же…

– Так почему он не сказал об этом напрямую? – промолвил Арман.

Он вспомнил, как оставлял дома записки, прежде чем возглавить опасную спецоперацию, ведь не исключалось, что для него она может закончиться плачевно. Нацарапанные второпях слова любви… Потом он снимал обручальное кольцо, опускал его в конверт, запечатывал вместе с запиской и убирал в ящик стола.

На всякий случай.

В тех нескольких фразах не допускалось никаких двусмысленностей. И в предсмертном письме Пола Робинсона двусмысленность тоже представлялась неуместной. Ведь у того-то было время, чтобы все продумать. И даже не дни, а годы. Он мог взвесить каждое слово.

Арман Гамаш был уверен, что Робинсон и в самом деле покончил с собой. И он ни на секунду не сомневался, что Робинсон своей рукой написал предсмертное письмо. Но о чем говорило его послание?

И кому?

Колетт Роберж? Эбигейл?

– Что он пытался сказать, Колетт? Я думаю, вы знаете.

– Я уже говорила: наверняка мне известно лишь то, что Пол Робинсон любил своих детей. Все, что он делал, он делал ради них.

– Включая суицид? – спросил Жан Ги. – Как он мог совершить самоубийство ради своей единственной оставшейся дочери? Она осталась одна, а потом узнала, что в случившемся отчасти есть и ее вина?

Колетт пожала плечами. Не пренебрежительно, а чтобы показать, что у нее нет ответа.

– Как в эту схему вписывается Дебби Шнайдер? – обратился Арман к Роберж. Та не ответила, но он поднажал: – Марию убил Пол Робинсон?

– Он утверждает, что да.

– Нет, вы не правы, – возразил Арман. – Мы сейчас перечитали его письмо. Будучи педантичным человеком, он в последнем своем послании грешит поразительными, вопиющими неточностями. И все же я думаю, что оно было понятно. Кое-кому.

– Когда вы узнаете, кто этот человек, Арман, сообщите мне.

– Оставим это без комментариев, мадам почетный ректор, потому что я знаю: вы не привыкли к тому, чтобы ваша работа имела какие-то реальные, вещественные последствия. Но наша – имеет. Несколько десятилетий назад была убита маленькая девочка, а буквально на днях убили взрослую женщину. Эти два убийства связаны. И я думаю, вы знаете, каким образом.

– Вы уверены, что не создали ложную корреляцию?

Он подался к ней:

– Почему Пол Робинсон выражал вам вечную благодарность? Что вы делали для него? Хранили его тайну? Защищали его дочь? Вы продолжаете защищать ее и по сей день?

Шея и щеки Колетт запылали.

– Мне нужно проверить, в порядке ли Жан-Поль. – Она поднялась.

Гамаш тоже встал.

– Вы обратили внимание на туманные формулировки в этом письме и поняли, что на самом деле никакое это не признание. Он не мог прижать подушку к лицу своей дочери. Но кто-то другой мог это сделать. И сделал. И Робинсон считал, что знает убийцу.

– Я знаю только то, что Пол любил своих детей.

– Больше самой жизни.

– Да.

Гамаш посмотрел на спокойную серьезную женщину, стоявшую перед ним, и взвесил имеющиеся у него варианты и последствия. А потом сделал выбор.

– Когда Пол Робинсон вернулся домой с конференции, Мария уже была мертва, верно? И все его последующие действия, включая и это письмо, имели целью скрыть то, что случилось на самом деле.

– И что же случилось на самом деле? – спросила Колетт.

Но Гамаш и его наблюдательные агенты уже поняли: она знает, как обстояло дело. Или имеет подозрения на сей счет.

– А на самом деле Пол Робинсон считал, что убийство совершила его старшая дочь.

Колетт Роберж издала звук, похожий на смешок.

– Вы шутите. Это чепуха. Эбигейл любила Марию.

– Да. Согласен. Я не утверждаю, что Робинсон был прав.

– А что вы утверждаете?

– Он увидел, что Мария умерла неестественной смертью. Возможно, он был настолько ошеломлен, что пришел к худшему из возможных заключений, и потому ему пришлось действовать соответствующим образом. На тот случай, если его вывод окажется правильным.

Гамаш знал, что нащупал открытую рану, которую Колетт Роберж много лет пыталась скрыть. Но рана продолжала болеть, кровоточить и наконец начала гноиться.

– Коронер тогда отметил петехии на лице Марии. Это такие крохотные…

– Я знаю, что это такое, Арман.

– Тогда вы знаете и то, о чем свидетельствуют петехии. Я думаю, у коронера могли возникнуть подозрения. Но их пересиливало другое свидетельство – наличие куска сэндвича, застрявшего в горле девочки.

– Постойте-ка. – Колетт подняла руку. – Вы говорите, Пол пришел домой, обнаружил там мертвую Марию и решил, что это сделала Эбби. Но вы также предположили, что он мог ошибаться. Таким образом, если не Пол и не Эбби…

Ее голос смолк, и она взглянула в окно – на пышные снега, начинавшие голубеть с рассветом.

Потом она повернулась к Гамашу, посмотрела ему в лицо и обнаружила на нем обескуражившее ее спокойствие. Терпеливое ожидание. Его рука держала путеводную нить, которая изрядно истрепалась.

– Дебби?.. – пробормотала Роберж. Она начала понимать. Начала видеть. – Дебби была так предана Эбигейл. Считала, что Мария всегда будет сестре в тягость. Но нет, я думаю, если бы она и решилась на какой-то поступок, это было бы чем-то более характерным для нее… Девочкам исполнилось пятнадцать. Трудный возраст. Дебби испытывала сложные, даже путаные чувства по отношению к лучшей подруге… – Она посмотрела на Армана. – Ревность. Она была предана Эбби, но Эбби была предана Марии.

– Может быть.

– И поэтому Пол отправил не только письмо, но и книгу «Удивительные случаи всеобщих заблуждений». Не хотел ли он тем самым сказать мне, что содержание его письма – ложь? Что он не убивал Марию? Он решил, что это в момент безумия сделала Эбби, и хотел защитить ее. – Она замолчала, собираясь с мыслями. – Но вы говорите, что он ошибся? Что убийство совершила Дебби? Но ведь подтверждений этому нет? Тогда какие у вас основания считать, что Марию убила Дебби?

– Основания те, что Мария мертва.

– И вы думаете, Эбби поняла, что случилось и кто это сделал?

Солнце уже поднялось, небо за спиной почетного ректора Роберж голубело мягким утренним светом. Арман шагнул к ней, отрицательно покачивая головой.

– Я? – удивленно сказала она. – Зачем бы я стала это делать?

– Чтобы избавить от хлопот Эбигейл. Я думаю, вам до сих пор приходится заслуживать эту вечную благодарность. – Он помолчал. – Проверьте, в порядке ли Жан-Поль, и одевайтесь на выход. Вызовите кого-нибудь, пусть побудет с вашим мужем. Вам придется поехать с нами.

– Вы собираетесь меня арестовать? – спросила она с натянутым смешком.

– Пока нет.

Как в свое время Пол Робинсон, Гамаш тщательно выбирал слова. Чтобы они были понятны и одновременно несли в себе скрытый смысл.

Глава сорок пятая

В половине седьмого Жан Ги Бовуар подошел к агенту Sûreté, который дежурил в машине возле обержа.

– Кто-нибудь входил? Выходил?

– Non, patron. Только персонал. Дневная смена заступает в шесть тридцать.

– Если кто-то будет выходить, останавливай. Здесь есть не только главный вход. Могут выйти и через боковую дверь. Где напарник?

– Совершает обход, как вы и приказывали. Мы меняемся.

– Bon.

Тем временем Изабель и Гамаш вошли в холл. Изабель попросила портье пригласить Ханию, Эбигейл и Винсента на завтрак.

До Хании портье легко дозвонился, но двое других не отвечали.

– Возможно, они в ресторанном зале, – решила Изабель и направилась туда. Но минуту спустя вернулась. – Там их нет.

– Никто не выходил? – спросил у портье Гамаш.

– Никто.

– Вы можете дать ключи от их номеров?

Бовуар, успевший присоединиться к коллегам у стойки ресепшена, припустил вверх по лестнице через две ступеньки, а Лакост поинтересовалась у портье:

– А служебный вход здесь есть?

– Да. Сбоку.

Она быстро прошла туда, чтобы осмотреть дверь и подходы к ней, и вернулась одновременно с Бовуаром.

– В номерах их нет, – сообщил он.

– Для персонала есть другие лестницы, – сказала Лакост. – И выход. Жильбер знал о том и о другом.

– Обыскать гостиницу, – приказал Гамаш.

Пока шел обыск, он сделал несколько звонков. Первый – в бистро, чтобы убедиться, что ни Винсента Жильбера, ни Эбигейл Робинсон там нет. Трубку снял Оливье и подтвердил, что те не заходили.

Затем Гамаш позвонил сыну Жильбера Марку, чей дом находился в нескольких километрах от Трех Сосен.

Слушая гудки в трубке, Арман увидел Ханию – та, в васильковой абайе и расшитом хиджабе, спускалась по лестнице в холл.

– Марк? Говорит Арман Гамаш. Я хотел спросить: ваш отец, случайно, не у вас?

– Нет. Он должен быть в гостинице. Сказал, что съезжает оттуда сегодня утром, но попозже.

– И куда он собрался?

– В свою хибарку. А что? Какие-то проблемы?

– Вы с ним говорили вчера вечером?

– Да, мы ужинали вместе в гостинице. А что случилось? – Теперь голос Марка звучал громче.

– Вы не заметили ничего необычного в поведении отца?

– А как он обычно себя ведет?

– Значит, он выглядел как всегда? – уточнил Арман.

– Да. А что такое? Что-то произошло?

– Мне нужно поговорить с ним.

– Сейчас? – И после паузы Марк добавил: – Когда на часах без двадцати семь?

– Merci, Марк. Для беспокойства нет поводов.

«Двигайся дальше. Здесь ничего нет». Впрочем, всегда что-нибудь да было.

«Одни только вопросы. Никакой правдоподобной причины». Впрочем, всегда что-нибудь да находилось.

«Для беспокойства нет поводов». Впрочем…

– Ничего, – сказал Бовуар, когда Гамаш дал отбой.

С другой стороны появилась Изабель с таким же сообщением.

– Что происходит? – спросила Хания, стоявшая в холле рядом с почетным ректором Роберж.

– Посмотрите снаружи, – приказал Гамаш Бовуару и Лакост, потом обратился к Хании: – Вы видели профессора Робинсон или доктора Жильбера, когда вернулись из нашего дома? Или, может, разговаривали с ними?

– Нет, я сразу же пошла к себе.

– А сегодня утром ничего не заметили? Может, слышали что-нибудь?

– Я спала до вашего звонка. А что случилось? – Она перевела взгляд со старшего инспектора на почетного ректора, которая казалась взволнованной.

Подошел Бовуар:

– Агент видел, как в половине седьмого ушли работники ночной смены, но он их не проверял.

– Обнаружены следы ботинок, ведущие в лес, – задыхаясь, сообщила подбежавшая Лакост.

– К месту преступления? – спросил Гамаш.

– Нет, к лачуге. Следы двух человек.

– Черт! – Гамаш посмотрел на часы. – Это было семнадцать минут назад. Что у него за план? – спросил он у Колетт. – Что он собирается с ней сделать?

Почетный ректор побледнела. Ее дыхание участилось. Мысли заметались.

– Ничего. Я в этом уверена.

Но все, в чем она была «уверена», оказывалось на поверку полной противоположностью…

– В гараже есть снегоходы, – сказал Гамаш Бовуару и Лакост. Те бросились в гараж, а Гамаш обратился к Колетт и Хании: – Оставайтесь здесь. Не следуйте за нами. Слышите меня? Ни в коем случае.

Они услышали, как взревели двигатели снаружи.

– Шеф? – позвала Лакост от двери.

Гамаш надел перчатки у выхода, потом повернулся к Роберж и произнес более мягким тоном:

– Пол Робинсон ошибался. Вы это знаете.

Рокот снегоходов усилился.

– Так ли это?

– Не следуйте за нами.

Почетный ректор отметила настойчивость, с которой Гамаш повторял эти слова, и наклонила голову.

Гамаш указал пальцем на Ханию:

– Оставайтесь здесь.

Подобная манера обращения очень возмутила героиню Судана. И Гамаш не мог винить ее за это. Но ему нельзя было вести себя иначе.

Он вышел на холод и, быстро переговорив с агентом в машине, поспешил к Бовуару и Лакост, оседлавшим снегоходы.

– Оружие при вас? – спросил он, перекрикивая рев двигателей. Когда оба отрицательно покачали головой, он вытащил пистолет из кармана куртки и протянул зятю. – Вот, возьми.

– Это не ваш, – заметил Бовуар, засовывая пистолет в карман.

– Не мой. Взял у агента. Бога ради, не потеряй. У Жильбера ружье. Зарегистрированное. На случай нападения медведей. Хотя я сомневаюсь, что он хоть раз стрелял из него.

– Только потому, что медведи вызывают у него больше симпатии, чем люди.

Гамаш уселся на приготовленный для него снегоход, стоящий впереди, и тоже завел двигатель. Потом пересек дорогу и направился вглубь леса. Бовуар и Лакост двинулись следом.

Они мчались, пригнувшись; ветер обжигал лицо, глаза слезились, щеки онемели от холода. Закладывая резкие виражи, они углублялись все дальше в чащу, торопясь как можно скорее добраться до цели.

Перед последним поворотом Гамаш остановился, сошел со снегохода. То же самое сделали и Бовуар с Лакост.

Остальную часть пути они преодолели бегом, спотыкаясь и поскальзываясь в снегу и на льду. Если кто-то падал, остальные возвращались и поднимали его.

Они бежали к лачуге Жильбера; среди деревьев мелькали красные, голубые, зеленые пятна – это солнце отсвечивало от их курток.

Прежде чем увидеть хижину, они ощутили запах жилья. В домике топилась печь, и аромат дымка плыл в разреженном воздухе. Сделав очередной поворот, они перешли на шаг. Потом по знаку Гамаша свернули с дорожки в лес и двинулись дальше, утопая по колено в снегу. Между стволами впереди показались стены лачуги.

Домик располагался в дальнем конце полянки, над каменной трубой поднимались облачка дыма. Внутри горела газовая лампа, ее мягкие лучи падали через окно на первозданно-чистый снег.

Мирная сценка. Как с рождественской открытки. Или в снежном шаре, до того как его встряхнули.

Но настало время встряхнуть эту картинку.

Гамаш подал знак, и они стремительно пробежали по полянке, резко затормозив у крыльца. Прижавшись к бревнам стены, перевели дыхание.

Ничего. Их не услышали. Лакост вытянула шею, заглянула в окно. Тут же отпрянула.

– Они сидят у печки. По обе стороны, – прошептала она. – Разговаривают.

– Разговаривают? – переспросил Бовуар.

Его рука легла на карман. Жан Ги пока не спешил расстегивать на нем молнию, но через гусиный пух было приятно ощущать очертания оружия.

– Oui. Ружья я не видела. – Изабель высунулась и, еще раз глянув в окно, быстро нырнула вниз. – Жильбер исчез!

– Назад! – приказал Гамаш.

Бовуар и Лакост хотели было завернуть за угол дома, но в этот момент открылась дверь.

Арман выбросил руку в сторону, как это инстинктивно делает отец, защищающий ребенка на пассажирском сиденье, когда происходит что-то неожиданное.

Они замерли.

На маленькое крыльцо вышел Винсент Жильбер и огляделся. Он держал что-то в руках. Что-то длинное и металлическое.

Услышав негромкий треск открывающейся молнии на кармане, он покрутил головой, и его взгляд остановился на Гамаше.

Арман подошел к нему, встал перед ним.

– Что вы здесь делаете, Винсент? – спросил он.

– Что здесь делаете вы, Арман?

* * *

Полицейские Sûreté последовали в дом за Винсентом Жильбером.

Гамаш увидел, что Жан Ги держит руку на молнии кармана, еще не расстегнутой до конца, и подал ему знак: еще рано.

Изабель была единственной, кто раньше не бывал в доме святого идиота. Она быстро оглядела комнату.

Медная кровать, отделенная от остального пространства книжными полками, располагалась у одной стены. У другой над потертой деревянной кухонной столешницей теснились шкафчики; рядом стоял старый сосновый обеденный стол. А посередине оставалось место для «гостиной» у печки, в ней-то Жильбер и шуровал кочергой, с которой только что выходил на крыльцо.

В доме было тепло, стоял свежий сосновый и травяной запах. Запах леса. Словно бревенчатые стены были иллюзией. Как и многое другое в этом деле.

Горела газовая лампа, а на печке закипала вода в кофейнике.

Сценка могла бы показаться идеально домашней, если бы не ружье на кофейном столике рядом с кружками, сливочником и сахарницей. Натюрморт родом из Аппалачей.

Перед печуркой стояла пара больших кресел. Одно для одиночества. Два для дружеской беседы.

Ни Генри Дэвид Торо, ни Винсент Жильбер не ждали такой большой компании. Да и двух людей, сидящих в креслах, трудно было назвать друзьями.

– Позвольте? – спросил Гамаш, выходя вперед и показывая на ружье.

– А если не позволю? – хмыкнул Жильбер, поудобнее устраиваясь в кресле и не выпуская из рук кочерги. – Как вам известно, у меня разрешение.

– Верно. Но разрешения целиться в людей у вас нет.

– Оно только лежит на столе, Арман. Какой от него вред?

Пока никакого.

– С вами все в порядке? – спросила Лакост у Эбигейл.

– Да.

– А что с ней могло случиться? – пожал плечами Жильбер.

Изабель перевела взгляд с него на Эбигейл. Она не могла сообразить, кто здесь заложник, а кто захватчик. Она видела, что Гамаш и Бовуар испытывают такие же трудности.

Если Жильбер держал в руках кочергу, практически вцепился в нее, то ружье лежало ближе к Эбигейл.

– Мы просто беседовали, – сказала Эбигейл. – Двое ученых сравнивали впечатления. Но похоже, пришло время прийти к какому-то выводу. Вы так не считаете, доктор Жильбер?

– Считаю, профессор Робинсон. Арман, вы чем-то встревожены?

На самом деле слово «встревожен» не передавало и малой доли его напряжения. Гамаш пытался понять, что происходит.

За этой крайней степенью вежливости скрывалась грубая агрессия – это он видел. Волны невидимой ярости исходили как от Эбигейл, так и от Жильбера. Воздух здесь был разогрет, как в летнюю жару в лесу, но ощущение было такое, будто ты находишься в зале суда, где к концу приближаются долгие слушания по какому-то ужасному делу.

Что говорила Эбигейл? Ученые могут казаться рациональными, но на самом деле они абсолютные рабы своих эмоций, своих чувств. Потому что многие так и не научились справляться с ними.

И еще Гамашу показалось, что в этом столкновении чувствам будет дана воля, однако щадить их никто не будет. Не сегодня. Не в этом зале судебных заседаний.

– Почему вы пришли сюда? – спросил он.

– Мы хотели поговорить с глазу на глаз, – сказала Эбигейл. – Никто никого не принуждал. Кое-что нужно было обсудить.

– И сделать, – добавил Жильбер. – Мы не ожидали здесь кого-то еще.

– А чего вы ожидали? – спросил Бовуар.

Он медленно, аккуратно расстегнул молнию на кармане. Он ощущал тяжесть пистолета и знал, что сможет достать его гораздо быстрее, чем схватит ружье Эбигейл или Жильбер.

И надеялся, что это попробует сделать она.

– Мы предполагали, что нам в конечном счете удастся выяснить отношения, – произнесла Эбигейл. Потом обратилась к Жильберу: – Как эта строка из стихотворения Рут Зардо? Вы наверняка знаете.

– «Не будет ли тогда, как прежде, слишком поздно», – процитировал тот.

– Нет, другая, но и это подойдет.

– «Вот час настал, – сказал Бовуар, – и тьма накрыла свет»[128].

Эбигейл посмотрела на него и кивнула:

– Да, это оно.

Гамаш и Лакост недоуменно воззрились на Бовуара.

– Почему вы здесь? – спросил Жильбер.

– По той же причине, – ответил Гамаш. – Выяснить отношения.

Они собрали вещдоки. Факты. Теперь им нужны чувства.

«И тьма накрыла…»

Вдруг снаружи донесся какой-то звук, а потом, совершенно необъяснимым образом, раздался осторожный стук в дверь.

Жильбер двинулся было к порогу, но Гамаш встал перед ним и кивнул Лакост. Она открыла дверь.

– Ох, слава богу. – Колетт Роберж практически ввалилась внутрь, шмыгая носом. Ее лицо пылало, глаза слезились от стужи.

– Что вы здесь делаете? – удивился Жильбер.

– Я не могла сидеть там и ждать неизвестно чего. – Она принялась топать ногами, чтобы согреться, несколько секунд смотрела на Винсента, потом повернулась к Гамашу. – Но для вас-то наш приход не был неожиданным. Вы же сказали агенту в машине, чтобы он пропустил нас?

– Нас? – раскрыла глаза Изабель.

Она снова открыла дверь и увидела Ханию Дауд, которая брела к дому, – голова опущена, великолепная васильковая абайя промокла и волочится по снегу, напоминая формой слезу.

Она проковыляла мимо Лакост и пробормотала, стуча зубами:

– Долбаный снег. – Когда она вошла в дом и оглядела комнату, ее пробрала крупная дрожь. – Долбаная Канада.

Колетт направилась прямо к печке и встала там, протянув руки к теплу.

– В конечном счете вы собрали всех, Арман, – сказала она, потирая ладони. – Разве что не там, где планировали.

Она стояла ровно посередине между Эбигейл и Винсентом, так пока и не выказав никому своего предпочтения.

– Мы привыкли корректировать планы, когда что-то не складывается, – пожал плечами Гамаш.

– Интересно. – Она сверлила его взглядом и что-то прикидывала в уме. – А не входило ли это в ваши планы изначально?

– Каким образом? Я ведь и предположить не мог, что профессор Робинсон и доктор Жильбер покинут оберж.

– Верно, но, когда это выяснилось, вы, думаю, стали манипулировать мною и мадам Дауд. Вы хотели всех нас собрать здесь, но еще вам требовалось выиграть время, чтобы управлять ситуацией.

Гамаш вскинул брови:

– Я не уверен, что это можно назвать управлением. И сомневаюсь, что вами можно легко манипулировать.

– Кем угодно можно манипулировать. Даже вами.

Повисла тишина, и Гамаш подумал, не это ли с ним произошло. И происходит до сих пор. Не манипулируют ли им?

Он снова посмотрел на ружье, не в силах отделаться от мысли, что, вероятно, так и есть, так и было все последнее время. С той минуты, когда раздался звонок и его, Гамаша, попросили обеспечить безопасность на каком-то непонятном мелком мероприятии. И вот шоу продолжается. До настоящего момента.

Оно было инициировано стоящей перед ним женщиной – почетным ректором Роберж. Именно она обратилась к нему с просьбой проследить за порядком в спортзале. А теперь стояла и грела руки над печкой.

– Вы могли остановить нас – у обержа в машине сидел ваш агент, – но решили поступить иначе, – напористо заявила Колетт. – Вместо этого вы ловко сделали курбет. Перенесли встречу сюда. Вы так настойчиво убеждали меня и Ханию оставаться в гостинице, что нам ничего другого не оставалось, как только явиться к вам. Какая гибкость, какой творческий подход! В ученом мире такое не поощряется. Мы бредем еле-еле, цепляясь за факты, пока не придем к какому-то выводу. И лишь в самом финале, уже находясь на твердой почве, можем позволить себе что-то вроде эффектного акробатического трюка.

– Может быть, если бы статистики носили оружие, они бы тоже научились делать курбет, – заметила Хания.

– Вполне возможно, – улыбнулась Колетт.

– Но статистика сама по себе является оружием, – сказал Гамаш. – Не потому ли мы здесь?

– Любопытно, много ли вы вообще знаете о причинах, которые привели нас сюда? – спросила Эбигейл.

– Я знаю, – ответила Хания, – вас привел сюда Жильбер, чтобы закончить то, что он задумал.

– И что же я задумал? – поинтересовался святой идиот.

– Убить вас, – отрезала Хания, глядя на Эбигейл.

– А зачем ему это надо?

– А зачем я перерезала глотки у мужчин среди ночи? Чтобы предотвратить еще бо́льшую резню.

Половина присутствующих уставились на Ханию, разинув рот.

– Вы? Перерезали глотку? – пробормотала Эбигейл.

– Вы хотите придать своим поступкам какой-то благородный смысл, мадам Дауд, героиня Судана, – скривился Жильбер. – На самом же деле вы сделали это, чтобы бежать. Чтобы выжить.

– Не все так эгоистичны, как вы, доктор, – возразила Хания.

– И не все убивают с такой легкостью, как вы, мадам Дауд, – вставил Гамаш.

– Вы думаете, убить так легко? Просто иногда это становится необходимостью, только и всего. Вы ведь тоже брали на мушку человека и нажимали спусковой крючок. Это было легко? Или добавляло еще каплю желчи в вашу чашу?

Изабель Лакост начала было говорить что-то в защиту Гамаша, но тот поднял руку, требуя тишины. Пусть Хания продолжает. Надо узнать, шагнет ли она через край. Она может забрать его, Гамаша, с собой, но в таком случае остается маленькое утешение: агентам будет ясно, как действовать дальше.

– Когда мы с вами познакомились, я вас предупреждала: чтобы остановить монстра, нужно мужество, – бросила Хания. – Мужества, которого у вас, по большому счету нет.

– Зато у вас есть.

– А почему, как вы думаете, мне собираются присудить премию мира? За мужество делать то, что необходимо. Без мужества мира не будет.

Изабель устала ее слушать и не выдержала:

– Вы могли махать мачете ночью в Судане, но здесь это не пройдет. В Канаде для убийства не может быть никаких высоких нравственных оснований.

Хания уставилась на Изабель пронзительным взглядом:

– Потому что вы гораздо более цивилизованны, да? Настоящий север, сильный и свободный. Вы колотите друг друга по голове на вечеринках. И стреляете друг в друга в бистро. Наверное, приятно быть такими развитыми людьми. Но, чтобы вы знали, ваши высокие нравственные устои – на самом деле просто выгребная яма.

– О Иисус! – вмешалась Эбигейл. – Неужели мы живем в Средние века? Когда ученых приговаривали к смерти за то, что они говорили правду? Я всего лишь собираю статистику по пандемии. Бога ради, мое исследование проводилось по заказу правительства.

– Как и работа Юэна Камерона, – произнес Жильбер.

– Да, – повернулась к нему Эбигейл. – Поговорим о Юэне Камероне. Он убил мою мать, мою сестру, моего отца. И вы не меньше, чем он, виновны в их смерти.

Она говорила, наклоняясь все ближе к Жильберу, ближе к ружью. Бовуар сунул руку в карман. «Ну попробуй. Ну попробуй».

– Вы приехали в Квебек убить доктора Жильбера? – спросил Гамаш.

– Нет. Я приехала сюда посмотреть ему в глаза. Заставить его признаться в том, что он сделал.

– Ты приехала, чтобы уничтожить его, – отчеканила Колетт.

– Он уже уничтожен, – ответила Эбигейл. Она оглядела комнату. Снаружи доносились крики соек, светило утреннее солнце. – Я приехала разоблачить его. Я хотела, чтобы весь мир узнал, что́ на самом деле совершил этот монстр.

– И собирались шантажировать его, – сказал Бовуар. – Вынудить его поддержать вашу работу.

– Все это началось несколько недель назад, правильно? – обратился к Эбигейл Гамаш. – Когда вы нашли письмо доктора Жильбера с требованием оплаты, отправленное вашему отцу. Тогда-то вы и поняли, что случилось с вашей матерью.

– И еще узнала, – она метнула испепеляющий взгляд на Жильбера, – какую роль он сыграл во всем этом. Да.

– И вы, конечно, взяли это письмо с собой, – сказал Гамаш, нащупывая дорожку.

Она кивнула:

– Письмо было у Дебби. Я даже не хотела к нему прикасаться.

– Откуда вы узнали, что письмо у мадам Шнайдер? – спросил Гамаш у Жильбера.

– Ничего я не узнавал. Я понятия не имел, что письмо уцелело. До тех пор пока вы не обнаружили другое письмо на таком же бланке, адресованное местной женщине. Потом мы отправились к Колетт, и вот тогда-то она, – он кивнул на Эбигейл, – сказала, что нашла похожее. До этого я не знал, что ее мать стала жертвой экспериментов Камерона. – Он перевел взгляд на Колетт. – Не хотите ничего добавить? Или позволите им обвинить меня в преступлении, которого, как вы знаете, я не совершал?

– Уверены, что я знаю, Винсент?

– Конечно. – Святой идиот вдруг почувствовал, что почва уходит у него из-под ног. Он опустил кочергу на пол.

Колетт помолчала секунду, потом повернулась к Гамашу:

– По вашим словам, это началось несколько недель назад, когда Эбигейл среди вещей отца нашла письмо Винсента. Если использовать вашу аналогию, это можно было бы назвать сотой обезьяной. Последней каплей. Но началось все задолго до этого.

– Oui. Теперь я понимаю. Я совершил несколько ошибок. Некоторые из них оценочные. – Он выдержал ее взгляд. – А некоторые логические. Я рассматривал убийство Дебби Шнайдер как пазл, вроде тех, что складывает Жан-Поль. Как головоломку. Я видел, как он делает то, что и все мы делаем с головоломкой. Мы разделяем отдельные фрагменты по цвету, по форме. Потом складываем. Но тут у нас были перемешаны части трех различных пазлов. И общий пазл не имел решения, пока я не изменил аналогий. Превратил рациональный пазл в нить эмоций. Один конец этой нити держит Дебби Шнайдер, другой – Юэн Камерон. Эта нить проходит через все, что произошло между этими двумя, и зовется Эбби Мария.

Эбигейл вжалась в спинку кресла и уставилась на него:

– Колетт вам все рассказала?

– Non. Она оправдала доверие вашего отца. Колетт говорила одно: он одинаково любил обеих своих дочерей. Любил больше жизни. Я не мог осмыслить это, не мог разобраться в сути этого заявления, даже когда мы прочли адресованное вам письмо.

Эбигейл посмотрела на Колетт:

– Вы показали им письмо?

– Нет. Они обыскали дом и нашли его.

– Оно будто бы противоречило всему, что говорили о вашем отце, – сказал Гамаш. – Казалось жестоким, даже мстительным. Удивительно, что часть вины он словно возлагал на вас. Вы были, писал он, отчасти причиной того, что случилось с Марией и его собственного самоубийства. Он сделал это, чтобы освободить вас. – Гамаш покачал головой. – Мне никак не удавалось связать все ниточки воедино. Любящий отец, который убивает одного ребенка, а другого на всю жизнь оставляет с чувством вины? Как это можно называть любовью? Как эта любовь, настоящая любовь, может стать причиной убийства?

– Я знаю как, – произнесла Хания.

Гамаш посмотрел на нее, кивнул:

– Да, знаете. Вы выжили благодаря любви. Все, что вы совершили, было тоже во имя любви. И теперь, как мне кажется, я тоже это понимаю.

«Вот час настал, и тьма накрыла свет», – тихим голосом проговорил Жильбер.

– «Тьма еще не наступила», – сказал Гамаш. – «Но она приближается».

Хания издала короткий смешок:

– Коп, который цитирует Боба Дилана[129]. Вы опасный человек.

– Колетт была права, – продолжил Гамаш. – То, что сделал Пол Робинсон, он сделал из любви. Но я говорю не об убийстве. Инспектор Бовуар понял это раньше других. Он знал, что Пол Робинсон никогда не смог бы убить свою дочь. Он даже умер, защищая свою семью. Эбби Марию.

Колетт Роберж кивнула:

– Эбби Марию.

– Не понимаю, вы говорите «Эбби Мария» или «Аве Мария»? – спросила Хания.

– Так нас называла наша мать, – пояснила Робинсон. – Эбигейл и Мария. Эбби Мария. Это прозвище, ласковое именование.

Колетт пробормотала что-то, а когда все посмотрели на нее, заговорила громче.

– И не только это. Это были узы. Они связывали вас.

– Да. Это значило, что наши судьбы, наши жизни переплелись. Я думала, эту связь можно разорвать, но ошибалась.

У Эбигейл был изможденный вид. Опустошенный. Животное, заболевшее чумой. Она таки подцепила заразу, что шла за ней по пятам не одно десятилетие.

– Так и что насчет Марии? – спросила Хания. – Что с ней случилось?

– Мария – это младшая сестра профессора Робинсон. Ее уже нет, – сказала Колетт. – Она родилась калекой. После рождения Марии у мадам Робинсон началась послеродовая депрессия. Ее муж, отец Эбигейл, был ученым, он знал, что Юэн Камерон – лучший психиатр в стране, что он проводит некое исследование, имеющее огромное значение. И профессор Робинсон отправил к нему свою жену.

– Только Полу Робинсону было неизвестно, – добавил Бовуар, – что Камерон ставит эксперименты на своих пациентах по заданию ЦРУ и канадского правительства.

– Какого рода были эксперименты?

– Манипуляции сознанием. Промывка мозгов. Он использовал ЛСД. Лишение сна. Электрошок.

Рот Хании открылся, шрамы углубились, словно рвы открылись на ее лице.

– Он пытал своих пациентов? И это разрешалось? Здесь? В Канаде?

– Пытал, а потом присылал им счета, – сказала Лакост. – Подписанные Винсентом Жильбером. Одним из стажеров Камерона в то время.

Хания посмотрела на Жильбера:

– Вы знали об этом?

Тот сидел, уставившись в пол.

– Мадам Робинсон, мать Эбигейл, покончила с собой, – сказала Колетт.

– Мадам Робинсон называла своих дочерей Эбби Мария, – произнес Гамаш. – Словно они были одним человеком. Это было задумано как знак любви. И возможно, как нечто большее. Если я не ошибаюсь, она была ревностным католиком.

– Да, – кивнула Эбигейл.

– И совершила самоубийство? – нахмурилась Хания. – Разве это не смертный грех?

– Да, смертный грех, – согласился Гамаш, видя, что Эбигейл не хочет отвечать. – Подтверждение того, насколько ее сломало лечение. Какие муки она перенесла. Это лечение лишило ее разума, веры. Довело до отчаяния.

– Это сделали вы. – Эбигейл снова метнула на Винсента взгляд, полный ненависти.

Жильбер ловким движением нагнулся и поднял с пола кочергу.

Это на секунду отвлекло остальных, чем и воспользовалась Эбигейл: она схватила ружье, лежавшее на столе, и прицелилась в Жильбера.

Глава сорок шестая

Бовуар мгновенно вытащил из кармана руку с пистолетом.

– Non, – приказал Гамаш.

Но Бовуар не опустил оружия. Он держал пистолет двумя руками, направив ствол на Эбигейл. Он был готов стрелять. Горел желанием выстрелить.

«Ну же. Ну. Пожалуйста, шевельнись. Ну».

– Есть кое-что, о чем вы не знаете, – сказал Гамаш, обращаясь к Эбигейл. Он поднял руки, пытаясь восстановить спокойствие.

Профессор Робинсон тяжело дышала, ствол ружья поднимался и опускался с каждым вдохом-выдохом. Но она находилась так близко к Винсенту Жильберу, что не могла промахнуться. Просто при выстреле в момент выдоха она попала бы в грудь, а в момент вдоха – в голову.

– Ваш отец также оставил копию своего предсмертного письма.

– И что? Оригинал вы нашли у Колетт. – Она не сводила глаз с Жильбера. – Вы его прочли.

– Но его не читала Дебби. Я думаю, вы не хотели, чтобы она его видела.

Теперь Эбигейл стрельнула глазами в Гамаша:

– А вот и читала. В коттедже, когда Колетт дала его мне.

– Его прочла ты, Эбби, – сказала почетный ректор, сделав короткий шаг вперед, – и пересказала Дебби. Но своими глазами она его не читала.

– Какое это может иметь значение? Ничего больше в этом письме не было.

– Там было кое-что значительно большее, – проговорил Гамаш ровным тоном. Успокаивающе. – Я думаю, она нашла копию письма в вещах вашего отца, когда помогала вам разбирать их. Письмо, видимо, лежало в ежедневнике вместе вот с этим. – Он кивнул Лакост, которая положила на стол старую фотографию и отступила назад.

Эбигейл посмотрела на фото.

– Ну и что с того, какой теперь смысл ворошить прошлое? Жильбер убил Дебби, чтобы вернуть письмо, которое он написал отцу. Он сделал это, чтобы защитить себя. Это не имеет никакого отношения к тому, что сделал отец. К тому, что случилось с Марией.

– Это имеет отношение к тому, что случилось с Марией. И самое прямое, – возразил Гамаш. – Когда Дебби прочла предсмертное письмо вашего отца, она поняла, что содержание отличается от того, что вы ей говорили. Инспектор Лакост тоже обратила на это внимание. Она заметила, что Пол Робинсон нигде не признается в том, что он убил Марию.

– Признается, – сказала Эбигейл. – Он говорит об этом. Говорит, что сделал это ради меня, чтобы мне не пришлось нянчиться с ней всю жизнь. Чтобы я смогла учиться в университете, заниматься исследованиями. И еще он сделал это для нее. Чтобы и ее освободить. А потом покончил с собой, чтобы избавиться от угрызений совести. И вы правы, хотел он этого или нет, я постоянно ощущала бремя вины. Вы хоть понимаете, как это повлияло на меня?

– Это привело к тому, что вы написали доклад о пандемии, в котором предлагаете эвтаназию больных и немощных, – произнес Гамаш. – Чтобы перевести то, что случилось с вашей сестрой, из разряда убийств в акт сострадания.

– Ложь! – Ее голос зазвучал громче, сорвался, дыхание стало более тяжелым и учащенным.

Голова, грудь. Голова, грудь.

Если Гамаш пришел сюда в поисках эмоций, то он получил, что хотел.

– А если предположить, что ваш отец не убивал Марию, – сказал он.

– И что вы хотите этим сказать? – спросила Эбигейл.

– Да бога ради, зачем ему признаваться в убийстве собственной дочери, если он ее не убивал? – вмешалась Хания.

– Так-так. – Гамаш кивнул. – Вот мы и приблизились к главному. Вы, возможно, пришли сюда, имея собственные резоны, но мы явились именно для этого. Для ответа на данный вопрос.

– Так отвечайте, если хотите и если можете. Но уже слишком поздно, – отрезала Эбигейл. – Слишком велик нанесенный ущерб. Единственная правда, которая имеет значение, состоит в том, что он, – она ткнула стволом в сторону Жильбера, – помог Камерону убить мою мать, мою сестру, моего отца. А теперь убил Дебби. Но этому будет положен конец. Сейчас. Все остальное совершенно не важно.

Она вскинула ружье.

Жильбер вскочил, отшатнулся, чуть не уронив кресло за спиной, а Бовуар крикнул:

– Не сметь!

– Письмо вашего отца продиктовано не чувством вины, – сказал Гамаш, делая шажок вперед. Голос его звучал мягко, чуть ли не гипнотизирующе. – Он писал его из любви. – Он увидел, что Эбигейл колеблется. – Из любви, – повторил Гамаш, голос его стал еще тише, вынуждал ее прислушиваться. – Он не убивал Марию. Письмо было обращено к вам, только к вам. Он не хотел, чтобы вы читали его в одиночестве, в страхе. Поэтому он и отправил письмо человеку, которому мог довериться. Кому он мог доверить свою жизнь и вашу. – Гамаш посмотрел на Колетт, и та согласно кивнула. – Когда ваш отец вернулся в тот день с конференции, – продолжил он, – Мария была уже мертва. Разве нет? Он увидел, что ее задушили. Он знал, что никто, кроме вас и Дебби, сделать этого не мог. Я думаю, ему пришлось предположить худшее.

– Худшее? – переспросила Хания, переведя взгляд на Эбигейл. – Вы? Вы убили свою сестру?

Колетт отрицательно покачала головой:

– Нет-нет, она ее не убивала. Но Пол вынужден был исходить из худшего, потому что оно могло оказаться правдой. И он скрыл преступление. Взял вину на себя.

Жан Ги старался все время держать Эбигейл под прицелом. Пытался прогнать навязчивый образ: Пол Робинсон спешно готовит бутерброд с арахисовым маслом, когда одна его дочь взывает о помощи, а другая лежит мертвая. Потом берет бутерброд и…

– Нет, – твердым голосом отчеканила Эбигейл. – Мой отец никогда бы не подумал, что это я. Он знал: я неспособна на такие вещи. Я любила свою сестру.

И все же, решил про себя Гамаш, Пол Робинсон именно так и подумал.

– Твой отец потерял голову, – сказала Колетт. – У него случилось что-то сродни фуги, временного помрачения сознания. Он думал только о том, как защитить тебя.

И опять Гамаш поднял руку:

– Он был осторожным человеком. Постарался задраить любую щелку, сделать все возможное, чтобы правда не просочилась наружу и ни у кого не возникло ни малейших сомнений в его словах. Он написал это письмо, а потом лишил себя жизни, совершил этот последний акт любви и умер в абсолютной уверенности, что вас никто, никогда не сможет обвинить в этом преступлении. Вот только его признание было составлено странным образом.

Он достал письмо из нагрудного кармана. Бумага была теплой, согретой на груди, где учащенно билось сердце.

– Он пишет… – Гамаш нашел нужное место. – «Это не было преднамеренным. Я знаю». – Он посмотрел на Эбигейл. – Он пишет это вам. Чтобы вы знали: он уверен, на самом деле вы не собирались этого делать. Он говорит, что прощает вас, что теперь вы свободны и можете жить собственной жизнью. Продолжить учебу в Оксфорде. Реализовать свой потенциал. Он дает вам понять, что вы в безопасности.

– Поэтому он послал это письмо мне: хотел, чтобы я знала правду. – Колетт вздохнула. – И приглядывала за тобой. Выполняла вместо него родительские обязанности. Я делала это издалека, но всегда присутствовала в твоей жизни. Постоянно наблюдала за тобой.

– Вот за что его вечная благодарность, – сказал Бовуар.

– Да.

– Нет, это неправда, я не убивала Марию! – раздраженно бросила Эбигейл. – И какое все это может иметь отношение к тому, что случилось с Дебби?

– Вот на этот вопрос и нужно было найти ответ, – произнесла Изабель Лакост. – Если ваш отец не убивал Марию, если ее убили не вы, то кто это мог сделать?

Молчание воцарилось в хижине, его нарушали только пронзительные крики птиц за стенами.

– Дебби? – осторожно предположил Жильбер. – Она убила?

– Дебби? – переспросила Эбигейл. – Зачем ей убивать Марию?

Держать ружье становилось все труднее, ствол опускался, но она снова поднимала его.

Грудь, брюшина. Грудь, брюшина.

– Ревность, – сказала Лакост. – Фотография кричит об этом. – Она кивнула на снимок. – Дебби заперла ее в столе, потому что не могла смотреть на нее. Не желала видеть убитую ею маленькую девочку, и, конечно, ей вовсе не хотелось вспоминать, как велика была ваша любовь к сестре. Взгляните. – (Все посмотрели на фото.) – Видите выражение лица Дебби? Посмотрите, как она тянет вас за руку. Она практически пытается оторвать вас от сестры. Вы наверняка знали о ее переживаниях.

– Да, я знала, что Дебби собственница. Отчасти по этой причине я хотела охладить нашу дружбу. Она меня душила.

Если Эбигейл и спохватилась, что неосторожно произнесла последнее слово, то ничем себя не выдала.

– Есть и другая причина, по которой Дебби могла убить Марию, – сказал Гамаш. – Та, которую называет в письме ваш отец. Чтобы избавить вас от обузы.

– Нет, Мария никогда не была для меня обузой.

– Я говорю вам о том, что могло быть на уме у Дебби. Она объяснилась с вами, когда пришла с признанием? – спросил он. – Сказала, что сделала это из любви?

– С признанием? О чем вы говорите, Арман? – вскинула брови Колетт.

– Вы знаете о чем. – Он не сводил глаз с Эбигейл. – Она призналась, и вы убили ее.

– Нет!

– Да. – Его голос звучал мрачно. Печально. Никакого торжества в нем не слышалось.

– Арман… – Колетт двинулась было к нему, но Лакост встала между ними.

– Когда Дебби нашла и прочла предсмертное письмо вашего отца… – Гамаш сделал еще один шаг вперед. Он видел, что Эбигейл твердо держит ружье, и заметил краем глаза, как напрягся Бовуар, готовясь к стрельбе. – Она поняла, что ваш отец винил в случившемся вас. И решила сказать вам правду.

– Нет!

– Новогодней ночью. – (Теперь Робинсон вся обратилась в слух.) – Когда Колетт простилась с Дебби и вернулась в гостиницу, вы, намереваясь уехать, отправились на поиски своей подруги и нашли ее по следам в снегу. И тогда она вам сообщила, что ваш отец не убивал Марию. Что ее убила она. Я думаю, при ней были оба письма. Одно от Жильбера, адресованное вашему отцу. То самое, с помощью которого вы собирались шантажировать доктора. Но при ней было и другое письмо – от вашего отца.

– Ничего подобного, – огрызнулась Эбигейл.

– Она попыталась объяснить, что сделала это из любви? Просила прощения? – Гамаш внимательно смотрел на нее. – Не думаю. Полагаю, она искренне считала, что вы будете довольны. Даже благодарны. Может быть, даже скажете ей спасибо. Это и вывело вас из себя? То, что Дебби не испытывала никакого раскаяния? Не хотела признавать, что совершила преступление?

– Нет! Сплошная нелепица.

И тут Армана словно озарило. Она была права! Он совершил еще одну ошибку. Его мысли так спешили, что он упустил важную деталь.

Орудие убийства.

Сценарий, который он сейчас предложил, основывался на признании Дебби и эмоциональной вспышке со стороны Эбигейл. Но если так, то каким образом у нее оказалось полено? Как заметил Бовуар, вряд ли кто-то мог разгуливать там, держа полено в руках.

И ни у кого не было возможности взять его. Кроме…

Он посмотрел на Винсента Жильбера. Тот, сжимая кочергу, не сводил глаз с Эбигейл.

Гамаш мгновенно отыграл назад. Мысленно перебрал все образы. Все слова. И нашел то, что искал.

– Ваша куртка, – сказал он Жильберу.

– Что – моя куртка?

– Она была на вас. Во время фейерверка вы вышли на улицу, и на вас была ваша куртка.

– Да. И что?

– Как она у вас оказалась?

– Какое это может иметь отношение к чему бы то ни было? – спросила Хания. – Убила она свою подругу или нет – вот в чем вопрос.

Но Гамаш не слушал. Он пристально смотрел на Жильбера.

– Я, конечно, поднялся в свой номер.

– Когда?

– Как раз перед полуночью.

– Но вы сказали нам, что только в полночь покинули библиотеку.

– Ну пожалуй, это было за несколько минут до наступления нового года.

– А вы, – Гамаш обратился к Колетт, – говорите, что вошли в библиотеку сразу после двенадцати.

– Да. Фейерверк уже заканчивался.

Вот оно – то временно́е окно, когда убийца мог взять свое орудие.

Но это значит…

Арман понял, что почти добрался до конца пути.

– Нет, – сказал он, снова шагнув вперед. – Я ошибался. Дебби, прочитав письмо вашего отца, поняла, что никакое это не признание. Ей стало ясно, что ваш отец не убивал Марию. Однако Дебби Шнайдер могла поручиться, что и она не делала этого. – Он изучал реакцию Эбигейл. – Ведь так, верно я говорю?

Наконец-то он дошел до финала. Остальным потребовалось еще несколько мгновений, чтобы осознать его слова.

– Вы? – Жильбер уставился на Эбигейл.

– Это и есть ответ на наш вопрос, – сказал Гамаш. – Зачем вашему отцу надо было признаваться в ужасном преступлении, которого он не совершал? Он не верил, что это сделали вы. Он просто знал это. Он знал вас. Если сам он был бескорыстен, то вы были эгоистичны. Если он был искренен, то вы постоянно плели интриги. Если он на первое место ставил семью, то вы – свои амбиции.

– Далеко упало яблочко, – пробормотал Бовуар.

Арман кивнул:

– Да, яблочко откатилось далеко от яблони. Но он вас любил и хотел защитить. Дебби нашла копию предсмертного письма, наконец прочитала его сама и поняла, о чем там говорится на самом деле. Когда она сказала вам, что все знает? Еще до того, как вы отправились в Квебек? Она пообещала вам, что будет хранить вашу тайну?

– Боже мой, – сказала Эбигейл, оглядев остальных, – неужели вы не видите, к чему он ведет? Хочет сделать меня виноватой.

– Не поэтому ли Дебби повторяла раз за разом: «Эбби Мария»? – спросил Гамаш, как бы не замечая ее вспышки. Он сделал еще шажок к Эбигейл. Наконец-то он стоял на твердой почве. – Она таким образом пыталась подбодрить вас. Между вами это было чем-то вроде кода. Общей тайной. Но каждый раз, когда она говорила это, вы слышали угрозу. Предупреждение.

– Это все вранье. Вы возводите на меня напраслину. – Она принялась взывать к Колетт: – Он ненавидит меня за мое исследование. Неужели вы не понимаете?

– Когда Дебби сказала про веру вашего отца в то, что правда, какой бы неприятной она ни была, непременно проявится, тут-то и включился сигнал тревоги, – продолжил Гамаш. Теперь без малейшей жалости. – Вас охватила паника, да?

На лице Эбигейл появилось жесткое выражение. Он видел: она готовится действовать. И подумал, что знает, каким будет ее действие. Он уже видел такие лица. У мужчин и женщин, стоявших на мосту высоко над водой. Перед тем как…

Дыхание Эбигейл выровнялось. Успокоилось.

– Я не думаю, что вы тем утром проснулись с намерением убить Дебби. – Гамаш заговорил ровным голосом, увещевающим тоном. – Скорее всего, когда вы ехали на вечеринку, у вас и в мыслях не было ничего подобного. Но внутренне вы кипели. А потом Дебби назвала вас Эбби Марией в присутствии доктора Жильбера. Это было уже слишком. Вы поняли, что больше не можете доверять ей. Дебби, намеренно или нет, отпускала слишком много намеков, и в конечном счете кто-нибудь мог заинтересоваться этим и начать раскопки.

– Арман… – предупредил Жильбер. Он видел, что Робинсон готова взорваться.

Но Гамаш продолжал гнуть свое. У них не было реальных доказательств. Его версия отвечала фактам, но даже не самый опытный адвокат разрушит ее в суде. Требовалось признание. Он видел не только пистолет Жана Ги, но и телефон в руках Изабель. Она включила запись.

– Вы ошибаетесь, Арман, – сказала Колетт. – Марию убила Дебби. Я это знаю, потому что она призналась мне во время нашей прогулки.

– И вы хотите сказать, что тогда вы убили Дебби Шнайдер?

– Да.

– Non. – Он отрицательно покачал головой. – Неправда. Вы никогда бы не стали таким образом рисковать будущим Жан-Поля. Что станет с ним, если вас арестуют? Нет. – Он выдержал ее взгляд. – Вы можете сдать вахту. Вечную благодарность Пола Робинсона вы уже заслужили. Он просто не понимал, о чем просит. – Гамаш повернулся к Эбигейл. – Вы убили ее.

– Нет. – Однако голос Робинсон звучал неубедительно.

Он поднял руки и тихо произнес:

– Эбигейл…

И тут она сделала то, чего он боялся. Перестала целиться в Жильбера и направила ружье на Жана Ги.

– Нет! – крикнул Гамаш.

Бовуар собрался с духом и нажал на спусковой крючок. Но не до конца. Чуть-чуть. Чуть-чуть. Оставалось еще на волосок…

– Ну же! – взвизгнула она. – Ну! Стреляй уже!

И он хотел выстрелить. Каждой своей клеточкой. Вот он – его шанс. Это было бы не убийством. Самозащитой. Все бы подтвердили это. Один выстрел – и Идола будет в безопасности. Они все будут в безопасности.

– Ты же хочешь этого! – закричала Эбигейл. – Я знала это с самого начала. Ты меня ненавидишь, потому что согласен со мной. Твоя жена должна была сделать аборт.

– Эбигейл! – рванулась к ней Колетт, но Гамаш остановил ее.

Это все, что мог сделать Арман, едва удерживаясь от того, чтобы самому не кинуться между Жаном Ги и Эбигейл. Решение должен был принять Бовуар. И поставить точку. Гамаш затаил дыхание. Ждал, широко раскрыв глаза. Сердце его колотилось.

– Ну же, либо я, либо твоя дочь! – завизжала Эбигейл, выставляя ружье перед собой.

Слезы текли по лицу Жана Ги, и он застонал, как смертельно раненное животное.

– Стреляй, трус ты гребаный!

Он опустил пистолет и отрицательно покачал головой. Изабель бросилась вперед, ухватилась за ствол ружья и направила его в потолок.

– Ну же… – взмолилась Эбби, но ружье уже было вырвано из ее рук, а сама она свалилась на пол. – Пожалуйста.

– Эбигейл Робинсон, – начал Жан Ги, – вы задержаны по…

Продолжить он не смог. Его колени начали подгибаться.

Арман подхватил его, удержал от падения. Прижал к себе рыдающего Жана Ги.

Глава сорок седьмая

– Патрон был в патроннике, – сказала Изабель. – Она собиралась убить тебя.

– Нет, – покачал головой Жан Ги. – Она хотела, чтобы я ее убил.

Он сидел на заднем сиденье машины, абсолютно обессиленный, и все еще дрожал. Не от холода, а от нервного напряжения.

– Самоубийство руками копа, – сказал Гамаш.

Это был один из его кошмаров. Лишь немногие полицейские, выходя в отставку, могли похвастать, что их ни разу не вынудили сделать это.

Но Жан Ги Бовуар отнюдь не был среднестатистическим копом.

Они отвезли Эбигейл Робинсон в отделение Sûreté. Ее задержали за то, что она завладела опасным для жизни оружием и угрожала применить его против офицера полиции.

Ей не было предъявлено обвинение в убийстве Дебби Шнайдер или Марии. Команда Гамаша не знала, достаточно ли у них свидетельств, чтобы их принял суд. На это могло потребоваться еще немало времени. Если не целая вечность. Хотя полицейские все еще рассчитывали на ее признание.

К тому времени, когда все формальности были выполнены, написаны заявления, завершена бумажная работа, день уже клонился к вечеру.

Колетт Роберж отвезли домой к Жан-Полю, а Винсент Жильбер и Хания Дауд вернулись в оберж.

Винсент тут же пригласил Ханию прогуляться до бистро и выпить.

– Мне нужен глоток свежего воздуха.

– Мы пойдем пешком?

– Да тут совсем рядом, нужно только спуститься с холма, – сказал он. – Вон оно, бистро, его отсюда видно.

– Горизонт тоже видно. Но это не значит, что я хочу до него дойти.

Два святых идиота пререкались всю дорогу, пока шагали вниз по склону к бистро, где Габри усадил их за столик подальше от приличного общества и принялся выуживать из них информацию.

Он ушел с заказом на двойной виски и горячий шоколад, но без всякой информации.

* * *

Изабель отвезла шефа и Бовуара назад в Три Сосны.

Жан Ги, сжавшись на заднем сиденье, провел по лицу трясущейся рукой. Думал, понимают ли его коллеги, что он подошел к самой грани. Наверное, понимают, подсказывал ему опыт.

Чего он не знал, так это причины, по которой не стал стрелять. Интересно, настанет ли в его жизни день, когда он пожалеет, что не сделал этого выстрела?

* * *

– Так, значит, вы пригласили Эбигейл к себе не для того, чтобы убить? – спросила Хания.

– Я? Кого-то убить? Ни в коем разе, уж я насмотрелся жестокостей, пока работал у Камерона. Нет. Я пригласил профессора Робинсон в свой дом, чтобы никто не помешал мне попросить у нее прощения за то, что случилось с ее матерью, ведь так или иначе я допустил эту трагедию. Но возможность извиниться мне не представилась.

Он посмотрел на свои руки с выступающими венами – его сплетенные вместе пальцы лежали на столе. Виски стоял перед ним нетронутый. Хания взяла чашку с горячим шоколадом, украшенным башенками взбитых сливок. Она ощущала потребность в чем-то успокаивающем. Хания никогда не пробовала горячего шоколада, но видела, с каким удовольствием его пьют другие, а потому решила, что, может, именно это ей сейчас и нужно.

Она не могла понять, что ее так огорчило. В конечном счете она видела кое-что похуже. Не говоря уже о том, что делала. Но никогда не сталкивалась с последствиями. Она считала нелюдями тех, кого убила. И в тот момент знала: выбора нет – если она не поднимет руку на врага, то умрет сама.

Но теперь Хания начала догадываться, что истина глубже. У этих мужчин и мальчиков были семьи. Стремления, пусть ущербные. Собственные раны. Они явно не родились с желанием насиловать, мучить, пытать и убивать.

И теперь, сидя в этом тихом бистро в тихой деревеньке, Хания Дауд соглашалась с тем, что хотя принявшие смерть от ее руки были ужасны, чудовищны, но при этом все же принадлежали к роду человеческому.

И может быть, может быть, осознав эту истину, она сумеет наконец обрести хоть какой-то покой. Что, если это и есть ее настоящий приз?

– А вы хотели бы?.. – спросила Хания. – Я говорю, извиниться хотели бы? Может быть, потренируетесь сейчас?

Жильбер собрался было отказаться, но, глядя на нее, передумал.

– Простите меня за то, что случилось с вашей матерью. За мое позорное участие в бесчеловечных экспериментах. Примите мои извинения за то, что я ничего не сделал, чтобы это остановить. Раскаиваюсь в своем бездействии. Глубоко сожалею о ее смерти и о том, что впоследствии произошло в вашей семье и в семьях других жертв Камерона. Простите за всю ту боль, что я принес.

Старый святой идиот, вглядываясь в лицо молодой святой идиотки, вдруг заметил, что шрамы исчезли. Вернее, они перестали бросаться в глаза, как прежде.

– Я прощаю тебя, – тихо сказала она. – И тоже прошу у тебя прощения. Тебе нанесли ущерб, и ты лишился разума из-за браун-брауна, а потому и делал то, что противно человеческой природе. Мне жаль, что твоя жизнь имела такой конец.

Пока Винсент Жильбер пытался сообразить, о чем она говорит и что такое браун-браун, Хания дрожащей рукой подняла чашку и сделала первый в своей жизни глоток горячего шоколада. И тут же поняла способность этого напитка утешать, если не исцелять. Еще ей стало ясно, за что канадцы любят зиму, – ведь этот замечательный согревающий напиток подают к столу, когда земля покрывается снегом и льдом.

Хания опустила чашку и улыбнулась Винсенту.

Он подумал, не сказать ли ей, что у нее появились усы из взбитых сливок, но решил промолчать. Потому что это каким-то образом подняло ему настроение.

Как-то раз святой идиот…

* * *

– Прежде чем вы уедете, я бы хотела показать вам кое-что, – сказала Клара на следующее утро.

Она пригласила Ханию к себе в дом – попрощаться. Когда та пришла, в уже знакомой ей кухне сидела Мирна. Хания направилась в столь же знакомую гостиную и остановилась на пороге, широко раскрыв глаза.

Габри и Оливье поднялись и повернулись к ней. А с ними и Рейн-Мари. Рут с Розой на руках стояла рядом со Стивеном. Там были и Жан Ги с Изабель. А еще Анни, Оноре и Идола. Все приехали в Три Сосны, чтобы проводить ее.

Они стояли полукругом лицом к ней.

Хания отступила. Замерла. Потом сделала шаг вперед. Еще один. И замкнула круг.

* * *

Винсент Жильбер отклонил приглашение Клары – он получил такой заряд человечности, что ему должно было хватить ее на всю оставшуюся жизнь.

Приближаясь к своей лачуге, он услышал крики соек. Прежде он отгонял их или по меньшей мере пытался. Но теперь остановился на крыльце и открыл пакет, купленный им в магазине месье Беливо.

Разбросав черные семечки подсолнечника на белом снегу, Жильбер стал смотреть, как птицы слетаются на угощение, ловко подбирают его и взмывают к верхним ветвям. Он вошел внутрь, зажег свет, приготовил чай и открыл книгу, принесенную ему Колетт.

«Удивительные случаи всеобщих заблуждений и безумие толпы».

Он устроился поудобнее и прочел про «Пузырь Южных морей»[130], и про тюльпаноманию, и про барабанщика из Тедуорта.

Снаружи по-прежнему раздавались крики неугомонных соек. Но теперь они звучали как возгласы дружеской компании.

* * *

– Господи Исусе, – вздохнула Рут. – Опять эта долбаная картина. Надо собраться с духом, – сказала она Стивену.

По просьбе Хании Клара приготовила горячий шоколад со взбитыми сливками. В свою порцию и порцию Рут Стивен добавил бренди.

По крайней мере они вдвоем смогут выдержать предстоящее зрелище.

Габри репетировал фразы «Это замечательно. Это блестяще».

К презентации морально готовилась даже Рейн-Мари. Как и все остальные, она была по секрету ознакомлена с последним творением Клары. Их друг занялась нанесением (явно произвольным) слоев краски на холст. Время от времени в эти нанесенные слои вторгалось что-то гиперузнаваемое.

Последним таким явлением был банан. Рейн-Мари спрашивала себя, не отсылка ли это к обезьянам, но в глубине души подозревала, что данная деталь вообще лишена всякого смысла. Мирна за ее спиной пыталась заманить Билли Уильямса в первые ряды, но он, уподобляясь осликам, которых разводил, низко опускал голову и отказывался двигаться с места.

«Экий умник», – думала Мирна, неохотно следуя за остальными в мастерскую Клары.

* * *

– Что вам известно, Колетт? – спросил Гамаш.

Почетный ректор и ее муж были в гостиной Гамашей. Поскольку суета и толчея могли обеспокоить Жан-Поля, супруги Роберж остались с Арманом, тогда как прочие члены семьи старшего инспектора направились к Кларе прощаться с Ханией Дауд.

Пока Арман и Колетт разговаривали, Жан-Поль снимал книги с полок и аккуратно ставил их на пол перед камином.

– Пол ни разу не говорил мне об этом прямо, но он знал, что я все поняла. Он никогда не давал Марии по ошибке бутербродов с арахисовым маслом. А если бы ей дали такой бутерброд специально, то это называлось бы убийством. Я знала, что он на такое не способен. Должна сказать, я всегда надеялась, что это дело рук Дебби Шнайдер, а не Эбигейл. Ради Пола надеялась. Но когда я получила его письмо, мне стало ясно, что Марию убила Эбби. Он знал свою дочь. Знал, как далеко она может зайти.

– Он просил вас показать письмо Эбигейл, чтобы та поняла: она в безопасности, – повторил уже сказанное недавно Арман.

Жан-Поль держал в руках книгу, разглядывал ее, потом подошел к Колетт, протянул книгу ей. Он теперь почти всегда молчал. Хотя общался при этом другими способами.

– Merci, – поблагодарила она. – Я ее искала.

Он улыбнулся и вернулся к своему занятию.

Колетт зажмурилась, потом открыла глаза и положила книгу на диван рядом с собой.

– Винсент говорит, вы пригласили Эбигейл сюда, чтобы попытаться вдвоем помочь ей. Убедить ее оставить эту пропаганду.

– Верно.

– И Винсент собирался рассказать ей о своей работе у Юэна Камерона?

– Нет. Он не знал, что ее мать стала одной из жертв Камерона. Узнал, только когда сама Эбигейл об этом сказала.

– Закончатся ли дебаты о принудительной эвтаназии теперь, когда Робинсон задержана? – спросил Арман.

– Будем надеяться, что да, – ответила Колетт. – Но боюсь, это семя стало давать всходы. Она запугала людей, внушила им, что у нас не хватает ресурсов, чтобы встать на ноги после пандемии, не говоря уже о том, чтобы справиться со следующей волной заболеваний, если такое повторится. И выход один: позволить умереть всем больным и старым.

– Принудить к смерти, – сказал Арман. – С помощью летальной инъекции. Смертная казнь для мужчин и женщин, чье преступление – не убийство, а долгая жизнь.

В открытую дверь своего кабинета Гамаш видел разложенные на столе папки, с которыми он работал, когда приехали Робержи.

В папках лежали документы, свидетельствующие против ряда сотрудников социальных служб. Во время пандемии эти люди бросили на произвол судьбы немощных обитателей домов престарелых. Документы эти Гамаш собирал без шума, в частном порядке, и число их все росло.

Стоял воскресный день. На следующее утро у Армана была назначена встреча с премьером Квебека. Он решил показать ему эти бумаги. Собирался тихо и конфиденциально заявить премьеру, что, если будут сделаны какие-то шаги в сторону принятия закона о принудительной эвтаназии или чего-либо, хотя бы отдаленно напоминающего евгенику, эти документы будут обнародованы.

Гамаш понимал: подобное заявление, по сути, шантаж. Но он и его совесть могли с этим примириться.

Но это завтра. А сегодня он мог тихо и комфортно провести время за разговором с друзьями в своей гостиной.

– Вы будете предъявлять Эбигейл обвинения в убийстве? – спросила Колетт.

– Мы попробуем.

Ее взгляд остановился на семейных фотографиях в рамках, стоявших на книжной полке за спиной Армана.

– Поверить не могу, что он не выстрелил. – Она перевела взгляд на Жан-Поля, который в этот момент аккуратно водружал одну книгу на другую. – Я думаю, любовь не позволила ему сделать это.

– Oui.

Нажми Жан Ги на спусковой крючок, и он бы не смог стать таким отцом для своих детей, каким хотел быть.

* * *

Клара прошла мимо хаоса на мольберте к полотну, что стояло у стены.

Хания смотрела на хозяйку дома и не знала, следует ли ей сказать что-нибудь об усах из взбитых сливок под носом Клары. В конечном счете она решила промолчать.

Когда претендент на Нобелевскую премию мира…

Клара сняла с полотна кусок материи, заляпанный краской, и вокруг воцарилась тишина. Потом раздались слова.

– Это замечательно, – пробормотал Габри.

– Блестяще, – подтвердил Оливье.

* * *

Когда Колетт и Жан-Поль уехали, Арман прямиком направился к дому Клары.

Все гости находились в гостиной, но Ханию он обнаружил в мастерской. Она рассматривала картину.

На ней была куртка, а ее чемоданы от «Луи Виттона» ждали у двери.

Арман и Хания молча постояли бок о бок, разглядывая полотно Клары.

Потом он, не сводя глаз с картины, спросил:

– Вы уверены, что хотите уехать?

Она повернулась и впервые увидела не глубокие складки на его лице, не шрам на виске, а доброту в его глазах.

Потом она снова принялась изучать творение Клары.

– Судан – моя родина. Я думаю, вы это понимаете, месье Гамаш. Я должна быть там.

– Вы и ваше мачете?

– Вы меня осуждаете?

– Нет. Просто спрашиваю.

Арман услышал, как тяжело вздохнула Хания Дауд, героиня Судана.

– Судан – ужасное место. Кругом нищета, невыразимая жестокость. Женщины и девочки подвергаются опасности. Но там существует и невообразимое мужество. И красота. – Она улыбнулась, глядя на картину. – Мою деревню отстроили заново. Там есть и мой маленький дом. Это неподалеку от Белого Нила.

Она рассказала ему об ароматах лета. О дожде, хлещущем по воде. О песне ветра в пустыне. Обо всех мелочах, из которых складывается дом. О чувстве сопричастности к нему.

– Когда я дома, я каждый день хожу туда. Сижу на берегу и молюсь.

– И о чем вы молитесь?

Она посмотрела на него:

– Вероятно, о том же, о чем и вы. Мы все делаем одно и то же.

С этими словами Хания развернулась и прошла мимо Гамаша к выходу из мастерской.

Рейн-Мари в прихожей надевала сапоги и куртку.

– Я отвезу вас в Монреаль, – сказала она.

– Не надо. Я заказала такси.

– Сюда ходят такси? – удивилась Мирна.

– Да. Не знаю точно, на каком языке говорил тот человек, но уверена: он сказал, что будет ждать меня здесь.

Женщины посмотрели на Билли Уильямса, а тот ухмыльнулся и поднял руку. Потом опустил ее и взял ладонь Мирны в свою.

– Я думаю, мы, наверное, сможем отменить такси, – проговорила Рейн-Мари и увидела, что Билли согласно помотал головой.

– Мы тоже поедем, – сказала Клара, и Мирна кивнула.

– Зачем? – спросила Хания.

Клара удивленно посмотрела на нее:

– Затем, что так поступают друзья.

В последний раз взглянув на Три Сосны, Хания увидела старика и старуху на деревенском лугу – старуха стояла, выставив средний палец, и махала на прощание.

* * *

Жан Ги попросил Армана присмотреть за Оноре, а сам с Идолой и Анни отправился в кухню.

Они сели у печки.

– Мне нужно сказать тебе кое-что. – Он взглянул на Анни. – О том, что я прежде чувствовал по отношению к Идоле. О нашем с тобой решении.

* * *

Арман сидел на скамье, у его ног лежал Фред. Они смотрели, как Оноре играет с другими деревенскими ребятишками, как прыгает вокруг них Анри.

Арман размышлял о работе Клары. Картина напоминала пейзаж. По крайней мере, так сказал бы случайный наблюдатель. Но если бы этот человек всмотрелся внимательнее, то увидел бы топографическую карту. Из тех, что используют в спортивном ориентировании.

Но если бы он задержался перед картиной? Если бы перестал фокусироваться на мелких деталях по отдельности? Тогда он наверняка бы понял, что́ она на самом деле собой представляет. Что́ на самом деле имеет значение.

Он увидел бы, как дороги и реки, холмы и бескрайние поля, каменные стены, леса и луга сливаются в единое целое и возникает образ. Молодая женщина с иссеченным лицом. Но то были не шрамы. Глубокие линии становились путями домой.

– Дед, дед! – закричал Оноре; впрочем, крик его был неразборчивым.

Арман вскочил и бросился к внуку.

Подбежав, он увидел, что дети, все до единого, примерзли языками к штанге ворот.

Минуту спустя Гамаш вместе с Габри, встав на колени, лил теплую воду на нежные детские языки, прилипшие к металлу, и спрашивал себя: зачем они это сделали? Но в свое время это делали Анни и Даниель. Да и сам он так поступал в их возрасте. Он подозревал, что то же самое случалось и с его родителями, когда те были детьми.

Некоторые вещи были просто необъяснимыми.

– Потерпи, – прошептал Арман. – Все будет хорошо.

* * *

Хания положила ноги на подставку в салоне бизнес-класса и посмотрела в иллюминатор.

Миля за милей оставались за хвостом самолета, и она, приближаясь к Судану, к своему дому, чувствовала, как расслабляется. Пусть родина не обещала полной безопасности, но этой земле принадлежала ее душа.

Хания достала маленький конверт, который сунула ей в руку Рейн-Мари в аэропорту Монреаля, и распечатала его.

Внутри оказалась самодельная открытка, и Хания принялась ее разглядывать. Перед ней был пожелтевший и помятый бумажный листок. На нем оставался кусочек скотча – открытка прежде была приклеена к оконному стеклу.

Одна сторона была исписана веселыми посланиями. На другой Хания увидела радугу и подпись, сделанную ярко-розовым карандашом.

Хания сжала в руке открытку и приложенную к ней крохотную фотографию в рамочке, посмотрела в иллюминатор на снежный простор. На ландшафт, покрытый миллионами произведений искусства.

Ça va bien aller.

Она подумала: может быть, так и есть.

Благодарности

Я начала работать над «Безумием толпы» в конце марта 2020 года, сидя дома на карантине. Мне повезло: я успела пересечь американо-канадскую границу буквально за считаные минуты до ее закрытия и добраться домой.

Днем ранее я обедала с другом в Нью-Йорке. Следующее, что я помню: мчусь на всех парах домой – объявлен двухнедельный карантин, который обернулся трехмесячным локдауном. Потом, потом, потом…

Мы все знаем, что было потом. Нет нужды повторять это. Вы пережили то же самое, и не имеет значения, где ваш дом – на Крите или в Сан-Паулу, в Бирмингеме или Саскатуне. Это был первый в истории опыт, который переживала вся планета.

Мне приходили письма с вопросами, буду ли я писать о пандемии в следующей книге про Гамаша. Как пандемия сказалась на Трех Соснах? Я отвечала: мне кажется, последнее, о чем захотят читать люди, что захотят пережить заново, – это пандемия коронавируса. И я в этом не сомневалась.

Однако, написав половину нового романа в черновом варианте, я поняла, что мне нужно поговорить об этом. Но как?

И я решила: пусть действие в «Безумии толпы» происходит после пандемии. Когда мир уже вернулся к обычному состоянию. Раны еще не зажили. Не утихло горе, свежа боль потерь, но вместе с тем, как ни странно, людям было щедро даровано благословение.

Мне, как, подозреваю, и вам, хотелось верить, что мы возродимся. Что семьи, друзья, незнакомые люди смогут снова общаться, встречаться без страха. Без масок. Что они смогут обниматься, целоваться, держаться за руки, вместе сидеть за столом.

Вот так я и обошлась с пандемией в этой книге, как вы, вероятно, уже знаете. А еще вы увидите: именно пандемический опыт положен в основу романа и тема распространения опасной болезни является здесь сквозной.

Книгу пронизывает мысль о том, как порядочные люди могут оказаться инфицированными тем или иным безумием. Как поразительно заблуждения передаются от одного к другому и завладевают массами.

И это возвращает меня к названию романа. Оно взято из названия реальной книги, которая есть в библиотеке Гамаша: «Удивительные случаи всеобщих заблуждений и безумие толпы» («Extraordinary Popular Delusions and the Madness of Crowds»). Книга эта увидела свет в 1841 году, ее автор Чарльз Маккей. Она состоит из документальных историй, исследующих, почему разумные люди верят в самые нелепые вещи. В то, от чего в иные времена они бы легко отмахнулись. Как, например, тюльпаномания или «Пузырь Южных морей». Истории о призраках. Истории о ведьмах.

Что подталкивает людей к безумию?

Впервые я наткнулась на книгу Маккея, когда была еще подростком. Ее читала моя мать, которая в свои сорок с небольшим вернулась к работе в качестве инвестиционного дилера в Торонто. Эта книга принадлежала и, может быть, до сих пор принадлежит к литературе, рекомендуемой для биржевых брокеров, поскольку немалая часть из того, с чем они имеют дело, не что иное, как «дымовая завеса». Имеется в виду восприятие, заслоняющее реальность. В книге Маккея также рассказывается о том, каким образом восприятие может формировать реальность и фактически становиться ею. О «самосбывающихся» пророчествах.

И вот все это явилось с визитом в Три Сосны.

Я бы не смогла написать эту книгу без посторонней помощи.

Как и всегда, первая, кого я благодарю, – Лиз Дерозье, моя замечательная подруга и помощница. Спасибо Линде Лайал (Линде из Шотландии), которая отвечает на множество ваших писем (хотя я читаю все) и управляет всем, что связано с моим присутствием в Интернете.

Спасибо Дженнифер Эндерлин и ее сыну Нику – они помогли мне обрести хоть малую толику понимания того, что значит иметь ребенка, ценность жизни которого превосходит понятие синдрома Дауна.

Огромная благодарность моим замечательным друзьям Дэнни, Люси и Бену Маколи, возглавляющим издательство «Brome Lake Books» в моем городке Ноултон, провинция Квебек.

Спасибо Рокки и Стиву Готтлибам. Салли, Синтии, Саре. Кирку и Уолтеру. Брендану и Оскару. Харди и Дону, Бонни и Кэпу, Сьюки, Пэтси, Тому, Хиллари за то, что они присутствовали рядом – виртуально и другими способами. Дори Гринспен благодарю за лимонный пирог с безе для Гамаша и за поддержку, когда мы обе заканчивали наши книги и выражали друг другу сочувствие. Ее новая книга, выходящая в октябре, называется «Печём с Дори» («Baking with Dorie»). Спасибо Челси и Марку за зумы с семьей, Уиллу Швальбе за дружбу и веселые послания, которыми могли обмениваться писатели и друзья. Спасибо Тому Коррадину, который не дал мне превратиться в полную бестолочь.

Я бесконечно благодарна многим людям, которые делают эту жизнь приемлемой. И конечно, тем, кто работает на передовой здесь и везде, – они делают эту жизнь воистину достойной.

Спасибо моему брату Дугу, который делил со мной дом. Мы за время локдауна фактически построили террасу, обтянутую москитной сеткой.

Что же касается фактической работы над книгой, то хочется выразить горячую признательность всем тем, кто помогал мне. Спасибо, Аллида Блэк, за ваше наставничество. Спасибо, Ти Джей Роджерс, – вы более десяти лет защищали выживших после пыток и помогали им, а теперь и мне помогли понять, что́, вероятно, пережила Хания Дауд. Спасибо Сэму Уиджею. Доктору Дэвиду Розенблатту и доктору Мэри Хейг-Йерл (не совсем вымышленный персонаж) за помощь с удивительной Библиотекой Ослера в Макгилле и с тем «пятном», которое звалось Юэн Камерон.

Спасибо Тайлеру Виджену, у которого и в самом деле есть сайт, называющийся «Ложные корреляции» и который разрешил мне воспользоваться и его именем, и его сайтом. И моему другу, талантливому писателю и мыслителю Эндрю Соломону. На каком-то этапе я собиралась назвать роман «Далеко от яблони» – это было бы данью его блестящей книге. Я написала ему и спросила, как бы он отнесся к этому, и он был сама щедрость.

Спасибо Келли Рагланд, моему американскому редактору в «Minotaur Books». Полу Хочману, Саре Мельник и, конечно, главе команды – издателю Энди Мартину. Благодарю Дона Вейсберга, который возглавляет «Macmillan U. S.», – он не только умен и даже мудр, но еще и прекрасный человек. Спасибо Джону Сардженту, одному из самых выдающихся издателей нашего поколения.

Спасибо Луизе Луазель из «Flammarion Québec», Джо Дикинсону из «Hodder UK» и издателям во всем мире, которые отдают столько сил, чтобы донести мои книги до читателя.

Огромное, сердечное спасибо моему удивительному агенту Дэвиду Джернету и его замечательной команде в «Gernert Company». И легендарному Майку Раделлу, который ушел от нас и которого не хватает каждый день.

И кстати, каждый день, сидя за обеденным столом перед ноутбуком, я закрываю глаза и прошу помощи и наставничества. Мужества. Я благодарю моего Майкла за то, что он никогда по-настоящему не покидал меня. За то, что он всегда здесь, все время помогает мне. Я благодарю доброго друга Бетси. И я благодарю Хоуп Деллон, моего давнего редактора и друга.

Я каждый день чувствую их присутствие. Они направляют меня в моем плавании по жизни. Помогают мне, когда я пишу.

И все это для того, чтобы сказать: если вам не понравилась эта книга, то это их вина.

Примечания

1

Все будет хорошо (фр.).

2

Здесь: шеф, начальник (фр.).

3

Открыто (фр.).

4

Масляный тарт – традиционный канадский десерт; тарталетка с начинкой из масла, сахара, кленового сиропа и яиц, запеченная до хрустящей корочки. – Здесь и далее, если особо не оговорено, примеч. перев.

5

Святой Христофор является в том числе и покровителем мореплавателей.

6

Квебекская полиция (фр.).

7

Спасибо (фр.).

8

Да, шеф (фр.).

9

Пожалуйста (фр.).

10

Нет (фр.).

11

Договорились (фр.).

12

Пер-Ноэль – рождественский фольклорный персонаж во Франции и в других франкоязычных странах, раздающий подарки детям в ночь на Рождество.

13

Цитируется по книге Н. Арсеньева «О Жизни Преизбыточествующей» (1966).

14

Юлиана Норвичская (или Нориджская, также Юлиания из Норича) (1342–1416) – английская духовная писательница; считается первым автором-женщиной, написавшей книгу на английском языке.

15

Входи (фр.).

16

Парижская фондовая биржа.

17

Здесь: прошу вас (фр.).

18

«Абс» (иногда «Хабс», от фр. habitants – местные жители) – прозвище монреальской хоккейной команды. Так англоязычное население Канады называло франкофонов провинции Квебек.

19

Об этом читайте в романе «Все дьяволы здесь».

20

Ситуационная (ситуативная) этика – нормы поведения, изменяющиеся в зависимости от внешних факторов.

21

Эхо-камера – понятие в теории СМИ, описывающее ситуацию, при которой в замкнутую систему не попадает альтернативная информация.

22

Это правда (фр.).

23

Я? Нет (фр.).

24

Счастливого Рождества. С Новым годом (фр.).

25

Хорошо, спасибо (фр.).

26

Кубок Грея – название чемпионата Канадской футбольной лиги (КФЛ) и самого трофея, вручаемого победителю игры в канадский футбол, в основе которого лежит регби.

27

Зилот – здесь: фанатичный приверженец своего дела.

28

Добрый день (фр.).

29

Момент истины (фр.).

30

Друг мой (фр.).

31

Абитиби – административный регион провинции Квебек.

32

Доброй ночи (фр.).

33

Королевская канадская конная полиция – федеральная полиция Канады, в отличие от полицейских подразделений, которые подчиняются властям провинций, в частности Квебекской полиции.

34

В романе «Королевство слепых» разговор состоялся в кабинете Гамаша. – Примеч. ред.

35

Евгеника – учение о селекции применительно к человеку, а также о путях улучшения его наследственных свойств; считается теоретической основой преступлений нацизма. В Европейском союзе в 2000 году введен запрет евгенической практики.

36

Ассистированный суицид, или ассистированный врачом суицид (не путать с эвтаназией), был легализован в провинции Квебек в 2014 году.

37

Здесь: простите, не расслышал (фр.).

38

От фр. auberge – гостиница с рестораном.

39

Две заключительные строки из стихотворения Зигфрида Сассуна «Самоубийство в окопах». Сассун (1886–1967) прошел Первую мировую войну, и его стихи этого времени носят откровенно антимилитаристский характер.

40

Приведенные выше слова из стихотворения Сассуна обращены к «самодовольным толпам» тех, кто ликует при виде солдат, идущих воевать с врагом.

41

А. Сент-Экзюпери. Маленький принц. Перевод Норы Галь.

42

Разграбление Фив – захват города ассирийцами во главе с царем Ашшурбанипалом в 663 году до н. э.

43

Розеттский камень – стела, найденная в 1799 году в Египте возле городка Розетта и послужившая ключом к расшифровке египетских иероглифов.

44

Абайя – традиционное арабское женское платье с длинным рукавом.

45

Окский сыр – полутвердый сыр, который первоначально делали монахи-трапписты в местечке Ока, провинция Квебек.

46

Здесь: квебекских имений (фр.).

47

Слегка искаженная цитата из «Субботней молитвы», песни из бродвейского мюзикла на музыку Джерри Бока «Скрипач на крыше» (1964), поставленного по рассказам Шолом-Алейхема о Тевье-молочнике. В «Субботней молитве», в свою очередь, цитируется Аароново благословение из Чисел, 6: 24.

48

Дэвид Томас Джонс (1945–2012) – английский музыкант, певец, актер; наиболее известен как участник группы «Monkees» (искаженное написание слова «monkeys» – «обезьяны»), созданной специально для одноименного телешоу.

49

Намек на песню Джона Стюарта «Daydream Believer» («Живущая в грезах»). Песня впервые была записана группой «Monkees» с вокалом Дэйви Джонса.

50

«Мука», «Сахар», «Кофе», «Чай» (фр.).

51

Из выражения, приписываемого английскому премьер-министру Бенджамину Дизраэли (1804–1881): «Существует три вида лжи: ложь, наглая ложь и статистика».

52

С Новым годом (фр.).

53

Квебекское ругательство.

54

Здесь: слушаюсь (фр.).

55

Туше (фр.), то есть высказан железобетонный аргумент в споре.

56

Рождественская традиция целоваться под ветками омелы, символизирующей вечное возрождение и плодородие, восходит к языческому празднику Йоль, который отмечался в день зимнего солнцестояния.

57

Маршмеллоу – кондитерское изделие, американский аналог пастилы или зефира. Пастилки маршмеллоу, нанизанные на прутики, дети любят поджаривать на огне.

58

Эта басня Лафонтена переводилась на русский язык под названием «Мор зверей» Я. Княжниным (1779), Д. Хвостовым (1829), более всего известна в переложении И. Крылова (1809).

59

В басне животные ищут виновника мора, свирепствующего среди них «по множеству грехов», но боятся осуждать кровожадных хищников и обвиняют смирного осла, признавшегося в том, что пасся на чужом лугу.

60

Дональд Юэн Камерон (1901–1967) – американский психиатр, участвовавший в проводимых в Канаде экспериментах в рамках проекта ЦРУ «МК-Ультра» – программы по целенаправленному управлению сознанием. Является прототипом персонажа, многократно упоминаемого в книге.

61

Хелен Адамс Келлер (1880–1968) – американская писательница и политическая активистка. В возрасте девятнадцати месяцев Келлер перенесла заболевание (предположительно, скарлатину), в результате которого полностью лишилась слуха и зрения.

62

Бетамакс – формат видеокассет для бытового использования, разработанный корпорацией «Сони» в 1975 году; этот формат проиграл рынок другой системе – VHS.

63

«Авро CF-105 Эрроу» – канадский истребитель-перехватчик с дельтовидным крылом, создававшийся в 1950-х годах. Несмотря на успешные испытания, в 1959 году программа была свернута.

64

Питер Хальстен Торкелсон, сценическое имя Питер Торк (1942–2019) – американский музыкант и композитор, участник группы «Monkees».

65

Сожалею (фр.).

66

Эй, мальчик. Нет (фр.).

67

Семь, шесть, пять… три, два, один! (фр.)

68

И я (фр.).

69

Дерьмо (фр.).

70

В русском переводе сборник исторических очерков Чарльза Маккея издавался под названием «Наиболее распространенные заблуждения и безумства толпы».

71

«Тетушка Мария» – название ямайского ликера.

72

«Драмбуи» – ликер, приготовленный из выдержанного шотландского виски с различными вкусовыми и ароматическими добавками.

73

Генри Дэвид Торо (1817–1862) – американский писатель, мыслитель и общественный деятель, представитель трансцендентализма. Прославился автобиографической книгой «Уолден, или Жизнь в лесу» (1954), которая свидетельствует о его резком неприятии современного мироустройства.

74

Перевод З. Александровой.

75

Томас Вулси (также Уолси; около 1473–1530) – лорд-канцлер Английского королевства. Один из самых влиятельных английских политиков, который впал в немилость к королю и в одночасье лишился всей свой власти.

76

Слова Вулси из трагедии Шекспира «Генрих VIII». Перевод В. Томашевского.

77

Слова Вулси из трагедии Шекспира «Генрих VIII». Перевод В. Томашевского.

78

Эти слова принадлежат канадскому юристу и политику Питеру Маккею, претендовавшему в 2020 году на пост лидера Консервативной партии, однако проигравшему внутрипартийные выборы Эндрю Ширу, который, по мнению Маккея, ратует за ультраконсервативные ценности и тащит их за собой, как «дохлого альбатроса». Это сравнение – аллюзия на знаменитое произведение Сэмюэла Кольриджа «Сказание о Старом Мореходе» (в рус. перев. Н. Гумилева – «Поэма о Старом Моряке», 1919). Старый Мореход во время плавания убивает альбатроса, после чего корабль попадает в долгий штиль; моряки обвиняют в этом Старого Морехода и в наказание вешают ему на шею убитую птицу, которую тот обречен носить на себе вечно.

79

Доброй ночи (фр.).

80

Мальчик (фр.).

81

Амелия Мэри Эрхарт (1897 – предп. 1937, объявлена умершей в 1939 году) – американская писательница, первая женщина-пилот, перелетевшая Атлантический океан. В 1937 году при попытке совершить кругосветный полет пропала без вести в центральной части Тихого океана.

82

Джеймс Риддли (Джимми) Хоффа (1913 – предп. 1975, признан умершим в 1982 году) – американский профсоюзный лидер, неожиданно исчезнувший в 1975 году при невыясненных обстоятельствах.

83

Эгг-ног – напиток из взбитых яиц с сахаром с добавлением алкоголя.

84

Дилан Марлайс Томас (1914–1953) – валлийский поэт, прозаик, драматург, публицист. Упомянутое здесь произведение было записано Диланом Томасом для радио в 1952 году.

85

Перевод Е. Суриц.

86

«Любопытный Джордж» – книга Ханса и Маргрет Рей о приключениях обезьянки по имени Джордж.

87

«Последний поезд в Кларксвиль» – песня группы «Monkees».

88

Национальная библиотека и архив Квебека (фр.).

89

Преступление, совершенное в состоянии аффекта (фр.).

90

Библиотека по истории медицины имени Уильяма Ослера – филиал библиотеки Университета Макгилла. Считается лучшим источником информации по истории медицины в Северной Америке.

91

Бовуар в шутку путает Ирландию с Шотландией, где распространены фамилии с приставкой «Мак», и намекает на американский ситком 1960-х «Остров Гиллигана», герои которого пытаются выжить на необитаемом острове. В конце 1990-х сценарист Чарли Кауфман предложил полнометражную версию фильма, в которой отчаявшиеся герои впадают в каннибализм, но получил отказ.

92

«Вдали от обезумевшей толпы» – название романа Томаса Гарди.

93

Маленький принц (фр.).

94

«Доктор Маркус Уэлби» – американский телесериал о семейном докторе, транслировался с 1969 по 1976 год. В главной роли снялся Роберт Янг.

95

У. Шекспир. Король Лир. Акт III, сцена 4. Перевод Б. Пастернака.

96

От англ. brown – коричневый, карий.

97

Отсылка к роману «Стеклянные дома».

98

Нет, спасибо, сердце мое (фр.).

99

Высказывание принадлежит англо-американскому поэту Уистену Хью Одену (1907–1973).

100

Рейвенскрэг – монреальский особняк судового магната Хью Аллана (1810–1882), названный в честь шотландского замка. Дом был главной резиденцией Золотой квадратной мили в Монреале.

101

Барон-разбойник – уничижительный термин, используемый для классификации выдающихся американских промышленников XIX века.

102

Отсылка к роману «Хороните своих мертвецов».

103

Здесь и ниже – строки из христианской детской молитвы XVIII века.

104

Фирменное блюдо (фр.).

105

Потофё (фр.). Букв.: горшок на огне. Традиционное французское мясное рагу с овощами; отдельно подается бульон.

106

Перевод В. Томашевского.

107

Лоялисты (лоялисты Объединенной империи) – сторонники метрополии в британских колониях Северной Америки. По окончании Войны за независимость 1775–1783 гг. многие из них эмигрировали, в частности в Канаду.

108

Из романа Мэрилин Робинсон «Галаад» (2004), за который она получила Пулицеровскую премию.

109

Сахарный домик (фр.). Кленоварня, в которой перерабатывают кленовый сок.

110

Петехия – небольшое (1–2 мм) красное или пурпурное пятно на коже или конъюнктиве, следствие кровотечения из поврежденных капиллярных сосудов.

111

Извините меня (фр.).

112

Уилсон Алвин Бентли (1865–1931) по прозвищу Снежинка – американский метеоролог и фотограф.

113

Здравствуйте (фр.).

114

Ральф Уолдо Эмерсон (1803–1882) – эссеист, поэт, философ, пастор, лектор, общественный деятель, один из видных мыслителей и писателей США.

115

Моя красавица (фр.).

116

Мой красавец (фр.).

117

Фома и Томас – русский (заимствованный из греческого) и английский варианты имени апостола.

118

Намек на интерактивную групповую игру «Скрытая повестка» («Hidden Agenda») в жанре криминального триллера, разработанную в 2017 году. По-английски слово «agenda» многозначное, может означать и «ежедневник», и «повестка», и «тайные намерения».

119

Согласны? (фр.)

120

1 Кор. 13: 2.

121

Абу Исхак Ибрахим ибн Адхам аль-Иджли (718–781) – один из наиболее известных ранних суфийских аскетов.

122

Жак Клузо – главный герой серии комедийных кинофильмов о «Розовой пантере», старший инспектор французской полиции.

123

«Звуки музыки» – американский фильм-мюзикл 1965 года режиссера Роберта Уайза. Главную героиню зовут Мария, и Бовуар переиначивает фразу из одноименной песни: «А как же нам решить проблему с Марией?»

124

Французское имя Поль и английское Пол пишутся одинаково: Paul.

125

История об уличном барабанщике из Тедуорта, происшедшая в 1662 году, стала одним из первых задокументированных рассказов о полтергейсте.

126

Котсуолдс – район в графстве Глостершир, в котором расположена упоминавшаяся выше деревня Лоуэр-Слотер.

127

Здесь использованы редкие английские слова, имеющие значение «место у камина» и «пастуший пирог» соответственно.

128

Из стихотворения «Ожидание» канадской поэтессы Маргарет Этвуд. Авторство приписано Рут.

129

Гамаш цитирует рефрен из песни Боба Дилана «Тьма еще не наступила» («Not Dark Yet»).

130

«Пузырь Южных морей» – финансовый кризис в Англии XVIII века. Получил название в честь «Компании Южных морей», созданной для покрытия государственного долга, привлекшей огромное число вкладчиков и потерпевшей крах в 1720 году.

Content

Луиза Пенни
Безумие толпы

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Глава сорок первая

Глава сорок вторая

Глава сорок третья

Глава сорок четвертая

Глава сорок пятая

Глава сорок шестая

Глава сорок седьмая

Благодарности

Примечания