Сергей Татаринов

«Распил» на троих: Барк — Ллойд-Джордж — Красин и золотой запас России

Научный консультант серии «Страницы советской и российской истории» А. К. Сорокин

© Татаринов С. В., 2023

© Фонд поддержки социальных исследований, 2023

© Российский государственный архив социально- политической истории, иллюстрации, 2023

© Российский государственный исторический архив, иллюстрации, 2023

© Политическая энциклопедия, 2023

Ведущий редактор Е. Д. Щепалова

Редактор Л. Ю. Пантина

Художественное оформление А. Ю. Никулин

Верстка Т. Т. Богданова

Корректор Е. А. Кочанова

* * *

К читателям

Прежде чем вы, мои уважаемые читатели, решите уделить толику вашего драгоценного времени ознакомлению с моей работой, хотел бы поделиться с вами некоторыми соображениями. Должен сразу признаться, что читать вам будет нелегко: моя книга содержит немало цифр и выдержек из документов. Конечно, их значительно меньше, чем бы мне хотелось представить вашему вниманию, но все же кое-кому может показаться, что автор того, слегка «перебрал», в смысле фактуры. Попытаюсь пояснить.

Во-первых, подавляющая часть документов никогда ранее не публиковалась и, скажем прямо, недоступна российскому исследователю сейчас и вряд ли будет досягаема в обозримом будущем. По счастливому стечению обстоятельств, мне в свое время удалось поработать в зарубежных архивах, причем таких, куда и своих историков не очень-то допускают. Во-вторых, моя книга о деньгах, а те, как известно, любят счет. Цифры же беспристрастны и понятны всем, на каких бы языках мы ни говорили или думали. В-третьих, мы живем в такое время, когда понятия лжи и чистоплотности в информационной сфере очень относительны, границы между правдой и неправдой стерлись, а эмоции подменяют факты. Противостоять всему этому потоку откровенного вранья в отношении нашей страны и ее истории можно только с помощью документов, особенно документов тех, кто любит нас учить морали и нормам международного права. Читаешь эти свидетельства ограбления нашего народа, и невольно возникает хорошо нам всем знакомый вопрос: «И эти люди запрещают нам …?» Дальше каждый продолжает сам: либо как у Александра Сергеевича Грибоедова — «А судьи кто?», либо как в известном анекдоте про одного мальчика.

Для более комфортного чтения хотел бы предложить вам, уважаемые читатели, небольшую табличку, которая упростит задачу сопоставления и осознания приводимых показателей. Она очень условно и упрощенно показывает соотношения курсов различных денежных единиц и мер веса, но заметно облегчит вашу задачу пройти через частокол предлагаемых автором документальных материалов.

1 английский фунт стерлингов, а это на тот момент главная мировая денежная расчетная единица, состоял из 20 шиллингов.

1 шиллинг = 12 пенсам. В итоге: 1 ф. ст. = 20 шил. = 240 пенсов. Графически в финансовых документах это выглядело так: 3.17.9 — это 3 ф. ст. 17 шил. и 9 пенсов. Но обычно писали 77 шиллингов и 9 пенсов.

Именно столько составляла в 1914 г. стандартная цена 1 унции чистого золота.

1 тройская унция = 31,1 г. Это и сегодня общепринятая мера веса (массы) для драгоценных металлов.

В итоге для облегчения понимания можно принять, что 1 млн ф. ст. в британских расчетах подразумевает стоимость примерно 8 тонн чистого золота по стандартной цене 3.17.9. за 1 унцию.

1 английский фунт стерлингов = 10 руб. золотом = 1 червонец СССР.

Отсюда 1 шиллинг = 50 коп. золотом. До начала Первой мировой войны золотая монета и банковские билеты в России не различались по курсу.

1 английский фунт стерлингов = 4,8 золотого доллара США.

1 зол. доллар США = 2,1 руб. золотом.

Ну и напоследок: «А пуд, как был, он так и есть 16 килограмм». Эти слова из популярной песенки советского кинофильма не совсем точны, ибо 1 русский пуд — это 16,38 кг. Но нам и этого хватит, чтобы лучше запомнить.

Конечно, любители точности начнут тут же уличать меня в крайней некорректности моей таблички. Но я еще раз повторяю, все данные даются приблизительно, чтобы лучше запоминалось. И главное: все курсы (кроме советского червонца) действительны на начало 1914 г.

Вместо предисловия

Георг V[1] был вне себя от ярости. Казалось бы, рядовое протокольное мероприятие — выход во дворце, куда допускались только мужчины, — вдруг оказалось настоящим испытанием для самолюбия монарха. А во всем виноват самодовольный хлыщ Артур Хендерсон[2], втянувший его в эту авантюру с восстановлением дипломатических отношений с Советами. Недаром специальный отдел Скотленд-ярда («Спешл бранч» — Special Branch) вновь и вновь предупреждал канцелярию короля о том, что лейбористы со щенячьим восторгом идеализируют все происходящее у большевиков. «Хендерсон — тупая задница и тщеславный болван», — как-то помимо воли в раздумье вырвалось у монарха[3]. И в тот же момент Георг V, словно устыдившись секундной слабости, когда он позволил себе на мгновение быть не в меру откровенным, быстро окинул взглядом кабинет, фиксируя в памяти, в силу выработанной за годы привычки, всех, кто мог слышать его не предназначенные для чужих ушей слова. Но все было спокойно. Рядом находился только верный и проверенный годами Артур Стамфордхем[4] — его личный секретарь, один из немногих, кому он еще мог доверять. А главное — говорить при нем то, что действительно думал: иметь такого слушателя — большая роскошь для монарха.

А так, кто еще остался из надежных во всей этой камарилье вертевшихся вокруг него лиц, такой, чтоб наравне с Артуром? Ну, разве что хранитель тайного кошелька и казначей короля[5] Фредерик Понсонби[6]. Правда, Стамфордхем в последнее время что-то сдает, возраст, наверное. Вот и приходится все больше полагаться на Фредерика. Но эти двое всего лишь слуги. И все же Понсонби хорош… Почти как его знаменитый отец, ветеран севастопольской эпопеи сэр Генри. А уж бабушка умела выбирать слуг!

Король Великобритании Георг V. 1910. [Из открытых источников]

Хоть и прошло уже немало времени, но Георг V по-прежнему не мог вспоминать без раздражения тот случай, когда Джеймс[7], будучи премьер-министром, вопреки его мнению и без консультаций с кабинетом заявил о признании СССР в 1924 г.[8] И опять здесь не обошлось без Афганистана, поскольку, как подчеркивал премьер, не установив дипломатических отношений с СССР, он не имеет официальных путей для протеста против «большевистской пропаганды» в странах Востока. «Я хочу торговли, я хочу переговоров, — заявил Макдональд. — Я хочу спокойствия повсюду — от берегов Японии до берегов Ирландии»[9].

Тогда король промолчал, не та была ситуация, чтобы ссориться с кабинетом, возглавляемым сыном бедняка из шотландской рыбачьей деревушки. Все, на что хватило духу у Георга V, так это — по мере нормализации отношений с СССР — на упорное уклонение от необходимости соблюдать дипломатический протокол. Когда интересы Москвы в Лондоне представлял поверенный в делах Х. Г. Раковский[10], король относился к этому вполне снисходительно, поскольку по протоколу ему не требовалось пожимать руку дипломату такого ранга.

Когда же после ухода Джозефа Остина Чемберлена[11] с поста министра иностранных дел (да, того самого, помните «Наш ответ Чемберлену»?[12]) в 1929 г. во всей остроте встал вопрос о восстановлении с СССР дипломатических отношений в полном объеме, решение о чем 5 ноября 1929 г. приняла палата общин, и обмене послами, король был потрясен до глубины души известием, что ему придется при вручении верительных грамот пожать руку советскому послу, т. е. человеку, представляющему режим, который «безжалостно убил царя и его семью». «Король умолял Макдональда с Хендерсоном сохранить англо-российские отношения на прежнем скромном уровне». Министры посочувствовали попавшему в сложное моральное положение монарху, но высочайшую просьбу проигнорировали. Тогда принципиальный Георг V решил идти до конца и, сказавшись больным, в день вручения верительных грамот 20 декабря 1929 г. попросил провести церемонию наследника — принца Уэльского, как мы понимаем, тоже представителя все той же королевской семьи.

Увы, монарх не мог бесконечно бегать от судьбы, и сегодня, 27 марта 1930 г., предстояло неизбежное: ему все же придется обменяться рукопожатием с полномочным представителем Страны Советов — с послом СССР или, как его, полпредом[13]. И не просто с кем-то из ненавистных ему большевиков, мужланов в смазных сапогах, а с Г. Я. Сокольниковым[14]. Это обстоятельство еще больше угнетало Георга V.

Но деваться монарху было некуда: расширения экономического сотрудничества с СССР требовал в первую очередь крупный бизнес, даже учредивший для этого в Лондоне в феврале 1929 г. специальный Англо-русский комитет. А спорить с большими деньгами, особенно когда у этого полпреда большевиков лежит в кармане список гарантированных заказов минимум на 150 млн ф. ст.[15], как мы все понимаем, слишком рискованно даже для короля.

Окончательно добило волю короля к сопротивлению сообщение военной разведки из Москвы, которое премьер Макдональд на очередном докладе с видом триумфатора положил на стол перед монархом. В нем докладывалось, что в СССР в октябре 1929 г. принята программа развертывания массового строительства танков, согласно которой уже к 1933 г. Красная армия должна будет иметь свыше 3500 танков, а к концу 1934 г. число бронированных боевых машин должно составлять уже 5611 единиц! На реализацию этих амбициозных планов выделялись значительные средства, в том числе и в иностранной валюте. При этом в качестве одного из основных партнеров, у кого предполагалось закупать образцы техники и всю необходимую документацию для организации собственного производства, называлась Великобритания. Видя некоторую растерянность короля, которому не удалось скрыть выражение недоумения на лице, премьер сразу же перешел в наступление.

Фредерик Понсонби. 1910-е. [Из открытых источников]

«Русская военная делегация уже здесь, в Англии, — жестко произнес он. — Они на фирме „Виккерс Армстронг“. Уже отобрали ряд образцов и готовы закупить, помимо технической документации, танков на целую танковую бригаду. Бригаду! Когда мы не можем позволить своей армии даже батальон»[16].

Георгу V не надо было пояснять, что это значит: огромный заказ для простаивающих из-за отсутствия средств у собственного военного ведомства заводов. И, как следствие, деньги, а точнее золото, которым расплачивались большевики.

Что же, нервозность Георга V перед встречей с советским дипломатом можно понять, ведь именно в этот момент Фредерик Понсонби и привлеченный им к делу Питер Барк, а именно так теперь именовался бывший российский министр финансов Петр Барк[17], усердно занимаются извлечением из Дании драгоценностей, принадлежавших недавно скончавшейся в Копенгагене супруге Александра III Марии Федоровне[18], которые так нравились королеве Марии[19]. А кто, если не Сокольников, чей авторитет как автора, на посту министра финансов, успешной денежной реформы в СССР, позволившей победить гиперинфляцию, в финансовом мире невероятно высок, может знать до тонкостей все вопросы, связанные с судьбой вывезенного из царской России золота. Безусловно, Георгу V оказалось крайне неудобно лично встречаться с таким человеком. Королю было чего опасаться. В общем, круг замкнулся.

Надо сказать, что британская пресса если не с восторгом, то вполне благожелательно встретила назначение Сокольникова послом, а находящийся в эмиграции бывший министр иностранных дел Временного правительства Павел Милюков[20] назвал его «единственным подлинным политиком в СССР»[21]. Сам Григорий Яковлевич пришел в ужас от такого международного признания своих заслуг. И в партии, и в стране уже тогда все знали, что «Сталин никогда никому ничего не забывает»[22]. «Сталин никогда мне этого не простит. И он, без сомнения, однажды отомстит мне», — сказал Сокольников тогда жене[23].

Что ж, думать так у него были все основания: вряд ли Сталин забыл экстравагантную выходку Сокольникова на XIV съезде ВКП(б), когда Григорий Яковлевич в своей часовой речи не только имел неосторожность заявить (пусть и по частному вопросу импорта промышленного оборудования), что «совершенно неправ тов. Сталин», но и поддержал предложение видного партийца Льва Каменева[24] сместить того с поста генерального секретаря ЦК, оставив членом Политбюро. «Я думаю, что влияние и авторитет тов. Сталина, если бы даже он не был генеральным секретарем нашей партии…», — начал Сокольников. Что именно он хотел сказать точно, я не знаю, поскольку яростный шум в зале не дал ему возможности закончить фразу. Но догадаться несложно, тем более что нарком финансов далее предложил Иосифу Виссарионовичу: «…Если тов. Сталин хочет завоевать такое доверие, как т. Ленин, пусть он и завоюет такое доверие»[25].

Чем был вызван подобный поступок Сокольникова, какие мотивы им двигали? Сказать трудно. Но очевидно одно — ситуация вокруг самого Григория Яковлевича складывалась непростая. К концу 1925 г. спекуляции на валютном рынке достигли максимума, а учредителем валютной биржи, где имел оборот червонец, считался, как ходили слухи, некий делец по кличке «Бриллиант». Основными центрами валютных операций выступали Одесса и Ленинград. Посылочные операции с золотой монетой достигали 10 млн руб. ГЭУ ОГПУ ранее неоднократно советовало А. Л. Шейнману[26] скупить золотой червонец. Однако тот не реагировал. Возможно, председатель Правления Госбанка СССР не хотел идти на углубление конфликта со своим шефом. Но и после отставки Шейнмана ничего не поменялось. Да, действительно, многие воспринимали Бриллиант как кличку, хотя такова была всего лишь настоящая фамилия наркома финансов. Но это, естественно, не мешало плодиться вокруг имени Сокольникова многочисленным слухам о его участии в незаконных валютных операциях и сказочно стремительном обогащении.

Григорий Яковлевич Сокольников. 1927. [РГАСПИ. Ф. 56. Оп. 2. Д. 58. Л. 100]

Надо признать, что Сокольников нажил немало недоброжелателей и среди высших звеньев партийно-государственного аппарата, взять того же Арона Шейнмана — их конфликт имел давние корни. А поскольку, утверждал Григорий Яковлевич, в стране строится «бюрократический социализм» и в столице сконцентрировался «громадный слой государственных чиновников, масса новой и старой буржуазии», то «в такой обстановке ЦК не в силах управлять госаппаратом. Госаппарат пленил ЦК, давит на его и диктует свою политику». В результате чего, подчеркнул Сокольников в своем выступлении все на том же XIV съезде ВКП(б) «не мы ведем за собою чиновничество, а оно вместе с буржуазией определяет наше сознание»[27].

Сокольников и раньше отличался неосторожными выпадами в адрес партийного руководства. Незадолго до съезда, выступая на пленуме правления железных дорог, он заявил: «Паровозные заказы… которые должны были спасти транспорт, а вместе с тем и всю страну, оказались для транспорта ненужными»[28]. Такое не забывается.

Иосиф Виссарионович подобного точно никому не прощал… Да, тогда обошлось: дело закончилось отставкой с поста наркома и ярлыком причастности к «новой оппозиции». Ну, а Григорий Яковлевич, полагаю, впоследствии не раз потом пожалел, что поддался минутному порыву принципиального благородства. И, вполне возможно, вспомнил свою речь на съезде, когда всего через несколько лет, оставшись не у дел, униженно просил тов. Сталина дать ему хоть какую-то работу. «Вы можете быть абсолютно уверены, — писал он уже не партийцу, а вождю 14 мая 1934 г., — что на любой работе, на которую меня поставит ЦК, я сумею подтвердить делом, что старые, печальной памяти ошибки давно и окончательно мною преодолены»[29].

А пока все же, как ни крути, Г. Я. Сокольников занимал воображение короля. Ведь ему фактически удалось невероятное: именно он, «красный Витте»[30], как его зачастую именовали западные газеты, в бытность народным комиссаром финансов провел в 1922–1924 гг. дерзкую по своему замыслу денежную реформу и ввел в оборот в истерзанной войной стране золотую монету — знаменитый конвертируемый «червонец», фактически ставший вровень с британским фунтом стерлингов. Более того, Сокольников даже добился согласия всесильного Политбюро на размещение депозитов Государственного банка за границей[31]. И это было неслыханно, просто ошеломляюще.

В России свободно обращались золото и иностранная валюта! И это когда британский фунт стерлингов достиг своего паритета по золоту только 28 апреля 1925 г. Ранее с 1920 г. действовал закон, запрещающий экспорт золота без особого разрешения Минфина, и исключительно Банк Англии имел генеральную лицензию на торговлю золотом. Лишь в мае 1925 г. был принят закон о золотом стандарте, который предписывал Банку Англии продавать золотые слитки по требованию, но с него снималась обязанность обменивать свои собственные банкноты на золото, что практически пресекало обращение золотой монеты внутри страны. При этом Банку Англии надлежало покупать все предлагаемое ему золото по фиксированной цене.

И это именно в тот момент, когда правительство Великобритании после жаркой дискуссии пришло к заключению о необходимости продолжать политику золотого стандарта в условиях стремительно разраставшейся мировой депрессии. Однако золотые резервы Банка Англии были крайне истощены. Сокольников произвел такое впечатление на Георга V, что уже его сын Георг VI, когда до Лондона дошли новости об осуждении Григория Яковлевича, дал Форин-офису поручение разобраться, в чем же вина бывшего наркома финансов? На запрос британского дипломатического ведомства посол СССР И. М. Майский[32] в письме лорду А. Понсонби[33] от 4 марта 1938 г. четко выразил советскую позицию, представив ее как свою собственную: «…Судебное разбирательство проходит открыто, в открытом суде, и все обвиняемые имеют возможность защищать себя»[34].

А тем временем в кабинете лейбористов, пришедшем к власти под лозунгом защиты интересов трудящихся, возникли резкие разногласия по вопросу о необходимости сокращения на 10 % и так небольшого пособия по безработице, что в результате привело к его падению. «Россия уже однажды явилась причиной падения [нашего кабинета]. Мы не можем допустить этого еще раз», — жестко заявил тогда Артур Хендерсон, вспоминая провал партии в октябре 1924 г.[35]

Министр иностранных дел Великобритании Артур Хендерсон. 1910. [Из открытых источников]

Надо сказать, что схожих взглядов придерживался и Макдональд, который после установления дипломатических отношений с СССР в ответ на настоятельную просьбу советской стороны о предоставлении займа сказал, как отрезал: «Кредиты у нас находятся не в правительственных банках, а во вкладах частных лиц, и, пока мы не удовлетворим массы наших граждан, которые действовали правильно и честно, никакое соглашение не может быть действительным, и мы не можем помочь друг другу»[36]. Что ж, оно и понятно: интересы Великобритании и подданных его величества превыше всего.

И советским представителям пришлось взять паузу: никаких упоминаний о кредитах или займах сознательно не делалось, хотя, следуя курсом, определенным в качестве приоритетного еще Красиным, советская сторона видела в этом основную цель переговоров, несмотря на попытки отдельных деятелей большевистской верхушки продвигать политические интересы, в том числе поддержку единомышленников за рубежом.

К сожалению, с тех пор коренным образом поменялась и политика в финансовых вопросах со стороны Кремля. Золотой червонец объективно не позволял осуществлять бесконтрольную эмиссию. А это не отвечало запросам и устремлениям Сталина: неподвластные указаниям партии законы денежного обращения раздражали и тяготили его. Вскоре Сталин предпочел отказаться от конвертируемой валюты. Уж больно много вопросов у населения вызывал полновесный «червонец», сделанный Сокольниковым абсолютно вровень с николаевской золотой десяткой, даже курс к фунту стерлингов точно повторялся: официально Госбанк СССР за валютные кредиты требовал за 1 ф. ст. 1 червонец. И через несколько сталинских пятилеток и войны он неприятно для властей будоражил умы граждан СССР, вольно или невольно напоминая о трагической судьбе своего создателя — Сокольникова. Дело в том, что золотой рубль надолго вошел в жизнь русского народа как наиболее авторитетное мерило благосостояния и успеха дела. Но думать так зачастую было просто опасно для жизни. Уже в далеком от описываемых событий 1947 г., а именно 22 марта, т. е. когда вовсю шла подготовка к послевоенной конфискационной денежной реформе, министр государственной безопасности СССР В. С. Абакумов[37] направил Сталину совершенно секретную докладную, где речь шла об «активном враге советского народа», члене ВКП(б) с 1914 г. профессоре-экономисте И. Е. Ильинском[38]. В документе в качестве одного из основных обвинений, в частности, отмечалось: «В марте с. г. Ильинский говорил: „Недавно я говорил с одним экономистом. Он подсчитал, что бюджет 1913 года в России составлял 3 миллиарда, и вот он разделил эти 3 миллиарда на 120 миллионов человек тогдашнего населения, получилось по 21 золотому рублю на каждого жителя. Теперь мы подсчитали с ним, что если наш многомиллиардный (300–400 миллиардов) бюджет обратить на золотые рубли, то весь наш теперешний ‘огромный’ бюджет будет равен 2,5 миллиарда золотых рублей — меньше, чем бюджет старой царской, отсталой, крестьянской России. Если поделить этот бюджет на 170 миллионов человек теперешнего населения, то выйдет по 11 рублей на голову — вот такая картина“». Ну и, конечно: «МГБ СССР считает необходимым Ильинского И. Е. арестовать»[39].

Да, быть настоящим экономистом в СССР по-прежнему оставалось опасно. Но тогда, в середине 1920-х, происходящие в Советском Союзе трансформации казались для западных бизнесменов и политиков невероятными! В стране, где еще вчера при покупке самых простых вещей счет шел на миллиарды совершенно обесценившихся советских денежных знаков, золотое обращение! К тому же в самом британском хозяйстве дела в тот момент обстояли не очень хорошо: в империи свирепствовал экономический кризис. Пришлось резко, а точнее в четыре раза (!), поднять ставку подоходного налога. Была жестко сокращена эмиссия фунта стерлингов: с 541 млн ф. ст. в 1920 г. до 378 млн в 1923 г.[40]

Получалось, что в нищей, истерзанной войной и революционной смутой России золотое обращение восстановлено даже раньше, чем в Великобритании. Ведь только в апреле 1925 г. У. Черчилль[41] внес на рассмотрение палаты общин бюджет, который возобновлял золотой паритет фунта стерлингов на довоенном уровне: 1 ф. ст. = 4,86 долл. США[42]. Однако дела в этом вопросе пошли не очень гладко.

В самой Англии под угрозой закрытия сотни заводов, а тут на встрече председателя Государственного банка СССР Пятакова с представительной делегацией британских промышленников, посетивших Москву с деловым визитом в апреле 1929 г., гарантировано размещение российских заказов на 150–200 млн ф. ст. в случае полного восстановления дипломатических отношений. И — о чудо: заманчивое обещание хорошего куша одномоментно превратило 88 ярых капиталистов, но владельцев 230 английских заводов, балансирующих на грани банкротства, в горячих сторонников нормализации связей с СССР. Этот визит стал очень важен в предвыборной кампании лейбористов при подготовке к майским выборам 1929 г., дав им возможность утверждать, что установление связей с СССР позволит увеличить торговлю, а следовательно, занятость, ведь в Москве на высшем уровне подтвердили, что английским промышленникам никто не будет препятствовать вести переговоры с советскими хозяйственниками о заказах.

Конечно, в этом большом деле с Россией не обошлось и без вездесущего Ллойд-Джорджа[43], который все больше раздражал короля своим бесцеремонным поведением и наглыми высказываниями в близком кругу, будто именно ему Георг V обязан тем, что в послевоенной турбулентности, когда рушились вчера еще незыблемые монархии в России, Германии, Австро-Венгрии, сохранил трон. «Спешл бранч», словно издеваясь над самолюбием монарха, регулярно докладывал об этих выпадах маститого политика в адрес короля.

Проклиная в очередной раз Ллойд-Джорджа и этого пройдоху от профсоюзов, министра финансов Роберта Хорна[44], король готовился к выходу. Ведь именно они затеяли эту игру с большевиками, тогда, еще в мае 1920 г., когда в МИД Великобритании поступило обращение от Лондонского отделения Московского народного банка (Moscow Narodny Bank)[45] с предложением о ввозе из России или Эстонии золота и «последующей продаже его Банку Англии без каких-либо ограничений». Хорн здесь, совершенно не ко времени, вылез со своим меморандумом от имени президента Торгового совета буквально с требованием, не дожидаясь достижения политических соглашений, возобновить товарообмен с Россией. Он доказывал, что это поддержит британских промышленников, страдающих от закрытия столь емкого и жадного до давно привычных изделий английской индустрии российского рынка.

Ллойд-Джордж лично вел переговоры с этим, как его, Красиным[46], отвечавшим у Советов за внешнюю торговлю. А Хорн буквально вывернулся наизнанку, чтобы заключить торговое соглашение между правительствами Великобритании и России от 16 марта 1921 г., которое и открыло путь для возвращения на лондонский рынок русского золота. (Но обо всем этом речь впереди.)

Признаем: в общем, Георгу V было от чего занервничать. Но и премьер Макдональд, и министр иностранных дел Артур Хендерсон стояли намертво: Георгу V все же придется обменяться рукопожатием с полномочным представителем большевиков.

Джеймс Рамси Макдональд и Артур Хендерсон. [Из открытых источников]

Обычно в ситуации психологического дискомфорта король старался думать о чем-то приятном, о том, что его всегда захватывало и отвлекало от проблем, которые со всех сторон наваливались на монарха. И это была охота, та страсть, которая позволяла ему создать свой мир, вернуть душевное равновесие и гармонию бытия. Как правило. Он вспоминал свою любимую охоту на куропаток в поместье Балморал[47], и на душе становилось легче.

Георг V питал настоящее вожделение к оружию. Он отлично владел как винтовкой, так и револьвером. Сохранились воспоминания о королевской охоте на пролетных куропаток, которые осенью в огромном количестве мигрировали в Англии. Здесь успехи короля были просто легендарными. Из каждой стаи, которые налетали непрерывно, Георг V выбивал по нескольку особей, зачастую одним выстрелом. «Любая птица, которая попадала на прицел его ружья, была обречена. Когда налетал крупный выводок, а за ним следовал другой, в воздухе одновременно находилось по две, три, четыре убитые куропатки, прежде чем первая сбитая королем птица падала на землю», — писал один из участников охоты[48]. Личный рекорд Георга Виндзорского или будущего короля Георга V составил 1073 куропатки за один недельный тур «отдыха»[49] в поместье в Северном Йоркшире[50].

Георг V на охоте с махараджей Непала. 1911. [Из открытых источников]

В общем, никто не мог (или не решался) сравниться с монархом в точности стрельбы. Но наиболее известен факт, который и сегодня хорошо помнят экологи в Индии, когда Георг V в ходе поездки в эту британскую колонию совершил непродолжительное охотничье сафари на слонах, во время которого были убиты 60 бенгальских тигров и носорогов. И это, не считая медведей и прочей живности.

Английские газеты взахлеб описывали, как король двумя выстрелами насмерть уложил одного крупного носорога и тяжело ранил другого. Также от его руки превратились в прекрасные шкуры для украшения интерьера поместий более 20 тигров. Фотографии с жертвами этих подвигов короля и сегодня можно найти в Интернете. Монарх гордо позирует у туш поверженных гигантов. Обычно в биографии короля эти события скромно называются «наиболее успешной охотничьей экспедицией в Непал»[51]. И все.

Но в тот день даже мысли об охоте не приносили королю успокоения. Хотя это действовало всегда, но не сегодня. Каждый раз откуда-то подсознательно, из глубины прожитого, при воспоминаниях об охотничьих удачах возникал образ человека, который все чаще будоражил его душу. И это был его партнер по многочисленным совместным охотам, дорогой кузен Никки. Так, и только так называли Николая II его многочисленные родственники, начиная со знаменитой бабушки королевы Виктории[52]. А вспомнить было что…

И Георг V, и Николай II, по многочисленным свидетельствам современников, были заядлыми охотниками. Британский монарх очень много времени посвящал охоте и чрезвычайно гордился своими успехами на этом поприще. Так, когда ему удалось добыть трофейного оленя — наиболее крупного из всех, когда-либо убитых на охоте в поместье у замка Абергелди,[53] — он не мог удержаться, чтобы не похвастаться этим в письме к одному из друзей. Но особенно королю нравилось охотиться на пернатую дичь. Эта увлеченность монарха добычей диких животных и птиц вызывала раздражение даже у его именитых гостей, один из которых в сердцах заявил, когда его спросили о времени, проведенном в королевской резиденции Балморал: «Куропатки, куропатки, куропатки — и так целый день»[54].

Однако даже для Николая II столь глубокое погружение в процесс охоты его британских родственников оказалось чрезмерным. «Дядюшки[55] хотели затянуть меня на охоту на grouse [англ. — куропатка]. Но это провалилось из-за погоды». Несколько удачнее обстояло дело с крупной дичью, правда, не для всех: «Для меня охота была неудачна, — пометил Николай II в своем дневнике при посещении Балморала в сентябре 1896 г., — стрелял, но олени проходили слишком далеко. Завтракали на воздухе, погода стала лучше. Всего убито 11 оленей»[56].

Вполне возможно, Георг V сам сознавал порочность своей страсти к убийству дичи, когда в конце одного из своих писем к другу, где рассказывал об охоте на оленей, указал: «Сожги эту макулатуру, как прочитаешь»[57]. Но верный подданный не исполнил просьбы короля, и свидетельство неуемного охотничьего азарта монарха дошло до наших дней.

Должен признаться, я сам с детства пристрастился к охоте. Самым большим наказанием для меня, когда я учился в младших классах, был отказ отца взять меня с собой на охоту. Мое горе не знало предела. Но и мне совершенно не понятна эта жажда массового убийства у Георга V. Я никогда не стрелял по копытным, поскольку уже много лет не ем красного мяса, не охочусь на глухарей, ибо это древняя оседлая птица и стрелять ее для меня — все равно что палить в соотечественника, но я очень люблю охоту на гусей. Мне приходилось добывать их на массовом пролете далеко за Полярным кругом на севере, где стаи идут непрерывно, но я никогда не видел, чтобы мои товарищи по охоте, как и я сам, добывали более десятка птиц: больше и не обработать, и не унести. Потом просто перестаешь стрелять и любуешься этими прекрасными творениями природы. А убивать сотнями — для меня это проявление не совсем здоровой психики человека. Вряд ли Георг V участвовал в мясозаготовках. Никакое количество слуг не смогло бы переработать сразу тысячи гусей в полевых условиях. Значит, убийство вершилось исключительно ради самого процесса убийства. Это приносило королю удовольствие, а может быть, и наслаждение. В такие моменты он переживал состояние душевного экстаза. И в этом суть всей структуры моральных ценностей Георга V — безжалостного ко всем, кроме себя…

Все эти картинки прошлого будоражили воображение Георга V, мешая ему отвлечься. Круг замкнулся. И королю пришлось подчиниться…

Совладав с эмоциями, Георг V послушно протянул руку Сокольникову. Могу только догадываться, что творилось на душе у короля, но внешне все было вполне пристойно. Последовало рукопожатие, и монарх со свитой проследовал дальше. Церемония прошла буднично, даже рутинно-скучновато. Ничего не случилось, гром не грянул. Удручающая монарха миссия была выполнена.

Вскоре, выждав для сохранения чувства собственного достоинства месяц, капитулировала и королева Мария, которая, не в силах уклониться от обязательного дворцового протокола, приняла в Букингемском дворце советского дипломата с супругой[58].

Как проходила эта церемония, мне не известно. Но могу предположить, что не сильно отличалась от того, как королева принимала нового советского посла Майского. «Учитывая опыт моего предшественника Г. Я. Сокольникова, когда английская королева в течение более месяца „забывала“ принять его жену, я опасался каких-либо осложнений, — вспоминает И. М. Майский. — Однако на этот раз все обошлось гладко». На следующий день в Букингемском дворце: «Женщины гораздо эмоциональнее мужчин. Поэтому королева Мэри, вынужденная „принимать“ советского посла и его жену, не сумела, подобно королю Георгу, скрыть свои чувства. Король, по крайней мере, внешне был корректно любезен. Королева даже внешне была холодно враждебна. Она встретила нас, стоя в своем будуаре, и даже не пригласила сесть. Во время разговора она смотрела на стену поверх наших голов. Да и что это был за разговор! Он состоял из двух ничего не значащих фраз и продолжался не более двух минут. Затем королева поспешила сделать прощальный поклон. Нам тоже незачем было задерживаться»[59].

Надо сказать, неприязнь королевы Марии к большевистским дипломатам совершенно не распространялась на поставляемые из СССР ювелирные изделия хорошего качества, которые королева просто обожала. При этом ее не смущало происхождение украшений. В 1925 г. советское правительство, крайне нуждавшееся в иностранной валюте, отправило для продажи в Англию множество драгоценностей, принадлежавших фамилии Романовых. Королева Мария приобрела очень многие из них, в том числе коллекцию пасхальных яиц работы Фаберже. Среди ювелирных изделий, вывезенных в Англию на продажу, был по крайней мере один предмет, похищенный из петроградского дворца великой княгини Ольги Александровны, находившейся тогда, кстати, в Англии. Но его цена оказалась слишком высока даже для английской королевы. Это один из свадебных подарков великой княгини — изысканный веер, отделанный перламутром и усыпанный алмазами и жемчугами[60]. В общем, маленькие женские слабости. И никакой политики.

Воздадим должное и Сокольникову. С момента той памятной для него церемонии в королевском дворце вел он себя соответственно, ибо, проявляя должное почтение, твердо помнил программную установку Политбюро: «Деловые разговоры о возможных заказах при условии возобновления дипломатических отношений и соответствующей финансовой базы… вести независимо от результатов политических разговоров»[61]. К тому же налаживание деловых отношений с Лондоном на практике означало и нормализацию контактов с его доминионами — Канадой, Австралией, Новой Зеландией, Южно-Африканским Союзом (по сути с ЮАР), Ирландией и Ньюфаундлендом, странами, весьма важными для развития российской торговли и судоходства. А прием королем означал одно — он стал «рукопожатным» и для министров и депутатов парламента, независимо от их партийной принадлежности, не говоря уже о представителях бизнеса.

Королева Мария Текская. [Из открытых источников]

Рукопожатие Георга V и Сокольникова вызвало шок в кругах русской антибольшевистской эмиграции. Эмоции перехлестывали через край: «Окропленная даже совместно пролитой кровью дружба Англии и прежней России существовала недолго. Хотя и не вся Англия, но ее правительство первым из наших союзников пошло на сближение с большевиками, разрушившими нашу родину, признало этих изменников общей цели равноправными с собой и даже с почетом допустило в Букингемский дворец убийц не только двоюродного брата своего короля, но и убийц верного друга и фельдмаршала Великобритании»[62].

Да, автору этих строк, флигель-адъютанту императора А. А. Мордвинову[63], было от чего прийти в ужас. «Я с удовольствием пью за здоровье его величества короля Георга, моего дорогого двоюродного брата, друга и союзника»[64], — этот тост, провозглашенный Николаем II на церемонии торжественного вручения ему жезла фельдмаршала британской армии, Мордвинов помнил настолько четко, что иногда ему казалось, будто он слышал его только вчера. Помнил он и напыщенную, преисполненную хвалами в адрес монарха речь специального представителя Георга V генерала Артура Педжета[65].

«Мой августейший повелитель верит, что императорское величество примет этот жезл, как знак его искренней дружбы и любви и как дань уважения геройским подвигам русской армии», — заливался соловьем этот «полководец» колониальных войн. Наверное, с горечью подумалось Мордвинову, которому пришлось много лично общаться и с Георгом V, и с его папашей Эдуардом VII[66], в том, что Лондон послал с этой миссией в Россию покорителя туземных племен, есть что-то зловеще-символическое.

Но с того момента, когда в ставке царя в Могилеве 1 марта 1916 г. состоялось это награждение, прошло, увы, тринадцать лет. Уже нет в живых ни возлюбленного Николая II, ни этого генерал-попугая Педжета. Жизнь показала, чего в действительности стоят королевские клятвы в верности и дружбе.

Нет, Анатолий Александрович, хорошо изучивший британский высший свет и королевский двор, в целом думал об англичанах как о людях вообще-то отзывчивых. Но «только об англичанах, но не об английском правительстве. Люди, облеченные властью, как, например, Ллойд Джордж, там зачастую теряют общечеловеческие качества»[67].

Но что взять с Ллойд-Джорджа? Он политик, а у политика ничего святого, кроме карьеры и денег, нет. И вот теперь новое разочарование: король! Кто мог ожидать такого предательства памяти «любимого кузена» от Георга V? Это ужасно, но в этом и суть тех, кто занимает британский престол: выгода! Выгода своя личная и трона. А остальное прах… И бывший флигель-адъютант императора был не одинок в таких мыслях.

Что же касается И. В. Сталина, то он, несомненно, рассматривал Ллойд-Джорджа как сторонника развития экономических связей с СССР, прямо предписывая Сокольникову «вовлечь [его] в кампанию по расширению наших деловых отношений с Англией». И тот четко выполнил указание, пригласив 19 февраля 1931 г. Ллойд-Джорджа на завтрак в полпредстве. Бывший премьер с удовольствием принял приглашение[68]. Знал бы тогда маститый британский политик, мило беседовавший с советским послом за бокалом хорошего вина, до чего Ллойд-Джордж был ба-а-льшой охотник, что пройдет не так уж много времени, и ему наряду с другими политическими и общественными деятелями из того же советского полпредства пришлют переведенные на английский язык протоколы процесса, где одним из обвиняемых проходил Сокольников[69].

И сделает это новый советский посол И. М. Майский, который 8 ноября 1932 г., т. е. в те дни, когда в Москве бурно и широко праздновали 15-ю годовщину Великой Октябрьской социалистической революции, вручит свои верительные грамоты все тому же непримиримому борцу с большевизмом Георгу V[70]. А уже в следующем 1933 г. король хотя и обрушится с гневными нападками на премьер-министра, но все же примирительно протянет руку и народному комиссару иностранных дел СССР[71] М. М. Литвинову[72]. Георг V прекрасно знал, от кого зависели поставки золота из Советской России в подвалы английских банков, ведь именно этот человек являлся «особоуполномоченным» по золотовалютным операциям за границей[73]. Так что здесь капризничать было нельзя даже королю… При этом как-то вроде бы и забылся тот не столь давний эпизод, когда Литвинову ранее категорически отказали во въезде в королевство в составе делегации Центросоюза[74]. А ведь в свое время его выслали из Великобритании, и Лондон очень долго не соглашался выдавать ему визу на въезд, вынуждая занимать пост полпреда в такой второстепенной стране, как Дания. А еще через два года состоится первый после 1917 г. визит британского министра в СССР. 29 марта 1935 г. И. В. Сталин примет Э. Идена[75], только что сменившего кресло статс-секретаря по иностранным делам на пост лорда хранителя печати. И сразу же, с порога тот заявит советскому лидеру, «что целость, неприкосновенность и преуспевание СССР являются одним из важнейших элементов сохранения всеобщего мира». Правда, при этом не преминув добавить, ведь все же он консерватор: «Я надеюсь, что и Советское правительство стоит на той же точке зрения в отношении целости, неприкосновенности и преуспеяния Британской империи». На что Сталин, прекрасно осведомленный о реальной политике Лондона и тех переговорах в Берлине, куда перед этим заглянул Иден, поучаствовав в беседе с А. Гитлером, довольно лукаво заметит: «Если это не комплимент, то это хорошо». У меня такое впечатление, что длинное вступление Идена, когда он успел наговорить лидеру коммунистов столько совершенно не характерных для ярого сторонника сохранения британской колониальной империи приятных вещей, можно сказать, слишком пафосных для уровня двусторонних отношений, даже несколько озадачило Сталина. Полагаю, он никак не ожидал услышать: «Британское правительство верит, что и СССР проводит политику мира». Поэтому и заявление Идена, что в таких случаях он «не склонен говорить комплименты»[76], могло вызвать разве что сдержанную улыбку у советского лидера.

И уж никак, даже в кошмарном сне, Георг V не мог себе представить, что 23 февраля 1943 г. в честь героической Рабоче-Крестьянской Красной армии в Альберт-холле — самом большом зале Лондона — в присутствии 10 тысяч гостей состоится торжественное мероприятие, в котором примет участие вся официальная британская верхушка. Но об этом как-нибудь в другой раз.

А началась история, в которой мы попытаемся разобраться, задолго до описываемых событий. Хотя, безусловно, она была их неотъемлемой частью.

Глава 1. В начале

То июньское утро 1914 г. было прекрасно. Небо голубое, безоблачное, как и состояние души Николая II. Событие, которого так долго ожидал император, наконец-то состоялось. Речь шла о визите в Санкт-Петербург внушительной британской, а точнее — теперь союзной, эскадры, что, естественно, случается не каждый день. Ведь не так давно, всего лишь пятьдесят лет назад, во время царствования его прадеда Николая I[77] и Крымской войны, британский флот под командованием адмирала Чарльза Непира[78] прибыл к российским берегам совсем с другими целями: захватить и сжечь столицу империи. Но теперь другие времена: бывшие противники стали добрыми друзьями. Добавляло императору оптимизма и то обстоятельство, что вскоре ожидался приход отряда кораблей Франции с самим президентом республики на борту! Разве же это не наглядное свидетельство того, что не по дням, а буквально по часам крепнет англо-франко-русский союз, когда такая мощь демонстрирует готовность трех держав к полномасштабному сотрудничеству в военном плане. И, конечно, одним из ярких примеров демонстрации показного единства служили визиты союзных эскадр в Кронштадт летом 1914 г.

Важно, чтобы население своими глазами убедилось: Россия не одна, у нее есть надежные товарищи по оружию. А что может быть нагляднее для обывателя, чем силуэты грозных броненосцев в море недалеко от столицы. Петербуржцы могли с набережных любоваться стоящими на якоре в кильватер за Николаевским мостом английскими крейсерами. К тому же и русская экономика росла как никогда стремительно. А наличие в подвалах Государственного банка крупнейших в мире золотых резервов, достигавших в 1914 г. 1 600 т, вселяло уверенность в непоколебимости рубля. Короче, ничто не предвещало беды.

…Мотор быстро домчал императора вместе с девочками в гавань. Княжны были веселы и слегка возбуждены, ведь предстояла встреча с милым юношей, почти их сверстником, прибывшим накануне в Санкт-Петербург в составе британской эскадры с союзническим визитом. К тому же, не будем забывать, у этого юноши имелось еще одно редкое достоинство: он был завидным женихом даже для девушек столь благородных кровей. И все это делало предстоящую встречу куда как более волнительной. Хотя, не будем уж столь циничны, за девичьим радостным возбуждением скрывалось гораздо больше любопытства, чем какого-то корыстного расчета.

И вот к причалу лихо подходит посыльное судно «Разведчик»[79], с которого сходит на берег юный и обворожительный молодой человек. И вы правильно угадали… это принц! Действительно — принц Джордж Баттенберг[80]. Человек, несмотря на свой юный возраст, преисполненный многих похвальных качеств: обладатель разносторонних талантов, позволяющих надеяться, что в будущем он станет выдающимся математиком. Ну, а большие надежды как музыкант он подает уже сегодня. И пусть пока он всего лишь молодой офицер флота его величества короля Великобритании, недавно произведенный в лейтенанты, который служит на крейсере «Нью Зиланд»[81], но достоинств у него предостаточно.

Вся семья радушно расцеловалась с юношей, что, отметим, у англичан в общем-то не принято. Так кем же в действительности был юный гость императора, прибытие которого считалось настолько важным, что удостоилось отдельной записи в личном дневнике государя? «Georgie Battenberg прибыл с эскадрой из Кронштадта и остановился у нас»[82], — коротко пометил в своей рабочей тетради 10/23 июня 1914 г. Николай II. Пусть и принц, но разве этого достаточно, чтобы его лично встречала семья русского царя? Да еще предоставляла ночлег и сажала с собой за обеденный стол? Согласитесь, такие почести были ему явно не по рангу[83].

А пока мы пытаемся разобраться в причинах подобной царской благосклонности к юному британскому офицеру, события на пристани шли своим чередом. Княжны счастливо щебетали, приветствуя Джорджи. Тем более что он, тогда еще курсант военно-морского училища, уже гостил у царской семьи в Петергофе в 1909 г., и старшие девочки его прекрасно знали[84]. Со смехом вспоминали недавнее пребывание у них в гостях его младшего брата, тоже пошедшего по семейной стезе военно-морского кадета Луиса[85], ведь ни для кого не было секретом, что тот безудержно воспылал первой, почти детской любовью к Марии.

Джордж Баттенберг и царская семья в Петергофе. [Из открытых источников]

Николай же с удовольствием вспоминал свою недавнюю встречу с его отцом, заметим, первым морским лордом Адмиралтейства адмиралом Баттенбергом[86], который как-то лично специально вышел в открытое море и сопровождал на крейсере «Инвинсибл»[87] царскую яхту «Штандарт» у берегов Альбиона.

Им было о чем побеседовать: ведь они женаты на родных сестрах, внучках королевы Виктории, Баттенберг на старшей — Виктории[88], а Николай II на младшей — императрице Александре Федоровне[89]. Средняя сестра, к тому моменту уже вдова, великая княгиня Елизавета Федоровна[90] была супругой московского генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича[91], сына Александра II. Итак, все встало на свои места. Джордж и Луис приходились племянниками Николаю II и Александре Федоровне, а значит, кузенами всем их детям. Полное имя Джорджа, как его все привыкли именовать для краткости, включало и Серж — в честь великого князя Сергея Александровича: George Louis Victor Henry Serge Battenberg. И ни одно из этих имен не случайно. Родство, согласитесь, по династическим понятиям, весьма близкое. Что касается происхождения, то тут все в порядке: мальчики по британским законам являлись прямыми потомками короля Георга III[92].

Сам адмирал Баттенберг приходился племянником императрице Марии Александровне[93] — супруге Александра II, а значит, помимо всего прочего, кузеном Сергею Александровичу.

Мать мальчиков Виктория Баттенберг была очень близка с великой британской королевой Викторией. Именно она с супругом присутствовала на коронации Николая II, о чем и представила той подробнейший отчет из Москвы 26 мая 1896 г. Это простое, наивное и искреннее письмо Виктории настолько тронуло меня, что я решил познакомить с ним и вас, мои дорогие читатели.

Дорогая бабушка,

Коронация только что закончилась. Все прошло восхитительно и выглядело внешне просто великолепно… Без четверти девять тетушка Минни [Мария Федоровна. — С. Т.] в своей короне и мантии проследовала во главе процессии в церковь. Она выглядела очаровательно молодо, но я никогда не видела глаз печальнее ее, и было заметно, что только очень большим усилием воли ей удается удерживать слезы, которые сверкали звездочками у нее в глазах. Это было действительно грустное и трогательное зрелище — видеть ее стоящей в абсолютном одиночестве перед своим троном в ожидании появления нового императора и императрицы… Никки [Николай II. — С. Т.] выглядел очень важным и серьезным. Она была потрясающе красива с ничем не украшенными волосами, и только тонкая нить жемчуга обвивала ее шею. Поначалу она дрожала, и кровь прилила к ее лицу, но постепенно в ходе церемонии успокоилась. Большая, украшенная бриллиантами, корона Никки весила 9 фунтов, и она при надевании пересекала шрам от ранения, полученного им в Японии. Это было довольно болезненно из-за чувствительности мелких нервных окончаний на шраме… Как только он короновал себя сам, Аликс преклонила колени перед ним, и он, сняв корону, едва дотронулся ею до ее лба и вновь водрузил ее себе на голову. Затем он с такой невероятной деликатностью возложил маленькую корону на голову Аликс, что это было очень трогательно видеть…

С огромной любовью остаюсь твоя верная любящая внучка Виктория[94].

Мне это историческое свидетельство той эпохи представляется очень важным для понимания дальнейших действий Виктории в отношении царской семьи, о чем речь впереди.

Но оставим пока очаровательно красивую британскую эскадру жителям столицы и вернемся к делам политическим. Справедливости ради, надо отметить, что англичане уже тогда придерживались многовекторной политики. В тот же день, 23 июня 1914 г., «Вторая эскадра» в составе английских броненосцев подошла к германскому Килю для участия в Кильской регате. На борт британского флагмана «Кинг Георг V»[95] под звуки орудийного салюта с визитом вежливости поднялся сам император Вильгельм II[96], одетый в мундир британского адмирала. Командующий английской эскадрой адмирал Уоррендер[97] тепло приветствовал кайзера и сопровождал его во время осмотра корабля. При снятии с якоря для похода домой, хотя к тому моменту из Сараево уже пришло известие об убийстве эрцгерцога Франца-Фердинанда, английские крейсера подали сигнал: «Дружба навек!»[98]

Однако вернемся к российским берегам. Встречали английских моряков в Санкт-Петербурге широко: гуляли знатно. Особенно же запомнился британским морякам прием, устроенный в их честь на борту русского флагмана в Кронштадте. Как вспоминал один из лейтенантов, оставивший подробное описание этого пиршества, он «преисполнился ужаса от этого ужина»: «Взорам английских офицеров предстал роскошный стол, уставленный холодными закусками всех сортов: жареный гусь, дичь, лосось, форель, сервированные сложнейшими гарнирами, и целая батарея бутылок водки и шерри. Основательно поев и хорошо выпив, отяжелевшие англичане принялись благодарить за ужин. В ответ русские воскликнули: „Какой ужин! Это была только закуска, а ужинать мы начнем буквально через минуту!“ Союзников провели в следующую каюту, где их ждал стол из семи блюд с шампанским и водкой в неограниченном количестве. Из-за стола поднялись только утром»[99].

Русский морской министр адмирал И. К. Григорович[100] на яхте «Нева» даст прием в честь высших командиров британской эскадры. Звание лейтенанта — первое офицерское — не помешает присутствовать на нем принцу Джорджу Баттенбергу. Еще бы, обладание такой родословной и протекцией на высшем военно-морском уровне открывало перед ним многие двери, куда вход был недоступен многим офицерам, но не ему. Чего стоило только царское внимание!

Николай II тоже не остался в стороне: посетил британскую эскадру на рейде Кронштадта. Лично с домочадцами прибыл на флагманский крейсер «Лайон», где завтракал с британским командующим. Свои впечатления зафиксировал в дневнике, пометив 14/27 июня 1914 г.: «Сегодня Мари исполнилось 15 лет… При ливне уехали на пристань и сели на „Александрию“. При подходе к Кронштадту погода прояснилась. Английская эскадра на малом рейде встретила нас громом салюта[101]. Прошли на паровом катере вдоль линии судов и перешли на флагманский крейсер „Lion“. На нем подняли англ[ийский] адмиральский флаг при салюте. Осмотрел эту громадину в 28 000 тонн[102] и затем завтракал у адм[ирала] Beatty[103]. Англичане были радушны и любезны и показали мне все, что меня интересовало. Оттуда переехали на крейсер „New Zealand“, 19 000 тонн, на кот[ором] плавает Georgie B[attenberg]»[104].

А накануне Николай II принимал Джорджи у себя. «На пристани в гавани нас уже ждал государь со всеми княжнами, — вспоминал впоследствии командир посыльного судна „Разведчик“, — вся семья радушно расцеловалась со своим родственником, что у англичан не принято. Перед отъездом с пристани его величество, этот замечательно деликатный человек, как бы смущаясь, сказал мне: „Вы отвезете принца… — тут государь назвал его по уменьшительному, вероятно, имени, которое я не запомнил, — обратно, — это не будет поздно. Теперь белые ночи. Идти легко…“ А кругом, действительно, была красота — штилюющее море, почти дневной свет и над свинцовой водой тяжело сидевшие в дымке мглы очертания Кронштадта»[105].

Николай II и во все последующие дни проявлял к Джорджу Баттенбергу повышенное внимание: лично встречал, провожал, приглашал с собой на конные прогулки. Все отметили искру взаимного интереса, проскочившую между Джорджи и Татьяной Николаевной[106]. Благо прекрасные петербургские белые ночи очень располагали к такому семейному отдыху. Все было мило, по-родственному, безмятежно-счастливо, почти что идиллически… И судьба распорядится так, что Джорджи в 1916 г. действительно женится на русской. Но звать ее будут на английский манер Нада — Надежда Михайловна де Торби — вторая дочь великого князя Михаила Михайловича[107] и графини Софии Меренберг, его морганатической супруги, внучки Александра Сергеевича Пушкина! Уточним: Надежда Михайловна де Торби — правнучка Александра Сергеевича Пушкина и Николая I. Итак, леди Нада Маунтбеттен, маркиза Милфорд-Хейвен[108]. Событие это, несмотря на войну, было столь значимым, что популярнейшая британская газета «Дейли миррор» посвятила ему всю первую полосу, опубликовав снимки церемонии бракосочетания под заголовком «Королевская свадьба»[109]. Особый восторг лондонцев вызвал проезд кареты с молодоженами, которую, по старой флотской традиции, с шутками и песнями протащили на себе по улицам города матросы — сослуживцы жениха. Другая газета, также отведя для этого первую полосу, особо подчеркнула, что принц женится на русской[110]. Тогда это считалось едва ли не символом верности союзнику. Недаром в этом же издании одна из публикаций озаглавлена «Англо-русский союз». Это не о совместной борьбе с Германией, это о бракосочетании. Что ж, символично: когда Лондону особо припекает, он сразу вспоминает о России и вовсю рвется дружить, хотя бы внешне. Такой вот поворот истории. Так Джорджи навеки вошел в пушкиниану. Кто б знал, кто б знал… Но никто не ведает своей судьбы. Царствовало счастье и веселье.

А пока англичане круто ответили на русский вызов. На флагмане был сервирован стол на 2000 персон. Одного шампанского выпито 100 дюжин бутылок! Празднества и посещения кораблей продолжались. Взаимная любовь била через край. Следует признать, что союзником особенно приятно быть в мирное время, тем более за праздничным столом. Но те, кто платил за эти шикарные банкеты, были уверены, что придет день, когда союзники заплатят за этот кутеж с шампанским своей кровью.

28 июня пришло известие об убийстве в Сараево наследника австрийского престола. Оно особо никого не взволновало: о войне никто всерьез не думал, военная молодежь наслаждалась жизнью. А Николай II записал в дневнике в день теракта в Сараево 15/28 июня 1914 г.: «Дети с Georgie поехали к Ольге… Читал. В 7 1/4 поехал с Georgie в купальню, и отлично выкупались в море при 18°. К обеду приехала Ольга. В 9 1/2 мы все отвезли его на пристань и простились»[111].

Джордж Баттенберг и Нада Торнби. [Из открытых источников]

«Непричастность сербского правительства к сараевскому преступлению была для нас настолько очевидна, что мы еще не теряли надежды, что австро-венгерскому правительству придется, волей или неволей, отказаться от обвинения сербских правительственных властей в соучастии в преступлении фанатизированного подростка, преступления, из которого Сербия не могла извлечь ни малейшей для себя пользы»[112], — напишет потом в своих мемуарах бывший министр иностранных дел С. Д. Сазонов[113].

Ну уж если это событие не сильно обеспокоило маститых дипломатов, склонных все преувеличивать с точки зрения политических рисков, то чего было тревожиться другим, менее сведущим и осведомленным в тайнах большой европейской политики? Кто из этих полных жизненной энергии, сил и молодого оптимизма блестящих морских офицеров мог знать, что очень скоро в ходе знаменитого Ютландского сражения многим из них предстоит расплачиваться за минуты счастливой беспечности тяжелыми увечьями, а то и самой жизнью. Тогда германский линейный крейсер «Лютцов»[114] влепил в корпус крейсера «Лайон» 13 тяжелых снарядов своих орудий главного калибра в 305 мм. Корабль чудом избежал гибели благодаря самоотверженному мужеству молодого комендора, который затопил пороховой погреб поврежденной орудийной башни, отдав за спасение жизней товарищей собственную. Иначе быть гордости британского флота со всем экипажем на дне. Адмиралу Битти в том сражении даже придется временно покинуть поврежденный «Лайон» и перенести свой флаг на «Нью Зиланд». Но тогда, в момент веселья, этого не мог еще предвидеть никто.

Когда я работал над этим разделом, мне невольно вспомнился мой офицер-воспитатель в Киевском суворовском военном училище Иван Иванович Крамаренко, который постоянно твердил нам: «Офицер должен уметь убивать. Для этого вас всему и учат, в том числе и бальным танцам». А мы, глупыши, в ответ только громко смеялись. Этот совершенно седой, прошедший все круги ада войны майор знал, что говорил. Не минет и десяти лет, и подавляющее большинство моих товарищей будет воевать по-настоящему, ведя в бой роты, а то и батальоны. Им придется посылать людей на смерть и самим идти под пули. Некоторые из них, как лучший солист нашего ротного ансамбля «Шестой океан» Юра Слободенюк, станут легендой Афганистана. Я встречу его через много лет. Все такого же высокого и стройного, но совершенно седого подполковника, командира полка с двумя рядами планок на груди: одних — орденских, других — желтых и красных — за ранения. Но это совсем другая история.

А тем временем к Кронштадту на всех парах уже спешила французская эскадра. И на ее флагмане был очень важный гость — сам Президент Республики! Еще один «верный» союзник России. Но об этом чуть позже.

Глава 2. Большая, но не дружная семья европейских народов. Но ведь действительно семья…

Может быть, в вечер того памятного дня 5 августа 1914 г., когда в войну вступил кузен Георг V, Николай II вспоминал золотые деньки 1909 г., когда еще один член большой европейской семьи Вильгельм II[115] в парадной форме русского адмирала поднимался в Киле на борт царской яхты «Штандарт» с огромным букетом белых роз, или их совместные, с богатыми трофеями охоты? «Как только подали сходни, — писал очевидец тех событий, — император, зажав в сухой руке цветы[116], вошел на палубу и сердечно обнялся с государем. По-видимому, оба императора были душевно рады встрече. Как всегда, императрица обнималась с кайзером, и высокие родственники удалились в царскую рубку»[117].

Конечно, морские офицеры не знали, о чем беседовали их монархи. Но смею предположить, что уж точно не о подготовке к войне друг с другом. Тогда Николай II еще вполне доверял брату Вильгельму. Полагаю, взаимным заверениям в вечной любви и привязанности не было конца: «Ворота шлюза широко распахнулись, с юта показали „чисто за кормой“, и яхта рванула и тихо вышла из шлюза, под звуки „Боже, царя храни“, „Wacht am Rhein“[118] и многочисленные „хохи“ свеженьких фрейлин, добрых фрау и почтенных бюргеров, стеной стоявших на откосах [Кильского] канала[119]. Великолепные разъезды бессмертных гусар полевым галопом начали конвоировать яхту по берегам канала. Через известные промежутки времени разъезды эти сменялись кирасирами, уланами, и ехавшие за ними в автомобиле фельдъегеря нашего двора сейчас же передавали офицерам и солдатам ордена и медали от нашего Государя. С их величествами шла вся семья принца Генриха[120]. Дети были очень дружны и все время бегали по яхте, со страхом ожидая прохода под мостами»[121].

Император Всероссийский Николай II и принц Уэльский Георг. 1909. [Из открытых источников]

Но такова монаршая дружба: от любви до войны один шаг, а может быть, и меньше. Пройдет всего несколько лет, и тысячи их верноподданных, бывшие свидетелями этой братской встречи двух императоров и с таким энтузиазмом кричавшие «ура» и «хох», с не меньшим энтузиазмом станут убивать и калечить друг друга. И тут выяснится, что «бессмертные гусары» вполне обычные люди из плоти и крови…

Безусловно, вопреки всем немецким заверениям в любви и преданности вечной дружбе, Николай II с каждым годом все меньше и меньше доверял Вильгельму II. Уж больно много было признаков того, что заматеревшая Германия будет не слишком покладистым соседом в будущем, несмотря на все родственные связи двух монархий. А потому креп англо-франко-русский союз. Демонстрировалась готовность сотрудничать в военном плане.

А может, императору вспомнились и незабываемые дни, проведенные в гостях у дядюшки Берти или Эдуарда VII (кому как больше нравится). И здесь, у берегов «туманного Альбиона», его встречали с огромной помпой. И вновь не случайные люди, а члены семьи.

Смею предположить, зрелище единства и величия суверенов двух монархий получилось незабываемое: «На громадном порт-смутском рейде императорскую яхту встретил весь английский флот, построенный в каре. На нем было более тридцати английских адмиралов. Здесь же яхту государя встречал король Георг V на своей яхте „Виктория и Альберт“ и, пропустив „Штандарт“ вперед, пошел сзади нас»[122].

Конечно, такое не забывается. Или забывается?

Но как можно забыть то единение душ, глубокую взаимную привязанность, которые всегда неизменно демонстрировали эти два отпрыска величайших монархий мира. Ведь задолго до того памятного визита, еще в сентябре 1896 г., недавно взошедший на престол Николай II с супругой посетили Великобританию. Королева Виктория принимала российского императора Николая II с императрицей в королевской резиденции Балморал в Шотландии. Именно тогда одна из придворных дам королевы Виктории написала о Николае II: «Совсем как тощий герцог Йоркский — полная его копия». Понятно, что речь шла о Георге V, который тогда носил титул герцога Йоркского. «Однако что-то более, чем внешнее сходство, объединяло будущего короля Георга V и его русского кузена», — отмечает британский историк. И это душевная близость, а не только родство по крови: «Их привязанность друг к другу была неподдельной, искренней»[123]. Поверим.

Безусловно, поразительное внешнее сходство Николая II и Георга V просто бросалось в глаза[124], хотя уже тогда более наблюдательные современники отмечали и различия. «Принц Уэльский в те дни был действительно поразительно похож на нашего государя, — пишет А. А. Мордвинов. — Одетые в одно и то же платье, они казались бы совершенно близнецами, и их нетрудно было бы смешать, несмотря на более темную окраску волос у принца. Но в интонации голоса, манерах, выражении глаз и улыбке чувствовалась уже большая разница; вероятно, различны были их характеры и привычки. Принц Уэльский, по рассказам придворных, очень любил, как и наш государь, море и моряков; говорили также, что он был очень замкнут и неразговорчив. Последнего я лично не заметил. Во время наших совсем кратких неофициальных встреч он всегда был очень общителен, оживлен и весел»[125].

Не отказал себе в удовольствии уколоть царя, пусть уже и покойного, советский дипломат И. М. Майский, полагаю, скорее, следуя большевистскому ритуалу порицания всего, что связано с «кровавым режимом Николашки». «Пожалуй, в осанке и в выражении лица английского короля было больше уверенности, чем в осанке русского царя», — отметил он в своих воспоминаниях, повествуя о церемонии вручения верительных грамот Георгу V[126].

Здесь же в Балморале в 1913 г. гостила Мария Федоровна — вдова Александра III и мать Николая II. Место ей очень понравилось. «Зубчатые стены замка возвышались над зеленью вековых дубов, казалось, тайны прошлого растворены в здешнем воздухе, а тени знаменитых людей бродят вместе с нами по дорожкам парка. Этот замок невозможно забыть»[127], — писала в своих воспоминаниях сопровождавшая императрицу фрейлина высочайшего двора Зинаида Менгден[128].

Следует отметить, что отношения между Россией и Великобританией накануне войны летом 1914 г. оставались по-прежнему весьма непростыми. Конфликты интересов двух империй в Персии, Афганистане, Индии, Средней Азии никуда не исчезли, хотя их несколько смягчило заключение в 1907 г. Англо-русского соглашения, разграничившего сферы влияния России и Британской империи в Средней Азии. В результате Персию поделили, а Афганистан признали зоной исключительных интересов Англии. Несмотря на то, что подписавшие документ российский министр иностранных дел А. П. Извольский[129] и британский посол в Санкт-Петербурге[130], как водится, обменялись крепким рукопожатием и заверили друг друга в чистоте помыслов, подозрительность британцев насчет намерений России в Афганистане никуда не делась. Между Российской и Британской империями в предвоенный период установились отношения, которые современный американский историк Розмари Томпкинс образно характеризует как годы «нелегкой дружбы»[131]. Что ж, Великобритания была готова «дружить» с Россией и даже сражаться на одной стороне, но только до того момента, пока эта дружба не вела к укреплению позиций некомфортного союзника на мировой арене.

Определенно, союзник в лице Лондона при царском дворе нравился далеко не всем. Как напишет в своих мемуарах все тот же А. П. Извольский, «совершенно верно, что императрица Александра недружественно относилась к сближению с Англией и высказывала это мнение совершенно откровенно во время моих переговоров по этому поводу с лондонским кабинетом, но в то время она не играла решающей роли в направлении политики, которую она приняла на себя позже, и я никогда не имел основания жаловаться на ее вмешательство в эти переговоры»[132].

Примечательно, что еще 2 августа 1914 г., т. е. до фактического вступления России в войну, Ллойд-Джордж, обедая в узком кругу наиболее доверенных лиц, «жестко настаивал на опасности укрепления России и тех проблемах, которые это обстоятельство создаст, если Россия добьется успеха». И хотя он прямо не сказал «успеха в войне», но из контекста совершенно очевидно, что именно это он имел в виду. «Как вы будете себя чувствовать, если вы станете свидетелем того, как Германия будет побеждена и уничтожена Россией?» — спросил он собеседника. И при этом добавил: «В 1916 г. Россия будет располагать большей по размеру армией, чем Германия, Франция и Австрия, вместе взятые. Франция предоставила русским миллионные кредиты на постройку железных дорог стратегического значения, необходимых для переброски их армий к германской границе. Их строительство будет завершено в 1916 г.».

И Ллойд-Джордж был не одинок в своем подозрительном отношении к России. Так, присутствовавший на том ужине генеральный прокурор, главный юридический консультант правительства и член кабинета сэр Джон Саймон[133], вспомнив Крымскую войну — эту родовую травму всей британской аристократии, прямо заявил: «Трехсторонний союзный договор Антанты был ужасной ошибкой. Почему мы должны поддерживать такие страны, как Россия?»[134]

И это сказал не кто иной, как Джон Саймон, уже к тому времени опытнейший государственный деятель, которому еще предстояло сыграть важнейшую роль в формировании британской политики на трех министерских постах — внутренних, иностранных дел и финансов.

Глава 3. А кто решает?

По мере обострения международной обстановки резко активизировалась «финансово-банковская дипломатия». И это неспроста. Ведь недаром считалось, что длительные деловые отношения, густо замешенные на взаимном денежном интересе, создают куда как более доверительную обстановку между партнерами по бизнесу, в отличие от чинных, донельзя забюрократизированных дипломатических контактов. И когда официальные дипломаты расписались в собственном бессилии, признав невозможность договориться, в дело вступили пусть не послы, но уж точно атташе толстых кошельков. Фактически в бой был брошен последний, тайный резерв бюрократии — банкиры.

В конце июля 1914 г. в Петербург с особой миссией прибыл сам Роберт Мендельсон[135], старший из братьев-разбойников, владеющих банком. В общем человек в русской столице более чем известный, к тому же, по верованиям царских аппаратчиков, надежный настолько, что через его компанию закупал золото на десятки миллионов рублей сам Государственный банк, не говоря уже о других операциях. Бизнес придворного российского банкира он унаследовал от своего не так давно ушедшего из жизни отца — самого маэстро, подлинного виртуоза банковского бизнеса Эрнста фон Мендельсона[136]. Еще бы, принадлежавший его семье банк уже с конца XVIII столетия вел операции в интересах российской казны. А век XIX воистину стал порой расцвета их бизнеса, когда через этот берлинский банк потекли миллионы фунтов стерлингов золотом, которые шли на финансирование русской армии в ее заграничных походах 1813–1815 гг. во время войны с Наполеоном I. О, это счастливое время! Клан Мендельсонов, активно взаимодействуя с Ротшильдами, плотно осевшими во всех ключевых европейских столицах, хорошо погрел руки на русских облигациях и сложных схемах финансирования победоносных русских армий, увы, испытывавших постоянный, непреходящий недостаток только в одном — звонкой монете. Да и русско-японская война обернулась для Мендельсона золотым дождем, когда он «снял» с займа, предоставленного России в апреле 1905 г., 7 % со всего тела кредита. Это был настолько бесстыдный грабеж, что французские банкиры едва не подавились слюной от зависти и долго не могли успокоиться, пребывая в чрезвычайном раздражении от успеха конкурента[137]. Естественно, в этом вопросе никак не обошлось без содействия министра финансов Коковцова[138].

Владимир Николаевич Коковцов. [Из открытых источников]

Итак, уже не очень молодой, но еще энергичный Мендельсон в первую очередь направился к старому знакомому Барку, согласие которого получил еще ранее, направив телеграмму от имени банка из Берлина. Поначалу оба предались ностальгическим воспоминаниям о тех временах, когда Роберт в знаменитой «зеленой комнате» — этом почти священном месте для всех сотрудников банка — посвящал Петра в тонкости европейского банковского бизнеса. Благо Барк, будучи выпускником престижной немецкой гимназии Анненшуле в Петербурге, владел немецким, как родным. Хотя какой язык был для него родным, судить трудно. То ли Петр Львович оказался не в настроении либо почему-то тяготился этими, казалось бы, приятными для обоих днями, то ли Мендельсон уж слишком настойчиво намекал, что его и Барка связывают особые отношения, но российский министр финансов постарался как можно скорее перейти к сути вопроса. Посетитель намек понял, стремительно свернул мемуарную часть и, явно для отвода глаз, незамедлительно поведал, что германские банкиры готовы распространять русский железнодорожный заем, благо денежное положение в стране этому благоприятствует. Но, как всегда, есть нюансы, ибо «политическое положение исключительно тревожно». И здесь он начал «частным образом и строго конфиденциально» излагать главное, поскольку «мы знаем друг друга с давних пор».

Мендельсон прочно усвоил, что должен сказать русскому министру, ведь буквально накануне его тщательно проинструктировал лично светило германской дипломатии, статс-секретарь по иностранным делам Готлиб фон Ягов[139]. Четко придерживаясь полученных директив, Мендельсон сообщил Барку, что германские финансовые круги, как и публика в общем, «были всегда настроены за сохранение хороших отношений с Россией» и, как результат, «существенные интересы России и Германии нигде не сталкиваются». А посему дело за малым: для укрепления и сохранения этих «хороших отношений» от России требуется совсем немногое — отказаться от союза с Францией и поддержки Сербии в конфликте с Австро-Венгрией. Понятно, что до разрешения ситуации ни о каком размещении займа речь идти не может.

Конечно же, Петр Львович незамедлительно разоблачил (для себя, разумеется) Мендельсона: тот, хотя и уверял, что говорит «совсем частным образом», явно исполнял поручение германских властей. А посему сообразно своему должностному положению профессионального финансиста Петр Львович вежливо, но твердо и прямо указал визитеру на дверь, пояснив, что эти вопросы его «совершенно не касаются» и Мендельсону следует повидать министра иностранных дел Сазонова[140]. Подобный совет выглядел несколько издевательским, ибо последний был хорошо известен как ярый англофил. Конечно, всю эту историю о принципиальности нашего героя мы знаем только со слов самого Петра Львовича. Иные версии нам недоступны.

Надо отметить, что банк «Мендельсон и К°» (Mendelssohn & Co.) до последнего работал с российскими партнерами. В начале июля 1914 г. благовещенское отделение Русско-Азиатского банка отправило в его адрес бандероль с золотом стоимостью 128 202 руб. в качестве обеспечения аванса этой кредитной организации[141].

Петр Львович Барк. [Из открытых источников]

В целом следует учитывать, что Германия во второй половине ХIХ в. устойчиво выступала одним из основных торговых партнеров России, несмотря на возникающие время от времени (надо признать, с обеих сторон) протекционистские инциденты. Вполне естественно, что на этом фоне в 1910–1911 гг. наличность в германских банках почти в 4 раза превышала наличность в английских: 206 млн руб. против 54 млн руб. золотом. «Следовательно, — полагают советские исследователи, — в отношении Германии намеченный курс финансовой политики [на диверсификацию размещения резервов. — С. Т.] проводился недостаточно последовательно. Кроме того, Министерство финансов считало, что из имевшихся в Германии сумм 70 млн руб. были предназначены для платежей по военным заказам, а 30 млн руб. поступали в уплату за покупаемое банкирским домом Мендельсона золото, поэтому золотая наличность в Германии должна была уменьшиться на 100 млн руб.»[142].

Но войны ни в Лондоне, ни в Париже, ни в Санкт-Петербурге никто не ожидал. Россия хотя и готовилась к ней, но делала это недостаточно усердно. Тем более что незадолго до начала боевых действий в целях экономии по требованию министра финансов Коковцова, дабы освободить склады, были распроданы и раздарены миллионные запасы винтовок, а резерв боекомплекта на одно полевое орудие определен в размере расхода японской кампании — 720 снарядов. В итоге перед войной имели 850–1000 снарядов на одно 76-мм орудие. Полагали, на короткую и, разумеется, победоносную войну хватит[143].

Но все эти проблемы, похоже, особо никого не тяготили, даже военного министра. Впоследствии сам военный министр Сухомлинов[144] признавался, что всего за неделю до начала войны, направляясь 25 июля 1914 г. по срочному вызову царя на совещание в Красное Село, «не испытывал никакого предчувствия относительно надвигающейся катастрофы»: «Я знал личное миролюбие царя и не получил никакого извещения о предмете предстоящего заседания»[145]. А ведь речь пошла фактически о непосредственной подготовке к войне, о начале мобилизации! А военный министр не захватил с собой не то что начальника Генерального штаба, но даже дежурного адъютанта. Однако все это не помешало Сухомлинову, завершая рассказ о том памятном совещании, написать: «В 1914 г. армия была настолько подготовлена, что, казалось, Россия имела право спокойно принять вызов. Никогда Россия не была так хорошо подготовлена к войне, как в 1914 г.»[146]. Хотя, безусловно, военный министр Сухомлинов не мог не знать, что тяжелой артиллерии и боезапаса к ней катастрофически не хватало: каждая германская дивизия имела 14 батарей, в то время как наша только семь. Но в подавляющем большинстве настроение царило такое: чего не хватит — купим. Золотой запас позволяет если не все, то многое.

В высших сферах российской власти, особенно среди дипломатов, летом 1914 г. все же преобладали шапкозакидательские настроения. Так, посол России во Франции «Извольский на всех перекрестках заявляет, что Россия готова к войне и что война неизбежна. Какая глупость, даже если это правда!»[147] Это запись из дневника британского посла в Париже знаменитого Фрэнсиса Берти, более известного как лорд Берти[148]. И сделана она 31 июля 1914 г., т. е. в последний день мира в Европе.

Но совсем иначе реагировали простые люди, которые, в отличие от политиков, куда острее чувствовали угрозу надвигающейся опасности. Наученные горьким опытом последней войны с Германией, когда пруссаки вплотную подошли к Парижу, горожане кинулись спасать свои кровные. Уже к 4 часам утра 29 июля перед штаб-квартирой Банка Франции, известной как Тулузский отель (Hotel de Toulouse), собралась толпа в 30 тыс. чел., жаждущих обменять бумажные деньги на звонкую монету; очередь растянулась почти на два километра — мимо Пале-Рояля и далее по улице Риволи к саду Тюильри[149]. В Банке Франции не оробели и сообщили, что готовы «продолжать выплачивать золото столько, сколько понадобится». Увы, сдержать это смелое обещание не удалось…

Следует отметить, что Банк Франции подошел к началу войны с хорошим запасом прочности: к концу июля 1914 г. резервы золота в слитках в его хранилищах превышали 800 млн долларов. И произошло это именно благодаря его гувернеру: еще «в 1897 г.[150] его новый управляющий Жорж Паллен[151] собрал своих подчиненных и сказал, что банк должен быть готов к „любым непредвиденным обстоятельствам“, имея в виду войну против Германии. При Паллене Банк Франции начал неустанно наращивать запасы золота. Каждый раз, когда золотые резервы Рейхсбанка увеличивались, Банк Франции оказывался на шаг впереди него — своеобразная гонка вооружений, объектом которой было золото»[152].

Не произвело особого впечатления начало войны и на русского императора. По-моему, Николай II отнесся к этому чрезвычайному событию не то что спокойно, а, скорее, равнодушно. 19 июля (ст. ст.) 1914 г. он записал в дневнике: «После завтрака вызвал Николашу[153] и объявил ему о назначении верховным главнокомандующим впредь до моего приезда в армию… Погулял с детьми. В 6 1/2 поехали ко всенощной. По возвращении оттуда узнали, что Германия нам объявила войну. Обедали… Вечером приехал анг[лийский] посол Buchanan[154] c телеграммой от Georgie. Долго составлял с ним вместе ответ. Потом видел еще Николашу и Фредерикса[155]. Пил чай в 12 1/4»[156]. И все! Я понимаю, отложились в памяти важные встречи: с послом Великобритании, новоназначенным верховным главнокомандующим. Но при чем здесь посещение министра двора, далеко не самого важного чиновника, в столь ответственный момент, или надо было уточнить срочный порядок пополнения запасов императорской винотеки, пока у поставщиков не все расхватали?

Как писал в своей статье «Почему Россия вступила в войну» в октябре 1914 г. известный британский военный корреспондент Эмиль Диллон[157], «финансовая и военная политика России была ориентирована на стабильный мир. Три хороших урожая подряд, два из которых были необычно обильными, придали мощный стимул развитию торговли и промышленности. Финансовая ситуация была отличной. Денег было предостаточно во всех отраслях, и только относительно незначительная их часть [выделено мною. — С. Т.] тратилась на армию и флот»[158].

Об этом же пишет в своих воспоминаниях и сам Сухомлинов: «С 1906 года со дня на день выяснялось враждебное отношения Коковцова к бюджету военного ведомства. Когда после японской войны было заявлено, что на восстановление армии требуется два миллиарда рублей, он ответил, что можно требовать и 20 миллиардов, но страна дать их не может: „Из Невы и невского воздуха денег сделать нельзя“[159]. Действенных же шагов для восстановления финансов он, однако, предпринять не смог»[160]. О, мягко выражаясь, натянутых отношениях Сухомлинова и Коковцова, говорившего о военном министре не иначе как о «злополучном для России человеке»[161], хорошо знал весь чиновничий мир, да и сам император.

Мне трудно судить, кто из министров был более прав или не прав. При ограниченных внутренних финансовых ресурсах объемы внешней задолженности России уже тогда росли, как на дрожжах: если государственный долг на конец министерства Вышнеградского[162] в 1892 г. составлял 4,905 млрд руб., то к моменту, когда С. Ю. Витте покинул пост министра финансов в 1903 г., — 6,679 млрд руб.[163] Коковцов получил непростое наследство. Однако, к нашей удаче, оба министра оставили воспоминания, поэтому читатели могут сами составить представление по данному вопросу. К сожалению, из-за возникшей взаимной неприязни именно этот министр финансов, как, следует признать, и большинство его предшественников, был лично особо заинтересован в сокращении военных ассигнований со всеми вытекающими отсюда последствиями…

Знал ли об этих проблемах Николай II? Безусловно да. Но насколько глубоко вникал в суть проблемы — мне не известно. Почему же так происходило? Один из возможных вариантов ответа на этот вопрос находим в воспоминаниях человека, близко стоявшего к императору в течение многих лет, но буквально накануне войны впавшего в немилость. «Конечно, мои разногласия с Сухомлиновым, а тем более мои настойчивые заявления о том, что в военном ведомстве у нас далеко не благополучно, были ему [царю. — С. Т.] неприятны, а при сравнительно частом их повторении и просто докучали», — отмечал Коковцов. Но главное: «Они лишали государя иллюзии в том, что было наиболее близко его сердцу»[164].

Так вот, полагаю, суть в том, что для Николая II самым болезненным было лишиться именно иллюзии могущества русской армии, иллюзии, что удалось преодолеть позорное состояние, в которое погрузилось российское общество после поражения в русско-японской войне. Этим Николай II во многом напоминает мне своего великого предка Николая I, пережившего тяжелейшее духовное потрясение после того, как стала очевидной полная неподготовленность России к Крымской войне 1853 г. Ведь императора десятилетиями убеждали в непобедимой военной мощи России, «блестящем состоянии дел» в армии, и он свято в это верил. А потом в одночасье его лишили этой иллюзии, которой он жил, ради которой дышал и упорно трудился, и могущественный монарх потерял интерес к жизни, он просто отказался дышать в новой, удручающей реальности, ведь еще так свежи оставались воспоминания о блистательной победе над Наполеоном I и мировой славе России. И вот теперь примерно в подобный капкан иллюзий могущества собственной империи попал и Николай II.

Но оставим гадания и вернемся к фактам. Реальность была безжалостна.

15 августа 1914 г. британские экспедиционные силы в составе 6 пехотных дивизий и 5 бригад кавалерии, организованные в два корпуса, пересекли Ла-Манш и начали высадку во Франции.

Но в Лондоне хорошо знали, что для войны нужны не только, по образному выражению Наполеона I, «большие батальоны», а в первую очередь золото. И еще до того, как первый британский солдат сошел с трапа корабля на французский берег, Банк Англии приступил к лихорадочной мобилизации золотых ресурсов, пылесося драгоценный металл во всех краях империи и за границей. В первую очередь взор лондонских банкиров обратился на Канаду. И пока в Санкт-Петербурге пребывали в расслабленном ожидании вестей о великих победах на фронте, англичане гребли все: американский золотой доллар, слитки, японскую золотую иену. Уже 12 августа 1914 г. на счет Банка Англии в Оттаве поступила первая партия золота от компании «Риддер, Пибоди и К°»[165], а затем и из Имперского банка Канады[166]. В дальнейшем активизировались поставки золотой монеты в интересах Банка Англии из Нью-Йорка: если в сентябре 1914 г. ее было закуплено на 8,16 млн долл., то в октябре уже на 43,476 млн долл. В один день компания «Дж. П. Морган и К°» (Messrs. J. P. Morgan & Co.) продала золота на 10,8 млн долл. Из 288 поставок 166 пришлись на Нью-Йорк, 39 — на Бостон, 21 — на Филадельфию, 20 — на Чикаго, 16 — на Сан-Франциско. Незначительные партии приходили также из Австралии через Сингапур и с приисков Бразилии. Пока курс фунта стерлингов к доллару США держался и покупать золото было выгодно, поставщикам выплатили в пересчете на британскую валюту 21,4 млн ф. ст. Всего к концу 1914 г. удалось получить 5 073 944 унции в пересчете на чистое золото на сумму около 105 млн долл.[167] Но это никак не могло удовлетворить аппетиты Лондона. Начался лихорадочный поиск новых источников желтого металла. И, как всегда в сложной ситуации, вспомнили о большой «молочной корове», как еще в XVIII в. британские купцы прозвали Россию.

А в США среди бизнесменов царило приподнятое настроение. Все хорошо понимали: большая война означает большие продажи. А купить можно будет только у Америки — у Европы нет иного выхода. Четко подметив эти настроения, 15 августа 1914 г. наиболее авторитетное деловое издание «Уолл-стрит джорнел», та газета, которую только и читают на бирже Нью-Йорка, цинично, но не без доли юмора, заметила: «По воскресеньям христиане слушают проповедников, молящихся за ниспослание мира, и на следующий же день высылают представителей в воюющие державы, чтобы посмотреть, нельзя ли продать им что-нибудь еще, чтобы продлить войну»[168].

Тем временем русская армия, спасая союзников от полного разгрома во Франции, 17 августа 1914 г. начала наступление в Восточной Пруссии. Но еще 8 августа наштаверх генерал Янушкевич[169] телеграфировал генералу Жилинскому[170]: «Нам необходимо готовиться к энергичному натиску при первой возможности, дабы облегчить положение французов»[171]. Хотя оба военачальника не скрывают своего пессимизма насчет перспектив этой операции, а «генерал Жилинский, главнокомандующий северо-западным фронтом, считает, что всякое наступление в Восточной Пруссии обречено на верную неудачу»[172], русские войска под давлением союзников вынужденно переходят в решительную, кровавую атаку.

18 августа 1914 г. посол Франции Морис Палеолог[173] телеграфировал из Санкт-Петербурга: «Фантастический энтузиазм толпы, — замечает наш посол, — свидетельствует о том, в какой мере эта война популярна в России»[174]. Это был единственный повод для радости у президента Франции. «Да послужит этот фанатизм, эта популярность так долго, как этого потребуют интересы союза», — отметил он в своем дневнике[175].

Но взрыв патриотизма в российской столице аукнулся всеобщей паникой в Париже. Все началось с того, что в тот же день, 18 августа 1914 г., состоялось совещание премьер-министра Ж. Вивиани[176] с министром финансов Жозефом Нулансом[177], управляющим Банком Франции Ж. Палленом и директорами крупнейших банков, на котором обсуждали, как «улучшить условия кредита» во время войны[178].

Но для банкиров прозвучал сигнал тревоги. Немедля ни минуты, уже вечером 18 августа 1914 г., «когда захватчики были еще в двух сотнях миль, в Брюсселе, Банк Франции воплотил в жизнь план, разработанный на случай чрезвычайной ситуации. Не зря Париж за предыдущие 100 лет трижды оказывался в руках неприятеля. Его золотые резервы — 38 800 золотых слитков и бесчисленные мешки с золотыми монетами на сумму 800 млн долларов и весом около 1300 тонн — были в строжайшей тайне переправлены по железной дороге и на грузовиках в заранее подготовленные безопасные места в горах Центрального массива и на юге Франции. Операция по перевозке огромного количества золота шла без сучка и задоринки, пока один из поездов, перевозящих монеты, не сошел с рельсов в Клермон-Ферране. Чтобы ликвидировать последствия аварии, собрать деньги и не подпускать зевак, понадобилось 500 человек. К началу сентября подвалы Банка Франции в Париже были пусты»[179].

Конечно, информация об эвакуации золотого запаса республики не могла не взбудоражить местные деловые круги: французский финансовый рынок затрещал, все переполошились. Благо народ хорошо помнил ту сумму, в которую обошлось поражение в войне 1871 г. с Пруссией: 5 млрд золотых франков контрибуции.

Но оказалось, что немцы куда проворнее, чем думали в Париже, и 20 августа 1914 г. они занимают Брюссель. В Париже все заговорили о скором поражении. Было очевидно, что у правящей верхушки нарастает чувство неуверенности в собственных силах, переходящее в откровенную панику. «Мы разбиты…» — записал президент Франции Р. Пуанкаре[180] в своем личном дневнике 24 августа 1914 г.[181] А 30 августа новое подтверждение скорого краха французской обороны: немецкие аэропланы появляются над Парижем. Казалось бы, выхода нет…

И среди этого хаоса только одна добрая весть вдохновляет французского президента. И приходит она из Санкт-Петербурга[182]. «В одном практическом вопросе русский министр финансов Барк выступает с очень конкретными проектами, — записывает Пуанкаре в своем дневнике в эти трагические дни августа 1914 г. — Он самым энергичным образом настаивает на том, чтобы мы облегчили французским держателям русских ценных бумаг получение наличными по их купонам. Россия, говорит Палеолог, более, чем когда-либо, заинтересована в том, чтобы доказать непоколебимость своего кредита. Он требует поэтому учреждения во Французском банке специального фонда. Корреспонденты русского казначейства должны вносить в этот фонд суммы, равные полученным ими процентам за каждый месяц прошлого года. Французский банк будет непосредственно обслуживать уплату процентов по займам. Ввиду моратория банк для пополнения необходимых средств должен прийти на помощь упомянутым корреспондентам путем учета под гарантией русского правительства. Другими словами, Россия требует от Французского банка факультативных авансов, которые, несомненно, станут фактом и, быть может, будут расти. Но как отказать? Как оставить неоплаченными во время начавшейся теперь войны купоны, которые во Франции являются доходом столь многих крестьян и мелких буржуа?»[183] Конечно, ну как тут откажешь?

В этой ситуации единственным спасением виделась Россия. «У Англии была идея, несколько фантастическая, — сделал запись в своем дневнике Пуанкаре уже 31 августа 1914 г., — потребовать от России, чтобы она послала нам через Архангельск три армейских корпуса; она предлагала перевезти эти войска на британских кораблях»[184].

Да, не прошло и месяца с начала войны, а союзники уже стали испытывать острое желание спрятаться за спиной русского солдата. При этом британцы, верные себе, решили, как и в наполеоновские войны, прибегнуть к проверенной практике: немного платить, предоставлять транспортные корабли, но стараться держаться подальше от вражеских штыков. И ни Париж, ни Лондон не волновало, что наступательный потенциал русской армии, особенно в плане боеприпасов, на исходе. 28 августа 1914 г. военное ведомство получило первые сообщения из ставки верховного главнокомандующего великого князя Николая Николаевича о том, что снарядов не хватает: «Расход орудийных патронов чрезвычайный. Резерв патронов совершенно недостаточен. Положение критическое», — доносили с фронта. Просили отправлять любые партии, даже отдельными вагонами.

Но ни французский президент, ни Генеральный штаб Франции не знали, что через пять дней после ошеломляюще быстрого захвата Брюсселя, а именно 25 августа 1914 г., опасаясь полного разгрома своих войск в Восточной Пруссии, начальник немецкого полевого Генерального штаба генерал-полковник Мольтке[185] отдал приказ снять с направления главного удара на Западном фронте два армейских корпуса и безотлагательно перебросить их на восток.

Вынужденная перегруппировка сил между Западным и Восточным фронтами значительно ослабила наступательный удар германских войск и способствовала успеху англо-французских сил. Многие историки считают, что наступление русских армий тогда, летом 1914 г., предопределило дальнейший ход войны и спасло Францию от неминуемого поражения. За это было заплачено дорогой ценой: гибелью в Восточной Пруссии 2-й армии генерала Самсонова[186], в том числе и жизнью самого командующего. А как же отреагировали на новость об этой трагедии некоторые высшие чиновники России? «После некоторого молчания он продолжает простым тоном: „Мы должны были принести эту жертву Франции, которая показала себя такой верной союзницей“»[187]. «Он» — это министр иностранных дел России Самсонов, а записал его слова посол Франции. Это к тому, чтобы вы, дорогие читатели, принимали во внимание, когда будете знакомиться с дебатами в российском кабинете по поводу вывоза золота за пределы страны.

«Россия не могла оставаться глухой к голосу союзника, столица которого была под угрозой врага, и армии Самсонова был отдан приказ наступать»[188], — так, с патетикой, отреагирует на эти события посол Бьюкенен. Но самопожертвование русских совершенно не мешало Лондону проявлять глухоту к их просьбам, когда англичанам было выгодно прикинуться страдающими от этого недуга. Этакая избирательная глухота…

А на Западном фронте, несмотря на всю официальную браваду Парижа, дела у французов шли из рук вон плохо. Мощный каток немецких корпусов нанес удар такой силы, что фронт союзников затрещал. Только на Марне французская армия потеряла 250 тыс. чел. убитыми, ранеными и пленными.

Свои провалы на фронте высшее командование французской армии сваливало на рядовых солдат, которые якобы не хотят стойко держаться в обороне. 1 сентября 1914 г. военный министр Э. Мильеран[189] издал директиву, коей запрещалось командирам частей передавать на рассмотрение правительства ходатайства о смягчении приговоров военных трибуналов по делам об упадке боевого духа. При этом президент Франции демонстративно отказался от своего конституционного права помилования в отношении осужденных на смерть военнослужащих. В войсках воцарился террор, когда солдат и младших офицеров расстреливали только для публичного примера, чтобы поднять пошатнувшийся авторитет высшего командования.

Но эти строгости не помешали правительству республики 2 сентября выехать, а точнее, бежать из Парижа в Бордо (правительство Франции вернулось в столицу только в начале 1915 г.). Решил не отставать от своих министров и президент Пуанкаре (хотя я не уверен, кто драпанул первым).

По воспоминаниям же самого французского президента, его скромное и вполне понятное французскому сердцу желание быть подальше от войны и связанных с нею опасностей жители столицы восприняли едва ли не с восторгом. Они, пишет он, «приветствуют меня на тротуарах предместья Сент-Гоноре, кричат мне: „До скорого свидания!“»[190] Но это ли парижане кричали вслед убегающему президенту? Просто Пуанкаре, вероятно, не все расслышал.

Конечно, на солнечном юге Франции было куда комфортнее. «Здесь незаметно никаких ужасов войны, нет раненых и нет несчастных беженцев из занятых областей», — зафиксировал свои впечатления о Бордо 9 сентября 1914 г. все тот же лорд Берти[191].

По-видимому, Пуанкаре в дальнейшем очень угнетал этот эпизод с оставлением столицы в момент опасности. Так, его супруга в ходе встречи уже в Париже, куда президентская чета опять-таки вернулась вслед за кабинетом, в феврале 1915 г. с российским министром финансов уделила очень много внимания обстоятельствам того отъезда. «Мне казалось, — отметил П. Л. Барк, — что она своим рассказом хотела объяснить, почему президент уступил настояниям правительства и согласился переехать в Бордо, и она как бы оправдывалась за стремительность такого переезда, который был похож на бегство»[192].

Итак, кругом паника и разгром. Виновата, конечно, во всем Россия. «…Требуется полное напряжение наших сил против Германии, именно в настоящий первый период войны, — пишет 17 сентября посол России в Париже Извольский. — Между тем, как будто выясняется, что мы не выставили против Германии всех этих сил, которыми мы можем располагать при сложившихся благоприятных обстоятельствах — нейтралитете Румынии и Турции и союзе с Японией… Я не считаю себя вправе умолчать об этой критике и не предупредить вас о назревающем, может быть, недоразумении, чтобы не сказать противоречии, между нами и французами, которые убеждены, что в настоящую минуту Франция почти одна выдерживает натиск германского колосса. Недоразумение это следует непременно рассеять и дать французам уверенность, что мы увеличиваем наши силы на германской границе с надлежащей интенсивностью»[193].

Предельно быстро с началом боевых действий стало понятно: ни вооружения, ни боеприпасов императорской армии критически не хватает. Пока были снаряды, наступали успешно — русская артиллерия действовала весьма эффективно. Это признавали и иностранные военные наблюдатели, посещавшие фронт в 1914 г. «Русская артиллерия, — писал 26–30 октября 1914 г. с передовых позиций из района Варшавы корреспондент газеты „Дейли телеграф“ Бернард Пэрс[194], — работает с высокой точностью и эффективно. Русская пехота после артиллерийской подготовки переходит в атаку, прорывая позиции… Моральный дух солдат очень высок. Их переполняет высокое чувство доверия к своей артиллерии, хотя с российской стороны в количественном отношении число полевых орудий, приходящихся на одно подразделение, уступает аналогичному показателю у немцев и австрийцев». Он также отмечал, что население оставленных противником районов радостно встречает российские войска. Особо тронуло англичанина то, что один из сибирских полков, несмотря на большие потери и гибель своего командира, долго не отвечал на пулеметный огонь с крыши церкви. Набожные сибиряки не могли стрелять по святому месту[195].

Конечно, какие-то меры по поиску оружия стали предприниматься российским военным ведомством уже буквально в первые недели войны. Бросились купить — англичане, как главные союзники, потребовали тут же золото в качестве обеспечения платежеспособности по сделке. В Петрограде призадумались. Умерив гордость, даже обратились за помощью к недавнему противнику, а теперь формально союзнику — Японии. Однако японцы встретили эту просьбу настороженно. Еще бы, взаимные обиды трудно забыть, когда многие военные с обеих сторон участвовали в недавней русско-японской войне. Взаимная подозрительность сохранялась. С началом войны 1914 г. японский разведчик, специалист по России, генерал Мотодзиро Акаси[196] требовал начать как можно скорее операцию по захвату немецких колоний в Азии, в первую очередь великолепной военно-морской базы в Циндао — главного форпоста Германии, опасаясь, что в противном случае их «оккупируют русские после победы над Берлином»[197].

А в Лондоне времени не теряли: уже 26 сентября 1914 г. министр иностранных дел Э. Грей[198] прислал своему визави в Санкт-Петербурге С. Д. Сазонову официальный меморандум, в котором английское правительство соглашалось открыть кредит в 20 млн ф. ст. при условии высылки Россией физического золота на 8 млн ф. ст. в Великобританию[199]. Объяснение давалось простое и незатейливое: необходимо сохранить на достаточном уровне золотые резервы Банка Англии, гарантировав тем самым стабильный курс английского фунта стерлингов. А это, нажимал британский министр, критически важно для всех стран Антанты и их союзников[200].

Однако даже если исходить из официальной английской статистики, то обеспечение выпуска бумажных денег и после начала войны оставалось в Великобритании вполне адекватным. Так, по данным на 2 сентября 1914 г., вся эмиссия бумажных денег свыше установленного законом лимита в 18,45 млн ф. ст. покрывалась золотом в соотношении 1:1. При этом сам резерв эмиссионного департамента Банка Англии за указанный срок вырос на 8,5 млн ф. ст., т. е. точно на такую же сумму, что и масса бумажных банкнот[201]. Более того, действуя на опережение и предвидя необходимость пополнения резервов иностранной валюты, Банк Англии уже 10 августа 1914 г. заявил о готовности покупать у любых продавцов золото в слитках по цене 77 шил. 6 пенсов за стандартную унцию, а американскую золотую монету — по 76 шил. 1/2 пенса за стандартную унцию. Чуть позже согласились приобретать и золотую монету японского чекана по 76 шил. за 1 унцию[202].

Конечно, в охваченной патриотической горячкой первых недель войны стране вопрос столь внезапного требования союзника о высылке золота не мог не вызвать острую дискуссию в кабинете. Возмущению министров коварством англичан не было предела. А вот Барк, несмотря на всю яростно патриотическую риторику с его стороны, с самого начала занял соглашательскую позицию. «Сейчас вопрос о компромиссе: золото — обязательства, — изворачивался он, понимая все непопулярность своего предложения. — Надо до 15 млн фунтов стерлингов кредита, а 1/2 обеспечить золотом в натуре… Сейчас 12 миллионов фунтов стерлингов, причем мы должны 8 млн натурой… Есть английский крейсер в Архангельске для конвоирования. Прошу полномочия ускорить переговоры и решить»[203].

Сановники кряхтели, шипели и противились. Но и Барк не уступал. 1 октября 1914 г. на заседании правительства он вновь поднял «вопрос об учете краткосрочных обязательств в Лондоне». И, действуя в привычном для себя стиле, сам сформулировал для себя поручение, которое было удобно всем членам кабинета, ибо снимало с них всякую ответственность, позволяя им сказать себе, что не они в конечном итоге принимали решение о судьбе золотого запаса России. Барк, не мудрствуя лукаво, предложил обтекаемую и беззубую формулировку: «Направить по соглашению министра финансов и министра иностранных дел»[204]. И правительство, выдохнув с облегчением, обреченно согласилось.

Не вызывает удивления тот факт, что министры финансов и иностранных дел быстро пришли к соглашению: золото отгрузить. На это им не потребовалось много времени.

Если же судить по воспоминаниям Барка, то картина его героического противостояния британским притязаниям на русское золото выглядит как борьба одинокого богатыря с вражеской ратью при «довольно равнодушном» отношении других членов Совета министров. Сам он помнит (или делает вид, что помнит) свою пламенную речь так: «…Требование же Англии о высылке ей крупной партии золота в самом начале войны колеблет фундамент нашего денежного обращения и не может быть рассматриваемо как благоразумный акт со стороны союзной державы, заинтересованной, казалось бы, в том, чтобы финансовое наше положение оставалось прочным для доведения войны до победного конца». А что же министр иностранных дел? Его-то Барк и выставляет главным проводником английской идеи прикарманить державное золото. «С. Д. Сазонов, — пишет (по памяти?) Барк, — возражал мне, указывая на то, что Англия предложила нам такую помощь, которая для нее является посильной, и находил вполне правильным, чтобы мы из своего большого золотого запаса подкрепили незначительный сравнительно золотой фонд Английского банка, тем более что Англии придется открывать дальнейшие кредиты союзным странам; и посему британское правительство должно с большой заботливостью охранять свое финансовое равновесие»[205].

Лично у меня подобное изложение Барком своей позиции вызывает определенное недоверие, хотя бы по выбору им выражений[206]. Дело в том, что сама расхожая фраза «война до победного конца» вошла в привычный обиход значительно позже. Тогда, в сентябре 1914 г., пока еще мало кто сомневался в неизбежности победы союзников, и говорить о «войне до победного конца» было просто неуместно. Но это мои рассуждения. И все же ни документы, доступные мне, ни записки участника заседаний Совета министров А. Н. Яхонтова[207] не подтверждают яростной борьбы Барка с соглашателем Сазоновым, что, в принципе, не помешало ему именовать последнего «большим англофилом» и всячески подчеркивать, «что Сазонов находится под полным влиянием англичан»[208].

Но главное в том, что буквально через считанные недели британские крейсера с грузом золота отошли из Архангельска. А ведь сам вопрос доставки, погрузки, согласования условий страховки столь огромной партии драгоценного груза требовал немало времени. Так как же развивались события на самом деле?

Пока в Петрограде русские высшие чиновники состязались в красноречии, в Лондоне шла тщательная проработка условий сделки. Уже 24 сентября 1914 г. постоянный секретарь Казначейства — заместитель министра финансов Джон Брэдбери[209] направил заместителю главы МИД Великобритании письмо следующего содержания (поскольку это основополагающий документ, положивший начало всей эпопее по выдавливанию из России ее резервов золота, приведу его почти полностью)[210]:

Насколько известно господину министру сэру Эдуарду Грею, в настоящее время ведутся переговоры о том, чтобы российское правительство выпустило заем для размещения на Лондонской бирже. При этом подразумевается, что правительство России хочет получить кредит в Лондоне на сумму в 20 млн фунтов стерлингов для выплаты процентов по российским внешним займам, финансирования покупок российского правительства на английской бирже и обеспечения возможности российским членам биржи, желающим ремитировать[211] деньги в Лондон, оплатить их задолженности в отношении как старых, так и новых финансовых операций. Лорды-уполномоченные Казначейства его величества [е. в. далее] понимают, что выпуск такого займа в условиях современного состояния финансового рынка невозможен без содействия правительства е. в. Намереваясь способствовать этой операции, они будут рады, если сэр Эдуард Грей представит следующие предложения на рассмотрение правительства России.

Их светлости предлагают, чтобы сумма в 8 млн фунтов стерлингов золотом была доставлена из России в Банк Англии, по получении которой банк предоставит кредит правительству России на эту сумму, а правительство е. в. в этой связи будет время от времени проводить дисконтирование по российским казначейским векселям на последующую сумму в 12 млн фунтов стерлингов в связи с тем, что средства будут требоваться в течение 12 месяцев.

Предлагается, чтобы эти векселя были представлены в фунтах стерлингов, подлежали оплате в Лондоне и имели срок действия, не превышающий 12 месяцев, и что ставка дисконта будет определяться на базе ставки, по которой правительство е. в. время от времени имеет возможность занимать деньги для собственных нужд. Таким образом, правительству России будут предоставлены все преимущества, которые может дать влияние правительства е. в. на Лондонской бирже.

Темой обсуждения по этому соглашению должен стать вопрос о том, что из общей суммы кредита примерно в 20 млн фунтов стерлингов, которые таким образом будут в распоряжении правительства России, 8 млн фунтов должны использоваться на цели, связанные с развитием торговли и промышленности, т. е. чтобы дать возможность российским биржевикам осуществить переводы своим английским кредиторам. Кроме того, оставшаяся сумма примерно в 12 млн фунтов стерлингов должна быть предназначена исключительно для выплат по купонам российских внешних обязательств (внешнего долга) и процентов по прочим внешним обязательствам российского правительства, которые выплачиваются в Лондоне, а также финансирования закупок российского правительства на британском рынке. Правительство е. в. не готово рассматривать варианты, когда какая-то часть кредита будет использована на цели ремитирования в Россию или финансирования российских закупок за пределами Соединенного Королевства. Это единственная причина, по которой правительство е. в. считает возможным предоставление таких благоприятных условий для предложенного выше займа.

Сумма в 8 млн фунтов стерлингов золотом будет, естественно, доставлена в Банк Англии за счет российского правительства, но правительство е. в. должно быть готово обеспечить для золота страхование по доступной цене Управлением страхования военных рисков Великобритании, равно как и обеспечить любую защиту военно-морскими силами, какую в силах правительства предоставить.

Если сэр Эдуард Грей согласен с этими предложениями, их светлости будут рады, если он окажет содействие в их представлении правительству России[212].

Согласно же воспоминаниям Барка, он требовал, чтобы послу России в Лондоне А. К. Бенкендорфу[213] «были даны инструкции добиться открытия кредита на полную сумму в 200 млн рублей, без высылки золота из запаса Государственного банка. По этому поводу Сазонов заметил, что такие инструкции, конечно, могут быть даны графу Бенкендорфу, но, зная характер англичан, он вперед может сказать, что они благоприятных результатов дать не могут, так как полученный от британского правительства ответ, несомненно, серьезно продуман, все обстоятельства строго взвешены и от своей точки зрения англичане не отступят. Я на это возражал, что если вести переговоры с таким убеждением, будто никаких улучшений в предложенных условиях нельзя добиться, то, само собой разумеется, всякие переговоры окажутся безрезультатными и роль России на дипломатическом поприще сведется лишь к получению соответствующих указаний от других великих держав…»[214]

Конечно, можно еще долго продолжать цитировать пламенную речь Барка в его собственном изложении, написанную им через много лет, но и так совершенно очевидно, что автор помнит только то, что хочет, и так, как он это представляет, собственно говоря, подходящим для реабилитации своего имени в глазах потомков. При этом Барк совершенно определенно намекает на англофильство, которым Сазонов «заразился» во время своей работы в российском посольстве в Лондоне сначала в качестве 2-го секретаря в 1890–1894 гг. при после Стаале[215], а затем уже советника в 1904–1906 гг. все при том же Бенкендорфе. Даже назначение в январе 1917 г. Сазонова послом в Великобританию после отставки с министерской должности и смерти Бенкендорфа Барк старательно увязывает с этим его качеством: «Он [Николай II] считал, что ввиду своего англофильства Сазонов будет очень полезен в Лондоне, однако опасался его чрезмерной уступчивости перед англичанами на посту министра иностранных дел»[216]. Совершенно очевидны попытки Барка отвести от себя подозрения со стороны будущих поколений в работе на англичан и отвлечь внимание от собственной персоны, переведя стрелки на другого человека.

Безусловно, я не могу исключать, что оба упомянутые министра были небезупречны в своих «деловых отношениях» с британцами. Вот, например, как вспоминает об этом впоследствии министр торговли и промышленности князь В. Н. Шаховский[217]: «По вопросу о наших денежных отношениях с англичанами я всегда был в резком разногласии и с Барком, и с Сазоновым. Оба они были под каким-то обаянием перед англичанами и опасались их неудовольствия»[218]. Учитывая тон выступлений князя по этой проблеме не потом, через десятилетия, а в момент обсуждения в Совете министров вопросов об отправке русского золота за границу, я склонен ему верить. Шаховский прозрел не через много лет, уже находясь в эмиграции, а говорил об этом прямо в присутствии и Барка, и Сазонова.

Досталось в мемуарах Барка и бывшему агенту Министерства торговли и промышленности в США Рутковскому[219], который «оказался еще большим англофилом, чем наши дипломаты». В подписанной Бенкендорфом и Рутковским телеграмме, которая, по мнению Барка, имела «характер ультиматума», указывалось, что «англичане оказывают нам огромную услугу, предлагая открытие кредита при условии высылки золота». Таким образом должно обеспечиваться «две пятых» суммы кредита. Притом дипломаты подчеркивали, что «это — основа их предусмотрительной и разумной финансовой политики, и от этого принципа они отойти не могут, условия, предлагаемые нам, чрезвычайно выгодны, и необходимо изъявить наше согласие в возможно скорейшем времени, так как промедление переговоров может лишь вызвать крайне неблагоприятное впечатление»[220].

Безусловно, можно понять и сложное положение Министерства финансов. Ведь уже к концу 1914 г. расходы на военные действия превысили 2,5 млрд руб., «превзойдя издержки на всю русско-японскую войну»![221]

Как помнит Барк, он говорил на заседании правительства, что не считает «отношение к нам британского правительства соответствующим тому, чего можно ожидать от союзной державы. Англия думает и заботится только об устойчивости собственного кредита и совершенно игнорирует наше финансовое положение». И этот вопрос его так волновал, что он, по его словам, «переступил границы обычной своей сдержанности и, пользуясь тем, что дело обсуждалось в среде министров и отсутствии членов канцелярии Совета, совершенно откровенно и в очень резких словах обрушился на политику британского кабинета»[222]. Имело ли место подобное выражение праведного гнева Барком или нет — мы никогда не узнаем. Ибо на таких совещаниях протоколы не велись, а свидетелей, кроме тех самых министров, увы, не было.

Барк настолько подробно описывает свою тираду, что она занимает в его воспоминаниях почти книжную страницу. Я не буду пересказывать все его обличительные выпады в адрес «коварных» союзников, поскольку суть позиций сторон предельно ясна. Но в итоге все же отдать золото предложил, конечно, не Барк, а влиятельный глава аграрного ведомства А. Кривошеин[223]. Последний, если верить незыблемой памяти министра финансов, якобы заявил: «Как ни убедительны доводы министра финансов, нельзя забывать и того, что золотой запас, который стараниями нескольких министров финансов накапливался в течение многих десятилетий, имеет также значение Военного фонда[224], и теперь именно настал момент, когда правительство вынуждено использовать сделанные им сбережения для военных целей». «…И мне пришлось покориться…»[225] — так и хочется написать: со вздохом сожаления выдавил из себя рассказчик. Но этого в воспоминаниях Барка нет.

Яхонтов же в своих записках зафиксировал слова Кривошеина на заседании 25 сентября 1914 г. несколько иначе: «Исполнить ввиду крайности требования англичан, но заявить, что в требованиях этих усматриваем недостаточность внимания к союзной державе в ее военных обстоятельствах… Без расчета на месте, без валюты (фунтов стерлингов) (ибо Лондон всемирный расчетный рынок) — заказов за границей не получим сюда, и фабрики станут (роспуск рабочих)». И чуть позже добавил: «Плачем, а даем»[226].

По воспоминаниям Барка, он все же с ведома царя встретился с британским послом Джорджем Бьюкененом и попытался убедить его в нецелесообразности отправки золота. Ведь даже при получении английскими властями страховых выплат в случае гибели груза это не компенсировало бы реальный ущерб, ибо «все значение посылки звонкого металла заключалось в том, чтобы наше золото пополнило фонд Английского банка, простое же возмещение бумажными деньгами его стоимости нисколько не улучшило бы положения металлического резерва банка»[227].

Однако больше всего Барк в беседе с Бьюкененом напирал на угрозу утечки сведений, поскольку невозможно доставить такое количество золота по железной дороге в Архангельск без огласки, а «германский шпионаж так хорошо был организован во всех странах, что существовала весьма серьезная опасность для транспорта с золотом». «В таком случае потопление судна с драгоценным грузом было неминуемо», — с пафосом закончил свою речь Барк[228].

Бьюкенен, как и положено профессиональному дипломату, «очень внимательно выслушал» и пообещал доложить, куда и кому следует. А через три дня привез Барку в министерство телеграфный ответ от «кого следует»: немедленно высылайте золото. Этим все героическое сопротивление министра и ограничилось, что, впрочем, было понятно заранее. Но, главное, эта встреча дала Барку возможность записать в воспоминаниях: «Таким образом, мною были исчерпаны все средства для изменения условий первого кредита, открывшегося нам британским правительством»[229]. Короче, умываю руки…

27 сентября 1914 г. Барк подписал распоряжение о высылке в Англию 8 млн ф. ст. в английской звонкой монете и слитках[230].

За всеми этими спорами и хлопотами как-то незамеченным в Петрограде прошло одно важное событие, которое в будущем окажет огромное влияние на все зарубежные операции России по финансированию закупок вооружения, боеприпасов и военных материалов за рубежом. В августе 1914 г. британцами было достигнуто соглашение с банком «Морган, Гринфелл и К°» (Messrs. Morgan, Grenfell & Co.) о представлении интересов Банка Англии в США. Выдвижение «Дж. П. Морган и К°» на роль монопольного банкира правительства Великобритании в операциях в США в дальнейшем фактически поставило и все сделки и со стороны России в этой стране под контроль указанного банка, за что американским банкирам полагалось «всего» 2 % комиссионных со стоимости заказов[231].

Разумеется, «Дж. П. Морган и К°» пришел к контролю над всеми финансовыми операциями России в США не одномоментно: «Морган знал, конечно, об игре в нейтралитет, которой правительство США сильно осложнило в те дни положение России на американском денежном рынке, и решил, воспользовавшись этим, набить цену»[232]. Для начала, действуя через консула США в Петрограде, он потребовал вывоза российского золота в Лондон, на крайний случай в Париж, где было бы легче обеспечить контроль над ним. Но, когда это сразу не прошло, стали искать иные пути достижения своей цели.

При этом банк «Дж. П. Морган и К°» настаивал, что подобные финансовые операции «не являются военными займами», а всего лишь представляют собой «кредитные операции в интересах поддержания международной торговли». Именно так сформулировал подход США в этом вопросе в октябре 1914 г. президент Вильсон. Он пояснил, что продажа облигаций Казначейства США правительствам воюющих стран — это не финансирование войны, а исключительно инструмент «стимулирования торговли»[233]. А раз так, то добро пожаловать, но только с денежками. А лежали они в Лондоне.

А что британцы? Велась ли в Англии подготовка к войне в финансовом отношении, предполагали ли в Лондоне, что придется оплачивать поставки из США? Безусловно, для этой цели был создан специальный фонд в американской золотой монете (в английских документах обычно употреблялось слово «eagles» — «орлы» — для обозначения монеты в долларах). В Банке Англии на сей случай имелся резерв в 71 205 унций золота в монете. Все расчеты и поставки физического золота велись через Банк Монреаля (Bank of Montreal), первоначально в Монреале, а затем в Оттаве. Банк Англии уже в 1914 г. приобрел на местном рынке 794 593 унции золота в слитках на сумму свыше 3 млн ф. ст. и 4 571 872 унции в американской звонкой монете. Примечательно, что в эти же сроки Банк Англии начал там же покупать японскую золотую монету, пусть пока и в ограниченных размерах: всего куплено немногим более 249 тыс. унций золота на сумму свыше 949 тыс. ф. ст. Запомним этот интересный для нас факт из истории Банка Англии[234].

Но в Петербурге оказались не столь предусмотрительны, и теперь за это пришлось расплачиваться. 29 сентября / 12 октября 1914 г. министр финансов П. Барк и директор Особенной кредитной канцелярии министерства Д. Никифоров[235] направляют из Петрограда в Лондон интересное такое письмо за № 532:

Его Превосходительству Управляющему Банком Англии.

Господин Александр Тимковский[236], ответственный за специальные проекты, уполномочен внести в Банк Англии на счет Императорского Правительства России сумму в золоте, составляющую около 8 000 000 (восьми миллионов) фунтов стерлингов.

Буду вам благодарен, если вы передадите г-ну Тимковскому подтверждающую выписку, после того как будут проведены все соответствующие проверки[237].

А тем временем в Лондоне и до этого ни минуты не сомневались в том, что России придется пойти на все условия, выдвигаемые британской стороной по финансовым вопросам. И в тот же день, когда Барк и Никифоров только отписали в Лондон, 12 октября 1914 г., председатель Управления страхования военных рисков[238] Дуглас Оуэн[239] уже адресовал управляющему Банком Англии записку, имевшую пометку «строго конфиденциально». В ней, в частности, указывалось:

Правительство е. к. в. поручило Управлению произвести страхование любых рисков на сумму до восьми миллионов фунтов стерлингов золота, перевозимого из Архангельска в Лондон на кораблях е. в. «Дрейк»[240] и «Мантуа»[241], по всему маршруту. Страхованию подлежат риски, которые могут возникнуть после того, как золото будет по отдельности погружено на борт этих кораблей, и до того момента, когда оно в сохранности прибудет в Банк Англии. Страховая премия составит 1 % (один процент). На каждом из кораблей должно находиться не более половины груза.

Золото должно быть упаковано в ящики, обтянутые стальными обручами, закрепленные в штабели в соответствии с требованиями для транспортировки морем. Каждый ящик должен иметь индивидуальную маркировку и номер; стоимость содержимого каждого ящика также должна быть задокументирована отдельно[242].

Письмо председателя Управления страхования военных рисков Дугласа Оуэна в Банк Англии о страховании доставки золота из Архангельска в Москву. 12 октября 1914. [Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

А уже утром следующего дня (!) в небольшом кабинете, примыкающем к залу заседаний Совета директоров Банка Англии, стены которого украшали портреты предыдущих управляющих этого славного заведения, встретились три человека, от воли и решений которых зависело все или практически все в финансовом центре мира, каковым тогда являлся Лондон. За столом расположились три почтенных джентльмена: сам управляющий Банком Англии, главный кассир сэр Дж. Г. Нэйрн[243] и глава банкирского дома Беринг[244] лорд Ревелсток[245], которого накануне специальным письмом, что делалось только в особых случаях, пригласили на эту чрезвычайную встречу. И хотя лорд Ревелсток был нередким гостем в этой особо закрытой зоне банковского замка, поскольку являлся членом Совета директоров Банка Англии, вопрос им предстояло решить чрезвычайной важности: как убедить русских как можно скорее и безболезненней для английской казны расстаться со своим богатством. Вскоре два лорда и один сэр пришли к согласию, что эту миссию возьмет на себя Ревелсток. Ему, как старинному кредитору царского трона, это сподручней. Тем более что Рутковский уже давненько, как говорится в старинной английской пословице, кормился с ладошек его рук. Корни их взаимного сотрудничества простирались аж к 1905 г., когда Мечислав Владиславович после заключения Портсмутского мирного договора с Японией оказал Ревелстоку существенную услугу, походатайствовав перед Витте о предоставлении банку лорда особой роли в размещении нового российского займа за рубежом[246]. Ведь еще толком не высохли чернила под текстом соглашения с Японией, как все те, кто еще вчера воротил нос от России, кинулись наперегонки предлагать ей свои услуги, пытаясь всучить Санкт-Петербургу новый кредит. Правда, вскоре грянуло восстание, и банкиры опять сразу же позабыли о своем вчерашнем приступе щедрости.

И Рутковский не подвел своего благодетеля. Он незамедлительно телеграфировал в кредитную канцелярию Министерства финансов в Петрограде детали, связанные со страхованием секретного груза. И уже 16 октября 1914 г. Ревелсток из своей резиденции в Лондон-Сити на Бишопсгейт, 8 уведомил Нэйрна, что «Министерство финансов в Петрограде принимает предложенные Управлением страхования военных рисков условия страхования груза»[247]. Единственное пожелание, которое выдвинула российская сторона, состояло в том, что в эту сумму войдет и стоимость доставки золота из Архангельска в Великобританию. Сопровождать ценный груз был назначен сотрудник Особенной канцелярии по кредитной части Министерства финансов России Александр Тимковский, уже имевший к тому времени на руках соответствующую доверенность и опись груза, подписанные лично Барком.

Итак, судьба русского золота решена. Но много ли готова Россия отдать вот так вот, разом, Англии драгоценного металла? В 1911 г. в России было добыто 52 т золота, в 1914 г. — 51,8 т[248]. Естественно, часть этого золота шла на ювелирные украшения. Немало уходило и на монету, которая зачастую не возвращалась в закрома родины, а с началом войны вообще мгновенно исчезла из обращения. Так 8 млн ф. ст. чистым золотом — это сколько? Примерно 64 т золота. Много ли это или мало? Если для России, то это примерно объем закупок в казну за два года. А в мировом масштабе? Обратимся к авторитету. Так вот, по оценке известного экономиста Дж. М. Кейнса[249], в то время скромного служащего британского Казначейства, годовое производство золота в мире составляло тогда 90 млн ф. ст.[250]

Так что англичане имели все основания испытать большое чувство удовлетворения, заполучив в один момент в свои погреба почти 10 % всей годовой мировой добычи этого драгоценного металла. И они радостно подтвердили, что стоимость страховки покроет и затраты на транспортировку «от момента погрузки золота в Архангельске до его прибытия в Банк Англии»[251].

Главный кассир Банка Англии, ни медля ни минуты, подписал платежное поручение на перевод 80 тыс. ф. ст. на счет Управления страхования военных рисков. Дуглас Оуэн с облегчением вздохнул. Теперь оставалось только ждать, когда же золотые слитки лягут на полки хранилища в подвалах Банка Англии. Круг замкнулся.

Страховое свидетельство на поставку золота из Архангельска в Великобританию. Октябрь 1914. [Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

А пока государственный механизм Британской империи прокручивался, прорабатывая многочисленные детали этой важной сделки, безжалостные жернова сражений каждый день перемалывали десятки, а то и сотни орудий, тысячи винтовок, бесчисленные составы боеприпасов. Молох войны требовал все больше и больше ресурсов. Согласно отчету военного министра, к началу войны списочная численность регулярных войск России составляла 1,2 млн чел. После мобилизации к концу 1914 г. армия должна была вырасти до 4,9 млн военнослужащих. Но незадолго до начала войны оружейные заводы свернули производство стрелкового оружия из-за отсутствия государственных заказов и, как результат, финансовых средств на содержание производственных мощностей и оказались не в состоянии изготавливать даже плановые 2 тыс. винтовок в день, хотя только для восполнения текущей убыли оружия требовалось не менее 8 тыс. единиц ежедневно. Уже в октябре 1914 г., т. е. через два месяца после начала боевых действий, дефицит винтовок в армии составил 870 тыс. штук. При этом убыль в ходе боев составляла не менее 200 тыс. стволов в месяц! В результате на три года войны русской армии потребовалось 17,7 млн винтовок[252].

Ситуация была критическая. В Петрограде крайне нуждались в средствах и поэтому решили обраться к проверенному партнеру — банку Берингов — за кредитом, который позволил бы продержаться до момента прибытия золота в Англию. В октябре 1914 г. Беринги предоставили российскому правительству «аванс на чрезвычайные нужды» в 2 млн ф. ст. Причем без какого-либо покрытия. «Вы очень обяжете меня, — писал старший партнер этой компании лорд Ревелсток в частном письме к российскому послу в Лондоне графу Бенкендорфу, — если используете ближайшую оказию, чтобы заверить Министерство финансов в нашей готовности полностью предоставить свои возможности в распоряжение правительства России»[253].

Уже 6/19 октября 1914 г. на Кромвель-роуд, 192 Рутковский дрожащими руками взял из рук шифровальщика секретную телеграмму, направленную из Архангельска Тимковским, которой подтверждалось, что «золото в равном количестве погружено на борт кораблей „Дрейк“ и „Мантуа“. Общая стоимость перевозимого золота составляет 7 995 723[254] фунтов стерлингов». И главное, содержалась самая важная на тот момент фраза: «Ожидается, что корабли отплывут в Англию завтра, 20 октября»[255]. Примечательно, что эту информацию Рутковский направил в Банк Англии не напрямую, а через лорда Ревелстока. Главное, угодить кормильцу.

Письмо М.-И. В. Рутковского лорду Ревелстоку, банк Берингов, о согласии с условиями страхования партии золота. Октябрь 1914. [Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

Итак, в октябре 1914 г., «всего только через девять недель после начала войны», как особо подчеркивает британский журналист, банкир и историк Уильям Кларк[256], английский броненосный крейсер «Дрейк» и вспомогательный крейсер «Мантуа»[257] под флагом командира 3-й эскадры крейсеров контр-адмирала У. Л. Гранта[258] прибыли в точку на удалении 28 миль от Архангельска. «Затем в полной ночной темноте к ним подошли из Архангельска тяжелогруженные российские лихтера и баржи с золотыми слитками стоимостью около 8 млн ф. ст. (300 млн ф. ст. в современных ценах) и перевалили их на английские корабли»[259]. Так таинственно-романтически описывает эту ситуацию британский автор. На самом деле английские корабли находились в порту Архангельска уже довольно давно. Правда только в том, что «Мантуа» в ночное время принял на борт ящики с золотом на сумму 8 млн ф. ст.

Телеграмма министра финансов П. Л. Барка в Банк Англии об операциях с русским золотом и полномочиях чиновника Министерства финансов М.-И. В. Рутковского. 29 октября 1914. [Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

Столь ценный груз впервые перевозился через Архангельск, ибо с началом войны подобным маршрутом шли главным образом поставки английского угля для русского флота. К октябрю 1914 г. сюда прибыло более 120 судов-угольщиков, которые доставили 22 млн пудов угля. Это топливо было крайне необходимо ведущему боевые действия Балтийскому флоту[260].

Однако в конечном итоге увлечение поставками угля привело к тому, что образовались его излишки в порту, тормозившие отправки других грузов, ибо Архангельская железная дорога не справлялась с перевозками. Но чиновников МПС это мало беспокоило: реконструкция дороги велась с ленцой. Дело в том, что до войны Архангельский порт предназначался преимущественно для небольших каботажных судов с осадкой не более 4,87 метра. Он специализировался на обработке мелких грузов местного назначения, в том числе леса и хлеба на экспорт, и был рассчитан на ввоз максимум 6 млн пудов (около 100 тыс. т в год). Поскольку ледокольный флот в порту отсутствовал, то навигация ограничивалась пятью месяцами (с 15 мая по 15 октября)[261].

И гром грянул! В ответ на очередной выпад в адрес моряков со стороны главы МПС на заседании Совета министров замещавший министра начальник Морского генерального штаба адмирал Русин[262] предельно жестко заявил: «Требует не Морское министерство, а требует война; воюет не одно Морское и Военное ведомство, а воюет вся Россия, поэтому все ведомства обязаны напрячь все свои силы к успешному ведению войны». «Мои слова, а вернее тон и громкий голос, произвели действие разорвавшейся бомбы, — вспоминал впоследствии Русин. — Председатель Совета министров, Иван Логгинович Горемыкин[263], в ужасе углубился в свое председательское кресло, а глаза, казалось, выскакивали из своих орбит»[264]. Недаром адмирала «прозвали во флоте „железный клюв“, т. е. за что ухватится, так уже не бросит, не доведя дело до конца»[265].

В этот же день, 6/19 октября 1914 г., когда Рутковский получил телеграмму о погрузке золота на британские корабли, Николай II подписывает указ, позволяющий министру финансов «выпустить краткосрочные обязательства Государственного Казначейства в английской валюте на сумму 12 миллионов фунтов стерлингов, производя уплату процентов по сим обязательствам вперед посредством учета соответственной суммы с нарицательной цены обязательств, на условиях, вами установляемых». Конечно, в этом документе нет ни слова о разрешении вывозить российское золото в Великобританию[266]. Но в реальности речь идет именно об этом. Итак, делу дан официальный ход.

О выходе царского указа Рутковский незамедлительно проинформировал банк Берингов. Естественно, управляющий Банком Англии был тотчас же поставлен в известность о факте выхода судов с ценным грузом из Архангельска в море. Чуть позже в Банк Англии поступили и сами документы. Правда, вновь не из российского посольства, а из банка Берингов: Рутковский не забывал о каждом своем шаге докладывать Ревелстоку[267].

А на следующий день население России узнало о новой беде: 20 октября 1914 г. началась война с Турцией — давним соперником на Востоке. Которая по счету — наверное, никто точно и сказать уже не мог. Но это была война: полномасштабная и кровавая. На два фронта!

29 октября 1914 г. один из новейших немецких линейных крейсеров «Гёбен» подошел к Севастополю и обстрелял его. И пусть этот корабль теперь назывался «Явуз Султан Селим» — это сути дела не меняло. На крейсере были немецкий экипаж и немецкий командир. А всем османским флотом командовал германский адмирал. Той же ночью турецкие миноносцы благодаря расхлябанности в несении службы со стороны наших моряков нанесли удар по гавани Одессы, где им удалось безнаказанно обстрелять военные корабли и торговые суда, потопив при этом русскую канонерскую лодку.

Письмо М.-И. В. Рутковского в Банк Англии о готовности Министерства финансов России разместить средства в банке Берингов. 30 октября 1914. [Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

И здесь опять возникает несколько вопросов к нашим союзникам. Дело в том, что тяжелый крейсер «Гёбен» и легкий «Бреслау», несмотря на то что Россия по дипломатическим каналам заранее предупреждала о подготовке данной операции, незадолго до этого смогли прорваться в Константинополь через блокаду со стороны внушительной британской эскадры и французского флота в Средиземном море, которые во много раз превосходили по огневой мощи немецкий отряд. Притом англичане видели германские корабли, сопровождали их в течение длительного времени, но ничего не сделали, чтобы их уничтожить. До сих пор обстоятельства этого прорыва вызывают многочисленные споры историков. Однако ясно одно: тут явно есть подтекст, позволяющий нам обоснованно говорить о наличии подозрительных моментов, позволивших туркам внезапно приобрести внушительную силу на Черном море. «Гёбен» значительно превосходил по всем параметрам любой из русских боевых кораблей. Кстати, «Бреслау» в дальнейшем также использовался для нападений на прибрежные города России. Так, в мае 1916 г., подойдя к Евпатории под русским флагом, открыл огонь. В результате получили повреждения гражданские объекты — больница, гимназия, банк. Затем крейсер беспрепятственно удалился. Другие «подвиги» за ним не числились. В конечном итоге Турция закрыла проливы, а российской экономике был нанесен мощный удар.

Однако даже факт прямого нападения турок на союзника не впечатлил британцев. «Я не считал бы нужным рассматривать нападение турок (немцев) на Одессу, как такое военное действие, на которое мы обязаны отвечать, — пометил хорошо информированный лорд Берти в своем дневнике 30 октября. — Пусть турки нападут на нас или объявят нам войну…»[268] Схожего мнения по турецкой проблеме придерживались и в Париже.

Джон Беринг, 2-й барон Ревелсток. 11 августа 1898. [Из открытых источников]

Но вернемся в Лондон, где Рутковский к тому времени полностью попал в зависимость от Ревелстока. Причем лорд все чаще примерял на себя тогу полномочного представителя России, подменяя, а точнее, вытесняя ее формального носителя из сферы общения с британскими ведомствами. Когда в критические моменты Рутковский, сказавшись больным, предпочитал нырнуть в постель, Ревелсток отправлялся в Уайтхолл на переговоры в одиночку[269]. Он упорно гнул свою линию, стремясь не допустить проволочек в предоставлении средств России. Конечно, лорд преследовал в первую очередь свои личные интересы, но все же его знания тонкостей банковского дела, авторитет в деловых кругах и умение отстаивать свою позицию на переговорах не позволяли лондонским чиновникам уж слишком распоясаться.

Позиция Ревелстока в русском вопросе настолько раздражала чиновников Казначейства и Банка Англии, что они предложили российской стороне отстранить его банк от участия во взаимных финансовых вопросах, однако их усилия не увенчались успехом.

Лорд Ревелсток неспроста уверенно завладел ролью главного ходока и арбитра по русским делам в Лондоне. Его знание России, ее экономики и финансов, а главное — связи в правящих кругах страны давали ему на это полное право. Он был накоротке знаком со всеми сколько-нибудь важными сановниками в Санкт-Петербурге и Москве, а те почитали за честь поддерживать с ним отношения. И при дворе его ценили: в августе 1915 г. император наградил лорда Ревелстока орденом Св. Анны I степени, причем с бриллиантовыми украшениями. Особо доверительные отношения сложились у него с В. Н. Коковцовым, с которым он, по собственному признанию, «близко сошелся». «Истинный джентльмен, порядочный до утонченности, сдержанный на словах, но чрезвычайно верный в отношениях, лорд Ревелсток всегда привлекал меня к себе, хотя он не имел большого финансового влияния при ведении переговоров по русским делам и в них всегда шел вслед за своими парижскими друзьями», — вспоминал впоследствии министр финансов[270]. Здесь, конечно, можно поспорить относительно влияния лорда на «русские дела». Но, по-моему, это был действительно достойный уважения человек, искренне расположенный к России, конечно, с учетом меры, какую мог позволить себе банкир, для которого на первом месте всегда стояла прибыль собственного дела. Не буду скрывать, личность лорда Ревелстока мне глубоко симпатична. На мой взгляд, он был одним из немногих настоящих друзей России среди финансовых воротил своего времени[271].

Безусловно, подобной ситуации, когда российские представители оказывались на вторых ролях при решении проблем собственной страны, способствовала слабость российской дипломатической службы, располагавшей во всем мире только 9 посольствами и 24 миссиями, а также рядом консульских учреждений с общим дипломатическим штатом на 1914 г. в составе… 431 чел. Даже трудно себе представить, что столь мизерное количество дипломатов могло эффективно защищать интересы такой огромной державы, как Российская империя.

Примечательно, что официальная секретная телеграмма за подписью директора кредитной канцелярии Министерства финансов Никифорова о выходе транспортов с золотом из Архангельска была отбита только 22 октября 1914 г.[272]

Не буду вдаваться в детали, но Барк, не в пример строптивому лорду, напротив, проявлял завидную покладистость, сообщив в Лондон, что «предоставляет правительству Великобритании всю свободу действий как в отношении количества, так и номинала векселей», выпускавшихся под русское золото. Кредитная канцелярия Министерства финансов России только робко попросила партнеров перенести дату погашения векселей, поскольку «в соответствии с условиями нашего [российского. — С. Т.] законодательства обязательства могут иметь срок действия максимум в один год»[273].

Прослышав об отправке ценного груза из Архангельска, возбудились и в британском Казначействе. 20 октября 1914 г. на стол управляющего Банком Англии легло письмо Джона Брэдбери: «Я знаю, что банк „Братья Беринг“ по поручению российского правительства обратился в Банк Англии с тем, чтобы получить аванс c целью содействия обменным операциям в ожидании вступления в силу договоренностей, официально достигнутых между российским правительством и правительством его величества. Мы считаем чрезвычайно важным содействие любым операциям, которые могут привести к скорейшему улучшению положения с обменом валют. Поэтому, если c неким опережением основного плана могут быть достигнуты договоренности, устраивающие Банк [Англии. — С. Т.], мы будем очень признательны»[274].

Письмо Джона Брэдбери из Казначейства управляющему Банком Англии. 20 октября 1914. [Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

А между тем 21 октября 1914 г. в Банк Англии поступил из банка Берингов чек на 79 957 фунтов 4 шиллинга и 7 пенсов, что составляло «согласованную сумму в 1 % (один процент) от стоимости груза, равной 7 995 723 фунтам стерлингов», направленный по указанию Рутковского. Таким образом, еще до прибытия золота в Великобританию Россия уже закрыла и этот крохотный должок перед союзницей. Однако первое, чем озаботились в Банке Англии, — возврат переплаты за страховую премию Управлению страхования военных рисков в сумме 42 фунтов 15 шиллингов и 5 пенсов, ибо, как известно, пенс фунт бережет[275]. Но там заупрямились, ответив, что когда золото прибудет и все проверите, тогда и вернем. А пока пусть эти денежки полежат у нас: никуда не денутся, так надежнее будет.

Пусть читатель не подумает, что я ерничаю. Примерно так можно кратко передать содержание активной переписки между двумя британскими ведомствами, если убрать из текстов бумаг всякие там «с совершенным почтением», «искренне Ваш» и «преданный Вам». Одним словом, не отдали.

Уже 23 октября 1914 г. директор банка Берингов Гаспар Фарре[276] обратился в Банк Англии с просьбой в тот же день выдать аванс в 900 тыс. ф. ст. из согласованной суммы в 2 млн ф. ст. «c целью авансирования правительства России»[277].

А дальше происходит невероятное. В резиденции Рутковского раздается телефонный звонок. Он подходит к аппарату и поначалу не верит в то, что слышит. Ему звонит помощник директора кредитной канцелярии Министерства финансов Никифорова, ответственного за перевозку золота, и сообщает, что, дескать, все в порядке, «оба корабля отплыли вчера, 20 октября, порт назначения кораблей известен британскому Адмиралтейству»[278].

Откровенно говоря, прочитав подобный документ в архиве Банка Англии, я невольно вздрогнул. Из него следовало, что не только сам Рутковский в Лондоне по открытой телефонной линии обсуждал секретную операцию по переброске золота с представителями банка Берингов, но и говорил об этом, указывая конкретную дату отхода судов с золотом из Архангельска, с кем-то из российских чиновников из Министерства финансов в Петрограде. А все телефонные линии, которые тогда действовали между российской и британской столицами, шли через Швецию, власти которой открыто сочувствовали Германии. В Стокгольме вполне вольготно чувствовала себя немецкая разведка, германские офицеры имели очень тесные контакты со шведскими военными, а возможно, и с барышнями на международном коммутаторе, которые «соединяли», втыкая штекеры проводов в нужные разъемы. «Швеция извлекает огромные выгоды из экспорта в Германию разных товаров, особенно же железной руды из своего северного района, обработанного дерева, стали и других товаров», — докладывал в ноябре 1915 г. русский посол Неклюдов[279] из Стокгольма.

Так что, когда в посольство России в Великобритании пришла шифрованная телеграмма, подтверждающая информацию об отправке золотого каравана, то, вполне вероятно, новость эта была известна не только в Петрограде и Лондоне.

Именно в Швеции и Великом княжестве Финляндском, формально входившем уже более века в состав Российской империи, германская агентура имела особенно прочные и, не побоюсь этого слова, всепроникающие позиции. Она опиралась на подполье финских сепаратистов. Уже 6 августа 1914 г. германский посол в Стокгольме Франц фон Райхенау[280] получил указание рейхсканцлера вступить в контакты с организациями финских националистов, пообещав им всяческую поддержку в борьбе против России и подготовке восстания. В Германии создали специальный финансовый фонд для подпитки сепаратистов и оплаты их услуг по предоставлению разведданных. Не будем забывать, что с началом войны тысячи финнов добровольно вступили в германскую армию, где был даже сформирован специальный Прусский королевский егерский (разведывательный) финский батальон № 27, которому еще предстояло сыграть свою роль в грядущих событиях на родине. Переброска сепаратистов в Германию осуществлялась как раз через территорию Швеции, где местные власти этому всячески потворствовали. А пока 1900 егерей готовились к войне с Россией в лагере Локштедт под Гамбургом. Впереди некоторых из них ждали не только бои 1916 г. против русской армии на Рижском фронте, но и участие в «зимней» войне с СССР — в 1939 г. из 148 генералов финской армии 147 были ветеранами егерского батальона № 27.

На осведомленность немцев об отправке из Архангельска золота указывает в своих воспоминаниях и британский посол в Париже. «Меня удивляет, что, несмотря на вероятность встречи с германскими подлодками, рыскающими на пути к Архангельску, суда идут туда без конвоя: ведь уже более года тому назад немцы выслеживали там судно, везшее из Архангельска 8 миллионов ф. ст. золотом», — пишет лорд Берти. Правда, эта запись была сделана им значительно позже, летом 1916 г., по поводу потопления крейсера «Хэмпшир» (о чем речь впереди). Но, возможно, это только подтверждает верность данного предположения, поскольку, вполне вероятно, к тому времени союзники располагали какой-то дополнительной информацией по данному вопросу[281].

Вполне допускаю, что, если учесть ряд крупных происшествий, в частности разрушительных взрывов, которые имели место в дальнейшем в порту Архангельска, немцы располагали на севере нашей страны агентурными возможностями. Здесь явно нельзя исключать фактор диверсий со стороны специальных служб Германии. Вместе с тем распространенная в отечественной исторической литературе версия, что на обратном переходе в Англию крейсера «Дрейк» и «Мантуа» подверглись атаке немецких подводных лодок, не подтверждается пока никакими документами. Скорее всего, это военные легенды. Но, как говорится, от судьбы не уйдешь. В октябре 1917 г. недалеко от побережья Северной Ирландии в результате торпедной атаки германской подводной лодки U-79 крейсер «Дрейк» получил повреждения и затонул. И, судя по датам, этот роковой для 11 членов экипажа «Дрейка» поход также был связан с участием в ограблении России: доставив очередную партию русской теперь уже платины в Канаду, корабль следовал обратным курсом к месту базирования. Что же касается агентурных возможностей России, то в начале войны Морской генеральный штаб имел только один разведывательный пункт на Балтике — опять-таки в Стокгольме.

Счет порта Ливерпуля за обработку груза золота из России. 31 октября 1914. [Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

Точная дата доподлинно не известна, но, судя по некоторым данным, «Дрейк» и «Мантуа» с первой партией золота на борту прибыли в Ливерпуль 29 октября 1914 г. В тот же день из Адмиралтейства управляющему Банком Англии поступил секретный пакет. Когда его вскрыли, там обнаружилось рукописное донесение капитана 1-го ранга Ричарда Вэбба, который, сославшись на то, что не может дозвониться до управляющего Банком Англии Канлиффа[282], информировал его о проблемах, возникших при разгрузке золота уже в британском порту. «Столкнулись с трудностями в получении исправных тележек и транспорта, — докладывал командующий операцией адмирал с „Дрейка“. — Вес груза, который надо перенести с борта, составляет 10 тонн. Достигнуты следующие договоренности: господин Тимковский и его команда сопровождают слитки. Специальный поезд на Юстон[283] около 6 часов вечера. Если не будут получены другие указания, слитки будут доставлены в Банк Англии в железнодорожном составе [?]. Сопровождение будет предоставлено военными в Ливерпуле и будет обеспечиваться до тех пор, пока груз не будет передан в Банк Англии. Пожалуйста, сообщите в Банк Англии и послу России». Последние просьбы были обращены к Адмиралтейству[284].

29 октября 1914 г. Тимковский прислал директору кредитной канцелярии Министерства финансов лаконичную телеграмму: «Прибыл в Лондон в порядке». Заодно указал и свой лондонский адрес: гостиница «Вашингтон»[285]. А на стол управляющего Банком Англии в тот же день легла телеграмма, подписанная министром финансов Барком: «Прошу вас иметь в наличии в фирме Братья Беринг и К°., Лтд., сумму, эквивалентную стоимости желтого металла зпт который должен быть поставлен Вашей организации по указанию министерства финансов России тчк Рутковский должен вам сообщить о вышеуказанном тчк»[286].

Лорд Ревелсток 29 октября 1914 г. направил в Банк Англии проект соглашения о предоставлении кредита правительству России через «Братья Беринг и К°., Лтд.» (Baring Brothers & Company, Limited). Обращает на себя внимание тот факт, что он подготовлен самим банком и согласован с Банком Англии практически без участия представителей заемщика. Бенкендорф только устно согласился со всеми условиями, которые реально предварительно обговаривались на специальной встрече, состоявшейся 26 октября 1914 г. в британском Казначействе при участии управляющего Банком Англии и лорда Ревелстока от банка Берингов. При этом все вопросы были решены в ходе беседы, без составления каких-либо документов.

Спецификация груза золотых монет, полученного от правительства России. Банк Англии. Ноябрь 1914. [Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

И когда в 1943 г. товарищ Сталин поинтересовался историей золотого запаса царской России, поскольку англичане вновь потребовали золота в качестве свидетельства дружеского отношения со стороны СССР теперь уже при борьбе с фашизмом, упомянутые обстоятельства дали основания сотрудникам Наркомфина СССР указать в подготовленной для вождя справке, что «отправка этого золота не была оформлена какими-либо обязательствами со стороны английского правительства или Английского банка». И в будущем это дало Великобритании возможность рассматривать это золото «как проданное ей русским правительством, как вышедшее формально из состава русского золотого фонда и слившееся с золотым фондом Английского банка»[287].

30 октября 1914 г. в Банке Англии банку «Братья Беринг и К°» был открыт специальный счет «G», куда поступали средства от учтенных в Банке Англии «на основе котировки, по которой правительство Великобритании может время от времени привлечь аналогичную сумму для собственных нужд на лондонском рынке», краткосрочных казначейских обязательств, полученных банком Ревелстока от российского правительства на сумму до 12 млн фунтов стерлингов. Вроде бы обычная банковская сделка, но эти деньги могли использоваться только для строго определенного круга платежей внутри Великобритании, фактически под контролем Казначейства и Банка Англии[288].

Дж. Г. Нэйрн 30 октября 1914 г. направил в Петроград министру финансов телеграмму, в которой, подтверждая прибытие ценного груза, в частности, отметил, что «даны инструкции перевести сумму стоимости вышеупомянутого золота в банк Baring Brothers & Co., Ltd.»[289]

А дальше происходит, с моей точки зрения, что-то немыслимое. Поскольку Рутковский в своем письме в Банк Англии отметил, что передает указание министра финансов Барка о переводе средств за золото на счет в банке Берингов, полученное по дипломатическому каналу ввиду того, что у банка отсутствует зашифрованная связь с Министерством финансов России, то главный кассир Банка Англии ответил ему, прямо скажем, с явной издевкой буквально следующее: «Хочу поблагодарить Вас за письмо на имя управляющего, подтверждающее из полученной Вами шифрограммы от министра финансов сведения, содержащиеся в телеграмме, полученной нами открытым текстом, адресованной им с этим же указанием непосредственно в Банк [Англии]». Так и написано «a telegram in clear»[290]. Что это: головотяпство, глупость, безответственность или предательство?

3 ноября 1914 г. нотариально заверенная копия вышеупомянутого британо-российского соглашения в связи с выпуском казначейских векселей правительства России легла в сейф главного бухгалтера Банка Англии, о чем аккуратный клерк сделал соответствующую запись в архивном деле.

В тот же день, 3 ноября 1914 г., из банка Берингов в Банк Англии поступили первые 6 российских векселей за номерами 1–6, номиналом 500 тыс. ф. ст. каждый, на сумму 3 млн ф. ст. со сроком погашения 1 ноября 1915 г. Дисконт по указанным векселям в 4 % за 343 дня принес Банку Англии 112 767 ф. ст. 2 шил. и 6 пенсов[291]. 4 и 28 декабря 1914 г. были проведены аналогичные операции на такие же суммы с векселями за номерами 7–12 и 13–18. И каждый раз Банк Англии удерживал свой учетный процент, сокращая таким образом объем средств, доступных правительству России для закупки вооружения и боеприпасов у тех же английских фабрикантов, и увеличивая собственный доход.

Письмо банка Берингов в Банк Англии о кредите под русское золото. 28 декабря 1914. [Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

Но и этого британским союзникам кажется недостаточно. Департамент налогов и сборов затевает активную переписку с ливерпульской портовой компанией «Мерси докс энд харбор борд» (Mersey Docks & Harbour Board), требуя уплаты пошлины за 979 ящиков со слитками золота, а «слитки подпадают под обложение пошлиной, т. е. с них взимается портовый сбор по приходу иностранных товаров и городской налог, что составляет, по тарифу, 10 пенсов плюс 10 процентов за ящик». Всего на сумму 44 фунта стерлингов, 17 шиллингов и 5 пенсов. Фирма, поскольку «подразумевается, что они предназначены для Посольства России», требует денег с российской дипмиссии. Однако посольство платить отказывается и пересылает требование в Банк Англии.

И все бы ничего, но вся переписка ведется по открытым телеграфным каналам через «Большое Северное телеграфное общество»[292], а это, ни много ни мало, датская компания, основанная в 1869 г. в Копенгагене и с 1870 г. поддерживавшая телеграфную связь на линии Владивосток — Гонконг. Куда еще попадали копии этих телеграмм, нетрудно догадаться. Тут и шпионы не нужны: читай телеграммки и подшивай в папочку. В германском Генеральном штабе, скорее всего, так и поступали.

К слову, заместитель главного кассира Э. M. Харви[293], демонстрируя независимый статус Банка Англии, отказался оплачивать счет «Мерси докс энд харбор борд», равно как и железнодорожной компании «Лондонская и Северо-Западная железная дорога»[294], и администрации вокзала Юстон. Всего на 502 ф. ст. и 10 шил.[295] Не захотел Банк Англии ни с кем делиться, хотя охочих поживиться за счет русского золота хватало.

13 ноября 1914 г. главный кассир Банка Англии Дж. Г. Нэйрн направил письмо в адрес министра финансов России, в котором подтвердил, что 3068 золотых слитков весом 1 182 166,074 стандартной унции, стоимостью 4 595 670 ф. ст. 12 шиллингов и 3 пенса при цене 77 шиллингов за 1 унцию и различная золотая монета стоимостью 3,4 млн ф. ст. приняты от представителя России Тимковского и зачислены на счет Министерства финансов Российской империи.

Итак, русские золотые слитки в подвалах Банка Англии: проблема повышения запасов золота решилась.

Были и другие хорошие новости для союзников: ситуация на Западном фронте к середине ноября 1914 г. вполне стабилизировалась. Немецкое командование не стало терять время и начало переброску высвободившихся сил на Восток, туда, где, по мнению Берлина, просматривалась большая стратегическая перспектива.

Письмо портовых властей Ливерпуля в Банк Англии о грузе русской золотой монеты в 979 ящиках. Ноябрь 1914. [Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

А уже 27 ноября 1914 г. Ллойд-Джордж, выступая в парламенте с речью о необходимости увеличения наличной массы денег в обращении вместо золотой монеты, заявил: «Само сознание того, что существует возможность получить наличность, внушала им [банкам] чувство уверенности»[296]. Вполне возможно, прибытие крупной партии русского золота в подвалы Банка Англии добавило уверенности и самому Ллойд-Джорджу.

5 декабря 1914 г., в субботу, за чашкой утреннего дарджилинга, Ллойд-Джордж, развернув лондонскую «Таймс», прочитал со ссылкой на британское Казначейство, что достигнуты договоренности, «в соответствии с которыми правительство России смогло привлечь средства в Лондоне». При этом без упоминания конкретных сроков подтверждался факт доставки в Англию золота на 8 млн ф. ст. «c целью обеспечения дисконтирования Банком Англии под гарантии правительства е. в. российских казначейских обязательств в сумме до 12 млн фунтов стерлингов, ставка дисконтирования при этом установлена на базе ставки, по которой правительство Великобритании может время от времени привлекать средства для собственных нужд». «Таким образом, — продолжала „Таймс“, — правительство России получает средства в Англии в общей сумме до 20 млн фунтов стерлингов. Из этой суммы 8 млн фунтов стерлингов должны быть использованы правительством России в целях обеспечения обмена валюты для англо-русской торговли. Эти обменные операции станут возможными как для новых операций, так и для погашения существующих задолженностей. Остальные средства, в размере 12 млн фунтов стерлингов, будут использованы для выплат по купонам облигаций российского внешнего долга и процентного дохода по другим обязательствам российского правительства, уплачиваемым в Лондоне, а также для финансирования покупок российского правительства в Соединенном Королевстве. Они не могут быть использованы для финансирования покупок за пределами Соединенного Королевства, за исключением случаев, после консультаций с правительством е. в., когда британский финансовый рынок не может предоставить требуемые товары и вследствие этого заказы будут размещены в Соединенных Штатах или Канаде»[297].

Ллойд-Джордж остался доволен работой газетчиков: они точно сформулировали все тезисы, которые, по его замыслу, следовало знать местному бизнесу. Указанная публикация была призвана успокоить англичан, показав, что деньги даются не просто так, а в обмен на реальное золото, поступившее в закрома Банка Англии. А все деньги пойдут исключительно во благо самой Британии: как на выплаты английским купцам еще за довоенные поставки в Россию, так и на новые заказы для национальной промышленности.

Выделение кредита России вызвало заметную обеспокоенность в британском обществе, хорошо осведомленном о тех трудностях, которые испытывал британский экспедиционный корпус во Франции. Успехи немцев фактически лишили многих французских деятелей воли к сопротивлению. Примечательно, что в день выхода упомянутой статьи в лондонской «Таймс», т. е. 5 декабря 1914 г., проходило заседание кабинета Франции. Настроение многих министров иначе, как паническим, не назовешь. Их поведение поразило даже такого прожженного политика, как президент Пуанкаре: «Вивиани не довольствуется уже тем, что думает вслух, он не может удержаться от высказывания своих чувств и даже впечатлений; он переживает вслух свои эмоции. Обеспокоенный известиями из России, он впал сегодня в крайне пессимистическое настроение. Он не видит больше никаких средств спасти Францию кроме следующего: призвать японцев в Европу, чего бы это ни стоило, и уплатить за их помощь любую цену, которую они потребуют [выделено мною. — С. Т.], в случае надобности — Индо-Китай»[298].

Конечно, французы были готовы слегка поделиться с новым империалистическим хищником некоторыми своими колониальными владениями, но все же наиболее подходящий для себя вариант привлечения японских войск ради спасения собственной шкуры они видели в возможности расплатиться с Токио за счет России, точнее за счет ее интересов на Дальнем Востоке. Но для этого, по замыслу Пуанкаре, недоставало самого малого — «чтобы Россия согласилась подписать договор о союзе с Японией и признала бы за ней определенные сферы влияния в Китае [выделено мною. — С. Т.]»[299].

Однако в реальности из 12 млн ф. ст. кредита половина уже была потрачена на оплату военных закупок, а оставшихся 6 млн ф. ст. явно не хватало на покрытие счетов по уже исполняющимся заказам, общая сумма которых превышала на тот момент 10 млн ф. ст. И уже 6 декабря 1914 г. британскому послу в Петрограде вручили меморандум, в котором говорилось о желательности для России размещения долгосрочного займа на 100 млн ф. ст. «Русское правительство желает пользоваться своим собственным кредитом, не затрудняя английское правительство новыми просьбами о кредите», — говорилось в документе. Петроград рассчитывал на доверие английского денежного рынка к эмиссиям русских бумаг, особенно в условиях войны при «общности интересов обеих наций»[300].

Чего больше в этом обращении к союзникам, лукавства или наивности, мне сказать трудно. Ведь сам министр финансов Барк был прекрасно осведомлен, что недавний британский «военный заем в 350 милл. фунт. ст. (3 1/2 миллиарда рублей), об успешной реализации коего в публике оповестили все газеты», фактически наполовину «остался неразмещенным в английском банке»[301]. И это несмотря на чрезвычайно выгодные для кредиторов условия.

А денег требуется все больше, особенно на оплату заказов за границей, и не только в Англии, где военная промышленность перегружена заказами для собственной армии, а и в США — только там можно быстро получить оружие и боеприпасы. Остается одно — вновь просить у англичан. А те вроде бы и не против дать кредит на 40 млн ф. ст. Но вот одно условие всех смущает: вновь нужно золото. Нет, не на всю сумму, только на половину, под 20 млн ф. ст. Да и то не полностью, а ввозите на 2/5 суммы золото, продавайте его Банку Англии, и вуаля — денежки ваши: тратьте, где хотите. Хоть в США, хоть в Канаде, и пусть это доминион, но мы милостивы — не будем считать его территорией королевства. Ну, а со второй половиной займа — так вообще все просто: сегодня золота не надо, только обязательства Государственного казначейства. Бумага, никаких вроде бы затрат. И деньги на год твои, но тратить только в Англии. А через 12 месяцев будьте любезны, оплатите — в Лондоне и золотом. Но это же целый год впереди! К тому моменту и бошей разгромим. А там — свои люди: сочтемся. Мы же союзники!

Но русским вывозить золота еще на 80 млн рублей или 8 млн ф. ст. как-то не хотелось. Вот вокруг этой суммы и запылали страсти что в Совете министров, что в Комитете финансов. Даже рождественские морозы не могли их охладить. Барк, как всегда, лукавил. Учтем, говорил он, краткосрочные обязательства на 32 млн ф. ст., получим 40 млн ф. ст. и потратим их все на военные нужды в Англии. Поди круто! А в США перехватим у местных, займем. Но надежды российских властей на кредит американских банков таяли, как мокрый снег на жарком весеннем солнце.

Англичане вроде бы и не артачились: ладно, берите 20 млн ф. ст. Но ни в США, ни в Канаде не тратить. Только у нас!

В этой ситуации давления со стороны деловых кругов и прессы правительству Великобритании был необходим очень хорошо понятный всем шаг в сторону налаживания диалога с Россией по финансовым вопросам. Возможно, это и явилось одной из причин того, что 19 декабря 1914 г. британское посольство в Петрограде обратилось в МИД России с предложением созвать совещание министров финансов «для совместного обсуждения различных неотложных финансовых вопросов, связанных с дальнейшим ведением войны»[302]. Причем англичане особо подчеркивали, что хотели бы видеть в Париже, где и предлагали встретиться, Барка лично.

Между тем в столицах западных союзников России нарастало сомнение в возможностях русской армии. «В здешних военных кругах существует мнение, что с русскими, поскольку речь идет о наступательных действиях с их стороны, покончено до июля. Вопрос идет о том, смогут ли англо-французские армии сопротивляться немцам, если последние перебросят значительные подкрепления с русского театра военных действий? Китченер[303] сильно сомневается в этом»[304], — отметил в своем дневнике 19 декабря 1914 г. английский посол в Париже Фрэнсис Берти.

Столь пренебрежительное отношение к русской армии, которая продолжала мужественно сражаться с немцами в ту войну еще два с половиной года, было весьма распространено среди западных политиков и генералов что в 1914 г., что десятилетия спустя. Так, все тот же Ллойд-Джордж, беседуя в ноябре 1941 г. с одним американским писателем, заявил: «Откровенно говоря, я полагаю, что Гитлер победит… Мы получили в союзники Россию. Но затем Россия в течение нескольких последних месяцев понесла крайне серьезный урон: 3 600 000 ее солдат было взято в плен… Две трети промышленного потенциала России попало в руки немцев. Уйдут годы на то, чтобы они возродили свою армию». Но стоило ли британцам беспокоиться? Ллойд-Джордж полагал, что для этого нет никаких оснований: «Я не говорю, что Гитлер располагает потенциалом вторгнуться в эту страну [Великобританию]. Пересечь пролив — крайне сложная задача. Многие пытались сделать это, включая Наполеона». Ну, и главный аргумент, чтобы у американского собеседника не осталось никаких сомнений: «Все, что они [гитлеровцы] хотят, — это Украина. Я даже не уверен, хотят ли они Кавказ»[305].

Тут, как говорится, и комментировать нечего. Замечу только, что Украина плотно занимала умы британских премьеров, что тогда, что сейчас. Впрочем, для объективности: этот разговор двух англосаксов состоялся 25 ноября, а уже 5 декабря 1941 г. Красная армия перешла в решительное наступление под Москвой и нанесла германским войскам первое серьезное поражение за все годы их победоносного шествия по Европе.

А между тем наступил новый, 1915, год — второй год мировой войны. И 4 января 1915 г. в Банк Англии от братьев Беринг поступили очередные шесть векселей российского правительства (№ 19–24) на сумму 3 млн ф. ст.[306] Итак, кредит иссяк, и на счету ноль.

К тому же вездесущая британская пресса не унималась, полагая, что кредитная поддержка России Великобританией ставит английскую торговлю в крайне стесненные условия, позволяя Петрограду использовать средства только для госзакупок, искусственно затрудняя свободу торговли, сохраняя крайне невыгодный для деловых людей обеих стран обменный курс рубля[307]. Подобную реакцию вызвало то обстоятельство, что сообщение о предоставлении кредита привело к скачкообразному росту обменного курса рубля со 116–118 руб. за 10 ф. ст. до 108, хотя ранее временами он опускался и до 135 руб., а затем и к полной неразберихе на рынке. Особенно болезненно сказалось то обстоятельство, что военные действия начались буквально накануне уборки урожая, а российский вывоз оказался парализованным в результате боевых действий на Балтийском и Черном морях[308]. При этом общий среднегодовой экспорт из России зерна перед войной превышал 10,5 млн т[309].

Не могли успокоиться и британские предприниматели. Они продолжали требовать от правительства добиться от российской стороны уплаты по довоенным отгрузкам товаров в Россию. Их недовольство вызывал тот факт, что британский кредит пошел исключительно на финансирование поставок военной техники и материалов. Пресса активно поддерживала такие выступления. «Как результат, для обычных коммерческих целей британская торговля с Россией пришла в состояние застоя, и британские экспортеры не в состоянии получить деньги за товары, проданные до начала войны», — писала газета «Таймс». «Была надежда, — подчеркивается в той же статье, — что восстановление нормального обменного курса последует за недавним размещением в Банке Англии депозита в российском золоте на восемь миллионов фунтов и выпуском в Лондоне российских казначейских обязательств на 12 миллионов фунтов стерлингов»[310]. Увы, она оказалась призрачной.

Но британские купцы, привыкшие за столетия колониальной экспансии империи, что с их мнением считаются, были не намерены так просто смириться с угрозой убытков, которые они могли понести в результате непродуманных, но их мнению, действий собственного правительства. Ассоциация торговых палат Великобритании обратилась к Казначейству с требованием принять срочные меры для изменения сложившейся ситуации. В условиях войны и крайней заинтересованности властей в конструктивном сотрудничестве с представителями деловых кругов подобное положение не могло не беспокоить правительство и Банк Англии. Тем более что официально Великобритания всячески избегала официального объявления о прекращении размена банкнот на золотую монету. Несколько забегая вперед, отмечу, что формально Великобритания не приостанавливала действие золотого стандарта[311]. Даже экспорт золота официально оставался полностью легальным до мая 1917 г. «Данное обстоятельство, — отмечал английский историк Х. Уизерс, — всегда, однако, было предметом гордости и даже кичливости британских банкиров: что любой, кто обратится в английский банк, представит законное требование, незамедлительно и без вопросов сможет обратить его в золото»[312].

На практике декларируемое право на размен обернулось фикцией. Обменять банкноты на золотую монету было крайне затруднительно, даже, скорее, невозможно. Что касается вывоза золота, то из-за угрозы утраты груза в результате действия немецких подводных лодок страхование этой операции, в случае ее коммерческого характера, стало столь дорогим, что утрачивало всякий практический смысл. В результате прекратился отпуск золота даже на зубное протезирование, хотя многие раненые английские военнослужащие в этом остро нуждались. Реальность жизни и деловая практика сильно отличались от провозглашаемого принципа сохранения свободы размена.

Надо признать, что власти союзных стран действовали в отношении своих толстосумов и аристократов куда как более жестко, чем царское правительство. В Париже и Лондоне вполне справедливо полагали, что тяготы военного времени должны нести все классы и сословия. Конечно, на деле это выходило больше на словах. Но все же…

«Сегодня я должен был обедать у Эдмонда де-Ротшильда[313] в его вилле в Булонь сюр Сен[314]; свидание состоялось вместо того в Париже, так как все его лошади и автомобили были реквизированы», — записал уже в первый день войны в своем дневнике британский посол во Франции Фрэнсис Берти[315].

Можно ли себе представить, чтобы у крупнейшего российского банкира в первый же день войны отняли все его транспортные средства? А вот во Франции не считались ни с чем и ни с кем. Даже с представителем могущественного банкирского клана Ротшильдов, столь известным общественным деятелем, как барон Эдмонд де Ротшильд. Для нас же интересен тот факт, что именно с представителем банковского клана, а не с военными встречался тогда посол Великобритании — главной союзницы Франции. Запомним этот факт.

Глава 4. Конференция в Париже

Леонид Красин — стремительный и порывистый — вошел в комнату. Он был именно такой, каким его себе и представлял Ллойд-Джордж по фотографиям и рассказам людей, хорошо его знавших. Это их первая личная встреча: на календаре 31 мая 1920 г.

«Вот, — подумалось в тот момент Ллойд-Джорджу, — прошло столько времени, в России уж несколько лет как нет царя и правит шайка политических авантюристов-большевиков, но авантюристов, надо признать, удачливых и даже, видимо, вполне компетентных, раз им удалось удержаться у власти в такой огромной стране, несмотря на войну и все наши усилия их свергнуть, а дороги все равно ведут русских в Лондон. Ничего не изменилось: они вновь здесь, и им вновь нужна помощь — Красин приехал за деньгами. И готов предложить золото. Да, снова золото».

Ллойд-Джордж даже слегка улыбнулся в этот миг: он был доволен собой. Все, чего он так ждал, стало реальностью: непримиримые революционеры пришли к своим смертельным врагам-капиталистам на поклон. Он всегда верил, что этот момент наступит. И он наступил. Конечно, это еще не публичный триумф, но в душе Ллойд-Джордж ликовал: проблемы, его личные, а сейчас он думал только о них, решались сами собой. Он твердо знал: где золото, там и деньги, его деньги, его персональная добыча, заслуженный трофей, а они сейчас ему очень нужны.

И тут он вспомнил, как в первый раз встретился с Барком. Нет, не так, как сегодня с Красиным. Они впервые встретились вдвоем, без свидетелей (на людях виделись и раньше), когда он без приглашения и предупреждения постучал в дверь гостиничного номера в Париже, где жил русский министр финансов. К тому моменту Ллойд-Джордж уже понял: он будет управлять этим человеком. Красин ему тоже в первый же миг понравился, стал симпатичен. Удастся ли подружиться и с ним? И чем этот большевик, ниспровергатель устоев, отличается от Барка — полного и слегка расплывчатого чинуши, у которого на лбу написано, что он рожден для того, чтобы им манипулировали такие, как он, Ллойд-Джордж? Все эти мысли за неуловимое для человеческого глаза изменение мимики пронеслись у него в голове вспышкой молнии, и это было сравнимо даже со своего рода озарением. Но об этом он подумает позже.

А сейчас надо работать. И Ллойд-Джордж первым протянул руку Красину…

Премьер-министр Великобритании Дэвид Ллойд-Джордж. [Из открытых источников]

Не знаю, думал ли именно так этот великий политик в тот день. Но вполне допускаю, что мог. Не мог он про себя не сравнивать двух столь разных людей, как Барк и Красин. Это очевидно. Но оба, пусть и в разных политических и жизненных условиях, решали одну задачу — помогали выжить своей стране и правящим режимам. Страна у них была вроде бы одна, хотя и совсем иная, а вот уж режимы разные — империя и республика, хоть и назывались кратко одним и тем же словом — Россия. А вот как они ей служили — это уже две истории или одна? Давайте попробуем разобраться…

В трансформации Барка из вполне лояльного императору царского чиновника, пусть и неординарного, но себе на уме, в разряд людей «с двойным дном» особое место принадлежит событиям Парижской конференции, начавшейся в феврале 1915 г. и пролонгировавшейся на Лондон. Именно тогда, по моему глубокому убеждению, и стартовал процесс морального перерождения Петра Львовича в человека, готового предать интересы не только собственного, возвысившего его до заоблачных высот административной пирамиды империи, монарха, но и родины и народов России в целом.

Инициатором созыва конференции представителей «трех великих держав» выступил канцлер Казначейства Ллойд-Джордж. «Я со своей стороны вполне присоединился к мнению, — вспоминает Барк, — что словесные переговоры между руководителями финансовых ведомств трех великих держав, вовлеченных в войну, могут гораздо скорее и лучше выяснить все финансовые задачи, связанные с войной, и привести к более быстрому решению неотложных вопросов, чем подробная телеграфная переписка между союзниками, которая всегда оставляет много недосказанного»[316].

Но тут у Барка и Ллойд-Джорджа явно расхождения в исчислениях. Британский канцлер вряд ли имел в виду именно «три» великие державы: он их насчитывал только две — Великобританию и Францию. Ибо в переписке между Лондоном и Парижем речь шла лишь о таком порядке. А как же Россия? Вот здесь сложный вопрос. Ллойд-Джордж был готов вести речь об оказании «помощи другим, кроме Франции и Англии, союзным с нами странам»[317]. Как ни крути, а России в перечне «равных» и «великих» нет. Желание войти в круг избранных — не более чем амбиции и «хотелки» самого Барка: его с самого начала на Западе не видели в избранном дуэте равных. А отсюда и начало всех проблем. Ну и, определенно, вот это упоминание Петра Львовича о «недосказанном» в значительной степени касалось отправки новых партий русского золота в распоряжение Лондона. Полагаю, именно с этой целью его и хотели видеть в Париже. Остальное — дело техники.

О скорой встрече министров финансов союзных держав в Париже хорошо были осведомлены и деловые круги, у которых тоже накопилось немало нерешенных проблем. «Предполагаемый визит Ллойд-Джорджа, — заметил в своем дневнике британский посол во Франции лорд Берти еще 10 января 1915 г., — ожидается в финансовом мире с интересом»[318]. Многие из представителей французской элиты, в частности Эдмонд де Ротшильд, поддерживали близкий контакт с Ллойд-Джорджем. И пусть этот отпрыск влиятельного клана не особо лично вникал в банковские дела, но отлично ориентировался в вопросах политических и сохранял тесные связи с другими представителями рода, ворочавшими большими деньгами.

Необходимо отметить, что никакой заранее согласованной повестки дня не существовало. Ни российское Министерство финансов, ни послы Великобритании и Франции не располагали какими-либо сведениями о вопросах, обсуждение которых предполагалось на встрече. Да и сам Барк, судя по всему, только и знал, что в Париже встретит Ллойд-Джорджа и Рибо[319].

Вообще-то поражает, с каким легкомыслием подходили в Петрограде к организации столь ответственных международных встреч, особенно когда они касались столь актуальных для России вопросов финансирования военных закупок и ведения войны в целом. На тот момент уже было совершенно очевидно, что государственный бюджет трещит по швам, а валютные ресурсы, как для воюющей страны, явно недостаточны.

Военный историк Ю. Н. Данилов[320], занимавший в начальный период должность генерал-квартирмейстера Генерального штаба, т. е. на тот момент фактически руководитель военной разведки России, считает большой ошибкой Министерства финансов, что не имелось «заблаговременных финансовых соглашений с заграницей на случай войны»: «Между тем финансовой солидарности союзных государств несомненно надлежало придать столь же большое значение, как и единству в ведении боевых операций»[321]. Конечно, можно сказать, что задним умом все крепки. Однако очевидно, что, в отличие от многих российских министров финансов, начиная с Е. Ф. Канкрина, создавшего специальный военный капитал, и до С. Ю. Витте, постоянно подчеркивавшего, что главной задачей министра финансов являлась подготовка резерва в денежном обращении к войне, Барк, даже с учетом малого времени пребывания на своем посту до начала боевых действий, отнесся к этой важной задаче более легкомысленно.

Как любил впоследствии повторять Барк, перед отъездом в январе 1915 г. в Париж он не получил в Петрограде никаких инструкций. Ничего, помимо недоумения, не может вызвать его утверждение, что «Совет министров предоставил мне полную свободу действий при ведении переговоров, не связав меня никакими указаниями и даже не высказав никакого определенного пожелания»[322]. Все якобы ограничилось краткой беседой с председателем Совета министров И. Л. Горемыкиным. Барк также явно не горел желанием ограничивать свою свободу маневра и фиксировать хотя бы отправные точки позиции России накануне предстоящих переговоров, которые, как он предвидел заранее, потребуют от него значительных уступок. Именно по этой причине он решил не просить о созыве Комитета финансов, но все же решил подстраховаться и зайти перед отъездом к Витте, который формально являлся его председателем. Возможно, Барку было необходимо сверить свои ощущения понимания того, чего ожидают от него на самом верху, с тем, что думает об этом Сергей Юльевич. Барк и Витте прекрасно знали друг друга, поскольку познакомились буквально с первых дней работы Сергея Юльевича в Министерстве финансов, куда оба пришли в 1892 г. Правда, Петр Львович в качестве младшего помощника столоначальника, а Сергей Юльевич… ну, в общем, понятно, какая их разделяла пропасть в служебном положении. Но попасть в Особенную канцелярию по кредитной части — наиболее привилегированное подразделение финансового ведомства — юноше без опыта работы было очень непросто. Так что, очевидно, за юного Петю нашлось кому похлопотать. И этот кто-то пользовался таким влиянием, что уже через три (!) месяца Барка командировали в Берлин, Лондон и Амстердам. Хотя решение об этом было принято еще до прихода Витте в министерство, Сергей Юльевич тоже не обижал Петра Львовича, регулярно отправляя его в 1893–1898 гг. за казенный счет за границу «набираться ума». И вновь юный Барк подолгу стажировался в крупнейших кредитных организациях западноевропейских столиц, включая Рейхсбанк — центральный банк Германии. Правда, к вышеуказанным финансовым центрам добавился еще и Париж. Вскоре Витте настолько проникся доверием к молодому чиновнику, что в 28 лет назначил Барка управлять Иностранным отделом — святая святых Государственного банка с момента его основания. Это подразделение со времен первого управляющего Государственным банком А. Л. Штиглица всегда находилось под особым личным контролем первых лиц министерства и главного банка страны. Так что Барку и Витте, который частенько в узком кругу любил величать Петра Львовича, особенно после того, как тот занял министерское кресло, «моим сотрудником», было о чем поговорить «по душам».

А может быть, Барку просто требовался сам факт встречи в качестве задела на будущее, когда на беседу с Витте можно будет сослаться как на весомый аргумент в ответ на потенциально возможную критику итогов переговоров в Париже. Ведь, подчеркивает Коковцов, «несмотря на то что он был в явной немилости… влияние Витте было значительным. Он был всегда прекрасно осведомлен обо всем, что говорилось наверху, думал только об этом, учитывал каждый доходивший оттуда слух и с поразительным искусством пользовался им»[323].

Как вспоминает Барк, Витте чрезвычайно разволновался, предельно эмоционально заявив, что «лондонский денежный рынок никогда не был склонен к помещению русских займов». Если же и удастся договориться о кредите, то «на очень тяжелых условиях, как можно судить по первому открытому нам военному кредиту, когда английское правительство настояло на высылке в Лондон части золота из фонда Государственного банка»[324]. Так что в чем в чем а в знании психологии и, скажем так, манер наших западных партнеров Сергею Юльевичу никак не откажешь. Ведь явно неспроста на той памятной Барку встрече накануне его отъезда в Париж Витте особо отметил, что «поездка грозит» министру финансов «очень большими неприятностями».

Надо прямо сказать, что личность С. Ю. Витте в значительной степени демонизировалась в европейских столицах. С первого дня войны в нем видели если не серого кардинала, стоявшего за троном и каким-то чудодейственным образом воздействовавшего на формирование политики России, то, по крайней мере, человека, способного одномоментно изменить характер направления вектора внешнеполитического курса страны. И в Лондоне, и в Париже Витте подозревали в тайных симпатиях к Берлину, панически опасались его «тлетворного» влияния на царя. Лидерам союзников почему-то казалось, что одного слова когда-то всемогущего чиновника будет достаточно, чтобы русская армия не только прекратила воевать с немцами и австрийцами, но и повернула штыки против французов и англичан. Особенно усердствовал в создании такого мнения в Лондоне Бьюкенен, который любые критические высказывания Витте в адрес англичан за нежелание считаться с интересами России иначе как «нападками» не называл[325]. Возможно, только президент Франции стоял несколько в стороне от дружного хора разного рода обличителей и обвинителей, все же признавая, что хотя С. Ю. Витте и «защищает немцев и скептически относится к рассказам о зверствах, совершенных немецкими армиями; однако, при всем своем германофильстве, он верит в победу держав Тройственного согласия»[326]. Вероятно, подобное отношение к нему со стороны Лондона и Парижа не было секретом и для самого Витте[327].

Следует признать, что отношения Николая II и С. Ю. Витте к концу жизни последнего обострились до предела. Сам Витте не скрывал этого и весьма подробно описывает в своих мемуарах их разногласия с царем, постоянно сравнивая поступки сына с деятельностью отца, причем итог явно в пользу Александра III, которого Сергей Юльевич именует «моим» императором. Николай II отвечал ему взаимностью, не стесняясь высказываться о нем негативно даже в беседах с иностранными дипломатами. Говоря о смерти Витте, император якобы заявил главе представительства Франции: «Надеюсь, мой дорогой посол, что вы не были слишком опечалены его исчезновением?»[328] Безусловно, подобное поведение царя не способствовало поддержанию международного авторитета России: разве мог позволить себе монарх так говорить об одном из виднейших деятелей своей страны, тем более в беседе с иностранным дипломатом?

Союзники подошли к вопросу куда более серьезно. Не в пример российским ведомствам, они приложили немало усилий для изучения своего будущего партнера по переговорам со стороны России, его характера и волевых качеств, способности отстаивать интересы своей страны, для выявления его слабостей и уязвимых черт личности. Вот что доносил в МИД Франции в январе 1915 г. посол М. Палеолог: «Барк — любезный человек простого и прямого характера. С точки зрения наших интересов я могу лишь хвалить его. В деловых кругах ему недостает авторитета. Знающие люди уверяют меня, что он не обладает пониманием крупных финансовых проблем и что его рассудительный, но ограниченный ум позволяет ему лишь руководить делами министерства. Я знаю, что он не без опасений согласился исполнить важную миссию, которая ему поручена. В самом деле, он опасается мериться силами с такими известными политическими деятелями, как наш министр финансов… Однако он вполне склонен воспринять его советы, он лишь просит, чтобы им руководили»[329].

Вполне допускаю, что опытный бюрократ попытался так, пусть и несколько завуалированно, польстить Рибо, но все же здесь возникает несколько вопросов, которые, вполне вероятно, появились бы и у любого российского контрразведчика, прочитай он тогда, в январе 1915 г., подобную характеристику на министра финансов своей страны в перехваченной и расшифрованной телеграмме посольства пусть союзной, но все же иностранной державы. Во-первых, что значит «с точки зрения наших интересов»? И, во-вторых, почему иностранный дипломат может «лишь хвалить» Барка? Ну и совсем уж подозрительно утверждение посла, что «он [т. е. Барк] вполне склонен воспринять его [т. е. французского министра финансов] советы». И как понимать, что «он [опять-таки Барк] лишь просит, чтобы им [т. е. Барком] руководили»? Какие советы, и главное — кто руководил?

Но, наверное, этот документ русские спецслужбы тогда не перехватили, или, чему есть многочисленные подтверждения, чины разведки просто предпочли не связываться со столь влиятельным министром, да и к кому пойдет с подобными сомнениями какой-то там штабс-капитан или в лучшем случае подполковник? Его дело писарей ловить или подвыпивших прапорщиков, разбалтывающих в порыве влюбленности и легкого алкогольного опьянения «военные тайны» полковым барышням.

И все же хитроумный Барк не был бы самим собой, если ли бы и здесь не слукавил. Так, несмотря на все утверждения о полном отсутствии отработанной повестки дня для встречи в Париже, впоследствии он сам указывал во всеподданнейшем докладе по итогам конференции, что в программе, сообщенной ему предварительно Ллойд-Джорджем через британского посла в Петрограде, содержались два пункта, представляющие для России особый интерес. Это «3) о способах производства расчетов по заказам военного снаряжения как в нейтральных странах и, в частности, в Соединенных Штатах Америки, так и в Англии и 4) об охранении золотых запасов России, Франции и Великобритании». Интерес же России, пишет Барк в своем отчете, заключался главным образом в пунктах «б) изменение условий кредитования в Англии, в основу коего была положена высылка из России в Англию золота, в известном соответствии с размерами кредитов, открываемых императорскому правительству великобританским казначейством, и в) заключение контрактов с союзными правительствами на поставку из России хлеба, в видах восстановления нашего экспорта, прерванного войною, и улучшения курса нашего рубля за границею, сильно понизившегося за отсутствием вывоза товаров из России»[330]. И в этом весь Барк. У него одно высказывание противоречит другому, не говоря уже о мемуарах.

Вот, наверное, на этот самый «ограниченный ум» и рассчитывал Ллойд-Джордж, внося в программу предстоящих переговоров два вышеуказанных пункта, которые представляют для нас особый интерес.

Но здесь меня занимает один вопрос: насколько морально Барк еще до поездки в Париж был готов к капитуляции? Уж больно своевременно, скорее всего с подачи Барка, стал заранее готовить руководство страны к неизбежности вывоза новой партии золота посол А. П. Извольский. Уже его телеграмма министру С. Д. Сазонову от 20 января / 2 февраля 1915 г. о первом дне конференции содержала грустное признание того факта, что золото придется вывозить. «…Я категорически заявил, что мы не можем высылать золота; должны охранять наши золотые запасы. Очень трудно будет найти формулу такого единения наших интересов, — телеграфировал Извольский, — чтобы мы получили надлежащие кредиты за границей, не ослабляя наших золотых запасов»[331].

Барк добирался во Францию через Румынию, Болгарию и Сербию, а затем из греческих Салоник на крейсере «Аскольд»[332] до Тулона.

Франция на конференции была представлена Рибо, Вивиани и Октавом Гомбергом[333]; Великобритания — Ллойд-Джорджем, Монтегю[334] и Канлиффом; Россия — Барком, Федосьевым[335], Шателеном[336] и Рафаловичем[337].

Итак, мы расстались с Ллойд-Джорджем в тот момент, когда он протянул руку Красину, остановив полет своих воспоминаний о первом разговоре с Барком. Еще до начала первой официальной встречи, попирая все правила приличия и делового протокола, Ллойд-Джордж заглянул к Барку «на огонек» в гостиницу. Канцлер сразу взял, что называется, быка за рога и начал с главного (для себя):

— Меня особенно беспокоит вопрос обеспечения золотом выпускаемых Великобританией бумажных облигаций ввиду незначительного золотого запаса Банка Англии, который намного ниже, чем золотые фонды русского Государственного банка и Банка Франции, — с порога ошарашил он Петра Львовича. Тот на мгновение замешкался…

— Но охрана золотого фонда во время войны — наиболее больной вопрос и для меня, и я надеюсь, что мои союзные коллеги поймут то тяжелое положение, в коем находится министр финансов, вынужденный считаться с необходимостью усиленных выпусков кредитных билетов, вызванной военными расходами[338], — только и нашел он что ответить.

Министры финансов Антанты: П. Л. Барк, Александр Рибо, Ллойд-Джордж. [Из открытых источников]

Ллойд-Джордж словно и не слышал этих робких возражений, похожих на оправдание проштрафившегося школяра. Канцлер обрушился на собеседника всей своей силой убеждения. Заговорил о своей давней заочной симпатии к нему, о том, как он ценит профессиональные таланты министра и восхищается его достижениями на финансовом поприще в столь сложный для страны период. И у Петра Львовича не оставалось сил, чтобы остановить этот водопад красноречия опытного политика. А Ллойд-Джордж уже предлагал свое содействие, поддержку, а главное, дружбу. О, он хорошо понимает значение этого слова, умеет ценить верных друзей и, что самое важное, — никогда не покидает их в тяжелую минуту!

Ллойд-Джордж и в дальнейшем, используя любую возможность, умышленно создавал ситуации, чтобы остаться с Барком наедине. И каждый раз упорно заводил разговор о необходимости пополнения резервов золота Банка Англии, всячески стараясь при этом скомпрометировать позицию Рибо на сей счет. Даже однажды, выходя из здания Министерства финансов Франции, где в кабинете Рибо шли переговоры, он, как говорится, «на ногах» вновь вернулся к этому вопросу, упорно вбивая в голову Барка тезис о неизбежности вывоза золота из России.

Золотой запас Государственного банка составлял в то время 1,6 млрд руб., т. е. превышал вдвое указанную Ллойд-Джорджем сумму необходимого резерва для Англии в 80 млн ф. ст. Разменный фонд Банка Франции был несколько меньше.

Обращает на себя внимание тот факт, что Барк с большим пониманием относится к позиции и аргументации англичан, словно губка впитывает их аргументацию, обосновывающую необходимость дополнительного притока золота в страну. Так, министр финансов в своих выступлениях и докладах всячески подчеркивает, что «англичане очень обеспокоены положением своего центрального эмиссионного банка, Bank of England, которое является чрезвычайно напряженным»[339]. И, что называется, «входит в положение», хотя и ссылается при этом на позицию Ллойд-Джорджа: «…трудности эти побуждают английского канцлера казначейства обратить особое внимание на охрану Английского банка, являющегося регулятором всего кредита в стране. Вот почему надлежащий уровень золотого запаса этого учреждения приобретает совершенно исключительное значение, и когда Великобритания открывает кредиты своим союзникам, и платежи в счет этих кредитов производятся главным образом за пределами Соединенного королевства и ведут в конечном результате к дренажу звонкого металла из Английского банка, то для этого последнего становится необходимым при открытии кредитов обеспечивать таковые пополнением известной части золотого резерва»[340]. Притом Барк не забывает напомнить, что резервы золота Банка Франции и Государственного банка «значительно» превосходят имеющиеся у Банка Англии.

Пусть читатели извинят меня за столь обширную цитату. Но, на мой взгляд, это было сделать необходимо, поскольку первая часть посыла Барка взята из официального документа, подписанного министром финансов, датированного, скорее всего, концом февраля 1915 г. Вторая — из воспоминаний, над которыми он работал спустя много лет. Как видим, Барк так и не понял, что, излагая подобным образом причины собственных действий в том, уже тогда далеком, феврале 1915 г., он фактически саморазоблачился, показав, насколько глупо, если не предательски, вел себя.

Совсем иной линии на фоне «пластилиновости» Барка придерживались французы. Когда Ллойд-Джордж попытался надавить на членов делегации Франции Вивиани и Делькассе[341] в вопросе участия Парижа в вывозе золота в Англию, оба министра твердо поддержали позицию Рибо, который «прятался» за независимый статус Банка Франции, представляющего собой «самостоятельное учреждение, не подчиненное министру финансов». При этом он переводил стрелки на Совет Банка Франции и его управляющего Жоржа Паллена, указав на независимость их от правительства в принятии решений.

Барк же, напротив, прямо заявил, «что такие соображения меня связывать не могут, так как наш Государственный банк входит в состав учреждений Министерства финансов и глава финансового ведомства ответственен за него, как и за другие департаменты министерства».

Возможно, у Барка взыграло самолюбие, и он хотел дать понять, что он-то и есть тот единственный человек в руководстве России, кто уполномочен принимать решения и с кем можно и нужно вести разговор о вывозе золота. Очевидно, однако, что как переговорщик он сразу же лишил себя возможности корректировать линию поведения в ходе дальнейшего торга. Сделал ли он это умышленно или по простоте душевной, не знаю, но ослабил ли собственную переговорную позицию? Несомненно.

А вот как любил вспоминать об обстоятельствах этих переговоров в Париже Ллойд-Джордж: «Когда возник вопрос об отправке золота в оплату русских заказов, директор Банка Франции выразил свою точку зрения в длинной речи. Я сказал тогда: „Британская точка зрения будет изложена директором Английского банка“. Он (Канлифф) медленно поднялся со стула и, вздохнув несколько раз, заметил: „Мы не намерены выпускать из своих рук наше золото“. Затем он вновь опустился на свое место»[342].

Следует признать, что Уолтер Канлифф — «фермер-джентльмен», «этакий Джон Буль с грудью колесом и усами моржа», был непростым переговорщиком. Человек очень жесткий и преисполненный важности, он считал возможным разговаривать с британским правительством только «через премьер-министра, поскольку даже контакты с канцлером казначейства ниже его достоинства»[343]. Сам Ллойд-Джордж и через много лет при каждом удобном случае любил вспоминать различные эпизоды, связывающие его с Канлиффом. Так, однажды он спросил банкира, как тому удалось просчитать последствия одного решения. «Я подумал об этом в церкви», — последовал ответ. Рассказывая об этом, Ллойд-Джордж рассмеялся и заявил слушателям: «Вероятно, Канлифф никогда и носа своего не показывал в храме»[344].

В целом же, несмотря на несколько ироничное отношение к личности Канлиффа, этого, по его словам, «благоразумного старомодного парня» Ллойд-Джордж очень ценил. «Канлифф не очень хорош как переговорщик. Его манеры неуклюжи, но советы хороши», — говорил он в кругу близких друзей[345].

В отличие от Ллойд-Джорджа, у другого участника тех событий, я имею в виду российского министра финансов, сформировалось несколько иное представление о главе Банка Англии: «Лорд Канлифф был типом спокойного, флегматичного англичанина, медленно думающего и медленно говорящего. В заседаниях он являлся контрастом быстро соображавшему и оживленно говорившему Ллойд-Джорджу; под обычной флегмой у лорда Канлиффа скрывалось много природного юмора, и своими меткими замечаниями практического деятеля он не прочь был поставить в тупик более молодых сотрудников канцлера казначейства из рядов министерской бюрократии»[346].

И надо сказать, в дальнейшем отношения Барка с Канлиффом не ограничились «только обменом любезностями», а получили «деловой характер». Петр Львович несколько раз отдыхал в поместье управляющего Банком Англии в окрестностях Лондона. Для нас это замечание имеет исключительно важное значение, учитывая роль, которую играли Банк Англии и его руководство во всей истории с вывозом русского золота.

Хотел бы только еще раз заметить, что и в данном конкретном случае Барк не удержался от сравнения личности лорда Канлиффа с эталонной для него фигурой в британском истеблишменте — Ллойд-Джорджем. Магнетизм воздействия шарма последнего на Петра Львовича действительно не имел границ. И, перефразируя известный лозунг советской эпохи, могу только добавить: Барк говорит «Британия» — подразумевает «Ллойд-Джордж», Барк говорит «Ллойд-Джордж» — подразумевает «Британия». Воистину!

Да, Ллойд-Джордж всегда мастерски манипулировал аудиторией во время своих выступлений, чем резко выделялся среди высших администраторов чопорной империи. Этот талант он сохранял до последних лет жизни. Когда в 1939 г. Великобритания вступила в войну с Германией, вопрос об убеждении нации, еще хорошо помнящей опустошительные людские потери в предыдущей войне, в неизбежности этого шага стоял крайне остро. Ллойд-Джорджу вскоре после объявления войны пришлось в октябре выступать перед огромной массой людей. И он не подвел — толпа впала в патриотический экстаз: она жаждала сражаться и требовала вражеской крови. Ллойд-Джордж «настолько владел сознанием присутствующих, что мог заставить их смеяться или плакать по своему желанию и к собственному удовлетворению»[347].

Но это Ллойд-Джордж, как говорится, образца 1939 г. А представим себе его на четверть века моложе, пылающего взрывной энергией, переполненного воодушевлением, испепеляющего собеседника эмоциями, готового на все ради карьеры, ради политического триумфа, ясно видящего бескрайние, ничем не ограниченные, кроме королевского трона, горизонты укрепления своей власти над людьми, обществом, государством. И на этом взлете его ничто не могло остановить.

Конечно же, Ллойд-Джордж знал это свое качество и обожал использовать свое мастерство словесного обольщения собеседника. И как же он действует в отношении русского министра финансов? Что он делает опять-таки на первой личной встрече? Сразу же завоевывает лидерство и переводит отношения с Барком в неофициальный формат. Но давайте предоставим слово самому Петру Львовичу: «Он [Ллойд-Джордж. — С. Т.] мне сказал, что ненавидит вообще всякие письменные сношения и что, по его мнению, никогда никакой обмен писем или депеш не может заменить живого слова»[348].

Ллойд-Джордж незамедлительно принудил Барка играть на своем поле и по своим правилам, причем элегантно обеспечив себе преимущество в виде родного языка, который наш министр, по его собственному признанию, знал недостаточно хорошо[349]. Тот, кому хоть раз приходилось вести напряженный диалог на чужом языке, сразу оценит, насколько важно это преимущество. Но главное для Ллойд-Джорджа, следуя давней британской традиции, — не оставлять видимых следов! Минимум, а в идеале никаких «писем или депеш», все на «живых словах», т. е. без бумаг, без документов и… как следствие, без улик.

Ну уж совсем оторопь вызывает упоминание Барка о том, что на официальном завтраке он вел разговор с Пуанкаре и Вивиани «о поддержке Английского банка золотом за счет резервов союзников», фактически убеждая их в «необходимости найти какой-нибудь компромисс для удовлетворения требований, предъявленных Ллойд-Джорджем». То есть не только заранее соглашаясь на опустошение резервов Государственного банка, но и подвигая яростно противящихся этому французов на аналогичные действия в отношении Банка Франции.

Безусловно, дружба с таким всесильным политиком, как Ллойд-Джордж, весьма льстит самолюбию Барка, слабохарактерность и личную невзрачность которого столь точно подметил в ходе личного общения с ним такой опытный интриган, как президент Франции Р. Пуанкаре. Схожего мнения придерживается и министр финансов Франции Рибо, который быстро подметил, что Барк во всем подыгрывает Ллойд-Джорджу и морально зависит от его поощрения, ища одобрения своим поступкам.

Особые разногласия возникли между Барком и Рибо по вопросам курсовой политики. Оно и понятно, что оба министра заботились в первую очередь о стабильности собственной валюты. Барк настаивал на расширении кредитования России со стороны Парижа, предупредив Рибо, что ему в ближайшие три месяца понадобится не менее 300 млн франков, а первый платеж по военным заказам 15 февраля уже должен составить 46 млн франков[350]. Рибо, в свою очередь, с пеной у рта доказывал, что усиленный выпуск Банком Франции бумажных денег чреват их обесценением. В таких условиях поддерживать курс рубля якобы губительно для франка.

Очевидно, что по своим личным, в первую очередь волевым, качествам Барк значительно уступал Ллойд-Джорджу. На его фоне Барк как переговорщик явно проигрывал. Как вспоминал Пуанкаре, французский министр финансов Рибо после встречи со своим российским коллегой в феврале 1915 г. вынес не очень лестное впечатление, и «в разговоре со мной последний отозвался о Барке с презрительной резкостью»[351]. Возможно, это было продиктовано излишне жесткой по отношению к интересам его страны, с точки зрения француза, позицией Барка на переговорах, но скорее тем, что Барк больше солидаризировался с подходом англичан, хотя у России с Францией объективно имелось куда больше точек соприкосновения в вопросе высылки золота в фонды Банка Англии[352]. Однако Барк этого не видел или не хотел видеть.

Нужно признать, что Рибо не очень-то сдерживался, говоря о Барке, в беседах не только со своим президентом. Не проявляя и намека на деликатность, он не скрывал, что считает российского министра профессионально не совсем соответствующим своему положению.

— Представьте себе ребенка, который ничего не знает ни о своих ресурсах, расходах, ни о своем бюджете, — горячился француз.

Следует отметить, что и Барк в своих воспоминаниях также не жалует Рибо, обвиняя его в итоге в поддержке требований вывоза части золота из резервов Государственного банка, хотя, как мы видим, это утверждение представляется весьма спорным. Притом Барк всячески восхваляет Ллойд-Джорджа, который изначально не только выдвигает подобные требования, но и жестко добивается их выполнения. Как еще, если не в качестве яркого образчика самоунижения, можно воспринимать такой, например, панегирик Ллойд-Джорджу, относящийся к переговорам в Париже в феврале 1915 г., когда после обширных и многословных рассуждений о необоснованности требований вывоза золота со стороны англичанина, Барк пишет о нем: «Со свойственной лишь выдающимся людям широтой взгляда и отсутствием упрямства он обратился ко мне…»[353] А далее следует рассказ о том, как сам он, Барк, фактически полностью отдает на откуп англичанам выработку критерия, являющегося основанием для вывоза российского золота, — установление предела резервов Банка Англии. Барк полностью поддержал это условие Ллойд-Джорджа и на личной встрече с Пуанкаре.

Поначалу Ллойд-Джордж умело подыгрывал Барку, внешне поддерживая его позицию в нервной перепалке с Рибо, но при этом твердо и последовательно продвигая британскую позицию. Таким образом, он обеспечивал недоверие и личную неприязнь между двумя своими партнерами по переговорам, у которых имелось куда больше оснований для достижения взаимного согласия между собой, чем с англичанами. И необходимо признать, что Ллойд-Джордж в этом преуспел. От этого выиграло лишь личное самолюбие Петра Львовича. Более того, Барк доходит до того, что признается в подсознательном желании искать перед лицом «происков» со стороны Рибо покровительства, если не защиты, у канцлера британского Казначейства. Так, описывая свои ощущения после получения проекта протокола февральской встречи в Париже, который, по его мнению, искажал смысл достигнутых договоренностей, он отмечает: «Под первым впечатлением я, несмотря на поздний час, хотел тотчас же пойти к Ллойд-Джорджу… Поборов, однако, это мое первое побуждение, я вспомнил…»[354] Что вспомнил Барк (а это изречение германского политика Отто фон Бисмарка: «Плохое настроение — не в духе политики») — не столь и важно. Важно то, что российский министр стал рассматривать британского министра с первой встречи как патрона, политика, заведомо наделенного большим влиянием и авторитетом, чем он сам. И это было губительно для интересов Российской империи.

Позиция же Ллойд-Джорджа проста, как апельсин: Россия уже получила два кредита — на 12 млн и 20 млн ф. ст. Они должны войти в общий итог в 100 млн ф. ст., т. е. остается предоставить Петрограду не более 68 млн ф. ст.[355] Франция же согласилась в конечном итоге открыть в 1915 г. кредит ей для России, установив верхний предел максимум в 625 млн франков (25 млн ф. ст.).

Безусловно, будет несправедливым утверждать, что Барк не пытался выражать свою точку зрения на конференции. Так, поддерживая репутацию страны как надежного заемщика, он заявил на одной из первых встреч по кредитным вопросам с союзниками в 1915 г., что «в течение всей финансовой истории России не было случая, чтобы имели место задержки в платежах кредиторам»[356]. Такое утверждение, если оно действительно имело место, безусловно, носило весьма спорный характер, поскольку примеров его несоответствия исторической правде достаточно. Но все же.

Если верить Пуанкаре, то Барк проявил полную неосведомленность о положении дел в русской армии: «Я спрашиваю его, как обстоит дело с ружьями и снаряжением. Он ничего об этом не знает. Русский военный министр ни разу не сообщал своим коллегам детали относительно состояния вооружения, характер которых мог бы внушить им беспокойство. Ни разу он не говорил им, что великий князь Николай Николаевич и генеральный штаб обращались к нам с настоятельными и спешными просьбами о высылке оружия»[357].

И Барк не выдержал напора Ллойд-Джорджа. 5 февраля 1915 г. его рука не дрогнула: он подписал с министрами финансов Великобритании и Франции финансовое соглашение о кредите. Приговор российскому золотому запасу был вынесен, а равно и русскому хлебу. И это в стране, где уже начинала остро ощущаться нехватка продовольствия: «Российское правительство изъявляет согласие облегчить всеми возможными способами вывоз пшеницы и других продуктов, в которых могут иметь нужду союзные страны»[358]. Своим-то крестьянам не привыкать — зубы на полку!

У меня нет сомнений, что Барк на той памятной первой встрече с западными союзниками поначалу действительно пытался как-то обосновывать, аргументировать свою позицию и проявлял некоторую готовность защищать золотой запас империи, хотя уже до этого согласился с первой поставкой золота через Архангельск. Но если Рибо в своих действиях находил полную поддержку со стороны президента Франции, который живо интересовался ходом переговоров в ежедневном режиме, то Барк был, по существу, предоставлен сам себе, поскольку, как мы помним, перед командировкой его не удосужились даже надлежащим образом проинструктировать ни царь, ни председатель правительства.

«Рибо докладывал мне о беседе по финансовым вопросам, которую он вел с Барком и Ллойд-Джорджем»[359], — отмечает Пуанкаре. Но он требует, чтобы металлическая наличность Банка Франции могла быть предоставлена к услугам Лондона в случае сокращения золотого запаса Банка Англии.

Следует признать подозрительность Рибо по отношению к англичанам вполне обоснованной. В то время он даже не мог подозревать, насколько нечестную игру ведет с ним Лондон. К тому моменту Банк Англии и Джек Морган[360] договорились о тайном сотрудничестве в побуждении Франции к отправке золота в интересах Великобритании в США. Рибо не был осведомлен об этом сговоре и с доверием относился к Моргану, который всячески демонстрировал свою расположенность к французам. Он даже нарушил главное правило — не оставлять следов. Джек Морган зашел настолько далеко, что передал Рибо письмо, в котором гарантировал получение кредита от Банка Англии в 16 млн ф. ст. в обмен на поставку золота на 8 млн ф. ст. Морган настоятельно убеждал Рибо, что это наилучший вариант для Франции, в то время как сам постоянно находился в негласном контакте с Канлиффом. Более того, у англичан имелся свой тайный источник во французском министерстве, который информировал их о продвижении письма Моргана по инстанциям. При этом американец не упускал возможности подчеркнуть свою полезность в данном вопросе, ибо даже Канлифф признавал, что «очень трудно заставить их [французов] увидеть это [свою выгоду от сделки]»[361]. Запомните, пожалуйста, это имя: с Джеком Морганом мы еще встретимся.

И чтобы больше не возвращаться к этому вопросу, отмечу, что, несмотря на все стенания Пуанкаре, поставки французской звонкой монеты через Лондон в США были все же незначительны. И реально начались только в декабре 1916 г. К маю 1917 г. на боевых кораблях 11 партиями доставили около 1,42 млн унций золотой монеты на сумму 5,394 млн ф. ст. Еще 1,24 млн унций поступили в июне 1917 г. Таким образом, общий размер поставки немного превысил 10,127 млн ф. ст.[362]

Стремясь опередить возможность возникновения в Петрограде оппозиции дальнейшим отправкам золота в интересах Великобритании за границу, 10 февраля 1915 г. Барк дал из Парижа через Извольского следующую телеграмму: «В случае посылки золота Английский банк будет кредитовать Государственный банк соответствующей суммой в фунтах стерлингов. Имея в виду сохранение золотого запаса и права эмиссии, я в особенности настаивал на двух пунктах: именно на посылке золота только в виде займа, а не продажи его, причем оно должно быть возвращено через некоторое время Государственному банку, а также на том, чтобы эквивалент мог быть занесен в баланс Государственного банка»[363].

Итак, Барк фактически прямым текстом говорит о том, что Государственный банк будет продолжать эмиссию бумажных денег под несуществующее золотое обеспечение, когда сам металл к тому времени перекочует в хранилища Банка Англии. Более того, внесенный в баланс Государственного банка эквивалент в фунтах стерлингов так и останется в Лондоне. Все же оговорки о том, что высылка золота будет происходить «только в виде займа, а не продажи его», не что иное, как пустые обещания, призванные затушевать суть операции. И тем более условие, что золото «должно быть возвращено через некоторое время Государственному банку», совершенно ничем не подкреплено. Упоминание о возможности подобного развития событий в дальнейшем, внесенное в соглашение от 5 февраля 1915 г., не содержит никакой конкретики, механизм возврата золота не прописан, а сроки предельно расплывчатые, что полностью оставляет указанное благое пожелание на усмотрение британского правительства и Банка Англии. Вместе с тем соглашение навязывает российской стороне грабительское условие, что «погашение этих авансов будет отнесено на счет поступлений от реализации займов».

Ллойд-Джордж не скрывал, что доволен переговорами с Барком. «Когда я, в должности канцлера казначейства, вел личные переговоры с министрами финансов России и Франции, то на деле имел возможность убедиться в полезности таких свиданий, и мы в течение нескольких заседаний сделали больше, чем за несколько месяцев переписки»[364], — заявил он в беседе с вице-адмиралом Русиным, прибывшим в Лондон для переговоров о поставках вооружений.

И надо признать, что не только Барк подпадал под чары опытнейшего британского политика. Он был настолько убедителен, что даже адмирал Русин поначалу ему верил. «…В лице Ллойд Джорджа, — доносил он Николаю II, — мы имеем дело с государственным деятелем, ясно понимающим исключительную роль России в настоящей войне, понимающим, что русская армия, в противоположность английской и французской, кои, благодаря создавшимся условиям, вынуждены вести позиционную войну, занимает тот театр, на котором неприятелю может быть нанесен решительный удар, но который с другой стороны, в случае недостатка снабжения, представляет собою наиболее уязвимое место союзников». Однако, будучи опытным военным аналитиком, Русин все же старается быть более объективным, в отличие от министра финансов. Так, он отмечает, что далее Ллойд-Джордж, выступая на совещании, четко указал: приоритет для Великобритании — собственная армия и ее снабжение. России он резко отказывает в том, в чем она наиболее нуждалась, — в тяжелых орудиях, гаубицах[365].

И сразу же, чтобы закрепить собственный «успех», в феврале 1915 г. Барк дал Эмилю Диллону обширное интервью по итогам конференции в Париже. Он всячески превозносил стабильность российской экономики и финансов после начала войны. «Экономическая ситуация в России, — на голубом глазу заявил Барк, — не просто отличная, а постоянно и быстро улучшается, и моя вера в будущие ее возможности, а это не слепая вера, а тщательно выверенная с большой осторожностью, — безгранична»[366].

На самом деле у правительства не оставалось другого выхода, как прибегнуть к дополнительному выпуску бумажных денег. К тому же государственный долг России за границей, и до начала войны стремительно увеличивавшийся и возросший с 1898 по 1914 г. (без гарантированных ценностей) с 2,4 млрд руб. до 4,6 млрд, теперь перешел с рыси на галоп. Но все это не помешало Барку в итоговом докладе по переговорам в Париже вновь подчеркнуть: «Мною было категорически заявлено, что при открытии нам кредитов не может быть и речи об одновременной высылке нами за границу золота, при чем приведены были веские мотивы, не позволяющие нам такую высылку»[367].

Не забыл себя похвалить Барк и в собственных мемуарах: «Я был чрезвычайно доволен ходом работ нашей конференции и, по правде сказать, даже не ожидал такого благоприятного решения по всем выставленным мною требованиям. Все мои основные положения оказались принятыми: 1) кредит в 1 миллиард рублей обеспечен, 2) открытие кредита не обусловлено высылкой золота, 3) признана необходимость поддержания русского разменного курса, и должно было последовать особое соглашение по этому предмету с Французским Банком. Что же касается поддержки в трудную минуту Английского Банка за счет золотого резерва Французского и нашего Государственного Банка, то и в этом вопросе русские интересы оказались вполне огражденными благодаря принятию мной формулы, в силу коей золото должно было быть отдано Английскому Банку не в собственность взамен иностранной валюты, а лишь в ссуду, взамен векселей английского казначейства с обязательством возвратить полученный звонкий металл по принадлежности в определенные сроки»[368].

Как видим, и в докладе императору, и в воспоминаниях Барк подчеркивает: главная его заслуга состоит в том, что «при открытии нам кредитов не может быть и речи об одновременной высылке нами за границу золота». Запомним это его утверждение.

Однако на деле все обстояло иначе. «Отвергая на словах принцип высылки золота за кредиты России, Барк фактически его признавал»[369]. С этим выводом советского историка А. Л. Сидорова невозможно не согласиться. Да и сам Барк, хотя неоднократно пишет о своем полном неприятии самой идеи о высылке золота из России, вторым планом постоянно продвигает мысль, что в течение войны неизбежно «будет необходимо обессиливать наш золотой фонд»[370].

«Впоследствии под пером Барка-мемуариста ход дискуссий на парижской конференции начала 1915 г. приобрел несколько иное направление, чем в ее протоколах, впрочем, составление окончательного их варианта Барк приписывал самому себе. В мемуарах на первый план выдвигалась „стойкость“ русского министра в отстаивании неприкосновенности золотого запаса Государственного банка от английских притязаний. Тема кредитов России, не очень выгодная для мемуариста (он получил меньше, чем запрашивал), отходила в воспоминаниях на второй план»[371]. Однако Барк не мог в условиях эмиграции не лизать кормящую его британскую руку. И он, нисколько не смущаясь, рассказал, как в беседе с президентом Франции фактически поддержал требование англичан о вывозе золота из своей страны, в то время как Р. Пуанкаре, к разочарованию Барка, прямо заявил, что «он очень сомневается в большой готовности управления Французского банка поступиться золотыми резервами в пользу союзников»[372].

А вот Барк ради союзников, особенно английских, был готов на все…

Глава 5. В умелых руках мастера

Богу да Царю неправды не скажешь.

Русская пословица

Говорят, в пословицах мудрость народа. Но не может ли он, народ, ошибаться? Или из каждого правила есть исключения? Вероятно, такое исключение и представлял собой Петр Львович Барк: он легко и непринужденно врал царю. Вот как насчет Бога — не знаю. А может быть, у него был свой бог? Скорее всего, думаю, так. И этот бог золото… Но в поклонении этой всепобеждающей силе Петр Львович явно не одинок. Или он довольствовался кумиром?

Таким кумиром вполне мог стать Ллойд-Джордж. Не вызывает сомнений, так оно и было. Сильный, волевой, страстный, пылающий каким-то внутренним огнем и излучающий великую энергию — он не мог не привлекать к себе людей. Именно такое впечатление произвел этот выдающийся политик на президента Франции Р. Пуанкаре на их первой встрече 2 февраля 1915 г., т. е. в момент проведения конференции министров финансов союзных государств в Париже. «Меня поразило выражение его лица, меняющееся и страстное; это, скорее, лицо артиста, чем государственного деятеля, — почти что с завистью описывает свои впечатления Пуанкаре. — Его длинные и вьющиеся седые волосы, живые глаза, румяный цвет лица придают ему вид музыканта, выходящего на эстраду сыграть пьесу на виолончели. Но он довольствуется красноречием и старается соблазнить им своих собеседников. Он блещет умом, его вдохновение кажется неисчерпаемым. Не знаю, не скрывается ли под этой блестящей поверхностью кое-где и пустота. Противники его обвиняют его в поверхностности и неустойчивости. Но в данный момент я с легким сердцем покоряюсь очарованию, исходящему от его личности»[373]. Могу откровенно признаться: когда мне впервые попался на глаза портрет Ллойд-Джорджа, я подумал, что такой образ больше подходит дирижеру, чем политику. Тогда я, конечно, и помыслить не мог, что мне придется погрузиться в детали жизни этого человека, изучать отдельные этапы его биографии, а тем более писать о нем. Но так уж определили судьба и случай.

А вот каким увидел Ллойд-Джорджа опять-таки при первой личной встрече в Париже в феврале 1915 г. Барк (причем тот факт, что британский политик по собственной инициативе, без предварительной договоренности и приглашения, наплевав на протокол, сам пришел в номер Петра Львовича в гостинице, не только не насторожил его, но явно польстил болезненному самолюбию российского чиновника): «Он сразу произвел на меня чарующее впечатление своим прямым открытым взглядом умных и подвижных глаз, простой речью и неиссякаемой энергией и Божьей искрой, которые чувствовались в его словах, в движениях, в манере себя держать, в ясности изложения мыслей. Он был среднего роста, носил длинные волосы, что было необычным для англичанина, говорил быстро и с огнем, что также мало походило на английский способ изъясняться медленно и скучно-сдержанно, одевался более чем просто и во всех отношениях отличался от своих соотечественников. Вначале меня это чрезвычайно поразило, но потом я узнал, что он родом уэльсец и, видимо, кельтская кровь сохранила в нем много особенностей, отличавших его от флегматичных англичан»[374].

Итак, и Пуанкаре, и Барк в целом сошлись во мнении, узрев внешне определенно симпатичного им человека. И француз, и русский, взглянув в глаза британца, отметили главное — очарование, исходящее от этой харизматической личности. Но если Пуанкаре, со свойственной опытному политику осторожностью, хотя бы попытался найти в Ллойд-Джордже черты, которые вызывают подозрения в безупречной цельности его человеческой натуры, то Барк просто в него влюбился. У меня нет оснований сомневаться в сексуальной ориентации Петра Львовича, но приведенное им описание заведомого оппонента по переговорам можно сравнить лишь с излияниями глубоко влюбленного человека, утратившего всякое критическое восприятие партнера[375]. Для меня это несомненное проявление ранней стадии влюбленности, когда профиль объекта вожделения идеален до степени неземного. А для Барка, который писал это через много лет, Ллойд-Джордж мифическое, неземное, почти божественное существо, отмеченное Провидением.

Ну, а как сам Ллойд-Джордж? Чем ему запомнился их первый личный контакт в Париже в том памятном феврале 1915 г.? Вполне очевидно, что Ллойд-Джордж к тому времени уже составил определенный психологический портрет Барка. Он понял, что этот самолюбивый российский чиновник крайне нуждается в каком-то признании, жаждет войти в круг избранных, к числу которых он, несомненно, причислял британского политика, а точнее, всю политическую верхушку Англии.

Каким же Ллойд-Джордж увидел Барка? Судя по воспоминаниям его близкого друга издателя лорда Ридделла[376], с которым канцлер встретился сразу по возвращении из Парижа, «он [Барк. — С. Т.] понравился ЛД [Ллойд-Джорджу. — С. Т.]». А что запомнилось Ллойд-Джорджу больше всего? По словам Ридделла, главное состояло в том, что «Барк, русский министр финансов, способный человек, который хорошо говорит по-английски». Так обычно старший, профессор, мэтр или кто там еще отзывается о студенте, аспиранте, в лучшем случае ассистенте кафедры: да, способный, да, хорошо говорит по-английски. И все. Ничего как о партнере. А вот Барк, опять же по воспоминаниям Ридделла, старался понравиться старшему коллеге и не очень-то выбирал слова, когда судил о состоянии своей армии и готовности народа воевать. «Он [Барк. — С. Т.] сказал ЛД [Ллойд-Джорджу. — С. Т.], что русские были не готовы к войне. Даже сейчас они испытывают недостаток вооружения и боеприпасов и не могут заставить своих людей идти на фронт»[377], — пишет Ридделл.

«Не могут заставить своих людей идти на фронт», — вот главное! Барк прямо посеял сомнения в возможностях своей страны, а главное, своего народа быть надежным союзником для англичан в этой жестокой войне. Говоря так о собственной стране, министр финансов воюющей державы как бы давал основание союзнику и партнеру по переговорам думать, что полностью полагаться на Россию нельзя. А потому, ссужая денежки в долг, надо сделать так, чтобы должник расплатился задолго до того, как наступит срок возврата кредита. А сделать это можно было, только получив обеспечение, в своей реальной стоимости заведомо превышающее возможные убытки по кредиту, который Петрограду еще только предстояло получить и потратить в своих интересах.

Почувствовав уже с первых встреч податливость Барка к чужому влиянию, Ллойд-Джордж решил закрепить успех и пригласил российского министра финансов посетить Лондон после завершения февральской конференции в Париже. И хотя Барк не имел разрешения на эту поездку, и она заранее не планировалась, Петр Львович охотно согласился, вскользь признав, что поехал в Лондон, «где у меня не было специального дела»[378].

Обращает на себя внимание и то обстоятельство, что Барка на лондонском вокзале встретил собственной персоной управляющий Банком Англии лорд Канлифф, человек абсолютно не публичный, всячески избегавший официального протокола. Совершенно очевидно, что он следует указаниям Ллойд-Джорджа лично присоединиться к «охмурению» Барка: приемы у важных сановников и визиты идут один за другим. Под предлогом отдыха Петра Львовича возят по загородным поместьям, где он вкушает прелести роскошной жизни высших слоев английской аристократии.

Для меня это еще одно неоспоримое свидетельство того, что главной целью приглашения министра в Великобританию являлось дальнейшее развитие с ним неофициального контакта, в первую очередь в интересах Банка Англии, т. е. для закрепления условий, обеспечивающих переход золотых резервов Государственного банка под контроль англичан. Учитывая роль, которая отводилась в этом вопросе Банку Англии, прибытие на вокзал Канлиффа было не случайным, а отражало четкое распределение обязанностей между британскими должностными лицами в работе с Барком. Если же уточнить, что среди встречающих находились заместители канцлера Казначейства Монтегю и Брэдбери, а также личный секретарь Ллойд-Джорджа, то станет очевидной причастность именно этого квартета к разработке русского министра: подписи Канлиффа, Монтегю и Брэдбери мы видим под большинством документов о поставках российского золота англичанам. Кстати, никто из высших чинов российского посольства в Лондоне, кроме подчиненного Барку Рутковского, прибыть на вокзал для встречи имперского министра финансов не потрудился.

Знакомство с Асквитом[379], Китченером и Черчиллем[380] «вселило во мне убеждение в необычайной сплоченности английского кабинета и в чрезвычайной мощи Великобритании»[381], вспоминал Барк о своих впечатлениях от пребывания в Лондоне в феврале 1915 г. И надо признать, Ллойд-Джордж сохранил этот ореол исключительности в глазах Барка на десятилетия. Восхищение им как политиком и лидером охватывает Барка настолько, что оно буквально сквозит в каждом слове его мемуаров.

Джон Брэдбери. [Из открытых источников]

А как сам Ллойд-Джордж относится к своему русскому поклоннику? Мягко говоря, в лучшем случае весьма снисходительно, но с изрядным налетом пренебрежения, почти не скрывая этого от своих особо доверенных лиц, в том числе и в вопросах личных финансов. С первой минуты их знакомства Ллойд-Джордж рассматривал свой контакт с Барком исключительно прагматически, без каких-нибудь вкраплений искренней дружбы. Но тогда, судя по воспоминаниям близких к Ллойд-Джорджу людей, подчинение Барка своей воле он полагал большим личным успехом. Вернулся из Парижа явно в приподнятом настроении, чего совершенно не скрывал.

«Конференция была крайне удачной, и не только с финансовой точки зрения, но и по другим причинам», — заявляет он, расслабившись после хорошего обеда с лордом Ридделлом в отеле «Уолтон» 7 февраля 1915 г. По каким именно — не уточняет, но вполне можно допустить, что главный итог — это ручной русский министр финансов. Ллойд-Джордж был полон энтузиазма, поскольку после обеда незамедлительно выехал в Лондон на встречу… «с министром финансов России», т. е. с Барком!

«Наши золотые резервы остаются незащищенными, но зато мы располагаем первоклассными кредитными возможностями, поэтому Банки Франции и России, чьи рынки золота не являются свободно функционирующими, должны нам помочь золотом, если это потребуется. Банк России согласился, а Банк Франции нет»[382], — подводит итог канцлер.

И хотя Ллойд-Джордж говорит о Банке России (The Bank of Russia), нам с вами совершенно очевидно, что речь определенно идет о позиции Барка. Ибо как такового Банка России попросту в то время не существовало, а представители Государственного банка были отстранены от всех переговоров с англичанами в Париже. Но высказывание Ллойд-Джорджа именно о Банке России не выглядит, с моей точки зрения, случайным: опытный политик уже тогда, будучи не в силах скрывать сам факт договоренности, всячески маскировал свои особые отношения с российским министром финансов. Отсюда и появляется Банк России, то бишь Государственный банк, если быть точным.

Тот факт, что именно лично с Барком увязывалась передача под контроль Лондона всей системы российских военных заказов за рубежом, в первую очередь в США, не вызывал сомнения у современников уже тогда. Так, в ноябре 1915 г. военный цензор при царской ставке М. К. Лемке пометил в своем дневнике, что «после поездки министра финансов Барка все заказы пойдут в Англию»[383].

И здесь нам снова встречается Джек Морган. С 1913 г., после смерти Джона Пирпонта Моргана-старшего[384], банк «Дж. П. Морган и К°» перешел под контроль его сына Джона Пирпонта Моргана-младшего. Дело в том, что Джек Морган-младший хорошо знал финансовую систему России, поскольку еще в октябре 1905 г. участвовал в качестве представителя банка «Дж. П. Морган и К°» в переговорах в Санкт-Петербурге о предоставлении российскому правительству критически важного для него займа. Тогда Россия находилась в крайне сложном положении, обусловленном поражениями в ходе войны с Японией. Резко обострившаяся внутриполитическая обстановка (а в стране разворачивалась революция) поставила под удар стабильность золотого денежного обращения. Отсутствие внешних кредитов могло привести к прекращению размена бумажных денег на золото, а в конечном результате к краху монархического режима. Тогда же Джек Морган установил доверительные отношения с сотрудником британского посольства в России Сесилом Спринг-Райсом[385], который с 1912 г. являлся послом Великобритании в США. Уже во время пребывания в Петербурге Спринг-Райс состоял в доверительной личной переписке с президентом США Теодором Рузвельтом[386] и настолько с ним сблизился, что выступал шафером жениха на его свадьбе, когда тот вторично женился. Именно Рузвельт сыграл заметную роль в организации российско-японских мирных переговоров в Портсмуте (США) в 1905 г., где нашу делегацию, напомню, возглавлял С. Ю. Витте, подробно изложивший этот эпизод в своих мемуарах. И вот теперь упомянутые контакты очень пригодились «Дж. П. Морган и К°». Особенно свой человек на уровне английского посла, через которого не в последнюю очередь шла координация действий по разграблению золотых резервов России. И весь этот клубок обвивал любую сферу, где у нашей страны были интересы, главное, чтобы там крутились деньги.

Совершенно очевидно, что Ллойд-Джордж образца 1915–1917 гг. — слишком динамичный, энергичный и напористый политик, виртуоз убеждения, человек, способный внушать и добиваться шаг за шагом внутреннего перелома в душе соперника, чтобы его напор мог выдержать Барк. «Лицо Ллойд-Джорджа отражало движение его пламенной души, и глаза его горели ярким огнем, причем его некрупная фигура выражала собой с наивысшим напряжением „esprit de combativité“[387], свойственный выдающимся народным вождям, для коих вся жизнь проходит в настоящей борьбе», — именно с таким образом своего кумира в душе возвращался Барк в Петроград в феврале 1915 г. Сам Петр Львович «покинул Лондон под самым благоприятным впечатлением», поскольку «принимаемые английским кабинетом меры были проникнуты духом спокойной решимости»[388].

Да, такому Ллойд-Джорджу не составляло большого труда убедить своего партнера, с которым, помимо переговоров, они много общались частным образом, в выгодности сотрудничества с британской короной. Это произошло не одномоментно. Сам Ллойд-Джордж, вероятно подсознательно, признался в своих воспоминаниях, что искал в российской высшей бюрократии фигуру, на которую можно было бы сделать политическую ставку. «Я неоднократно пытался побудить британское правительство установить более непосредственный контакт с Россией с помощью людей, пользовавшихся авторитетом», — писал Ллойд-Джордж о собственной линии поведения. И далее, теперь уже о поисках в России: «Я также настаивал на созыве союзных конференций с привлечением наиболее ответственных государственных деятелей и военных руководителей России»[389]. И определенно, Ллойд-Джордж к тому моменту такого «ответственного деятеля» нашел. Это оказался Барк. Постепенно Барку внушили, что только Лондон в состоянии обеспечить его будущее.

Безусловно, мне могут возразить, что это высказывание касается переговоров 1–20 февраля 1917 г. в Петрограде. Но ведь речь в данном случае идет о длительном процессе, что подчеркивает и сам автор. К тому же через много лет после событий при написании мемуаров очень трудно отделить действия и вообще мотивы, побудившие их предпринять, от соображений именно на момент конкретного события.

Не менее довольны результатом Парижской конференции, правда, вполне обоснованно и по другим причинам, остались и в Лондоне. Надо сказать, что иногда стремление Барка к самоизобличению своего наплевательского отношения к интересам России просто поражает. Взять хотя бы пассаж из его воспоминаний, где он описывает свою встречу с премьер-министром Великобритании: «Асквит выразил большое удовлетворение по поводу успешного окончания работ финансовой конференции в Париже и добавил, что ему известно, насколько взгляды Ллойд-Джорджа совпали с моими, благодаря чему на конференции было достигнуто скорое единение»[390]. Так что же самое главное вынес Барк из встречи с премьером? Что наиболее значимо для него? А то, что он, видите ли, мыслит точно в соответствии с указаниями Ллойд-Джорджа. И это российский министр финансов пишет о себе!

Тут, на мой взгляд, есть два ответа: либо Барк к моменту написания мемуаров озабочен лишь тем, чтобы лизать пятки у своих британских хозяев, и ему плевать, какую память о себе он оставит у потомков в России, либо он действительно настолько недалек, что не до конца сознает, что выливает на бумагу. Какой из этих вариантов ближе к истине — судите сами.

Совершенно неспроста поначалу в качестве контактного лица с британской стороны в силу родственных связей с монархом рассматривался лорд Баттенберг (Маунтбеттен). Но к моменту проведения конференции 1–20 февраля 1917 г. Ллойд-Джордж уже точно определился с кандидатом — лорд Ревелсток. И причина вполне понятная: он был связующим звеном с Барком, не вызывавшим подозрения. К тому этапу развития политической ситуации в России монархические родственные узы, увы, уже утратили свою магическую силу, а с ней и актуальность. Лондон интересовали только деньги, а точнее, золото России.

Видя вблизи и изнутри правящей верхушки деградацию монархии в России, Барк все больше морально созревал для предательства. Тем более ему было ЧТО предложить своим будущим хозяевам. Фактически Барк добровольно и сознательно делегировал британской короне полный контроль над золотыми резервами России. Его задачей оставалось только обеспечить форсированный вывоз звонкого металла из России. И чем хуже шли дела на родине, тем активнее Барк выталкивал драгоценный металл из страны в руки англичан. Он прекрасно понимал, что у него мало времени и надо успеть вывезти как можно больше. Благо все внешние условия, позволяющие оправдать его предательскую политику, были видны с первого взгляда и вроде бы не вызывали сомнений в своей обоснованности. Армия действительно смертельно остро нуждалась в вооружении, боеприпасах, оборудовании и военных материалах. Многим казалось, что все это можно получить в кратчайшие сроки только из-за границы.

Конечно, в течение войны в России предпринимались значительные усилия по увеличению выпуска вооружения и боеприпасов, в первую очередь для артиллерии. И здесь удалось достичь определенных успехов, особенно в снабжении снарядами для орудий калибра 76 мм, или трехдюймовыми, как тогда говорили. «Львиная доля» этих снарядов «была выработана отечественными заводами. 4/5 патронов для 3″ пушек [калибра 76 мм. — С. Т.], 3/4 выстрелов для средних калибров дала русская промышленность. Как видно отсюда, заграничная помощь была во много раз меньше, чем принято думать [выделено мною. — С. Т.]. Только для крупных калибров 3/4 снарядов приходило от союзников. Но это объясняется исключительно тем, что и большинство орудий крупного калибра приходилось выписывать из-за границы»[391]. Как результат, возможность успешного проведения русской армией военных операций в значительной степени стала зависеть от иностранного военного оборудования и вооружений.

По существу, Ллойд-Джордж завербовал Барка в самом тривиальном значении этого слова. Этот «толстый, улыбающийся человек» стал послушным исполнителем его воли, настолько послушным и беспрекословно-безмолвным, что их отношения можно с полным основанием квалифицировать как агентурные. Да, вероятно, Барк не давал формальной подписки о сотрудничестве, но сам он прекрасно сознавал, на кого работает и что давно перешел все грани дозволенного в отношениях с представителем пока еще внешне союзного в войне с Германией государства. Недаром хорошо его знавший сотрудник Министерства финансов И. И. Колышко[392], сам еще тот проходимец, говоря о министре, не забывал подчеркивать главное качество Петра Львовича — «оборотливый Барк»[393]. Похоже, делал он это даже с некоторой завистью, что нашелся более удачливый делец, обскакавший даже его.

Со временем Ллойд-Джордж уже не испытывал сомнений в своей способности влиять на Барка и контролировать его действия. К примеру, он так характеризовал Барка в письме премьер-министру Асквиту 26 сентября 1916 г.: «Германофильское влияние заметно окрепло в среде российского правительства в связи с последними изменениями. Наши друзья исчезают один за другим, и в настоящий момент нет человека с достаточным влиянием в российской высшей бюрократии, которого можно было бы рассматривать в качестве благоприятно относящегося к нашей стране. Русские, как все крестьянские по своей сути народы, очень подозрительны по отношению к торговцам и финансистам. Они все время представляют себе, что мы пытаемся выторговать для себя более благоприятные условия на переговорах. И этот простой факт, который представляется смехотворным бизнесмену, глубоко засел в их крестьянском мозгу. Несомненно, они вбили себе в голову, что мы озабочены только тем, чтобы сделать на них деньги. Это не вопрос условий, а атмосферы [на переговорах]. Русский [имеется в виду Барк. — С. Т.] — простоват и, как мне представляется, неплохой парень. И если нам удастся завоевать его доверие, то более не будет трудностей иметь с ним дело»[394].

И трудностей действительно не было. Так, внешнее позирование, проявления упорства для большего эффекта, как говорится, на публику… Со временем Барк стал для англичан ключевой, просто незаменимой фигурой в российском руководстве. Служил верно и безотказно.

Безусловно, по уровню политического чутья и харизмы Барк никак не мог соперничать с деятелем такого калибра, как Ллойд-Джордж. Недаром русский дипломат А. В. Неклюдов, давая характеристику Петру Львовичу, был столь лаконичен — «интеллигентный и опытный банкир-менеджер, но не более того»[395]. «Не более того»… Ну куда уж точнее!

Да и сам Барк подспудно проговорился, что Ллойд-Джордж подавил его морально, подчинив своей воле. Так, рассуждая уже после войны в одном из частных писем о противоречиях между военными и гражданскими властями в странах-союзницах, в частности в Великобритании, он писал: «В Англии эта борьба тоже началась интригами против военного министра Китченера, создателя английской армии, и его враги добились его удаления… В Англии равновесие было восстановлено благодаря гению Ллойд-Джорджа, который овладел властью как неограниченный автократ»[396]. Не будем забывать, что писал это Барк 9 сентября 1922 г., когда Ллойд-Джордж все еще набирал и усиливал свою власть, и писал из Лондона!

Но Ллойд-Джордж, выстроив в отношениях с Барком жесткую иерархическую линию полной подчиненности последнего, в отличие от Петра Львовича, не смотрел на их «дружбу» столь уж романтически. Так что, едва установив с ним контакт, стал видеть в Барке дойную корову не только для Британской империи, но и для финансирования собственных политических интересов. Амбиции Ллойд-Джорджа огромны. Его уже не удовлетворяет положение канцлера Казначейства. Сомнений нет — надо бороться за кресло премьер-министра, но даже во время войны для этого необходимо выиграть выборы. На что, естественно, нужны деньги. И здесь Ллойд-Джорджу приходит на ум отличная идея — использовать Барка как новый ключик для доступа к золотой шкатулке русских; она пока еще полна до краев, и уж из нее можно немного зачерпнуть, чтобы пополнить финансовые ресурсы не только своих сторонников в Великобритании, но и свои собственные. На помощь, как всегда в трудный момент, приходит верный Ридделл.

Не особо стесняясь, Ллойд-Джордж объясняет Барку суть операции. Россию как союзную державу положительно воспринимают только в очень узких кругах консерваторов, аристократии и военных. А вот рабочие, составляющие основу опоры лейбористов, видят в царском режиме лишь утеснителя народных свобод и гонителя всего передового и прогрессивного. Но он, Ллойд-Джордж, знает, как изменить ситуацию и завоевать сердца народа. Для этого надо немного — укрепить позиции лейбористов, которые пока никак не представлены в правительстве, но имеют огромное влияние в профсоюзах, среди рабочих и даже части мелких собственников, на предстоящих вскоре парламентских выборах. Это, с одной стороны, ослабит давление консерваторов на либералов, а с другой — поможет взять под контроль рабочее движение. И здесь Барк, безусловно, может помочь. От него требуется немного: надо срочно организовать поездки в Россию авторитетных в рабочих кругах Англии представителей либерального крыла интеллигенции, которые по возвращении расскажут в прессе о той огромной роли, какую играют русская армия и народ в борьбе с Германией. Влияние газет на умы простых людей в Англии, особенно в военное время, огромно. Для организации кампании в прессе с целью создания положительного образа воюющей и нуждающейся в неотложной помощи России у Ллойд-Джорджа есть надежный человек — издатель и журналист Ридделл. Разумеется, здесь нужны деньги, и немалые, и роль финансиста этого проекта должен взять на себя Барк. Конечно же, все будет делаться исключительно в интересах России, заверил Петра Львовича Ллойд-Джордж. Остальное, как говорится, дело техники.

Барк воодушевленно подхватил идею своего нового патрона и благодетеля. Схема действий сложилась у него в голове почти что мгновенно. Конечно же, у министра финансов были специальные фонды для проведения негласных операций влияния, включая подкуп важных чиновников. Правда, ранее средства для этого выделялись на проведение специальных акций на Востоке, в первую очередь в Китае и Персии. Кое-что перепадало и отдельным политикам внутри империи, главным образом в Финляндии, где многие известные национальные деятели и администраторы княжества регулярно получали из тайных фондов в обмен на лояльность царской администрации кругленькие суммы. Недаром еще со времен незабвенного Егора Францевича Канкрина у министра финансов существовала тайная статья расходов, озаглавленная «На цели, известные его императорскому Величеству».

Безусловно, Барк не собирался рисковать. Оплата услуг прессы в других странах была для русской администрации делом давно привычным и отработанным. Особой виртуозности в этом вопросе достигли С. Ю. Витте и его доверенные лица в разных странах, в первую очередь Рафалович в Париже. Владельцы многотиражных газет и популярных журналов охотно клали в карманы русские золотые империалы, публикуя статьи, угодные не столько русскому посольству, сколько самому всесильному в то время Сергею Юльевичу. Практически каждый крупный российским заем сопровождали замаскированная рекламная кампания в прессе и, естественно, соответствующая статья расходов в русской казне. Поэтому, по замыслу Барка, и эту операцию следовало обставить как очередную лоббистскую кампанию в прессе Великобритании, тем более что министр иностранных дел Сазонов, ярый англофил, полностью находился под влиянием Петра Львовича.

Уже в мае 1915 г., возвратившись из поездки в Европу, Барк с энтузиазмом принимается за дело. Совершенно очевидно с подачи Ллойд-Джорджа, он начинает прорабатывать этот вопрос, вовлекая в него Сазонова. Он сходу подбрасывает тому идею о развитии неофициального сотрудничества с издателем George Riddell (именно так он проходит в секретной переписке), которого именует в своей «доверительной» записке Сазонову «видным журналистом». Конечно, повторю еще раз, все делается исключительно в интересах России. Оставим в стороне в целях экономии места вопрос организации ознакомительных поездок в Россию, разумеется за счет русской казны, видных британских представителей и тонкости внутриполитической борьбы в Великобритании. Отметим только, что предполагалось организовать вояжи в Россию влиятельных деятелей «Labor Party». «Ввиду предстоящих осенью парламентских выборов поездка депутации должна была бы состояться по возможности безотлагательно», — торопил Сазонова Барк. Этим и ограничимся. Сосредоточимся только на том, что имеет непосредственное отношение к работе с Ридделлом, т. е., по существу, с самим Ллойд-Джорджем.

Речь в переписке с Сазоновым шла о том, чтобы благодаря возможностям нескольких подконтрольных Ридделлу изданий, особенно очень «распространенного среди простых читателей „News of the World“», «добиться поворота мыслей среди радикальных кругов Labor Party» «от враждебного отношения к России, поддерживаемого главным образом на почве еврейской агитации», к идее «о возможно тесном экономическом и политическом сближении Англии с Россией». Понятно, что подобная операция требовала денег для финансирования пропагандистской кампании, и Барк как опытный бюрократ предусмотрительно решил обставить эти инвестиции совместной операцией влияния с МИД, прямо указав, что для «прессы требовалась бы ежемесячная плата в соответствии с числом предоставленных нам столбцов».

Но и это, по замыслу Ллойд-Джорджа, который так ретиво бросился исполнять Барк, служило бы только маскировочной сетью для прикрытия операции по финансированию его собственных предвыборных расходов под видом содействия продвижению представителей лейбористов в парламент. И, конечно, «другим непременным условием было бы сохранение полной тайны и неофициального характера сношений», — жестко подчеркнул министр финансов[397].

Понятно, что выбор Ллойд-Джорджем Ридделла не случаен: тот был посвящен во многие его интимные тайны. Поддержать из чужого кармана бизнес своего близкого друга, выполнявшего среди множества других функций роль кассира и прикрытия для удовлетворения сексуальных аппетитов Ллойд-Джорджа, последний считал крайне необходимым. Ведь именно Ридделл оплачивал расходы по организации и обустройству уютного, укромного, но далеко не скромного гнездышка для его интимных встреч с многочисленными любовницами.

Другое дело, что эти выборы ввиду тяжелого положения страны в войне тогда так и не состоялись. Но для Ллойд-Джорджа, возглавлявшего либералов, укрепление влияния лейбористов в противовес консерваторам и даже части его соперников в собственной партии в тот момент имело очень большое значение. Именно 25 мая 1915 г. в связи с назначением на пост министра вооружений началось для Ллойд-Джорджа безудержное восхождение к вершине власти. В тот момент было невероятно важно преодолеть скандал, вызванный в Англии «снарядным голодом», и достичь соглашения со всеми сторонами, включая профсоюзы, о запрете забастовок и иных протестных акций в качестве способа разрешения трудовых конфликтов. И Ллойд-Джордж весьма нуждался в помощи лидеров лейбористов в этом вопросе.

Мне пока точно не известно, сколько казенных денег таким образом перекочевало в карманы лорда Ридделла, но в том, что подобное происходило, сомнений нет. Так же несомненно и то, что часть этих средств в конечном итоге оказалась в личном фонде Ллойд-Джорджа. Ридделл всегда добросовестно делился со своим покровителем, более того, щедро финансировал его утехи и за счет собственных средств, будь то строительство загородного дома для интимных развлечений Ллойд-Джорджа в принадлежащем ему гольф-клубе или передача крупных сумм его многолетней любовнице и доверенному лицу Фрэнсис Стивенсон[398]. Даже уйдя из жизни, Ридделл облагодетельствовал Ллойд-Джорджа, оставив ему в завещании крупную по тем временам сумму в 1000 ф. ст. Правда, столько же досталось и Фрэнсис Стивенсон.

Для данного случая, как ни для какого другого, подходит определение: не предал, а предвидел, кто выйдет победителем. Петр Львович не собирался разделить участь Родины и рисковать собственной жизнью, тем более что объемы выведенного им из страны богатства позволяли ему рассчитывать на благодарность со стороны новых хозяев. Ведь те соглашения, которые разрабатывались под руководством Барка и им подписывались, совершенно не защищали интересы России. Вполне допускаю, что первоначально это могли быть промахи с его стороны, но в дальнейшем, по мере накопления опыта работы, подобные просчеты явно носили не случайный характер.

Полагаю, окончательно условия работы на британцев и пути вывода агента за границу были отработаны с Барком во время его выезда на отдых и лечение в Финляндию незадолго до падения царского режима. Уже тогда англичане дали Барку коридор выхода в безопасную Швецию, где действовала крупная британская резидентура, обеспечивающая переправку в Россию английских военных и разведчиков. Нельзя исключать, что оперативная связь в России поддерживалась с Барком через формально главу британской военной миссии связи при русской ставке, а на самом деле резидента разведки генерала Хэнбери-Уильямса[399], который, как и министр финансов, подтверждает в своих мемуарах наличие между ними хорошего знакомства. Хэнбери-Уильямс не скрывает, что Барк как человек ему «весьма симпатичен». Но дальше следует фраза, которая в устах профессионального разведчика приобретает, я бы сказал, двойной, почти зловещий смысл: «Ясно мыслит… очень открытый и доброжелательный в делах с нами». А затем просто убийственное для репутации Барка замечание: «Хотя нет сомнений, что он хорошо отстаивает интересы своей страны»[400]. Когда так пишет британский генерал, пометив запись 28 октября 1916 г., вроде бы в личном дневнике, но опубликованном уже в 1922 г., то совершенно очевидно — он прикрывает агента короны, у которого еще есть потенциал для дальнейшего использования. Он, безусловно, не может не знать, что к тому времени Барк процветает в Лондоне. И на жутком фоне нищенского положения основной массы русских эмигрантов, среди которых немало первоклассных военных, образованнейших представителей интеллигенции, этому личному «успеху» Петра Львовича нужно найти оправдание. Вполне возможно, именно по настоянию генерала Хэнбери-Уильямса Барк после недолгого задержания Временным правительством не выехал из России, а переместился в Крым, в Керчь. Ведь как раз на Юге России столкнулись тогда интересы Франции и Англии. По-видимому, британские кураторы полагали, что его возможности еще не до конца исчерпаны в условиях политической нестабильности в стране. Ну, а из Крыма его всегда можно будет безопасно эвакуировать. Что в итоге и произошло, хотя внешне это бегство в октябре 1920 г. выглядело как командировка в Париж по поручению генерала Врангеля.

Думаю, окончательным сигналом к бегству для Барка послужил разговор с Николаем II, когда тот попросил у него 200 тыс. руб. наличными для собственных нужд, не объясняя причин. Неспроста Барк включил этот эпизод в свои воспоминания. Он понял: если уж император заговорил о деньгах, то дело совсем плохо. Кстати, эти средства могли бы очень подсобить царской семье в период пребывания в Тобольске, где ее члены испытывали большие трудности из-за скудности наличных средств.

Как пишет в своей книге «Последние дни Романовых» («The Last Days of the Romanovs») находившийся в то время в Сибири корреспондент «Таймс» Вилтон[401], уже в ноябре 1917 г. царская семья в Тобольске испытывала большие материальные трудности, поскольку во время нахождения во главе правительства Керенского, «несмотря на все обещания, деньги так и не поступили» вплоть до революционного октябрьского переворота. Вскоре «средства на ведение домашнего хозяйства иссякли». Сохранившим верность бывшему императору слугам приходилось «занимать у сердобольных горожан». А с приходом к власти большевиков им вообще заявили, что денег на содержание сидельцев нет и они могут рассчитывать только на солдатский паек[402]. Что ж, каков был тогда солдатский паек, представить себе несложно. Хотя, по состоянию на май 1917 г., члены царской семьи располагали собственным капиталом более чем на 12,1 млн руб.[403], но, понятное дело, пользоваться этими средствами стало им крайне затруднительно.

А на какой «паек», в отличие от царской семьи, мог рассчитывать Барк? И здесь я хотел бы обраться к воспоминаниям одного из эмигрантов, бывшего министра земледелия А. Н. Наумова[404], близко знавшего Барка: «В памяти всплывают две наиболее характерные встречи мои с Барком, происшедшие после революционных событий 1917 года, — первая произошла во второй половине 1918 года в Крыму, в Ялте, когда мы с ним дружески беседовали за завтраком в гостинице „Россия“. Несмотря на весь кошмар пережитого, Петр Львович казался по-прежнему ровно-спокойным человеком, не терявшим, видимо, надежды на лучшее будущее и на собственные силы. Меж тем положение его было тогда не из легких — Барк лишился всего и сильно бедствовал. Когда у нас зашла речь, какого к завтраку спросить вина, Петр Львович, приветливо улыбнувшись, промолвил: „Для меня никакого! Бывший министр финансов должен сознаться, что у него нет лишних денег даже на бутылку вина!“»[405]

Итак, по мнению А. Н. Наумова, Барк бедствует. Но бедствует явно картинно. И в то же время кажется «по-прежнему ровно-спокойным человеком, не терявшим, видимо, надежды на лучшее будущее и на собственные силы». Автор воспоминаний очень точно подметил состояние последнего императорского министра финансов: Барк прекрасно знает, что его будущее обеспечено, но еще не пришло время, он еще нужен британской короне в России, а именно в Крыму, куда сделаны огромные британские инвестиции через… Архангельск. За тем, как они будут использоваться, и надлежало следить Барку. Казалось бы, парадокс: где Крым, а где Архангельск. Но не будем забывать, что именно сюда, на Крымский полуостров, на помощь войскам генерала Врангеля были переброшены королевским флотом несколько тысяч русских солдат, вступивших во вспомогательные части, организованные англичанами в зоне своей оккупации на Севере России в районе Архангельска для борьбы с большевиками. Примечательно, что и здесь не обошлось без Банка Англии. Британцы и тут увидели свою выгоду — русский лес.

Когда началась интервенция союзников в России, английский десант в августе 1918 г. высадился в Архангельске, где ему достались огромные склады уже оплаченного Россией военного имущества. Здесь была сосредоточена мощная группировка интервентов: 13 тыс. англичан, 4 тыс. американцев, 2 тыс. французов, 1 тыс. сербов и поляков, 14 батальонов канадских и австралийских войск.

В Лондоне никто ни минуты не сомневался в том, кого поставить во главе дела по экономическому ограблению Севера России. Выдвинутая Кейнсом идея о финансировании интервенции и подконтрольных захватчикам белых войск на Севере России в обмен на поставки леса (кредит в 15 млн руб. под обеспечение высококачественной древесиной стоимостью в 20 млн руб.) была горячо поддержана и союзниками, в частности французским дипломатом, бывшим военным министром и министром финансов Франции Жозефом Нулансом. Ведь только прямые затраты на интервенцию составили 49,6 млн ф. ст.

С этой целью англичане выпустили обеспеченный фунтом стерлингов северный рубль. Во главе всего проекта стоял опять-таки Кейнс. В Архангельске под непосредственным контролем Банка Англии была учреждена Эмиссионная касса под началом уже знакомого нам главного кассира Банка Англии Э. Харви, который с первой поставки золота из России через Архангельск отвечал за этот вопрос в банке.

Сам Кейнс писал матери 21 сентября 1918 г.: «Моя наиболее интересная работа в последнее время состояла в том, чтобы ввести в России новую валюту. Дадли Уорд[406] и я потратили огромное количество времени, отрабатывая детали этого вопроса: на разработку дизайна новых банкнот, их печать, подбор персонала, ответы на различные головоломки и на весь спектр вопросов „от а до я“ [в дословном переводе с английского „с головы до пят“. — С. Т.]. Мы надеемся, что план будет запущен в дело через 2–3 недели»[407]. Вскоре это и произошло.

Выпускаемая новая банкнота на 75 % гарантировалась резервными фондами Банка Англии, где был открыт специальный депозит на 2,5 млн ф. ст. Это позволило эмитировать 100 млн руб., приобретенные правительством Лондона для британской военной администрации на Русском Севере. Был установлен обменный курс в 40 руб. за 1 ф. ст. (ранее на черном рынке фунт меняли на 45–48 руб.). Он гарантировался английскими властями, о чем гласила надпечатка на каждой банкноте. Хотя, понятно, эти обязательства носили эфемерный характер и ничем конкретным не подкреплялись[408].

В народе эти рубли сразу окрестили «английскими». Первый пароход с банкнотами прибыл в Архангельск 3 ноября 1918 г. Но их дизайн оказался не очень удачным, и внешне новая валюта очень напоминала царскую, что замедлило ее выпуск в обращение, поскольку персонал Эмиссионной кассы был вынужден вручную замазывать царский герб на каждой банкноте (здесь Кейнс со товарищи явно промахнулись). В обращение валюту выпустили только 28 ноября 1918 г. Это позволило британским властям полностью покрывать расходы на интервенцию и оплачивать вывоз крупных партий ценного сырья из России.

Конечно, подобный проект не мог обойтись без Ллойд-Джорджа, который и приставил присматривать за соблюдением собственных интересов в этом прибыльном деле своего человека. Им был Уильям Дадли Уорд, уже упомянутый Кейнсом представитель Казначейства, занимавшийся поставками в Россию военных материалов. На самом деле этот аристократ являлся офицером британской военно-морской разведки и входил в ближайшее окружение премьер-министра.

Понятно, что гарантированная оплата в стабильной валюте среди царивших в Архангельске хаоса и безработицы стала убедительным доводом для многих бывших русских солдат, да и просто людей, лишенных источника существования, в пользу вербовки во вспомогательные части британских оккупационных войск.

3 марта 1919 г., участвуя в дебатах в палате общин по вопросу выделения запрошенных Черчиллем 440 млн ф. ст. на военные расходы, член парламента капитан Стэнли Уилсон[409] заявил: «Архангельск — это британский порт»[410]. И следует признать, что на тот момент данное утверждение было недалеко от истины. Оккупанты не только покрывали все свои расходы за счет подконтрольной исключительно им эмиссии северных рублей, но и добивались односторонних преимуществ в торговле с регионом, беззастенчиво оттирая от прилавка даже собственных союзников. Как указывал впоследствии в своих воспоминаниях один из видных деятелей местной белой администрации — управляющий отделом внутренних дел Северного правительства В. И. Игнатьев, «этот северный рубль оказался не только средством для проведения английской финансовой политики, но и средством для проведения их торговой политики — лишь только мы вздумали заполучить товары из Франции и Италии, чтобы создать некоторую конкуренцию, в английском банке [Банке Англии] начал таять золотой запас, обеспечивающий северные рубли, и правительство стало получать уменьшенное количество северных рублей, так как уменьшилась абсолютная величина добавочного выпуска северных рублей, не обеспеченных золотом. Пришлось бить отбой и покупать все у англичан»[411].

Увы, судьба тех людей Русского Севера, кто поверил интервентам, после бегства оккупантов сложилась трагически: в большинстве своем они погибли в боях с Красной армией в Крыму. Англичане, как я уже упоминал, решили не терять вложенное и использовали остатки подконтрольных им формирований для подкрепления армии Врангеля. Увы, не помогло. В итоге, следует признать, повторить удачный инвестиционный проект на Юге России британцам не удалось. В связи с этим, само собой, отпала и необходимость пребывания там Барка.

Позиции Ллойд-Джорджа в Англии укрепляются: после смерти 5 июня 1916 г. военного министра лорда Китченера, следовавшего на борту крейсера «Хэмпшир» в Россию для переговоров, он становится сначала на его место, а затем занимает пост и премьер-министра. Его голос решающий, влияние безгранично, его власть над королем Георгом V практически безраздельна. В какой-то момент он даже задумывается, целесообразно ли сохранять в Британской империи монархию.

Тут невольно приходит на ум аналогия с легким крейсером «Арланза», который в октябре 1915 г. также подорвался на немецкой морской мине. А ведь адмирал Русин прямо сообщил англичанам, что у России нет достаточного числа тральщиков и конвойных кораблей для сопровождения транспортов в Белом море. Отсюда и весь комплекс угроз[412]. Тех же судов, которые направила Великобритания в Архангельск, было явно недостаточно. В итоге единственной активной силой для борьбы с минной опасностью оставалась «русская флотилия траллеров для очистки фарватеров в гирле Белого моря и других местах от неприятельских якорных мин», сформированная, однако, только в 1916 г.[413]

Естественно, возникает вопрос, а не являлся ли Барк одной из причин, заставивших Ллойд-Джорджа способствовать ликвидации столь опасного соперника в борьбе за власть в Великобритании, как лорд Китченер? Нельзя исключать, что фельдмаршал, прознав о совместном «бизнесе» Ллойд-Джорджа и Барка, почувствовал себя обделенным. И, действуя с солдатской прямотой, решил хорошенько надавить на Петра Львовича во время личной встречи в Петрограде, дабы вынудить того делиться. Благо они знакомы с февраля 1915 г. Как свидетельствует личная конфиденциальная переписка лорда с генералом Хэнбери-Уильямсом, Китченер придавал настолько большое значение встрече с Барком в ходе своего пребывания в России, что даже был готов перенести сроки визита. Дело в том, что Барк планировал выехать в Париж на очередную встречу министров финансов союзников 14 июня, а фельдмаршал рассчитывал прибыть в Петроград 11 июня 1916 г. Китченер считал принципиально важным встретиться с Барком именно до его отъезда во Францию. Причем подчеркивал, что ему необходимо иметь достаточно времени для разговора с Барком по «финансовым вопросам». Хэнбери-Уильямсу даже пришлось напоминать военному министру, что ему следует почаще говорить и о его стремлении обсудить военные вопросы взаимодействия союзников, а не только интересоваться, сможет ли он вдоволь наговориться с Барком[414]. Но даже упоминание о готовности царя принять Китченера не вызвало у военного министра особенного интереса. Только Барк. Каково? Не кажется ли вам странным, что фельдмаршала интересуют исключительно проблемы Министерства финансов России, а не оборонного ведомства? И это в условиях войны! И тем более накануне встречи Барка с коллегами из Франции и Великобритании, где и должны обсуждаться вопросы финансовых связей.

Герберт Китченер. 1901. [Из открытых источников]

Надо сказать, что даже генерала Джона Хэнбери-Уильям-са — человека чрезвычайно информированного — порядком поразила такая настойчивость фельдмаршала Китченера по поводу необходимости личной встречи с Барком. Находясь в ставке императора в Могилеве, имея прямой доступ не только к императору, а практически ко всем секретам Российской империи, он был уверен, что знает все. Он имел все основания так думать, поскольку в 1915–1917 гг. располагал ежедневной эстафетой на посольство Великобритании в Петрограде. Этот канал функционировал столь четко, что им часто пользовались русские должностные лица ставки, включая высокопоставленных генералов, для передачи срочных совершенно секретных документов. Какие уж тут тайны от союзников! Оказалось, что генерал благодушно заблуждался. Знал он пока не все: золото было для Лондона, Ллойд-Джорджа и Китченера намного важнее государственных военных секретов.

Уж не собирался ли Китченер поставить Петру Львовичу какие-либо условия, возможно, даже запугать разоблачением его махинаций или предложить свое покровительство в обмен на отход от работы под патронажем Ллойд-Джорджа? Классическая перевербовка агента. Здесь есть над чем подумать.

Со своей стороны, Барк вводит в заблуждение Николая II, ловко манипулируя понятиями. Он убеждает царя в полном успехе переговоров в Париже. Уже даже в принципе не ставя под сомнение необходимость вывоза российского золота за границу и передачи его фактически под контроль Англии, Барк утверждает, что высылка золота будет происходить «только в виде займа, а не продажи его, причем оно должно быть возвращено через некоторое время Государственному банку, а также… чтобы эквивалент мог быть занесен в баланс Государственного банка». Однако по факту никаких гарантий возврата нет, о чем его в качестве председателя Комитета финансов и предупреждал незадолго до своей смерти С. Ю. Витте перед поездкой Барка на конференцию в Париж.

А далее Барк, еще не встав полностью на путь предательства, начинает вовсю, зачастую даже по собственной инициативе, продвигать решения, абсолютно противоречащие интересам России. Здесь вновь, как и в случае с Рибо, появляется верный «Джек-потрошитель» Лондона — Джек Морган. И Барк послушно передает все расчеты по российским заказам и контрактам под контроль американского банка «Дж. П. Морган и К°» всего лишь за кредит в 15 млн долларов! Целесообразность всех военных закупок теперь полностью определяется англичанами, и это в тот момент, когда русская армия буквально гибнет из-за нехватки патронов, снарядов, отсутствия тяжелой артиллерии и даже винтовок. Союзники же в первую очередь удовлетворяют потребности своих армий (которые немцы давят по всем фронтам) осуществляя поставки в Россию по остаточному принципу.

Но врать до бесконечности не получалось даже у Барка…

Глава 6. Декабрь 1915: Японский транзит

Хотя Россия — одна из самых богатых стран в Европе, но русские богатства еще под спудом, а потому являются вопросом будущего[415].

Эмиль Диллон, февраль 1916 г.

3 января 1916 г. жители далекого от войны Владивостока могли наблюдать впечатляющую картину. В бухту Золотой Рог входили два военных корабля. Ветераны флота, среди которых было немало участников недавней русско-японской войны, безошибочно определили: японские. А кое-кто даже вспомнил их названия — «Токива»[416] и «Титосэ»[417].

— А, опять «собачки» пожаловали, — раздраженно пробурчал какой-то ветеран, в сердцах сплюнул, повернулся и зашагал прочь от берега, заметно прихрамывая.

Зеваки помоложе переглянулись: почему «собачки»-то? Им было невдомек, что так защитники и жители Порт-Артура прозвали крейсеры «Титосэ» и «Касуга»[418] (о нем речь впереди), всегда появлявшиеся на горизонте как предвестники беды: «Всякому было известно, что, если „собачки“ пришли, понюхали и ушли прочь — значит, ожидай скорого появления главных сил»[419].

Надо сказать, этого визита жители Владивостока ждали. Наверное, потому на берегу собралось столько жаждущих увидеть заход японских кораблей в бухту. Еще 20 декабря 1915 г. / 1 января 1916 г. газета «Дальний Восток» вместе с сообщениями о тяжелом положении сербской армии, находящейся на грани разгрома, опубликовала телеграмму из Токио о том, что 18 декабря крейсеры «Титосэ» и «Токива», «предназначенные к отправке в воды южного океана, экстренно вышли из Иокосука во Владивосток, куда прибудут 21». Естественно, эту телеграмму по каналам агентств новостей получили не только в редакции «Дальнего Востока», но и в сотнях газет нейтральных стран по всему миру.

Тем более названия обоих крейсеров для многих во Владивостоке, где тогда почти каждая семья имела отношение к морю и флоту, не были пустым звуком. Да и как забыть! Ведь этот самый крейсер 1-го класса «Токива» участвовал в нападении на русскую эскадру у Порт-Артура 8 февраля 1904 г., отметился он и 14 августа 1904 г. в сражении при Ульсане. Один из отставных матросов, возможно, бывший комендор или сигнальщик, вдруг как-то мечтательно произнес:

— Хорошо бы посмотреть на борту: куда мы ему влупили при Цусиме? Досталось тогда этому япошке.

И он был прав: в Цусимском сражении 27–28 мая 1905 г. «Токива» действительно получил серьезные повреждения.

Еще большее раздражение у отставных вызвал крейсер 2-го класса «Титосэ».

— Да это тот самый гад, который в Порт-Артуре тогда, в первый заход, бил по «Аскольду» и «Новику», — со знанием дела продолжил один из неравнодушных наблюдателей, скорее всего морской офицер. — Это он преследовал «Новик», пытавшийся прорваться во Владивосток. А 20 августа в бою у Корсакова, когда наш корабль зашел туда для забора угля, «Новик» снова атаковали. Но наши, несмотря на превосходство японца в вооружении, хорошо тому всыпали, да так что тот не смог продолжить бой. Это был другой крейсер. И все бы хорошо, но на «Новике» кончался уголь. Пришлось снова идти в Корсаков. Но здесь, как назло, опять подоспел этот «Титосэ» и добил поврежденный «Новик», выбросившийся на мель. Сотню снарядов всадил, падлюка…

Помолчал немного, в раздумье.

— А теперь вот союзничек. И каково там чувствует себя Максимилиан Федорович… — начал было говорить рассказчик, но затем внезапно запнулся, оборвал фразу на полуслове, явно чего-то недоговаривая, взглянул на окружавших его любопытных зевак, нахмурился и как-то недобро ухмыльнулся, словно собственным мыслям.

Крейсер «Токива». 1904. [Из открытых источников]

Да, этот «скорее всего офицер» все говорил верно. Но почему он внезапно оборвал свой рассказ? Что его смутило? Полагаю, он подумал о том, какие чувства испытывает, разглядывая хорошо знакомый ему профиль «Титосэ», ныне главный военно-морской начальник во Владивостоке — командующий Сибирской флотилией вице-адмирал Шульц[420]. Тот самый Максимилиан Федорович, — во флоте по старой традиции было принято между офицерами величать друг друга по имени-отчеству, — о котором начал говорить и едва не сболтнул лишнего неизвестный нам морской офицер. А причина его внезапного смущения состояла в том, что в момент трагического для «Новика» боя им командовал капитан 2-го ранга М. Ф. Шульц, который теперь уже в эполетах вице-адмирала готовился вступить на борт адмиральского катера, чтобы идти приветствовать «дорогих гостей»…

Тем временем японские корабли стали на якорь. Вице-адмирал Шульц в сопровождении нескольких офицеров поднялся на борт флагмана отряда, крейсера 1-го класса «Токива». В полном соответствии с военно-морским протоколом был выстроен почетный караул. Звучала музыка, раздавались резкие для русского уха японские команды. Командующего Сибирской флотилией приветствовал командир отряда, командующий флотилией крейсеров контр-адмирал Кэндзи Идэ[421]. Он представил Шульцу вытянувшихся в струнку командиров кораблей: «Токива» — капитана 1-го ранга Наосукэ Сираиси[422] и «Титосэ» — капитана 1-го ранга Канcиро Хадзи[423]. Последний смотрел прямо и дерзко в глаза Шульцу, когда тот протянул ему руку для приветствия. Конечно, не Хадзи командовал «Титосэ» в тот памятный для Максимилиана Федоровича день, но он прекрасно знал и все обстоятельства боя, и кто именно стоит сейчас перед ним. Трудно сказать, каким усилием воли удалось вице-адмиралу Шульцу сохранить спокойствие во время этой церемонии, но вряд ли он оставался равнодушным, вынужденный пожимать руку японским офицерам: слишком еще была свежа память о тех трагических для русского флота событиях.

Максимилиан Федорович Шульц. [Из открытых источников]

На берегу высоких японских гостей уже поджидали русские репортеры. На следующий день популярная в городе газета «Дальний Восток», не вдаваясь в детали недоброго прошлого, восторженно сообщала своим читателям: «Орудийные залпы возвестили о встрече в наших водах военных судов двух дружественных держав: Японии и России! Еще раз подтверждена дружба соседей, вставших бок о бок на борьбу с врагом». Но эти орудийные залпы оказались не единственными «выстрелами». Незамедлительно захлопали и вылетавшие из бутылок шампанского пробки.

Широко и весело проходили торжественные приемы от имени и. д. генерального консула Японии во Владивостоке Мотонобу Номуры и вице-адмирала М. Ф. Шульца, «на которые были приглашены все должностные лица, представители городского самоуправления и местной прессы». Баловала подробностями жадных до деталей обывателей все та же газета «Дальний Восток». Вина и напитки покрепче лились рекой. Стоит ли удивляться, что вскоре слухи о каком-то секретно-таинственном грузе, который должны принять на борт японские крейсеры, широко расползлись по городу и стали достоянием тысяч ушей. Естественно, не осталась в стороне от этого события российская и зарубежная пресса…

Но оставим пока гостеприимные власти Владивостокского порта с их японскими друзьями за шикарно, по военным временам, накрытыми праздничными столами и вернемся к событиям, которые этому предшествовали.

30 июля / 12 августа 1915 г. на Елагином острове в Петрограде собрались высшие чины империи. Заседание было настолько секретным, что его решили провести в летней резиденции председателя Совета министров[424]. Рассматривался вопрос, от которого зависела стабильность воюющей страны, — как платить за боевые действия. Докладчиком выступал министр финансов Барк, который сразу ошарашил присутствующих каскадом убийственных цифр, заявив, во-первых, что день войны обходится в 19 млн руб., а во-вторых, что общие затраты на ведение военных действий к 1 июля 1915 г. достигли 5,456 млрд руб. Таким образом, к концу 1915 г. они могут составить 7,242 млрд руб., а в 1916 г. превысить 8 млрд руб.[425]

Вопрос один: где взять денег? Внутри страны все меры, чтобы предотвратить отток золота, приняты. Буквально только накануне, а точнее 2/15 июля 1915 г., императором подписан указ: «Воспрещен вывоз по всем границам Империи золота: шлихового, в слитках, в монете, в изделиях, сусального и соров, содержащих золото». Исключения мог дозволять только министр финансов[426].

И на этом, и на последующих заседаниях кабинета Петр Львович в своих выводах был категоричен: внутренний заемный ресурс исчерпан, рынок истощен, денег взять негде. Остается одно — уповать на союзников. Нельзя сказать, что это его заявление вызвало шок у министров, но теперь, после событий осени 1914 г. и отправки золота через Архангельск, ни у кого из присутствующих не возникало сомнений, что в обмен на расширение кредита союзники, а точнее Лондон, вновь потребуют драгоценный русский металл.

И как бы в подтверждение сих догадок Барк, размахивая только что полученной из Лондона от Рутковского телеграммой, заявил, «что министры финансов Англии и Франции решили сделать заем в Америке с привлечением к нему в равной доле и России, причем Россия должна, для гарантии платежей, перевести в Англию 250 миллионов золотых рублей»[427].

Объявленная цифра буквально расплющила присутствующих: она более чем втрое превышала стоимость первой партии золота. Но негодующие выкрики протеста не остановили Барка, который настаивал на необходимости ответить Рутковскому срочной телеграммой, в которой бы, как он просил, недвусмысленно говорилось о «согласии русского правительства на предложенную комбинацию».

Шепоток неудовольствия среди министров не прекратился. Да и как могло быть иначе? Страдающий старческой немощью Горемыкин, назначенный вместо ушедшего из жизни С. Ю. Витте председателем Комитета финансов, не был склонен конфликтовать со вхожим в кабинет царя министром финансов, а потому сидел тихо, ни во что не вмешивался. Тем более что реальной власти он как председатель Совета министров не имел.

Однако среди этой разноголосицы слово взял военный министр А. А. Поливанов[428] (4/17 августа 1915 г.). Зал на миг притих, но вместо разъяснения ситуации на фронте и изложения планов отражения наступления противника генерал выложил такое, что воцарившаяся в помещении тишина густо наполнилась тревогой. «Уповаю, — с дрожью в голосе заявил он, буквально со слезливой тоскливостью, приняв почти что театральную позу обращающегося к высшим небесным силам, — на пространства непроходимые, на грязь невылазную и на милость угодника Николая Мирликийского, покровителя Святой Руси». Министры опешили. Они ожидали чего угодно — жесткого анализа военных угроз, сообщений об успехах противника, но никак не кликушеских заклинаний, которые обрушил на их головы военачальник, повелевавший судьбами миллионов вооруженных людей. Все в одночасье поняли, что у России остался один надежный союзник — бездорожье. Правда, ресурсы этого ратника воистину неисчерпаемы. Это вам скажет любой, проехавшись по русской глубинке. Осталось дождаться осенних дождей. «Сплошная картина разгрома и растерянности», — только и смог записать по итогам выступления военного министра с информацией о положении на фронте А. Н. Яхонтов[429].

Конечно, ни военный министр Поливанов, ни другие члены совета не могли знать, что буквально накануне, а именно 14 августа 1915 г., у президента Франции Пуанкаре состоялся довольно жесткий разговор с французским главнокомандующим армиями Севера и Северо-Востока. И если верить главе республики, то маршал Жоффр[430] его разочаровал. Он, записал в своем дневнике Пуанкаре, «снова решительно подготавливает — на 10 или 15 сентября — большую наступательную операцию в Шампани».

«Я передал Жоффру, — продолжает президент, — те возражения, которые ряд генералов, командующих армиями, высказывали мне против местных наступлений.

— Но мы должны выступить из-за русских; это наш долг союзника.

— Нет, нет, — заметил я, — вопросы, касающиеся союза, это вопросы правительственного, а не военного характера. Исходите исключительно из стратегических соображений. Все остальное касается министров и меня.

— Хорошо, — продолжал Жоффр, — с военной точки зрения я не могу ограничиться одной обороной. Наши войска утратили бы мало-помалу свои физические и моральные достоинства»[431].

А уже 19 августа 1915 г. Пуанкаре меланхолично отметил в своем дневнике: «Немцы взяли Гродно».

Не лучше были и британские союзники. Но тем, по большей части, везде мерещились заговор, предательство, готовность пойти на сговор с Германией. «Принятие российским императором верховного командования не совсем неожиданно, — буквально в те же дни записал в своем дневнике лорд Берти. — Он до некоторой степени, как мне думается, подозревал, что великий князь Николай вышибет его, если он сам не вышибет великого князя, который теперь будет сослан на Кавказ наместником. У русских есть огромные резервы людей, но их потери орудиями, пулеметами, ружьями и снаряжением не так легко поправимы. Император становится очень непопулярным, Петербург пессимистичен и очень склонен прислушиваться к германским нашептываньям»[432]. Николай II возложил верховное командование армией на себя 23 августа / 5 сентября 1915 г.

20 августа 1915 г. русские войска оставили Белосток. Лорд Берти, подытоживая преобладающие во Франции настроения, вообще решил не церемониться и отметил в своем дневнике 23 августа: «В военном министерстве говорят, — боюсь, что это верно, — что „русским крышка“»[433]. А пока «крышка» России еще не наступила, необходимо не мечтать о будущем, а взять то, что русским уже удалось извлечь из своих богатых недр и что можно заполучить от них уже сегодня, — золото. Вокруг этого и закрутилась вся политика что Лондона, что Парижа: первые стремились откусить как можно больше, вторые — сократить свое финансовое участие в поддержке России и сохранить свои золотые резервы.

И вот в такой ситуации Совет министров вновь собрался, чтобы обсудить вопрос об отправке золота за границу. Как мы знаем, эта тема и ранее вызывала значительные трения в правительстве, но основные дебаты разгорелись именно на заседании 19 августа / 1 сентября 1915 г.

К тому моменту Барк уже знал, что 22 августа 1915 г. в Болонье встретились новый британский канцлер Казначейства Маккенна[434] и Рибо с целью выработки совместной позиции в отношении кредитования России в преддверии планировавшейся трехсторонней встречи министров финансов союзников в Лондоне. Эти переговоры должны были состояться еще в июне, но их перенесли на сентябрь по просьбе Барка, который заявил, что ему необходимо больше времени для объяснения своей позиции по финансовым вопросам Думе, где чувствовалась оппозиция подходу союзников. Маккенна и Рибо быстро договорились о плане «предоставления золота Россией». При этом англичане прямо заявили, что «Казначейство глубоко опечалено отсутствием надлежащего контроля над субсидиями, предоставляемыми России, и эта ситуация зашла слишком далеко». Особо жесткую позицию в этом вопросе занимал Брэдбери, который сказал, что требования Барка по кредитам под золото представляют собой «полное непонимание реальной ситуации»[435].

В тот же день и в том же месте, 22 августа 1915 г. в Булони, центральные банки Англии и Франции подписали соглашение, в соответствии с которым они принимали на себя обязательство быть в готовности незамедлительно отправить непосредственно в США физическое золото в объеме 200 млн долл., т. е. всего 400 млн долл. Причем каждый из банков организовывал отправку самостоятельно.

Запомним: Россия первоначально не участвовала в выработке принятого в Булони финансового соглашения. Лондон и Париж обошлись без Петрограда.

То, что война в Европе благотворно отразилась на экономике США, не вызывает сомнений. Так, по оценкам российского Министерства финансов, торговый баланс США за 1915 г. был в плюсе на 1,75 млрд долларов. При этом США разместили в ценные бумаги европейских стран не более 581 млн долл., из которых на долю Великобритании и Франции пришлось 530 млн долл. Но из этой суммы только 80 млн долл. были предоставлены без золотого обеспечения, и эти суммы, по оценке Особенной канцелярии по кредитной части, «представляются совершенно ничтожными по сравнению с громадной цифрой притока капиталов»[436].

Реджинальд Маккенна. [Из открытых источников]

Поначалу существовала текущая задолженность США перед Великобританией, которая составляла ежегодно около 400 млн долларов. Но к апрелю 1915 г. она улетучилась: теперь уже в деньгах больше нуждались англичане. Был выпущен совместный англо-французский 5-процентный заем на 500 млн долл. (по 250 млн долл. для каждой страны-участника). Цена размещения для конечных приобретателей составила 98 за 100. Таким образом, первоначальная доходность облигаций достигала 5 1/4 %, что обеспечило хороший прием бумаг со стороны публики[437].

Примечательно, что Банк Англии тут же по подписании соглашения в Булони обязал коммерческие банки предоставить половину из указанного объема, что те исполнили — в итоге получено 20,823 млн ф. ст. Как отмечают британские историки, эта договоренность «никогда не была выполнена со стороны Банка Франции, что привело к появлению трудностей, когда российскому правительству было предъявлено требование отгрузить свою часть золота». Именно так сформулировал последствия уклонения Банка Франции от выполнения взятых на себя обязательств управляющий Банком Англии в письме на имя министра финансов от 15 августа 1916 г.[438]

Следует признать, что противоречия в финансовой сфере между Парижем и Лондоном возникли не в один день. Еще до встречи в Булони эта проблема сильно волновала руководство Франции. «У Рибо затруднения с Английским банком и другими английскими банками, которые неохотно открывают нашим банкирам торговые кредиты и, таким образом, не облегчают наших закупок сырья и фабрикатов в Великобритании. Рибо вынужден требовать вмешательства английского министра финансов»[439], — отмечал еще в июне 1915 г. президент Пуанкаре.

Но вернемся к тому памятном заседанию Совета министров 1 сентября 1915 г. Поскольку точных данных о ходе словесной битвы в доступных источниках мне обнаружить не удалось, то я в некоторой степени смоделировал обсуждение в кабинете вопроса о золоте, не привязываясь точно к определенной дате. Судя по всему, события, вполне достоверно, могли развиваться так.

Главноуправляющий землеустройством и земледелием Александр Васильевич Кривошеин на предложение Барка согласиться с вымогательством союзников заявил: «Надо откровенно сознаться, что в отношении финансов союзники к нам некорректны. Это мнение становится все более распространенным… Они восхищаются нашими подвигами для спасения союзных фронтов ценою наших собственных поражений, а в деньгах прижимают не хуже любого ростовщика. Миллионы жертв, которые несет Россия, отвлекая на себя немецкие удары, которые могли бы оказаться фатальными для союзников, заслуживают с их стороны более благожелательного отношения в смысле облегчения финансовых тягот»[440].

А как же на это реагировал Барк, кроме того, что «валюта… в долларах может быть получена исключительно через посредничество Англии»?[441] «Трудно добиться от них реальных результатов тем более, что сейчас вопрос идет о платежах в Америке, — только и смог возразить он, — а не у союзников, которые сами вывозят для этого золото».

Но А. В. Кривошеин не унимался. И здесь вмешался министр иностранных дел Сергей Дмитриевич Сазонов: «Ну и мы тоже благоразумно отступаем, когда наши неисчерпаемые резервы допускают риск сражения, даже не одного, а нескольких. У французов же все в окопах, резервов у них нет, и риск для них равносилен гибели»[442].

Подобные заявления министра иностранных дел России лично у меня, кроме оторопи, никаких иных чувств не вызывают. Словно бы мы с вами присутствуем в кабинете Пуанкаре, где идет обсуждение того, как найти способ загнать как можно больше русских мужиков во французские окопы под немецкие пулеметы. А мобилизационные ресурсы самих благородных французов настолько истощены, что и в строй-то больше некого поставить, хотя воспоминания современников постоянно рисуют картины наличия огромного количества молодых мужчин призывного возраста, беззаботно проводящих досуг в кафе и ресторанах тыловых городов и курортов Франции.

Чтобы точнее представить ситуацию, отметим, что к концу 1915 г. в Европе были мобилизованы 18 млн чел. На Западном фронте со стороны союзников были сосредоточены 3 млн солдат, со стороны немцев — 2,5 млн. И это на фронт в 800 километров. Учитывая, что со стороны союзников воевало много иностранных частей из колоний и доминионов, говорить об истощении людских ресурсов Франции и Великобритании будет явным преувеличением. Другое дело финансовые показатели: затраты 5 крупнейших держав на войну доходили до 50 % их ВВП или 3 млрд долл. в месяц.

Но, согласитесь, вышеприведенное высказывание Сазонова совершенно недостойно главы внешнеполитического ведомства. В подобной ситуации министр торговли и промышленности князь В. Н. Шаховский не удержался и прямо заявил на том же заседании правительства: «Насколько могу судить, мы, говоря просто, находимся под ультиматумом наших союзников».

Теперь уже пришлось выкручиваться Барку, но только с целью добиться одного: согласия правительства на отправку золота. «Если хотите применить это слово, то я отвечу — да, — заявил он. — Если мы откажемся вывезти золото, то мы ни гроша не получим в Америке и с нас за каждое ружье американцы будут требовать платы золотом»[443].

При этом Барк уже «заготовил и прочитал проект своего ответа с принципиальным согласием, спрашивая только разъяснения некоторых деталей». И, не снижая напора, попросил Совет министров одобрить его ответ[444].

«Значит, с ножом к горлу прижимают нас добрые союзники — или золото давай, или ни гроша не получишь. Дай Бог им здоровья, но так приличные люди не поступают»[445], — только и смог пробурчать государственный контролер Петр Алексеевич Харитонов[446].

Знал бы уважаемый государственный муж, что к тому времени в Лондоне уже все решили: Россия должна платить, и только золотом. Вскоре эта политика получила одобрение британского руководства. Точнее, соответствующий документ был уже готов. Назывался он более чем откровенно: «Кредиты для союзников» («Creation of Credits for the Allies»). А уж автор меморандума, известный нам заместитель главы Казначейства Брэдбери, который и подготовил его для правительства, не стал ходить вокруг да около. В частности, он отметил, что в будущем союзники все больше будут зависеть от поставок из США. В связи с этим Брэдбери пришел к заключению: «…военная ситуация наглядно демонстрирует, что победа в войне потребует „щедрых“ увеличений расходов на оборону, что вполне себе может позволить Британия с ее финансовыми ресурсами, однако они будут истощены этими усилиями». В такой ситуации Великобритания «не может более либерально подходить к кредитованию своих союзников, в особенности России, что означает необходимость наличия более жестких мер контроля»[447].

Да и если бы знал, то что? Взять хотя бы позицию того же председателя Совета министров И. Л. Горемыкина, который лишь вяло одернул увлекшихся дискуссией министров: «Лучше не затрагивать щекотливый вопрос об отношениях с союзниками. Практически это нас ни к чему не приведет. Надо окончательно выяснить, насколько вывоз золота неизбежен и насколько этот вывоз отразится на нашем рубле». Мол, не в меру расшалились.

Министр торговли и промышленности князь Шаховский: «Я считаю вывоз золота недопустимым, ибо это должно самым тяжелым образом отразиться на нашем денежном обращении»[448].

Как вспоминал впоследствии сам Всеволод Николаевич, к его удивлению, «члены Совета [министров. — С. Т.] отнеслись к этому делу крайне равнодушно и были готовы одобрить. Тогда я выступил решительно против этого предложения».

«Во-первых, — продолжает Шаховский, — я выразил крайнее изумление по поводу условий займа, по которому Россия должна вывозить от себя золото. Займ я понимаю в том смысле, что на основании „доверия“ к стране под ее „поручительство“ дают ту или иную сумму… Во-вторых, я доказывал, что такое мероприятие пагубно отразится на курсе рубля, выпускаемого в соответствии с определенным запасом золота. Хотя мы уже несколько раз увеличивали эмиссионное право Государственного банка, а следовательно, того обеспечения, которое существовало в мирное время, уже нет, тем не менее вывоз такого количества золота несомненно сильно отразится на курсе»[449].

Тогда Барк решил пойти ва-банк: «Стоимость рубля находится в зависимости не от обеспечивающего его золота, а от перегруженности страны бумажными знаками и, больше всего, от удачливости военных действий. Охрана золотого запаса при запрете свободного размена — фетишизм. Нельзя ради отвлеченного принципа тормозить закупку шрапнелей и ружей. Если Совет Министров откажет в согласии на вывоз золота, то я слагаю с себя ответственность за платежи в сентябре. Предвижу неизбежность катастрофы»[450].

«Мне горячо возражали Барк и Сазонов, — вспоминает Шаховский. — К удивлению моему, в числе мотивов за заем в предложенном виде Барк утверждал, что вывоз золота не может отразиться на курсе рубля. Это было бы так, по мнению министра финансов, если бы у нас существовало золотое обращение, но оно прекращено, и уменьшение золотого запаса никакой роли не окажет на цену рубля»[451].

И министры смирились. П. А. Харитонов: «Несостоятельность России по американским платежам повлечет за собою такое падение курса, что рубль наш и 10 копеек не будет стоить. Как ни печально, но в данном вопросе приходится идти в хвосте у англичан и французов».

Председатель Совета министров Горемыкин пошел на голосование, которое показало перевес в пользу предложения Барка: согласиться. Но Шаховский не унимался: «Когда я разъяснил, что предлагаемое к высылке золото составляет 1/4 часть нашего золотого запаса, то старик Горемыкин понял первым серьезность только что вынесенного постановления и предложил сам Совету: „А правда, господа, не подождать ли нам поездки Петра Львовича за границу?“»[452]

А поскольку возражений не последовало, на том и порешили. Как по мне, поле баталии осталось за Барком. Горемыкин попросту самоустранился, проявив полное равнодушие и слабоволие, совершенно развязав руки ангажированному министру финансов.

Уже 9/22 сентября 1915 г. вышел царский указ, повелевающий «для дальнейшего подкрепления наличности Государственного Казначейства за границей… приступить к выпуску на Лондонском денежном рынке краткосрочных обязательств Государственного Казначейства в английской валюте на сумму до 30 миллионов фунтов стерлингов, производя уплату процентов по сим обязательствам вперед посредством учета соответствующей суммы с нарицательной цены, на условиях, вами [т. е. министром финансов. — С. Т.] установляемых»[453].

10 сентября / 28 августа 1915 г. Барк, окрыленный тем, что согласие на отправку золота лежит у него в кармане, вновь через Салоники направился в Лондон на вторую конференцию министров финансов союзных держав. Ему было чем порадовать Ллойд-Джорджа. Его руки были развязаны. И пока он менял поезда и вагоны и поднимался на борт крейсера «Аскольд», дела в Петрограде шли согласно отработанному им плану.

Необходимо признать, что в этот раз Барк действительно значительно лучше подготовился к встрече с союзниками. Комитет финансов на заседании 23 августа (ст. ст.) 1915 г. поначалу «весьма критически» отнесся к просьбе Великобритании о высылке Россией в США золота, теперь уже на 40 млн ф. ст., и «большинство членов высказалось против такого ослабления нашего золотого фонда». «После продолжительного обмена мнениями Комитет финансов весьма неохотно, но все же согласился на высылку золота из запасов Государственного банка», — как бы сквозь зубы выдавил из себя Барк в своих воспоминаниях. Однако, поскольку, по мнению Лондона, было «совершенно необходимо подкрепить американский рынок звонким металлом», в конечном итоге Барк все же изловчился протолкнуть нужное ему решение «при условии открытия нам кредитов в размере 400 млн ф. ст., из коих 100 млн ф. ст. — для обеспечения дальнейших выпусков кредитных билетов», а остальные средства — «для оплаты процентов и погашения по заграничным займам и для уплаты денег по заграничным заказам». Деньги также требовались «вследствие чрезвычайно быстрого истощения эмиссионного права Государственного банка»[454]. Как видим, 3/4 запрашиваемой суммы сразу предназначались для того, чтобы остаться на Западе. Что касается остальных 100 млн ф. ст., то это вопрос более интересный, и мы к нему еще вернемся.

Здесь необходимо отметить, что Барку и в дальнейшем удавалось проводить многие свои решения, сомнительные с точки зрения интересов государства российского, с помощью авторитета Комитета финансов, который постепенно стал полностью ему подконтрольным. Случилось это во многом благодаря умелой «селекционной» работе со стороны Петра Львовича. После смерти С. Ю. Витте он всячески способствовал прохождению в состав Комитета финансов только людей, ему лично преданных, готовых всегда одобрить любые его предложения. Все неугодные и несговорчивые безжалостно отторгались. Так, Барк затаил глубокую обиду на Шаховского. И хотя предшественник того на посту министра торговли и промышленности являлся членом Комитета финансов, Шаховский им не стал, несмотря на неоднократные напоминания со стороны других министров Барку, который при этом неизменно соглашался с целесообразностью такого шага, но так и не предложил царю включить Шаховского в состав комитета[455].

Однако этими министерскими дрязгами неприятности для финансового ведомства России не ограничились. В стране благодаря наличию в империи фактически двух независимых систем денежного обращения расцвели спекуляции на колебаниях обменного курса рубля и финской марки, имевшей самостоятельное золотое обеспечение. Местные банки активно вели покупку иностранной валюты, главным образом английской, продавая ниже курса рубли на заграничных рынках. Но влиять на этот процесс центральные власти России никак не могли, ибо в Гельсингфорсе даже отсутствовало отделение Государственного банка, который местное правительство просто выдавило из пределов Великого княжества. Как заявил в растерянности 30 июля / 12 августа 1915 г. на заседании Совета министров министр внутренних дел князь Н. Б. Щербатов[456]: «…что творится с русскою валютою в Финляндии. Наш рубль падает там с головокружительной быстротою. Поразительная нелепость. В пределах одной Империи одна область спекулирует на спине всей остальной страны»[457]. Конечно, подобное положение вело к разбалансировке денежного обращения, подрыву доверия населения к рублю и, как следствие, падению курса национальной валюты.

Однако, несмотря на все возгласы возмущения министра внутренних дел, подобное положение продолжалось еще довольно долго. И только в июне 1916 г. терпение российского Министерства финансов лопнуло, и оно наконец-то решилось на жесткие действия. Однако не тут-то было. Финны решили, что терять такую кормушку им не с руки. При поддержке Банка Финляндии четыре крупнейших банка страны выступили с заявлением, в котором практически отказались исполнять решение российских властей о введении запрета приобретать иностранную валюту за рубли. При этом, совершенно не комплексуя, пояснили: поскольку во время «нынешней войны, при недостатке иностранной валюты, финляндским банкам приходилось иногда прибегать к помощи к наличным в крае сравнительно обильным запасам рублевой валюты в целях доставления своим клиентам необходимых на оплату импорта иностранных валют, которые вообще не могут быть получены в обмен на финские марки, не находящие собственно себе спроса вне пределов края… то сосредоточение купли-продажи иностранной валюты в руках той или другой власти никоим образом не способствовало бы сокращению валютных сделок, равно как и не послужило бы на пользу стабилизации курса рубля, но создало бы, с другой стороны, значительные затруднения в виде траты времени и других неудобств для продающей и покупающей валюту публики»[458].

И это при том, что незадолго до этого выяснилось: несмотря на состояние войны, Банк Финляндии продолжал поддерживать корреспондентские отношения с германскими банками, в частности в Берлине и Гамбурге. Что ж, валюта не пахнет. Стало очевидным: зашатался рубль, зашаталась и сама империя.

А тем временем Барк, покинув в Тулоне борт гостеприимного крейсера «Аскольд», не преминул по пути в Лондон заскочить в Париж. Здесь он застал совершенно иную, чем в первый приезд, обстановку — «подавленное настроение в стране», ибо «на Восточном фронте обстановка изменилась совершенно в пользу наших противников, которые завоевали значительные пространства нашей территории. Прежняя надежда союзников, что русские войска, столь победоносные в начале войны в Галиции, займут со временем Берлин, исчезла»[459]. А с ней растворилось и подчеркнутое уважение, демонстрируемое хотя бы внешне до сего времени в Париже и Лондоне к России.

На этот излом в правящих кругах Франции обратил внимание и лорд Берти, заметив: «Делькассе, наконец, теряет веру в русских. Во время различных кризисов они все время вели себя положительно как идиоты»[460]. И это «наконец» много значило, ведь Делькассе всегда выступал ярым сторонником франко-российского сближения. Конечно, британский посол во Франции был буквально помешан на идее измены русских.

Что касается преемника Делькассе на посту посла в России, то он утратил доверие к союзнику куда раньше. «Ясно, — писал Палеолог еще в сентябре 1914 г., когда русские армии своим самоотверженным наступлением только что спасли Париж от захвата немцами, — что русским не по плечу бороться с немцами, которые подавляют их превосходством тактической подготовки, искусством командования, обилием боевых запасов, разнообразием способов передвижения»[461]. Правда, все это не мешало послу Франции требовать все новых и новых жертв от русской армии.

Но и в Лондоне Барка ждал неприятный сюрприз: отношения с новым министром финансов Р. Маккенной как-то сразу не задались. Барк явно ощущал дискомфорт: притворная теплота и поглаживания, мастером которых был прежний канцлер Казначейства, сменились жестким и сухим разговором в повелительном тоне. Маккенна знал, что психологически Барк капитулировал и его осталось просто додавить, лишив последних капель самоуважения. А с вассалами, причем добровольно принявшими такой статус, церемониться не пристало. И Барк ломается: под жестким прессингом Маккенны он послушно подписывает Англо-русское финансовое соглашение от 17/30 сентября 1915 г. Именно в соответствии со статьей 2 должны были осуществляться дальнейшие поставки золота из России: «Принимая во внимание Соглашение между Правительствами Великобритании и Франции, что каждая из сторон должна быть готова экспортировать в США золота на 40 млн ф. ст., Правительство России согласилось предоставить Правительству Великобритании золото на эти цели, поставляя его время от времени, в том самом объеме, в каком оно экспортируется британской и французской сторонами. При этом Правительство России придерживается того ограничения, что от него не должно требовать поставки более чем на 20 млн ф. ст. до 31 марта 1916 г. или более чем на 40 млн ф. ст. в общей сумме. Стороны принимают во внимание, что золото должно поставляться, только исходя из конкретных условий по усмотрению Банка Англии. Поставленное Правительством России золото должно быть использовано на приобретение британских беспроцентных государственных облигаций, выплачиваемых золотом, со сроком обращения 3, 3,5, 4, 4,5 и 5 лет в равных долях. Правительство России принимает на себя обязательство держать эти ценные бумаги до истечения срока их обращения»[462].

Переговоры «по целому ряду причин были гораздо труднее и сложнее, чем… с бывшим министром финансов Ллойд-Джорджем», — спасая свою шкуру (а результаты его визита для золотого запаса России определенно выглядели губительными), вынужден отметить во всеподданнейшем докладе сломленный Барк[463]. При этом в подкрепление собственной позиции он даже ссылается на шифротелеграмму из Лондона посла Бенкендорфа, который в преддверии встречи характеризовал Маккенну как более жесткого переговорщика, чем его предшественник на посту министра финансов Великобритании.

И хотя Ллойд-Джордж вообще не принимал участия в переговорах, Барк упоминает его имя в отчете 4 раза, а Маккенну — главного своего визави на тот момент — только трижды. Как не вспомнить здесь еще один панегирик всесильному британцу из мемуаров Барка: «Вообще я должен сказать, что благодаря Ллойд-Джорджу мое первое посещение Англии во время войны [февраль 1915 г.] сопровождалось необычным вниманием со стороны всех лиц, с коими мне пришлось встретиться; устраивавшиеся приемы отличались сердечностью, везде и всюду было заметно лишь одно доброжелательное отношение».

Надо признать, что о своем втором визите в Лондон Барк вспоминает довольно сдержанно, не забывая всячески превозносить Ллойд-Джорджа и поносить Маккенну, приписывая последнему всяческие грехи, вплоть до обвинений в германофильстве. Правда, делает он это не прямо, а вкладывая подобные слова в уста лорда Канлиффа: тот, по словам Барка, явно «недолюбливал канцлера казначейства, с которым был гораздо менее близок, чем с его предшественником Ллойд-Джорджем, и искренне возмущался его рассуждениями»[464].

Не знаю, сохранил ли Барк и в эмиграции свою неприязнь к Маккенне. Судя по мемуарам, вполне. Однако это не мешало им встречаться на различных светских мероприятиях, заседать в различных комитетах и, улыбаясь, пожимать руки друг другу на светских раутах. Например, они мило общались на собраниях Англо-Русского общества в Лондоне[465], в состав совета которого оба входили. Правда, Маккенна так и остался тем, кем был. А вот Петр Львович к тому времени ловко трансформировался в солидного банкира Питера Барка (Sir Peter Bark) и неплохо себя чувствовал в этом качестве. Да и Маккенна все же, следует признать, уже стал другим: он без колебаний и стеснения пожимал руки большевикам. Бизнес превыше всего.

Интересно и то, что Барк везде пишет о себе в третьем лице и, словно выпячивая свои мнимые заслуги перед престолом, неоднократно повторяет: «русскому министру финансов удалось…» и даже «благодаря…» «состоялось соглашение между Английским банком и мною…», «я заручился согласием…» Он также подчеркивает, что Комитет финансов предоставил министру финансов, т. е. ему, право «в зависимости от обстоятельств пойти на уступки», причем границы этих самых «уступок» никак не определялись. Он неоднократно подменяет понятия, заменяя слово «уступки» словом «изменения»[466]. И для лениво-поверхностного чтения императора вполне прокатывало: царь был доволен. «Нахожу, что переговорами Вашими Вы достигли весьма крупного результата для русского кредита», — начертал резолюцию Николай.

А дальше все пошло как по писаному: согласно всеподданнейшему докладу министра финансов от 8 октября 1915 г. российское правительство поддержало решение Комитета финансов о целесообразности участия России в этой схеме и «примкнуло» к соглашению между Англией и Францией в Булони от 22 августа 1915 г.

Следует отметить, что, будучи верен себе, Барк и через много лет при написании мемуаров не забывал лизать кормящую его британскую руку. Вот как он излагает размышления министра иностранных дел Сазонова в самый канун войны, точнее 11 июля 1914 г.: «Либеральное правительство Англии стоит, безусловно, за мирное улаживание международных конфликтов, балканские вопросы, конечно, всегда интересовали Англию, которая старалась поддержать политическое равновесие на Балканах, и ныне предъявленный Сербии ультиматум побудит, вероятно, английских государственных деятелей приложить усилия для разрешения вопроса путем дипломатическим». А как же нападение на Сербию? Даже этого недостаточно, чтобы Лондон очнулся от спячки: «Нужны другие причины, чтобы побудить великобританское правительство вмешаться в европейскую войну».

Конечно, Барк не так прост, чтобы прямо приписать этот панегирик британской внешней политике самому себе. Якобы это мысли вслух Сазонова. Но кто его знает, что в действительности тогда говорил министр иностранных дел России? Только… Барк. И мы должны ему верить?

Барк везде подчеркивает, что в США «золото высылается в виде временной ссуды». Несколько иначе смотрят на это в Лондоне. Соглашение от 30 сентября 1915 г. предусматривает, что любые приобретения долларов США возможны исключительно при «посредничестве английского правительства». Как отмечается в письме Банка Англии в Казначейство, «золото, отгруженное таким образом правительством России, будет использовано им для приобретения Казначейских облигаций Британского Правительства», «беспроцентных, оплачиваемых золотом», срок погашения облигаций от 3 до 5 лет[467]. Однако в этом обширном документе не говорится ни слова о том, на какой основе будет рассчитываться цена золота, полученного в оплату этих облигаций, а также — что будет, если обязательства не будут погашены в указанные сроки. Ловушка расставлена, осталось подождать, когда она захлопнется.

Но все это совершенно не смущает Барка. Дальше больше. Соглашение прямо предусматривает запрет на продажу за счет кредита иностранной валюты на внутреннем рынке, что могло бы поддержать курс рубля. А Барк на голубом глазу утверждает: «Высылка золота на приведенных условиях не может почитаться сколько-нибудь угрожающей прочности нашего денежного обращения. При прекращении размена тот или другой размер золотых запасов в натуре в кладовых Государственного банка не имеет ныне существенного значения». Таким образом, выходит, что золотовалютные резервы, их размер утратили свою роль для поддержания стабильности денежного обращения в стране. Дурит царя!

Итак, здесь я должен обратить внимание читателей на одно важное обстоятельство: по мере роста находящейся в обороте денежной массы, увеличения вывоза золота за границу и сокращения при этом реальных запасов в резервных кладовых в официальных документах Министерства финансов упорно подчеркивается, что золотой запас России уверенно растет. Только за 1915 г. он увеличился на 527,6 млн руб. и достиг на 1 января 1916 г. 2,26 млрд руб. При этом золотой фонд внутри страны вырос всего на 54 млн руб., тогда как за границей на 437,6 млн руб., составив в целом 646 млн руб. И хотя определенные меры для накопления физического золота принимались, например, путем приобретения у населения золотых слитков за иностранную валюту по паритету с удержанием 8 % комиссионных, все же не вызывает сомнения, что, как указывалось в документах Наркомфина СССР за 1943 г., «цифра — 437,6 млн руб. — увеличение золотого запаса за границей — является совершенно дутой»[468]. Вполне очевидно, что подобная «статистика» не могла появиться без одобрения самого Барка. Это становится явным из отчета Государственного банка за 1915 г., где поясняется, что «главным источником этого увеличения явилось предоставление Гос. Банку в Английском банке сумм, полученных русским правительством по великобританским кредитам». Безусловно, Петр Львович не мог не знать, что этих средств попросту не существует, ибо полученные под вывезенное через Архангельск в 1914 г. золото на 8 млн ф. ст. кредиты уже к тому времени были полностью исчерпаны.

А у себя дома британское правительство тем временем закручивало гайки, да так, что фактически ставило под вопрос возможность развития любого бизнеса с Россией, помимо своего контроля. В ноябре 1915 г. в Англии был создан Комитет по иностранной валюте, который обязал банкиров «свернуть операции в золоте в интересах своих клиентов»[469].

Но население, пусть и пассивно, сопротивлялось настойчивым усилиям правительства опустошить его карманы — золотая монета массово утаивалась. И если отобрать силой приказа не получилось, то власти решили выманить эти заначки. И, как ни странно, им это удалось. Помогли новинки военной техники — танки, которые впервые вступили в действие на фронте во Франции. Прижимистым, но сердобольным британским обывателям внушалось, что этот вид оружия спасет жизни сотен тысяч «томми» и приведет к стремительному завершению войны. Уставшие от бесконечных тягот и нехватки всего, подданные короля повелись на обещания и дружно полезли в свои потайные чулки, извлекая вожделенные соверены. Они стройными рядами понесли их в банки, чтобы приобрести облигации военного займа. Особенно успешным в этом плане стал военный заем с доходностью 4 % и 5 % годовых, размещенный в январе 1917 г. Он принес неожиданно много золотой монеты[470].

Сам же Барк считал результаты своих переговоров в Лондоне чрезвычайно успешными, отметив, что критика прозвучала только со стороны члена финансовой комиссии Государственного совета Коковцова, «что было вполне понятным». Барк определенно намекает на историю их личных с Владимиром Николаевичем отношений[471]. (Последний о своей отставке узнал только через три дня после приема Барка Николаем II, когда Барк и дал согласие на назначение на пост министра финансов.) При этом Петр Львович особо подчеркнул, что на состоявшемся 19 октября 1915 г. заседании «члены комитета [финансов] остались очень довольны достигнутым мною результатом и поздравили меня с большим успехом»[472]. Вполне очевидно, что Коковцов, вероятно, единственный из заседавших в совете чиновников, многие из которых были из разряда отставных, профессионально понимал, о чем идет речь.

Дело в том, что с поступлением государственных доходов дела обстояли далеко не благополучно. Самые большие потери российской казны даже по сравнению с провальным 1914 г. произошли от введения сухого закона — 473,2 млн руб. Если в 1913 г. от винной монополии поступило в бюджет 899,2 млн руб., то в 1915 г. только 30,7 млн руб. Рост доходов от других источников на 423,3 млн руб. не смог перекрыть эту брешь. Так что недобор от таможенных сборов в 20,5 млн руб. выглядел на этом фоне сущим пустяком[473].

Еще более губительным, чем само соглашение от 30 сентября 1915 г., было для интересов России и ее армии приложение к нему, которое касалось уже только двух стран и их взаимодействия в области приобретения военного снаряжения. В соответствии с данным документом, «Императорское правительство признало, что в будущем все предложения относительно поставок для России, подлежащих производству либо в Великобританской империи, либо в Америке, будут рассматриваться в Лондоне». Да, Россия назначала для этих целей специальных представителей, но базироваться им надлежало именно в английской столице. И только. Более того: «Ни одна поставка для России, платеж за которую должен быть произведен из кредитов, предоставленных английским правительством, не будет производиться без формального одобрения компетентного представителя, назначенного Императорским правительством в Лондоне, по совещании с компетентным должностным лицом, назначенным английским правительством».

И пусть вас не вводит в заблуждение блудливо-уклончивое «по совещании». Этим изобретательным бюрократическим эвфемизмом прикрывалось реальное состояние дела: истина заключалась в том, что отныне и до конца войны, даже после падения монархии в России, все решения в отношении военных поставок, заказов и их оплаты принимались единолично исключительно англичанами. Российским представителям только и оставалось, что стенать, судачить на кухне и в бессильной праведной ярости направлять жалобные послания в Петроград, описывая «художества» британцев, день ото дня все наглее игнорировавших интересы их родины. А чтобы сразу показать, кто в доме хозяин, таким «компетентным должностным» лицом стал выступать не кто иной, как сам лорд Китченер, стоявший во главе специального комитета при Военном министерстве Великобритании. Даже поставки всех иных материалов, кроме вооружения, взрывчатых веществ и боеприпасов, шли через Международную комиссию по снабжению (Commission Internationale de Ravitaillement), куда, конечно, входили и российские представители, но не им принадлежало право решающего голоса.

Российские власти, опять же в лице все того же потерявшего всякую волю и желание к сопротивлению алчности союзников Барка, фактически соглашались на полный контроль со стороны пусть и союзной, но иностранной державы за всеми собственными военными заказами и платежами по ним, отдавая инициативу британцам, которые, естественно, в первую очередь учитывали интересы своих войск. И делали это, как показала уже вскоре дальнейшая практика отношений между союзниками, с полным эгоизмом, цинично игнорируя интересы снабжения русской армии.

Этот факт, пусть и в весьма обтекаемой форме, находит подтверждение даже в официальных документах Министерства финансов. Наверное, не все чиновники ведомства растеряли остатки совести и личного мужества. Российские уполномоченные, признается в одной из аналитических записок, подготовленных Особенной канцелярией по кредитной части, встречают «некоторые затруднения в вопросе получения из предоставленного нам английского кредита свободных средств в свое распоряжение на оплату заказов, ввиду необходимости предварительных сношений с Английским правительством»[474]. Но кто их читает, эти записки?

5 ноября 1915 г. финансовый уполномоченный императорского правительства Японии Кэнго Мори[475] встретился в комплексе зданий Министерства финансов в Лондоне[476] с сэром Малькольмом Рамси[477]. Речь шла об оказании содействия правительству Японии в приобретении 10 млн долларов, необходимых на оплату военных закупок в США. Англичане согласились помочь, но просили уточнить конкретные сроки, к которым понадобятся эти деньги.

По возвращении в резиденцию Финансовой комиссии императорского правительства Японии в Великобритании[478] Кэнго Мори незамедлительно направил на имя сэра Рамси письмо, в котором сообщил, что первый транш в 3 млн долларов США необходим Японии уже к 30 ноября, второй на такую же сумму — к 31 декабря 1915 г., еще через месяц, т. е. 31 января 1916 г., потребуется и остаток в 4 млн долларов США.

При этом в конце письма японский представитель, как бы подкрепляя свое обращение необходимостью вынесения данного вопроса на самый верх английской финансовой иерархии, добавил довольно двусмысленную фразу, словно намекая на необходимость для британцев более оперативно отреагировать на просьбу партнеров, от которых они ожидают встречных услуг: «Надеюсь, сэр Джон Брэдбери также оценит тот дух открытости, с которым я обратился к вам по этому вопросу. Я также рассчитываю, что ваша консультация приведет к некоторым удовлетворительным результатам»[479].

Англичане намек поняли: для проработки практических вопросов с Мори незамедлительно встретился управляющий Банком Англии У. Канлифф.

Итак, британцы свой выбор сделали. На карте войны обозначилась новая точка, стратегическое значение которой трудно переоценить. А ведь только в 1910 г. начались активные работы по развитию порта, когда Владивосток был включен в специальную государственную программу. В октябре 1912 г. технический совет Министерства торговли и промышленности утвердил план повышения грузооборота порта, которым предусматривалось довести его пропускную способность до 2,26 млн т в год. На эти цели планировалось ассигновать около 6,8 млн руб. Однако выполнять все эти мероприятия пришлось в условиях войны[480].

Но если с Владивостоком все вроде бы ясно, то почему именно Оттаву выбрали британцы для сосредоточения золотых резервов?

Докладная записка Комитета финансов о кредитных операциях в США с резолюцией Николая II «Исполнить» и надписью рукой П. Л. Барка о докладе императору в Царском Селе. 25 марта 1916. [РГИА. Ф. 563. Оп. 2. Д. 531. Л. 1–5]

К началу мировой войны Канада уже пользовалась значительной самостоятельностью, хотя и оставалась под формальным управлением британской короны. Накануне войны Канада переживала далеко не самые лучшие дни: экономическое положение было удручающим. Бурный рост сменился резким спадом во всех отраслях, особенно пострадали экспорт хлеба, металлургическая и лесная промышленность, строительство. Так, в 1913 г. стоимость объявленных строительных контрактов сократилась на 37 % по сравнению с 1912 г. В стране усилилась безработица. Поэтому войну в Европе местные промышленники и торговцы поначалу восприняли с ликованием: всех воодушевляла надежда на огромные военные заказы. Как доносил в МИД российский консул С. Лихачев, «всегда практичные канадцы уже теперь не прочь учитывать и обсуждать между собой все выгоды и преимущества, которые они извлекут после войны».

Понятно, что в таких условиях правительство Канады незамедлительно согласилось бесплатно хранить золото для Банка Англии, учитывая только текущие расходы на эти цели. Британцы были настолько обеспокоены сохранностью золотого запаса, что, опасаясь воздушных налетов на Лондон, Банк Англии оборудовал временное хранилище золота в Плимуте на борту старого линкора «Эксмут».

Письмо страховой компании в Банк Англии по вопросу перевозки русского золота на японских крейсерах. Декабрь 1915. [Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

Однако радужные надежды канадского бизнеса, что война резко оживит деловую активность, не оправдались. К экономическим тяготам добавились сведения о потерях канадских войск на фронте. Население озлоблял не только принудительный призыв на военную службу, но и тот факт, что Великобритания размещала заказы в США, а не в Канаде, где продолжали закрываться заводы. В стране был основан специальный орган — Управление по военным заготовкам, но ему мало что удалось сделать. Премьер-министр Канады Борден[481] даже выезжал несколько раз в Лондон, добиваясь роста военных заказов. Но США превосходили Канаду технологически. Особых результатов не дали и длительные беседы премьера Бордена с Ллойд-Джорджем[482].

Поскольку далее наше исследование построено преимущественно на документах из архива Банка Англии, которые никогда ранее не переводились на русский язык и не публиковались, но, по моему глубокому убеждению, чрезвычайно важны для понимания дальнейшего хода событий и роли западных союзников и Японии в операции по извлечению золота из России, то я решил ознакомить с ними моих читателей более подробно.

Итак, 26 ноября 1915 г. перед министром финансов Японии Токитоси Такэтоми[483] помощник положил срочную телеграмму в Лондон. Министр, хоть и выходец из древнего самурайского рода, не был белоручкой; долгие годы работы журналистом и большой парламентский опыт приучили Такэтоми бережно относиться к слову. Он внимательно прочитал текст, ибо хорошо понимал, что ему предстоит поставить свою подпись под реально историческим документом. Все долгие минуты размышления вельможи над текстом помощник боялся перевести дыхание: он-то отлично знал, насколько патрон придирчив к фразам, требуя от подчиненных всегда точного изложения мыслей. Но на сей раз ничто не вызвало министерского гнева. Такэтоми поставил подпись под указанием для Кэнго Мори. Последнему надлежало, основываясь на содержании шифровки, подготовить письмо в Банк Англии. О, это было не рядовое указание. И Токитоси Такэтоми это хорошо знал: речь шла о деньгах, точнее о золоте, русском золоте, участие в дележе которого предложили англичане.

Министр даже улыбнулся. Он прекрасно понимал, что столь непривычная щедрость Лондона, привыкшего грабить самостоятельно, на сей раз продиктована только слабостью англичан, которые внезапно для себя оказались не в состоянии в одиночку проглотить столь большой кусок. У них банально не хватало кораблей, после того как немцы чувствительно пощипали их флот в первый год войны. А теперь вот и появилась необходимость охранять океанские конвои от безжалостных и хладнокровных атак неустрашимых германских подводников. Такэтоми вспомнил своей недавний разговор с адмиралом Исаму Такэситой[484] — восходящей звездой японского Императорского флота. Этот опытный моряк и дипломат, точнее разведчик и непревзойденный манипулятор людьми, только недавно серьезно вошел в политическую элиту страны. Но рост его влияния в качестве главы Временного военно-морского исследовательского комитета на принятие решений высшим руководством страны был ошеломляющим. В своих руках Такэсита держал будущее страны, ибо в его функции входила разработка перспективного плана усиления мощи японского флота, что для островной империи являлось решающим фактором.

Такэтоми знал, что адмирал буквально бредит идеей установления полного японского контроля над Сахалином. Он до сих пор проклинает тех японских дипломатов, которые позволили русским в последний момент вывернуться на переговорах в Портсмуте о мире по итогам войны 1904–1905 гг. и сохранить северную половину острова за собой.

Так вот, Исаму Такэсита, опираясь на развернутую на столе карту Сахалина, — он всегда возил ее с собой с момента тех памятных мирных переговоров в США с С. Ю. Витте, в которых он, тогда еще капитан 1-го ранга, участвовал в качестве военно-морского эксперта, — прямо заявил министру: «Мы стоим на пороге исторического шанса: Россию надо обескровить. Да, сегодня мы будем им помогать, но всегда надо помнить, что главное — выкачать их ресурсы, прежде всего золото. Затем мы вернем не только Сахалин, но и Сибирь». И ткнул указкой в другую карту, отрезав от огромной территории Российской империи пространства на восток от Байкала. «А там дальше займемся и Америкой — уж слишком они разжирели на ресурсах Азии. Азия должна принадлежать азиатам», — подвел он итог беседы, почтительно поклонившись министру.

Но это были вопросы будущего. А пока в Токио раздумывали, как не остаться в стороне от стран-победителей, когда будут делить российское наследство, как не опоздать на пиршество мародеров. Буквально с первых месяцев войны Лондон настаивал на посылке японских сухопутных контингентов на Западный фронт, где германский каток пластовал французов, да и их самих. Но лукавые японцы не горели желанием умирать за интересы Лондона, тем более в Европе. Главное для них — право на участие в схватке за передел мира, а точнее, пока только германских колоний, которое обеспечивало им выступление на стороне Антанты. Для японских милитаристов эта война во многом носила «расовый характер».

И тон в этом тренде на гегемонию в Азии задавал тандем двух ярых сторонников идеи расчленения России: уже знакомого нам адмирала Исаму Такэситы и его коллеги по тайному ремеслу, известного японского разведчика — признанного специалиста по России генерала Мотодзиро Акаси, занимавшего тогда должность заместителя начальника Генерального штаба Императорской армии. Эти два человека, находясь в кругу соратников, не скрывали своих взглядов. «Если взять наши перспективы в Азии, то это война между христианами и, если воспользоваться их терминологией, язычниками. И хотя мы не будем настаивать на исключении интересов европейцев и американцев, будет логичным дать прямо понять западникам, что в принципе Азия должна перейти под контроль азиатов»[485], — достаточно четко формулировал генерал задачу на будущее. Такэсита с жаром поддержал эту мысль, только и уточнив: «Азия на Западе начинается с Урала». Конечно, тогда Япония была еще не готова «настаивать на исключении интересов европейцев и американцев». Но главное уже прозвучало — Азия для азиатов, а остальное дело времени.

Тогда на обратном пути в министерство из штаба флота Токитоси Такэтоми чувствовал даже некоторое ошеломление из-за подобного заявления адмирала, ведь Исаму Такэсита прослыл большим поклонником всего американского. Всем известно, как хорошо адмирал знает США, где он провел долгие годы в качестве военно-морского атташе и уверенно входил в ближайший круг советников президента, с которым, можно сказать, был на короткой ноге. И вдруг — надо готовиться к войне с США! Такого можно ожидать от кого угодно, но только не от Такэситы.

Помощник почтительно покашлял, вернув министра к реальности: дело было срочное. Такэтоми поднял руки, позволив ему извлечь папку с текстом шифровки. Ввиду важности документа для понимания дальнейших событий приведу его содержание почти полностью:

1. Правительство Японии предоставит свои военные корабли для того, чтобы принять на борт во Владивостоке и перевезти в Ванкувер золото, принадлежащее Банку Англии, стоимостью 8 млн фунтов стерлингов.

2. Самый ранний срок, когда корабли смогут прибыть во Владивосток, — после 10 декабря с. г.

3. Расходы в связи с этим рейсом будут определены после дальнейшего изучения, но на текущий момент, по предварительным оценкам, составят около 500 000 иен.

4. Хотя с точки зрения обеспечения безопасной доставки груза, о котором идет речь, будут приняты все возможные меры предосторожности, Правительство Японии не может взять на себя ответственность за любые риски в связи с упомянутым грузом золотой монеты.

5. Что касается золотой монеты на сумму до 2 млн фунтов стерлингов, Правительство Японии приобретет ее во Владивостоке. Цена будет определена по монетному паритету с последующей оплатой в Лондоне в фунтах стерлингов[486].

Как министр финансов Такэтоми был очень доволен: золото на 2 млн фунтов доставалось Токио за пустяковую услугу, более того переход отряда боевых кораблей к берегам Канады был Японии исключительно выгоден. Хороший учебный поход за чужой счет, к тому же не вызывающий никакого подозрения у американцев. Сегодня они нейтральны, а завтра — посмотрим. И он снова вспомнил слова адмирала. Самураи умеют ждать.

А в Лондоне тем временем параллельно шла проработка всех вопросов на политическом уровне. Отвечал за них постоянный секретарь Казначейства — второй заместитель министра финансов Джон Брэдбери — человек, чье имя в те годы знал любой британец: ведь именно его именем названы знаменитые банкноты в 1 фунт с его подписью, появившиеся в обращении с началом войны и немедленно ставшие невероятно популярными. Для традиционной Англии это стало революцией, ведь прежде большинство простых подданных империи в жизни не держали в руках бумажных денег — только монеты. Банкнотный ряд Банка Англии начинался с 5 фунтов, что по тем временам представляло внушительную сумму, вряд ли часто встречавшуюся в кармане простого рабочего человека. С началом войны ситуация коренным образом изменилась — военные действия требовали огромных расходов. И обеспечить весь оборот золотой монетой было невозможно.

«Фунт Брэдбери» — купюра в 1 фунт. 1914. [Из открытых источников]

2 декабря 1915 г. Джон Брэдбери направил заместителю главы МИД Великобритании письмо, в котором, в частности, говорилось, что к указанной дате из Банка Англии изъято золота для осуществления отправки в США на сумму в 34,244 млн фунтов стерлингов; помимо этого, еще 18 млн фунтов высланы напрямую на счет британского правительства. В итоге, поскольку в целом сумма составляет 52,244 млн фунтов стерлингов, «управляющий Банком Англии полагает, что настало время обратиться к правительству России по поводу начала отправки оговоренного количества золота». Того самого золота, которое Барк в ходе личных двусторонних переговоров с канцлером Казначейства пообещал по первому требованию Лондона отправить в Оттаву наиболее удобным и безопасным способом — через Владивосток. А посему послу е. в. в Петрограде надлежит потребовать от русских ответить, когда «правительство России сможет в как можно более короткие сроки информировать правительство е. в., какими партиями и в какие сроки золото на 20 млн фунтов стерлингов может быть доставлено им во Владивосток, где немедленно будут приняты меры к тому, чтобы принять его на борт для перевозки в Оттаву»[487].

Управляющий Банком Англии лорд Канлифф, изучив предложения японцев, 3 декабря 1915 г. отправил Кэнго Мори в посольство Японии (Гровенор-сквер, 20) письмо, в котором, в частности, указал:

Я согласился от имени Банка Англии продать Правительству Японии золотые монеты стоимостью до 2 млн фунтов стерлингов, которые будут доставлены на два ваших военных корабля в порту Владивостока как можно раньше после 10 числа текущего месяца. Что касается оплаты, то я исхожу из того соображения, что вы заплатите Банку за поставку в тот же день, когда она будет там осуществлена. Если это будет не английская монета, то оплата будет произведена по монетному паритету. Груз монеты будет проверен и пересчитан во Владивостоке во время погрузки… Вы также согласились от имени своего Правительства, что эти же два военных корабля перевезут для нас в Ванкувер другую партию золота стоимостью 8 млн фунтов стерлингов (по 4 млн фунтов на каждом корабле), которая будет доставлена на эти корабли во Владивостоке в то же самое время, что и золото на 2 млн фунтов, и что стоимость перевозки этой партии составит 36 000 фунтов стерлингов, которые будут выплачены вам Банком [Англии]. Буду признателен, если вы при первой удобной возможности сообщите мне названия военных кораблей, которые предполагается задействовать для перевозки… указанного золота через Тихий океан[488].

Лорд Канлифф тут же вызвал к себе главного кассира Дж. Г. Нэйрна, которому дал поручение немедленно проинформировать о содержании вышеприведенного письма постоянного секретаря Казначейства, а также попросить Министерство финансов войти с соответствующими предложениями в МИД Великобритании для координации дальнейших действий с английским посольством в Токио. Что и было со всем рвением исполнено.

И, привлекаемые ярким блеском русского золота, межведомственные жернова Британской империи завертелись, прорабатывая весь маршрут доставки его до британских погребов. Тем временем чиновники Банка Англии торговались с канадской транспортной фирмой «Доминион экспресс компани» (Dominion Express Company)[489], добиваясь снижения тарифов на перевозку золота от Ванкувера и Балтимора до Оттавы. Сошлись в цене: доставка золота от Ванкувера до Оттавы обойдется в 1,5 долл. за партию стоимостью в 1000 долл. и 75 центов за аналогичный по стоимости груз от Балтимора до Оттавы.

Не отставали в темпах и представители Страны Восходящего Солнца. Уже на следующий день, 4 декабря, Кэнго Мори, подтвердив в письме управляющему Банком Англии готовность принять все условия по транспортировке золота из Владивостока, тем не менее указал на неготовность правительства Японии «нести ответственность за любые риски в связи с этой операцией». Японцев также очень беспокоили условия передачи золота, и они настоятельно просили сообщить им имена уполномоченных на то лиц как во Владивостоке, так и в Ванкувере. «Что касается места, где будут проходить пересчет и проверка монеты (на 2 млн фунтов стерлингов), — отмечал японский финансовый атташе, — то я хочу отложить этот вопрос до дальнейших консультаций с вами, поскольку, вероятнее всего, это будет крайне трудно сделать на борту кораблей»[490].

В тот же день, 4 декабря 1915 г., страховая маклерская компания «Э. Капел-Кюр и К° Лтд.»[491] совместно с агентством «Ллойдс» выписала два страховых полиса «на японские военные корабли» на перевозку в интересах Банка Англии по маршруту Владивосток — Ванкувер/Оттава на сумму 1,2615 млн ф. ст. При этом прямо назван груз — «золото». В сопроводительном письме генерального директора страховой компании на имя главного кассира Банка Англии еще более точно указаны объекты страхова-ния — «японские крейсеры». И это при том, что их названия еще не были известны руководству Банка Англии. Однако, как видим, круг посвященных в операцию по транспортировке огромных ценностей еще задолго до ее начала стремительно расширялся. Причем переписка велась по обычным почтовым каналам, а документы, исходящие от частных фирм, не имели, что вполне естественно, никаких грифов секретности, т. е. с точки зрения закона являлись рутинными деловыми бумагами, к которым и отношение соответственное.

Не откладывая решение в долгий ящик, морской министр и будущий премьер-министр Японии адмирал Томосабуро Като[492] назначил для выполнения «специального задания» уже теперь нам хорошо известные крейсеры «Токива» и «Титосэ» из состава 4-го боевого отряда 2-й эскадры Объединенного флота, приказав командиру военно-морского района (ВМР) Майдзуру[493] вице-адмиралу Матахатиро Наве[494] обеспечить всем необходимым для похода указанные крейсеры, которые должны «в январе 1916 г. перевезти ценный груз из Владивостока в Майдзуру и принять соответствующие меры по охране этого груза при транспортировке в Осаку»[495].

По соображениям секретности японское руководство приняло решение выгрузить золото по его доставке в страну в военном порту Майдзуру, а не в торговом порту Осака, где было невозможно сохранить секретность. Однако, несмотря на все ухищрения, плавание крейсеров не осталось незамеченным для прессы, в том числе и в России. Но об этом чуть позже.

К. Е. Замен[496], заместитель директора Особенной канцелярии по кредитной части, вернувшись 9 декабря 1915 г. с прогулки по парку в отель «Гайд-парк», где он в тот момент проживал в Лондоне, получил ввиду срочности из рук коридорного боя письмо главного кассира Банка Англии Дж. Г. Нэйрна. Опуская некоторые уже известные нам детали, Нэйрн, в частности, указывал:

Ссылаясь на вашу беседу с Управляющим во вторник, во второй половине дня, хочу предоставить вам информацию о деталях приготовлений, проведенных Банком Англии в связи с обязательством правительства России поставить золота на 10 млн фунтов стерлингов во Владивосток:

(1) Золото должно быть доставлено во Владивосток после 10 декабря, как можно скорее.

(2) Все золото во Владивостоке должно быть передано в интересах Банка Англии имеющему соответствующие полномочия представителю (или представителям) правительства Японии. Далее 2 млн фунтов стерлингов золотом будут направлены в Осаку и 8 млн фунтов стерлингов — в Ванкувер на японских военных кораблях «Токива» и «Титосэ».

(3) Правительство Японии заплатит за золото на сумму 2 млн фунтов стерлингов во Владивостоке, после того как оно перейдет в собственность японской стороны… По прибытии в Осаку монеты должны будут подвергнуться пересчету и проверке представителями японского правительства в присутствии уполномоченных лиц правительства России.

(4) Японские военные корабли «Токива» и «Титосэ» направятся из Осаки в Ванкувер с золотом на 8 млн фунтов. По прибытии в Ванкувер золото будет доставлено компанией «Доминион экспресс» в Оттаву для передачи там министру финансов.

(5) Подразумевается, что представители вашего правительства будут сопровождать и в целом осуществлять контроль за соблюдением договоренностей относительно транспортировки до того момента, пока золото не будет передано министру финансов в Оттаве.

(6) Соблюдая все меры предосторожности… японское правительство вместе с этим не берет на себя ответственность за его благополучную доставку в Ванкувер. Всю ответственность во время перевозки из Владивостока в Оттаву несет британское правительство[497].

А между тем нервозность что в Токио, что в Лондоне нарастала. Посла Японии в Англии Кацуносукэ Иноуэ[498] засыпали запросами: когда? Когда? Ну когда же? И как бы ни хотелось ему порадовать высокое начальство приятной для него новостью, сообщать пока было нечего. 10 декабря 1915 г. он все же вынужден дать знаменитому теперь министру иностранных дел Кикудзиро Исии[499] телеграмму о том, что, увы, точная дата прибытия золота во Владивосток все еще не определена.

Однако в итоге получилось, что Иноуэ поторопился — ему явно немного не хватило терпения. Ибо уже на следующий день, 11 декабря 1915 г., К. Е. Замен официальной запиской на имя управляющего Банком Англии сообщил, что, согласно полученной им телеграмме из Петрограда, золото «отправлено и прибудет во Владивосток приблизительно в течение трех недель»[500].

Ответ Канлиффа не заставил себя ждать и был получен в тот же день. Банкира интересовало только одно: как будет сформирована партия — «в виде слитков или в монете, и если в монете, то каких именно стран». Одновременно уважаемый лорд известил об этом и японского представителя. Так что уже 11 декабря Кэнго Мори располагал информацией о возможных сроках прибытия транспорта во Владивосток.

В архивных делах Банка Англии также сохранилось письмо Джона Брэдбери, подтверждающее осведомленность министерств финансов и иностранных дел Великобритании обо всех деталях хода операции на тот момент. Для нас это обстоятельство представляет интерес, поскольку позволяет проследить, как расширялся круг ведомств и лиц, в том числе представителей частного бизнеса, которые в полном объеме располагали информацией о готовящейся транспортировке русского золота за океан. Лично на меня наибольшее впечатление произвел тот факт, что секретные по своей сути сведения для страны, уже второй год находящейся в состоянии полномасштабной войны и несущей огромные потери на море от действий германского флота, неоднократно направлялись на адрес гостиницы, где квартировал русский чиновник. Так и представляешь себе картину, как консьерж на стойке отеля «Гайд-парк», получив пакет из Банка Англии на имя постояльца C. de Sahmen, т. е. господина Замена, кладет конверт в ячейку, соответствующую номеру его комнаты. И там этот конверт с совершенно секретной информацией дожидается, когда постоялец или лицо, им представившееся, попросит уточнить: поступала ли сегодня почта на его имя? О да, сэр… Возможно, я несколько утрирую, описывая особенности подобного способа обмена данными между союзниками на высоком уровне, но картина вполне реалистичная.

16 декабря 1915 г., опять-таки указав на письме адрес отеля, правда, украсив лист надписью «лично и конфиденциально», Замен сообщил Канлиффу, что, «согласно полученной им из Петрограда телеграмме, партия золота состоит из 1247 слитков, включая 384 российских слитка, весом от 500 до 580 унций различной пробы и чистоты от 9967 и 9999 на 10 000 на сумму 2 млн фунтов стерлингов, предназначенных для Японии; и 6070 слитков, выплавленных в других странах, на сумму 8 млн фунтов стерлингов»[501].

А в Петрограде 18 декабря 1915 г. поскандалили Барк и министр иностранных дел Сазонов. В ответ на просьбу последнего выделить средства для помощи преследуемым турецкими властями армянам министр финансов ответил, что «при современном финансовом положении возложение на государственное казначейство нового расхода, не вызываемого государственною необходимостью, вообще не представляется возможным». И ему в принципе «представляется необходимым, ввиду валютных затруднений, избегать, насколько возможно, перевода денег за границу»[502].

Письмо К. Е. Замена в Банк Англии со спецификацией груза золота. 16 декабря 1915. [Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

Британское казначейство тем временем крайне беспокоил вопрос, как сохранить собственный контроль над финансированием российских военных расходов за границей за счет средств, полученных под поставляемое золото. Это ни в коем случае не должны были быть свободно обращающиеся на рынке ценные бумаги[503]. Малькольм Рамси предложил Банку Англии проект бланка специальной облигации номиналом в 100 тыс. ф. ст., которую планировалось выпустить под русское золото, где прямо указывалось, что «основная сумма по этой облигации подлежит оплате из консолидированного фонда Соединенного Королевства Великобритании и Ирландии… и подлежит выплате в британской золотой монете в Банке Англии»[504].

Но и с этими предложениями, фактически лишавшими Россию возможности даже подержать живые деньги в руках, не согласился Банк Англии. Как указал в своем ответе заместитель главного кассира Э. М. Харви, из текста бланка облигации следует «исключить слова „в британской… монете“», но «включить слово „беспроцентная“». Он также счел неуместным использовать слово «капитал» при переписке по вопросу указанных обязательств, предложив говорить о «сумме» облигаций, поскольку само понятие «капитал» предполагает получение процентного дохода. «Представляется правильным, — писал Харви, — чтобы тот факт, что облигации не приносят процентный доход, был отражен непосредственно на самих бланках облигаций, ибо передает точные слова подлинного соглашения без специального акцентирования внимания на необходимости оплаты обязательства реальными соверенами»[505]. В общем, мимо кассы…

Образец облигации российского правительства на 100 тыс. ф.ст.

А поскольку, не будем забывать, сама идея «выпустить на Лондонском денежном рынке, при содействии Английского банка, краткосрочные обязательства русского Государственного казначейства, по образцу обязательств, выпускаемых английским казначейством», целиком и полностью принадлежала Ллойд-Джорджу и Канлиффу, а Барк ее только с готовностью подхватил, то и церемониться было нечего.

Однако, несмотря на, казалось бы, уже установленные сроки отправки ценного груза из России, англичане испытывали прямо-таки чесоточный зуд в руках, который могло успокоить только тщательное ощупывание вожделенных золотых слитков. Уже 21 декабря 1915 г., явно не выдерживая нервного напряжения, Брайен Кокейн[506] пишет Замену:

Правительство Японии сообщает, что их военные корабли прибудут туда [во Владивосток] 3 января или около этой даты. Если в соответствии с вашей информацией золото прибудет туда значительно раньше этого срока, очень важно, чтобы мы узнали об этом без промедления, чтобы по возможности обеспечить более ранний заход японских военных кораблей[507].

Параллельно в тот же день Рутковского приглашают в Казначейство на разговор, так сказать, «совершенно частного характера». И лорд Казначейства, докладывает Рутковский, как бы между прочим сообщает ему, что «для упрощения процедуры казначейство желает предоставить в ваше [т. е. Барка. — С. Т.] распоряжение ежемесячный кредит в 2 миллиона ф. ст., которым министерство сможет свободно распоряжаться…»[508] Совпадение? Возможно, но уж очень ко времени.

А в высших кругах британского руководства нетерпение буквально зашкаливало, ибо вопрос укрепления финансовых ресурсов рассматривался в Лондоне как важнейший фактор, который в конечном итоге определит, кто выйдет победителем из этой войны на истощение. И доминирование этой идеи в умах лондонских бюрократов никто не оспаривал. «На последующих этапах война в большей степени примет характер финансовой борьбы», — именно так оценивал настроения большинства чиновников Министерства финансов Великобритании в конце 1915 г. Кейнс в одном из писем к матери[509].

Между тем англичане всячески побуждали своих японских партнеров поторопиться. И все же после длительной переписки с Банком Англии в Токио пришли к заключению, что ранее 29 декабря 1915 г. выход флотилии в направлении Владивостока не представляется возможным.

28 декабря 1915 г. Замен сообщил в Банк Англии, что военный комендант порта Владивосток проинформирован о прибытии туда японских военных кораблей 3 января 1916 г.

А уже на следующий день (29 декабря) «Токива» и «Титосэ» вышли из Йокосуки[510], взяв курс к российским берегам. Свидетелями этого события стало множество глаз. Естественно, эту новость по каналам агентств новостей получили в сотнях газет нейтральных стран по всему миру.

«Радостный визг» К. Е. Замена о благодарности Банку Англии за то, что забрали русское золото. 11 декабря 1915

Вполне возможно, соответствующей информацией располагал и командир германского рейдера «Мёве»[511], который действовал в Атлантическом океане с декабря 1915 по март 1916 г. Несмотря на ограниченные возможности немцев — «Мёве» дошел только до северного побережья Бразилии и затем повернул обратно — в ходе рейда были захвачены 15 судов противника (включая одно под французским флагом), два из которых направлены в качестве призов в лояльные немцам порты, а остальные с грузами для союзных войск в Европе потоплены. Конечно, «Мёве» не мог представлять никакой опасности для японского отряда. Однако в Банке Англии вряд ли располагали точными данными, насколько безопасен переход из Японии в Ванкувер. Но уж наверняка знали, что британский торговый флот несет серьезные потери на коммуникациях, в том числе вдали от английских берегов.

Пока японские крейсеры находились в море, телеграфные линии загружались все новыми сообщениями. Теперь в Токио стало определенно известно, какое золото следует ожидать. Через заместителя управляющего Банком Англии Брайена Кокейна Замен информировал японцев, что «золото, предназначенное для Японии, находится в 232 ящиках и его стоимость составляет 2 000 245 фунтов стерлингов. Примерный вес каждого ящика — 4 1/4 пуда (62 пуда равны 1 тонне). Золото для Оттавы помещено в 949 ящиков и в сумме оценивается в 8 001 701 фунт стерлингов. Примерный вес каждого ящика, формирующего эту часть поставки, также 4 1/2 пуда»[512]. Россия несет ответственность за фактическое содержание упаковок с грузом, но при условии, что ящики, не имеющие повреждений, будут вскрыты в присутствии российских представителей.

Не только золото шло англичанам. 22 декабря 1915 г. / 4 января 1916 г. на заседании Совета министров России обсуждали трудности с продовольствием: даже в столице отмечались перебои в снабжении, угрожающие сохранению спокойствия среди жителей. Критическая ситуация сложилась со сливочным маслом. «Его нет в стране, — отметил в докладе министр путей сообщения А. Ф. Трепов[513], — и только в марте получим из Сибири». А Яхонтов в скобках пометил: «3 млн вывезли в Англию»[514]. «3 млн» чего, не указал, но, вероятно, пудов. И даже если пудов, то это 48 000 т сливочного масла. Можно представить, сколько пароходов ушло с этим драгоценным для здоровья человека в тяжелое время войны грузом. Так что не золотом единым…

Итак, пока русские и японские адмиралы и офицеры поднимали тосты в честь друг друга, во Владивостокском порту шла погрузка золота. Восемь катеров челноками сновали к берегу за упаковками с золотом, которое затем поднималось на борт крейсеров. По согласованной процедуре с российской стороны в приеме-передаче золота участвовали командир порта контр-адмирал П. В. Римский-Корсаков[515] и группа чиновников Министерства финансов во главе с и. о. ревизора Особенной канцелярии по кредитной части В. В. Пемеллером[516]. Они наблюдали, как секретарь Банка Японии («Нихон гинко») Сигэя Мидзуно и его помощник Синносукэ Акияма тщательно проверяют сохранность печатей и пломб на ящиках с золотыми слитками, предназначенными для Японии. Рядом стояли консул Мотонобу Номура, командующий отрядом и командиры кораблей.

Непосредственно обязанности получения, проверки, сохранения и доставки золота на 8 млн фунтов стерлингов, направляемого в Ванкувер, возлагалась на кассиров — капитан-лейтенантов Томосукэ Муто (крейсер «Токива») и Кэмпу Оцуку (крейсер «Титосэ»)[517]. Согласно договоренности, японская сторона при отсутствии повреждений или нарушений печатей и пломб в дальнейшем не несла никакой ответственности за содержание ящиков и должна была передать английской стороне груз в таком виде, в каком он поступил на борт. Но любопытство японцев зашкаливало, и они всячески настаивали на необходимости подготовки российской стороной детальной описи-спецификации по каждой отдельной упаковке.

И вот долгожданный момент настал: на борту «Токивы» распределены по трюмам и надежно закреплены 466 ящиков, которые надлежало доставить в Канаду. Но главное — здесь же и 232 ящика, которые нужно выгрузить в Майдзуру для отправки на монетный двор в Осаке. Капитан-лейтенант Муто в который раз придирчиво проверяет все пломбы и сохранность упаковки, повторно осматривая внешне каждый ящик в штабеле. За ним неотступно следуют чиновники Министерства финансов Д. А. Магула, Н. И. Анопов и Е. А. Жихарев[518]. Именно этой тройке выпало сопровождать ценный груз в Осаку для окончательной передачи японской стороне. На борту «Титосэ» уже приняли 483 ящика, предназначенные для Канады. В. В. Пемеллеру, М. А. Тер-Асатурову и Н. А. Рождественскому[519] предстоял куда как более дальний путь — с золотом империи до Торонто.

Казалось бы, все идет по плану — можно и расслабиться. Но почему же столь заметно нервничает командир 4-го боевого отряда контр-адмирал Идэ? Еще 4 января 1916 г. он отправил морскому министру телеграмму с докладом, что к 20 часам по времени Владивостока закончена погрузка и завершена процедура приема-передачи ценного груза. Главная причина его озабоченности состояла в том, что он пообещал высокому начальству прибыть в Майдзуру к 8 часам утра 8 января 1916 г. А эти русские так медлительны и почему-то все тянут с оформлением страховки: надуманные формальности буквально приводили в бешенство пунктуального адмирала. Кэндзи Идэ даже представить себе не мог, что его попросту выставят безответственным лгуном перед министром. Тем более, как у любого успешного военачальника, недоброжелателей у него хватало. Но на дворе уже 6 января 1916 г., время завтрака, а неторопливые русские чиновники все копошатся с ворохами бумаг.

Записка Кэнго Мори заместителю управляющего Банком Англии Брайену Кокейну о доставке русского золота в Осаку. Февраль 1916. [Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

Только во второй половине дня все формальности были улажены, и японские крейсеры вышли из Владивостока. Идэ приказал поднять сигнал: полный ход. Он дал слово, и он его сдержит. Его не волновало, что для этого должны сделать механики и машинисты: им приказали выжать из машин все.

В 11 часов 8 января 1916 г. контр-адмирал Идэ подписал телеграфное донесение морскому министру: «В 10 часов утра 232 ящика ценного груза благополучно выгрузил на берег». А в 15 часов командир военно-морского района Майдзуру отправил в тот же адрес телеграмму: «Ценный груз, находившийся на борту „Токивы“, благополучно выгружен на берег, погружен на поезд и сейчас под охраной отряда морской пехоты следует в пункт назначения». «Токива» и «Титосэ» незамедлительно вышли из Майдзуру[520].

А в тот же день (6 января 1916 г.), когда не особо избалованные в последние годы интересными зрелищами жители Владивостока наблюдали со всех окрестных сопок, как японские крейсеры покидают порт, в Банк Англии поступило письмо с приложенным к нему чеком управляющего Лондонским отделением «Йокогама спеши банка»[521] K. Тацуми, в котором указывалось, что банк уполномочен по поручению императорского правительства Японии «передать вам сумму в 2 000 245 ф. ст. в качестве примерного платежа за 232 ящика со слитками золота, полученные во Владивостоке»[522].

Учитывая разницу во времени, могу предположить, что к тому моменту финансовому уполномоченному императорского правительства Японии в Лондоне Кэнго Мори было известно о заключении специалистов «Нихон гинко». Как зафиксировали последние в своем протоколе, «японская доля в этой партии золота составляет 232 ящика слитков стоимостью на сумму 2 000 245 ф. ст., а английская — 949 ящиков слитков стоимостью на сумму 8 001 710 ф. ст. …В обоих случаях вес одного ящика равен 4 1/2 пуда. По русской системе мер 62 пуда равняются одной тонне»[523].

Не знаю, насколько точно переведены на русский записи японских банкиров, но должен признаться, что слово «доля» в их документе меня впечатлило.

А почти в это самое время в начале января 1916 г. на вокзале в Токио царило всеобщее смятение: по перрону прохаживался сам император Японии! Вопреки всем традициям протокола дворца, он лично встречал члена царской семьи, великого князя Георгия Михайловича[524], двоюродного дядю царя. После настоятельных рекомендаций российского посла в Токио великий князь прибыл в Японию по личному поручению Николая II.

Георгий Михайлович, как и было официально объявлено, принес поздравления императору Тайсё[525] по случаю интронизации. Однако реальная причина его появления в Токио заключалась в необходимости укрепить взаимное доверие между двумя странами, которое все еще сильно омрачали последствия недавней войны.

Несколько забегая вперед, отмечу, что и в России, ожидая ответного визита дяди правящего императора Ёсихито (Тайсё), принца Котохито Канъина[526], постарались не ударить в грязь лицом. Ну, изо всех сил. Настолько, что вызвали оторопь у жителей Петрограда, у которых еще были свежи воспоминания о русско-японской войне. По рассказу одного французского офицера, «на Марсовом поле его извозчик обернулся к нему и, указывая на занятых обучением новобранцев, спросил его насмешливым тоном:

— Зачем их обучают?

— Да для того, чтобы драться с немцами.

— Зачем?.. Вот я в 1905 году участвовал в кампании в Маньчжурии, был даже ранен при Мукдене. Ну, вот! А сегодня, видишь, все дома украшены флагами, а на Невском стоят триумфальные арки в честь японского принца, который должен приехать. Через несколько лет то же самое будет с немцами. Их тоже будут встречать триумфальными арками. Так зачем же убивать тысячи и тысячи людей, ведь все это, наверное, кончится тем же, что и с Японией»[527].

А ведь, наверное, прав был во многом этот русский мужик, хотя многого он, конечно, не знал, но зато, может быть, как ветеран помнил, что этот принц-генерал в недавней войне сражался против России. И, видимо, воевал неплохо, раз повышен за боевые успехи до генерал-лейтенанта. Но извозчик, конечно же, не ведал, что в это самое время русское золото удалялось от родных берегов на японских крейсерах, тогда как в самой России с января 1916 г. фактически введен запрет на свободное установление валютного курса рубля, который в дальнейшем определялся властями[528].

По настоятельной просьбе британцев все приготовления к переходу в Канаду велись в обстановке строгой секретности. Определенно, все основания для этого были. 15 января 1916 г. уже известный нам немецкий рейдер «Мёве» захватил британский пароход «Аппам» (Appam). Судно вышло из порта Дакар в Сенегале в Плимут. Однако вскоре связь с пароходом пропала. Поначалу господствовало предположение, что «Аппам» постигла обычная для того времени судьба: торпедирован и затонул. Эти домыслы подтверждала и обнаруженная вскоре пустая спасательная шлюпка с судна. Но вскоре «Аппам» обнаружился в нейтральных США, куда судно привела германская призовая партия. На «Аппам» немцы пересадили также свыше 130 моряков с семи других потопленных ими британских транспортов. При досмотре выяснилось, что помимо обычного коммерческого груза — какао-бобов, сои, кукурузы, хлопка, олова и пальмового масла — на борту находится 16 ящиков с золотом из Западной Африки. А далее завертелась судебная карусель между британским судовладельцем и Германией. В итоге «Аппам» вернули владельцам, а когда США вступили в войну, то немецкие моряки из призовой команды стали первыми военнопленными в американских лагерях.

Мне удалось разыскать австралийскую газету «Меркюри»[529]. В ней со ссылкой на командира немецкой призовой партии лейтенанта Берга сообщается, что в руках рейдеров оказалось золота на 210 тыс. ф. ст. В Лондоне также сделали свои выводы: впредь на гражданских судах можно перевозить золота не более чем на 500 тыс. ф. ст. То есть немцы в принципе могли бы получить и больше.

12 января 1916 г. «Токива» и «Титосэ» прибыли в Йокосуку, где должны были пополнить запасы угля и получить необходимое для океанского плавания снабжение.

А несколькими часами позже в тот же день, 12 января 1916 г., завершилась спешная, скорее похожая на бегство, эвакуация английских, австралийских и французских войск с Галлиполийского полуострова, где они потерпели сокрушительное поражение. «Неудача полная, но катастрофы удалось избежать», — пометил в своем дневнике М. Палеолог.

С этим утверждением французского дипломата можно поспорить. Еще в начале декабря 1915 г. Георг V направил Николаю II «совершенно паническую» телеграмму, которая привела царя, по утверждению очевидцев, в сильное волнение. В ней сообщалось, что «англичане думают бросить все в Турции и все силы устремить на защиту Египта, где немцы хорошо ведут свое дело»[530]. Уже тогда было понятно, что союзный десант ждет тотальное уничтожение турецкими войсками. Так что это, если не катастрофа? Стремление опередить русских и первыми взять под контроль проливы привело лишь к огромным людским жертвам, о которых помнят и сегодня не только в самой Великобритании, но и в далекой Австралии, в чем я сам имел возможность убедиться во время поездок в эту страну. Таков оказался бесславный конец этой дорогостоящей авантюры Лондона.

В Петрограде хорошо помнили, что именно Лондон и Париж дважды нагло лишали Россию законных плодов в победоносных войнах с Турцией, блокируя попытки Санкт-Петербурга расширить свое влияние на черноморские проливы. Так думали на Западе тогда, так думают и сегодня: «Хотя Россия по существу никогда не являлась балканским государством, вся ее экономическая и дипломатическая жизнь зависела от свободы прохождения через проливы, какой бы ценой эта свобода ни достигалась. Однако эта цель во все возрастающей мере ставилась под угрозу действия со стороны двух других основных членов трехстороннего союза. По крайней мере в двух главных случаях и в бесчисленных других малозначимых эпизодах России пришлось отступить в данном вопросе перед лицом объединенной силы в Восточной Европе. На сей раз она была твердо намерена не повторять этих ошибок»[531].

Однако это не помешало британскому послу в Петрограде направить 6 марта 1915 г. главе МИД России Сазонову памятную записку о начале десантной операции в Дарданеллах, где, в частности, указывалось: «…Только исходя из соображений пользы общего дела, правительство е. в. предприняло операции в Дарданеллах. Великобритания не извлечет из них для себя никакой прямой выгоды: она сама не намерена там обосноваться»[532]. Лживость этих заверений сегодня особенно очевидна. Правда, тогда Лондон не обвинял Россию в стремлении уморить голодом половину человечества, якобы блокируя пути вывоза зерна из Одессы.

13 января 1916 г. в Банк Англии поступило новое письмо K. Тацуми из Лондонского отделения «Йокогама спеши банка»[533], в котором указывалось, что, по уточненным данным, стоимость российского золота, полученного японской стороной, составила 2 000 845 ф. ст. 1 шил. и 9 пенсов. «Йокогама спеши банк» готов незамедлительно представить чек на разницу в 600 ф. ст., но может и отложить окончательный расчет до завершения всех процедур. В Банке Англии решили не торопиться и подождать окончательного завершения процедур экспертизы золота в Банке Японии, а уж потом закрыть все платежи по операции[534].

19 января 1916 г. «Токива» и «Титосэ» покинули порт Йокосука и взяли курс на Ванкувер, куда планировалось прибыть ориентировочно 16 февраля 1916 г.

Обращает на себя внимание тот факт, что представители Банка Англии, в частности главный кассир Дж. Г. Нэйрн, неоднократно намекали японским представителям: мол, многие вопросы они предпочитали бы обсудить лично, с глазу на глаз, а не вести официальную переписку. И, судя по некоторым отсылкам в письмах, подобные встречи регулярно имели место, однако, о чем там конкретно шла речь, мы, естественно, можем только предполагать с той или иной долей достоверности.

А далее в телеграфном стиле.

20 января 1916 г. Замен официально уведомил Банк Англии о завершении передачи японской стороне золота и «обратился с просьбой принять на хранение казначейские облигации на 10 млн фунтов стерлингов, которые будут выпущены в этой связи». Одновременно он известил Министерство финансов Великобритании, что российское правительство предоставляет банку «Братья Беринг и К°» полномочия вести операции с казначейскими облигациями Британии, которые являлись частью сделки с золотом.

7 февраля 1916 г. главный кассир Дж. Г. Нэйрн направил верховному комиссару (послу) Доминиона Канада письмо с грифом «секретно» о том, что прибытие «Токивы» и «Титосэ» в Ванкувер ожидается 16 числа текущего месяца. Компания «Доминион экспресс» получит золото на борту японских военных кораблей для перевозки в Оттаву с целью передачи министру финансов Канады, «у которого оно будет находиться по поручению правительства Его Величества. Три представителя правительства России, осуществившие передачу золота правительству Его Величества, будут сопровождать золото в Оттаву и присутствовать при его проверке»[535].

Письмо К. Е. Замена в Банк Англии о передаче золота правительству Японии. 9 февраля 1916. [Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

Телеграмма из Токио управляющему Банком Англии Уолтеру Канлиффу о прибытии японских крейсеров с русским золотом в Канаду. 17 февраля 1916. [Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

Письмо К. Е. Замена в Банк Англии об уточнении стоимости золота, отгруженного японцам в Осаку. 21 февраля 1916. [Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

Телеграмма компании «Канадская тихоокеанская железная дорога» о доставке русского золота в Оттаву. 22 февраля 1916. [Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

7 февраля 1916 г. в Банк Англии поступил чек «Йокогама спеши банка» на 3585 фунтов стерлингов 16 шиллингов и 6 пенсов по результатам проверки золота, полученного из России, Банком Японии. Как установили специалисты Монетного двора в Осаке, общий вес слитков составил 471 741 унцию чистого золота стоимостью 2 003 830 фунтов стерлингов 16 шиллингов и 6 пенсов. В свою очередь, японцы обратились к Банку Англии с просьбой выписать чек к оплате услуг японского военно-морского флота по доставке золота в Канаду на 36 тыс. ф. ст. Но англичане уперлись и согласились сделать это только после подтверждения сообщения о безопасной доставке золота в Ванкувер. Как видим, союзники союзниками, а каждый стремился как можно быстрее получить с другого деньги.

14 февраля 1916 г., т. е. раньше расчетного срока, «Токива» и «Титосэ» прибыли в залив Баркли-Саунд[536]. По сообщению командующего японской эскадрой, в целях соблюдения секретности перегрузку осуществили без швартовки в порту. В 11 часов утра 16 февраля 1916 г. операция завершилась: представитель транспортной компании подписал акт приема-передачи золота. Всего на борт «Рейнбоу» было передано 949 ящиков с золотыми слитками.

Лорд Канлифф, не скрывая радости, писал Кэнго Мори: «Могу заверить вас, что вполне разделяю ваше удовлетворение, узнав, что такой ценный груз благополучно доставлен… Я сегодня же напишу в казначейство с просьбой о выплате 36 тыс. фунтов стерлингов, суммы, которая по договоренности должны быть уплачена вашему правительству за услуги в осуществлении этой операции»[537].

Свое слово лорд сдержал: написал в Казначейство. Оно и понятно: утром стулья, вечером — деньги. Джентльмен.

А в России с 19 февраля 1916 г. был введен полный запрет на вывоз платины и золота из страны. Естественно, это постановление никак не отразилось на описываемых нами операциях.

«Доминион экспресс» отбила телеграмму: «Русский груз доставлен в Оттаву понедельник 21 февраля».

Телеграмма из Канады об отсутствии проб на части слитков золота, полученных из России. 2 марта 1916. [Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

Письмо К. Е. Замена в Банк Англии о пробировании золота Петроградской пробирной палатой. 13 марта 1916. [Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

В тот же день, 21 февраля 1916 г., когда, потирая от удовольствия руки, министр финансов Канады лично проверял сохранность упаковки и количество ящиков с русским золотом, на стол начальника штаба ставки верховного легла секретная телеграмма посла Извольского из Парижа: «Ген. Жоффр обращается к ген. Алексееву с просьбой прийти на помощь Франции путем перехода России в наступление»[538].

Дело в том, что немцы опять сильно прижали французов под Верденом, и было необходимо заставить их вновь перебросить часть сил на Восточный фронт. И русская армия, практически не имея снарядов для артиллерии, в который раз откликнулась на вопль о помощи союзников, перейдя в самоубийственные атаки на прекрасно оборудованные германские позиции в районе озер Дрисвяты и Нарочь.

Вышеупомянутый бодрый рапорт «Доминион экспресс» не вызвал, однако, восторга в Банке Англии. Дж. Г. Нэйрн направил в адрес европейского представителя компании Джорджа Брауна[539] короткое, но довольно едкое письмо: «Весьма признателен за ваше сообщение, к которому приложена копия полученной вами каблограммы о благополучном прибытии русского груза в Оттаву, о чем я очень рад услышать. Я все еще не могу объяснить, как информация достигла Канады прежде, чем я сообщил вам какие бы то ни было подробности по этому делу»[540].

Отчет В. Г. Р. Виккерса об утечке информации. 23 февраля 1916. [Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

Примечательно, что в конце предложения отсутствует вопросительный знак. Так что Нэйрн точно знал, что имела место утечка информации, к которой, возможно, причастен персонал компании-перевозчика. Более того, вероятно, разговор на эту тему уже был, и объяснения Брауна не удовлетворили Банк Англии. Архивные материалы позволяют предположить, что какие-то претензии к англичанам высказывались и со стороны японских партнеров, ибо заместителю управляющего Банком Англии Брайену Кокейну пришлось оправдываться в одном из писем к Мори. «Естественно, желательно в таких делах соблюдать секретность, хотя такое положение дел трудно довести до совершенства», — вынужден повиниться он.

В «Доминион экспресс» не стали отмалчиваться и безропотно принимать со стороны Банка Англии упреки в небрежном обращении с секретной государственной информацией. Отвечая на уколы Нэйрна, Браун приложил отчет менеджера компании В. Г. Р. Виккерса[541], сделав весьма многозначительную приписку: «Похоже, что утечка информации произошла либо в Гонолулу, либо в Японии». Этот документ представляется мне настолько информативным, что я приведу его почти полностью. От себя только замечу: в Гонолулу находится военно-морская база США Пёрл-Харбор. Запомните этот факт.

Письмо Dominion Express в Банк Англии о подготовке специального поезда с усиленной защитой для перевозки золота. 22 марта 1916. [Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

Отчет Виккерса

31 января я получил по телефону указание от заместителя министра финансов, г-на Т. К. Бовилла[542] и г-на Дж. Э. Рурка, валютного контролера, выехать первым же поездом в Оттаву для обсуждения важного вопроса. По счастью, господин Стаут[543] был здесь, и мы отправились в дорогу вместе.

Выяснилось, что они получили телеграмму, вероятно, из Лондона, с поручением договориться с компанией «Доминион экспресс» о перевозке груза русского золота из пункта в Британской Колумбии в Оттаву, а также о том, что груз должен прибыть, вероятно, в Эскуаймолт[544] примерно 15 февраля. Я завершил приготовления и ночью 7 февраля направился вместе с господином Рурком на Тихоокеанское побережье. В Ванкувер прибыли во второй половине дня 12-го числа и 13-го утром в Викторию. По договоренности с Морским министерством мы использовали корабль правительства Канады «Рейнбоу» и проследовали вдоль побережья Ванкувера к заданной точке, где встретили два японских военных корабля — «Токива» и «Титосэ». Мы пришвартовались к этим кораблям в заданной точке около 15.00 14 февраля и после переговоров с японским адмиралом Идэ с «Токивы» и тремя господами из России, представлявшими Департамент финансов в Петрограде и сопровождавшими груз, которых звали Виктор Пемеллер, Дмитрий Тер-Асатуров и Николай Рождественский, договорились о приемке груза, которая была осуществлена во второй половине дня 14-го и утром 15-го. Должен сказать, что адмирал Идэ заявил, что в соответствии с инструкциями, полученными по радиосвязи из его Адмиралтейства, он должен передать груз уполномоченному представителю компании «Доминион экспресс». Эти инструкции были вроде бы даны Банком Англии. Я оказался персоной, уполномоченной принять этот груз, так было решено, и я выдал расписки японским кассирам на борту обоих кораблей о поставке груза, который составил около 40 млн долларов. Корабль «Рейнбоу» прибыл в Ванкувер около 2.00 часов 16 февраля, перемещение груза было завершено к 8.00 утра, и вскоре мы направились в Оттаву. Мы доставили груз заместителю министра финансов в Оттаве между 8.30 утра и полднем в понедельник, 21 февраля. Мы не использовали для транспортировки этого груза ничего, кроме цельнометаллических вагонов Канадской тихоокеанской железной дороги. По сути, это был полностью стальной поезд, за исключением служебного вагона «Матапедия» и спального вагона. Вероятно, в действительности это практически первый цельнометаллический поезд, который пересекает всю территорию Канады. Нас сопровождали три господина из России, я показал им наш поезд, и они были очень довольны предоставленной общей защитой. В каждом вагоне у меня было по пять охранников, еще около пятнадцати человек в качестве охраны, а также для обеспечения приготовления пищи, находились в стальном пассажирском вагоне, расположенном впереди. У нас был стальной вагон прикрытия (буферная стальная вагонетка) впереди после паровоза, в котором ехала поездная бригада, у нас были запасы воды и пр., так что нам не надо было делать по пути остановок, за исключением смены паровоза и поездной бригады. Мы располагали запасами всего необходимого нам в пути. В поезде была налажена телефонная связь, так что из служебного вагона «Матапедия», который я занимал, я мог связаться с каждым вагоном по телефону, поэтому в случае возникновения опасности было легко связаться с теми, кто находился в вагонах с ценностями, по телефону и проинструктировать их о том, что делать. Кроме того, это избавляло людей от необходимости переходить из вагона в вагон, и в действительности все было организовано так, что они не могли покинуть свой вагон без предварительного звонка, чтобы были открыты торцовые двери. Наши русские друзья были очень впечатлены общим обеспечением безопасности, представлявшим собой нечто, чего они никогда не видели. У меня были сделаны фотографии стальных вагонов, которые они захотели взять с собой в Россию, и я буду рад послать вам копию. Я был очень доволен, получив сердечные поздравления от заместителя Министра финансов господина Т. К. Бовилла после моего прибытия в Оттаву, а также после того, как он получил отчет от господина Дж. Э. Рурка, валютного контролера, который сопровождал меня в поездке. Все было сделано самым удовлетворительным образом, и у меня есть все основания полагать, что ваши друзья в Банке Англии оценят шаги, предпринятые руководством этой компании в организации этой чрезвычайно важной операции.

Господин Пемеллер, который, по видимости, был ответственным за это дело, сообщил, что он намерен послать телеграмму из Оттавы в Петроград с сообщением о благополучном прибытии груза, а также рекомендуя им специальные и современные услуги компании «Доминион экспресс», и сообщил, что следующая транспортировка будет поручена нам. Вполне вероятно, будут транспортировки в Нью-Йорк или другие точки в Соединенных Штатах, поэтому было бы хорошо поддерживать связь, чтобы мы могли использовать преимущества этого пути из канадских морских портов на тихоокеанском побережье. Как вы знаете, мы можем осуществить такие перевозки через Канаду в любую точку на территории Соединенных Штатов, так же как и наши американские друзья, при этом с большей защитой, поскольку мы пересекаем хорошо охраняемый район, где нам не будет препятствий со стороны прогермански или проавстрийски настроенных элементов, с чем могут иметь дело американские линии. Вы, наверное, знаете, что все мосты на тихоокеанском побережье Канады охраняются солдатами. На это было обращено внимание господина Пемеллера, когда мы пересекали Британскую Колумбию.

Движение этого поезда, который был организован как специальный поезд для перевозки шелка, было очень спокойным, и с момента, как мы покинули Ванкувер, практически не было известно о количестве (груза). Когда я прибыл в Ванкувер, мне сообщили, что уже несколько дней идут разговоры о перемещении большого количества слитков из России в Канаду, при этом даже указывались примерное количество и названия японских военных кораблей. Эта информация, как я понимаю, была послана по телеграфу из Гонолулу, где эти корабли останавливались для загрузки угля. Представитель компании «Америкен экспресс и К°» в Ванкувере получил телеграмму от их представителя в Гонолулу или представителя в Японии (это я еще не смог выяснить), в которой сообщалось о транспортировке, а также говорилось о необходимости смотреть за людьми из таможни в Ванкувере, насколько они смогут обеспечить безопасность перевозки из Ванкувера в Нью-Йорк: было объявлено, что груз предназначен для Нью-Йорка. Наш давний общий друг полковник Ворсноп сообщил мне эту информацию по секрету. Если будут следующие поставки, а мне кажется, что это вполне возможно, хорошо бы остановить утечку информации. Упоминания об этой поставке были в газетах Нью-Йорка, а также в прессе в Оттаве, и, видимо, информация была получена по телеграфу из Гонолулу: «Ассошиэйтед пресс» подхватило ее и распространяло. Никаких упоминаний в канадской прессе с момента получения (нами) груза не было, а то, каким образом мы произвели его обработку в Ванкувере, свело на нет усилия их «караульных», так как они целыми днями высматривали прибытие японских военных кораблей; отсюда наша встреча в заданной точке примерно в 90 милях к северу от Виктории и спокойное перемещение груза ночью в Ванкувер на нашем канадском военном корабле «Рейнбоу». Британские морские власти в Эскуаймолте были очень любезны с нами, как и капитан и офицеры на «Рейнбоу»[545].

К письму была приложена личная записка Виккерса, в которой, он, в частности, писал:

Вы можете заверить ваших друзей в Лондоне, что лично я ни слова никому не сказал относительно сведений, которые вы сообщили мне в предыдущем письме. О его содержании знал только я и даже ничего не говорил президенту нашей компании и генеральному менеджеру. В письме не было практически ничего такого, о чем надо было уведомить кого-либо, за исключением упоминания о том, что, по вашим ожиданиям, через несколько дней произойдет что-то важное. Первая достоверная информация, полученная мною, была из Оттавы, когда меня с поручением направил заместитель министра финансов, как я уже описал в первом письме. По-видимому, они получили информацию из Лондона о необходимости организовать с компанией «Доминион экспресс» перевозку этого груза. По первой информации, полученной ими, это был чрезвычайно большой груз, но о его конкретном размере не сообщалось. По этой причине последовавшая из Оттавы телеграмма с вопросом о количестве была направлена только для того, чтобы мы могли уяснить, сколько вагонов необходимо обеспечить.

Вы можете заверить ваших людей, что любая информация, полученная мною от вас, будет держаться в строгом секрете и никакой утечки не произойдет. Мы так старались для организации этой особой перевозки и хорошо знаем ситуацию, поэтому, естественно, понимаем чувства наших друзей с вашей стороны, тем более что любая огласка увеличивает наши риски. Поэтому вы можете быть спокойны: мы не намерены рисковать. Я телеграфировал вам вчера после моего возвращения с западного побережья о том, что груз доставлен и все завершилось благополучно.

Однако лично меня поразила реакция представителей Банка Англии. «Источник, из которого информация попала в Канаду, все еще остается загадкой, однако, поскольку теперь все закончилось так удовлетворительно, возможно, лучше не пытаться выяснить это [выделено мною. — С. Т.]», — писал Дж. Г. Нэйрн.

Что же так напугало главного кассира Банка Англии? Почему вдруг он предложил прекратить попытки найти источник утечки важной информации? Пока остается загадкой. Типа — все сделали и не будем никого пугать, чтобы не узнали «наверху»?

А 4 апреля 1916 г. из Казначейства в Банк Англии поступило письмо, подписанное секретарем Робертом Чэлмерсом[546], следующего содержания: «Мы имеем 10 миллионов из России по Соглашению Банка от сентября прошлого года и намерены запросить у них еще 10 миллионов… Вы согласны с этим? Если согласны, будет ли Банк действовать от нашего имени для согласования деталей с господином де Заменом?»[547]

Записка Роберта Чэлмерса в Банк Англии о согласии запросить дополнительную сумму в 10 млн золотом у России. 4 апреля 1916

Лорд Канлифф, соблюдая правила приличия, ответил в тот же день, заняв несколько уклончивую позицию. Он предложил Казначейству сначала самостоятельно договориться с Россией о новых поставках золота, а только затем Банк Англии «будет счастлив» заняться решением практических организационных вопросов.

Письмо К. Е. Замена в Банк Англии о необходимости личных переговоров в связи с требованием англичан о дополнительной поставке русского золота. 6 апреля 1916. [Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

21 марта 1916 г. во Владивосток пришли три японских боевых корабля, правда к тому времени выведенные из активного состава флота. Это были броненосцы «Танго», «Сагами» и крейсер «Соя». Однако посвященные в морские вопросы люди знали, что на самом деле в родную гавань вернулись «Полтава», «Пересвет» и уже ставший к тому времени легендарным «Варяг». За 15,5 млн руб. золотом японцы согласились вернуть находившиеся в плену после войны с Японией 1905 г. боевые корабли русского флота, которые стали крайне необходимы России теперь уже на новой войне для охраны северных морских коммуникаций[548].

Конечно, внешне противоречия между высшими управленцами Банка Англии и Казначейства никак не проявлялись и были совершенно неведомы не только широкой публике, но и партнерам со стороны союзников. Не знали о них и в России. «Ллойд-Джордж с самого начала военных действий вступил в тесное соединение с Английским банком, — отмечал П. Л. Барк, — и хотя последний по закону оставался частным учреждением, независимым от Министерства финансов, но фактически ни одно серьезное мероприятие по банку не проходило без одобрения со стороны Министерства финансов, равно как никакие проблемы, связанные с кредитом, не решались канцлером казначейства иначе как в полном согласии с Английским банком»[549]. Но, как видим, столь гармоничный образ межведомственного взаимодействия не совсем соответствовал действительности. Не будем забывать присущей автору черты излишне идеализировать все британское — не все то золото, что блестит.

Для сведения читателей полагаю необходимым пояснить, что полный рабочий день в банке трудились только управляющий и его заместитель; все остальные члены Совета директоров Банка Англии работали исключительно в дни заседаний. Как указывает Лиакват Ахамед, «Уолтер Бэджет, экономист и политический философ XIX века, редактор журнала Economist, обожавший забавные парадоксы жизни в Англии, писал, что члены правления банка обычно были „тихими серьезными людьми… с массой свободного времени“. Впрочем, он был убежден, что, если банкир занят весь день напролет, это дурной знак. „Если такой человек работает без передышки, значит, что-то идет не так. Либо он занимается мелочами, с которыми лучше справятся подчиненные или которые не следует делать вовсе, либо тратит слишком много времени на размышления и, следовательно, может разориться“»[550]. Вполне возможно, именно по этой причине лорд Канлифф не очень-то считался с мнением членов Совета директоров Банка Англии, зачастую смело принимая самостоятельно весьма важные решения. Очевидно, особенно в тот период, когда еще чувствовал полную поддержку своих действий со стороны Ллойд-Джорджа.

Примечательно, что именно борьба за право контролировать операции с золотом в Канаде явилась причиной крупного скандала в английской бюрократической верхушке. Стремясь отодвинуть Министерство финансов от золотой кормушки, Уолтер Канлифф в разгар войны сам, без ведома Совета директоров, направил правительству Канады, где хранилось золото Банка Англии, телеграмму с запретом выполнять распоряжения Казначейства в Лондоне. В результате все платежи в США, где были размещены многие военные заказы, оказались заблокированными. Британия выглядела банкротом.

Канлифф вступил в конфликт с Ллойд-Джорджем, тогда уже премьер-министром, и ему пришлось извиниться и уйти в отставку после второго срока на посту управляющего, что являлось редкостью (обычно в этой должности пребывали только один срок). А ведь Барк называет Канлиффа «одним из ближайших его [Ллойд-Джорджа] сотрудников и единомышленников по проведению финансовых мер военного характера». Более того, «Канлифф был признан несменным управляющим на все время военных действий и был облечен широкими фактическими полномочиями по согласованию деятельности банка с военными нуждами. Защитник демократических реформ Ллойд-Джордж провел целый ряд мероприятий по совету Канлиффа, очень скоро оценил его большие заслуги и выхлопотал ему в награду титул „лорда“; управляющий же Английским банком совершенно изменил свое мнение о канцлере казначейства и шутя рассказывал мне, что в его доме была приготовлена веревка, на которой предполагалось повесить Ллойд-Джорджа в возмездие за его демократические реформы, с начала же войны, когда Ллойд-Джордж проявил себя защитником крупных финансовых интересов, эта веревка была спрятана в сундук»[551]. Как по мне, со временем, по мере укрепления собственных позиций в бюрократическом аппарате, этот, по определению Барка, «защитник демократических реформ» все больше дрейфовал в сторону авторитаризма. И это касалось не только политики.

«В течение всей своей жизни Ллойд-Джордж проповедовал демократию, — пишет его личный секретарь A. Силвестер[552], — но в своей частной жизни он практиковал авторитаризм. Не было большего автократа, чем Ллойд-Джордж»[553]. И этому свидетельству можно доверять, поскольку Силвестер провел рядом со своим патроном десятки лет, зная все его тайны. Так что подобное поведение абсолютно в духе подлинной натуры этого выдающегося политика.

Но Казначейство не унималось и продолжало «доставать» Канлиффа. Уже 5 апреля Роберт Чэлмерс потребовал от Банка Англии ускорить решение вопроса о новых партиях золота из России, поскольку «до момента реального прибытия золота в Оттаву пройдет несколько месяцев, поэтому настало время для инициирования этого вопроса и направления запроса о следующей поставке»[554].

Телеграмма Министерства финансов Канады в Банк Англии о получении 949 ящиков русского золота. 1 марта 1916. [Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

Роберт Чэлмерс этим не ограничился и сам направил Замену довольно резкое, по дипломатическим меркам того времени, письмо, которое, на мой взгляд, настолько показательно, что я приведу его содержание полностью:

Мне поручено обратиться по вопросу второй поставки Правительством России 10 млн фунтов стерлингов золотом в Оттаву через Владивосток, как предусмотрено в статье 2 Финансового соглашения, заключенного в сентябре прошлого года. Вы, несомненно, помните, что Правительство России обязалось до 31 марта направить золото общей стоимостью до 20 млн фунтов стерлингов и при определенных условиях еще на 20 млн фунтов после этой даты… Поскольку транспортировка золота из Петрограда в Оттаву занимает значительное время, прошу вас обратиться к вашему правительству с просьбой организовать следующую отправку золота… как можно раньше [выделено мною. — С. Т.]. Надеюсь, что при этом вы уладите все детали с Банком Англии, как и в предыдущем случае.

Хочу добавить, что их светлости [лорды Казначейства] прекрасно осведомлены о том, какое важное значение придает господин Барк вопросу сохранения золотых резервов Банка России на как можно более высоком уровне, в связи с чем они будут очень осторожны, чтобы не обращаться к нему за дальнейшими поставками до удовлетворения основных потребностей ситуации[555].

Невольно обращает на себя внимание пассаж «как можно раньше». То есть никто даже и не собирается обсуждать эту тему с российской стороной: давай, и все! На этом фоне совсем уж издевкой выглядит упоминание об озабоченности Барка сохранением резервов.

Что ж, Роберт Чэлмерс, по-видимому, хорошо знал, что делал. 7 апреля 1916 г. в Царском Селе Барк лично представил Николаю II докладную записку. Император был в хорошем, но несколько рассеянном настроении. Прекрасно изучивший к тому времени подход к делу царя, не утруждавшего себя особым старанием вникать в детали, Петр Львович, напирая на согласие Комитета финансов с собственной позицией, настойчиво предлагал монарху не искать новые кредитные возможности за рубежом, в частности в США. Поскольку «все платежи по нашим военным заказам обеспечены в значительной степени последним финансовым соглашением с Англией и посему настоятельной необходимости в заключении займа на обременительных условиях и на незначительную сумму не усматривается», — подвел Барк итог своим предложениям[556]. Запомним эту фразу. К данной теме мы еще вернемся.

Письмо «Доминион экспресс компани» в Банк Англии о точной стоимости русского золота, доставленного в Канаду. 10 мая 1916. [Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

Но это Барк. А что же представитель великой империи в Лондоне де Замен? Возмутился, обратил внимание на недопустимость в подобном приказном тоне вести диалог с союзником? Ничуть не бывало. Он с готовностью рапортует главному кассиру Банка Англии: «Получив сегодня письмо из Казначейства е. в. по поводу следующей поставки золота из России в Оттаву, хотел бы встретиться с вами для обсуждения этого вопроса, поэтому прошу сообщить, когда вы сможете принять меня». И все. Чиновник, призванный защищать интересы государства, даже не пытается это сделать. Он готов на все, лишь бы не вызвать недовольства со стороны британских «партнеров».

Но партнеры все равно недовольны, что англичане, что французы: им все мало жертв со стороны России. Как материальных, так и человеческих. В Петрограде посол Франции Палеолог устроил робкому председателю Совета министров Б. В. Штюрмеру[557] форменную взбучку по поводу недостаточного вклада нашей страны в войну с Германией:

— Но мы же потеряли на поле боя миллион человек! — восклицает [ошеломленный] Штюрмер.

— В таком случае Франция потеряла в четыре раза больше, чем Россия.

— Каким образом?

— Расчет очень прост. В России 180 миллионов населения, а во Франции — 40. Для уравнения потерь нужно, чтобы ваши потери были в четыре с половиной раза больше наших. Если я не ошибаюсь, то в настоящее время наши потери доходят до 800 000 человек… И при этом я имею в виду только количественную сторону потерь…[558]

Как видим, союзники вновь и вновь требуют от России жертвенной крови. Пушечного мяса. При этом посол цивилизованной Франции, где распевают «Марсельезу», не забывает цинично намекнуть на якобы более высокое качество французского человеческого материала. Для союзников русский солдат, да и офицер, быдло, которое просто обязано быть счастливо умереть за французские интересы. Притом дневник самого Палеолога буквально нашпигован упоминаниями о «цивилизованном государстве», к разряду каковых, безусловно, по его убеждению, относится и страна, которую он представляет в дикой России: «Пропорционально числу жителей, Россия — страна, следующая за Китаем в смысле малого числа образованных и достойных людей»[559]. Ну ладно, образованных мало, но почему же и достойных? Такая вот «арифметика» от Палеолога и ему подобных.

Письмо Джона Брэдбери из Казначейства в Банк Англии о переговорах с К. Е. Заменом. 4 апреля 1916. [Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

Интересно отметить, что к тому моменту заместитель главы британского Казначейства Джон Брэдбери также крайне озаботился происходящим и со своей стороны атаковал Банк Англии запросами, удалось ли урегулировать с Заменом вопросы стоимости золота, под которое правительство России должно получить кредит.

Однако Банк Англии больше занимала готовность японских властей участвовать в продолжении поставок золота из России. Англичане даже были согласны пойти на некоторые послабления в вопросах обеспечения безопасности транспортировки ценного груза морем, допустив одиночное плавание японских боевых кораблей с золотом, против чего ранее категорически выступали. Ведь в случае аварии в открытом море или нападения крейсер, совершавший автономное плавание, не мог рассчитывать на чью-либо помощь, тем более в условиях крайней ненадежности радиосвязи. В таком случае могли даже остаться неизвестными координаты точки океана, где корабль потерпел катастрофу.

Письмо Форин-офиса в Банк Англии о готовности японского правительства предоставить два крейсера для поставки очередной партии русского золота из Владивостока. 4 мая 1916. [Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

«Я уполномочен Управляющим [Банком Англии. — С. Т.], — указывал в своем письме в МИД Великобритании главный кассир Дж. Г. Нэйрн, — обратиться к вам с ходатайством о направлении телеграммы послу е. в. в Токио с поручением выяснить, готово ли японское правительство вновь взять на себя обязательства получить во Владивостоке от правительства России 10 млн фунтов стерлингов золотом, часть которого на 2 млн фунтов стерлингов, как и в конце прошлого года, будет немедленно выкуплена Правительством Японии, а оставшийся металл на 8 млн фунтов стерлингов — перевезен в Ванкувер по поручению правительства Великобритании»[560].

Однако главный кассир Банка Англии лукавил в своем письме в МИД Великобритании. Параллельно он уже несколько недель неофициально вел переговоры с Кэнго Мори о возможности организации следующей перевозки золота. Конспираторы договорились, что британцы должны обратиться по дипломатическим каналам с соответствующей просьбой к правительству Японии.

1 мая 1916 г. английский посол в Японии Уильям Грин[561] направил главе МИД Японии Кикудзиро Исии секретное письмо, где просил уточнить, «готово ли Имперское японское правительство взяться еще за перевозку золота в слитках от имени правительства е. в. на тех же условиях»: «Количество золота в слитках, которое будет получено от правительства России, равняется 10 млн ф. ст., часть из которого на 2 млн ф. ст., смею надеяться, японское правительство приобретет точно так же, как и в конце прошлого года. Было бы желательно, чтобы остальные 8 млн ф. ст. были перевезены в Ванкувер… Если же отправка двух кораблей для выполнения этого поручения окажется неудобной, то было бы желательно организовать дело таким образом, чтобы один корабль взял половину во время своего первого плавания, а затем вернулся за оставшейся частью»[562].

5 мая 1916 г. в Петроград прибыли французские министры Альбер Тома[563] и Жан Вивиани. И если приезд первого, отвечавшего за вопросы военного снабжения и производство снарядов для тяжелой артиллерии, вполне понятен, то присутствие второго, занимавшего на тот момент уже пост министра юстиции, скорее обусловливалось его большим политическим весом, а также тем обстоятельством, что именно он сопровождал президента Пуанкаре во время его визита в Россию.

Письмо Джона Брэдбери в Банк Англии о доставке русского золота через Японию. 16 июня 1916. [Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

Высоких французских гостей принимали с соответствующими почестями и в столице, и в ставке верховного главнокомандующего. Барк с супругой присутствовали на завтраке с Тома и четой Вивиани у жены министра иностранных дел Сазонова 8 мая 1916 г. Наблюдались за столом и председатель Совета министров Штюрмер, а равно военный и морской министры.

Однако главная цель Тома и Вивиани в ходе встреч на всех уровнях была одна: заполучить русскую пехоту во французские окопы, а русских рабочих на французские заводы.

Аудиенция у императора состоялась в Царском Селе. Обстановка несколько пикантная: вчера арестован и заключен в Петропавловскую крепость бывший военный министр Сухомлинов. И, конечно, разговор в первую очередь зашел об отправке русских солдат во Францию:

Вивиани излагает то, что ему поручено; он говорит с той увлекательностью, с тем жаром и с той мягкостью, которые дают ему такую силу убеждать других. Он рисует картину Франции, истекающей кровью, безвозвратно утратившей цвет своего населения. Его слова трогают императора. Он удачно приводит яркие примеры героизма, ежедневно проявляемые под Верденом. Император прерывает его:

— А немцы уверяли до войны, что французы неспособны быть солдатами.

На это Вивиани отвечает очень метко:

— Это действительно, государь, правда: француз не солдат — он воин[564].

Но этому воинству уже давно требовался второй костыль: английской подпорки явно не хватало. А аппетит у месье был завидный: 400 тыс. солдат, требовали они, должны отправляться во Францию партиями по 40 тыс. чел. через Архангельск «ежемесячно». Якобы им это уже было обещано в декабре 1915 г.

И что же? «Император, — продолжает посол, — которого его министры не балуют таким красноречием, видимо тронут; он обещает сделать все возможное для развития военных ресурсов России и принять все более близкое участие в операциях союзников. Я записываю его слова. Аудиенция окончена».

Итак, кровь в обмен на демагогию, красноречие — на кровь. Но, может быть, лучше помочь вооружить русские части, ускорив процесс поставки, например, тяжелых орудий? Тут ответ у союзников простой: «Что касается артиллерии, то французские министры дали понять, что было невозможно увеличить производительность их заводов… что они не в состоянии оказать ту помощь, на которую Россия надеялась»[565].

И это заявляет Тома — человек, обладающий огромными влиянием и властью во Франции, слово которого в то время — закон. «Хотя он социалист, тем не менее он может делать все, что сочтет необходимым; ни у кого в России нет такой власти. У нас нет хозяина, а ведь Россия — монархия»[566], — заметил в некоторой растерянности начальник Генерального штаба генерал Беляев[567]. Так на что же было рассчитывать Петрограду?

11 мая 1916 г. состоялось совещание под председательством императора: «Вивиани очень красноречиво отстаивал посылку 400 000 русских во Францию, по 40 000 человек в месяц. Генерал Алексеев понемногу сдался, но прения были продолжительны и тягучи. В конце концов император высказал свою волю. Пришли к следующему решению: сверх бригады, уже отправленной 16 июля в Салоники, послать еще 5 бригад по 10 тысяч человек в каждой во Францию между 14 августа и 15 декабря. Я, — продолжает Палеолог, — поздравляю Вивиани с достигнутым результатом. Но еще далеко до 400 000 человек, на которых мы рассчитывали»[568]. Что ж, кровожадным союзникам и этого мало!

Куда как откровенней в своих высказываниях был министр финансов Франции Рибо, с которым, испытав шок от беседы с Маккенной, примерно в это же время в Париже встретился А. И. Шингарев. Депутат еще не утратил иллюзорную надежду склонить Рибо на свою сторону в попытке противостоять давлению англичан, требующих золота от России. Надо сказать, что французам пока удавалось волынить с выполнением Булонского соглашения — они еще так и не расстались со своими сокровищами.

В отличие от Маккенны, Рибо сама любезность. Готов легко, почти что с радостью, расстаться с деньгами, предоставив дополнительные кредиты. Вот только в обеспечение займа потребовал не золото, а человеческие души! «Помогите нам, чем Вы богаты, помогите Вы нам людьми»[569], — да, вы правы, скорее ласково просил, чем нагло вымогал. Но суть от этого не изменилась.

Ну, а в Петрограде после длительных препирательств, ибо переговорами этот постыдный торг на крови назвать никак нельзя, французы пообещали прислать… 24 орудия крупных калибров в обмен на прибытие до конца 1916 г. во Францию и для участия в операции в Салониках семи пехотных бригад общей численностью в 70 тыс. чел. 24 и 70 000! Именно на такой обмен в конечном итоге был вынужден согласиться начальник штаба верховного, который до этого упорно противился отправке солдат.

Безусловно, генерал Алексеев, как и любой другой русский военачальник, понимал, что иностранный контингент будут бросать на самые тяжелые участки фронта. Ведь именно так поступали, например, бурские генералы во время войн с Англией в начале ХХ в.: иностранных добровольцев посылали умирать на наиболее опасные задания, чтобы сохранить жизни буров. Лично меня больше всего покоробило слово «ежемесячно». Сами французы оценивали свои потери в 1915–1916 гг. в 140 тыс. чел. в месяц. Цинично подразумевалось, что людской контингент в 40 тыс. будет «израсходован» к моменту прибытия новых 40 тыс. бойцов из живой плоти и крови! Такая вот у союзников была кроваво-финансовая арифметика.

Так в итоге и получилось. Однажды, прогуливаясь во время короткого перерыва между деловыми встречами по набережной Сены вместе с председателем Банка России С. М. Игнатьевым, мы издалека обратили внимание на один памятник, который чем-то внешне, по стилистике выбивался из сонма многочисленных скульптурных творений этого района Парижа. Когда подошли ближе, оказалось, что он посвящен солдатам русского экспедиционного корпуса, погибшим во Франции в Первую мировую войну. Как-то сразу стало очень грустно: печально было сознавать, сколько русских костей покоится навечно во французской земле. Опасения генерала Алексеева подтвердились: русские бригады бросались в самые кровопролитные бои. Еще мальчишкой я прочитал автобиографический роман Р. Я. Малиновского[570] «Солдаты России». Тогда эта книга произвела на меня большое впечатление. Сейчас ее не перечитывал: не знаю, как бы я воспринял ее сегодня. Знаю только одно: после революции 1917 г. командование союзников обошлось с русскими частями во Франции предельно жестоко, бесчеловечно, как с пушечным мясом, хотя оно в принципе так и задумывалось с самого начала. Тех, кто отказался продолжать воевать в составе Русского легиона чести, ждали концентрационные лагеря и африканская каторга. Но и к тем, кто согласился сражаться, отнеслись не лучше: легион включили в состав марокканской дивизии. Кидали на прорыв наиболее защищенных немецких позиций. Одним словом, русским было место только на колониальной полке французской иерархии ценностей. Но это отдельная тема.

А в Лондоне, в отличие от Парижа, продолжалось сражение за русское золото. Практически одновременно, не дожидаясь ответа из Токио о возможности организации следующей перевозки, главный кассир Банка Англии Дж. Г. Нэйрн извещает Замена, что переговоры «с японским правительством о перевозке второй партии груза на 10 млн фунтов стерлингов золотом из Владивостока успешно продвигаются», а посему необходимо, «чтобы золото было упаковано и находилось в готовности к перевозке для того, чтобы не было задержки в его транспортировке из Петрограда во Владивосток, когда будут окончательно завершены все необходимые приготовления». Российский чиновник незамедлительно «берет под козырек» и уже на следующий день подобострастно докладывает в Банк Англии, что он уже и так проинформировал Петроград о необходимости готовить новую партию драгоценного металла к отправке за границу[571].

Похоже, в Министерстве финансов России уже смирились с мыслью, что с золотыми резервами придется расстаться. И вся деятельность министра была направлена на то, чтобы как-то более аргументированно обосновать в общественном мнении подобный подход. «Мы должны вступить в ряд дефицитных годов, приблизительно по миллиарду в год, — вещал Барк, выступая 26 декабря 1915 г. / 8 января 1916 г. на заседании Совета министров. — Надо выяснить дальнейшую финансовую политику. Если Россия бедна — то надо всячески вводить экономию и дефицит свести на нет. Есть другая политика. Если Россия — страна богатая, то надо всячески поднять народное благосостояние и не бояться производительных затрат. Если пойти по первому пути, то надо вводить налоги и отказаться от частного железнодорожного строительства и т. д. Путем налогов мы все равно свести бюджет в состоянии не будем». Но при этом он выступил против введения подоходного налога, «который способен подорвать прилив иностранных капиталов к нам»[572].

Конечно, сегодня трудно судить, о приливе каких иностранных инвестиций в страну во время войны могла идти речь, но для меня очевидно, что министр всячески насаждал и в своем окружении, и в публике мысль, будто без зарубежных кредитов не обойтись, а для их получения все средства хороши.

Крейсер «Ниссин». [Из открытых источников]

Тем временем на счет Банка Англии японцы перевели в завершение расчетов все суммы за русское золото, полученное от англичан, — 6 января 1916 г. поступили 2 000 245 фунтов стерлингов, а 7 февраля — следующие 3585 фунтов 16 шиллингов и 6 пенсов. Но в Токио отлично понимали: это не окончание попыток британцев выкачать новые партии золота из России. А значит, надо быть готовыми. И уже 22 апреля заместитель морского министра в директиве на имя командующих 1-й и 3-й эскадрами военно-морских районов (ВМР) Йокосука и Майдзуру распорядился о причислении в состав 4-го боевого отряда крейсеров 1-го класса «Касуга» и «Ниссин» под командованием капитанов 1-го ранга Сигэцугу Накадзато[573] и Канты Симаноути[574]. Корабли направлялись «в трехмесячное плавание у побережья Северной Америки».

Должен заметить, сам Кейнс в определенной мере гордился тем, что причастен к взаимодействию с союзными державами, рассматривая это, вполне вероятно, как свидетельство признания своего авторитета в среде аппарата Министерства финансов. Так, выступая 15 марта 1916 г. на коллегии британского Адмиралтейства, он заявил, допускаю, с некоторой пафосностью: «Это моя работа день за днем управлять финансовыми вопросами в отношениях с нашими союзниками»[575].

Письмо британского Казначейства в Банк Англии о подготовке облигаций займа России под вывезенное золото на сумму 10 млн ф. ст. 28 апреля 1916 г. [Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

Письмо управляющего Государственным банком И. П. Шипова в Банк Англии о размещении ценных бумаг в Великобритании. 24 мая 1916. [Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

А между тем в британском Казначействе и Банке Англии занимались поиском способов надежнее зафиксировать задолженность России перед Англией даже с учетом уже полученного от нее золота. Наиболее эффективной признали разработку бланков специальных казначейских облигаций, которыми оформлялись бы обязательства Петрограда перед Лондоном. Что и было исполнено под руководством заместителя главы ведомства Рамси. Теперь каждый пенни в строку — России не отвертеться. Делалось все это явно только с одной целью — исключить возможность обоснования русскими требований возврата золотого обеспечения в будущем при любых условиях.

Докладная записка Комитета финансов о кредитных операциях с синдикатом американских банков на 50 млн долл. США с резолюцией Николая II «Исполнить» и надписью рукой П. Л. Барка о докладе императору в Царской ставке. 1 июля 1916. [РГИА. Ф. 563. Оп. 2. Д. 531. Л. 7–14]

А уже 5 мая 1916 г. Дж. Г. Нэйрн сообщил управляющему Государственным банком в Петрограде, что «британские казначейские облигации на 10 млн ф. ст. помещены в Банк Англии и находится здесь на хранении от имени Государственного банка»[576]. Окончательный срок погашения всех облигаций был установлен 5 января 1921 г.

Управляющий Государственным банком И. Шипов[577] подтвердил, что указания Банку Англии по распоряжению данными ценными бумагами может давать лично он сам либо его заместитель Д. Никитин[578] при условии, что соответствующее письмо будет завизировано директором банка А. Вестфалем[579].

А как же смотрел на все происходящее Барк — верный страж государственных интересов? Да никак, спокойно. Он был занят тем, что убаюкивал министров, усыпляя их бдительность рассказами о светлом будущем золотодобычи в империи, ибо «теперь рисуются перспективы добычи золота на Памире»[580]. А это где? Далеко от Петрограда, Лондон — значительно ближе.

Глава 7. Год 1916: Золотишко для нужд капиталистов

…Финансовый успех и, в сущности говоря, успех всяких деловых операций зависит от правильного предвидения, от возможности предсказать и учесть предстоящие события и подготовиться к ним[581].

Дэвид Ллойд-Джордж

Шипов еще только готовился обмакнуть перо в чернильницу, чтобы подмахнуть вышеприведенное послание в Лондон, а в Банк Англии 4 мая 1916 г. поступило письмо МИД, в котором заместитель государственного секретаря Морис де Бунзен[582] сообщал, что рад — по поручению Эдуарда Грея — передать хорошие новости: «Правительство Японии с радостью выделит два крейсера для перевозки золотых денег в Ванкувер, следуя той же самой процедуре, что и в прошлом году… Его превосходительство [министр иностранных дел Японии. — С. Т.] будет соблюдать особые меры предосторожности для обеспечения секретности, насколько это возможно, и в соответствующее время сообщит названия кораблей, а также другие подробности относительно дат их выхода и т. д.»[583].

Письмо К. Е. Замена в Банк Англии о намерении разместить в этом банке золотые облигации российского правительства на 10 млн ф. ст. 4 мая 1916. [Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

Безусловно, получив это известие, в Банке Англии, как истинные патриоты острова, могли бы открыть бутылочку вина с виноградников де Бунзена, причем вина именно британского. Кто-кто, а Морис знал в этом толк. Недаром он часто поговаривал, что, выйдя в отставку, займется своими лозами. И что вы думаете, так оно и вышло: де Бунзен стал первым более чем за сто лет коммерческим производителем вина в Великобритании, положив начало новой процветающей отрасли. Хотя мне памятно высказывание нашего выдающегося банкира и знатока… Британии, виртуоза острого словца Виктора Владимировича Геращенко, который однажды сказал мне: «Знаете, Сергей Владимирович, самый короткий анекдот — это английское вино». Я честно сказал, что не знаю, ибо ни разу не пробовал. Виски — другое дело.

Письмо «Доминион экспресс компани» в Банк Англии о возможной утечке информации об операции с русским золотом в Гонолулу (Гавайи) или Японии. 16 марта 1916. [Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

Письмо Форин-офиса в Банк Англии о выделении японских крейсеров «Касуга» и «Ниссин» для отправки во Владивосток за грузом золота. 8 мая 1916. [Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

А Дж. Г. Нэйрн, воодушевленный словами «с радостью выделит», немедленно связался с Заменом, велев сообщить «в возможно короткие сроки, когда ваше правительство сможет передать золото во Владивостоке?»[584]

Не дремало и Морское министерство Японии, решительно требуя от всех сохранения в тайне новой операции по транспортировке русского золота. 4 мая 1916 г. заместитель морского министра в специальном циркуляре на имя своих коллег в министерствах внутренних дел и связи отметил, что «в различных газетах и журналах были опубликованы сведения о названиях кораблей и важном особом задании, которое им предстоит выполнить». По этой причине необходимо принять меры по недопущению дальнейших утечек сведений о «Касуге» и «Ниссине»[585]. 5 мая 1916 г. адъютант морского министра капитан 1-го ранга Минэо Осуми направил шифротелеграмму начальникам штабов ВМР с указанием соблюдать строгую секретность в отношении упомянутых крейсеров.

5 мая 1916 г. японский министр иностранных дел, строго предупредив о соблюдении секретности, устно проинформировал британского посла в Токио о решении направить во Владивосток крейсеры «Касуга» и «Ниссин» для перевозки золота. Того же 8 мая 1916 г. в циркулярной директиве на имя командующих ВМР, объединений и соединений флотов, командиров пунктов базирования жестко потребовал и заместитель морского министра Японии с целью недопущения в дальнейшем утечки сведений о задании и действиях вышеуказанных крейсеров[586].

Командовать отрядом крейсеров был назначен уже хорошо нам знакомый контр-адмирал Кэндзи Идэ, равно как и командир крейсера «Касуга» — капитан 1-го ранга Сигэцугу Накадзато, «Ниссином» командовал капитан 1-го ранга Канта Симаноути.

А пока военные и дипломаты с упоением занимались вопросами обеспечения безопасности, финансисты и банкиры — и англичане и японцы — в активной переписке соревновались в вопросе, как делить новую шкуру — о, извините — …партию русского золота. В Казначействе (в частности, М. Рамси) и Форин-офисе поначалу колебались: а не слишком ли многого хотят в Токио? Но Банк Англии твердо встал на сторону японцев: «Управляющие[587] имели несколько бесед с финансовым уполномоченным Императорского правительства Японии и смогли договориться с ним о том, что перевозка золота будет осуществляться на тех же условиях, что и в последнем случае… Одним из этих условий была продажа золота на 2 млн фунтов (часть из 10 млн фунтов стерлингов) правительству Японии, и это же принято в качестве условия рассматриваемой сделки»[588].

В итоге ударили по рукам: 8 млн ф. ст. отходит Лондону и 2 млн ф. ст. — Токио. Дело оставалось за малым: посильнее надавить на русских… И в Банке Англии занялись этим вопросом основательно, забрасывая Замена бесконечными запросами о сроках прибытия золота во Владивосток. Англичане торопились. Очень. Потирали руки в предвидении неплохого куша и японцы.

Могла ли в этой ситуации Россия попытаться если не остановить вывоз золота вообще, то хотя бы добиться для себя более приемлемых условий, обеспечивающих действенный контроль за расходованием собственных средств за границей, а также дополнительных гарантий расширенного льготного кредитования под столь солидное обеспечение? Задаваясь этим вопросом, следует учитывать, что государственный долг России, составлявший, даже по западным оценкам, на конец 1913 г. 8,8 млрд руб., вырос по состоянию на 31 декабря 1914 г. до 10,4 млрд руб., а на конец 1915 г. этот показатель достиг уже 18,8 млрд руб. При этом только текущие затраты на обслуживание госдолга возросли в 1915 г. на 150,8 млн руб. — до 516,6 млн руб. золотом или примерно до 50 млн ф. ст.[589] Конечно, в подобных обстоятельствах было нелегко противостоять алчности «союзников».

К тому же, на мой взгляд, после краха авантюры с десантом в Галлиполи успехи России в боевых действиях против Турции стали раздражать Лондон и Париж, где их, насколько я могу судить по доступным мне материалам, воспринимали едва ли не как оскорбление, а может быть, и угрозу собственным интересам. «Вчера [18 апреля 1916 г.] русские взяли Трапезунд. Успех этот, быть может, оживит в умах мечту о Константинополе, о котором почти забыли за последнее время», — отметил в своем дневнике на следующий день французский посол в России[590].

К тому же Турция была давним клиентом Англии в противостоянии росту влияния России на Балканах. На данный факт и сегодня обращают внимание современные американские исследователи российско-британских противоречий в этом важном регионе. Очевидно, что Лондон никогда не рассматривал Турцию как угрозу своим интересам, а эта война, скорее, велась им за сохранение собственной колониальной империи, в первую очередь Египта.

Британцы также со своей стороны сами теребили японцев, вновь и вновь настаивая на соблюдении мер особой секретности при подготовке похода. Особенно их пугали возможные диверсии, не только на море, но и на канадской железной дороге. И военно-морской атташе, и посол обращались с просьбой скрытно осуществлять все необходимые мероприятия на крейсерах: «Недавняя перевозка такого большого количества золота в слитках стала достоянием гласности как в этой стране, так и в США, что, таким образом, предоставило возможность для всякого рода недоброжелателей попытаться воспрепятствовать перевозке золота в слитках путем совершения таких актов насилия, какие мы уже научились ожидать от вражеских агентов, и вынудило нас существенно усилить бдительность не только со стороны военно-морского флота Японии, но и со стороны тех, кто занимался транспортировкой золота по канадской железной дороге»[591].

А вскоре Кэнго Мори принес в Банк Англии благую весть: японские крейсеры будут готовы прибыть в порт Владивостока ориентировочно 10 июня 1916 г.[592]

9 мая 1916 г. главам всех информационных агентств и газетных компаний Японии за подписью заместителя морского министра было разослано уведомление «о запрещении в соответствии с приказом морского министра № 8 от 28 августа 1914 г. любых публикаций о местонахождении, действиях и заданиях кораблей „Тонэ“, „Акаси“, „Ниитака“, „Касуга“, „Ниссин“, „Могами“ и „Мацуэ“». А чтобы японские журналисты лучше вняли просьбам военных моряков, в тот же день морское ведомство достигло с Министерством внутренних дел соглашения о том, что начальники полицейских управлений префектур проведут «соответствующую работу» с главами информационных агентств и газетных компаний. Да, уважаемые читатели, вы не ошиблись: крейсеры «Акаси» и «Ниитака» участвовали в знаменитом неравном бою с нашим героическим «Варягом» у корейского порта Чемульпо.

А японцы уже вовсю готовились к дальнему морскому походу. 28 мая оба корабля были готовы. Однако затем наступило томительное ожидание: дата выхода в море неоднократно переносилась.

Со своей стороны, Дж. Г. Нэйрн в весьма жестком тоне уведомил де Замена, что «японские крейсеры прибудут во Владивосток примерно 10 июня, и я буду рад узнать от вас, что ваше правительство сможет доставить золото туда к этой дате»[593].

А пока что из Банка Англии в Казначейство королевства пришло подтверждение, что по итогам окончательной сверки, проведенной Министерством финансов Канады, вес золота, уже доставленного из Владивостока, «практически совпадает со стоимостью, заявленной представителем Казначейства Российской империи в Лондоне, а именно 8 001 701 фунт стерлингов»[594]. Таким образом, все страхи англичан, что золото, полученное из России, не соответствует заявленным параметрам качества, оказались несостоятельными.

Но это только разогрело желание британцев поглубже запустить руки в российские золотые закрома.

По независимым оценкам, численность русской армии к концу 1916 г. составляла 10,9 млн чел., тогда как в первый год войны 5–6 млн. Это требовало от России затрат на ведение военных действий в 1916 г. от 12 млрд до 14,5 млрд руб. или не менее 32 млн руб. в день. Стоимость элементарного содержания одного солдата возросла в 2,5 раза — с 1,5 до 4,2 руб. в день[595]. Но эти проблемы союзника совершенно не волновали Лондон, который, напомню, формально даже не отказался от размена фунта стерлингов на золото.

16 мая 1916 г. Дж. Г. Нэйрн вновь потребовал от Замена «каким-либо образом ускорить» доставку новой партии драгоценного металла во Владивосток, обеспечив ее прибытие уже «в первых числах июня». Тот с готовностью доложил: «Я вновь направил телеграмму в Министерство финансов в Петрограде, но я боюсь, что ускорить эту доставку невозможно».

Англичане полностью согласились с предложенными японской стороной «порядком и условиями относительно перевозки и доставки золота». В чем в чем, а в деле ограбления России у них принципиальных расхождений не было.

До российских же представителей согласованные двумя хищниками условия были просто доведены. Дж. Г. Нэйрн уведомил Комитет правительства России по снабжению (Индиа-хаус, Кингсвэй, Лондон), что отвечать за приемку золота во Владивостоке будут казначеи японских крейсеров Ёсисукэ Харада и Сукэо Маки, а для Японии на 2 млн ф. ст. — секретарь Банка Японии Ёситаро Нарикава. Одновременно ему пришлось разочаровать японцев: русское золото нужно будет подождать до 10 июня[596].

Письмо К. Е. Замена в Банк Англии о полномочиях российских сопровождающих золота подтверждать его качество. 1 мая 1916. [Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

Что ж, японцы вынуждены были подождать. Но не немцы…

Командир U-75 капитан-лейтенант Курт Бейцен отдал приказ отойти от причальной стенки. Этот молодой офицер, а он буквально несколько дней назад отпраздновал свой тридцать первый день рождения (Курт даже улыбнулся, вспомнив, как бурно он с товарищами отмечал очередной год своей жизни), был опытным и смелым моряком, имевшим к тому времени уже солидный боевой опыт. За успехи на море он получил железный крест I класса. Как и большинство командиров германского флота, Курт Бейцен являлся кадровым офицером и чрезвычайно гордился своим новейшим минным заградителем, только в этом году сошедшим со стапелей и в марте вступившим в боевой состав подводной эскадры. Но еще больше он верил в свой экипаж, его мастерство и преданность делу. А операция на этот раз предстояла не совсем обычная: даже он сам не знал своего точного боевого задания. Но какое-то внутреннее чувство предвидения подсказывало Курту, что ему и его людям предстоит совершить что-то настолько важное, что останется гордостью германского подводного флота на десятилетия. Уж больно странно его напутствовали в штабе, словно чего-то недоговаривая. И дело не в обычном для войны состоянии отсутствия информации.

Необходимо было торопиться, а майские ночи короткие. Оставив на мостике руководить выходом в открытое море старпома, Бейцен спустился по трапу на командный пост и, не задерживаясь, прошел к себе в крошечную каюту. Задернув занавеску, достал из ящичка для документов небольшой пакет, доставленный из штаба нарочным перед самым отходом, с пометкой «вскрыть только в море». В приказе, который в нем содержался, на первый взгляд, нет ничего необычного, если бы не жесткое указание: установить минные заграждения строго в ночь на 5 июня. И координаты. Капитан-лейтенанту они знакомы чуть ли не до зубной боли: ему приказано идти к самой базе Скапа-Флоу и установить мины всего лишь в 10 милях от выхода из нее. Миссия не то что опасная, а почти смертельная, ведь против — весь британский Гранд-Флит[597]. Наверное, ни одна военно-морская база Британской империи не охранялась так, как Скапа-Флоу. Но опасность только разогревала боевой задор офицера, подстегивала его охотничий азарт.

Курт Бейцен в тот момент не знал, что, пока он будет осторожно красться к месту выполнения боевого задания и таиться в районе ожидания, произойдет величайшее в истории той войны Ютландское сражение, в котором сгинут или будут сильно повреждены уже упоминавшиеся в нашем исследовании британские крейсеры «Инвинсибл» и «Лайон». А среди 6094 погибших в этом бою английских моряков, вполне возможно, будут и участники памятного предвоенного русско-британского застолья на борту «Лайона» в Кронштадте[598]. Не знал капитан-лейтенант и того, что экипаж крейсера «Хэмпшир»[599] счастливо избежит потерь в ютландском аду среди бушующих волн, но именно он, Курт Бейцен, скоро буквально в одно мгновение перечеркнет их жизни, отправив на дно стальную громадину. А его имя и U-75 — номер подводной лодки под его командованием — на века найдут свое место в мировой истории рядом с названием «Хэмпшира» и именем прославленного британской колониальной пропагандой маршала Китченера.

А пока курсы «Хэмпшира» и U-75 не пересеклись, в британском флоте, да и среди союзников активно обсуждались итоги завершившегося 1 июня Ютландского сражения. Не буду вдаваться в подробности этого важнейшего события, отмечу только одну деталь. Все в союзном лагере почему-то в один голос утверждали, что в целом плачевный для себя исход Ютландского сражения (31 мая — 1 июня 1916 г.) англичане связывают с отличной работой немецкой разведки и полным провалом британской. «Морское сражение показывает, что немцы были хорошо осведомлены, мы же совсем не осведомлены о движении флота противника, — записал в своем дневнике 3 июня 1916 г. лорд Берти. — Наши крейсеры, по-видимому, были пойманы и взяты под сильный обстрел немецкими дредноутами и крупными крейсерами»[600].

И вот здесь как-то меня гложет червь сомнения: действительно ли уважаемый дипломат сделал эту запись в тот день, что указал, или потом подрисовал для красоты, чтобы подчеркнуть свою проницательность? Ну уж больно как-то вовремя посла посетило озарение о вездесущности германской военно-морской разведки.

Но все эти обстоятельства совершенно не мешали пунктуальному немецкому офицеру выполнить приказ, ему просто некогда было задумываться над столь высокими материями. U-75 своевременно вышла в заданный район у Оркнейских островов, установив 5 июня в наступающих сумерках буквально на выходе из Скапа-Флоу 38 плавающих мин. И, главное, оставшись незамеченной, чему способствовала штормовая погода, затаилась неподалеку. Действие совершенно нелогичное, ведь обычно после минирования необходимо в первую очередь поскорее покинуть район выполнения боевой задачи. Зачем командир так поступил — никто не знает. Но, по-видимому, этого требовал приказ.

Здесь полагаю необходимым отметить: подобная беспечность англичан, допустивших дерзкую выходку U-75, вполне возможно, была продиктована и тем, что еще один герой нашего повествования, а именно первый морской лорд Адмиралтейства адмирал Баттенберг в свое время убедил всех, что Скапа-Флоу находится вне радиуса эффективного действия немецких подводных лодок. А посему поначалу охранялась база и подходы к ней, вопреки всем грозным приказам и отряженным на это внушительным силам, весьма расслабленно. Английский мужик, он же, известно, пока гром… Дальше сами знаете.

Но вернемся к «Хэмпширу». Здесь все тоже крайне секретно: даже командир крейсера не знал до выхода в море, куда придется идти. О команде мы и не говорим. Штормило прилично, но Китченер якобы настоял на немедленном отходе, отказавшись ждать улучшения погоды. В море швыряло так, что два эсминца сопровождения не смогли угнаться за крейсером, и им приказали вернуться на базу. «Хэмпшир» продолжил плавание в одиночестве. Правда, недолго — не более 10 миль. А далее последовал мощный взрыв. К 1916 г. по своим боевым и судоходным характеристикам «Хэмпшир» был уже довольно устаревшим кораблем. Да и строился он, скорее, для колониальных войн, о чем свидетельствует вся его предыдущая служба. К тому же на крейсере практически отсутствовала противоминная защита днища. Это обстоятельство во многом и стало роковым.

Крейсер очень быстро пошел ко дну. Все находившиеся на борту 737 пассажиров и членов команды корабля, включая военного министра со всем штабом, погибли (кроме 12 человек). Выжившие рассказывали разные версии о последних минутах жизни фельдмаршала. Но все эти истории рисовали героический образ прославленного военачальника, совершенно спокойно встретившего смерть. Да, наверное, во время войны по-другому и быть не должно. Любят англичане свой светлый образ, чтят своих героев. И в этом их упрекнуть никак нельзя: правильно делают!

С самого начала трагедия «Хэмпшира» вызывала много вопросов. Уже прославленный русский оружейник Федоров, который тогда находился в Лондоне в командировке в составе военной делегации, называет обстоятельства гибели военного министра «весьма загадочными». День отхода крейсера держался в строгой тайне от всех, но не от немцев: для них было явно сделано исключение[601]. Кто-то пытался похитить документы и у самого Федорова из номера гостиницы, но не удалось, так как он их надежно спрятал: украли только ордена изобретателя. Кто это был, так и осталось невыясненным. Федоров грешил на немецкую агентуру в Лондоне, но это вполне могли быть и английские спецслужбисты, которых очень уж интересовало, с чем и зачем пожаловали к ним русские, ведь речь шла о переговорах о поставках вооружений. Всегда хорошо знать позицию партнера по другую сторону стола. А ордена — так, прихватили, чтобы «разыграть простого вора». А вот дальше пошли еще более интересные спекуляции.

Так, все британские источники отмечают, что мины были поставлены U-75 в ночь на 29 мая. И здесь же пишут, что субмарина находилась неподалеку от места подрыва крейсера. Причем взрывы последовали буквально через час после завершения немцами минной постановки — и этот факт никем не оспаривается. Странно, что данная несуразица никого не смущает. Весьма странно. Скорее всего, подрыв действительно произошел вскоре после постановки мин. В пользу этого предположения говорит и тот факт, что данный район находится на маршруте интенсивного движения судов в Скапа-Флоу. А с учетом состоявшегося Ютландского сражения там бы до «Хэмпшира» прошла масса кораблей. Так что, должно быть, в ночь на 29 мая лодка только вышла в море с пункта базирования для выполнения боевого задания. Путь ей предстоял неблизкий.

Но, полагаю, для нас более интересна другая устойчивая легенда, до сих пор связываемая с миссией лорда Китченера. Якобы на «Хэмпшире», помимо военной делегации, следовал груз золота на 10 млн ф. ст. в качестве первого транша кредита для России. Как «неопровержимое» доказательство приводится тот факт, что при Китченере во время посадки в специальный поезд на вокзале в Лондоне находились какие-то «тяжелые металлические ящики»[602]. Даже описывается история, как британское Адмиралтейство в 1933 г. предприняло попытку подъема груза с затонувшего крейсера. Называются имена водолазов, которые якобы вскрывали сейфы со слитками и монетой. Но сложные условия работы, в частности мощные подводные течения, не дали этого сделать.

Совершенно очевидно, что подобная версия не выдерживает никакой критики. Действительно, золото везли, но совсем по иному маршруту, с точностью до наоборот: из России в Великобританию. Что касается суммы в 10 млн ф. ст., то авторы этой байки явно перепутали ее с суммой кредита, который как раз и был выдан под российское золото в британских ценных бумагах, о чем вы, уважаемый читатель, уже информированы. Почему-то редакторов журнала совершенно не смутил тот факт, что масса золота на 10 млн ф. ст. в текущих ценах составила бы около 80 тонн! И это без учета веса упаковки. Ну какой министр потащил бы с собой в пассажирском вагоне 90–100 тонн груза? Для этого потребовался бы отдельный железнодорожный состав, учитывая грузоподъемность вагонов того времени. Если и лежало в сейфах крейсера золото, то, как говорится, монета на карманные расходы экипажа и членов делегации. Но никак не слитки на 10 млн ф. ст.

Хотя, конечно, здесь, скорее всего, дело политическое. Даже в письмах Барка, разумеется уже после войны, проскальзывает некий намек на обоснованность таких подозрений: «Он [Китченер. — С. Т.] погиб на „Хэмпшире“ в 1916 году, но задолго до этого он потерял свое влияние в правительстве»[603]. Не хотел ли этим Барк сказать, что лорда Китченера как бы пустили в ход в виде разменной монеты. Вроде бы и направили с важной миссией договариваться с русскими о сотрудничестве, а он не доехал. Вот и отвечать некому по тем обязательствам по поставкам вооружения, которые взял на себя военный министр, а золото-то уже в британских закромах[604].

Весьма двусмысленно высказался по этому поводу и очень хорошо информированный, как мы уже имели случай убедиться, британский посол в Париже: «Я получил сообщение о несчастье с „Гемпширом“[605] непосредственно перед завтраком [важная деталь. — С. Т.]. Меня удивляет, что, несмотря на вероятность встречи с германскими подлодками, рыскающими на пути к Архангельску, суда идут туда без конвоя: ведь уже более года тому назад немцы выслеживали там судно, везшее из Архангельска 8 миллионов ф. ст. золотом. Телеграмма сообщает, что Китченер вместе со своим штабом и О’Бейрн[606], а также весь экипаж судна погибли… Кто будет его преемником? Не будет ли им Ллойд-Джордж — мастер на все руки»[607].

Итак, еще одно заявление о том, что немецкая разведка знала об отправке золота из Архангельска[608]. Но главное — «кто будет его преемником»? И здесь опять возникает зловещая тень Ллойд-Джорджа, «мастера на все руки». Куда уж определеннее! Это я о сакраментальном вопросе — а кому это, т. е. смерть Китченера, выгодно?

И ведь лорд Берти оказался прав! Следующим военным министром стал… Ллойд-Джордж. Но опять меня гложет червь сомнения. Эта запись в дневнике дипломата помечена 6 июня 1916 г. Мог ли лукавый лорд подправить свои дневники в дальнейшем, дабы выглядеть этаким провидцем. Вероятно, мог, но зачем? Чтобы сыграть в мистера Очевидность? А к тому же такие детали — завтрак и т. д. Вот это меня и смущает: британские власти очень долго тянули с сообщением о гибели Китченера. А тут телеграмма в Париж пришла до завтрака. А когда же ее писали, подписывали, шифровали, передавали, расшифровывали? Не пришла же она открытым текстом по телеграфу? Что-то здесь не сходится… А вот что сходится — что эта трагедия лишний раз убедила Лондон в верности решения об отправке русского золота в Канаду через Владивосток.

Конечно, всегда интересно, а как же сложилась судьба других причастных к событию людей? Как ни странно, но капитан-лейтенанта Курта Бейцена за эту операцию тогда даже не наградили: очередной орден он получил только где-то через год. Но дожить моряку до конца войны не удалось: Курт Бейцен как истинный офицер погиб в море в сентябре 1918 г. Лодка U-102 под его командованием была потоплена… у Оркнейских островов. Из команды никто не выжил. Так и покоятся они там, где-то рядышком, на дне — «Хэмпшир» и U-102. А еще раньше, в декабре 1917 г., наскочила на мину и затонула U-75 со всем экипажем. Такая вот судьба-злодейка.

Но хватит конспирологии и вернемся к фактам, а точнее — деньгам.

Пауза в отгрузке золота заставила Лондон усилить прессинг в отношении представителей российских финансовых ведомств в Лондоне с требованием ускорить доставку драгоценного груза во Владивосток. Столь неприкрытое давление довело до белого каления даже всегда до этого покладистого Замена, который решился на демарш, смахивающий то ли на протест, то ли на бегство из британской столицы. 3 июня 1916 г. он отправил в Банк Англии весьма несдержанное по тону письмо: «Буду очень обязан, если вы воздержитесь от любых указаний относительно получения золота в указанную дату до тех пор, пока я не получу из Петрограда информацию по этому поводу. Я свяжусь с вами вновь немедленно после получения этого ответа»[609], — и в тот же день выехал в Петроград[610], даже не попрощавшись с Нэйрном. Последний буквально опешил, когда получил записку: «Очень сожалею, что из-за моего неожиданного отъезда я не могу прибыть и поблагодарить вас лично»[611].

Письмо К. Е. Замена в Банк Англии о неопределенности сроков доставки золота во Владивосток. 3 июня 1916. [Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

А дальше последовали события, которые иначе, как божественным Провидением, назвать сложно. Возможно, Замен почувствовал, что вокруг него подгорает… Скорее всего, к этому его подтолкнуло общение с одним из лидеров партии кадетов А. И. Шингаревым[612] — председателем Комиссии по военным и морским делам Государственной думы, находившимся в Лондоне в составе делегации.

Желая отличиться, Замен организовал депутату встречу с канцлером британского Казначейства. Шингарев, как он сам утверждал впоследствии, настоял на участии Замена, дабы тот был в курсе содержания беседы.

Шингарев, хоть и не имел на то никаких государственных полномочий, буквально с порога набросился на Маккенну: «Почему вы требуете, чтобы мы высылали золото? Я должен не скрыть от вас, что это вызывает большое недовольство в России среди общественных кругов, широких кругов, а также среди членов законодательных учреждений, которые неоднократно в финансовой комиссии подчеркивали невозможность такой отправки золота и опасность для нас такой отправки. Я должен вам сказать, что дальнейшая отправка золота может подорвать единственный серьезный источник наших средств, внутреннюю эмиссию государственного банка и тем самым вызвать осложнения внутри, так как у нас дороговизна растет отчасти уже на этой почве».

Однако англичанин, явно уклоняясь от прямого ответа, перешел в нападение: «Вы жалуетесь на то, что у вас нет средств. Но разве вы сделали все, чтобы их получить?» И далее министр перевел речь на отсутствие в России должной системы налогообложения, что позволяет говорить о значительном резерве внутренних источников финансирования. В то время как в России недавно введенный подоходный налог достигает максимум 12 %, подчеркнул Маккенна, «мы берем в пользу государства почти половину доходов, и когда вы дойдете до такого обложения, тогда вы можете говорить, что средства у вас исчерпаны, а пока вы облагаете себя несравненно легче и надеетесь на нашу помощь».

Шингарев парировал эти доводы, доказывая, что в конечном итоге за счет косвенного обложения налоговая нагрузка на население в России вдвое выше, чем в Англии. «Конечно, эти мои возражения его не убедили, — продолжает депутат, — и тогда он сказал: — А золото мы требуем потому, что от нас его требуют. Каждую неделю мы должны вывозить от 2–3 миллионов фунтов золота в Оттаву в канадский банк для расчетов с Северо-Американскими Штатами». Ну, а поскольку внутренние резервы американских фондов истощаются, то остается только золото, которое, в чем и убежден Маккенна, должна дать в первую очередь Россия, ну и Франция, конечно.

Беседа вроде бы и продолжалась, но шла вяло, а главное — бесцельно, ибо основной вопрос был исчерпан. Итак, Англия требует золото от России по той причине, что его от нее требуют США. Позиция жестко обозначена. Больше обсуждать нечего. И единственный вывод, к которому пришел Шингарев, если следовать логике Маккенны, — «что наш министр финансов еще не совсем исполнил свои обязательства»[613]. А следовательно, с него, т. е. с России, причитается еще…

Но так ли это на самом деле? К этому вопросу мы еще вернемся.

Очевидно, эффект от такой «беседы по душам» вышел обратный. Как метко заметил Шингарев, «мне осталось только встать и раскланяться». Что же касается Замена, то ему стало очевидно, что соглашательской политике Барка в вопросе безвольной передачи золота англичанам в России существует мощная, пусть пока и беззубая, оппозиция. А следовательно, в его личных интересах держаться от британцев, с происками которых многие связывают обнищание страны и оскудение ее золотого запаса, подальше, хотя бы на территории России.

Англичане старались контролировать любые передвижения и контакты Замена. Чтобы не упускать его из виду, первоначально планировалось отправить его на родину на… крейсере «Хэмпшир», том самом, на котором направлялся в Архангельск военный министр Китченер. Но в последний момент Замену удалось увернуться от такой ласки. Он прекрасно понимал, что появление его на русском берегу в компании британского министра, который едет требовать от России нового золота и солдат на Западный фронт, может быть крайне опасно не только для его карьеры и репутации, но и для свободы в будущем. О более радикальных поворотах судьбы тогда еще как-то не задумывались. Это придет с революцией.

Для общественного мнения требовалась другая, более трогательная история чудодейственного спасения Замена. А дальше давайте пустим слезу умиления и предоставим слово П. Л. Барку, подробно описавшему этот эпизод в карамзинском стиле, сдобрив его весьма романтическими деталями. Как утверждает Барк, «за несколько дней до отъезда Китченера в Англию прибыла из России жена фон Замена[614], совершенно неожиданно для него. Она так истосковалась по нем в России, что, не предупредив его, решила через Финляндию, Швецию и Норвегию приехать в Англию и навестить мужа, полным сюрпризом для него». Но, «так как женщина не могла быть допущена на военный корабль», то Замен получил разрешение следовать из Лондона в Россию отдельно. «Он вернулся в Россию вместе с женой, которая оказалась его ангелом-хранителем и спасла ему жизнь»[615]. Это дало повод Нэйрну впоследствии послать ему «искренние поздравления с чудесным спасением»[616]. Умиляемся и вновь пускаем слезу.

Прощальное письмо К. Е. Замена в Банк Англии в связи с отъездом в Россию. 3 июня 1916. [Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

Ну, а в России потуги Барка любой ценой выполнить обязательства перед союзниками заставили население сесть на диету и потуже затянуть пояса. Вопрос решили просто: со вторника по пятницу запретили забой скота на продажу и торговлю мясом, а в ресторанах и трактирах подавать мясные кушанья, включая колбасу. Исключение делалось только для мяса птицы: курочку можно, а барашка — нет. Нарушил — на первый раз штраф от 50 до 300 руб., а то и закроют, правда, на срок не свыше трех месяцев. А попался еще раз — до полутора лет тюрьмы[617]. Круто! Это вам не советский рыбный день в четверг.

Но и после отъезда Замена в Россию мало что изменилось. Его сменил представитель российского казначейства в Лондоне Сергей Угет[618], который с неменьшим рвением бросился исполнять пожелания британцев. И он тут же принес в Банк Англии отличную весть: прибытие ценного груза во Владивосток ориентировочно ожидается в районе 2 июля[619].

Сопровождать золото в Канаду были уполномочены сотрудники Государственного банка Николай Лавровский[620], Анатолий Смирнов[621] и Генрих Юз[622], а в Японию — Сергей Смирнов[623] и Вениамин/Бенджамин Норман[624].

Когда англичане поделились этой информацией с японцами, те не только не выразили явного восторга, а, скорее, заметно занервничали: и англичан, и японцев одинаково насторожили крупные успехи русской армии под командованием генерала Брусилова. Перейдя в решительное наступление на Волыни и в Галиции, русские прорвали австрийско-немецкий фронт. Причем вроде бы и предъявить русским нечего: операция-то началась по настойчивой просьбе очередного союзника, на сей раз короля Италии Виктора-Эммануила. Тот буквально умолял Николая II срочно помочь его войскам, оказавшимся под сильным нажимом со стороны Австро-Венгрии. В итоге итальянские «берсальеры» были спасены: австрийцы прекратили свое наступление в Италии… и тут же перебросили до 15 дивизий против России. В общем, все как обычно. С облегчением вздохнули и французы, ибо немцам тоже пришлось не только передислоцировать из Франции 18 дивизий, но и добавить к ним еще четыре вновь сформированных соединения[625].

Письмо японского финансового уполномоченного в Банк Англии с настоятельным требованием ускорить ответ российского правительства о сроках передачи «союзникам» новой партии золота. 13 июня 1916. [Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

Письмо Кэнго Мори в Банк Англии об отправке из Владивостока новой партии русского золота. 7 июля 1916. [Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

Ни Ллойд-Джордж, ни Маккенна, ни Канлифф не могли в этой ситуации предсказать, как поведет себя Петроград, если ему удастся переломить ситуацию на фронте в свою пользу. Тем более что у англичан добавилось и внутренних проблем. Авторитет Лондона сильно пошатнулся в результате восстания Пасхальной недели в Ирландии, где республиканцы мощно выступили за независимость с оружием в апреле 1916 г.

Токио всячески торопил Лондон, требуя от него усилить нажим на русских, поскольку «отсрочка доставки до 2 июля создаст большие неудобства для дальнейшей программы крейсеров. В этой связи правительство Японии выражает страстное желание, чтобы вы сами договорились с правительством России о насколько возможном ускорении доставки золота в порт, дабы уменьшить затруднения японского военного флота»[626].

А каково — «страстное желание»? При этом японцы не потрудились хоть как-то пояснить, какие именно сложности для них создает перенос сроков прибытия золота во Владивосток. Однако демарш Токио произвел впечатление на англичан, которые засуетились, ввязавшись в активную переписку с российским представительством в Лондоне с просьбой ускорить прибытие ценного груза любыми средствами.

Вероятно, ни для британской, ни для японской разведки не было секретом, что в России явно растет недовольство действиями союзников. «В толще армии и в глубинах народа широко всходила мысль, что будто бы война нам была ловко навязана союзниками, желавшими руками России ослабить Германию, — писал впоследствии о настроениях тех дней в стране генерал-майор Н. Н. Головин. — Автору часто приходилось слышать, начиная с зимы 1915–1916 года, циркулировавшую среди солдатской массы фразу: „Союзники решили вести войну до последней капли крови русского солдата“»[627].

Разделяли эти опасения и французы. «Наступление генерала Брусилова развивается блестяще. Оно начинает даже походить на победу», — отметил в своем дневнике посол М. Палеолог 8 июня 1916 г. А на следующий день добавил: «С московских времен русские не были, быть может, настолько русскими, как теперь… За последние двадцать два месяца войны между Россией и Европой выросла непреодолимая преграда, какая-то китайская стена»[628]. Как видим, со стороны западных партнеров явно сквозила настороженность: а не возгордятся ли русские теперь настолько, что попробуют пересмотреть свои обязательства перед союзниками, в том числе и в вопросах финансовых? И это при том, что действия русской армии отвлекали значительные дополнительные силы немецких войск, не позволяя использовать их на Западном фронте.

Но были ли для подобных подозрений реальные основания? 12 июня 1916 г. в российское представительство в Лондоне поступила срочная телеграмма за № 1313, подписанная директором кредитной канцелярии Министерства финансов Никифоровым: «На номер 534. Министерством путей сообщения предприняты все необходимые меры, чтобы золото было доставлено во Владивосток как можно скорее. По всем нашим подсчетам, груз должен прибыть во Владивосток 19 июня по старому стилю. Доставку ускорить невозможно, частично по причине большой загруженности путей в Сибири из-за скопления длинномерных вагонов, а с другой стороны — из-за невозможности увеличить скорость поездов из-за значительного веса груза»[629]. Это вам не железные ящики Китченера, а настоящее золото.

Ссылка на перегруженность Транссиба — вряд ли пустая отговорка[630]. Дорога, низкая пропускная способность которой явилась в свое время одной из главных причин поражения в сражениях на суше с японцами в 1904–1905 гг., к началу новой войны так и не смогла достичь уровня, необходимого для бесперебойной переброски грузов с Дальнего Востока в европейскую часть России. И если ценой неимоверных усилий грузооборот порта Владивостока удалось увеличить с 80,8 млн пудов в 1914 г. до 117,8 млн пудов в 1915 г. и 160,4 млн пудов в 1916 г., то производительность железнодорожных перевозок и ритмичность движения составов по-прежнему оставались узким местом всей системы снабжения войск. К тому же грузам военного назначения приходилось выдерживать жесткую конкуренцию с частными отправителями. Да и вряд ли могло быть по-другому, когда стоимость отправки одного вагона коммерческих товаров из порта Владивостока на запад страны доходила до 40 тыс. руб. Злоупотребления со стороны администрации железных дорог наблюдались повсеместно, а бороться с весомыми аргументами в виде толстых пачек наличных в руках купцов военным было крайне трудно[631].

14 июня 1916 г. накануне своего отъезда в Париж Барк встречался с Николаем II в его ставке[632]. Однако, в отличие от прошлого, на этот раз император почему-то повел себя подозрительно нетипично, весьма скептически отнесся к лившимся на него цветастым потоком аргументам министра финансов. Возможно, провалы на фронте и тотальное вранье высших чиновников сделали монарха более недоверчивым, можно сказать, подозрительным, чем прежде. Николай II словно предчувствовал что-то нехорошее, ему явно не хотелось в очередной раз расставаться с золотом.

Петр Львович даже ощутил некоторый холодок отчужденности с его стороны, когда с жаром и всем доступным ему красноречием всячески доказывал, что «увеличение заграничной наличности является необходимым как для обеспечения расплаты по нашим военным заказам и займам, так и для снабжения валютою торговли и промышленности, ввиду почти полного прекращения нашего экспорта»[633].

Действительно, валютный рынок лихорадило, и Барк при каждом удобном случае напоминал об этом царю, не забывая, правда, подчеркнуть, что «резкие колебания» курса наблюдались «до того момента, когда Министерство финансов взяло в свои руки дело урегулирования валютных расчетов». Но если в ближайшее время не удастся получить от англичан новых кредитов, упорно запугивал Барк императора, то запас прочности национальной денежной единицы будет исчерпан, «валютный рынок будет дезорганизован, курс рубля по отношению к иностранной валюте может обесцениться до чрезвычайных пределов… Последствия дезорганизации валютного рынка могут быть катастрофическими для нашего денежного обращения»[634].

Конечно, подобный моральный прессинг со стороны министра финансов, особенно в условиях неурядиц в стране и на фронте, Николаю II было трудно выдержать. И он, доверяя многоречивому чиновнику, надеялся на хорошие вести, чем и развязывал Барку руки.

А оборотистому министру было чем порадовать своих кураторов в Лондоне. И явно неспроста в Петроград «регулярно прибывали чиновники английского казначейства для предоставления консультаций и практической помощи в организации финансирования военных усилий России»[635]. Что они советовали и как помогали, догадаться нетрудно.

Следует признать, что двуличность Барка уже тогда была очевидна для многих высших сановников империи. Жаркая полемика по вопросу о возрастающей зависимости России от Банка Англии вспыхнула на заседании Комитета финансов 7 июня 1916 г. Поначалу опешившему от подобной наглости ранее весьма покладистых членов комитета министру пришлось оправдываться, доказывая, что он «настойчиво добивался… свободного кредита от Английского банка». Когда читаешь журнал заседания Комитета финансов, то отчетливо просматривается попытка его составителей, которые, понятно, контролировались министром финансов, скрыть за словесной завесой суть вопроса. Всячески выпячивая усилия Барка по защите золотого запаса страны, неведомые клерки расписывали «крайне трудные» переговоры с Банком Англии. Но в результате героическому министру удалось добиться от англичан предложения о предоставлении «особого свободного валютного кредита на 10 миллионов фунтов стерлингов, но на условиях, которые должны быть признаны более тяжелыми… а именно Английский банк требует от нас, помимо выдачи обязательств Государственного Казначейства, высылку золота и депонирование государственных ценных бумаг, создавая таким образом впервые для нас принцип двойного обеспечения»[636].

Невольно возникает вопрос: так в чем же здесь тогда «особый и свободный» характер этого «валютного кредита», если он обставлен такими условиями обеспечения? К тому же и стоимость кредита впечатляла — 7 % годовых, а срок всего год. Очевидно, что Барк вынужден был заниматься этой словесной эквилибристикой, чтобы замаскировать суть своей капитулянтской позиции, граничащей с прямым предательством финансовых интересов отечества.

Столь повышенная активность англичан в стремлении закрепить за собой монопольное право единолично выцеживать русское золото начала вызывать то ли обеспокоенность, то ли зависть в США. Американцы решили отхватить свою часть от русского пирога.

В мае 1916 г. при участии вездесущего на тот момент шведского банкира Ашберга[637] в Петрограде появляется делегация корпорации «Нэшнл сити банк»[638], возглавлявшей на тот момент синдикат банков США, во главе с вице-президентом, исполнительным директором Сэмюэлом Макробертом Ричем[639]. В дело активно включается Рольф Марш[640] — представитель принадлежащей Дж. П. Моргану компании «Гаранти траст» в Петрограде. Американцы сразу повели речь о возможности предоставления России кредита в долларах в обмен на встречный заем в российских рублях[641].

Это не первая попытка американцев выйти на российский кредитный рынок со своими услугами. Еще в 1915 г. в США был образован синдикат банков, которые намеревались разместить на американском рынке 5-процентные трехлетние обязательства российских железнодорожных компаний на сумму до 50 млн долл. Однако в ходе переговоров осенью 1915 г. в Петрограде американцы выдвинули условие особых гарантий со стороны правительства России. В частности, они потребовали обеспечить своевременность оплаты облигаций в долларах, а также предоставить под данный заем дополнительный пакет облигаций тех же железнодорожных компаний на сумму 62,5 млн руб. Нетрудно заметить, что только этот пакет на 25 % превышал сумму планировавшегося займа. В ответ на эти меры синдикат был готов приобрести вышеупомянутый пакет в 50 млн долл. по цене 90 за 100, зарезервировав за собой право «по прошествии 3-х лет конвертировать их в 7-летние обязательства тех же железнодорожных Обществ»[642].

Записка П. Л. Барка на имя Николая II о необходимости участия в заседании Комитета финансов министра иностранных дел С. Д. Сазонова. С пометкой рукой П. Л. Барка о получении разрешения императора. Царская ставка. 12 марта 1916. [РГИА. Ф. 563. Оп. 2. Д. 531. Л. 11]

По самым скромным оценкам, реализация подобной схемы кредита обошлась бы России в 8 1/3 % годовых. Это могло попросту подорвать государственный кредит России. Вместе с тем, исходя из продвигаемого министром иностранных дел Сазоновым тезиса о желательности «по общеполитическим соображениям продолжения переговоров с американскими банками», было решено продолжить эти консультации с целью освободиться «от зависимости в области финансов от отдельных держав, хотя бы нам союзных»[643]. Понятно, что речь шла о Великобритании.

Дополнительно со стороны синдиката поступило предложение «организовать частный кредит в Америке» на 30 млн долл. сроком на 18 месяцев в форме учета тратт, выписанных российскими банками на американские кредитные учреждения. Однако американские банкиры и в данном случае «замутили» дополнительное обеспечение в виде правительственных гарантий. Во главе всей этой мутной схемы стоял уже нам знакомый Ашберг[644].

Он пытался навязать свои услуги в предоставлении т. н. трассировочного кредита, который гарантировал бы стабильность «курса перевода долларов в рубли». Однако в Комитете финансов возникли подозрения, что это может ограничить свободу маневра российской стороны при размещении военных заказов[645].

Тогда не договорились. И вот новая попытка. Торговались упорно и довольно долго. Американцы кое в чем уступили. В итоге 18 июня 1916 г. с синдикатом американских банков во главе с «Нэшнл сити банк» подписан договор о трехлетнем кредите России в 50 млн долларов из расчета 6,5 % годовых и 1 % комиссии. Министерство финансов получало право свободно распоряжаться этими деньгами для оплаты заказов, правда, только на территории США[646].

Как видим, американцы, хотя и не забывали о собственной выгоде, предложили более гибкие условия кредитования, не требуя ни вывоза золота, ни предоставления дополнительного обеспечения в виде государственных ценных бумаг, довольствуясь рублевым депозитом в Государственном банке. Столь прагматический подход деловых кругов США вызывал явное раздражение у британцев с самого начала войны. «Эти американцы — прогнившая шайка жуликов, распевающих псалмы и гоняющихся за барышами»[647], — раздраженно отмечал лорд Берти.

19 июня 1916 г. контр-адмирал Идэ получил приказ о выходе во Владивосток. Крейсеры должны были покинуть порт Майдзуру в 9 часов утра 1 июля и, согласно прежнему расчету времени, прибыть во Владивосток к полудню 3 июля.

30 июня на борт «Ниссина» поднялся капитан-лейтенант Кэнъити Икэнака[648]. В этом не было ничего необычного, кроме того, что этот офицер служил в 3-м бюро Морского генерального штаба Японии, которое ведало разведкой, включая агентурную. О, это подразделение имело большой опыт шпионажа в России. Икэнака, блестяще владевший русским языком, что среди офицеров японских специальных служб встречалось нередко, направлялся во Владивосток для «изучения обстановки и сбора разведывательных сведений». Дабы избежать ненужных вопросов, представитель Банка Японии старший ревизор Ёситаро Нарикава и его секретарь Уматаро Куруматани разместились на крейсере «Касуга». На руках они имели инструкцию председателя банка Ятаро Мисимы[649], определявшую порядок приема-передачи золота.

Наконец 29 июня 1916 г. в Лондоне получен долгожданный ответ из России: «Вся поставка состоит из 1165 ящиков весом примерно по 72 килограмма каждый. Золото для Японии стоимостью 2 001 714 фунтов стерлингов упаковано в 223 ящика. Золото для Канады находится в 942 ящиках и стоит 8 003 143 фунта стерлингов»[650].

Согласно расчетам Морского министерства Японии, крейсеры после погрузки золота должны будут покинуть Владивосток 5 июля и 7 июля прибыть на базу в Майдзуру, откуда 9 июля выйти в Эскуаймолт. Их прибытие в канадский порт планировалось на 4 августа 1916 г.

1 июля 1916 г. «Касуга» и «Ниссин» взяли курс на Владивосток.

Однако, несмотря на все шпионско-административно-полицейские ухищрения, чиновникам так и не удалось преодолеть страсть к сенсации со стороны бизнесменов от журналистики. 30 июня 1916 г. в газетах «Токио асахи» и «Джапан таймс» опубликованы телеграммы из Майдзуру о действиях «Касуги» и «Ниссина»[651]. Конечно, публикация столь важных сведений, особенно в англоязычной «Джапан таймс», не могла пройти незамеченной ни для глаз иностранного дипломатического корпуса в Японии, ни для корреспондентов иностранных информационных агентств. Германской разведке даже не надо было иметь агентуру в самой Японии, чтобы получить сведения о подготовке нового похода японских крейсеров к берегам России. В любой нейтральной стране они могли без особого труда получить доступ к этой информации, просто прочитав газеты за утренним кофе. Вот тебе и шпионаж с комфортом.

Письмо финансовой миссии Японии в Банк Англии о сроках доставки золота из Владивостока в Японию и Канаду. 30 июня 1916. [Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

Так что когда 3 июля 1916 г. корабли прибыли во Владивосток и на траверзе Крестопоклонной (Крестовой) сопки обменялись с береговой батареей на мысе Голдобина салютом наций, то портовый город, как и весь остальной мир, уже был осведомлен об их походе. Крейсеры стали на бочки в бухте Золотой Рог рядом с Адмиралтейской пристанью. По иронии судьбы, эти крейсеры заходили в гавань Владивостока не впервые. Если не принимать во внимание тот факт, что оба они участвовали в 1904 г. в рейде на Владивосток и нещадно, но с малым успехом обстреливали его гостеприимных жителей, то в первый раз они побывали там 24 августа 1911 г., когда привели возвращаемый России в качестве жеста доброй воли пароход «Ангара», захваченный во время русско-японской войны.

А дальше все завертелось в уже знакомом хороводе: в честь прибытия японского отряда вице-адмирал М. Ф. Шульц дал очередной торжественный обед. Комендант Владивостокской крепости генерал-лейтенант Д. Д. Крылов[652], командир порта контр-адмирал П. В. Римский-Корсаков произносили хвалебные тосты союзникам. Им внимали, не забывая опустошать бокалы, контр-адмирал Кэндзи Идэ с офицерами своего штаба, командиры крейсеров, консул Мотонобу Номура. Затем хозяева смогли ознакомиться с японским гостеприимством — контр-адмирал Идэ дал ответный обед на борту крейсера «Касуга».

А само золото прибыло во Владивосток около недели назад и было незамедлительно перегружено на борт минного заградителя Сибирской флотилии «Монгугай»[653]. В процедуре передачи золота японцам приняли участие контр-адмирал П. В. Римский-Корсаков, чиновники Государственного банка Н. А. Лавровский, А. Д. Смирнов, С. Н. Смирнов, В. В. Норман, Г. Э. Юз, специально прибывшие для этой цели во Владивосток, а также офицеры штаба Сибирской флотилии.

3 июля 1916 г. в течение двух часов (с 15 до 17), обильно обливаясь потом, матросы с «Монгугая» перегрузили на «Ниссин» 471 ящик золота — партию, предназначенную для транспортировки в Канаду. А к 20 часам управились и господа: процедура приема-передачи груза завершилась. Старший ревизор крейсера выдал Н. А. Лавровскому расписку в том, что «471 ящик (с золотом в слитках и монете) будет доставлен из Владивостока в Эскуаймолт».

А в Петрограде в тот же день 3 июля 1916 г., когда во Владивостоке уже наступила глубокая ночь, состоялось заключение русско-японского секретного военно-политического союза сроком на пять лет. Соглашение сие было высочайше санкционировано императором Японии и подписано министром иностранных дел Сазоновым и послом Японии в России Итиро Мотоно. Многие исследователи полагают это вынужденным шагом с российской стороны, поскольку Россия в условиях войны крайне нуждалась в поставках вооружений и других материалов из Японии. Но ларчик оказался непрост: по «доброй традиции» к соглашению прилагались секретные протоколы. А это означало, что в случае объявления войны Японии или России другая договаривающаяся сторона, «по просьбе (demande) своей союзницы, придет ей на помощь, и в таком случае каждая из высоких договаривающихся сторон обязуется не заключать мира без предварительного согласия другой договаривающейся стороны» (ст. 2)[654].

Крейсер «Касуга». 1905. [Из открытых источников]

И хотя, безусловно, общественность проинформировали только об открытой части русско-японского соглашения, сомнений в его военном характере ни у кого не возникало. Противники царского режима тут же постарались использовать этот факт, чтобы повысить накал недоверия между Петроградом и Лондоном. На Темзе уже и так подозревали союзника во всех смертных грехах, вплоть до готовности к сепаратному миру с Германией.

Вполне допускаю, что британская разведка располагала информацией о наличии подобного рода настроений и в самом Берлине. И она не ошибалась. В июле 1915 г. начальник германского Генерального штаба генерал Э. Фалькенгайн «предложил политическому руководству войти с Россией в переговоры о соглашении, причем он подчеркивал, что с военной точки зрения достижение мира на востоке имело бы столь большую цену, что отказ от территории по сравнению с таковым достижением не играл бы решительно никакой роли. При таком положении дел начальника генерального штаба не пугала также мысль о том, что этим была бы приготовлена, вероятно, тяжелая участь [выделено мною. — С. Т.] для балтийцев немецкого происхождения. Участь целого была важнее участи небольшой части»[655]. Жаль, что в Вильнюсе или Риге давненько не перечитывали воспоминания немецкого генерала, если вообще читали.

В. И. Ленин, конечно, не мог пройти мимо такого важного события и, стремясь не дать угаснуть этому прекрасному, с точки зрения большевиков, чувству подозрительности между союзниками, писал о русско-японских отношениях, что между Петроградом и Токио «заключен уже во время теперешней войны новый тайный договор, направленный не только против Китая, но до известной степени и против Англии. Это несомненно, хотя текст договора не известен. Япония при помощи Англии побила в 1904–1905 году Россию и теперь осторожно подготавливает возможность при помощи России побить Англию»[656]. А что? Идея, согласитесь, неплохая.

Следует признать, что британцам было чего опасаться. Их подозрительность основывалась на том, что русские, по их убеждению, совершенно лишены чувства расового превосходства, столь ярко проявившегося у англичан в период их колониальной империи. И в той обстановке для Петрограда вполне логично пойти на сепаратные переговоры с Берлином, обезопасив себя в Азии за счет сближения с Токио. Как отмечал большой знаток России британский публицист и историк Эмиль Диллон, «русским в действительности никогда не была присуща урожденная нетерпимость в вопросах расы, так же как и безжалостность в коммерческой конкуренции. Они свободно общались с представителями т. н. „низших рас“ и племен, проживавших в царстве, поставив всех в равные условия перед законом… Русский человек обычно свободен от расовых предрассудков. У него отсутствует чувство „желтой опасности“, и он совсем не против принять японца в качестве друга, коллеги или даже зятя»[657]. И это не могло не беспокоить охранителей устоев Британской империи. Но, безусловно, не только в этом дело. После успехов в ходе военных операций против Турции в России активно заговорили о том, что настало время заключить мир с Германией, благо момент для этого благоприятный.

А в Лондоне подогревал страсти все тот же Эмиль Диллон. Опубликованная им в журнале «Контемпорари ревью»[658] статья, посвященная «немецкому засилью» в России, буквально взорвала английское общество. Разительное впечатление произвели масштабы проникновения немецкого капитала в Россию. Накануне войны более половины всех импортных товаров поступали в Россию из Германии. Немцам принадлежали почти все химические и пивоваренные заводы, 75 % текстильной и металлургической промышленности, 85 % электростанций, 70 % газовых предприятий. Особая роль в немецкой «колонизации России» принадлежала германским банкам, которые «являются центром для собирания всякого рода справок и сведений. Их политическое влияние огромно». «Дойче банк» «организовал нефтяной синдикат, скупивший массу акций нефтяных предприятий», а другой банк «провел одного из своих директоров в члены правления товарищества Нобель»[659]. Ну и дальше все в таком же духе. Конечно, Диллон, чувствуя запросы информационного рынка, умело под них подстраивался. Но эти издания читала не только британская верхушка, но и жадный до новостей обыватель. Отсюда и соответствующий психологический настрой в столицах стран-союзников, явно не в пользу Петрограда.

Весьма показательна для характеристики взгляда на ситуацию со стороны Японии и точка зрения известного японского дипломата Кикудзиро Исии. «Бросая взгляд на этот период, — пишет он, — автор приходит к выводу, что Россия не заключила сепаратного мира с Германией, когда ее войска на фронте были полностью деморализованы, потому что она боялась гнева трех союзников, и в особенности японского вторжения в Сибирь. Эта боязнь была козырем в руках Японии… Если бы она захотела заключить сепаратный мир, то очутилась бы под угрозой японского нападения с тыла»[660]. Насколько справедливы были опасения российской стороны насчет возможности удара в спину или, если хотите, «японского нападения с тыла», сегодня мы знаем.

А между тем 4 июля 1916 г. пришла очередь и крейсера «Касуга». С борта неутомимого «Монгугая» перегрузили 472 ящика для перевозки в Канаду и 222 ящика для Японии. Работы продолжались с 7 до 10 часов. Старший ревизор крейсера «Касуга» выдал соответствующую расписку. Затем ящики повторно пересчитали. Все сошлось. Золото до Монетного двора в Осаке должны были сопровождать С. Н. Смирнов и В. В. Норман, а в Эскуаймолт — Н. А. Лавровский, А. Д. Смирнов и Г. Э. Юз.

Не желая терять ни минуты, контр-адмирал Идэ в 12 часов 4 июля 1916 г. отправил на имя морского министра телеграмму с докладом о завершении погрузки и готовности покинуть порт 5 июля в 10 часов. Казалось бы, все готово к выходу в море. Но здесь произошло событие, которое неожиданно изменило ситуацию. Вечером 4 июля 1916 г. вице-адмирал М. Ф. Шульц в ходе приема в своей резиденции сообщил японскому коллеге, что управляющий Владивостокской конторой Государственного банка получил телеграмму от министра финансов с требованием задержать отправку золота. По этой причине Шульц обратился к контр-адмиралу Идэ с просьбой отложить выход подчиненного ему отряда на сутки.

Судя по всему, японец отреагировал весьма бурно на это обращение российского адмирала, заявив, что «для него не составит труда выгрузить золото, отправляемое в Канаду, но та часть, которая адресована „Нихон гинко“, будет доставлена строго по назначению»[661].

Конечно, в этой ситуации обращает на себя внимание то обстоятельство, что поведение японца выглядит просто нагло. Дело в том, что золото, находящееся на борту крейсеров, пока еще является российским. И ни у британцев, ни тем более у японцев на него пока никаких прав нет. Японские корабли находятся в российском порту, перед позициями береговых батарей, где они совершенно беспомощны. Но и это не смутило бравого самурая. Вернувшись на борт «Касуги», он незамедлительно отправил в Майдзуру радиограмму соответствующего содержания. Понятно, что на бумаге он изложил свою позицию так, дабы не потерять лица перед своим командованием. Но в штабе задержку восприняли, на удивление, довольно спокойно: Идэ получил указание отложить выход в море на сутки и ждать дальнейших распоряжений.

5 июля 1916 г. в 14 часов японский адмирал вновь нанес визит своему российскому коллеге. Вице-адмирал Шульц его тотчас принял. И хотя всем своим видом русский излучал дружелюбие и любезность, Идэ, напротив, держался холодно и строго официально, словно и не было недавнего теплого застолья.

— Адмирал, по приказу морского министра я на сутки откладываю выход отряда в море, — с металлом в голосе заявил японец. Дождавшись, когда переводчик закончит фразу, Идэ продолжил:

— Но золото ни при каких обстоятельствах выгружаться не будет. Это может быть сделано только по совместному распоряжению японской и российской сторон, — японец сделал многозначительную паузу.

— Но предназначенное для Японии золото и в этом случае все равно останется на борту крейсера!

Вице-адмирал Шульц благоразумно промолчал…

Подгорало в тот день не только во Владивостоке. 5 июля 1916 г. Кэнго Мори передал управляющему Банком Англии лорду Канлиффу полученную им из Токио правительственную телеграмму: «Передача золота во Владивостоке закончена 4 июля. Что касается количества ящиков, то там было 222 для Японии и 943 для Канады, то есть в первом случае на один ящик меньше, а во втором — на один больше по сравнению с тем количеством, что вы указали в вашем письме от 29 июня. Однако наш представитель принял предназначенную нам партию, так как стоимость соответствовала тому, что вы сообщили».

Только утром 6 июля 1916 г. Шульц письменно уведомил Идэ: «Мы только что получили телеграмму из Петрограда, согласно которой наше правительство не возражает против вашего выхода в море со всем грузом золота на борту»[662]. Получение подобной телеграммы по своим каналам подтвердили и представители Государственного банка во Владивостоке.

В 15 часов 40 минут 6 июля 1916 г. «Касуга» и «Ниссин» покинули порт Владивостока. Документально подтвержденных причин задержки пока что мне обнаружить не удалось.

Следует признать, что российские власти смогли добиться куда как большей секретности в обеспечении скрытости транспортировки золота, чем союзники. Что-что, а военная цензура сработала эффективно: в дальневосточной российской прессе не было даже косвенных упоминаний об этом и последующих заходах японских кораблей во Владивосток[663].

Утром 8 июля 1916 г. «Касуга» и «Ниссин» прибыли в военную гавань Майдзуру. В тот же день в 12.30 ценный груз — 222 ящика с золотом для «Нихон гинко» — под охраной морской пехоты и в сопровождении Ёситаро Нарикавы, С. Н. Смирнова и В. В. Нормана был отправлен по железной дороге в Осаку.

А пока крейсеры с русским золотом удалялись от родных берегов, Барк направился в Париж. Ему предстояли новые переговоры с министрами финансов союзников, правда, в несколько расширенном составе — квартет дополнил итальянец. Трудно сказать, о чем думал Петр Львович в дороге, а путь выдался неблизкий, поскольку пришлось добираться кружным путем, но, вероятно, мысли его одолевали не очень веселые. Во-первых, его дела в России обстояли, как мы видим, не блестяще, во-вторых, его откровенно напрягало то, что ему предстояло вновь вести переговоры не с комфортным для него Ллойд-Джорджем, а с человеком, очень ему не импонировавшим, — канцлером Казначейства Маккенной. Предыдущий опыт их общения получился для Петра Львовича не слишком удачным. И, конечно, в этой ситуации Барк не мог не думать, насколько тот посвящен в их особые договоренности с его предшественником и в какой степени можно быть откровенным с этим человеком, славящемся непростым характером. Во время остановки в Стокгольме произошла одна встреча, о которой, вполне возможно, Петр Львович вскоре и забыл либо не придал ей особого значения. Однако для человека, с которым ему пришлось общаться, это событие осталось довольно ярким эпизодом. И этим человеком был зарубежный агент Министерства финансов России И. И. Колышко, встречавший в Стокгольме своего прежнего коллегу, а теперь шефа. Возможно, в силу давнего знакомства, а скорее, начальственного положения Петр Львович не особо скрытничал, пребывая в мрачноватом состоянии духа.

Письмо «Йокогама спеши банк» в Банк Англии о готовности перевести деньги за русское золото на сумму свыше 2 млн ф. ст. 7 июля 1916. [Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

«Вот до чего дошло: наши союзники нам не верят. Министр финансов везет с собой в Лондон русское золото…», — то ли нарочито раздражался, то ли больше по привычке бурчал министр, предвосхищая дальнейшее развитие событий. Колышко не описывает продолжение того разговора, но зато в деталях через много лет излагает последствия визита Барка в Лондон.

«Г. Барк ныне персона грата в Англии и вряд ли сохранил в памяти тогдашние свои жалобы, — совершенно кстати замечает Колышко и продолжает: — Но факт займа под залог нашего золота неискореним. Тогда это меня только покоробило. Но вскоре и по карману ударило. Дело в том, что англичане не ограничились залогом, — они потребовали, чтобы занятые деньги остались у них и чтобы за наши заграничные заказы расплачивался Лондон. Барк и на это согласился. И в один прекрасный день для деловых людей исчезла Россия, и на месте ее оказалась Англия. А в Англии была черная доска. И на ней вписаны были страны, неугодные Англии. На первом среди них месте была Швеция. За ней шли Испания, Голландия. Всем русским заграничным заказам был сделан учет, и они были распределены по степени английских симпатий и антипатий». А далее Колышко расписывает невеселую историю, как оказались заморожены поставки шведской стали для Путиловского и Сормовского заводов: «Отгрузка была произведена, но пароходы встали: платежи не прошли. На панические телеграммы агента из Петрограда последовал ответ: „Платежи производит Лондон. Снеситесь!“ Сношусь. Лондон молчит»[664]. Так Россия и не получила тогда шведской стали, которая якобы ушла французам, а скорее всего, немцам: они являлись главным ее покупателем. Легко понять досаду и гнев дельца Колышко, потерявшего реальный гешефт. Но это можно пережить, а вот то, что русские заводы стояли из-за отсутствия металла, а на фронте молчала наша артиллерия, оставшаяся без снарядов, простить очень трудно.

Так почему же «русский министр финансов Барк» стал «персона грата», когда миллионы наших соотечественников, не менее образованных и талантливых, влачили в эмиграции жалкое существование, работая прислугой в богатых домах или таксистами? И здесь лично у меня возникает много неудобных вопросов. На некоторые из них я и пытаюсь ответить.

По прибытии из Норвегии в Лондон, откуда ему вместе с канцлером британского Казначейства следовало отправиться в Париж для участия в третьей конференции министров финансов союзных стран, Барк получил не совсем приятное для себя известие. Маккенна внезапно уведомил Петра Львовича, что не сможет к нему «присоединиться для поездки в Париж, так как задержан в Англии серьезными переговорами по ирландскому вопросу»[665]. Учитывая тот факт, что британским войскам только что с большим трудом удалось подавить вооруженное восстание в Ирландии в Пасхальную неделю, внутриполитическая ситуация в стране действительно была далека от идеальной. Трехстороннюю встречу решили перенести в Лондон, куда вскоре прибыли Рибо, министр финансов Италии Каркано, а также министры вооружений Тома, Монтегю и итальянский генерал Даллолио. 14 июля 1916 г. конференция началась.

21 июля 1916 г. в офис верховного комиссара Канады в Лондоне (Виктория-стрит, 19) поступило из Банка Англии весьма любопытное письмо: «Сообщаю, что по поручению Правительства Его Величества организована следующая доставка 8 млн (восьми миллионов) фунтов стерлингов золотом из Владивостока и, в соответствии с последней информацией, груз должен прибыть в Эскуаймолт примерно 1 августа, возможно, на один или два дня раньше[666]. Полагаю необходимым напомнить, что по аналогичному поводу в феврале здесь были достигнуты договоренности с компанией Доминион Экспресс о встрече золота и его транспортировке в Оттаву. Но каким-то образом, что никогда так и не было объяснено, информация о его прибытии достигла Оттавы самостоятельно»[667].

Здесь, определенно, присутствует доля лукавства, ибо в тот же день 21 июля 1916 г. Банк Англии самостоятельно проинформировал представительство компании «Доминион экспресс» в Лондоне о возможных сроках прибытия золота в Канаду[668]. Указанное обстоятельство даже вызвало озабоченность со стороны канадских властей, которые пока еще не имели полного представления о том, что им надлежит делать с новой партией золота из России. Запрос, поступивший по этому поводу из Адмиралтейства, вызвал если не панику, то ощутимое замешательство в Банке Англии, где опять озаботились проблемой, «как вышло, что военно-морские власти Канады получили информацию об этой перевозке, поскольку мы, со своей стороны, соблюдали строжайшую секретность по этому поводу. По похожему случаю в феврале [1916] сведения об ожидаемом прибытии японских военных кораблей были получены в Канаде еще до того, как мы дали какую-либо информацию»[669]. Управляющий Банком Англии Канлифф даже сопроводил свое секретное послание на имя вице-адмирала Оливера припиской «верьте мне»[670].

Насколько важна была в то время эта приписка для любого английского военного чиновника, можно судить по тому политическому весу, который набрали Банк Англии и его глава в британской бюрократической системе с начала войны. «Личность управляющего, — писал П. Л. Барк, хорошо изучивший реалии финансовой системы Великобритании, — имевшая в мирное время скорее декоративный характер, так как дела банка решались его советом, а управляющий за один год нахождения в должности не мог приобрести особого авторитета в направлении дела, — во время войны приобрела совершенно особое значение. Английский банк, как регулятор денежного обращения в стране и как резервуар всех свободных капиталов, стекавшихся в его кассы, был главным оплотом английского казначейства, черпавшего при его содействии с денежного рынка средства, необходимые не только Англии, но и ее союзникам для покрытия военных расходов»[671].

Адмирал Оливер не стал отмалчиваться и раскрыл перед столь авторитетной и влиятельной фигурой, как лорд Канлифф, источник осведомленности канадцев об отправке новой партии. Не поленился (а возможно, и из соображений секретности) и лично написал от руки: «Военно-морские власти Канады получили информацию от губернатора[672], который поддерживал связь с послом Великобритании в Токио».

Безусловно, в Банке Англии имели все основания волноваться по поводу слишком вольного обращения некоторых британских дипломатов и должностных лиц с секретными сведениями о транспортах с русским золотом. Ведь там намеревались и в дальнейшем использовать отработанные схемы транспортировки ценностей. 27 июля 1916 г. Кэнго Мори отправил министру финансов Токитоси Такэтоми сообщение о своих переговорах с управляющим Банком Англии, который заявил о намерении британской стороны вновь обратиться с просьбой о перевозке золота из Владивостока в Канаду, ибо район операций немецких подводных лодок все время расширялся.

И эти опасения соответствовали действительности. Только в июне 1916 г. германские субмарины торпедировали 116 британских торговых судов общим водоизмещением свыше 391 тыс. т. Еще 9 судов подорвались на минах, поставленных немецкими подводными минными заградителями. Немецкое верховное командование отмечало (со своей точки зрения, конечно) «положительный эффект влияния на экономическую ситуацию в странах противника» действий имперского подводного флота[673].

29 июля 1916 г. от командующего японской эскадрой в Адмиралтейство Японии поступила телеграмма, что «Касуга» и «Ниссин» прибыли в Эскуаймолт, где их уже ожидали представители компании «Доминион экспресс». А 2 августа контр-адмирал Идэ доложил морскому министру, что передача золота «правительству Доминиона» закончена и груз в 943 ящиках поступил по назначению[674].

Выразив глубокое удовлетворение по поводу успешного завершения сложной операции, Кэнго Мори в письме на имя лорда Канлиффа подытожил чувства, охватившие его: «Основанием для взаимных поздравлений является то обстоятельство, что золото после всего благополучно прибыло, и я чувствую огромное облегчение, которое, надеюсь, вы тоже разделяете»[675]. Почувствовало «облегчение» и российское казначейство, сразу и немедленно, ибо ему полегчало сразу на десятки тонн золотого груза.

И в Токио, и в Лондоне праздновали пусть небольшую, но победу… над русскими. Дело в том, что у союзников все больше находилось оснований для подозрений, что в Петрограде усиленно ищут пути выхода из войны, а тогда золота не дождешься. «Император Николай, конечно, останется верен союзу с нами, в этом я нисколько не сомневаюсь, — записал в своем дневнике 4 августа 1916 г. М. Палеолог. — Но ведь он не бессмертен. Сколько русских, и особенно в самой близкой к нему среде, втайне желают его исчезновения. Что может произойти при смене царя? На этот счет у меня нет иллюзий: Россия тогда немедленно откажется от участия в войне»[676].

Морис Палеолог. [Из открытых источников]

Так что этот вздох облегчения в Лондоне вряд ли нашел бы понимание в Петрограде, где в конечном итоге все же согласились с предложенной союзниками ценой на золото[677]. 25 июля 1916 г. введено положение об обязательной сдаче Министерству финансов всей иностранной валюты (за исключением расходов по экспорту) в случае получения специального разрешения на вывоз товаров, запрещенных к отпуску за границу. Для нас интерес представляет список уполномоченных банков: в Лондоне — отделение Русского для внешней торговли банка, в Йокогаме — отделение Русско-Азиатского банка, в Париже — «Лионский кредит» (Credit Lyonnais), Нью-Йорке — «Нэшнл сити банк», Стокгольме — «Стокхольмс эншильда банк» (Stockholms Enskilda Bank), Христиании (ныне Осло) — Центральный банк Норвегии (Central Banken for Norge), Копенгагене — Копенгагенский торговый банк (Kjøbenhavens handelsbank)[678].

А между тем в Петрограде наконец-то определились с преемником Замена на посту представителя Казначейства России в Лондоне. И на этот раз, следует признать, исходя из профессионализма кандидата, выбор был сделан вполне удачный. Его не пришлось искать далеко, он уже находился в британской столице. Это Сергей Петрович Ермолаев[679], возглавлявший в Англии отделение известного своей близостью к С. Ю. Витте, в пору пребывания последнего на посту министра финансов, формально частного Русско-Китайского банка. И хотя сам банк под этим названием уже формально перестал существовать с 1912 г., его отделение в Лондоне продолжало функционировать в интересах нового материнского банка.

Барк, также хорошо знакомый с делами Русско-Китайского банка, деятельность которого занимала очень важное место в его жизни, явно принимал решение о выборе кандидатуры Сергея Петровича с дальним прицелом[680]. И хотя Ермолаев служил в Министерстве финансов чиновником по особым поручениям и имел ранг статского советника, наверное, это первый российский чиновник, назначенный на столь ответственную должность, который до прибытия в Лондон имел солидный банковский опыт.

Без сомнения, Барк уже давно лично знал Ермолаева, если посмотреть его предыдущий карьерный путь до назначения в Лондоне. Одно только то, что Сергей Петрович заведовал делами Монгольского национального банка, созданного в 1914 г. в г. Урга (с 1924 г. — Улан-Батор) при финансировании Сибирского торгового банка, после того как Монголия в 1911 г. при поддержке России добилась независимости от Китая, вводило его в круг лиц, хорошо лично известных министру. Более того, он осуществлял проект по выпуску монгольских банковских билетов на 1 млн руб., на которых имелось факсимиле… управляющего делами Монгольского национального банка Ермолаева. Рисунок же банкнот, что интересно, собственноручно утвержден П. Л. Барком.

Так что это был знающий свое дело человек, пользующийся доверием лично министра финансов и всем ему обязанный. Хотя Ермолаев и не обладал каким-либо значительным бюрократическим весом в Петрограде, он, несомненно, располагал хорошими личными связями как в российских, так и в западных деловых кругах. К тому же он хорошо знал банковский бизнес на Востоке, в частности в Китае и Монголии, но об этом поговорим в своем месте. А пока запомним этот факт. Он еще сыграет свою роль.

В июле 1916 г. Россия и Великобритания заключили второе секретное кредитное соглашение, в соответствии с которым все английские кредиты обеспечивались золотом и могли быть использованы главным образом на оплату военных заказов в самом Соединенном Королевстве.

Письмо Банка Англии финансовому уполномоченному России о получении партии золота. 7 июля 1916. [Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

Надо сказать, к тому времени у англичан появились достойные конкуренты — японцы. Представители Военного министерства указывали, «что японские поставщики оказались чрезвычайно добросовестными, как в смысле аккуратности исполнения сих заказов, так и в отношении дешевизны их». Все, что поставила интендантству японская фирма «Сакура и К°», — крупные партии сапог, нательного белья, сукна и т. д., всего на сумму свыше 19 млн иен или 18,4 млн руб., — было отличного качества. Причем оплата производилась не живыми деньгами, а все теми же 5-процентными обязательствами Государственного казначейства сроком на 12 месяцев[681].

А вот с поставками вооружения дела обстояли не лучшим образом. После длительных проволочек японцы согласились продать только 35 тыс. винтовок. И то это стрелковое оружие японцы постарались сбыть русским, поскольку оно предназначалось для Мексики, но возможность получения японского оружия соседней страной вызвала недовольство американцев, которые тогда активно вмешивались в происходившую там гражданскую войну. Более того, США весьма подозрительно относились к визитам японских военных кораблей в мексиканские порты, тогда как американским ВМС власти Мексики весьма неохотно предоставляли доступ к своим стратегическим гаваням. Затем Токио принял решение о продаже России 300 тыс. винтовок из тех, что изымались из японских частей в связи с перевооружением и поступлением новых, более современных — образца 1905 г. Такое оружие годилось только для оснащения второстепенных частей — этапных батальонов, ополчения, обозных команд. Но и ему в Петрограде были рады: винтовки отправлялись на русских пароходах (например, 6 ноября 1914 г. на «Екатеринославе») из Йокогамы во Владивосток.

Понятно, что сыграть какой-либо заметной роли в преодолении ружейного голода на фронте эта мизерная партия не могла. Тем более, калибр был совсем не тот, что был принят в русской армии. Но даже эта мелкая подвижка со стороны японцев сопровождалась требованием уступки Россией железной дороги между Чанчунем и Харбином. А в это время японское оружие в огромных объемах вывозилось в Великобританию.

Но и это вооружение Россия могла закупать у Японии исключительно через Лондон.

Японские банки сформировали для работы с Россией специальный синдикат, который предложил предоставить Петрограду кредит в размере 50–60 млн иен под 7 % годовых при «непременном условии высылки нами в Японию золота на сумму 30 милл. иен». «Ввиду категорического отказа Министерства финансов на высылку золота»[682] и после продолжительных переговоров синдикат несколько смягчил свою позицию.

Указ Николая II о выпуске для размещения на зарубежных рынках обязательств государственного казначейства на 225 млн руб. Надпись рукой П. Л. Барка о докладе императору. Царская ставка. 1 июня 1916. [РГИА. Ф. 563. Оп. 2. Д. 531. Л. 16]

Новые условия синдиката: «Японские банки учитывают 5 % обязательств Государственного казначейства на сумму 50 милл. иен сроком на один год, без высылки золота». Все остальные расходы по операции, как то печатание обязательств, уплата гербового сбора, комиссионное вознаграждение — ограничиваются размерами 1 % от суммы кредита, относятся на российскую сторону. На вырученные от размещения бумаг суммы, которые станут храниться на текущих счетах в японских банках, будет начисляться 2 % годовых, при условии, что российская сторона будет предупреждать о снятии денег за 10 дней до момента проведения операции[683].

Несмотря на довольно жесткие условия, Министерство финансов согласилось на получение кредита. Правда, сопроводило это решение оговорками в духе Барка, типа «принимая во внимание настоятельную необходимость изыскания средств для оплаты наших заказов в Японии» и т. д. в том же духе. Однако даже в ведомстве финансов были вынуждены признать, что «условия кредитной операции представляются более льготными, чем те, на которых мы получаем средства для расплаты по Японским заказам при посредничестве Английского Правительства»[684]. 25 января 1916 г. соответствующее соглашение с синдикатом японских банков подписал российский посол в Токио.

В Петрограде было неспокойно. Отправляясь 9/22 августа 1916 г. на совместное заседание Совета министров и Комитета финансов, Барк заметно нервничал. Ему предстояло доложить о возможности получения новых кредитов для оплаты «дальнейших военных заказов» за рубежом, в том числе в США и Японии. В последнем случае вопрос о поиске средств для поставок стоял особенно остро. При этом Барк хотя и признал, что японские банки диктуют российской стороне условия довольно жестко, но предложил пойти на компромисс. Однако участники заседания отвергли кредитную кабалу по ставке в 7 1/2 %. В уже подготовленном проекте решения, где одобрялся указанный размер ставки, эта фраза грубо вычеркнута[685].

Судя по всему, сделавший это человек (а исходя из манеры рукописных правок, это сам Барк) пребывал в крайнем раздражении. Обычно министр, обладавший очень красивым каллиграфическим почерком, был очень аккуратен во всех своих документах. Писал всегда очень мелко, но предельно разборчиво. Читать его собственноручные пометки и правки — сплошное удовольствие для исследователя. Мне его почерк очень напоминает резолюции Николая I: так же мелко и утонченно. Но император писал простым карандашом. Его резолюции «для сохранности» канцелярские холуи покрывали лаком. Красиво и на века. Однако лак с годами пересох и при переворачивании страниц попросту отлетал от бумаги, унося с собой остатки грифеля карандаша. С ним уходили в вечность и мысли монарха. Барк же всегда писал черными чернилами. Любо-дорого смотрится и сегодня. Его педантизм проявлялся и в этом.

Ситуация осложнялась тем, что стремление Барка любые финансовые потоки для России направлять через англичан стало вызывать у некоторых членов кабинета поначалу недоумение, а потом и явное раздражение. Подобный поворот дела потребовал дополнительного рассмотрения вопроса. 10/23 августа 1916 г. состоялось заседание теперь уже Комитета финансов, специально посвященное изучению вопроса заимствования у банков в Японии. И здесь Барку сопутствовал успех: «Признавая предложенные японским синдикатом условия более тяжелыми, чем при предыдущих наших займах, Комитет Финансов, однако, не мог не согласиться с мнением министра финансов, что некоторое удорожание учетного процента находит себе оправдание в ухудшении условий мирового денежного рынка». А посему «комитет полагал возможным в случае, если бы путем дальнейших переговоров министру финансов не удалось добиться понижения комиссионного вознаграждения, принять условия синдиката»[686].

Особенная канцелярия по кредитной части Министерства финансов, объясняя в докладной записке императору согласие на увеличение стоимости заимствования (6 % годовых и комиссионное вознаграждение в размере 1 1/2 %), отмечала, что «условия эти должны почитаться для нас вполне благоприятными, имея в виду общее ухудшение положения мирового денежного рынка, наглядно выразившееся в недавнем повышении учетной ставки Английского банка до 6 %»[687].

Николай II, на сей раз лично, одобрил соглашение с японцами, начертав на докладной записке свою знаменитую «корячку» — то, что в официальных документах завуалированно именовалось «знак рассмотрения»[688]. В общем-то пришлось «прогнуться под изменчивый мир». Под нас никто прогибаться не захотел. Руки у Барка были развязаны.

Однако здесь очень не к месту влезли итальянцы, которые в какой-то мере считали себя обязанными русским после Брусиловского прорыва, спасшего от полного разгрома австрийцами их армию.

«И что этим макаронникам надо? — терзали Петра Львовича невеселые мысли. — Лезут со своим грошовым кредитом. Да и наши генералы хороши: подавайте им грузовики, и только „фиаты“, уж больно они якобы хороши для наших дорог, лучше нет».

Но когда министр финансов начал свой доклад, то, понятное дело, говорил он о другом, «об условиях предполагаемого открытия нам Англией и Францией новых кредитов», в том числе и для оплаты военных заказов в США. Да и в общем-то он не против и проработки вопроса о получении кредита в 210 млн лир при участии в операции банка «Кредито итальяно» (Credito Italiano) на приобретение армейских грузовиков у фирмы «Фиат»[689]. Но здесь еще надо разобраться. Да, конечно, можно также согласиться купить в Италии авиационную технику и авиамоторы. Именно моторы в первую очередь, ибо их особенно не хватает. Надо признать, Петр Львович все рассчитал точно: присутствующие успокоились, закивали головами: «Дело, дело говорит министр финансов. И никаких здесь англичан».

Когда представителю синдиката русских банков во главе с Русско-Азиатским банком удалось договориться о получении кредита в Италии, позиция Барка внезапно изменилась. К слову, Петр Львович тогда пребывал в Лондоне, где вел переговоры о втором английском займе. Но это не помешало ему через начальника Главного управления по заграничному снабжению генерал-майора А. А. Михельсона[690] заблокировать процесс получения денег от итальянцев. Нет, конечно, он в принципе не возражал, чтобы русские военные получили то, что им действительно требовалось, — именно итальянские автомобили, которые те считали наиболее подходящими для эксплуатации во фронтовых условиях. Но вот только было одно «но», и в данном вопросе министр финансов был непреклонен: он настаивал на получении исключительно «английских кредитов для этой цели»[691]. Не вдаваясь в детали этой интересной истории, отмечу только, что получение кредита в Италии стало возможным лишь после провала переговоров Барка в Лондоне о дополнительном финансировании.

И 3 сентября / 21 августа 1916 г. в Царском Селе Николай II утвердил условия займа. Кредит предоставлялся группой итальянских банков во главе с «Кредито итальяно» «путем акцепта и учета тратт русских банков на общую сумму около 110 миллионов лир». Также «Фиат» согласился принять «векселя синдиката русских банков в лирах, акцептованные членами синдиката на сумму 100 миллионов лир», которые учитывались всего лишь на 1/2 % выше официальной ставки Банка Италии (5 %) при фиксированном комиссионном вознаграждении в 1 1/4 % годовых. Общий срок операции — 18–24 месяца[692].

На первый взгляд подобная позиция Барка ничего, кроме удивления, вызывать не может. Ведь при обсуждении условий получения кредитов в Италии ни разу не поднимался вопрос о предоставлении обеспечения в виде поставок золота. А все расчеты осуществлялись в рублях. И это устраивало всех, кроме Барка, которому явно больше нравилось работать с англичанами. И ему было наплевать, что русские военные неоднократно отмечали более высокое качество итальянской оборонной продукции. И так обстояло дело не только с грузовыми автомобилями, но и, например, с артиллерийским и авиационным имуществом. Или подобное положение не устраивало не только Барка, а в первую очередь его теперь уже полновластного хозяина Ллойд-Джорджа?

Тем временем в Канаде возникли серьезные разногласия между представителями Государственного банка России и местными экспертами. Речь шла о вопросе принципиальном: как оценивать золото? По номинальной стоимости или по количеству унций? Выявилось, что часть монет в поставке имеют вес ниже наименьшего официального веса, и, чтобы исключить потери от принятия таких монет, для каждой монеты как минимум в тысяче мешочков потребуется индивидуальная экспертиза. После бурного обсуждения в Лондоне секретарь Казначейства Рамси принял решение: принимать по массе[693].

Как видим, вопрос не праздный, хотя и частный. А пример этот я привел для того, чтобы мы могли лучше представить, с каким числом проблем сталкивались российские представители.

Самого же Барка волновали несколько иные проблемы. Он активно боролся за расширение своих полномочий, подчеркивая на всех заседаниях правительства, что указом от 9 октября 1915 г. ему позволено проводить кредитные операции за границей на сумму 5,5 млрд руб. только в трех валютах, а это мешает ему действовать оперативно и эффективно. Поэтому он «полагал бы необходимым несколько расширить полномочия» министра финансов, предоставив ему право «производить выпуск обязательств за границей не только в фунтах стерлингов, франках и долларах, но и, в случае необходимости, в иных иностранных валютах»[694]. И такое право в конечном итоге министру финансов было предоставлено соответствующим царским указом[695]. Так что теперь уже ни одна там лира или иена не могла безнаказанно проскочить, минуя бдительные очи Петра Львовича.

Пока шли эти споры, 4 сентября 1916 г. японские корабли «Касуга» и «Ниссин» возвратились в Йокосуку.

Докладная записка Комитета финансов о заимствованиях в Японии и Италии. Резолюция Николая II «Исполнить» и надпись рукой П. Л. Барка о докладе императору в Царской ставке. 21 августа 1916. [РГИА. Ф. 563. Оп. 2. Д. 535. Л. 14, 16]

А в Петрограде продолжались метания в поисках денег. 13 сентября 1916 г. было высочайше утверждено положение Совета министров о расширении эмиссионного права Государственного банка «выпускать государственные кредитные билеты на сумму до двух миллиардов рублей сверх предусмотренных действующими по сему предмету законоположениями»[696]. Таким образом, предельный лимит, установленный 14 июня в 9 млрд руб., увеличили до 11 млрд руб.

И, конечно же, Барк видел только один выход — просить у англичан. К тому времени в сентябре 1916 г., не дожидаясь каких-либо указаний, Барк уже активно вел переговоры «с английским правительством по вопросу об открытии Русскому Государственному казначейству кредита в 150 миллионов фунтов стерлингов»[697]. При этом, представляя уже одобренный императором проект указа в Комитет финансов, Барк в качестве главного аргумента в защиту обоснованности неизбежных новых поставок золота выдвигал тот факт, что ему якобы удалось вдвое снизить размер запрашиваемой британцами суммы в золоте. И, безусловно, это выставлялось как особая заслуга лично министра финансов. Среди важных уступок англичан под его, Барка, напором он также отметил, что удалось снять обязательное включение в соглашения требования партнеров об отправке слитков по первому «требованию Английского Правительства, безотносительно к величине золотых запасов Англии». Далее Барк не забыл себя похвалить и вписал в текст докладной записки фразу, возможно, рассчитанную на глаза прокуроров или своих биографов: «Такой порядок был энергично оспариваем министром финансов, так как точка зрения Ведомства на характер высылки золота оставалась неизменной, и какая бы то ни было связь между размером кредита и суммой высылаемого золота, по мнению Министерства Финансов, недопустима. Тайный советник Барк счел необходимым вновь подтвердить Английскому Правительству изложенную точку зрения, пояснив, что размер кредитов, открываемых Англией своей союзнице России, должен находиться в прямой зависимости лишь от потребности России в средствах для обеспечения нам совместно с союзниками победоносного окончания войны»[698].

Но Барк бы не был Барком, если бы не пояснил сразу же, почему российское золото все же надо отдать Лондону. И сделать это, конечно же, необходимо, строго следуя интересам самой России. «Несомненно, английский денежный рынок, — подчеркивалось в заключении Комитета финансов, явно подготовленном под руководством министра финансов, — испытывает большие затруднения, вызванные усиленными и частыми отливами желтого металла для поддержания курса фунта стерлингов. При таких условиях союзники, в том числе и Россия [выделено мною. — С. Т.], заинтересованные в поддержании английского кредита на международном рынке, производят от времени до времени высылки металла, с целью удержания на должной высоте золотых запасов Великобритании. Высылка золота поэтому находится лишь в соответствии с состоянием английского денежного рынка, наглядным показателем коего являются золотые запасы Английского Банка и Казначейства». При этом англичане настойчиво доводят через Барка до сведения высшего российского руководства, что ими уже выслано за границу золота на 220 миллионов фунтов стерлингов, причем 100 миллионов из этой суммы предоставлено союзникам[699].

Лично исполненная П. Л. Барком записка на имя Николая II об операциях с английским правительством; докладная записка Комитета финансов о вывозе золота из России на 20 млн ф. ст. с резолюцией Николая II «Исполнить» и надписью рукой П. Л. Барка о докладе императору в Царской ставке 19 сентября 1916 г.; проект царского указа с подписями членов Комитета финансов; указ Николая II о разрешении заимствований за границей на 2 млрд руб. (200 млн ф. ст.). [РГИА. Ф. 563. Оп. 2. Д. 538. Л. 2, 6–8]

Англичане, конечно, проявили благородство и учли «принципиальную позицию» российского министра финансов: «Не считая возможным исключить из текста соглашения условия высылки золота „at the request“, Правительство Великобритании, тем не менее, согласилось не требовать от нас высылки металла без крайней в том необходимости для поддержания валюты и во всяком случае лишь в случае, если золотые резервы будут не свыше 85 миллионов фунтов стерлингов»[700].

Фактически Барк еще раз согласился с предоставлением права требования вывоза золота в единоличное распоряжение британцев, которые могли настаивать на его отправке независимо от состояния кредитного счета России, руководствуясь лишь собственными интересами пополнения резервов Банка Англии, достоверность сведений о размере которых определялась лишь их умением оформлять бухгалтерские документы. В реальности это передавало под контроль англичан значительную часть золотых резервов самого Государственного банка.

Более того, Барк ставит себе в заслугу, что именно он придумал подобный принцип подкрепления резервов Банка Англии за счет российского золота. Как пишет бывший министр финансов в своих воспоминаниях, когда Ллойд-Джордж заявил, что «не может оставить этот вопрос не разрешенным… и притом в благоприятном для Английского банка смысле», то Барк и предложил данный вариант. Его партнер по переговорам «охотно изменил свою первоначальную точку зрения, найдя, что выдвинутый мною принцип оказания помощи Английскому банку в момент действительной опасности более соответствует идее солидарности интересов между союзниками»[701].

И все это происходит на фоне непрерывных стенаний Барка по поводу падения курса рубля на зарубежных биржах, где он проигрывает даже германской марке, и стремительной утраты национальной валютой покупательной способности. Даже официальная статистика признает, что уже к лету 1916 г. произошло заметное вызванное «войною вздорожание жизни». Материальное положение населения, включая государственных служащих, становилось очень тяжелым. В мае 1916 г. правительство принимает с одобрения императора решение о «процентных добавках к содержанию правительственных служащих» в среднем от 12,5 до 30 %. Но эта милость доступна далеко не всем и только служащим в определенных городах. Если служащий получал в год до 600 руб., то прибавка — 25–30 %, если от 1800 до 2 400 руб. в год, то 12,5–15 %[702].

16 октября 1916 г. Кэнго Мори телеграфировал министру иностранных дел Масатакэ Тэраути, что, по словам управляющего Банком Англии, Великобритания на основании соглашения с Россией намеревается вывезти золота в Канаду на 40 млн ф. ст. При этом англичане желали бы получить от правительства Японии содействие в перевозке золота на 10 млн ф. ст. на японских кораблях, но без продажи, как это было в предыдущих случаях, золота на 2 млн ф. ст. «Нихон гинко».

Следует признать, что когда японский посол в Петрограде на приеме в честь принца Канъина заявил французскому коллеге, что дела идут «довольно удачно», то для этого он имел все основания. «Когда я прибыл послом в Петроград в 1908 году, — продолжал Мотоно, — со мной едва говорили, меня никуда не приглашали, а великие князья делали вид, будто не знают меня… Теперь все изменилось. Цель, которую я себе поставил, достигнута: Япония и Россия связаны истинной дружбой»[703]. Да, Россия нуждалась в этой «нелегкой» и далеко не бескорыстной «истинной дружбе», по этой причине и толпились в залах японского посольства в тот день великие князья Георгий, Сергей, Кирилл…

А в Лондоне нетерпение нарастало. 18 октября 1916 г. на стол управляющего Банком Англии легло письмо из Министерства финансов, подписанное постоянным секретарем Казначейства Томасом Хитом[704]. Он извещал лорда Канлиффа, что уполномочен сообщить ему: Министерство финансов Его Величества направило письмо № 27 515 «господину Ермолаеву касательно дальнейшей отправки 20 млн фунтов стерлингов золотом, подлежащих получению по счету русского правительства»[705].

Письмо Адмиралтейства управляющему Банком Англии об отсутствии судов для перевозки золота из Владивостока в Канаду. 9 ноября 1916. [Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

Судя по содержанию письма в Комитет по снабжению правительства России, в Лондоне были настроены весьма решительно востребовать «свое», как, по крайней мере, они считали. «По указанию лордов-уполномоченных Казначейства Его Величества обращаюсь к Вам, — писал все тот же Хит, — относительно дальнейшей отправки 20 млн фунтов стерлингов золотом российским правительством в Оттаву через Владивосток, согласно пункту 2 финансового соглашения от сентября 1915 года. Их Светлости будут очень признательны, если Вы доведете до сведения Вашего правительства их мнение, что обстоятельства требуют незамедлительной отправки озвученной суммы в золоте»[706].

Еще более напористо действовал Кейнс, влияние которого на решение вопросов финансовых отношений с союзниками в последнее время заметно возросло.

— Господин Ермолаев, у меня только один вопрос, и мне нужен точный ответ. Когда правительство России отправит золото? — жестко, без каких-либо намеков заявил он, специально приехав в офис российского представителя. — У нас в нем нужда чрезвычайная!

Англичанин даже не стал утруждать себя поиском каких-либо причин для обоснования своего требования на золото, просто заявив, что российская сторона должна. И все. А 20 млн ф. ст. — это около 160 т чистого золота. 10 % всего довоенного золотого запаса России, на минуточку. А на тот момент и того больше. Данный разговор не является плодом вымысла автора: он действительно состоялся 1 ноября 1916 г.

Но в этот раз Петроград, несмотря на крайне непростую ситуацию с финансированием военных действий, стал упорствовать. «Спешу уведомить вас, — писал Ермолаев Кейнсу, — что Министерство финансов телеграфировало мне о принятии необходимых мер для организации отгрузки золота на сумму 20 млн фунтов стерлингов и что отправка будет осуществлена немедленно по получении официального уведомления правительства Великобритании о том, что правительство Франции отгрузило в США золота на 40 млн фунтов стерлингов, как упоминается в Соглашении от 30 сентября 1915 г.»[707].

Не вызывает сомнений, что будущий гуру монетаризма Кейнс был непосредственно причастен к разработке позиции правительства Великобритании в отношении финансовых операций с Россией. Многие решения вырабатывались неофициально, так сказать, в частном порядке. Особая роль в этом принадлежала «теневому кабинету», действия которого координировали заместитель канцлера Казначейства Эдвин Монтегю и сэр Морис Ханки[708], секретарь кабинета и один из наиболее близких и эффективных помощников Ллойд-Джорджа, своего рода серый кардинал при нем. Кейнс регулярно участвовал в этих заседаниях. Не будем забывать, что именно Кейнс еще в августе 1915 г. лично подготовил специальную аналитическую записку, в которой предложил добиться использования Россией и Францией своих золотых резервов в интересах дела союзников, а точнее — Великобритании[709]. Отсюда понятна и его заинтересованность в реализации этого плана.

Письмо С. П. Ермолаева Джону Кейнсу относительно отправки русского золота по требованию Великобритании. 1 ноября 1916. [Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

«Информирую Вас, — уже на следующий день отвечал Кейнс Ермолаеву, — что шесть партий золота на общую сумму в 24 млн фунтов стерлингов были отправлены из Франции… Мы будем очень признательны, если Вы в связи с этим попросите господина Барка максимально ускорить отгрузку, ибо, договариваясь, мы рассчитывали, что золото будет в Оттаве не позднее середины декабря [1916 г.]»[710].

Надо отметить, что Кейнс в своих контактах с российскими представителями все больше переходил на повелительный тон. Он не скрывал своей неприязни к России. Так, принципиальный генерал Э. К. Гермониус[711], близко контактировавший с Кейнсом, писал в одной из своих телеграмм в Петроград: «Мильнер[712] служит лишь ширмой, которой прикрываются неответственные деятели, враждебные нашим интересам, во главе которых находится известный в Петрограде многим бывшим в Лондоне чиновник Министерства финансов Кейнс [выделено мною. — С. Т.], ведающий кредитами по иностранным заказам и состоявший секретарем комиссии Мильнера»[713]. Однако и генерал Гермониус, и его помощник полковник Н. Т. Беляев (входил также в состав Англо-Русского комитета по снабжению), при всей своей настойчивости, мало что могли сделать, поскольку английские министры смотрели на них исключительно как на экспертов. При этом союзники, требуя и в итоге добиваясь отправки золота, всячески тормозили выполнение русских военных заказов, а уже произведенное вооружение и боеприпасы практически не отгружались в Россию, накапливаясь в портах якобы по причине нехватки морских транспортов.

Кейнс, который стоял «во главе партии враждебных», не только постоянно давил на Ермолаева, но и определенно создавал атмосферу ажиотажа вокруг этого вопроса, ибо в Англии уже не сомневались в неустойчивости монархии в России, и главной задачей всех структур было стремление успеть урвать как можно большую часть золота, еще остававшегося в распоряжении Государственного банка Российской империи. «Слышали ли Вы уже что-нибудь от российских властей касательно следующей партии, предназначенной для отправки в Канаду через Владивосток? — запрашивал Канлифф Роберта Чэлмерса из Казначейства. — Осмеливаюсь напомнить Вам об этом, ибо с момента начала переговоров и до прибытия золота в Оттаву всегда проходит много времени»[714].

Но это «осмеливаюсь напомнить» в подобном контексте скорее звучит как «давай, пошевеливайся». Лорд Канлифф все отчетливее сознавал, что идет откровенное ограбление России, и в психологическом плане подхода настоящего банкира к пониманию «выгодной для него сделки» ему было некомфортно в этом участвовать. Правда, он и от золота не отказывался, но все же предпочитал загребать жар другими руками, казначейскими. Извечное противостояние министерств финансов и центральных банков — оно никуда не делось и сегодня. И мне не раз приходилось слышать на закрытых заседаниях в Международном банке расчетов от глав банков разных стран: «Ну, здесь в своем кругу, вдали от министра финансов, мы можем…» А далее следовали разные высказывания, но их общий смысл всегда сводился к одному: министры хотят тратить, думая только о политике и ближайших выборах, но не о последствиях этого пира. А управляющие — сберегать и накапливать. И здесь приходится хитрить и припрятывать. И МБР — это то единственное место, где банкиры могут позволить себе в кругу единомышленников, вдали от прессы и телекамер осторожно посетовать на авантюризм и недальновидность своих правительств, точно зная, что их поймут, посочувствуют и не предадут. К сожалению, многие из управляющих, заняв кресло министра финансов, совершенно забывают о той осторожности и предусмотрительности, которой они еще вчера требовали от своих оппонентов в правительстве. Положение обязывает.

Не могу точно сказать, затрагивался ли каким-либо образом этот вопрос на встрече 19 октября 1916 г. британского посла Бьюкенена с российским императором в его ставке, но дипломат уж точно заверял Николая II в вечной благодарности русской армии со стороны союзников, вручая ему от имени Георга V или Джорджи, как по-родственному пометил царь, одну из высших наград королевства — орден Бани для военных[715].

Сам же Кейнс через несколько лет по итогам своего посещения уже СССР напишет: «Чрезвычайно трудно судить о России с позиций здравого смысла. Но, даже будучи здравомыслящим, как составить верное впечатление о столь незнакомой, переменчивой и противоречивой стране, о которой в Англии ни у кого нет подобающих знаний и жизненного ответа?»[716] Как видим, для британцев ничего не поменялось. Им что царская Россия, что советская — всего лишь территория, на которой есть богатства, им не принадлежащие. И это глубокая несправедливость, которую и Кейнс, и Ллойд-Джордж, и Канлифф всеми силами пытались исправить.

Следует признать, что на сей раз решение об обращении к японцам за содействием далось британцам нелегко. Однако неспособность Адмиралтейства гарантировать доставку золота привела к тому, что в Банке Англии пришли в полное замешательство, получив 13 ноября 1916 г. срочную телеграмму за № 1689 из Петрограда от директора Особенной канцелярии по кредитной части Замена: «Принимаем меры для отправки золота двумя партиями, примерно равного объема. Первая партия несколько больше, чем на сумму 10 миллионов фунтов стерлингов, должна прибыть во Владивосток через 2–3 недели, а вторая через 3–4 недели»[717].

Эта не ко времени поступившая информация, которая в другой ситуации привела бы англичан в восторг, вызвала в Банке Англии такое смятение, что там даже были вынуждены обратился к Ермолаеву с просьбой передать в Министерство финансов России пожелание повременить, «чтобы золото не покидало Петроград, пока этот вопрос не решится»[718].

В Банке Англии не видели иного выхода, как вновь идти на поклон к японцам. Однако надеялись, что правительство Японии не будет претендовать на получение части данной партии золота.

22 ноября 1916 г. буквально только что назначенный главой внешнеполитического ведомства после десяти лет работы в России Итиро Мотоно проинформировал морского министра о просьбе английской стороны насчет очередной перевозки золота на японских кораблях из Владивостока в Канаду. Во главе всей внешней политики Японии встал человек, как никто другой представляющий реальное положение дел в России.

Письмо С. П. Ермолаева в Банк Англии. 28 ноября 1916. [Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

28 ноября 1916 г. Ермолаев известил главного кассира Банка Англии Дж. Г. Нэйрна об отправке из Петрограда первой партии золота на сумму в 10,615 млн фунтов стерлингов, которая должна прибыть во Владивосток 3 декабря. И — о, огорчение: отход эшелона из Петрограда со второй партией золота отложить не удалось. Ожидается, что она прибудет во Владивосток 8 декабря. Его крайне беспокоит, что нет конкретной информации касательно точной даты прибытия японских кораблей во Владивосток[719].

30 ноября 1916 г. Мори в телеграмме из Лондона на имя министра финансов Японии уточнил, что англичане просят перевезти золота на 20 млн ф. ст., первая партия на 10 млн ф. ст. прибудет во Владивосток к 4 декабря 1916 г., а вторая на такую же сумму к 11 декабря 1916 г. При этом англичане высказали пожелание, чтобы для перевозки были выделены четыре корабля.

1 декабря 1916 г. С. Ермолаев еще раз настоятельно попросил Банк Англии срочно уточнить даты захода японских крейсеров во Владивосток, поскольку, согласно срочной телеграмме Замена, эшелон с золотом из Петрограда должен прибыть туда уже на следующий день — 2 декабря[720].

Подобная настойчивость была совсем не характерна для Ермолаева, обычно проявлявшего предельную предупредительность в сношениях с англичанами. Чувствовалось, что на него давят. Да и сам он в частных беседах не скрывал, что Барк крайне нервничает по поводу неопределенности с отправкой золота из Владивостока.

Однако ответ англичан его разочаровал: точных дат нет. Но золото «должно храниться во Владивостоке»[721]. Сегодня нам уже понятно, почему британцы упирали на это: подготовка к высадке десанта в ту пору уже шла.

4 декабря 1916 г. Ермолаев направил в Банк Англии секретное сообщение: первая партия золота на сумму 10,615 млн фунтов стерлингов упакована в 1249 специальных ящиков общим весом в 5200 пудов[722]. Во второй партии стоимостью 9,385 млн фунтов стерлингов — 1081 ящик общим весом 4800 пудов[723]. Надо сказать, что диковинная для иностранцев русская мера веса в виде пуда доставила немало хлопот англичанам при переводе в привычные им единицы. Эти листы дела изобилуют многочисленными надписями от руки, отражающими попытки пересчитать точный вес груза. Добавили путаницы и сами русские корреспонденты, которые неоднократно допускали ошибки в цифрах, теряя нули и т. д., возможно, в ходе расшифровки телеграмм.

Итак, чтобы лучше представить себе, какой объем золота вывозился из России на этот раз, укажем, что чистый вес первой партии без тары составлял 85,176 т, второй — 78,624 т. Если учесть, что среднегодовая добыча золота в России на рубеже ХIХ — ХХ вв. составляла в среднем 40–50 т, то только данная отправка весом почти в 164 т достигала 10 % всех запасов этого благородного металла, накопленного в России в течение столетий трудами нескольких поколений русских людей. Такова была цена готовности союзников помогать России сражаться с общим врагом.

А пока шел тайный обмен сообщениями между Лондоном, Петроградом и Токио, журналисты не дремали. Корреспондент агентства «Рейтер» сообщил 1 декабря 1916 г. из Сан-Франциско, что золото на 25 млн долл. получено из России на счет «Дж. П. Морган и К°»[724]. Подобные утечки информации из банка, наделенного монопольными правами распоряжаться средствами союзников в Америке, к тому же уже отличившегося чрезмерной алчностью и полным игнорированием интересов России, давно вызывали раздражение у российских представителей. «Морган совершенно не считается с присутствием в Америке русской приемной комиссии, — указывает глава последней генерал А. В. Сапожников в одной из шифровок в Петроград, — и отказывается выдавать копии контрактов, мотивируя это тем, что контракты заключены им не с русским, а с английским правительством»[725].

Но иначе и быть не могло, когда в пунктах 5 и 6 в приложении к финансовому соглашению между Россией и Великобританией от 30 сентября 1915 г. указывалось: «Ни одна поставка для России, платеж за которую должен быть произведен из кредитов, предоставляемых английским правительством, не будет производиться без формального одобрения компетентного представителя, назначенного Императорским правительством в Лондоне по совещании с компетентным должностным лицом, назначенным английским правительством»[726]. Так что Барк прекрасно представлял себе, что именно он подписывал и в чьих интересах выстраивалась вся схема расчетов России за зарубежные поставки.

7 декабря 1916 г. первая партия золота прибыла во Владивосток — точку отгрузки[727].

Англичане торопились. Британская разведка бомбардировала Лондон донесениями, что не стоит обольщаться, ибо даже в условиях военных успехов на фронте внутриполитическая и финансово-экономическая ситуация в России быстро деградирует. Но только 13 декабря 1916 г. японцы наконец-то ответили: «Наш военный корабль будет отправлен во Владивосток и оттуда вскоре доставит груз в Японию, где он будет храниться на военно-морской базе до тех пор, пока заранее зафрахтованные корабли не отвезут его в Ванкувер в начале следующего года. Пожалуйста, сообщите как можно скорее количество золота, которое необходимо забрать»[728].

Лорд Канлифф не замедлил с ответом. Совершенно секретно: «Первая партия золота находится в 1249 ящиках, вторая — в 1081 ящике»[729].

Японцы отреагировали резво: «Через океан пойдут только три крейсера — „Идзумо“[730], „Ивате“[731] и „Ниссин“, а не четыре, так как у японского флота нет больше свободных кораблей»[732].

Британцы в ответ: «После 1 января 1917 г. ожидаем от российского правительства еще партию золота на 20 млн фунтов стерлингов. Просим без промедления [выделено мною. — С. Т.] отправить во Владивосток дополнительные корабли, чтобы забрать и эту партию. Что касается Ермолаева, то ему возможность следующей отгрузки была озвучена полуофициально [выделено мною. — С. Т.]»[733].

Сразу же возникает вопрос: «полуофициально» — это как? Совершенно очевидно, что в правящих кругах Великобритании были достаточно осведомлены о сложной ситуации, в которой оказался царский режим в России. В связи с этим главной задачей стало как можно скорее вывезти как можно больше ценностей, принадлежащих России, получив их в полное и безраздельное распоряжение. И слово «полуофициально», как мне представляется, проскочило в данном документе не случайно, хотя и не намеренно. Роберт Чэлмерс, один из влиятельнейших чиновников короны, подсознательно проговорился (совсем как по Фрейду) о том, что идут интимные секретные переговоры с отдельными лицами из высшего российского руководства. И я полагаю, что среди этих неофициальных контактов англичан на первом месте стоял именно Барк. А Ермолаев, судя по его дальнейшей судьбе, возможно, уже превратился к тому времени из просто подчиненного министра финансов в его ближайшее доверенное лицо по «золотому вопросу». И не только официально, главное — неофициально.

Роберт Чэлмерс. [Из открытых источников]

Но вернемся к делам британским, внутриведомственным. И здесь, как свидетельствуют документы, мы вновь видим, что Банк Англии пытается дистанцироваться от самого процесса переговоров о вывозе российского золота, переложив всю ответственность на Казначейство. И позиция эта вполне определенная. Лорд Канлифф в письме Роберту Чэлмерсу прямо заявляет: «Я уверен, что, выступая в качестве посредника, мы рано или поздно столкнемся с неприятностями»[734].

Тем временем в МИД Великобритании поступила нота, в которой была сформулирована принципиальная позиция Токио по вопросам организации доставки русского золота в Канаду. Итак, если вкратце: правительство Японской империи, несмотря на многочисленные трудности, решило удовлетворить просьбу правительства Великобритании касательно транспортировки золотых слитков, находящихся на данный момент во Владивостоке, и отправить туда свои военные корабли в течение нескольких дней. Золотые слитки доставят в порт Японии, где они и будут храниться, ожидая отправления военных судов в Канаду (Эскуаймолт) 10 января следующего года[735].

8 декабря 1916 г. Мори известил Банк Англии: крейсеры «Сацума» под командованием капитана 1-го ранга Хисацунэ Ииды[736] и «Ниссин» под командованием капитана 1-го ранга Сидзэна Комаки[737] должны прийти во Владивосток 22 декабря.

Однако британские чиновники различных ведомств никак не могли договориться между собой, кто же будет отвечать за передачу груза и сопровождать его в пути на борту.

Роберт Чэлмерс — лорду Канлиффу, 18 декабря 1916 г., секретно: «Нерешенные вопросы касаются только нас, но никак не российского правительства»[738].

Лорд Канлифф — Роберту Чэлмерсу, 19 декабря 1916 г., секретно: «Хочу еще раз повторить свое мнение: если вопросом перевозки золота будет заниматься отчасти Банк Англии, отчасти Казначейство, это не приведет ни к чему, кроме путаницы и неприятностей. Если эти полномочия будут возложены всецело на меня, я готов сделать все от меня зависящее, чтобы эти приготовления были успешны, если же это ляжет на плечи Казначейства, то только оно должно это делать. Что касается соглашений с правительством Канады, я считаю, что на текущий момент они преждевременны. Если мы сообщим правительству Канады, что такая большая партия золота приплывает через месяц или 6 недель, то мы рискуем, что эта операция получит огласку по всей Канаде и сильно увеличит риски»[739].

Вообще-то глава Банка Англии славился своей осторожностью, замкнутостью и немногословностью. Он очень обстоятельно подходил к принятию решений, тщательно обдумывая не только каждый свой поступок, но и любую фразу, произнесенную им публично. Впрочем, он не стеснялся и резких выражений, в том числе в официальных документах. Иногда его пояснения мотивов своих действий звучали весьма экстравагантно. Так, вспоминает Ллойд-Джордж, «когда я однажды спросил управляющего Банком Англии сэра Уолтера Канлиффа, как ему удается прийти к верному заключению, какой вексель безопасно одобрить к оплате, он ответил: „Я их обнюхиваю“»[740]. Конечно, это была шутка, позволяющая ее автору уйти от конкретного ответа, но если уж управляющий Банком Англии решился на прямой конфликт с представителями всевластного в условиях войны руководства Казначейства, то основания для этого были у него весьма весомые.

Подобными бесконечными проволочками и препирательствами высшие чиновники Банка Англии и Казначейства довели до белого каления Кэнго Мори, который то ли от раздражения, то ли от отчаяния направил лорду Канлиффу следующее письмо: «Не получив никаких новостей из Казначейства к 7 часам [18 декабря 1916 г.], я позвонил секретарю Роберта Чэлмерса, который направил меня к господину Кейнcу, который сообщил, в свою очередь, что не получил ответа. Все, что я мог сделать, это телеграфировать в Токио о том, что правительство Японии получит известия от правительства России, а также выразил свое мнение, что груз для нашей эскадры передаст комендант Владивостока, как это было в прошлый раз»[741].

Письмо финансового атташе правительства Японии управляющему Банком Англии об организации вывоза золота через Владивосток. 18 декабря 1916. [Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

Как видим, вновь мелькает имя Кейнса. Позднее, в 1923 г., Кейнс, явно не без гордости, подчеркивал: «На протяжении всего военного времени я работал в Казначействе, и все деньги, которые мы предоставляли в долг или занимали сами, проходили через мои руки»[742]. Не знаю, как с занимали, а вот что касается России, то так оно и было.

Устав от английской неразберихи, в Токио решили действовать. 20 декабря 1916 г. крейсеры «Сацума» и «Ниссин» вышли из Майдзуру. А пока корабли были в море, значимые изменения произошли и в Лондоне: Казначейство выкинуло белый флаг, расписавшись в собственной неспособности организовать на должном уровне транспортные операции с золотом. «Хочу поблагодарить Вас за готовность взять на себя контроль за решением всех вопросов по организации транспортировки золота, — написал 21 декабря Сэм Ливер лорду Канлиффу. — Мы с удовлетворением передаем эту сферу ответственности вам и уверены, что Банк [Англии] более компетентен в таких вопросах. Как вам известно, мы хотели бы доставить как можно больше золота и как можно скорее, и я уверен, что Вы также осознаете желательность этого. Хочу, однако, добавить, что помимо золотых слитков для нас большое значение имеет также доставка имеющихся золотых монет [выделено мною. — С. Т.]»[743].

22 декабря 1916 г. «Сацума» и «Ниссин» вошли в бухту Золотой Рог. Обращает на себя внимание тот факт, что желание британцев поскорее вывезти из нестабильной России огромные ценности было настолько велико, что они пошли на огромный риск, более чем вдвое увеличив предельно разумные, по их мнению, объемы золота, которые можно транспортировать на одном корабле. «Как можно больше золота и как можно скорее» — вот главный мотив их лихорадочных действий.

24 декабря 1916 г. на «Сацуму» погрузили 1250 ящиков с золотом на сумму 10 615 080 ф. ст., а на «Ниссин» — 1081 ящик на сумму 9 386 100 ф. ст.

Отчет о морских перевозках золота в интересах Банка Англии и британского Казначейства. 10 января 1917. [Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

Пребывание японских крейсеров во Владивостоке и погрузка золота пришлись на период рождественских праздников. Наверное, джентльмены позволили себе слегка передохнуть: какая-либо переписка за 22–31 декабря 1916 г. в архивном деле с весьма выразительным названием «Русское золото в Оттаву через Владивосток»[744] отсутствует. Да и следует признать, что основания расслабиться у них вполне имелись: золотые слитки были если не у них в руках, то уж точно вне контроля россиян. А это главное. Но с приходом нового 1917 года активность в Лондоне восстановилась в удвоенном масштабе.

Уже 1 января 1917 г., дрожа от нетерпения заполучить новую партию российского золота, Роберт Чэлмерс направил Ермолаеву секретный запрос № 35 232 относительно отправки золота российским правительством. Сославшись на пункт 7 финансового договора от 27 октября 1916 г., он, в частности, писал: «Лорды Казначейства будут признательны, если вы телеграфируете своему правительству с просьбой сделать соответствующие распоряжения о перевозке золота во Владивосток как можно ранее»[745]. Параллельно Роберт Чэлмерс напомнил и управляющему Банком Англии, что следует поторопиться и со своей стороны также поднажать на союзника. В Казначействе, писал он в тот же день лорду Канлиффу, «считают важным перевезти золото в Америку как можно скорее»[746].

Как видим, еще и не рассвело, в России пока даже не отпраздновали наступление нового года, а Роберт Чэлмерс уже напомнил союзнику, что табачок врозь. Скорее, скорее, скорее! Но он явно поторопился, считая, что предыдущая партия золота уже в Майдзуру, как уверяли его представители Японии. Точнее, они выдавали желаемое за действительное. Да, расчетная дата прибытия японских крейсеров к своим берегам — 26 декабря 1916 г. Но погодные условия при погрузке были крайне неблагоприятные: штормовой ветер, снегопад, сложная ледовая обстановка. В итоге выход кораблей пришлось отложить.

Только 3 января 1917 г. Мори проинформировал управляющего Банком Англии, да и то как-то неуверенно, с оговорками, что «два военных корабля вышли из Владивостока вчера. Полагаю, сегодня они уже прибыли в Японию. Не располагаю информацией, почему их так долго держали во Владивостоке, так как они должны были прибыть туда примерно 22 декабря прошлого года. Но, как бы там ни было, груз находится в нашем военном порту»[747].

Письмо финансового атташе правительства Японии в Лондоне в Банк Англии о выходе японских крейсеров с партией русского золота из Владивостока. 3 января 1917. [Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

К тому моменту Токио, который непосредственно теперь контролировал все передвижение золота из России в закрома союзников, резко ужесточил свой подход к финансовым нуждам Петрограда. Японские банки ограничили сумму нового кредита, предоставление которого они были готовы рассматривать, до 100 млн иен, выдвинув при этом очень жесткие условия: теперь 7 % годовых и 2 % комиссии в пользу синдиката[748].

А японским крейсерам с золотом предстоял бросок к берегам Канады. 10 января 1917 г. отряд под командованием контр-адмирала Исаму Такэситы вышел из Майдзуру, взяв курс на военно-морскую базу Эскуаймолт, откуда золото должно было последовать в Ванкувер. Крейсером «Ниссин» командовал капитан 1-го ранга Сидзэн Комаки, «Идзумо» — капитан 1-го ранга Кэндзо Кобаяси[749], «Ивате» — капитан 1-го ранга Сигэцугу Накадзато[750].

Груз сопровождали чиновники Государственного банка Николай Рождественский, Евгений Жихарев и Александр Вегнер[751].

Но никто из находившихся на борту крейсеров не знал, что их миссия имела куда большее значение, чем уже в чем-то рутинная операция по перемещению богатств рушащейся старой России в англо-американские шаловливо-загребущие руки. Тем более не знали своей судьбы и те трое русских командированных, которым после долгих мытарств предстояло возвратиться совсем в другую страну — их родина станет иной, и прежней жизни уже больше никогда не будет.

И только один человек из всех этих сотен моряков и пассажиров знал, какая задача поставлена перед ним высшим руководством Империи, и осознание величия этой миссии переполняло его самурайскую душу гордостью. Ему предстояло сделать то, о чем он мечтал все эти долгие годы, чем грезил каждый день, — расширить границы Империи, которой он служил, на материк, на тысячи километров от Владивостока продвинуть японские штыки вглубь Сибири. До берегов Байкала. Понятно, что этим человеком был Исаму Такэсита.

Полагаю, настало время хотя бы кратко ближе познакомиться с адмиралом и понять, что это была за личность и какую роль сыграл он не только в эпизоде с вывозом российского золота, но и в формировании всей японской, да и не только японской, политики в отношении России, и в захвате принадлежащих нашей стране территорий. Но мы сделаем это немного позже. А пока вернемся к судьбе золотого запаса России.

Глава 8. Год 1917: Главное — успеть ограбить

Итак, Рига сдана без боя. Что за сволочь эти русские![752]

Лорд Берти, посол Великобритании в Париже

Прочитал это откровение британского аристократа, и стало как-то неприятно. Но это факт: именно так он думал. Наверное, не только он. Но именно лорд Берти выразил это мнение, оскорбительное для памяти миллионов русских солдат. И здесь я не смог удержаться, чтобы не ознакомить вас, дорогие читатели, с одним фактом, который стал мне известен в процессе работы над книгой. Это история трех братьев, пусть и не имеющая прямого отношения к нашей теме, но, признаюсь, глубоко затронувшая меня за живое.

В знаменитом в русской истории 12-м Ахтырском гусарском полку генерала Дениса Давыдова служили три родных брата, три офицера. Ротмистры[753] Борис, Лев и штаб-ротмистр Гурий Панаевы, разумеется, все Аркадьевичи. Командовали эскадронами. Старший брат Борис воевал еще в японскую, опытный был боец. И в Первую мировую дрались отчаянно. Первым, в августе 1914 г., ведя своих гусар в атаку, погиб Борис. Будучи дважды ранен, из боя не вышел, пока не убили наповал. Через две недели Гурий, спасая раненого товарища под огнем, вывез его в безопасное место, вернулся в боевой порядок, но вскоре был убит. В строю остался только младший брат Лев Аркадьевич. Командуя атакой, отмечалось в представлении о награждении, «ротмистр Л. Панаев личным примером довел эскадрон до удара холодным оружием, несмотря на встреченные окопы и убийственный ружейный, пулеметный и артиллерийский огонь противника». Лев погиб в январе 1915 г. в Галиции. Все три брата стали кавалерами ордена Святого Георгия, посмертно. Самый младший брат — лейтенант флота Платон — тоже рвался в Ахтырский полк после смерти братьев, и даже мать не возражала. Но после гибели братьев его отозвали из действующей армии, и он обиделся: вернулся на море. Хотелось назвать их незаслуженно забытые имена, просто хотелось.

Итак, пошел четвертый год страшной мировой войны, в которую постепенно вовлекались все новые и новые страны. «Если судить лишь по созвездию русского неба, — записал в январе 1917 г. в своем дневнике другой посол, на сей раз французский в Петрограде, — год начинается при дурных предзнаменованиях. Я констатирую везде беспокойство и уныние; войной больше не интересуются, в победу больше не верят, с покорностью ждут самых ужасных событий»[754].

По мере истощения ресурсов европейских стран и даже их колоний все большую роль играл огромный экономический и финансовый потенциал США. Среди американцев все еще были сильны настроения изоляционизма. Однако Лондон и Париж прилагали все усилия, чтобы побудить Вашингтон вступить в войну в полном смысле слова. Британские дипломаты не останавливались ни перед какими средствами, вплоть до провокаций и вброса в прессу фальшивок, чтобы изменить подход американцев к событиям в Европе. Именно фанатично настойчивому британскому послу в США Сесилу Спринг-Райсу, имевшему огромное влияние на президента США Вудро Вильсона, многие историки ставят в заслугу то, что США в конечном итоге вступили в войну в Европе на стороне союзников. Спринг-Райс — да, тот самый, уже знакомый вам американский дипломат в России, еще в 1905 г. строчивший персональные донесения американскому президенту, — в качестве посла Великобритании подписал договор о предоставлении Соединенными Штатами военного займа Англии в 1917 г.

До этого времени Германии удавалось избежать прямого военного столкновения с США. Даже трагедия британского лайнера «Лузитания», потопленного без предупреждения немецкой подводной лодкой U-20 7 мая 1915 г., когда погибли 1142 человека, среди них много женщин и детей, не заставила президента США отказаться от политики нейтралитета, хотя и вызвала большой негативный для Берлина отклик в американском обществе.

Надо сказать, что к концу 1916 г. ситуация на Востоке значительно изменилась. Снабжение русской армии заметно улучшилось. Россия развила свою собственную оборонную индустрию, особенно в плане производства боеприпасов. Офицеры и солдаты сохраняли высокий моральный дух и куда меньше впадали в депрессию от недостатка артиллерии и аэропланов, чем любая другая армия союзников в подобной ситуации. С завершением сооружения Мурманской железной дороги и совершенствованием Транссибирской магистрали ожидалось увеличение импортных поступлений из Японии, США, Великобритании и Франции[755].

Но тем-то и загадочна Россия, что перемены здесь происходят стремительно, можно сказать, молниеносно, и то, что казалось незыблемым еще сегодня, завтра уже повержено в прах и больше не существует. Точно так же рухнул 300-летний Дом Романовых, а с ним и основа империи — царская армия. И это поразительно.

Тяжело это сознавать, но все же следует нам сегодня признать очевидное: разложилась не армия, а в первую очередь тыл. Но не будем забывать, что именно с наступлением 1917 г. начались всяческие проволочки со стороны союзников в поставках не только вооружения и боеприпасов, но и станков для расширения производства в самой России. Англичане под надуманным предлогом несвоевременной разгрузки своих судов в портах Севера стали угрожать российской стороне различными «санкциями», вплоть до полного прекращения поставок военных материалов[756].

Итак, англичанам вновь требовались японские крейсера во Владивостоке. Но Токио тянул с ответом, просил «подождать день или два»[757].

Следует признать, что для колебаний у японцев основания имелись. В Токио наконец-то приняли решение направить в Средиземное море свою эскадру в помощь союзникам, которые все силы бросили на противостояние германским ударам в Атлантике, где разворачивалась колоссальная битва за тоннаж. Точнее, за его сохранение со стороны союзников и уничтожение со стороны германского подводного флота. По расчетам германского Генерального штаба, «неограниченное ведение подводной борьбы было сейчас [в конце 1916 — начале 1917 г.] единственным средством обеспечить победоносное окончание войны в разумные сроки. Если подводная война сможет иметь решающий эффект — и флот настаивал на том, что это возможно, — то в сложившейся ситуации прибегнуть к этим действиям являлось нашим прямым долгом перед немецким народом»[758].

И велась эта война на просторах Атлантики с невиданными прежде упорством и ожесточенностью. Обе стороны несли огромные потери. А это был уже вызов США, которые также впервые по-настоящему почувствовали на себе мощь подводного германского флота. «После объявления немцами неограниченной подводной войны на всех восточных вокзалах и в портах Соединенных Штатов сосредоточились горы боевых запасов, закупорив железные дороги, — описывает свои впечатления находившийся тогда в Америке Лев Троцкий[759]. — Цены на предметы потребления сразу сделали скачок вверх, я наблюдал в богатейшем Нью-Йорке, как десятки тысяч женщин-матерей выходили на улицу, опрокидывали лотки и громили лавки с предметами потребления»[760].

И вот только теперь, когда непосильность мирового противостояния для Германии стала совершенно очевидной, в Токио пришли к выводу, что пора включиться в реальную борьбу, пусть и ограниченными силами, чтобы иметь право участвовать в послевоенном переделе сфер влияния в мире. К тому моменту Токио уже достаточно нажился на войне, поставляя воюющим с Германией и ее союзниками странам излишки оружия, боеприпасов и техники, и дольше избегать непосредственного, хотя бы ограниченного, участия в войне было для Японии контрпродуктивно. Ее время пришло, а то могут и не пустить за большой стол великих держав. В такой ситуации Императорский флот, который строился при активном участии Великобритании, где большинство офицеров симпатизировало делу западных союзников, подходил для этих целей как нельзя лучше[761].

А тем временем в Казначейство из английского посольства в Петрограде 16 января 1917 г. поступили тревожные вести. Якобы Барк разбушевался и препятствует дальнейшей отгрузке золота. При этом никаких сведений о причинах смены линии поведения министра финансов не сообщалось.

Похоже, Бьюкенен несколько передергивал. Видя нарастание угрозы трону, посол решил сыграть на родственных связях и предложил, чтобы Георг V написал впавшему в апатию Николаю II личное послание, побуждающее его к решительным действиям. Идею в Лондоне поддержали, возможно, полагая, «что император окажется, может быть, чувствительным к совету своего кузена, короля Англии»[762]. Хитрющий лис Бьюкенен сознавал, что подтолкнуть Георга V на такой шаг можно только угрозой остаться без русского золота.

Но очевидно, что Барк здесь был ни при чем и упирался изо всех сил, стараясь угодить своим британским кураторам: просто посол многого не знал. Реальные причины были более прозаичны: в стране стремительно развивался паралич системы управления. Поручения министров если и исполнялись, то с большими задержками. На железных дорогах образовались огромные заторы.

Еще большую тревогу в Банке Англии вызвала телеграмма нью-йоркского банка «Дж. П. Морган & Co.», который потребовал новых поставок, ибо все полученные ранее из России золотые запасы истощались[763].

Все эти события настолько озадачили Канлиффа, что он обратился к японской стороне с просьбой временно приостановить подготовку нового конвоя для перевозки золота из России, поскольку у него не было уверенности в сроках прибытия его во Владивосток, да и вообще в готовности Петрограда продолжать опустошать свои и без того заметно сократившиеся резервы.

Но ситуация изменилась в один момент. Возбужденный Ермолаев 26 января 1917 г. буквально влетел в кабинет Нэйрна. С видом триумфатора он положил перед ним на стол телеграмму № 2004: «Принято решение об отправке новой партии золота на двадцать миллионов фунтов стерлингов по требованию правительства Великобритании. Все указания по скорейшей отгрузке желтого металла в порт Владивосток даны. Замен»[764]. Да, тот самый, хорошо нам знакомый Замен, вернувшийся к обязанностям директора Особенной канцелярии по кредитной части.

Таков ответ Петрограда на требование Бальфура[765] о вывозе новой партии золота, дабы «остающиеся 20 миллионов фунтов стерлингов были бы безотлагательно отосланы в Соединенные Штаты Америки»[766].

Правда, проверка в Банке Англии и Казначействе установила, что никакого, даже формального права у Великобритании на это нет, ибо выяснилось, что «на 25 число текущего месяца [январь 1917 г.] резервы в золоте составляют 56 623 040 фунтов стерлингов, что в сумме с остатками по резервам по банкнотам равняется 85 123 040, т. е. превышает указанный в соглашении показатель (85 млн)». Но решено действовать, «чтобы не упустить вопрос о русском золоте». Проблема заключалась только в одном — «как лучше преподнести эту информацию господину Ермолаеву»[767]. Вот, оказывается, в чем загвоздка: «как преподнести»!

А в России бешеным темпом раскручивалась спираль инфляции: количество бумажных денег (кредитных билетов) в обращении выросло с 1 665 млн руб. в канун войны до 9 103 млн руб. к началу 1917 г., т. е. в 5,6 раза по сравнению с довоенным объемом[768]. А где обесценение денег, там и рост цен.

Письмо С. П. Ермолаева в Банк Англии о сроках прибытия золота во Владивосток. 2 февраля 1917. [Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

На этот тревожный фон меняющихся настроений в Петрограде наложилась еще одна неприятная для британских финансистов новость. 25 января 1917 г. переоборудованный из пассажирского лайнера британский вспомогательный крейсер «Лаурентик» (Laurentic), перевозивший из Ливерпуля в Галифакс (Канада) 3211 французских золотых слитков весом 1 285 226 унций (брутто 43 т) на сумму около 5 млн ф. ст. (по данным других источников, стоимостью 6,5 млн ф. ст.), подорвался на мине, поставленной немецким подводным минным заградителем, либо был торпедирован и затонул на глубине 20 морских сажен (1 сажень = 6 футов) около 40 м мористее залива Лох-Сулли (Северная Ирландия). Из 745 членов экипажа погибли 354 чел. Уже в 1917 г. удалось поднять 492 слитка стоимостью 836 358.8.10 ф. ст. Все это золото направили в специальный секретный фонд тайных операций, отнесенный на счет Казначейства[769].

«Идзумо», «Ивате» и «Ниссин» еще шли где-то в океане с русским золотом на борту к берегам Канады, а в Лондоне уже всерьез задумались, как заставить Россию продолжать войну, если царю все же удастся удержаться на троне. В том, что власть в империи с каждым днем с ужасающей скоростью уходит из рук Николая II, там уже не сомневались.

Этому разговору с Ллойд-Джорджем (16 января 1917 г.) глава Форин-офиса Артур Бальфур придавал особое значение: на кону стоял вопрос жизни и смерти — останется ли Россия верна союзным договоренностям или выйдет из войны сепаратно?

— Говорить с царем должен кто-то очень авторитетный, значимый для него. Человек, которого Николай II давно и хорошо знает и которому он может доверять, — с порога заявил министр. — Лучше бы кто-то членов королевской семьи. Полагаю, только тогда император будет более склонен говорить откровенно. Если же это будет представитель иного происхождения…

Бальфур не стал продолжать, взглянул на собеседника, и в этот момент оба улыбнулись и поняли, что такой человек во всей империи один. И одновременно, как бы в раздумье, произнесли: «Луис Маунтбеттен!» Да, только он мог справиться с этой ролью и обладал требуемыми качествами. И здесь Бальфур понял, что попал в точку. «Он человек значительных способностей, свояк царя, достаточно компетентный, чтобы понять позицию Великобритании и донести ее до своего родственника»[770], — немного торопливо, словно боясь, что Ллойд-Джордж передумает, продолжил министр.

Но выбор кандидата вопросов не вызывал. Да, это был отец того самого молодого офицера с крейсера «Нью Зиланд», принца Джорджа Баттенберга, которого царь с дочерьми лично встречали на пирсе.

Луис Баттенберг с женой, принцессой Викторией Гессенской (старшая сестра императрицы Александры Федоровны). [Из открытых источников]

Луису (Людвигу) Маунтбеттену, тогда еще носившему фамилию Баттенберг, уже приходилось выполнять специальные поручения британской короны по налаживанию отношений с Николаем II. Еще в 1896 г., направляясь на церемонию коронации императора в Москву, он, тогда капитан британского флота, получил задание неформально обговорить с царем важные для обеих империй вопросы (в то время отношения между Россией и Англией обострились до предела). И Баттенберг сумел его выполнить. Беседы Луиса и Никки на политические темы протекали в столь дружеской атмосфере, что определенно вывели бы из себя «свирепого», по убеждению британцев, отца царя — Александра III (для русских же он был царем-миротворцем). Но тень родителя не тяготела над Никки. Все свободное время они проводили вместе: катались на лодках, рыбачили, купались, расслаблялись и танцевали вечерами[771].

Более того, Луису после отъезда из расслабляющей атмосферы Ильинского и Усова[772] удалось встретиться в Санкт-Петербурге с министром иностранных дел князем А. Б. Лобановым-Ростовским[773] и обсудить с ним ключевые вопросы, в первую очередь опасения России по поводу возможного закрытия для прохода ее кораблей Суэцкого канала. Разговор вышел очень обстоятельным и долгим. Но его результаты превзошли все ожидания и оказались настолько положительными для обеих сторон, что премьер-министр лорд Солсбери[774] пришел в восторг от доклада молодого офицера. И это стало началом их многолетней дружбы. А королева Виктория даже пригласила Луиса на ужин вдвоем, где он проинформировал ее в деталях о переговорах с царем и Лобановым-Ростовским. И вот теперь А. Бальфур, возможно, ориентируясь на высокое мнение о дипломатических способностях лорда Маунтбеттена, сложившееся у лорда Солсбери, который к тому же приходился ему дядей, жаждал повторить этот успех в критический для обеих стран момент войны. Не будем также забывать, что Бальфур в качестве первого лорда Адмиралтейства прекрасно знал адмирала и по его профессиональным качествам.

Конечно, в Лондоне многие считали, что в столь критический момент лучше всего подходит для выполнения подобной миссии сам Ллойд-Джордж. Но тот, когда за завтраком его об этом спросил близкий друг лорд Ридделл, не стал кривить душой и прямо заявил, что ему уж очень не хочется брать на себя такую ответственность[775]. Да, Ллойд-Джордж был прежде всего политиком и, естественно, думал в первую очередь о своем имидже в глазах прессы и общественности и перспективах продления карьеры.

Возможно, именно по этой причине Ллойд-Джордж, поразмыслив на досуге, внезапно изменил свое мнение относительно кандидатуры Луиса, то бишь не лорда Маунтбеттена, а немца по корням Баттенберга, на роль спецпосланника. Завися от необходимости потакать общественному мнению, Ллойд-Джордж не мог не понимать опасности такого решения лично для себя. Немецкие корни Луиса Маунтбеттена, как и царицы, точно станут красной тряпкой для оппонентов царя. Решили направить к Николаю II с этой важнейшей миссией сэра Альфреда Мильнера. Провал был предсказуем, но это мало заботило Ллойд-Джорджа. Или, наоборот, как раз отвечало его планам? В итоге, пишет британский историк Ричард Хаф, «этот визит, как вскоре убедился весь мир, обернулся катастрофой»[776]. В России грянула революция…

Мог бы спасти ситуацию Луис Маунтбеттен? Вряд ли. Но для нас важна позиция Ллойд-Джорджа по этому вопросу. Именно он, как никто другой, выигрывал лично от краха российской монархии, которую даже и не пытался спасать. Ибо русское золото, на которое к тому моменту Ллойд-Джордж уверенно наложил руки, оставалось беспризорным. И решать его судьбу теперь мог исключительно он лично.

Ну, а пока в Банке Англии слегка поразмыслили над тем, как обосновать, вопреки всем зафиксированным на бумаге договоренностям, необходимость дальнейшего вывоза золота из России, и, не став ничего отрицать, нашли элегантный, с их точки зрения, вариант решения проблемы, естественно, секретный. «Любые сложности в этом вопросе могут быть решены Банком Англии путем продажи части золотых слитков, которые находятся в Оттаве, правительству е. в.», — именно так сформулировал Нэйрн подход Треднидл-стрит к камню преткновения в 85 млн фунтов[777].

Вот, оказывается, как все просто. Банк Англии не государственное учреждение, а потому, продав, фактически фиктивно, на бумаге, своему правительству «излишек» золота, тут же предоставляет тому же британскому правительству основание требовать поставки физического золота из России на 20 млн ф. ст. для восполнения внезапно рухнувших ниже 85 млн ф. ст. резервов. Элегантно и в соответствии с договором. Гоните золото, господа. Мог ли этого не понимать Барк, имевший значительный банковский опыт работы?

Конечно же, Барк все прекрасно понимал. Но он уже сделал свой выбор. К тому же на него постоянно давили британские представители в самой России, в том числе посол. Бьюкенена, как и всех западников, не только волновала проблема сохранения для союзников России как источника человеческих ресурсов, т. е. русского мужика в качестве пушечного мяса, но и занимал вопрос «правильной эксплуатации» ее «минерального богатства». Описывая свою последнюю встречу с императором 3 февраля 1917 г. во время ужина в Царском Селе в честь делегаций союзников, приехавших на переговоры в Петроград, он отметил, что в качестве дуайена дипкорпуса[778] сидел по правую руку от царя. «Россия далеко не использовала свой огромный человеческий потенциал», — совершенно не утруждая себя необходимостью быть вежливым с монархом, бесцеремонно заявил он Николаю II. А затем добавил: равно как и богатства недр[779].

Не понять этот намек было невозможно: Россия пока еще не всех мужиков погнала в окопы. А тем более не использовала в плане военной мобилизации природные ресурсы. Более того, Бьюкенен привел в качестве примера в данном вопросе Германию. Судя по всему, Николай II ответил ему довольно уклончиво, пообещав подумать над этим.

Да, Бьюкенен прямо не пишет о золоте России, но, даже судя по его выхолощенным и тщательно отредактированным в Форин-офисе воспоминаниям (факт цензуры подтверждает и его дочь), он имеет в виду именно его… И Бьюкенена мало волнует заявление генерала В. Гурко[780], что Россия уже мобилизовала 14 млн чел., потеряв два миллиона убитыми и ранеными и столько же пленными. Лондону всего этого явно недостаточно[781]. А ведь народ России с самого начала войны проявил готовность сражаться с врагом. Повсеместно отмечались высокая дисциплина и ответственность: 96 % подлежащих призыву явились к воинским начальникам. Уклонений от мобилизации почти не было[782].

А вот сами союзники вели себя по отношению к России куда как более эгоистично и явно не торопились выполнять свои обязательства. Так, по состоянию на 20 января 1917 г., из 3,3 млн русских трехлинейных винтовок, заказанных в США, было поставлено только 75 620 стволов. Еще около 79 тыс. находились в пути, часть из них погибла, а 18 тыс. застряли в портах. В войска удалось отправить только 30 тыс. винтовок[783]. Но, как говорится, обещать — не значит жениться.

Ллойд-Джорджа как премьер-министра крайне волновал только один вопрос — возможность выхода России из войны. Именно поэтому он выступил инициатором февральской (1–20 февраля 1917 г.) конференции союзников в Петрограде. Акция эта задумывалась западными странами как «удар кнута», который должен заставить российскую сторону активизировать наступательные действия на фронте. Ибо к январю 1917 г., как позже отмечал в своих воспоминаниях Ллойд-Джордж, «почва в России уже начала содрогаться от подземных толчков»[784]. Союзникам важнее всего было любой ценой заставить Петроград загнать на фронт как можно больше солдат. Человеческие ресурсы России — вот что имело главное значение для их стратегии. Западные полководцы очень хотели еще больше русской крови как на Востоке, так и на Западе. Они много и охотно разглагольствовали о том, что готовы материально снабжать русскую армию даже «в ущерб собственным надобностям»[785]. Примечательно, что поначалу вопрос вынесения на конференцию финансовой составляющей сотрудничества союзников даже не рассматривался. Решение об этом приняли буквально в последний момент, но дело пошло так, что в конечном итоге он стал едва ли не ключевым.

Для нас очень важно ознакомиться с ходом переговоров на конференции, чтобы понять, как проявил себя в тот момент Барк. Ему, как и многим другим высокопоставленным сановникам, уже было очевидно, что положение монархии крайне шаткое. Положение самого Барка в административной иерархии к началу 1917 г., напротив, очень укрепилось. С политической арены исчезли его основные оппоненты из числа генералов. Его влияние на Николая II усилилось настолько, что в регулярных докладах императору «перед конференцией Барк выходил в своих суждениях за рамки чисто финансовых проблем». Правительство же не направляло финансовую политику страны, а безропотно «штамповало представления министра»[786].

Союзные делегации, кстати, прибывшие через Мурманск, на британском пароходе в сопровождении крейсера «Герцог Эдинбург» (Duke of Edinburg) (уж больно боялись повторить судьбу крейсера «Хэмпшир»), формально возглавлял член военного кабинета лорд Мильнер. Но вскоре выяснилось, что он фигура чисто номинальная — основным действующим лицом был лорд Ревелсток, в итоге подмявший под себя и главного военного представителя генерала Генри Вильсона[787], и начальника британской военной миссии связи при русской ставке генерал-майора Хэнбери-Уильямса, и посла Бьюкенена, да и самого Мильнера. Во главе французской делегации стоял министр колоний Гастон Думерг[788], известный политик, но, как тогда считалось, уже в основном в прошлом, с приставкой бывший: бывший премьер-министр и бывший министр иностранных дел. Персональный состав итальянской и японской делегаций нам мало-интересен.

Аналогично выглядела ситуация и с российской стороны. Формально делегацию возглавлял министр иностранных дел Н. Покровский, но главная роль в обсуждении военных вопросов отводилась начальнику штаба ставки генералу В. Гурко и начальнику Морского штаба, хорошо известному нам адмиралу Русину. Военный министр Беляев[789] находился полностью под влиянием Барка и в основном поддакивал. И в такой ситуации уже мало кто ставил под сомнение неофициальный титул «Непотопляемый», который все чаще употреблялся в отношении Барка. Итак, действительно — «Непотопляемый Барк».

Понятно, что первоначально рассматривались вопросы военного взаимодействия. Но вскоре стало ясно, что западные делегаты не имеют полномочий принимать решения, а могут только рекомендовать принятые заключения своим правительствам[790]. Поэтому все быстро свелось к обсуждению проблем снабжения.

Но и в этой ситуации Барк умудрился повести себя так, что полностью обнулил позицию русских военных и заведомо уничтожил все их аргументы. По мнению министра финансов, проблема снабжения русской армии заключалась не в наличии достаточных финансовых средств на приобретение вооружения и боеприпасов, а в крайне ограниченной пропускной способности национальных железных дорог и внутренних водных путей для доставки уже полученных военных грузов к местам назначения. Отсюда следовало, что Россия не в состоянии разумно распорядиться теми военными ресурсами, которые ей предоставлены с использованием кредитов союзных стран и, несмотря на острую нехватку морского тоннажа, уже доставлены в российские порты. Все это сразу же дало основания западным представителям заговорить о «неумеренных запросах России».

Что и говорить, удобно вести переговоры с таким оппонентом. «Малоискушенный в большой политике В. Гурко» не смог добиться от союзников даже твердых обещаний постараться удовлетворить заявки российских военных[791].

Но самое интересное стало происходить с началом переговоров в «узком кругу», когда с 7 февраля 1917 г. в Петрограде приступила к работе союзная финансовая группа. За столом оказались два главных игрока — лорд Ревелсток и Барк. Кроме Замена практически никто с российской стороны больше допущен не был. Разговор шел за закрытыми дверями. При этом лорд Ревелсток сразу подчеркнул, что задача встречи ознакомительная и он не уполномочен «принимать на британское правительство какие-либо окончательные обязательства». Так и указано в меморандуме по итогам переговоров. Барк заявил, что если «императорское правительство не сможет внушить доверие к рублю путем установления устойчивости его курса за границей», то это «грозит катастрофой не только в финансовом, но и в военном и политическом отношениях». При этом Барк, не называя каких-либо конкретных цифр в отношении кредитов, сосредоточился на необходимости поддержки курса рубля на зарубежных биржах. Так, по его словам, русская валюта обесценилась на 41,9 % в Лондоне и на 37,5 % в Париже. Барк заговорил о необходимости обеспечить поддержку курса рубля не ниже 140 руб. за 10 ф. ст. На эти цели он попросил у англичан по 12 млн ф. ст. в квартал до конца 1917 г.[792] Понятно, что после подобных заявлений у британцев появились веские стимулы ускорить выкачивание золота из России. Они фактически разоружили русскую делегацию во время переговоров с англичанами о размере кредитов. Смутно чувствуя это, Барк, по-видимому, сознательно не называл ни месячной, ни годовой нормы кредитов[793].

Я бы еще многое мог написать о ходе тех переговоров по финансовым вопросам в февральском Петрограде. Но ограничусь этим. Мне совершенно понятна подчеркнутая корректность советского историка в его оценке поведения Барка, учитывая эпоху и служебное положение А. Л. Сидорова. Но лично для меня очевидно, что позиция Барка не просто была заранее «известна англичанам», а полностью ими сформулирована и передана конфиденту Ллойд-Джорджа для исполнения. Вся линия поведения Барка отвечает тому, чего ждут хозяева от агента влияния в нужный для них момент. И Барк не «смутно чувствовал» что-то, он точно знал, чего от него ожидают и как он должен себя вести. Он изо всех сил отрабатывал свое безопасное, безбедное будущее существование.

Конечно, на словах и лорд Мильнер, и сам Ллойд-Джордж были готовы рубаху на себе рвать, говоря о помощи России. Но на самом деле их пугало только одно — лишиться возможности распоряжаться жизнями русских солдат и остаться в одиночестве перед лицом германской военной колесницы. Они начали понимать, что в пренебрежении к нуждам русского фронта перегнули палку. Так, русские имели одно орудие на километр фронта, в то время как англичане 13, а французы — 10[794].

Однако решения февральской конференции союзников в Петрограде по финансовым вопросам западные союзники так и не утвердили.

«Удар кнута, которым была конференция союзников для русской администрации или, по крайней мере, для петроградских канцелярий, уже больше не дает себя чувствовать», — с грустью отметил Палеолог 2 марта 1917 г.[795] Оставалось только одно: спешить урвать у России то, что еще можно.

Следует отметить, что, когда знакомишься с архивными документами того периода, то, помимо нескрываемой жадности, впечатляет наличие многочисленных примеров несогласованности действий различных британских ведомств, настолько явной, что порой это вызывает оторопь. Так, в Банк Англии внезапно обращается первый помощник лорда Адмиралтейства В. У. Баддели[796] с просьбой пояснить, о чем идет речь в срочной секретной телеграмме командования военно-морских сил Канады, которая поступила из Оттавы. Флот Канады интересуется: «Предназначается ли золото, которое в данный момент перевозится японскими крейсерами в Эскуаймолт, для передачи в Оттаву министру финансов?»[797]

В Банке Англии поначалу теряют дар речи, поскольку, казалось бы, особо секретные сведения становятся известны столь широкому кругу лиц. Подозрение поначалу падает на японцев, допустивших утечку сведений. «Поскольку все организационные моменты, касающиеся данной транспортировки золота, решались через вас, — пишет лорд Канлифф Кэнго Мори, — я надеялся, что правительство Канады не будет иметь никакой информации, пока не получит ее от нас. Возможно, вам следует уточнить, как так получилось, что ваше правительство напрямую связалось с канадцами по данному вопросу»[798].

Однако представитель Токио дает четкие пояснения: «Я убежден, что правительство Японии никогда не связывалось с властями Канады». И в конце этого, поверьте на слово, и так довольно жесткого послания Мори делает приписку, весьма обидную для самолюбия британцев: «Исходя из этого, я нахожу целесообразным для вас предпринять соответствующие меры, чтобы все ваши заинтересованные органы власти действовали в соответствии с вашими пожеланиями»[799].

И все-таки я допускаю, что утечка сведений произошла в Токио, только не у японцев, а у англичан, из их посольства. Это подтверждается сообщением из Казначейства Великобритании, что английский посол в Токио «по просьбе канадского правительства просит уточнить: куда следует отправлять перевозимые из России в Америку золотые слитки, в Оттаву или Нью-Йорк?»[800]

Подкрепляет обоснованность этой версии и вскоре поступившая в Лондон телеграмма № 414 из Петрограда от Замена: «Министр морского флота информирует, что, по полученной им информации из Японии, враг в курсе следующей отгрузки золота. Хотя информация, которой располагает противник, неточная. Например, он предполагает, что золото будет погружено на одно из судов Добровольческого флота в направлении Америки»[801]. И хотя здесь идет речь о транспортировке следующей партии золота, очевидно, что если русской военно-морской разведке удалось получить в Токио данные сведения уже на этапе предварительной проработки вопроса, то нельзя исключать, что подобными возможностями располагали и немцы, особенно с учетом сильных прогерманских симпатий в сухопутных силах Японии, которые помогали создавать прусские инструкторы[802].

1 февраля 1917 г. в Казначейство поступила телеграмма от британского посла в России Джоржа Бьюкенена, в которой указывалось, что «после предоставленных объяснений российское правительство согласилось отправить золота на 20 млн фунтов стерлингов и уточнит дату его прибытия во Владивосток в возможно короткие сроки»[803].

Так что же это за объяснения? Точно мне ответить на этот вопрос сложно. Но я с большой долей вероятности могу предположить, что речь идет о документе, подготовленном британцами по запросу российских представителей «об общем количестве золота, экспортированного с момента начала войны этой страной в ее интересах и по поручению союзников, а также какая часть этого золота была отправлена в Соединенные Штаты».

Итак, за период с 1 августа 1914 г., заканчивая 31 января 1917 г., общее количество золота, экспортированного из стран-союзниц по соглашениям с Великобританией, составило:

— Францией — на 109 млн фунтов стерлингов;

— Россией — на 48 млн фунтов стерлингов[804];

— Италией — на 19,6 млн фунтов стерлингов.

При этом в США отправлено в указанные сроки золота на 210 млн фунтов стерлингов[805]. Управляющие Банком Англии подчеркивают необходимость соблюдать строжайшую тайну в отношении этих данных.

К чему подобная секретность, вполне понятно. Хотя впоследствии Ллойд-Джордж и сетовал на близорукость правителей Лондона (вероятно, подразумевая короля) и Парижа, имея в виду февральскую конференцию 1917 г. в качестве точки отсчета провалов Запада, но в реальности делал все, чтобы вытрясти из России последнее. С властью в Петрограде союзники больше не церемонились.

К тому времени обострились противоречия внутри самой высшей российской бюрократии. Далеко не всем нравилась идея форсированного вывоза российских резервов за границу, особенно в условиях, когда к концу 1916 г. остаток неизрасходованной иностранной валюты по заключенным ранее соглашениям составлял около 500 млн рублей! Да и собственное военное производство переживало подъем. И здесь Лондону пришлось подключать орудие главного политического калибра — министра иностранных дел. У британцев был на руках неубиваемый козырь — соглашение о поддержании уровня резервов Банка Англии, что позволяло им в категорической форме требовать высылки золота. И Бальфур действовал, поручая послу в Петрограде «самым серьезным образом» довести до сведения Барка, что «возникла самая острая необходимость» в высылке золота. А царское правительство безропотно повиновалось, спешно упаковывая золото на 20 млн ф. ст.[806]

К тому времени подозрительность всех британских институтов насчет намерений России достигла апогея. Но, похоже, опасения были напрасными. Из Петрограда пришло сообщение, что «золото не сможет прибыть во Владивосток ранее чем 3 марта» 1917 г. Однако оставалось неясно — смогут ли японские крейсеры прийти во Владивосток к этому времени?

Кто тогда мог знать, что грядущий месяц станет роковым для судьбы России и ее народов? «Даже наиболее выдающиеся дипломаты с огромным многолетним опытом работы, — отмечает британский историк Клэр Макки, — равно как и Форин-офис, не смогли предвидеть начало в марте 1917 г. жестокой, переполненной насилием революции»[807].

Да, в Банке Англии не было провидцев. Но там знали одно — необходимо как можно скорее получить под свой контроль максимально возможное количество русского золота. И потому с нетерпением ожидали сведений о приходе в Эскуаймолт отряда японских крейсеров, которым следовало там быть «ориентировочно» 8 февраля. Нервозности добавляло теперь уже официальное объявление Германией 31 января 1917 г. неограниченной подводной войны, поскольку немцы, по утверждению генерала Людендорфа, пришли к заключению, что США «уже всей своей мощью работают в интересах Антанты»[808].

И Банк Англии, воспользовавшись ситуацией, переходит в наступление на Казначейство: до тех пор, «пока не будет обеспечена секретность, лучше, чтобы все организационные моменты улаживались без нашего вмешательства»[809].

Фактически это ультиматум Банка Англии правительству. Копия указанного письма была направлена также в Министерство иностранных дел.

Значительно позже, уже в мае 1917 г., в Банк Англии из «Доминион экспресс» поступил конверт, в котором находились любопытное письмо и фотографии.

Специальный поезд, на котором перевозилось русское золото из Канады в США. [Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

Оттава, Канада, 10 мая 1917.

Сэру Джорджу Х. Перли,

Верховному комиссару Канады,

19, Виктория-стрит

Уважаемый господин,

Посылаю Вам сегодня с железнодорожной компанией «Доминион экспресс» небольшой пакет, в котором находятся две фотографии поезда, на котором 1 февраля из Ванкувера в Оттаву перевозилось золото на 20 млн фунтов стерлингов. Поскольку это самый большой цельнометаллический поезд, который пересекает всю Канаду, мне показалось, Вам будет интересно увидеть фотографии. Данные фотографии сделаны в Банфе. Вагон, расположенный за паровозом, использовался в качестве продовольственного (столовой), затем шел стальной пассажирский вагон 2-го класса, который служил спальным помещением для охраны. Потом шли девять стальных багажных вагонов, в которых находилось золото, служебный вагон для высших чиновников транспортной компании «Доминион экспресс», пассажирский вагон 1-го класса, в котором располагалась «тыловая» охрана и представители Правительства России.

Прошу Вас о любезности передать одну фотографию чиновникам в Банке Англии.

Валютный ревизор

(Подпись) Дж. Э. Рурк

Пока на февральской конференции 1917 г. в Петрограде журчали сладкие речи английских и французских генералов о готовности помочь союзнику, в хранилищах Государственного банка завершили формирование очередной партии золота: всего предстояло доставить во Владивосток 2442 ящика, средний вес каждого составлял 72 кг, т. е. около 176 т чистого золота должны были за один раз покинуть пределы России![810]

Помощник военного министра, товарищ председателя Особого совещания по обороне государства генерал А. С. Лукомский[811] буквально в бешенстве потрясал перед лицом Барка телеграммой: «Вы это видели?!» В Персии от голода погибал сражавшийся против турок русский экспедиционный корпус. И все потому, что союзники, которые вели себя явно не по-союзнически, несмотря на обязательства, отказались выплатить войскам 4 млн ф. ст. в серебре. А Барк упорно настаивал на финансировании корпуса в бумажных рублях, платежеспособность которых на местном рынке стремительно падала. Население в Персии отказывалось принимать русские деньги. Купить что-либо из съестных припасов было невозможно. Ситуация в войсках приближалась к катастрофе. Но никакие мольбы не помогали: министр финансов оставался глух к просьбам военных. Пытаясь спасти положение, командование прибегло к товарной интервенции, увеличению поставки российских изделий, традиционно пользовавшихся высоким спросом у местных. Единственной действенной мерой, чтобы поднять курс рубля, представлялась отправка в пределы Персии достаточного количества сахара… Отправили, и много, но это нисколько не изменило курса нашего рубля. В итоге контрразведка выяснила, что сахар переправлялся через границу в Персию вне таможенных постов. Затем его перевозили в Турцию, откуда сахар шел… в Германию[812]. Кто на этом заработал? Вопрос открытый.

Хотя существовала возможность выплатить серебро через Учетно-ссудный банк Персии, акции которого «всецело принадлежали русскому казначейству»[813]. Кстати, Барк являлся председателем правления Учетно-ссудного банка Персии и отлично знал, как это сделать. Но ему было наплевать на судьбы солдат. Однако он обеспечил поставку в 1916 г. через Архангельск 550 пудов серебра для Британского банка в Тегеране[814]. Эти деньги явно пошли на иные цели, что обрекло на страшные лишения русских солдат[815].

Письмо британского Казначейства в Банк Англии об организации перевозки золота из Владивостока в США. 2 февраля 1917. [Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

Но, похоже, в Министерстве финансов России это уже никого не волновало. Барк своей готовностью верно служить англичанам настолько парализовал волю своих подчиненных, что чиновники интересовались исключительно техническими деталями организации ограбления собственной страны, например расходами по страхованию груза. Ибо по мере повышения активности на морских коммуникациях немецкого подводного флота рос и размер страховой премии, подскочившей к февралю 1917 г. с 1,3 до 3,61 %[816].

11 января 1917 г. управляющий Банком Англии Канлифф обратился к Кэнго Мори с просьбой «еще раз помочь нам с транспортировкой другой, новой партии золота из Владивостока»[817].

Но «Япония никогда не принимала доктрину альтруизма в политике…»[818] И в Токио на этот раз заартачились: ведь крейсеры «Ниссин», «Идзумо» и «Ивате» под командованием контр-адмирала Исаму Такэситы был еще где-то на просторах мирового океана. А тут новая просьба.

Так как же обстояли дела у затерявшегося где-то на бескрайних водных просторах мирового океана отряда контр-адмирала Исаму Такэситы?

Глава 9. Самурай в роли кардинала…серого

Крейсеры «Идзумо», «Ивате» и «Ниссин» шли в кильватер. Каждую треть часа крейсеры меняли курс на 15 градусов, совершая противолодочный маневр… Вроде бы и открытый океан, и опасаться особо нечего, но слишком уж свежа в памяти трагическая судьба крейсеров «Абукир», «Хог» и «Кресси», которые английский флот потерял всего лишь в течение полутора часов от действий одной германской подводной лодки[819].

Адмирал, почувствовав сквозь сон изменение курса больше интуитивно, чем это ощущалось на самом деле корпусом корабля, открыл глаза. Окинув взглядом, чтобы стряхнуть остатки дремоты, каюту флагмана отряда, в который раз для себя отметил, что она весьма просторная и уютная по масштабам боевого корабля этого класса, к тому же отделана, следует признать, с большим вкусом. Во всем чувствовались британская изысканная простота и рациональность.

В свои неполных 47 лет контр-адмирал японского Императорского флота Исаму Такэсита сохранял прекрасную физическую форму. Стройный и подтянутый; ни малейшего намека на брюшко, или, как иногда иронично говорили в русской армии, штабную грудь. Все выдавало в нем превосходного спортсмена: великолепная осанка, прямая спина, отлично развитая мускулатура. Это был человек долга и дела, который никогда не забывал о своей главной задаче в жизни — служить императору и Японии. Вот и сейчас, едва отойдя от короткого, но глубокого сна, он незамедлительно мобилизовался для работы. Его ждала масса дел.

Взгляд адмирала остановился на двух больших кожаных фельдъегерских сумках. Только вчера, когда отряд под его командованием в составе крейсеров «Идзумо», «Ивате» и «Ниссин» уже собирался выйти из военной гавани базы Майдзуру к берегам Канады, на борт флагмана с вооруженным конвоем доставили несколько объемистых фельдъегерских сумок, опечатанных, как и надлежало для сохранности конфиденциальных документов. Здесь были собраны многочисленные справки и секретные сообщения резидентур японской военной разведки за границей. Следуя своему хорошо отработанному правилу анализа материалов, адмирал начал с сортировки документов по их значимости. А что может быть важнее, чем хорошее знание своих, скажем, оппонентов: противниками русских ему именовать как-то неловко, ведь Россия и Япония в этой войне, в отличие от предыдущей, союзники. И все же…

Крейсер «Ивате». [Из открытых источников]

Адмирал начал систематизировать справки на всех, кто попадал в круг его интересов на данном этапе. Справа складывал персональные объективки на тех, кого знал персонально, слева — на лиц, ранее ему лично не известных. Соответствующий список он заранее подготовил собственноручно. Сотрудники японской военно-морской разведки, исходя уже из его указаний, направили запросы в резидентуры, а сами обратились к архивам и открытым источникам.

Итак, в стопке справа оказались досье на Шипова, Русина, Коростовца[820]… Слева — на Барка и Коковцова. Этих двоих он никогда не встречал, хотя, впрочем, личность Петра Львовича Барка занимала его куда больше, чем Коковцова. Тем более что последний к тому времени демонстративно самоустранился от политической жизни, однако продолжал поддерживать контакты с иностранными дипломатами, которые частенько ссылались на его мнение в своих донесениях[821]. Вместе с тем Такэсита как опытный разведчик прекрасно понимал, что многие люди, обязанные своей карьерой Коковцову, который к тому же регулярно виделся с японским послом в Петрограде, остаются важными фигурами в структурах российской власти.

Исаму Такэсита. [Из открытых источников]

И все же одну справку Такэсита невольно подольше задержал в руках, задумавшись, в какую стопку ее отправить. А затем отложил отдельно. Это была объективка на Сергея Юльевича Витте. Человека ему лично хорошо знакомого, но на тот момент — и Такэсита подумал об этом с некоторым облегчением — уже пребывавшего в лучшем мире. Хотя японец не был склонен переоценивать роль этого человека в российской политике последних лет, ибо пик его государственной карьеры уже миновал, но все же признавал в нем оппонента весьма сильного, и главное — опытного. К тому же в российском государственном аппарате оставалось еще немало людей, ему лично в прошлом весьма близких, как, например, управляющий Государственным банком Российской империи Шипов[822]. Такэсита припомнил свое первое знакомство с этим банкиром, будущим министром финансов России, в Портсмуте 5 августа 1905 г. на борту американской президентской яхты «Мэйфлауэр». Тогда лично президент США Теодор Рузвельт познакомил их, членов делегаций Японии и России[823]. Уж кого-кого, а Рузвельта военно-морской атташе капитан Такэсита к тому моменту изучил прекрасно и очень хорошо знал, на чьей стороне его симпатии: Япония не могла бы найти лучшего адвоката[824]. Исаму Такэсита просто очаровал Рузвельта-президента. И это влияние сохранилось на десятилетия[825].

Такэсита откинулся на спинку кресла. Он даже зажмурился от удовольствия, вспомнив те золотые денечки в Америке, когда в октябре 1902 г. он был назначен военно-морским атташе в США. Он никогда не мыслил тривиально, стараясь уходить от стандартных подходов в агентурной работе. А замахнулся он тогда высоко, так высоко, что выше не бывает. Узнав через вспомогательную прислугу Белого дома из числа филиппинцев, которые за умеренную плату с удовольствием делились со своими соседями японцами сведениями о «белых господах», о пристрастиях президента Соединенных Штатов, Исаму Такэсита понял: вот оно, счастливое звено, потянув за которое можно достичь цели. Теодор Рузвельт до фанатизма увлекался единоборствами и боксом. И добрый японский проповедник спорта решил познакомить президента США с чем-то новым, необычным, пришедшим с Востока, а потому неимоверно таинственным и привлекательным, доступным только узкому кругу избранных. Он вознамерился сделать доброе дело и посвятить Теодора Рузвельта в таинства дзюдо. Последний был известен своей слабостью ко всему японскому.

В один из мартовских вечеров 1904 г. к резиденции президента США подкатил скромный экипаж. Из него вышли два хорошо, но строго одетых господина и проследовали к боковой калитке. Здесь их уже ждали. Когда они вошли в приемную, лицо встречавшего их секретаря расплылось в широчайшей улыбке.

— Рад, очень рад видеть вас, господин Такэсита, — просто излучал любезность Уильям Лёб[826]. Этот еще вполне молодой господин — личный секретарь и наиболее доверенное лицо президента США — умел, когда необходимо, быть очень приветливым.

Да, это пришел именно военно-морской атташе посольства Японии в Вашингтоне Исаму Такэсита. Не скупясь на превосходные степени, он представил своего спутника — известного всей Японии тренера по дзюдо Ёсицугу Ямаситу[827]. Лёб-младший протянул гостю руку, продемонстрировал отличную американскую улыбку, но от комплиментов воздержался и, выдержав многозначительную паузу, дабы подчеркнуть важность момента, торжественно провозгласил:

— Президент Рузвельт вскоре примет вас.

Полагаю, именно так могло произойти появление в ближайшем окружении американского президента популяризатора дзюдо Ёсицугу Ямаситы. Такэсита, всячески превознося достоинства этого, безусловно, талантливого спортсмена и тренера, конечно, забыл упомянуть еще об одном его уникальном качестве — к тому времени Ямасита являлся проверенным агентом японской военно-морской разведки и особо доверенным лицом самого военно-морского атташе.

Такэсита вполне обоснованно мог гордиться этой оперативной комбинацией, ведь именно ему пришло в голову использовать такой нестандартный подход к проникновению в ближайший круг высшего руководителя страны. Именно он обратил внимание на Ямаситу, когда тот обучал искусству дзюдо курсантов Императорской военно-морской академии Японии, и сообразил, какой уникальный потенциал для оперативной работы скрывается в этом, на первый взгляд, столь далеком от политики и военных ухищрений спортсмене. Ёсицугу Ямасите, истинному патриоту Японии и своего императора, не требовалось что-то долго объяснять. Он был готов к высокой миссии. И вскоре ступил на американскую землю. А дальше все пошло, как и замышлял Такэсита. Японский тренер быстро приобрел невероятную популярность среди местных богачей, наперегонки приводивших к нему сыновей для обучения новому виду боевого искусства. Это стало очень престижно и даже модно.

Действуя через Ямаситу, который прекрасно сознавал, в чем состоит его миссия во имя блага империи, Такэсита приобрел широкий круг знакомств в самом верхнем эшелоне делового сообщества США, включая крупнейших железнодорожных магнатов. И вот теперь новый этап — Белый дом. Дело дошло до того, что тренировки по дзюдо проводились не только для самого президента и членов его семьи, но и для персонала Белого дома. Причем партнером Такэситы в спарринге был именно Уильям Лёб-младший, человек, от которого Рузвельт не имел секретов.

С января 1905 г. по личному поручению Рузвельта курс дзюдо ввели для кадетов Военно-морской академии США. Тренируя кадетов, Ёсицугу Ямасита зарабатывал 1666 долл. за семестр. Деньги по тем временам громадные. Ну и главное, через него Такэсита, т. е. японская разведка, получал точные данные о курсантах — будущих командирах и флотоводцах США. Когда же командование академии попыталось избавиться от назойливого внимания японца к своим воспитанникам под предлогом нехватки средств для оплаты услуг тренера, президент лично распорядился продолжить занятия и платить ему за урок по 33 доллара 33 цента за каждый час. Адмиралам пришлось нехотя подчиниться. Конечно, сегодня вы ничего не прочитаете про сотрудничество японской иконы спорта со шпионским ведомством. Но так было. Такэсита виртуозно умел вести агентурную работу. И очень этим гордился. Недаром президент Рузвельт в июне 1905 г. писал одному из своих британских друзей: «Какие замечательные люди эти японцы!» Уж не Такэситу ли он имел в виду?

Портсмутская мирная конференция, прием у губернатора Джона Маклейна. 8 августа 1905. [Из открытых источников]

Адмирал Такэсита с явным удовольствием взглянул на коллективный фотоснимок того памятного приема 8 августа 1905 г. в Портсмуте у губернатора Джона Маклейна[828], который стоял у него в рамочке на столе[829]. Это свидетельство триумфа Японии теперь сопровождало его во всех путешествиях. Неоспоримое доказательство его личной причастности к Великому, к тому, о чем японцы будут помнить и через века. Вот министр иностранных дел Дзютаро Комура[830], вот посол Когоро Такахира[831], посланник Аимаро Сато[832], а вот и он сам, молодой капитан 1-го ранга Императорского флота. Вот Витте, барон Розен[833], Русин, Шипов… А это Эмиль Диллон, тот самый Диллон, корреспондент «Дейли телеграф», ближайший и доверенный друг Витте. И еще больший друг его, Такэситы: уж больно жаден оказался до золотых долларов. У Витте не было секретов от Эмиля, а у того — от Такэситы. И все были довольны, по крайней мере с японской стороны переговорного стола. Вот… да разве всех упомнишь! Ах, если б кто знал, если б кто знал… Но этих-то он запомнил прекрасно.

Ну, кто такой Шипов, Такэсита к тому моменту уже неплохо усвоил — по многочисленным агентурным донесениям из Порт-Артура. Японцы внимательно следили за деятельностью учрежденной по высочайшему указанию Комиссии по выработке правил управления портом Дальним, во главе которой стоял член правления Русско-Китайского банка, действительный статский советник И. П. Шипов[834]. Но вот пожать руку ему и лично Витте японскому военно-морскому разведчику тогда довелось впервые.

Адмирал вспомнил и телеграммы японских резидентур в Лондоне и Париже, в которых описывался едва ли не восторг, охвативший лидеров западных союзников по поводу получения из Петрограда сообщений о смерти Сергея Юльевича[835]. Именно его они рассматривали в качестве главной угрозы своим интересам, в силу, как считали в столицах Великобритании и Франции, прогерманской ориентации Витте[836].

Адмирал слегка откинулся на спинку вращающегося командирского кресла, и его взгляд невольно упал на карту острова Сахалин, которая в нарушение всех правил пожарной безопасности на боевом корабле занимала всю стену каюты над рабочим столом. Он везде возил ее с собой с тех памятных дней в 1905 г. в Портсмуте. Это не была привычная для военного штабная секретная карта. Такэсита купил ее в американском книжном магазине, когда узнал, какие задачи поставил Токио своим представителям на переговорах с российской делегацией. Он сам лично обозначил границу на этой карте, когда южную половину Сахалина еще до окончания мирных переговоров оккупировал японский десант, высадившийся на острове в нарушение всех договоренностей и международных правил ведения войны. И пусть пока на карте все обозначения на английском языке, вскоре, в этом Такэсита абсолютно уверен, весь остров будет принадлежать Японии, и эти названия сменятся на японские. А он, адмирал Такэсита, сын бедного, хотя и родовитого самурая, купит себе новую карту острова, где все географические обозначения будут на японском языке. Ради этого он боролся все эти годы, терпел, когда его, как офицера разведки, обходили званием, отдавая предпочтение тем, кто постоянно служил на кораблях, терпел, когда к нему относились свысока те, кто не признавал в нем полноценного моряка, а видел только чиновника в морской форме. Его время скоро настанет. И в этом он больше не сомневался.

Ведь восторжествовала же справедливость в Азии! Такэсита вспомнил, как в августе 1914 г. обсуждался вопрос о вступлении Японии в войну, и тогда он твердо высказался за необходимость начать боевые действия без промедления, нацелив японский флот и армию на захват немецких колоний в Азии, в первую очередь на главный форпост Германии — великолепную военно-морскую базу в Циндао. 15 августа Токио, не объявляя формально войны, предъявил Берлину ультиматум, а уже через семь дней Япония перешла к активным действиям, начав подготовку к захвату Циндао, а также Маршалловых, Марианских и Каролинских островов[837]. Но и тогда японцы, учитывая тяжелый опыт боев за Порт-Артур, действовали крайне осторожно. Более месяца продолжалась высадка японских войск на территории тогда еще формально нейтрального Китая, и только 25 сентября они перешли границу колонии. А сам штурм укреплений Циндао начался и того позже — 7 ноября. Шансов удержать крепость у немногочисленного немецкого гарнизона и мобилизованных на месте фольксштурмистов из числа бизнесменов, банковских клерков и парикмахеров при столь огромном перевесе в силах со стороны противника не было[838].

И такая же судьба неизбежно ждет Сахалин! Вот как еще в 1891 г. характеризовал состояние российско-японских отношений в своей книге, изданной в США, гуру японских интеллектуалов, экономист, историк и дипломат Инадзо Нитобэ[839]: «Русским правительством предприняты многочисленные попытки утвердиться на японской земле, но все они провалились… У японцев никогда не было причин испытывать очень уж доброжелательные чувства по отношению к России. Курильские острова, принадлежавшие Японии, постепенно и в полной тишине отторгнуты от нашей территории, или, попросту говоря, „отточены молью“. Постоянные пограничные конфликты на Сахалине, которые продемонстрировали всю полноту агрессивной сущности политики России, прекратились только после 1875 г., когда этот остров был обменен на относительно бесполезную группу Курильских островов»[840]. Да, тогда так считали, в том числе и в Японии…[841]

Такэсита усмехнулся, и не без повода: ему импонировало сознание, что на борту «Идзумо» не только досье на русских, но и сами русские, а самое важное — груз, к накоплению которого именно Витте приложил массу усилий. В пороховых погребах японского крейсера лежало русское золото, много золота, а именно наличие его огромной массы в хранилищах русского Государственного банка и рассматривал Витте как основу могущества и стабильности Российской империи. И вот теперь десятки тонн этого русского золота плывут на японском корабле в Канаду, чтобы отправиться оттуда в подвалы банков США. Не об этом ли мечтал Такэсита все эти годы, с тех пор как впервые увидел знаменитого министра финансов за столом переговоров в Портсмуте. И вот историческое кольцо замкнулось: стали таять запасы российского золота, что подтачивало финансовый фундамент Российской империи, и эта громадина тут же опасно закачалась. А именно ради этого столько лет служил Такэсита. Ему припомнился недавний обстоятельный разговор «по душам» с давним коллегой по разведке, опытным агентуристом контр-адмиралом Кэндзи Иде, который в ходе предыдущей операции по вывозу русского золота был во Владивостоке в качестве командира отряда крейсеров. Он тогда не терял времени даром и активно поработал с хорошо законспирированной японской нелегальной резидентурой в этом важнейшем российском порту и военно-морской базе.

Такэсита вновь и вновь перебирал в памяти прием, а точнее инструктаж, перед выходом в море у министра иностранных дел Мотоно, который буквально только что сел в это кресло после прибытия из России. Особенно министру врезались в память впечатления от прощальной беседы с Николаем II накануне отъезда из Петрограда.

«Я вновь обратил внимание на то, — заявил Мотоно, — как плохо император информирован и насколько ему безразличны государственные дела… Он ни словом не обмолвился о возлагаемых на меня задачах; он не задал мне ни одного вопроса. Но его замечания не были бы более общими и расплывчатыми, если бы я просто пришел к нему сказать, что меня перевели в Вашингтон или Мадрид»[842].

Чувствовалось, что Мотоно крайне уязвлен подобным пренебрежительным отношением со стороны царя. И, судя по тому, как он излагал суть происшедшего, адмирал понял, что он не первый, кому министр это рассказывает. Но именно тот разговор во многом укрепил Такэситу в убеждении, что время действовать для Японии наступает. И действовать надо решительно. Без промедления. Осталось только договориться с американцами.

О чем точно шла речь в тот памятный для Мотоно день, я, конечно же, не знаю. Император только и пометил в своем дневнике: «Принял до завтрака Мотоно, кот[орый] назначен мин[истром] иностр[анных] дел Японии»[843]. Наверное, Николай II проголодался и спешил закончить пустяшный, с его точки зрения, разговор с еще одним дежурным посетителем. Но новую должность посла все же указал точно.

Надо будет купить в Америке новую карту России, привычно поставил сам себе задачу на будущее Такэсита, где-нибудь так по Байкал, чтобы помещалась на стене адмиральской каюты, но очень подробную. Не помешает. А в том, что она вскоре понадобится, адмирал больше не сомневался. Именно в этом и заключалась главная цель его тайной миссии, а уж точно не в командовании скромным отрядом крейсеров.

Такэсита не был сентиментальным человеком. Поэтому он прервал плавный ход воспоминаний, пусть и льстивших его самолюбию, и вернулся к бумагам. Он внимательно перечитал некоторые документы, особо его интересовали сообщения разведывательного пункта, действовавшего под прикрытием японской миссии связи при ставке верховного главнокомандующего русской армией в Могилеве. Здесь сосредоточивались наиболее важные для оценки ситуации на Восточном фронте и в самой стране данные. И именно в окружении самого главнокомандующего — императора Николая II — имела наиболее ценную агентуру японская разведка[844]. К тому же здесь служил и давний знакомый Исаму адмирал Русин, занимавший к тому времени должность начальника Морского штаба верховного главнокомандующего[845], чем, в сущности, и являлся Морской генеральный штаб.

Такэсита откинулся на спинку кресла. Следуя своему годами выработанному порядку, он подводил итоги прочитанному и обдуманному. Для себя. Намечал план на перспективу, исходя из своего видения ситуации, даже если никто ему прямо таких указаний не давал. Да он в этом и не нуждался… Итак, участь Николая II предрешена. Но японцам мало того, что готовы дать им в России англичане. Надо договариваться с американцами, как поделить Сибирь. Лондон здесь не в счет. Хватит им Севера России. Янки спят и видят, чтобы получить под свой полный контроль Транссиб. Да и заявочку на господство в мировом океане они сделали уже давненько. Такэсита невольно улыбнулся, вспомнив, как Рузвельт под занавес своего срока в Белом доме вдруг отправил в кругосветное плавание «Великий белый флот» — 16 линкоров, чтобы ни у кого не возникало сомнений, кто теперь лидер в мире[846]. Кто-кто, а он-то точно понял, кому предназначалось это дружеское предостережение от попыток соперничать с США — Японии. Токио определенно давали сигнал, что не стоит рассчитывать на господство в мировом океане после победы над Россией. Что ж, посмотрим.

Адмирал ловким, словно заранее отрепетированным движением безошибочно выхватил из стопки бумаг донесение из Вашингтона. Он невольно улыбнулся, представив себе своего друга, военно-морского атташе Китисабуро Номуру[847], который, несомненно, готовил это разведывательное донесение для Токио. По данным, полученным резидентурой японской военно-морской разведки в США, там по поручению президента Вильсона организуется специальная миссия, которая будет направлена в Россию в «помощь» царскому правительству для организации работы железных дорог, где возникли крупные перебои в перевозке грузов, в том числе и военных. Однако очевидно, что главной задачей американцев будет взять под контроль Транссиб.

Возглавит миссию Джон Стивенс[848], известный американский инженер, принимавший участие в строительстве наиболее протяженных железнодорожных магистралей в США и Панамского канала, куда его нанял главным инженером лично президент США Теодор Рузвельт.

Такэсита даже потер ладони от удовольствия. «Вот с этого, с Транссиба, и начнем», — почему-то вслух произнес он. Теперь тактика переговоров была ему ясна. И начнет он с племянника Теодора Рузвельта, заместителя военно-морского министра США Ф. Д. Рузвельта[849]. Да, именно того великого ФДР, который пока еще мало кому известен. И это есть хорошо, подумалось адмиралу, ибо так удобнее будет Номуре разрабатывать очень перспективного кандидата.

Токио нужна территория вплоть до Байкала. И решить этот вопрос могут только американцы. А заодно Такэсита через свои связи в окружении президента Вудро Вильсона, в частности адмирала Уильяма Бенсона[850], должен подготовить переговоры с США на самом высоком уровне, чтобы гарантировать согласие Вашингтона на интервенцию в Россию. И ему это удается. В июне 1917 г. уже в звании вице-адмирала Исаму Такэсита сопровождает в поездке в США бывшего министра иностранных дел Кикудзиро Исии, на которого возложена деликатная миссия объяснить в неформальном общении «специальную позицию Японии по Китаю», где Токио в одностороннем порядке определил себе особые полномочия. В одной из секретных телеграмм в адрес главы Государственного департамента от временного поверенного в делах США в Токио Поста Уилера[851] от 27 июня 1917 г. вице-адмирал Исаму Такэсита упоминается как «один из наиболее важных членов японской делегации»[852].

Кстати, Пост Уилер прекрасно знал Россию, где проработал в качестве журналиста несколько лет. В 1912 г. в Лондоне с иллюстрациями Ивана Билибина вышла его книга «Русские сказки» («Russian Wonder Tales. With a Foreword on the Russian Skazki»), пользующаяся известностью и сегодня. Естественно, выдержавшая с тех пор множество переизданий. Я видел издание 2010 г.

Как заявлял впоследствии заместитель министра ВМФ США Франклин Рузвельт, американский флот приветствовал приезд Исаму Такэситы как «возможность установить отношения между военно-морскими силами США и Японии на дружеской основе»[853]. На самом деле Такэсита фактически является ключевой фигурой со стороны Японии на переговорах в Вашингтоне об условиях вступления США в войну в Европе. Более того, из-за слишком большой вовлеченности американских ВМС совместно с Великобританией и Францией в боевые действия в Атлантике Ф. Д. Рузвельт фактически сам предложил японскому флоту «взять на себя ответственность за тихоокеанский театр военных действий». А пока, надо признать, Китисабуро Номура потрудился на славу. Его встречи с молодым заместителем министра ВМФ (оба предпочитали проводить их в неформальной обстановке в клубе «Метрополитен») с каждым разом становились все доверительнее. А вскоре японский военно-морской атташе стал частенько заглядывать и в дом своего американского друга в Вашингтоне. Номура в донесениях в Токио нахваливал американца за его «находчивость», «открытость» и «полную осведомленность в морских делах»[854]. Интересно, в чем же проявлялась «находчивость» будущего 32-го президента США? Не в изобретении ли новых предлогов, чтобы получше зашифровать их уже столь тесный контакт с Номурой перед окружающими?

Американцы еще не понимают, какого кровожадного хищника выращивают себе на погибель. До трагедии в Пёрл-Харборе пока далеко. Да и там, если приглядеться, все не так чисто. А пока лично президент США награждает Такэситу медалью флота США «За выдающиеся заслуги по службе». Сам ФДР превращается в его близкого друга.

На Парижской мирной конференции в 1919 г. именно он, адмирал Исаму Такэсита, по признанию многих современников, действуя из-за кулис, принимал главные решения. Его полностью поддерживал Китисабуро Номура, помогая продавливать выгодные ВМФ Японии решения. Здесь японская делегация проявила верх лицемерия. Ко времени открытия конференции в Париже японцы, опираясь на собственную военную мощь, не затронутую боевыми действиями в Европе, в первую очередь на окрепший военно-морской флот, были настроены весьма агрессивно в отношении укрепления своих позиций в Азии и на Дальнем Востоке. Заметно возросло влияние военных моряков на центры принятия решений и в политической системе самой Японии, где флот явно потеснил своего давнего конкурента армию.

ВМФ Японии активно поддерживала и национальная буржуазия, видя в строительстве флота прекрасный источник собственного благополучия и расширения возможностей выхода на зарубежные рынки. «Вознаграждение для Японии за участие в Первой мировой войне было невероятным: больше, чем мог представить себе любой оппортунист с горящими от жадности глазами, — отмечает британский историк Чарльз Шенкинг. — За время войны выделяемые для флота ассигнования увеличивались намного быстрее, чем когда-либо прежде в истории Японии, и составляли в 1921 г. 32 % национального бюджета. Ни один другой институт в стране не получал больше денег, чем флот»[855]. Это означало огромные доходы и для национальной буржуазии, поскольку 37 % боевых кораблей строились на частных верфях и только 32 % на государственных (остальные закупали за границей). К тому же успешные действия японской эскадры в Средиземном море значительно повысили авторитет национальных судостроительных компаний, что привело к получению новых заказов. В 1917 г. всего за пять месяцев на японских верфях построены 12 эсминцев для Франции. Их передали французским силам в Средиземном море.

А по мере усиления роли военного флота в политике Японии росло и влияние Исаму Такэситы. Одержимый идеей мести России, именно он настоял в Париже, чтобы «японцы согласились сотрудничать с союзниками в поддержании порядка в Сибири», приняв положение, что «ни одна из стран коалиции не может присвоить себе определяющий голос в вопросе получения концессий и других интересов в этом регионе»[856]. Поэтому, называя нас «ненасытной Россией», министр иностранных дел Японии Кикудзиро Исии явно перепутал страны[857].

Но это все еще впереди…

Завершив первичный просмотр и сортировку документов, Такэсита, верный своему незыблемому правилу все контролировать лично, выключил настольную лампу, накинул плащ и хорошо памятными ему переходами крейсера «Идзумо» поднялся наверх. Войдя на главный командный пост и выслушав рапорт дежурного, взглянул на часы и понял, что наступили вторые сутки похода. В вахтенном журнале уже была проставлена новая дата — 11 января 1917 г. — и отмечено, что командир отряда поднялся на командный пост.

Услышав на мостике команду вахтенного офицера рулевому об очередной смене курса, адмирал как бы про себя слегка ухмыльнулся, считая эту предосторожность в данной ситуации уже излишней. Кто-кто, а он точно знал, что у германского флота в этом районе мирового океана нет подводных лодок. Все они сосредоточены куда ближе к европейскому театру военных действий и у атлантического побережья США. Но порядок есть порядок, и следовать ему надлежит неукоснительно: все же корабли выполняют боевую задачу.

Контр-адмирал Исаму Такэсита прекрасно представлял предстоящий маршрут похода. Ему уже доводилось здесь ходить. Он вышел из боевой рубки на открытую часть мостика. Сразу в грудь ударил мощный поток ветра, отбросив полы плаща. Море было неспокойным, но волна и ветер вполне умеренными. Такэсита хорошо знал и любил этот крейсер. Здесь ему знакомо почти все, хотя и прошло столько лет с тех пор, как он впервые поднялся на мостик «Идзумо» в качестве командира[858]. Ведь именно ему тогда, в 1909 г., поручили нанести визит вежливости в США, приняв участие в военно-морском фестивале по случаю 140-летия Калифорнии. В тот раз «Идзумо», помимо Сан-Франциско, посетил еще несколько портов, где на его борт поднимались многочисленные любопытные американские обыватели и политики. Каждому тогда хотелось посмотреть, как же выглядит и что собой представляет грозный японский военно-морской флот, совсем недавно одержавший столь ошеломляющие победы над многовымпельными российскими эскадрами[859].

А команде было что порассказать сгорающим от нетерпения узнать подробности американцам, ведь броненосный крейсер «Идзумо» непосредственно и активно участвовал в боевых действиях на море в ходе русско-японской войны, в частности, в нападении на Порт-Артур, в боестолкновении у Ульсана 14 августа 1904 г. и даже в печально памятном для нас Цусимском сражении[860]. Конечно, японцы не рассказывали восторженным экскурсантам, что в ходе обстрела Владивостока 6–7 марта 1904 г. отрядом из семи крейсеров, в состав которого входили, в частности, «Идзумо», «Ивате», «Якумо»[861], были выпущены по жилым кварталам города сотни снарядов крупных калибров. И первый залп в качестве флагмана дал именно «Идзумо». Единственной подтвержденной жертвой обстрела стала беременная женщина — мать четверых детей: ее убило осколком снаряда главного калибра с «Идзумо».

Для американской же праздной публики крейсер сам по себе являлся как бы свидетелем тех грозных сражений: боевые отметины от русских снарядов хорошо просматривались даже после ремонта и тщательной покраски. Но они в глазах восхищенных американцев, для которых вершиной броненосного сражения на море была перестрелка между «Монитором» и «Виргинией» в марте 1862 г., в ходе гражданской войны между Севером и Югом, скорее были украшением боевого корабля, как шрамы на лице у опытного солдата, чем изъяном в его сверкающем по случаю торжественной миссии виде[862]. Именно тогда произошло знакомство Такэситы с лейтенантом американского флота Алленом Ридом[863], оказавшим ему впоследствии столько услуг.

Такэситу ждала масса дел. Именно по этой причине плановый срок похода в месяц, который ему предстояло провести на борту крейсера в открытом море, Исаму совершенно не раздражал, а, скорее, успокаивал: у него был запас времени, чтобы тщательно изучить все имеющиеся документы и хорошенько обдумать детали предстоящей ему миссии в США. Но сначала следовало прийти в Ванкувер.

Но оставим пока японского адмирала наедине с его мыслями. И перейдем от авторской фантазии к конкретным фактам и документам. Однако я твердо уверен в одном: Такэсита мог так думать, ибо перед ним стояла задача договориться с американскими политиками и адмиралами о том, что делать с тяжело больной Россией. И японцы были непоколебимо убеждены: это их исторический шанс установить контроль над Сибирью. Упускать его никак нельзя. А помешать им могут только американцы. И тут самураи допустили главную ошибку, ибо никак не могли поверить, что не даст им это сделать русский народ, а не Вашингтон. А пока в Токио готовились к большой поживе за счет временного пока еще союзника. И одним из важных элементов, двигавших всю систему, служил Исаму Такэсита…

И вот наконец-то 10 февраля 1917 г. контр-адмирал Такэсита доложил морскому министру о прибытии в Эскуаймолт. 12 февраля груз благополучно был передан официальным представителям канадских властей[864]. Вскоре эту информацию подтвердили в Банке Англии и Казначействе, а правительству Японии, хотя и не сразу, а после продолжительных препирательств между британскими ведомствами, все же перевели 65 тыс. ф. ст. на покрытие расходов по доставке золота в Канаду[865].

Пожелало получить причитающиеся ему деньги и правительство Канады, выставив Банку Англии счет на 299 086 долларов и 73 цента за обработку и транспортировку золота, поступившего в интересах метрополии[866].

По признанию министра финансов Канады сэра Томаса Уайта[867], которое он сделал, сохраняя конфиденциальность, через несколько лет после проведения данной операции, «это была самая большая партия золота, когда-либо доставленная в страну». Еще бы: 14 000 слитков, или около 128 т чистого драгоценного металла, для транспортировки которых в Оттаву потребовались 12 специальных вагонов. Выходит, что только за одну ходку из страны вывезли такое количество золота, которое добывалось во всей России накануне Первой мировой войны примерно в течение трех с половиной лет! Так как же не любить Барка англичанам после этого? Ведь уже всем на Западе стало ясно, что Россия стоит накануне нового революционного взрыва.

А что Исаму Такэсита, как сложилась дальнейшая жизнь человека, который всего себя без остатка посвятил борьбе с Россией? В целом — вполне удачно. В Японии Такэсита приобрел огромную власть: именно он решал все за японскую сторону на Парижской мирной конференции 1919 г. Достиг высшего поста для моряка, став главнокомандующим Объединенным флотом Японии.

Сбылась и давняя главная мечта адмирала: Северный Сахалин стал японским (хотя бы при части его жизни). Японская армия дошла до Байкала. Еще много русского золота притекло в японские закрома в период смуты в Сибири. Признанием его военных заслуг явилось избрание президентом ассоциации по изготовлению японских мечей, символов самурайского духа.

Повезло ему и еще раз: Такэсита пережил самого Ф. Д. Рузвельта и Вторую мировую войну, ковровые бомбардировки Токио американской авиацией. Правда, он был свидетелем того, как американские торпедоносцы безжалостно топили те крейсеры, на которых прошла его офицерская служба и на которых он вывозил в Канаду русское золото. Он не сделал харакири, как многие другие военные после поражения в войне императорской армии, ибо понимал, что США в итоге будут союзником Японии. Так оно и вышло. Только вот русские (опять!) отравили его последние годы на этом свете: весь Сахалин и Курилы стали советскими. И остались… Но его помнят в Японии, даже известная торговая улица в Токио носит его имя — имя мальчика-сироты Исаму из бедной семьи, из милости усыновленного самурайским родом Такэсита.

Но это совсем другая история. Возможно, я ее вам еще расскажу. Она того заслуживает: имя Исаму Такэситы навечно связано с судьбой России.

Глава 10. Год 1917: Главное — успеть ограбить 2

Наконец-то после долгих размышлений 12 февраля 1917 г. Токио согласился выделить боевые корабли для транспортировки очередной партии российского золота. Скорее всего, благополучное завершение перехода отряда Такэситы успокоило японцев. Конечно, делали они это далеко не бескорыстно:

Предусмотрены следующие условия:

1. Два крейсера под командованием старшего командира будут отправлены во Владивосток в течение первых десяти дней марта. Следует заметить, что перенести отправку кораблей на более поздний срок не получится.

2. Банк Японии под контролем правительства Японии переместит наземным транспортом партию золота, доставленную в военно-морской порт Майдзуру, в филиал Банка Японии в г. Осака, где она будет находиться на хранении.

3. Из суммы, удерживаемой на хранении в Банке Японии, правительство Японии просит продать ему золота на сумму от 30 млн до 40 млн йен. Точная сумма и размер траншей будут определены японским правительством[868].

Итак, японцам вновь понадобилось золото. К тому времени в Токио уже усиленно готовились к непредвиденному развитию событий в России, рассматривая сложившуюся ситуацию как прекрасную возможность для реализации своих захватнических планов в отношении российских территорий Дальнего Востока и Сибири. Возможно, именно по этой причине указали на невозможность отправки крейсеров во Владивосток в более поздние сроки.

Письмо «Доминион экспресс компани» в Банк Англии об организации перевозки золота из Владивостока в Канаду. 1 февраля 1917. [Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

Что касается англичан, то те прямо говорили, что «кажется весьма маловероятным» увеличить поставки в Россию, «какие бы усилия ни были приложены». Однако предлагали немедленную доставку кранов и другого погрузочного оборудования для порта Архангельск! При этом подчеркивалось, что главное — обеспечить вывоз в 1917 г. «по крайней мере 500 тыс. т зерна»[869]. Ибо в результате неурожая в США и Канаде правительствам западных союзников приходилось направлять пароходы за зерном в Австралию и Индию, отвлекая их от военных перевозок. В случае же отказа от поставок англичане угрожали сократить объем перевозок военных грузов в Архангельск летом 1917 г. на 1 млн т, т. е. на треть[870].

Письмо посольства Японии в Банк Англии об условиях и порядке организации морской перевозки золота из Владивостока. Февраль 1917. [Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

Для меня очевидно — уже тогда готовилась интервенция западных держав на российском Севере. И главный объект был определен — Архангельск.

А в Банке Англии упорно продолжали пытаться выяснить каналы утечки информации о подготовке транспортировки новых партий золота из России. Масла в огонь подливала и российская разведка, которая получала по своим каналам данные насчет осведомленности противника обо всех операциях по отправке ценностей, какими бы секретными они ни объявлялись на бумаге.

Но время шло, а ответа и на этот демарш банкиров не было. Тогда в Банке Англии решились на крайний шаг и предъявили Казначейству буквально ультиматум. «Поскольку мы так и не получили ответа на письмо банка… управляющие снимают с себя ответственность за любые трудности, которые могут возникнуть в случае, если не удастся организовать отгрузку золота из Владивостока», — именно так сформулирована позиция руководства Банка Англии[871].

На сей раз в британском Министерстве финансов решили не отмалчиваться и все же ответить своим неугомонным партнерам из Банка Англии. Роберт Чэлмерс, согласившись с необходимостью придерживаться строжайших мер безопасности, все же указал, что «если какая-то информация по вопросам перевозки последней партии российского золота им и поступала, то только из Банка Англии»[872].

Однако даже в столь влиятельной структуре не решились далее игнорировать тревоги банкиров по поводу не совсем четкой работы дипломатических представительств и запросили разъяснений со стороны британского посла в Токио К. Грина. И тут выяснились интересные детали.

«Моя секретная телеграмма, — указал дипломат в своей депеше, — была отправлена генерал-губернатору Канады в ответ на запрос Адмиралтейства о том, что командование ВМС Эскуаймолта должно быть проинформировано о передвижениях крейсеров, договоренностях о месте стоянки кораблей, секретных радиосигналах и так далее. Соблюдая секретность, я, как и раньше, проинструктировал правительство страны пребывания. В газетах не появилось никакой информации, и, насколько я знаю, общественность не осведомлена о прибытии кораблей. Так как, по-видимому, Казначейство считает, что необходимо более ответственно подходить к вопросам секретности, жду от вас точных распоряжений, следует ли мне телеграфировать генерал-губернатору, и если не следует, то каким образом я должен дать ответ морскому ведомству на их запрос об информации. С подобными запросами на текущий момент пришло 15 телеграмм»[873].

Письмо Казначейства в Банк Англии об озабоченности российских представителей необходимостью обеспечить особую секретность поставки золота. 10 февраля 1917. [Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

На мой взгляд, данный документ, с одной стороны, дает полное представление о том, какой ажиотаж царил в штабе командования ВМС Канады, а с другой — наглядно демонстрирует степень несогласованности и недоверия, которые имели место между британским Адмиралтейством и структурами доминиона. А ведь Оттава официально участвовала в войне на стороне метрополии. Но нельзя не согласиться, что 15 запросов — это уже на грани истерики.

Сложившаяся ситуация настолько встревожила лорда Канлиффа, что он нашел нужным 28 февраля 1917 г. лично встретиться с министром иностранных дел Бальфуром, от которого потребовал немедленно обратиться к японцам с просьбой о выделении кораблей[874]. Однако в Форин-офисе, выслушав взволнованного управляющего Банком Англии, поступили по-своему и направили соответствующее указание британскому послу в Токио, что, по мнению банкиров, только вело к дальнейшему затягиванию решения проблемы[875].

В результате лишь 2 марта 1917 г. такое обращение последовало. И в этот же день Кэнго Мори отправил из Лондона следующую телеграмму: «2244 ящика с золотыми слитками, средний вес одного ящика — 72 кг. Все золото должно быть доставлено 3 марта»[876].

Японцы могли потирать руки в ожидании русского золота. Но в Лондоне очень хотели заменить поставку российского золота на драгоценный металл из Индии на 4,3 млн ф. ст.[877] Однако, как мы увидим, японскую сторону такой вариант совершенно не устраивал, и Банку Англии пришлось от него отказаться.

В это время в свои столицы начали возвращаться из Петрограда участники союзной конференции, завершившей свою работу без видимых результатов 21 февраля 1917 г. Французские военные, побывавшие на фронте, были приятно удивлены состоянием русской армии: «Дух войск показался мне превосходным; люди сильны, хорошо тренированы, полны мужества, с прекрасными светлыми и кроткими глазами…»[878]

Письмо Казначейства в Банк Англии об оплате доставки золота японскими кораблями. 21 февраля 1917. [Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

Письмо посольства Японии в Банк Англии о невозможности переноса сроков выхода в море кораблей с золотом. 28 февраля 1917. [Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

Однако среди британских банкиров преобладали далеко не столь радужные настроения. В Банке Англии решили действовать самостоятельно, договариваясь с морским ведомством о направлении кораблей во Владивосток. Флотские откликнулись весьма оперативно, и вскоре на стол управляющего Банком Англии легла телеграмма из Токио:

1. Флотилия состоит из двух боевых кораблей: «Касима» (водоизмещением 16 400 тонн) и «Катори» (15 950 тонн)[879].

2. Командир «Касимы» — капитан [1-го ранга] Кэндзабуро Мимура, «Катори» — капитан [1-го ранга] Сэйдзо Кувадзима.

3. Что касается транспортировки из порта в Осаку, мы назначили ответственным Лэхусуки Ёсии, представителя Банка Японии, имеющего необходимые письменные указания от президента Банка Японии.

4. Доставка, приемка и хранение будут осуществляться в оригинальных ящиках, и их количество будет пересчитываться в качестве меры контроля[880].

Похоже, в Министерстве финансов Японии были заинтересованы в участии в поставке русского золота куда больше, чем в МИД. Обращает на себя внимание тот факт, что англичане, торопясь ввиду складывающейся в России обстановки, не стали возражать против передачи золота на временное хранение Монетному двору в Осаке. Они просили прежде всего о доставке золота в Японию, а уж затем предполагалось отправить его в Канаду. Японии же вновь предоставлялась возможность приобрести золота на 4 млн ф. ст. Как весьма точно сформулировал позицию Японии в феврале 1917 г. российский посол в Токио В. Н. Крупенский[881], глубоко вовлеченный в переговоры по финансовым вопросам, движимое желанием «использовать наши затруднения» японское правительство «было убеждено, что русское правительство вынуждено будет принять его условия»[882].

Письмо посольства Японии в Банк Англии о кораблях, задействованных в операции с русским золотом. 5 марта 1917. [Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

На сей раз все вопросы между Лондоном и Токио согласовывались без малейшей заминки: и англичане, и японцы боялись не успеть наложить руки на золото, поскольку обстановка в России становилась крайне неопределенной. 8 марта английский посол в Японии Уильям Грин срочным письмом с грифом «секретно» уведомил министра иностранных дел Итиро Мотоно, что получил от своего правительства полномочия разрешить перевозку золота из Владивостока в Майдзуру, его выгрузку там и передачу на временное хранение японской стороне.

Письмо Форин-офиса управляющему Банком Англии Уолтеру Канлиффу о взаимодействии с японской стороной через британского посла Уильяма Грина. Март 1917. [Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

Письмо Казначейства в Банк Англии о проверке русского золота пробирной палатой США. 14 марта 1917. [Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

Пока же англичанам предстояло разобраться с предыдущей поставкой русского золота, которого было так много, что только на его проверку ушло бы не менее двух месяцев. К тому же в Банке Англии сетовали, что так и не смогли получить никакой информации, состоит ли данная партия «из золотых слитков, английских соверенов или монет иностранных государств», и это крайне затрудняло ведение учета[883].

Чиновники британского Казначейства настолько горели желанием поскорее заполучить в свое распоряжение золото из России, что предложили Банку Англии не проверять груз в Оттаве, а сразу отправить ящики в Нью-Йорк фирме «Дж. П. Морган и К°» и получить отчет Пробирной палаты США о количестве принятого чистого золота[884].

Но подобная поспешность насторожила консервативных банкиров: они заподозрили Казначейство в нечестной игре. И выдвинули другой вариант: а не позаимствовать ли золото у правительства доминиона, чтобы сразу пустить его в оборот? А в дальнейшем компенсировать Канаде золотишко из российской партии после окончания процесса верификации[885].

Однако теперь торопливость банкиров вызвала, в свою очередь, подозрения в Казначействе. В принципе его чиновники были не против попросить канадцев поделиться, но все же сочли за лучшее пока не делать этого, а выждать, пока это действительно не будет необходимо.

Казалось бы, нам какое дело сегодня до британских свар столетней давности? Ну поскандалили, ну подергали каждый на себя золотое одеяло. И что из того? А дело в том, что в Канаду груз сопровождали представители Министерства финансов России. Процедура проверки предыдущих партий затягивалась, как правило, на пару месяцев. Если что, то они могут и шум поднять. А так, пока золото не проверено, оно считается в пути. Подобное положение «повлечет требование дальнейших досрочных поставок. Однако управляющие [Банком Англии] не имеют представления, будут ли они настолько быстрыми, чтобы удовлетворить неотложные нужды правительства е. в.». Естественно, «в этих условиях и без учета прочих обстоятельств предложение отправить закрытые ящики в Нью-Йорк не представляется разумным»[886], — писал Дж. Г. Нэйрн. Итак, пока золото не оприходовано, можно вымогать у России еще. Барк точно не подведет — с готовностью согласится. А вот успеют ли вывезти из России? Вопрос. Если же изменить процедуру, то русские контролеры поднимут тревогу, пойдут круги по воде, а в Петрограде в этой ситуации могут насторожиться. И без того много недовольных отправкой золота, а тут такой случай, явно в их пользу. Совладает ли тогда Барк? Так что лучше оставить пока все, как есть. Тем более что очередная партия уже на подходе, нельзя допустить, чтобы ее притормозили. Уж больно обстановка в России неспокойная.

8 марта 1917 г. «Касима» и «Катори» вышли в море, на сей раз из Курэ[887]. Теперь японцы установили очень жесткий график. Прибытие во Владивосток — 12 марта. Выход из Владивостока — 16 марта. Прибытие в порт Майдзуру — 18 марта. При этом российской стороне было особо указано, что «выход их кораблей не может быть отложен»[888].

Нервозности западным партнерам добавляло то обстоятельство, что на российских железных дорогах резко ухудшилась ситуация с подвижным составом: в пути застряло свыше 57 тыс. вагонов. Сильнейшие морозы, опускавшиеся ниже 40 градусов, в короткие сроки повредили топливные системы более чем у 1200 паровозов. Их срочный ремонт оказался невозможен из-за отсутствия запасных частей — забастовки парализовали заводы. К этой беде добавились обильные снегопады. Стала остро ощущаться нехватка угля. В страшную зиму 1916–1917 гг. приходилось идти даже на реквизицию угля прямо из проходящих составов[889]. Все это вселяло в лондонских банкиров сомнения, что эшелоны с золотом смогут своевременно прибыть во Владивосток. А из Токио торопили. Возможно, японцы знали больше, чем англичане. И в принципе, исходя из своих интересов, были правы: трон зашатался.

12 марта 1917 г. линкоры «Касима» и «Катори» прибыли во Владивосток. Однако здесь возникли значительные затруднения, поскольку стороны по-разному толковали пункт назначения груза. Как выяснилось, российская сторона требовала везти золото в Канаду. Японцы же видели свой маршрут только до собственных берегов, а дальше вопрос принадлежности всего этого богатства мало беспокоил японских морских офицеров, командовавших линкорами и больше смысливших в навигации и управлении огнем главных калибров, чем в тонкостях международной политики. В Токио и Лондоне долго не могли понять, в чем дело.

«Я был удивлен получением телеграммы от моего правительства о том, что по прибытии наших кораблей во Владивосток выяснилось, что, хотя груз и русские представители, ответственные за него, прибыли, эти господа отказались передать его нашему флоту, — писал в недоумении Кэнго Мори лорду Канлиффу. — Оправданием их отказа стало то, что, в соответствии с полученными ими инструкциями, груз должен быть отправлен в Канаду, а не в Японию… По-видимому, со стороны российских представителей во Владивостоке существует недопонимание как относительно конечного пункта назначения золота, о котором идет речь, так и в отношении того, что золото перевозится в Японию для временного хранения»[890].

Озабоченный непредвиденной задержкой, Канлифф незамедлительно обратился с совершенно секретным посланием к министру иностранных дел империи. «Золото… прибыло во Владивосток, — писал лорд Бальфур, — но российская сторона отказывается погрузить его на японские корабли, мотивируя это решение тем, что золото будет транспортировано в Японию, а не в Канаду. Это кажется мне лишь предлогом [выделено мною. — С. Т.], потому что прошлые партии сначала доставлялись в Японию, а оттуда отправлялись в Канаду. Вопрос состоит в том, что можно сделать, чтобы российское правительство дало распоряжение своим властям во Владивостоке без промедления погрузить золото на японские корабли. В противном случае есть вероятность, что они вернутся в Японию без золота»[891]. Конечно, это всего лишь страшилка: никто без золота возвращаться в Японию не собирался.

Паника, охватившая Лондон и Париж, вполне понятна. К тому моменту там уже знали о состоявшемся 2/15 марта 1917 г. отречении Николая II от престола в пользу младшего брата Михаила Александровича. Верный Лондону Барк утратил свое влияние. А как поведет себя в этой ситуации новое российское правительство, неясно.

Получив последние сведения из Петрограда, 16 марта 1917 г. Георг V записал в своем дневнике: «Я в отчаянии»[892]. Но так ли было на самом деле?

В тот же день, когда Канлифф в тревоге о судьбе золота на 20 млн ф. ст. молил Бальфура о помощи в ускорении отправки груза из Владивостока, а именно 19 марта 1917 г., король Георг V в Букингемском дворце написал Николаю II телеграмму следующего содержания: «События последней недели глубоко меня потрясли. Мысленно я постоянно с вами, и я навсегда останусь вашим истинным и преданным другом, каким всегда был прежде»[893].

Так ли крепки королевское слово и дружба — мы еще посмотрим. Но запомните эту короткую телеграмму, к ней я еще вернусь. Пока же ограничимся тем, что посол Великобритании в Петрограде получил задание срочно заняться вопросом золота.

Глава 11. Ты мне брат, но золото роднее

Трон пал. Николай II низложен. Георг V — кузен и, напомню, якобы близкий друг Николая II — очень озабочен и даже вроде бы готов принять его с семьей в Англии. Временное правительство не против выезда царской семьи из страны, и новый министр иностранных дел Милюков очень торопит посла Бьюкенена ускорить ее отъезд из России. Но чем больше деталей пытался получить Милюков, тем уклончивее становились ответы английского посла.

Итак, 19 марта 1917 г. Георг V направил из Букингемского дворца уже памятную нам телеграмму Николаю II: что он мысленно с ним и «навсегда» останется свергнутому монарху «истинным и преданным другом, каким всегда был прежде»[894]. Шифровка попала из Военного министерства генерал-майору Джону Хэнбери-Уильямсу в Петрограде, который передал ее послу Бьюкенену, а последний — министру иностранных дел Милюкову. Тот поначалу пообещал передать ее царю, но на следующий день заявил, что лучше этого не делать, поскольку она «может быть неверно истолкована и использована как дополнительный аргумент в пользу заключения под стражу» царя.

Хотя к тому времени, как вспоминает дочь посла Мэриел Бьюкенен[895], «император, по сути, являлся заключенным в собственном дворце, которому не разрешали какое-либо общение с внешним миром». По этой причине посол был просто вынужден отдать послание короля Милюкову. Однако тот якобы отказался вручить ее адресату, сославшись на изменившиеся обстоятельства: «Телеграмма была адресована императору. Однако он больше не император. Я вернул ее британскому послу»[896]. Так ли все происходило на самом деле — тайна, покрытая мраком. Оно и понятно: дочь выгораживает отца. Никому не хочется быть причастным к ужасному преступлению. Даже посмертно.

Император Всероссийский Николай II и принц Уэльский Георг. 1900-е. [Из открытых источников]

Судя же по шифровке британского посла в Петрограде, которая, если верить Ллойд-Джорджу, пришла в Лондон в тот же день, когда Георг V писал свою телеграмму, т. е. 19 марта 1917 г., Бьюкенен накануне встречался с министром иностранных дел Временного правительства и «Милюков спросил его о том, известно ли ему что-либо о начале подготовки к переезду царя в Англию»[897]. Посол ответил, что «никаких подготовительных мер не предпринято». Милюков настаивал, что «король и британское правительство должны предложить убежище его величеству». И попросил не затягивать с ответом. При этом он демонстрировал уверенность, что Временное правительство контролирует ситуацию. «Ему [Милюкову] представлялось само собой разумеющимся, — отмечает известный британский историк и телеведущая Корин Холл, — что британцы пошлют корабль, чтобы забрать Романовых» из Мурманска. Однако МИД Великобритании дал «осторожный ответ», что «приглашение еще не отправлено и, возможно, Дания или Швейцария будут более подходящими для переезда направлениями»[898].

Письмо Казначейства в Банк Англии об информации посла Джорджа Бьюкенена о готовности российских властей передать Великобритании золото на 20 млн ф. ст. Февраль 1917. [Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

Безусловно, Временное правительство, чувствуя себя крайне неуверенно, также не торопилось. «Не подлежит сомнению, — вспоминал впоследствии в эмиграции известный юрист Владимир Набоков, — что при данных обстоятельствах вопрос о том, что делать с Николаем II, представлял очень большие трудности. При более нормальных условиях не было бы, вероятно, препятствий к выезду его из России в Англию, и наши союзнические отношения были бы порукой, что не будут допущены никакие конспиративные попытки к восстановлению Николая II на престоле»[899].

21 марта, сославшись на сообщения местных газет о взятии царя под арест и направлении его с семьей под охраной в Царское Село, посол Бьюкенен в Петрограде запросил российские власти о достоверности этой информации. Милюков сообщил ему, что это не совсем так, хотя подтвердил, что «царю не разрешено более пользоваться свободой»[900].

Посол доложил об этом разговоре в Лондон, где секретарь премьера позвонил в Букингемский дворец и передал пожелание шефа взглянуть на оригинальный текст послания короля. Георг V ответил, что поскольку его телеграмма к царю носит частный характер, то он не видит необходимости передавать ее текст кабинету. При этом король готов, если премьер пожелает, неофициально показать телеграмму ему лично. Но в любом случае он полагает, что документ следует аннулировать, ибо послание так и не доставлено адресату. В общем, «телеграмма короля носит абсолютно частный характер и не может ни в коей мере рассматриваться как имеющая какое-либо политическое значение»[901]. А посему не стоит и переживать о том, что она не попала к адресату. На том все и сошлись.

Похоже, Бьюкенен действовал не очень уверенно. Он сам не до конца понимал, что происходит в Лондоне. После отставки в декабре 1916 г. Грея с поста министра иностранных дел «посол Бьюкенен начал чувствовать, что его суждения о событиях в России не имеют того веса в Лондоне, как прежде»[902]. Ну, а с приходом на место Асквита Ллойд-Джорджа, к тому моменту уже открыто в своем кругу издевающегося над королем и ненавидящего русского монарха, в Лондоне назревало желание устроить выволочку российскому правительству непосредственно в Петрограде. «Если обратить свой взор назад, — подчеркивает Мэриел Бьюкенен, говоря о телеграмме короля, — представляется несколько странным, что британское правительство не настояло на вручении послания тому, кому оно было адресовано»[903]. Но странным представляется не только это, а вообще стремление правящей верхушки Лондона всеми силами избежать появления царской семьи в Англии. Почему?

Сегодня очевидно, что спасение Романовых зависело от одного человека. От его воли, его капризов или каких-то иных, корыстных мотивов? На публике Ллойд-Джордж должен соблюдать приличия и не может допустить никаких резких выпадов в адрес монарха. Однако он отыгрывается на его родственниках, совершенно не сдерживаясь, когда дело касается Николая II. Против кого в конечном итоге направлены ядовитые стрелы его сарказма, в высших аристократических кругах Лондона все прекрасно понимают. Еще 28 декабря 1916 г. премьер-министр при большом стечении иностранных представителей заявляет: «Союзным делегатам придется сказать русским немало неприятных вещей»[904]. Понятно, что как бы косвенно и самому царю. Ллойд-Джордж жаждал сделать в России то, чего не мог себе позволить в Англии.

Ллойд-Джордж совершенно не считается с мнением короля. Примеров тому более чем достаточно. Он абсолютно подавляет волю монарха, что признают и британские авторы.

В ходе ознакомления с источниками, говорящими о деятельности этого выдающегося политика, у меня сложилось твердое убеждение, что Ллойд-Джорджу было очень тесно в рамках конституционной монархии: трон его сковывал, не давая развернуться бешеной энергии. Вероятно, он полагал, что мог бы сделать намного больше, чтобы «осчастливить» народ Великобритании. Ллойд-Джордж явно завидовал политикам тех стран, которые избавились от монархий по результатам Первой мировой войны, в первую очередь России и Германии. Его попросту гипнотизировала та бесконтрольная власть, какой располагали правившие там люди. И надо сказать, с годами это чувство только обострялось. Похоже, он считал, что упустил свой шанс добиться абсолютной власти, когда трон под Георгом V зашатался. Один толчок — и кто знает, кем был бы сегодня Ллойд-Джордж, думалось политику.

Дэвид Ллойд-Джордж и Адольф Гитлер. 1936. [Из открытых источников]

В сентябре 1936 г. в Мюнхене Ллойд-Джордж возложит цветы и склонит голову на организованной нацистами поминальной церемонии у памятника немецким солдатам, погибшим в 1914–1918 гг. И именно тогда, 3 сентября 1936 г., заявит на ужине с новым германским послом в Лондоне фон Риббентропом: «Германии очень повезло, что она обрела такого лидера, как Гитлер».

А уже на следующий день, 4 сентября 1936 г., Ллойд-Джордж пожимал руку Гитлеру. «Он [Гитлер] великий человек. „Фюрер“ полностью подходящее имя для него. Да, он прирожденный лидер и трибун… Мы говорили обо всем, включая Испанию. Я высказывался предельно прямо и открыто, и фюрер это оценил»[905], — восторженно делился он впечатлениями от беседы с лидером нацистов в своем близком окружении.

В Испании уже лилась кровь, а до начала новой войны между Великобританией и Германией, по странному стечению обстоятельств, оставалось ровно три года!

Но вернемся к судьбе российской монархии.

22 марта 1917 г. по инициативе премьер-министра на заседании военного кабинета рассматривался вопрос о предоставлении убежища царской семье. На тайном совещании на Даунинг-стрит, 10 присутствовали Ллойд-Джордж, канцлер Казначейства Бонар Лоу[906], личный секретарь короля лорд Стамфордхем и лорд Хардинг[907], который к тому моменту, закончив свое пребывание на посту вице-короля Индии, занял должность постоянного заместителя главы Форин-офиса. Протокол совещания вел Стамфордхем[908]. Он подчеркнул, что, прежде чем будет принято решение о направлении официального ответа на предложение Милюкова, «король, безусловно, желает, чтобы его мнение было учтено»[909].

Георг V с личным секретарем лордом Артуром Джоном Стамфордхемом. [Из открытых источников]

И решение принято положительное. К тому же именно Ллойд-Джордж выступил против идеи британского внешнеполитического ведомства, якобы поддержанного королем[910], чтобы царь нашел убежище в Швейцарии или Дании, из-за сильного германского влияния в этих странах. «Мы пришли к единодушному мнению, — зафиксировал Стамфордхем, — что предложение предоставить убежище императору в этой стране, поступившее со стороны правительства России, которое мы стремимся удовлетворить всеми своими силами и с полной поддержкой, не может быть отклонено»[911].

Казалось бы, можно выдохнуть и больше не беспокоиться об участи Николая II и его близких. Более того, по инициативе личного секретаря короля обсуждались практические вопросы размещения и проживания царской семьи в Великобритании. Стамфордхема в первую очередь волновали вопросы ее финансового обеспечения. Он опасался, что в будущем, возможно, королю придется взять эти расходы лично на себя. Именно по этой причине решили поручить послу в Петрограде выяснить, какими именно средствами располагает бывший русский царь. А главное — добиться от Временного правительства твердых обещаний, что бывшему монарху разрешат беспрепятственно вывезти свои личные капиталы и будут готовы в будущем возмещать все затраты на содержание царской семьи.

Николай II с домочадцами на тот момент формально все еще располагал определенными средствами, хотя, понятно, говорить об этом можно только условно. Дело в том, что правительство приняло декрет о переводе средств царской семьи из ведомства двора в Министерство финансов. Так вот, на март 1917 г. капитал этот составлял свыше 93,4 млн руб. Цифра вроде бы солидная, даже с учетом падения текущего курса рубля, — не менее 6 млн ф. ст. Но это деньги, которые предназначались императору от государства на содержание дворцов, конюшен, театров, музеев и т. д. Часть этих средств находилась на счетах в Государственном банке и коммерческих кредитных организациях. Определенные суммы были размещены в облигации с постоянным доходом[912].

Российский автор В. В. Кузнецов, ссылаясь на данные различных источников, утверждает, что царская семья, включая капиталы детей, имела средства на счетах в иностранных банках, на сумму от 13 млн до 17 млн руб. Лично у меня эти цифры вызывают большие сомнения[913].

Николай II, как и его отец Александр III[914], действительно до 1900 г. имел счет в Банке Англии. Поскольку бухгалтерские книги по этим счетам я лично изучал в архиве Банка Англии и имею сканы счетов обоих императоров, сделанные в моем присутствии, то в этом вопросе для меня существует полная ясность. Максимальная сумма средств у Николая II в Банке Англии достигала 193,7 тыс. ф. ст. Эти деньги инвестировались на лондонском рынке в доходные инструменты, в первую очередь русские (!) облигации, преимущественно займа 1822 г., дававшие 5 % годовых. В среднем это ежегодно приносило лично Николаю II, судя по поступлениям, 6–9 тыс. ф. ст. (60–90 тыс. руб. золотом). Затем счет был закрыт, а остаток переведен. Причем доход императора от поступлений по купонам составил за 1900 г. около 5 тыс. ф. ст. против 9,7 тыс. ф. ст. в 1899 г.[915]

Тем более спорным выглядит утверждение Кузнецова, что дети Николая II накануне войны имели за рубежом, включая берлинский банк Мендельсона, депозиты на сумму до 100 млн руб.: «Банк Мендельсона, имевший международную репутацию, должен был перевести средства царских детей в немецкие, российские и британские акции с постоянным процентом выплаты дивидендов»[916]. Здесь, как говорится, и добавить нечего. Автор явно путается в понятиях, поскольку речь в данном случае определенно может идти только об облигациях с фиксированным доходом. А все дальнейшие рассуждения со ссылкой на первоисточник о том, что «министр финансов вместе с двумя ведущими банкирами вложил все эти средства в немецкие ценные бумаги», которые после войны обесценились, вообще, как говорится, ни о чем. Эти 100 млн рублей просто не существовали.

Действительно, в банкирском доме «Мендельсон и К°», который, заметим, будет еще много раз встречаться в нашем исследовании, были оформлены счета на сына и четырех дочерей русского императора, всего на сумму 5795,2 тыс. марок (около 2 665 тыс. руб.; по довоенному курсу 1 марка = 46 копеек), деньги вложены в 3,5-процентные облигации консолидированного займа Пруссии. Но с началом войны средства русских подданных, в том числе семьи Романовых, в Германии были секвестрированы и фактически утрачены[917]. (Ничего не напоминает?) Так что говорить о «несметных богатствах» царской семьи явно не приходится.

А пока лорд Стамфордхем упорно требовал от Ллойд-Джорджа уточнить, «как царь планирует поддерживать образ жизни, отвечающий его титулу». Он также отмахнулся от предложения Ллойд-Джорджа, что Николай II мог бы жить в поместье Сандрингем[918]. Вариант пребывания в Балморале был им отклонен под предлогом «неподходящего климата в это время года»[919]. Сам Ллойд-Джордж (но опять же с его слов), напротив, полагал, что король мог бы выделить в распоряжение царской семьи один из своих домов. Однако лорд Стамфордхем ответил, что Балморал, в отличие от Букингемского дворца и Виндзорского замка, действительно находится в личной собственности королевской семьи, однако закрыт по случаю военных действий в целях экономии. «Как будто бы это имело какое-то значение для людей, привыкших к суровым русским зимам»[920], — подчеркивает Корин Холл. На том пока и порешили.

Как утверждает Ллойд-Джордж, по итогам того памятного совещания Бьюкенену в Петроград в тот же день была направлена телеграмма, в которой подтверждалась готовность в ответ на просьбу властей России принять отрекшегося царя и его близких. Интересно, что в шифровке особо указывалось на необходимость соблюдения обязательного условия, что финансовое обеспечение пребывания беженцев ложится на российскую сторону, которая «должна отвечать за предоставление их величествам содержания в приличествующей им манере». Определенно, этот вопрос очень волновал всех участников совещания на Даунинг стрит, 10[921].

Утром 23 марта 1917 г. Бьюкенен встретился с Милюковым и сообщил ему, «что король Георг, согласно с мнением своих министров, предлагает императору и императрице убежище на британской территории». Итак, англичане вроде бы и согласились, однако сразу же начали выдвигать условия, причем не совсем понятные. Взять хотя бы эту фразу: «…он [король. — С. Т.] отказывается обеспечить их неприкосновенность, но выражает надежду видеть их в Англии до конца войны»[922]. В Лондоне всячески избегали какой-либо конкретики. Такая вот двусмысленная телеграмма, полная намеков и недоговоренностей, пришла Бьюкенену. Возможно, именно это обстоятельство заставило Милюкова с грустью заявить: «Увы! Я боюсь, что слишком поздно».

Ни телеграмма, ни протокол того памятного совещания мне, естественно, недоступны. Но совершенно очевидно, что Ллойд-Джордж пытается всячески отмыться от обвинений в причастности к смерти царской семьи. Хотя и отмечает, вспоминая о тех событиях: «Нет более болезненной и тяжелой проблемы для человека, как решить, что делать с хорошим другом, который попал в сложную ситуацию из-за обстоятельств, которые затрагивали их обоих. Если ты не встаешь рядом с ним, то ощущаешь, что оставляешь один на один верного друга с его бедой. Если же ты идешь с ним, то все, что тебе остается после, — неизбежный проигрыш. К счастью, этот вопрос не возникал: царь уже отрекся. Так что вопрос о персональной нелояльности к тому, кто верно стоял за дело союзников и в хорошие, и в тяжелые времена, больше не существовал»[923].

Джордж Бьюкенен. [Из открытых источников]

Естественно, в воздухе повисает вопрос: «к счастью» для кого? Судя по всему, всего британского правящего класса. Но в первую очередь Георга V, крайне неуверенного в прочности собственного положения. Ведь война шла третий год, «боевые потери исчислялись миллионами, цеппелины совершали налеты на Лондон, не было видно и признаков давно обещанной победы, а людям был необходим тот, на кого можно было бы возложить вину за все происходящее». И, как подчеркивает Брайан Хой, самым подходящим для этого казался король, «ведь это он вел нацию против врага… а каждый человек знал, что в его жилах текла немецкая кровь»[924]. И, конечно, дабы решиться в подобной ситуации предоставить убежище свергнутому родственнику, крайне непопулярному в собственной стране, к тому же с супругой-немкой, Георгу V потребовалось бы немалое личное мужество, которым он, увы, определенно не обладал. Волю короля парализовал элементарный страх. Инстинкт самосохранения оказался сильнее родственных чувств. И здесь уже не находилось места угрызениям совести. Но только ли в этом состояли причины подобного поведения монарха?

Британская политическая элита, в один день утратившая веру в готовность еще вчера верного союзника поддерживать столь огромный фронт, впала в состояние шока. Ее охватил ужас ожидания, что в один миг могут высвободиться огромные силы противника. Что бы ни говорили в Лондоне, а речь идет об элементарном животном страхе. Это хорошо понимали в Берлине, в первую очередь генерал Людендорф, который не постеснялся прямо признать, что революция в России «принесла значительное облегчение нам в той сверхтяжелой ситуации, в которую мы были поставлены»[925]. Честно, по-солдатски, хотя и враг.

Но в Форин-офисе, по-видимому, решили подстраховаться на будущее и 23 марта 1917 г. направили Бьюкенену еще одно указание: «Вам следует незамедлительно и настоятельно потребовать от российского правительства предоставить, как можно скорее, совершенно безопасный проезд всей императорской семьи до Порта Романов [Мурманск]… Мы полностью возлагаем на правительство России ответственность за обеспечение личной безопасности его величества и членов его семьи»[926].

Итак, теперь у Лондона на всякий случай имелись два исторических документа, которые подходили под любую ситуацию при необходимости оправдать в будущем свое бездействие относительно спасения царской семьи. Теперь вся ответственность лежала на новой власти в Петрограде.

Как ни странно, но, полагаю, в возможность чудесного спасения царской семьи всерьез поверил и валютный рынок. В январе 1917 г. курс рубля на Лондонской бирже держался на уровне 16,5 руб. за 1 ф. ст. К концу года он упал до 36,5 руб. за 1 фунт. Следует признать, весьма умеренно, если учесть, что страна прошла через крушение монархии, две революции и находилась в состоянии войны[927].

А 24 марта 1917 г. государства Антанты официально признали Временное правительство России. И вопрос дальнейшей судьбы царской семьи как бы утратил свою актуальность для обеих сторон. В России существовало законное правительство, которое за все отвечало, а Лондону только оставалось спокойно ждать его реакции. Петроградской компании также теперь можно было не особенно торопиться, ведь ее легитимность нахождения у власти и так все уже признали.

Очевидно, и Ллойд-Джордж, несмотря на весь свой цинизм, чувствовал за собой вину в том, что предал верного союзника в тяжелый для того момент. Конечно, он никогда об этом прямо не говорил.

В тот же день (24 марта 1917 г.) Ллойд-Джордж направил премьер-министру новой России князю Львову, как он скромно отмечает, «следующее послание». «Мы верим, — говорилось в нем, — что посредством революции русский народ поставил свою судьбу на твердое основание свободы». Но главной идеей выступала необходимость продолжения, как и при власти императора, совместной борьбы с Германией[928].

Подобный утилитарный подход активно поддерживала даже консервативная британская пресса. «Народы Британской империи, — утверждала 26 марта лондонская „Таймс“, — никогда не рассматривали союз с Россией как личный союз с царем. Они… считали, что союз заключен с русским народом»[929]. Что и говорить, круто завернуто. Любопытно, кто спрашивал народы в империи, и какое право голоса они имели во внешней политике монархии?

Как отмечает Гарольд Николсон, даже король Георг V впоследствии нашел, что текст послания Ллойд-Джорджа «слегка перебарщивает». Особенно уязвило короля, жаловался Стамфордхем, слово «революция», которое премьер несколько раз употребил в телеграмме, что, по мнению личного секретаря короля, звучало диссонансом в послании монархического правительства. Однако, подчеркивает Кеннет Роуз, «последнее слово, как всегда, осталось за премьер-министром». В ответ Ллойд-Джордж только и «заметил с изрядной долей юмора, что нынешняя британская монархия основана в результате революции. А этого факта Стамфордхем никак не мог отрицать»[930]. Но это, понятное дело, были разные революции. В общем, вы понимаете — это другое…

Ну, а британский посол в Петрограде с готовностью доложил в Лондон Артуру Бальфуру: «Послание главы правительства, направленное вами премьер-министру России, произвело чрезвычайно благоприятное впечатление и упоминание в нем о царе не создало никаких проблем»[931].

Но, как заметил сам премьер, его телеграмма в Петроград «в значительной мере»[932] редактировалась российским временным поверенным в делах Константином Набоковым[933], который в январе 1917 г. сменил внезапно умершего посла Бенкендорфа[934]. Справедливости ради, следует отметить, что отличился не только Ллойд-Джордж. Уже 18 марта несколько французских деятелей, в том числе и известный нам Альбер Тома, направили в Петроград Временному правительству поздравительную телеграмму, выдержанную в куда как более восторженных тонах[935]. Оно и понятно — социалисты.

Для меня же самое главное во всей этой истории — что сам Ллойд-Джордж, комментируя свой взгляд на те события через многие годы, особо подчеркивал: «Я и сегодня готов подписаться под каждым словом этой декларации»[936]. Более того, в дальнейшем Ллойд-Джордж никогда не скрывал своего восхищения большевиками, в первую очередь личностью Сталина.

«Я никогда не встречался со Сталиным. Но мне говорили, что он великая личность. Я всегда читал его речи», — заявил он в ноябре 1941 г., отвечая на вопросы американского публициста. Когда же звезда его прежнего кумира Гитлера закатилась, то Ллойд-Джордж, не стесняясь, переключил свое благосклонное внимание на Сталина. В конце войны он одобрял многие действия Иосифа Виссарионович, которые пугали и приводили в бешенство Черчилля, да и всю британскую верхушку. Когда 12 января 1944 г. поинтересовались его мнением по польскому вопросу, Ллойд-Джордж заявил: «Я солидарен со Сталиным в его подходе. Политика поляков в этом деле сводилась к следующему… — тут он продемонстрировал руками жест, означающий гребущее к себе воздух движение. — Пилсудский начал это. По Рижскому договору все территории отошли полякам. И русские хотят вернуть их назад. Я чертовски этим удовлетворен. В свое время я говорил, что это приведет к новой войне. Так и случилось»[937].

Безусловно, в Лондоне не могли не знать, что Николай II готов при первой же возможности выехать с семьей в Англию. Еще до своего отъезда из ставки царь прямо заявил британскому военному атташе, что «предпочтительным направлением для него является Англия»[938]. Дисциплинированный офицер незамедлительно проинформировал свое начальство. Но время шло, а ничего не происходило.

В те дни западных формально все еще союзников России, как и прежде, занимал только один вопрос: готовы ли русские солдаты и дальше умирать на фронте?

Переписка по вопросу предоставления убежища царской семье явно затягивалась. «А пока Временное правительство проявляло нерешительность, — отмечает Корин Холл, — у короля Георга было время передумать»[939].

И он не упустил этой возможности. Уже 30 марта по какой-то неведомой причине настроения в Букингемском дворце резко изменились. «Король много раздумывал о предложении правительства, что император Николай и его семья должны прибыть в Англию, — указывалось в письме лорда Стамфордхема главе Форин-офиса. — Насколько вам, несомненно, известно, король испытывает глубокие дружеские чувства к императору и, конечно, будет рад сделать все в его силах возможное, чтобы помочь ему в это кризисное время. Но его величество не может помочь, ибо сомневается не только по причине опасности такой поездки, но и в силу общих оснований целесообразности, будет ли разумно, чтобы императорская семья обосновалась на жительство в нашей стране. Король будет признателен, если вы проконсультируетесь с премьер-министром по этому поводу, поскольку, как понимает его величество, правительство России не пришло еще к окончательному решению по этому вопросу»[940].

На удивление, глава Форин-офиса Артур Бальфур внезапно заупрямился в ответ на пожелания двора, выражая несогласие с отзывом приглашения царской семье[941].

Георг V, взяв 48 часов на размышление, продиктовал лорду Стамфордхему ответ Бальфуру: «С каждым днем король все больше обеспокоен вопросом о целесообразности прибытия императора и императрицы в нашу страну. Его величество получает многочисленные письма представителей разных социальных классов, как известных ему лично, так и нет. В них говорится о том, насколько широко этот вопрос обсуждается общественностью. Причем не только в клубах, но и среди рабочих. Так, члены парламента от лейбористской партии высказывают противоречивые мнения по данному предложению. Насколько вам известно, король с самого начала полагал, что присутствие царской семьи (особенно императрицы) в Англии может повлечь возникновение различных трудностей. Я уверен, вы хорошо представляете, насколько это будет затруднительным для нашей королевской семьи, которая связана тесными узами с императором и императрицей. Многие представители общественности полагают, что предложение о предоставлении убежища тесно ассоциируется с личностью короля. Другие считают, что с приездом царя король Георг попадет в „весьма затруднительное положение“. Не только по той причине, что царь рассматривается как кровожадный тиран, но и императрица весьма непопулярна из-за своего немецкого происхождения. Не следует ли попросить российское правительство подыскать другую страну для проживания царской семьи?»[942]

10 апреля 1917 г. Георг V подтвердил свое решение, что правительству его величества следует отозвать приглашение[943].

Отчего же так кардинально изменилось мнение монарха? Ведь он был так привязан к «дорогому Никки»! Достаточно только взглянуть на их многочисленные совместные фотографии, где неизвестные нам фотографы запечатлели их тесно прижавшимися друг к другу, зачастую одетыми почти в одинаковые мундиры или пиджаки (если не считать, что у одного два ряда пуговиц на сюртуке, а у другого один), с нежным взаимным обожанием в глазах, чтобы прочувствовать то умиление, которое испытывали окружающие, глядя на эту пару, исполненную чувством братской любви.

Корин Холл одну из основных причин резкого поворота в отношении Георга V к вопросу о предоставлении убежища членам царской семьи видит во внутриаппаратной борьбе в самом британском истеблишменте. Исследовательница утверждает, что на короля большое впечатление произвели доклады начальника управления контрразведки Скотленд-ярда Бэзила Томсона[944]. Известный своим литературным даром, он настолько красочно «умышленно преувеличивал» градус недовольства в обществе подходом монарха к делу Николая II, что запугал Георга V до полусмерти. Целью этих манипуляций со стороны главы «Спешл бранч» являлась «централизация контроля над службами внутренней безопасности»[945]. Томсон явно увидел в этой проблеме шанс полностью сосредоточить в своих руках важнейшие рычаги власти в государстве, которыми являются специальные службы в условиях войны.

Как по мне, то это версия сильно упрощенная. К тому же, поскольку Бэзил Томсон руководил Департаментом уголовных расследований лондонской полиции, то по этой причине, не вдаваясь в детали, утверждать, как делает британская исследовательница, что он возглавлял «Спешл бранч», не совсем корректно. Но я оставил так, как пишет Корин Холл в своей книге.

И только тогда «Ллойд-Джордж осознал, что вопрос об убежище куда более трудный, чем он себе прежде представлял»[946]. Но настолько ли оставался в неведении по данному вопросу премьер-министр? Кто, как не его подчиненный, глава контрразведки Томсон, скармливал королю алармистские донесения? И действовал ли глава контрразведки по собственной инициативе или все же следовал заранее одобренной Ллойд-Джорджем тактике, по его прямому заданию? Ведь даже Бальфур, выполняя поручение короля, был крайне осторожен в своих рекомендациях главе правительства. Он допускал, что лучше бы предложить царю отправиться на юг Франции или, на худой конец, в Испанию[947].

Действительно, Георг V попал в весьма двусмысленную ситуацию: фактически ему приходилось выбирать между спасением или оставлением в смертельной опасности очень близкого ему человека. Ведь на протяжении десятилетий он самым тесным образом был связан не только с Николаем II, но и с его семьей. К тому же не будем забывать, что Георг V и Николай II часто позировали перед фотографами в форме адмиралов, а бросать товарища в беде — позор у моряков. Георг V еще задолго до своего вступления на престол, как представитель короны, присутствовал в 1894 г. на бракосочетании Николая II с одной из кузин — принцессой Аликс. «Никки был сама любезность по отношению ко мне, — писал он тогда королеве Виктории из Санкт-Петербурга. — Он со мной все тот же милый мальчик, каким и был прежде, и делится со мной с полной откровенностью своими мыслями по любому предмету»[948]. И вот теперь монарх могущественной империи предает не только этого милого мальчика, но и свою обожаемую кузину и их восхитительных деток. Как такое немыслимое могло случиться?

Объяснить столь резкий поворот в поведении короля был призван все тот же Стамфордхем. И верный слуга не подвел, сочинил послание, суть которого, после всех словесных вывертов, сводилась к следующему: король и рад бы видеть дорогого кузена с семьей «не только по причине того, что между ними существуют родственные связи, но и потому, что император в течение 23 лет со дня наследования трона был надежным другом, а его страна верным союзником». «Со своей стороны, — продолжает Стамфордхем, — я хотел бы дополнить, что, если даже правительство публично заявит, что оно принимает на себя ответственность за приезд их императорских величеств, народ будет считать, что это сделано с целью прикрыть короля и снять с него ответственность»[949].

И тут Георгу V как-то очень вовремя подвернулся под руку военный министр Франции Поль Пенлеве[950], который положительно ответил на вопрос: согласна ли Франция предоставить убежище царской семье? Якобы и соответствующую телеграмму тут же отправили послу в Петроград с указанием передать это альтернативное предложение Милюкову. А потом все развели руками, поскольку «к тому моменту влияние умеренных кругов в России было уже подорвано». А во всем, оказывается, виноват сам царь, по причине «своей фаталистической слепоты» не увидевший «приближающуюся опасность»[951].

Император Всероссийский Николай II и король Великобритании Георг V. Берлин. 1913. [Из открытых источников]

Однако данная версия противоречит документам. Так, отвечая на частный запрос лорда Хардинга от 17 апреля 1917 г. о возможности получения для царской семьи пристанища во Франции, посол Берти «категорически исключил такую возможность». «Императрица, — писал он, — не только немка по рождению[952], но и по своим убеждениям. Она сделала все возможное, чтобы добиться взаимопонимания с Германией. Ее считают преступницей или преступной лунатичкой, а экс-императора — преступным элементом из-за его слабости и подверженности ее наущениям»[953].

Ах, не успели. Хотя царскую семью только в августе отправили в Тобольск. А в Екатеринбург 15 апреля 1918 г. Через год после упомянутой переписки!

Но зачем лицемерить? Французский посол М. Палеолог совершенно определенно признает, что уже в августе 1916 г. он прямо, без обиняков обсуждал с русскими аристократами не только возможность отстранения царя от власти, но и его убийства! Итак, за столом главный представитель союзной державы в России и не последние люди в империи:

— Чего вы хотите, господин посол!.. При системе самодержавия, если монарх сходит с ума, то ничего не остается, как убрать его с пути!

— Конечно, — подтвердил я, — цареубийство является необходимым исправительным средством в системе самодержавия. В том смысле, что оно почти может быть названо принципом общественного закона[954].

Нет, французский дипломат, имеющий право выражать официальную позицию своего правительства, не призывал прямо русского подданного убить собственного монарха, но подсказывал такую возможность, заранее давая понять, что подобный поступок может найти полное понимание у демократически избранного руководства Французской Республики. После этого он с легким сердцем встречался с монархом, обедал с ним и искренне заверял его в своем глубоком уважении. Большую степень цинизма трудно себе и представить.

Безусловно, крайне негативную роль в склонении короля к предательству сыграл и неоднократно упоминавшийся лорд Стамфордхем, который, по свидетельствам историков, имел на Георга V огромное влияние. Ведь это именно он придумал маневр с отречением короля от своих немецких корней и даже название для династии — Дом Виндзоров[955]. А чтобы уцелеть, надо действовать быстро и решительно: отрешиться не только от германского прошлого, но и от родственников из этого своего прошлого.

Императрица же до последнего не теряла надежды на помощь родственников. Она пишет 10 декабря 1917 г. в очередном письме, тайно вывезенном из заточения в Тобольске, своей подруге А. А. Танеевой (Вырубовой), кстати, по-английски: «Никаких известий из моей бывшей родины и Англии?» И далее тут же: «Полная надежда и вера, что все будет хорошо, что все это худшее и вскоре воссияет солнце. Но сколько еще крови и невинных жертв?! Мы боимся, что Алексея маленький товарищ из Могилева был убит, так как имя его среди маленьких кадетов, убитых в Москве. О Боже, спаси Россию! Это крик души и днем и ночью — и все в этом мире для меня — только не этот постыдный ужасный мир…»[956]

Мне лично совершенно очевидно, что, рассказывая о мальчике-кадете, императрица прямо дает понять о той смертельной угрозе, которая нависла над наследником. Она все еще надеется. Но в Лондоне уже все решили: они больше не интересны ни Георгу V, ни Ллойд-Джорджу, ни (а это, может быть, главное) — Казначейству. «С этого момента Великобритания фактически бросила Романовых»[957], — без всяких увиливаний и оговорок пишет Корин Холл. Можно, конечно, перевести и более прямолинейно: «Великобритания „кинула“ Романовых». И это было бы по существу точнее!

Фактически от них отвернулись все эти суровые британские короли и выдающиеся политики, все, кроме Виктории Баттенберг, старшей сестры государыни, с июня 1917 г. — Милфорд-Хейвен. Эта мужественная женщина — супруга адмирала Баттенберга (да, именно того адмирала, который встречал царскую яхту в море на крейсере «Инвинсибл») и мать принца Джорджа Баттенберга, племянника Николая II, — осталась единственной родственницей, по-настоящему беспокоившейся о своих племянницах, племяннике, сестре и зяте. Как утверждают биографы семьи, Виктория Баттенберг была по натуре человеком очень умным, решительным и готовым действовать с полной уверенностью в своих силах, не пугаясь никаких трудностей. К тому же она после смерти матери фактически заменила ее императрице и великой княгине Елизавете Федоровне. Ее родственные чувства, как и преданность царской семье, отличались искренностью и исключительной глубиной[958]. Именно Виктория сразу же приехала в Россию после убийства 4 февраля 1905 г. бомбистами великого князя Сергея Александровича. Она находилась со скорбящей Елизаветой Федоровной несколько недель. Сестры, как в детстве, жили в одной комнате, вместе молились. Она же и добилась после убийства сестры большевиками отправки ее праха на святую землю Палестины, где Елизавета Федоровна, согласно ее прижизненной воле, и упокоилась в январе 1921 г. в Гефсимании, в окрестностях Восточного Иерусалима. К слову, Виктория очень благожелательно относилась к православию. Она без колебаний поддержала решение своей старшей дочери Алисы[959], вышедшей замуж за греческого принца, перейти в православную веру.

Виктория понимала, что наследника Алексея как заложника могут не выпустить за пределы страны, но трех великих княжон можно ведь передать на ее попечение. Поверив ложному заявлению большевиков, что расстрелян только царь, а остальные члены семьи отправлены в «безопасное место», в июле 1918 г. принцесса Виктория вновь и вновь обращается в британский МИД. Она выясняет, нельзя ли что-то предпринять, чтобы спасти сестру Александру и ее детей. Но разговор с постоянным помощником министра иностранных дел Робертом Сесилом, который отвечал в правительстве за оказание экономического и коммерческого давления на противника, да и, похоже, курировал вопрос царской семьи, ничего, кроме разочарования, ей не приносит. Сесил только холодно и отстраненно рекомендовал ей обратиться к шведскому послу в Москве, к датчанам, в родстве с которыми состояла императрица Мария Федоровна, наконец, к представителю Испании[960]. Больше в английском МИД и пальцем не пошевелили, чтобы помочь родственникам короля Великобритании. К слову, Ллойд-Джордж остался настолько доволен работой Р. Сесила по России, что вскоре в 1918 г. повысил его до заместителя государственного секретаря по иностранным делам.

Сам же Ллойд-Джордж, как образно выразился Л. Д. Троцкий, уподобился игроку в рулетку, который ставит свои фишки сразу на несколько полей[961]. Формально не признавая власть большевиков, англичане уже установили с ними неофициальный контакт.

Единственным, кто реально откликнулся на стон о помощи принцессы Виктории, был король Альфонс XIII. Не вдаваясь в сложные хитросплетения династических браков, поясню только, что его супругой являлась Виктория Евгения Баттенберг — племянница Виктории Баттенберг[962].

Надо сказать, король Испании и ранее, используя каждую предоставлявшуюся ему возможность, прилагал усилия, чтобы договориться с новыми властями в Петрограде и организовать выезд царской семьи из России. Принимая в апреле 1917 г. верительные грамоты от только что назначенного посла России А. В. Неклюдова, Альфонс XIII «поднял вопрос о предоставлении свободы императорской семье, попросив срочно довести до сведения Временного правительства его настоятельное требование об их освобождении»[963].

Да, король Испании и в этот раз не подкачал: озаботился просьбой Виктории Баттенберг, вновь написал английскому королю, попросил вмешаться, посодействовать по-родственному. Кстати, к Георгу V он также неоднократно обращался еще в марте — апреле 1917 г. с просьбой помочь Николаю II и его близким. Более того, британский посол в Мадриде Артур Хардинг на одном из приемов заверил Альфонса XIII, что Георг V «предложил убежище царю». Но, как с печальным юмором замечает Корин Холл, «по иронии судьбы, этот разговор состоялся 1 апреля, который в Британии именуют апрельским днем всех дураков»[964]. Что это за праздник, нам объяснять не надо.

Итак, Альфонс XIII сделал все, что в его силах. Но где ему было сравниться по влиянию с британским королем? А тот остался глух к просьбам своего родственника-монарха.

В Петрограде было явно не до обращений далекого испанского монарха. 22 апреля 1917 г. сюда «с большой свитой офицеров и секретарей» прибыл министр вооружений и военной промышленности Франции Альбер Тома. Вокзал расцвечен красными флагами. Огромная толпа заполнила двор и платформу: многочисленные делегации пришли встретить — кого? Увы, не французского министра! А его попутчиков — несколько десятков «известных русских изгнанников» из Франции, Англии, Швейцарии[965].

Это зрелище, столь непохожее на то, что видел Тома в 1916 г., приводит в волнение его революционный дух. Он обводит все вокруг сверкающими глазами. «Да, это — революция во всем ее величии, во всей ее красоте…», — твердит министр-социалист. А на осторожные возражения Палеолога, что здесь не все так гламурно, как ему кажется, жестко отвечает: «Мы очень должны остерегаться, чтобы не задеть русскую демократию… Я приехал сюда именно для того, чтобы выяснить все это…»

А что могло «задеть» больше всего эту самую «демократию», как не упоминание судьбы царской семьи? Задачи перед министром-социалистом стояли совсем иные — вдохнуть в рабочих «волю к продолжению войны»[966]. И он старался, как мог. Любой ценой необходимо было добиться продолжения участия России в этой бойне в интересах Запада. Как вспоминал П. Н. Милюков, Тома даже поспорил с Палеологом о возможности побудить российский народ продолжать сражаться. «Вы не верите в доблесть революционных сил, а я верю в них безусловно», — заявил министр-социалист[967].

Ну какая тут царская семья? Кому это интересно? Недаром в беседах между собой, когда незачем притворяться, западные чиновники все чаще употребляют в отношении событий в России слово «балласт», который надлежит выбросить за борт. Кого или что они относят к этому «балласту» — тут пределов для фантазии не существует.

К тому же французов очень беспокоило то обстоятельство, что британцы переигрывали их в борьбе за симпатии и умы российской общественности. И эта ревность к «успеху» — действительному или мнимому — союзников буквально сквозит в донесениях в Париж. Так, офицер разведки т. н. 2-го бюро майор Жак Габриэль Ланглуа докладывает дословно следующее: «Англичане сумели использовать прессу лучше нас… Их чрезмерные коммюнике, преувеличенные рассказы „от лица очевидца“, газетная реклама английских усилий и существенной важности войск, введенных в бой на Западном фронте, заставляют русских верить, что британские войска оказывают нам колоссальную помощь, а ответственность за неподвижность нашего фронта лежит только на нас»[968].

Итак, союзники вступили в России в соревнование, кто больше понравится революционной толпе. А в этой гонке все средства хороши, даже когда они стоят человеческой, в нашем случае — монаршей, крови.

Для меня в этом плане очень показательна официальная позиция Форин-офиса, которая была сформулирована в т. н. меморандуме сэра Артура Дэвидсона — личного помощника короля и шефа протокола двора[969]. В этом любопытном документе, подготовленном для сведения членов королевской семьи в виде инструкции, в частности, отмечалось: «Безопасность всей императорской семьи в значительной степени зависит от строгого соблюдения принципа недопущения вмешательства в этот вопрос. Следует с предельной осторожностью избегать любого выражения мнения, как со стороны Англии, так и в особенности от имени короля, королевы или королевы Александры[970]. Даже простейшее послание с выражением симпатий может быть легко превратно истолковано как выражение политической позиции или как конкретное действие».

Вроде бы все понятно: помалкивай, хоть ты и член королевской семьи. Но тут возникло одно непредвиденное препятствие: кое-кто не захотел внять голосу «разума». И этим человеком оказалась вдовствующая королева Александра, супруга короля Эдуарда VII и, что самое неприятное, мать Георга V. Как-то весьма некстати она с детства была очень близка со своей сестрой — принцессой Дагмарой, будущей женой Александра III. Девочки выросли в одной комнате. Обе увлекались плаванием, что являлось тогда большой редкостью среди женщин. Это их еще больше сблизило. Александра вообще горячо любила спорт: занималась коньками и верховой ездой. Интересно, что вместе с супругом она специально посетила поля былых сражений в Крыму с целью изучения обстоятельств осады Севастополя на месте. Во время русско-турецкой войны она стала одним из немногих членов королевской семьи, кто однозначно открыто поддерживал Россию (позиция, крайне непопулярная в то время в Лондоне). В 1881 г. гостила с супругом у Александра II в Санкт-Петербурге. После смерти Александра III очень поддерживала Марию Федоровну и, чтобы побыть с ней в этот трудный для любой женщины период, специально приезжала в Россию. В течение двух недель сестры вновь жили в одной комнате и совместно молились. Александра с супругом присутствовали также на свадьбе ее племянника Николая II. Уже в конце ХIХ в. берлинские газеты обвиняли принцессу Александру и Марию Федоровну в антинемецких настроениях, утверждая, что они якобы являются «центром международного антигерманского заговора».

Эта женщина выросла в другую эпоху, и для нее родственные узы не превратились в пустой звук. По этой причине «подобный подход было трудно объяснить 72-летней королеве Александре». Но понятия человеческой привязанности и братской любви явно не в чести у авторов меморандума, поскольку для них главное состояло в том, чтобы «не поставить под угрозу продолжение участия в войне со стороны России»[971].

Королева Александра очень переживала за судьбу царской семьи, но кого интересуют при дворе мнение и переживания королевы-матери, ведь все ее влияние в прошлом. Она просто доживает свой век. Увы, свои прекрасные человеческие качества Александре, к сожалению, не удалось привить сыну. По-видимому, Георг V в душе был очень жестоким и эгоистичным человеком, хотя и слабовольным. И решение отказать царской семье в помощи не случайное, оно явно в характере короля. Увы, манящая сила золота оказалась для короля сильнее «искренней» привязанности.

Посол Великобритании во Франции лорд Берти проявил завидную честность и со всей аристократической прямотой выразил удовлетворение тем, что царь не смог воспользоваться «щедрым, человеколюбивым» приглашением Лондона. Ибо в случае приезда царя в Англию это могло бы стать хорошим поводом для немецкой пропаганды.

Но так ли это, и насколько обоснованы столь примитивные оправдания морального безразличия одной монаршей семьи к другой, очень близкой по крови? А нет ли здесь иного, корыстного интереса? И что Великая Британия? Чувствует ли она ответственность за гибель близких родственников королевской семьи и фельдмаршала английской армии? Ответ прост и ясен. И дал его не кто иной, как Ллойд-Джордж: «Конец был трагический, подробности которого будут приводить в ужас бесконечные поколения человечества. Но наша страна ни в коей мере не должна принимать на себя ответственность за это»[972].

Безусловно, Ллойд-Джорджу очень не хотелось войти в историю политиком, на котором лежит ответственность за столь чудовищную развязку в судьбе монархии в России. Поэтому он столь тщательно и подбирает факты, которые, по его мнению, снимают с него вину. Даже приведенное выше высказывание посла Великобритании во Франции лорда Берти мы знаем из его воспоминаний. А было ли оно? Кто его знает.

И хотя сам биограф Георга V Кеннет Роуз, проанализировав переписку между Даунинг-стрит, 10 и канцелярией короля, придерживается схожего мнения, сомнения у меня, да и не только, остаются. Так что вывод Роуза, что «правительство с готовностью предложило бы им [царской семье. — С. Т.] убежище, но из-за опасений, высказанных Букингемским дворцом, в самый критический момент для их судьбы они [царская семья. — С. Т.] были покинуты не радикальным премьер-министром, стремящимся успокоить своих приверженцев, а их вечно притворным кузеном Георгом»[973], представляется при ближайшем рассмотрении не совсем бесспорным.

Конечно, Ллойд-Джордж все подозрения в свой адрес отбивает: «Я должен коснуться проблем, которые помешали семье императора получить убежище в нашей стране и тем самым избежать ужасного финала в екатеринбургском подвале. Некоторые авторы утверждают, что главной причиной произошедшего явился отказ британского правительства предоставить им здесь убежище. Это неправда. Истинная причина состоит в том, что за все время со дня своего отречения царь не был свободен выехать из России. Приглашение укрыться в нашей стране было предоставлено и британской короной, и правительством. Царь в сложившихся условиях не имел возможности воспользоваться им, даже если бы он этого очень хотел, чему мы не имеем доказательств. Это убедительно подтверждается официальными документами. Даже сегодня, по прошествии стольких дней, я не вправе все из них предать гласности. Но я готов процитировать те выдержки из них, которые дадут читателю возможность создать точную картину последовательности событий, связанных с этим болезненным эпизодом»[974].

Извините за столь обширную цитату, но обойтись без нее я не могу. У меня лично нет никаких сомнений, что Ллойд-Джордж, как всегда, лукавит. И уж тем более неуместна ссылка на какие-то через десятилетия все еще секретные документы. Очень удобно. Как видим, прием не новый. Так и сегодня, обвиняя Россию во всех смертных грехах, в Лондоне не приводят конкретных доказательств, предпочитая ссылаться на какие-то сверх/супер/топ-секретные сведения.

Сегодня нет никаких сомнений, что британская разведка в то время была прекрасно осведомлена обо всех шагах сначала Временного правительства, а затем и большевиков в отношении царской семьи и имела мощную агентуру влияния в ближайшем окружении как деятелей Временного правительства, так и впоследствии лидеров Октябрьской революции 1917 г. Имена таких «засланных казачков» сейчас известны. Я не стану развивать эту тему только в силу необходимости ужать объем исследования. Но эти эпизоды у меня вполне отработаны, и я касаюсь их так или иначе в других разделах, пусть и не очень детально.

Конечно, многое в этой истории мог бы прояснить посол Бьюкенен. Кому, как не ему, погруженному в ход событий, знать всю правду. Хотя, безусловно, его собственная роль не так уж однозначна. Несмотря на все его попытки в дальнейшем снять с себя всякую ответственность за гибель многих членов царской семьи, в частности великого князя Георгия Михайловича, даже при Временном правительстве Бьюкенен отказывался не только как-то содействовать выезду великого князя из России к семье в Англию, но даже передавать письма или переводить деньги в Лондон[975].

Примечательно, что в британских архивах практически нет документов, связанных с положением царской семьи с марта 1917 по май 1918 г. Все телеграммы, исходившие от двора / из Букингемского дворца и относящиеся к данному вопросу, изъяты. Даже Ллойд-Джорджу было отказано в доступе к этим документам. Ему также сказали не касаться этой темы в своих воспоминаниях.

Послу Бьюкенену так и не дали возможности даже попытаться оправдаться. Впоследствии пятно позора с его имени попробовала убрать дочь, Мэриел Бьюкенен, которая была с отцом в России, имела контакты с членами царской семьи. А с «Сандро» — двоюродным кузеном царя Александром Георгиевичем Романовским[976] — у нее даже завязался роман, который едва не привел к дипломатическому скандалу.

«Значительно позже, когда мой отец ушел в отставку с дипломатической службы, я знаю, он намеревался рассказать в своей книге правду о том, как он пытался вывезти царскую семью из России, — писала Мэриел Бьюкенен. — Но ему было сказано в МИД, куда он обратился с целью исследовать некоторые документы, что если он это сделает, то его не только обвинят в нарушении закона о государственной тайне, но ему прекратят выплачивать пенсию. А поскольку он был небогат, да к тому же потерял из-за революции значительную часть своего состояния, то он решил повиноваться. И сложил руки. Те же факты, которые он приводит об обещании британского правительства принять императора в Англии… являются преднамеренной попыткой исказить действительное положение вещей»[977].

Да, страх за сытое сегодня оказался сильнее, чем желание предстать в светлом образе перед потомками. Боязнь нищеты парализовала волю отставного дипломата. Великое разоблачение не состоялось.

Особую роль Мэриел Бьюкенен в раскрытии истинной роли Ллойд-Джорджа в отказе царской семье в предоставлении убежища в Великобритании отмечал и Коковцов. Вспоминая о своем приезде в Лондон в декабре 1918 г., он писал: «В ту пору я, да не только я, только что вырвавшийся из советского застенка, но и никто не знал того, каково было личное участие Главы Английского правительства — Ллойд-Джорджа в деле попытки спасения русской Императорской семьи еще в начале 1917 г. Эту тайну только гораздо позже поведали воспоминания дочери Английского посла в России сэра Джорджа Бьюкенена»[978].

А тем временем и в Париже, и в Лондоне, и в Токио все чаще задумывались уже не над тем, какова будет Россия «после Николая», а что с ней делать, когда она выйдет из войны? И ответ этот не оставлял у них сомнений: с Россией следует поступить как с врагом! Горе проигравшим. И если в военном отношении союзники вели себя относительно сдержанно и прямо не угрожали России, то в экономическом — вопрос взятия под контроль ее ресурсов, включая золото и инфраструктуру, в первую очередь железные дороги, был поставлен со всей определенностью.

Глава 12. Год 1917: Это не грабеж, «это другое»…

Погрузка золота на японские корабли в порту Владивостока и процедура его приема-передачи заняли три дня. 15 марта 1917 г. капитан 1-го ранга Кувадзима вручил контр-адмиралу П. В. Римскому-Корсакову расписку в том, что через последнего «на палубе корабля его императорского величества „Катори“ получено от Государственного банка России 1104 ящика (заявлено, что они содержат золотые слитки стоимостью 10 041 036,09 ф. ст.), которые надлежит перевезти из Владивостока в Канаду согласно инструкции Морского министерства Японии»[979].

На следующий день капитан 1-го ранга Мимура передал российской стороне аналогичную расписку о получении 1140 ящиков с золотыми слитками.

16 марта 1917 г. командир «Касимы» доложил морскому министру: «Погрузка ценного груза завершена. На „Касиму“ погружено 1140 ящиков стоимостью 9 961 463 ф. ст., на „Катори“ 1104 ящика стоимостью 10 041 036,09 ф. ст., всего 2244 ящика стоимостью 20 002 499 ф. ст. Размеры ящика: длина 48,48 см, ширина 31,8 см, высота 21,36 см. Средний вес ящика: 78,75 кг. Золото сопровождают представители России. В 2 часа пополудни 17 марта выйду из Владивостока в Майдзуру».

Как оказалось в итоге, причина путаницы с маршрутом состояла не в злой воле и интригах Петрограда, где шла схватка за власть вокруг рухнувшего трона, а в межведомственной британской разобщенности. Лорду Канлиффу удалось выяснить, что «по недоразумению посол Великобритании в Токио просил правительство Японии организовать отправку кораблей из Владивостока в Канаду»[980].

Письмо С. П. Ермолаева в Банк Англии о готовности к отправке золота на 20 млн ф. ст. во Владивосток. 12 марта 1917. [Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

В столь неопределенной ситуации в Токио и Лондоне решили не медлить и поскорее распорядиться доставшимся богатством. «Принято решение, — сообщал радостную весть управляющему Банком Англии Кэнго Мори, — что учебный отряд, который в скором времени должен выйти в море, может немного изменить курс и по пути доставить груз в Канаду. Флотилия состоит из двух крейсеров „Токива“ и „Ягумо“ (каждый водоизмещением 9700 тонн). Дата отправления из Йокосуки — 2 апреля, дата прибытия в Эскуаймолт — примерно 24 апреля. Из общих 2244 ящиков золота правительство Японии оставит в своем распоряжении 448 ящиков на общую сумму в млн фунтов стерлингов в соответствии с предыдущим соглашением. Процедура пробирования и взвешивания будет проведена на Монетном дворе в Осаке»[981].

Нелишне будет заметить, что это оптимистическое по своему содержанию письмо поступило в Банк Англии в тот же день 19 марта 1917 г., когда Георг V в Букингемском дворце писал свою вышеупомянутую телеграмму Николаю II. Теперь тому ничего не принадлежало. Даже его собственная жизнь.

19 марта 1917 г. «Касима» и «Катори» прибыли в Майдзуру. В тот же день золото под охраной отряда военной жандармерии и в сопровождении чиновников Государственного банка России Шмидта, Успенского и Иванова было отправлено по железной дороге в Осаку[982].

Но тут англичане, возможно, опасаясь недовольства новых властей России, которым они гарантировали отправку всего золота в Канаду, вдруг изменили позицию. 20 марта 1917 г. Банк Англии уведомил японскую сторону, что «золото, которое согласно договоренности должно быть продано правительству Японской империи, будет доставлено из Индии»[983].

Понятно, подобная новация вызвала недоумение в японском представительстве в Лондоне[984]. А в Токио ее решили вообще не замечать.

4/17 апреля 1917 г. посол России в Японии В. Н. Крупенский пребывал в полном непонимании происходящего. Василий Николаевич растерялся. Особо ценный и охраняемый груз, который должен следовать в Канаду, совершенно бесцеремонно частично выгружен с крейсеров в Японии. Не смог прояснить ситуацию и агент Министерства торговли в Токио, лишь развел руками и всего-то и выдавил из себя, «что никакого соглашения… относительно выгрузки цветного золота в Японии не было». Крупенский, ощущая, как почва буквально уходит у него из-под ног, решил не раздражать лишний раз ни японцев, ни англичан расспросами и протестами. Так будет спокойнее. Кто его знает, как в подобной ситуации может дело повернуться? Поэтому и ограничился тем, что отбил на имя директора кредитной канцелярии телеграмму: «Выгрузка состоялась по распоряжению английского правительства, переданному через здешнее английское посольство. Оставлено в Японии не более 4 млн фунтов стерлингов»[985]. В общем, утешил: отжали, дескать, не все золото, а так, по-божески. У старой русской дипломатии стремительно выпадали зубы.

Письмо С. П. Ермолаева в Банк Англии о доставке партии золота исключительно в слитках. 23 марта 1917. [Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

Однако, несмотря на вышеуказанные мелкие нестыковки, мнение союзников абсолютно совпадало в главном! «Единственное желание всех заинтересованных лиц на текущий момент — забрать золото из Владивостока»[986], — подытожил японский представитель. В этом его горячо поддержал англичанин. И следует признать, желание сбылось.

Дабы излишне не дразнить новых гусей в Петрограде, союзники по-братски согласились не посвящать российских пока еще партнеров во все детали новой сделки. Ермолаеву был направлен следующий ответ: «Хочу подтвердить, что вся партия золота на 20 млн фунтов стерлингов, ранее отправленная из Петрограда во Владивосток, будет вначале доставлена в Японию, а потом в Канаду, как только будут найдены необходимые средства транспорта»[987]. При этом ни слова о том, что японцы уже подтвердили: корабли выделены. Ну, а коли так, то можно и не считаться с обещаниями, данными российской стороне: «Горе проигравшему!»

8/21 марта 1917 г. Временное правительство России выступило с заявлением, что «оно приняло к непременному исполнению» все денежные обязательства царского правительства, пообещав их полностью выполнять, в том числе осуществлять «платеж процентов и погашения по государственным займам»[988].

Немаловажно, что на следующий день после заявления «временных» состоялась личная встреча лорда Канлиффа с Кэнго Мори. Я не могу установить, появилось ли нижеследующее письмо до их беседы или после, скорее всего после, но обращает на себя внимание то обстоятельство, насколько пренебрежительным стало отношение британцев к мнению российской стороны и ее представителей, что, совершенно не стесняясь, демонстрировали теперь англичане.

«Финансовый уполномоченный Японской империи в Лондоне сообщает, — пишет Дж. Г. Нэйрн Ермолаеву, — что несмотря на то, что японское правительство с удовольствием перевезет представителей российского правительства, сопровождающих груз, на военных кораблях в Канаду, оно не сможет предоставить им транспорт для возвращения обратно. Предполагается, что им [российским представителям] не потребуется обратный транспорт, так как они будут сопровождать золото в Оттаву, как и раньше. Акцентирую на этом ваше внимание, чтобы избежать недопонимания»[989].

Письмо Казначейства управляющему Банком Англии о необходимости оплаты перевозки русского золота из Канады в США. 17 апреля 1917. [Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

Конечно, это внешне вежливое послание насквозь пропитано лицемерием, ведь именно англичане рекомендовали японцам отказать российским представителям, а никак не наоборот. Но это, как мы увидим, только начало игры.

Японцы же уведомили свое руководство в Токио, что командование флота «может принимать необходимые меры для изменения первоначального маршрута учебных кораблей»[990].

Хорошие для Банка Англии новости пришли из Канады, где после соответствующей экспертизы было установлено, что «вес слитков [предыдущей] партии золота, полученной 20 февраля [1917 г.] из России, составляет 4 716 242,487 унции высокопробного золота, что соответствует 5 144 991,804 унции золота стандартной пробы»[991]. Таким образом, цена этой т. н. третьей партии российского золота составила 20 001 155 фунтов стерлингов 12 шиллингов и 9 пенсов[992]. А тем временем из Петрограда поступила информация, что золото новой партии «состоит исключительно из слитков»[993].

Письмо Джона Кейнса С. П. Ермолаеву, сомневающемуся в выполнении союзниками своих обязательств по золоту. Ноябрь 1916. [Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

И лишь сообщение из Токио подпортило благостную картину. Сопровождающие груз российские представители заупрямились, что им не поступало никакого распоряжения о части золота, которую должно удержать правительство Японии. Они наотрез отказались передавать что-либо японцам. Если же этот вопрос не удастся уладить до 27 февраля, то японское правительство будет вынуждено отправить учебные корабли по первоначальному маршруту. А далее тон японской телеграммы становится если не ультимативным, то вполне категорическим: «Учитывая данные обстоятельства, Великобритании необходимо предпринять срочные меры в отношении правительства России, чтобы последнее дало указание российским представителям передать причитающуюся часть золота Японии, а оставшуюся часть (на 16 млн фунтов стерлингов) погрузить на корабли, как было ранее запланировано»[994].

Примечательно, что в конце документа с текстом телеграммы из Токио Кэнго Мори сделал от себя любопытную приписку, весьма, на мой взгляд, двусмысленную: «Искренне желаю, чтобы вы не упустили этого шанса». Итак, и власти в Токио, и японский представитель в Лондоне настойчиво предлагают англичанам не упустить свой шанс.

А вот британцам не очень-то хотелось вступать в дополнительные противоречия с Временным правительством России. Мотивы подобного поведения мы еще рассмотрим. А пока в Банке Англии всерьез задумались над тем, как, мягко говоря, ввести в заблуждение российскую сторону. «Кажется, русские подозревают, что 4 млн фунтов стерлингов навсегда останутся в Японии [выделено мною. — С. Т.], и, возможно, они были бы удовлетворены, если списать это на недостаток места на корабле», — отмечается в письме в Казначейство[995].

Надо отметить, что и в этом деле не обошлось без вездесущего Дж. М. Кейнса. Он-то и изобрел инструкцию для посла в Японии Грина, как «объяснять трудности, возникшие в Токио со стороны российских сопровождающих из-за разделения золота». Дипломату предписывалось втолковать своему партнеру из России в Токио, «что чрезвычайно важно воспользоваться доступным на данный момент транспортом, и что японские корабли не могут забрать груз более чем на 16 миллионов фунтов стерлингов, и что нет причины задерживать отправку этих 16 миллионов, ожидая решения о судьбе оставшихся четырех». Кейнс также уведомил Банк Англии, что соответствующая «телеграмма отправлена в Петроград, хотя не ожидается, что Петроград предпримет срочные действия»[996].

Итак, союзники, совершенно не смущаясь чужих глаз, встали на путь прямого обмана российских партнеров. Более того, указание откровенно врать в глаза российскому послу в Токио получил главный английский дипломатический представитель в Японии. Друг перед другом теперь ни британцы, ни японцы не видели необходимости скрывать, что главная их цель — исторгнуть золото из России, и упускать этот шанс, как мы видим, они явно были не намерены. При этом шло откровенное затягивание поставок в Россию уже законтрактованных объемов вооружения и боеприпасов, при все усиливающемся выжимании форсированной оплаты еще не отгруженных западными партнерами партий.

Не все с этим согласны. Как утверждал известный нам Замен, правда, уже через несколько лет после войны в эмиграции, во многом благодаря поставкам союзников снабжение армии к 1917 г. «непрерывно и заметно улучшалось», «и никогда, ни в один из предшествовавших моментов войны, армия не была так обильно снабжена всем необходимым, как в 1917 г., ко времени, когда вся страна уже во многом ощущала недостаток и должна была часто отказывать себе в необходимом»[997]. Как обстояли дела в реальности, мы уже знаем. А что еще мог написать холуйствующий эмигрант?

Подобное эгоистическое и полное лицемерия поведение британской верхушки было для нее совершенно естественным. Когда однажды в узком кругу Ллойд-Джорджа зашел разговор о морали на войне, то он заявил, что чему-чему, а уж этой старушенции там точно нет места. «Единственное, о чем следует беспокоиться, это как удержать боевой дух на своей собственной стороне», — сказал Ллойд-Джордж[998].

А между тем экономическая ситуация в России, все еще продолжающей выполнять свои обязательства перед союзниками, стремительно деградировала. Денег в казне осталось катастрофически мало. 28 марта 1917 г. Временное правительство выпустило «Заем свободы». Его облигации должны были приносить держателям по 5 % годовых. Однако на этом конкретика кончалась: общая сумма займа предварительно не устанавливалась![999] Печатай от пуза.

Но это обстоятельство совершенно не мешало фантазиям российских властей о размещении его в союзных странах. Директор кредитной канцелярии Замен 25 марта 1917 г. телеграфировал финансовому агенту в США С. А. Угету, что правительство США выразило готовность предоставить правительству России кредит в 500 млн руб. под обеспечение в виде облигаций «Займа свободы» по курсу рубля на бирже в Нью-Йорке[1000].

Понятно, что готовность российских финансовых властей бесконечно занимать, не задумываясь о перспективах возврата средств кредиторам, вела только к одному — безудержной эмиссии и, как следствие, инфляции.

29 марта 1917 г. наконец-то «удалось договориться с представителями Банка Российской империи[1001] в Японии. Из 2244 ящиков, привезенных в Японию, финальное распределение будет следующим:

1830 ящиков (на сумму 16,3 млн фунтов) — к отправке в Канаду;

414 ящиков (на сумму 3,7 млн фунтов) — к продаже правительству Японии»[1002].

В результате неоднократных проволочек, связанных с проверкой груза, пришлось отложить выход отряда кораблей на 3 дня.

5 апреля 1917 г. учебный отряд под командованием контр-адмирала Тоситакэ Ивамуры[1003] в составе крейсеров «Токива» и «Якумо», на борту которых вышли в море 95 кандидатов в лейтенанты из 44-го выпуска военно-морского училища, а также 1830 ящиков русского золота, отчалил из Йокосуки[1004].

Письмо Уолтера Канлиффа в посольство Японии о «справедливом» дележе очередной партии русского золота. 3 апреля 1917. [Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

Письмо Форин-офиса управляющему Банком Англии о позывных японских кораблей, следующих с грузом русского золота в Канаду. Апрель 1917. [Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

Куда как сложнее складывались отношения британского финансового ведомства с российскими представителями в Лондоне. Последним приходилось прилагать огромные усилия, проявляя порой неимоверные настойчивость и упорство, чтобы добиться от британского правительства хотя бы частичного исполнения своих обязательств по поставкам промышленного оборудования и военных материалов. 22 апреля 1917 г. все тот же беспокойный генерал Э. К. Гермониус направил генералу А. А. Маниковскому телеграмму о задержке английской стороной исполнения российских заказов на оборудование для военных заводов, в которой, в частности, отмечалось: «Принимая во внимание обычное запаздывание по всем заказам к открытию навигации, положение оказалось таковым, что для представленных нам пароходов не хватает грузов, что произошло по вине исключительно самого английского правительства, прекратившего всякие заказы для нас из-за недостатка якобы тоннажа. Теперь, когда выяснилась неосновательность такого утверждения, отказы на крайне нужные нам станки все-таки продолжаются, но под предлогом недостатка станков для своей промышленности. Несмотря на обещания, данные мне лордом Мильнером, не задерживать исполнения заказов на станки, распоряжение о сем не сделано»[1005]. Как показали дальнейшие события, обещания так и остались пустыми словами.

Телеграмма Министерства финансов Канады в Банк Англии о весе русских золотых слитков. 15 июня 1917. [Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

Что касается канадцев, то англичане наконец-то известили их о маршруте прибытия русского золота. Но и здесь немного слукавили. С Оттавой была достигнута договоренность, что пунктом назначения будет не военно-морская база Эскуаймолт, а порт Ванкувер. И только, когда японские крейсеры пришли 25 апреля 1917 г. в пункт назначения, власти доминиона уведомили их командование, что отряд должен прибыть в Ванкувер вместо базы Эскуаймолт. Японцы не стали капризничать и даже заявили, «что это изменение ни в коей мере не приведет к изменению суммы расходов, которые англичане должны оплатить» за доставку[1006].

А в Петрограде подходят к концу запасы продовольствия, за хлебом выстраиваются огромные очереди. Между тем к 1 мая 1917 г. «на железнодорожных станциях Петрограда скопилось четыре тысячи вагонов, груженных мукой. Но ломовые возчики отказываются работать. Тогда Советы публикуют красноречивое обращение: „Товарищи ломовые возчики! Не берите позорного примера у старого режима! Не дайте вашим братьям умереть с голода! Разгружайте вагоны!“ Товарищи ломовые возчики единодушно отвечают: „Мы не будем разгружать вагоны, потому что нам не нравится их разгружать. Мы свободные люди!“»[1007] Такова российская демократия вблизи, глазами французского дипломата.

Новый переход отряда японских крейсеров от Эскуаймолта занял довольно много времени. И только 1 мая корабли пришли в Ванкувер. А уже 2 мая русское золото было выгружено и передано правительству доминиона[1008]. (В Канаде, в отличие от России, демократия пока что победила далеко не полностью.) Но Лондон об этом известили только 5 мая 1917 г. Скорее всего, сделано это по нескольким соображениям, в том числе и в целях зашифровки истинной цели похода отряда крейсеров и повышения уровня безопасности. Вскоре последовал и счет за услуги, оказанные японским флотом: общие затраты флота составили 36,1 тыс. ф. ст. Еще 2375 фунтов стерлингов расходов принял на себя Банк Японии.

Письмо «Иокогама Спеши банка» в Банк Англии о получении оплаты за доставку русского золота японскими кораблями из Владивостока. 12 мая 1917. [Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

Но есть в этом письме еще кое-что интересное. «Относительно 441 ящика золота, которые оставлены в Японии, — продолжал Кэнго Мори, — я пока не получил результаты их проверки и взвешивания. Однако… поскольку я обещал лорду Канлиффу выплатить стоимость в американских долларах по монетному паритету, то „Йокогама спеши банк“ в Нью-Йорке выдаст кредит Казначейству Англии на эквивалентную сумму в фирме „Дж. П. Морган и К°“»[1009].

Здесь примечателен тот факт, насколько за время войны окрепло финансовое положение Японии, в том числе и за счет военных поставок в Россию и Францию. А это не могло не вселять повышенное чувство уверенности в тех людей, в первую очередь военных, что определяли дальнейший вектор внешней политики Токио. Показательно, что с марта 1917 г. начались крупные поставки золота из Японии в Индию через «Йокогама спеши банк», к сентябрю они составили 4,8 млн ф. ст. (по данным Кэнго Мори). Лондонский филиал «Йокогама спеши банка» имел к тому времени на счетах свыше 50 млн ф. ст.! Сумма по тем временам колоссальная. Столь агрессивное продвижение японцев на рынки важнейших британских колоний обеспокоили в конечном итоге даже Лондон. В июне 1917 г. правительство Индии издало постановление, которое предписывало все золото, ввозимое в колонию, предлагать для покупки властям по фиксированному курсу 15 индийских рупий за 1 ф. ст., что делало эту операцию малопривлекательной для местных деловых представителей[1010].

Англичанам оставалось одно — направить окрепшую японскую мощь на новый объект, тот, на который пока не удалось наложить свои загребущие руки британской короне. И такой «не занятой» территорией оставался только российский Дальний Восток.

А пока в Лондоне жили слухами и неофициальной информацией, ожидая сообщений из Канады. Наконец-то 9 мая 1917 г. в Банк Англии поступила из Оттавы долгожданная телеграмма: «Министр финансов уведомляет о получении тысячи восьмисот трех (1 803) ящиков золота из России»[1011]. На Треднидл-стрит вздохнули с облегчением.

К тому времени в Генеральном штабе армии Великобритании пришли к заключению, что «ценность России как союзника заметно снизилась, если совсем не уничтожена». По оценке британских военных, «русская армия не была способна предпринять наступление; они также сомневались в том, что она сможет удержать вражеские дивизии на своем фронте»[1012]. А кто будет считаться с таким союзником? Точно не Лондон с его колониальными замашками.

Письмо посольства Японии в Банк Англии о разделе русского золота (обращают на себя внимание расчеты, сделанные английским банкирами прямо на оригинале письма). 17 мая 1917. [Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

Конечно, поступало в Канаду и золото в счет тех 53,333 млн фунтов стерлингов золотом, которые, в соответствии с подписанным 24 августа 1916 г. в Кале протоколом, французское правительство обязалось «одолжить» Англии, передав правительству Британии в одном из своих портов. Так вот что примечательно. В доставленной из Франции партии золота весом 875 993,319 унции, проверка которой была завершена в начале мая 1917 г., находилась… российская золотая монета массой 311 132,400 унции на сумму 1 185 544.1.8 фунтов стерлингов[1013]. Безусловно, эта монета могла быть еще из довоенных запасов Банка Франции, однако нельзя исключать, что деньги поступили Парижу из России уже после августа 1914 г. в оплату каких-то услуг, а уже затем их перевезли в Канаду для передачи англичанам.

При этом нелишне будет заметить, что сами французы не слишком пунктуально выполняли свои обязательства по поставке в Россию военной техники и материалов. Так, с января по конец мая 1917 г. получено из Франции только 79 летательных аппаратов из заказанных 2200 (а всего законтрактовано на тот момент за границей 3200 самолетов)[1014]. Не лучше была ситуация и с авиамоторами: получено 235 из заказанных 6838. Еще хуже обстояло дело с тяжелыми орудиями: за первые два месяца навигации 1917 г. в Россию не отгружено ни одного! Даже А. Ф. Керенского возмутило низкое качество поставленных ранее союзниками пушек крупных калибров: 35 % из них «не выдержали двухдневной умеренной стрельбы»[1015]. Зачастую снаряды попросту взрывались прямо в орудийных стволах, калеча и убивая обслугу.

Интересно, а как же проявил себя в этой ситуации «лучший друг» России Ллойд-Джордж? Вполне в соответствии с кодексом поведения истинного британского джентльмена. В мае 1917 г. он обратился к находившемуся тогда в России Альберу Тома с запросом: следует ли Великобритании вообще продолжать отправку в Россию тяжелых орудий? На что получил ответ, что нет, поставки, конечно, нужны. Но пока, вероятно, в воспитательных целях можно и нужно временно прекратить отгрузку, на месяц, например[1016]. И это, заметим, буквально накануне готовившегося июньского наступления русской армии под руководством, уже в должности главнокомандующего, генерала Брусилова.

Более того, союзники задерживали даже часть вооружения и техники, закупленных Россией в третьих странах. Так, англичане выгрузили одну из трех батарей пушек и 40 артиллерийских зарядных ящиков из 300, изготовленных в Италии для русской армии. Не лучше поступили и французы, замотавшие на своих складах 5700 итальянских авиационных моторов из 8800, отгруженных предприятиями Италии[1017].

Письмо Казначейства в Банк Англии об оплате британцам русского золота японской стороной через «Дж. П. Морган и К°». 11 мая 1917. [Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

Да и зачем было торопиться? Все это вооружение и оборудование могло пригодиться и себе. «Вести из русской армии очень плохие. Братание с германскими солдатами распространено по всему фронту», — отметил 22 мая 1917 г. в своем дневнике М. Палеолог[1018]. Так что чему тут удивляться?

А если все же стоит удивиться — то это тому, насколько причудлива история и какие порой невероятные пируэты она выписывает.

…Капитан Рабоче-крестьянской Красной армии Василий Архипов[1019] знал этот участок обороны финнов на Карельском перешейке буквально наизусть. Сколько часов он провел здесь, среди редких сосенок и каменных валунов, глубоко зарывшись в снег, рассматривая в бинокль передний край противника, пытаясь разгадать систему его обороны, выявить замаскированные огневые точки, распознать систему расположения минных полей. Перед его глазами маячили остовы сгоревших наших легких танков Т-26, которые подожгли финны во время предыдущих попыток прорыва. Сколько же здесь было пролито солдатской крови в отчаянно-героических, но бесплодных атаках за последние месяцы боев. И Архипов знал, что такого больше допустить нельзя. Он был уверен в своей технике, ее боевых качествах, позволявших при правильном маневрировании и огневой поддержке прорвать эту клятую линию дотов, дзотов, системы опорных пунктов, окопов, перекрывающих все пространство перед собой перекрестным пулеметно-пушечным огнем. Но особую опасность для атакующих подразделений представляла тяжелая артиллерия противника, которая в критические моменты боя накрывала наши цепи и танки поддержки беглым огнем с закрытых позиций по отлично пристрелянным заранее целям. И выявить расположение этих батарей нашей разведке никак не удавалось.

В тот памятный февральский день 1940 г. танковая рота Архипова, используя заранее разведанные и намеченные для каждого взвода маршруты прорвалась через передний край финнов, несмотря на отчаянно-ураганный огонь противника, и вышла в тыл его обороны. Их не остановили ни минные поля, ни сложные завалы на обходных лесных дорогах: красные танкисты были готовы к любым неожиданностям.

В какой-то момент финны потеряли отряд из виду. И здесь рядом заработала тяжелая артиллерия противника, скрытая на тех самых позициях, которые долго оставались нераскрытыми. Капитан скомандовал: «Вперед!»

Наши танкисты с ходу атаковали позиции дивизиона тяжелой артиллерии финнов, который в тот момент вел огонь по наступающим частям РККА. Появление танков было настолько неожиданным для финнов, что расчеты бросили свои орудия на позициях и в панике разбежались, преследуемые пулеметным огнем танкистов. И хотя финны ожесточенно оборонялись и устроили на дорогах завалы из спиленных деревьев, скрепленных между собой тросами, ничто не помогло.

«Противник рассчитывал, — вспоминает командир танковой роты капитан Архипов, удостоенный за этот бой звания Героя Советского Союза, — что мы хотя бы задержимся перед препятствием, пока размотаем тросы да распутаем проволоку. А наши ребята вышли из танков с пилами и за пятнадцать минут от барьера и следа не оставили. Пока пилили, слушали звуки артиллерийской стрельбы. Недалеко уже огневые позиции. Судя по всему, там не менее дивизиона, орудий десять-двенадцать. Гаубицы… Еще несколько минут ходу — и мы у цели. Лес поредел, а в просветах среди заснеженных елей вижу на поляне земляные полукапониры. В них стояли гаубицы, вели огонь куда-то за дальний лес — стволы подняты очень высоко. А рядом с нами — добротные землянки. Из одной выскочил солдат в белом фартуке с поварешкой в руке: да так и застыл, вытаращив глаза на танки. Как было у нас условлено, даю радиосигнал, дублирую его ракетами, и танки с трех сторон врываются на огневую позицию. Видимо, артиллеристы не были обучены стрельбе по танкам. А может, просто их паника охватила — они кинулись врассыпную. А поскольку здесь располагались на значительном отдалении друг от друга три гаубичные батареи, то бегущие фигурки, сотни две солдат и офицеров, заполнили все видимое пространство»[1020].

В итоге в качестве трофеев захвачены 12 исправных гаубиц калибра 120 мм. Как оказалось, эти орудия были изготовлены в Японии по лицензии фирмы «Крупп», а затем закуплены для нужд императорской российской армии во время Первой мировой войны. Но, как водится, «подзадержались в пути» и прибыли уже после развала страны. Не без помощи союзников эти гаубицы, как и многое другое из вооружения, попали в распоряжение государств, образовавшихся на территории бывшей Российской империи, в частности Финляндии. А в распоряжение своих настоящих хозяев — теперь уже Красной армии — они вернулись только через двадцать лет, хотя и были сполна оплачены нашим золотом. Как видим, справедливость в итоге восторжествовала. Не твое — не бери. Такая вот интересная и причудливая история у нашей страны и у ее золота.

Но если сами британцы, будучи «хозяевами» своего слова, позволяли себе в отношении собственных обязательств всяческие вольности, то любые задержки других в решении денежных вопросов вызывали у них явное раздражение. Они одернули даже японцев, которые несколько замешкались, рассчитываясь за оставшуюся в их распоряжении часть золота из последней русской партии на сумму 3,7 млн ф. ст., — потребовали незамедлительного перечисления средств на счет правительства е. в. в «Дж. П. Морган и К°» в Нью-Йорке[1021]. Хотя, объективности ради, следует признать, что задержка была минимальной.

17 мая 1917 г. Угет сообщил из США в Петроград о прибытии партии русского золота на 16 млн ф. ст.[1022]

29 мая 1917 г. на имя управляющего Государственным банком из Банка Англии направили извещение, в котором подчеркивалось, что «британские казначейские облигации депонированы в банке и надежно хранятся от имени Государственного банка». Всего было выпущено пять серий облигаций по 40 штук в каждой, номиналом 100 тыс. ф. ст. каждая, со сроком погашения от 8 декабря 1919 по 8 декабря 1921 г.[1023]

То, что они хранятся «надежно» в закромах Банка Англии, сомнений не вызывало, ибо Великобритания явочным порядком начала сворачивать программу военных поставок в Россию, в том числе и из Франции: в мае 1917 г. англичане предоставили для этого только 5 пароходов вместо обещанных 11. Конечно, все объяснялось объективными причинами, в частности неограниченной подводной войной со стороны Германии[1024]. Ситуация не улучшилась и в дальнейшем.

Настолько ли большая опасность грозила транспортам со стороны германских субмарин? Безусловно, реальная угроза существовала. Особенно на первый взгляд. Так, по данным британского Адмиралтейства, с начала боевых действий на море в 1914 г. и до конца 1917 г. утрачены суда общим водоизмещением свыше 11,5 млн т, в том числе на долю английских пришлось свыше 7 млн т[1025]. Однако, если принять во внимание общие объемы перевозок, то в целом потери транспортируемых морем товаров в результате всех причин, включая действия подводных сил противника, были не так уж велики и составили менее 3 %[1026]. Притом следует заметить, что в этот показатель входят и поврежденные, и попросту потерянные грузы, что при морских перевозках и сегодня не редкость.

Письмо С. П. Ермолаева о готовности разместить 20 млн ф. ст. в Банке Англии. 7 мая 1917. [Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

Так что, полагаю, вполне очевидно, что степень транспортных рисков западными союзниками России, когда им это было выгодно, значительно преувеличивалась.

В итоге все обещания, данные союзниками на февральской конференции 1917 г. в Петрограде, были благополучно ими забыты. В таких условиях размещение за границей новых заказов лишалось для России разумных оснований.

15 июня 1917 г. в Банк Англии из офиса премьер-министра Великобритании поступила телеграмма, отправленная из Департамента финансов в Оттаве: «Министр финансов [Канады] сообщает, что вес золота в слитках, полученного 6 мая из России, составляет 3 774 199,026 чистой унции, что эквивалентно 4 117 308,028 стандартной унции».

На этом же листочке кто-то из чиновников банка, возможно, сам Нэйрн, произведя нехитрые расчеты, зафиксировал окончательную стоимость партии российского золота: при цене 77 шиллингов 9 пенсов за ст. унцию = 16 006 034.19.2 ф. ст. Передано Банку Японии — на 3 995 682.10.9 ф. ст. Всего золота на 20 001 717.9.11 ф. ст.[1027]

В тот же день, т. е. 15 июня 1917 г., генерал Гермониус направил в Петроград генералу А. А. Маниковскому шифротелеграмму, в которой выразил озабоченность резким снижением финансирования военных закупок со стороны англичан, поскольку «в мае кредит уменьшен в 10 раз по сравнению с январем, а в первую неделю июня примерно в 50 раз меньше, нежели за одну неделю в январе». Хотя, напомнил Гермониус, британская сторона еще в июле 1916 г. взяла на себя обязательство ежемесячно предоставлять России кредиты на сумму 25 млн ф. ст. Но реальные цифры за май — 1,2 млн ф. ст., а в июне с 1-го по 9-е — 63 тыс. ф., с 9-го же по 16-е «сумма отнятых кредитов превысила сумму данных кредитов на 58 тыс. ф. ст.»[1028]

Неужели Россия выбрала все кредиты, и так ли это на самом деле? 20 июля 1917 г. по запросу Роберта Чэлмерса в Банке Англии подвели итоги операций с золотом за период с 1 августа 1914 г. по указанную дату: общее количество, экспортированное из России по соглашениям с Великобританией, — 68 млн ф. ст. Правда, добавили, что «значительное количество этого золота еще в пути»[1029].

Похоже, в Лондоне, как и в Берлине, просто списали русскую армию со счетов. Подобное положение служило сигналом для союзников: надо успеть обобрать ослабевшего партнера.

В Банке Англии теперь уже хорошо понимали, что торопиться нет необходимости: золото уже в их руках. И попросту перестали отвечать на запросы российских партнеров о сроках поступления средств за золото на счета, хотя ранее, когда решались вопросы отправки золота из портов России, откликались, как правило, в тот же день.

Письмо С. П. Ермолаева в Банк Англии с просьбой прояснить судьбу золота на 20 млн ф. ст. 7 августа 1917. [Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

Увы, шли дни, недели, месяцы, а Банк Англии молчал. В Лондоне хорошо понимали, что рассчитывать на новые поставки из России больше не приходится. Это обстоятельство сразу же привело в волнение чинов Казначейства. Уже 25 июля 1917 г. канцлер Казначейства, имевший в закромах на тот момент золота на 11,318 млн ф. ст., стал требовать от банков, разговаривая с управляющими и владельцами каждой кредитной организации отдельно, передать все свои резервы золотой монеты в распоряжение правительства. Это объяснялось необходимостью оплаты военных заказов в США ввиду «истощения американского денежного рынка». В конце концов банки согласились поставить под контроль властей 90 % всего имеющегося у них золота. По договоренности с канцлером Казначейства только «Лондон-Сити энд Мидленд банк» (London City and Midland Bank) передал 2 млн ф. ст. золотом в обмен на бумажные банкноты. Но, несмотря на все ухищрения, к 10 ноября запасы звонкой монеты снизились до 6,733 млн ф. ст. Еще 1,2 млн ф. ст. в монете удалось наскрести в закромах расчетных банков. Однако, при всех усилиях Казначейства, к концу 1917 г. резервы не показали заметного роста, составив 6,8 млн ф. ст.[1030]

11 октября 1917 г. С. Ермолаев решил напомнить партнерам, что от них все еще ждут ответа на сакраментальный вопрос: где деньги, Зин?[1031]

Не следует о джентльменах думать плохо — они держат слово. «С момента получения вашего письма я постоянно контактирую с Казначейством е. в., — откликнулся Дж. Г. Нэйрн 16 октября 1917 г. — Они сообщили мне, что в отношении обсуждаемого вопроса возникли некоторые трудности, но проблема рассматривается очень внимательно [выделено мною. — С. Т.]. Надеюсь, решение будет найдено в ближайшее время»[1032].

Нельзя сказать, что главный кассир Банка Англии кривил душой. С Казначейством действительно шел неспешный обмен мнениями по имеющимся, как полагали англичане, проблемам, а точнее, о том, как подольше не платить и поменьше заплатить русским. Так что же это за «трудности»?

Дело в том, что сами британские финансовые ведомства никак не могли определиться с итоговой ценой по последней партии русского золота: как и сколько заплатить России? А тут еще и смена власти в Петрограде… В общем, было над чем поразмыслить. В итоге вроде бы как заплатили. По крайней мере, сами сочли так. Да и чего мелочиться, ведь Россия все равно им должна. В любом случае.

Ну, а в Токио тем временем все тщательно подсчитали. Всего, по японским данным, на их боевых кораблях вывезен из Владивостока в 1916–1917 гг. 6821 ящик золота весом брутто 513 т. Общая стоимость — 60 010 491 ф. ст. В Канаду ушли 420 159 кг на 52 007 492 ф. ст. и в Японию — 64 454 кг на сумму 8 002 999 ф. ст. Это золото «Нихон гинко» (Банк Японии) приобрел у Банка Англии[1033].

Письмо С. П. Ермолаева в Банк Англии с просьбой скорее предоставить разъяснения о русском золоте. 11 октября 1917. [Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

Для этого были задействованы 10 кораблей ВМФ Японии, в том числе три линкора, 6 крейсеров 1-го класса и один крейсер 2-го класса, за фрахт которых получены от британского правительства 173 925 тыс. ф. ст., т. е. примерно 0,28 % от стоимости перевезенного золота[1034]. Так что больше всего от этой операции выиграли японцы, поскольку покупали золото по фиксированной цене по 3.17.9 ф. ст. за унцию.

К тому же англичане фактически оплачивали затраты на боевую подготовку японских моряков. На обратном пути из Ванкувера учебный отряд в составе крейсеров «Токива» и «Якумо» совершил заход на Гавайи и острова южной части Тихого океана. «Касательно доставки груза из Японии в Эскуаймолт, — писал в Банк Англии Кэнго Мори, — вы можете заметить чрезвычайно низкую стоимость перевозки, которую осуществил военно-морской флот Японии, в сравнении со всеми предыдущими случаями. Это результат того, что корабли изначально предназначены для учебных целей, а вы постарались не упустить возможность использовать этот флот в условиях, которые, казалось бы, были против вас»[1035]. Сэкономили. Казалось бы, пустячок, а приятно. Кто бы знал, чем обернется эта экономия в будущем.

До позора Сингапура и нападения на Пёрл-Харбор в декабре 1941 г. было еще далеко. Но японцы уже усиленно осваивали мировой океан. И сами будущие противники им в этом активно и заинтересованно помогали. А японские лейтенанты выпуска 1917 г., те, которые ходили на «Токиве» и «Якумо», к тому времени закалились и обветрились. А кое-кто из них успел стать адмиралом.

Конечно, Лондон не был единственным местом, где вершилась судьба русского золота. Петроград предпринимал попытки найти и другие источники финансирования. Так, уже после революции в 1924 г. Замен писал о заключенном при участии Министерства финансов соглашении группы русских частных банков (Азовско-Донского, Учетно-ссудного и Международного) со шведскими банками во главе с «Эншильда банком»: «По этому соглашению названным русским банкам открывался, под учет их тратт, кредит в сумме 10 млн шведских крон. В обеспечение кредита Азовско-Донской банк обязался депонировать в Шведском национальном банке количество золота, соответствовавшее сумме кредита. Разумеется, что в данном случае наш банк служил лишь прикрытием для казны, чтобы сделать всю операцию более приемлемой с точки зрения шведского нейтралитета. На самом деле золото представлялось Государственным банком, и ему же банки должны были негласно передать всю получаемую валюту»[1036]. Золото на 5 млн руб. вывезли в Швецию накануне Октябрьской революции 1917 г., так что воспользоваться кредитом так и не удалось.

Вместе с тем ситуация в России оставалась для большей части населения достаточно стабильной. Не произошло даже резкого всплеска уровня преступности. Вот как описывает положение в столице в декабре 1917 г. В. А. Ауэрбах: «В Петрограде я нашел жизнь спокойной и привольной… Никто не охранял ни нашей жизни, ни нашего жилища и имущества, и поистине удивительно, что нас не резали и не грабили: поразительно велика в народе сила инерции! Разумеется, благополучие жизни, о котором я говорю, надо понимать относительно, но все же в то время еще было возможно ночью ходить и ездить по городу — мы с женой не раз, возвращаясь с Васильевского Острова на Кирочную, проезжали в часа 2 ночи по совершенно пустой Сенатской и Дворцовой площадям и по Марсову полю в хороших шубах, и никогда не были раздеты или ограблены — можно было достать продовольствие, не было организованного преследования и угнетения буржуазии, выходили буржуазные газеты, шпионаж еще не был возведен в систему и т. д., и т. д.»[1037]. Поджимать население большевики начали только с 14 декабря 1917 г., когда национализировали в Петрограде коммерческие банки, но в провинции банки продолжали действовать еще несколько месяцев, как и раньше.

Прекращение поставок русского золота немедленно сказалось на ситуации в Великобритании. Банк Англии, стремясь компенсировать утрату столь важного источника пополнения резервов, обратил свой взор на колонии. Банк занялся регулярным изъятием золотого обеспечения их валют. Благо это было несложно — оно хранилось в его подвалах. В случае с Индией, например, золотой фонд индийской бумажной рупии, составлявший к началу войны 6,1 млн ф. ст., частично заменили серебряной монетой, а также казначейскими обязательствами. Понятно, что мнения колоний по этому вопросу никто не спрашивал. Мне, да и, полагаю, всем историкам ясно, что центральные власти королевства опасались вспышки национальных движений в разных частях империи после завершения войны. И сегодня мы наблюдаем эти процессы в Великобритании, которые очень далеки от завершения. Особенно в Шотландии, где большая часть населения выступает против Брекзита, несмотря на недавний проигрыш националистов на референдуме о выходе из состава Соединенного Королевства.

Помимо того, англичане под разными предлогами задерживали передачу золота, которое центральные банки стран Латинской Америки, в частности Аргентины, Перу, Чили, Уругвая и других стран, хранили в Банке Англии для обеспечения оплаты своих операций в Европе.

12 апреля 1918 г. было издано правительственное распоряжение о полном запрете вывоза из Англии любой «золотой ликвидности», а также «экспорта в любых направлениях серебра в виде слитков, лома, монеты и любых других предметов, полностью изготовленных из серебра»[1038]. Ну как тут отказаться от соблазна полностью прихватизировать русское золото?

А дальше почему-то случилось чудо — чудо из чудес, чудо необъяснимое: резервы звонкой монеты Банка Англии, составлявшие на 1 января 1918 г., повторюсь, 6,8 млн ф. ст., каким-то необъяснимым, почти волшебным образом, несмотря на все возрастающие военные затраты, взлетели к апрелю 1919 г. до 21,357 млн ф. ст.[1039] А затем вновь подскочили, составив к октябрю 28,5 млн ф. ст.[1040] Более чем в 4 раза! Конечно, некоторая часть денег выплыла из тени в результате различных кампаний по мобилизации соверенов и роста уверенности населения в благополучном для Великобритании исходе войны, а также внедрения правила, что любые запасы золотой монеты и слитков, находящиеся в распоряжении частных банков, должны быть поставлены на учет в Казначействе и по первому требованию властей доставляться в Банк Англии[1041]. Всего же за годы войны (август 1914 — август 1921 г.) Банку Англии удалось выдавить из обращения в свое распоряжение золотой монеты на 65,96 млн ф. ст.[1042] Понятно, что значительная часть ее тут же шла в дело. Но у меня нет сомнений, что большая часть этих сокровищ явно поступила за счет вывоза за рубеж российских резервов.

Какие бы события ни происходили в России, где уже вовсю орудовали японские, американские и британские интервенты с кучей всяких там подручных в лице канадцев, австралийцев или итальянцев, Банк Англии оставался верен себе и копил золото. В итоге, по состоянию на январь 1919 г., Банк Англии нагромоздил в Оттаве столько, что не знал, как толком распорядиться этими резервами. Только золота в слитках наскирдовали на сумму более 30 млн ф. ст., и это не считая существенных объемов в золотой монете. Помимо соверенов, имелось русской монеты на сумму 1 185 544 ф. ст. 19 шил. и 8 пенсов. Банк Англии срочно озаботился тем, как это богатство вернуть в Лондон. Возможно, там, опасаясь распространения «красной заразы», не были уверены, как поведет себя доминион после окончания войны. Ведь многие канадцы считали, и не без оснований, что Лондон должен им за те экономические жертвы, не говоря уже о человеческих, которые их страна принесла на алтарь Британской империи. Пример России, где так лихо расправились с царским строем, выглядел очень привлекательно, и вирус антимонархических настроений распространялся среди канадского пролетариата и люмпенов со скоростью пандемии «испанки».

Переписка Министерства финансов и Банка Англии об уточнении веса русского золота. 25 июля 1917. [Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

Однако любые попытки форсировать вывоз золота из Канады наталкивались на отсутствие грузовых судов. В этой ситуации Банк Англии решил вновь прибегнуть к услугам проверенного партнера — «Доминион экспресс». В итоге все это богатство было успешно переправлено из порта Сент-Джонс в Ливерпуль на 9 судах с 3 марта по 15 апреля 1919 г.[1043]

Сегодня трудно сказать, какую часть золотых слитков составляли российские, но совершенно очевидно, что и в этом случае далеко не все наше золото было потрачено на оплату военных заказов в США. Сколько точно, наверное, знают только сами британцы, а этим секретом они никак и ни с кем не намерены делиться.

Недаром же Ллойд-Джордж, отвечая как-то за дружеским столом в октябре 1918 г. на просьбу подвести итог его действиям по оказанию денежной помощи союзникам на посту министра финансов заявил: «Люди из Казначейства пришли в ужас от моих предложений. Я помню одну ночь [на конференции в Париже в феврале 1915 г. — С. Т.], когда эти чиновники были на грани истерики. И что же в итоге? Мы получили назад все предоставленные в кредит деньги, кроме 10 млн ф. ст., которые мы вернем после войны»[1044]. Полагаю, Ллойд-Джордж, как всегда, явно лукавил, ибо деньги уже все вернулись с хорошей прибылью и с «наваром» для многих частных лиц, в первую очередь для него.

Всего же, по подсчетам американских экономистов, Россия вывезла в интересах Великобритании за время войны золота на 331 млн ф. ст., из которых слитки на 39 млн ф. ст. были проданы, а на 292 млн ф. ст. поступили в качестве обеспечения по кредитам[1045]. Таким образом, речь идет о золоте на сумму 3,3 млрд руб.

Существуют и иные оценки объемов вывоза в Европу и Канаду российского золота в интересах обеспечения финансирования со стороны Великобритании Так, американский профессор Стивен Маркс[1046], специализирующийся на истории России, определяет эту сумму в 200 млн ф. ст. или 2 млрд руб. по довоенного курсу золотого рубля[1047]. Как видим, цифры отличаются разительно.

Согласно же архивным данным Банка Англии, поступление российского золота в Оттаву осуществлялось в соответствии с соглашениями от 30 сентября 1915 и 27 октября 1916 г.

1) В ходе первой доставки от 21 февраля 1916 г. поступили 2 058 315 унций золота по твердой цене 77 шил. 9 пенсов за стандартную унцию, т. е. всего на сумму 8 001 701 ф. ст.

2) 6 августа 1916 г. 1 518 488 унций на сумму 5 903 123 ф. ст., включая британские соверены (в монете) в количестве 2,1 млн штук.

3) 12 февраля 1917 г. 5 144 991 унция на сумму 2 000 156 ф. ст.

4) 6 мая 1917 г. 4 117 308 унций на сумму 16 006 035 ф. ст.

Итого: 12 839 103 унции на сумму 49 912 015 ф. ст.[1048] То есть около 400 т золота.

Первые три поставки были осуществлены в соответствии с договоренностью от 30 сентября 1915 г.

Четвертая поставка происходила в соответствии со ст. 7 соглашения от 27 октября 1916 г., согласно которому британская сторона могла запросить о предоставлении новой партии золота стоимостью 20 млн ф. ст. в случае, если суммарные резервы Банка Англии опустятся ниже 25 млн ф. ст., но никак не ранее 1 января 1917 г. Конечно, именно к этой дате резервы по щучьему велению опустились ниже критической отметки, и англичане тут же запросили русское золото.

Сводная справка Банка Англии о золоте, полученном из России в интересах Великобритании (по состоянию на март 1917 г.). [Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

Но в данном случае сразу бросается в глаза, что не учтена первая поставка на 8 млн ф. ст. из Архангельска. Правда, в том случае золото прибыло в Великобританию, а не в Канаду.

А теперь, уважаемые читатели, давайте ненадолго вернемся в предвоенный июль 1914 г. В верхах царило благодушие: казна переполнена. Выпущенные в обращение кредитные билеты в сумме 1664,7 млн руб. (на 1 января 1914 г.) были обеспечены золотом более чем рубль за рубль: эмиссионное обеспечение золотом с 1 января 1905 до 1 января 1914 г. поднялось с1029,4 млн руб. до 1695,2 млн[1049]. К тому же, по данным Министерства финансов, на май 1913 г. имелись и кое-какие валютные резервы за границей: во Франции — 328 млн руб., Англии — 61 млн руб., Германии — 129,7 млн руб., прочих странах — 19,1 млн руб., т. е. всего 537,8 млн руб.[1050]

Внешняя торговля процветала. Даже по признаниям английских источников, положительное торговое сальдо России с Великобританией и Францией за 1912–1913 гг. составляло в первом случае 18,6 млн ф. ст., во втором — 4,2 млн ф. ст. Еще более поразительные показатели Россия имела в торговле с Германией: ее экспорт, согласно британским данным, превысил импорт из этой страны на 40 млн ф. ст.[1051]

Но бдительность обывателя эта радужная статистика почему-то не обманывала. И если в январе 1913 г. в России в обращении находилось золотой монеты на 628,7 млн руб., то в июле 1914 г., т. е. буквально накануне начала боевых действий, уже значительно меньше — на 463,7 млн руб. Люди словно чувствовали, что грядут тяжелые времена, и куда надежнее припрятать золотую монету дома до лучших дней[1052]. И коллективный разум народа оказался, в который уже раз, мудрее, чем его правителей…

Итак, совершенно очевидно и документально доказано, что всего к середине 1917 г. из России в Великобританию, Канаду, США, Японию было вывезено никак не менее 552 т чистого золота из резервов Российской империи. А с учетом поставок других партий, пусть и не столь значительных, русского золота в Швецию, Персию, Чили, другим союзникам Антанты, некоторых операций периода Временного правительства, использования для нужд военной промышленности и в медицинских целях можно говорить о расходовании не менее 590–600 т золота из предвоенного запаса в 1 600 т. И хотя последняя цифра ставится под сомнение некоторыми исследователями, уверенно можно утверждать, что золотой запас России на начало Первой мировой войны состоял никак не менее чем из 1 400 т золота. К этому следует добавить текущую добычу за период боевых действий, хотя она и не превышала среднегодового объема в 60 млн руб., и возврат из обращения некоторой, весьма незначительной, части золотой монеты в казну. В итоге можно говорить о золотом запасе страны не менее чем в 1 000 т, который достался по наследству от прежней России большевикам в момент захвата власти.

Запомним: 1000 тонн золота.

Как ни усердствовали Барк и Ллойд-Джордж, а итог таков.

Глава 13. Осиное гнездо в китайском интерьере

Как-то в Шанхае — этой признанной Мекке банковского бизнеса первой трети ХХ в. — делегацию Банка России (а в ее состав, помимо председателя С. М. Игнатьева, входил только я) пригласили посетить музей истории банковского бизнеса крупного китайского банка. Надо сказать, экскурсия произвела впечатление и площадью, и богатством, и продуманностью экспозиции. Кстати, это отличная практика, когда кредитные организации содержат свои собственные музеи, открытые для публики, — а залы далеко не пустовали, посетителей насчитывалось изрядно, причем было видно, что многие пришли семьями. И вдруг на одном стенде я обнаружил акцию Русско-Китайского банка, которую экскурсовод представил мне с особой гордостью. К своему стыду, тогда я особого внимания этому факту не придал. Просто зафиксировал такой факт. Знал бы я тогда, какое место займет в моем исследовании этот банк, наверное, поинтересовался бы, что еще можно выжать из имеющихся в распоряжении китайцев документов, ведь главная контора созданного в декабре 1895 г. по инициативе С. Ю. Витте банка находилась в Шанхае! Но я так не поступил. Чего уж теперь сожалеть, просто, возможно, кого-то эта история моего равнодушия научит быть более внимательным.

Согласно «Конвенции между Россией и Китаем о Ляодунском полуострове», подписанной в Пекине 27 марта 1898 г., Россия получала на 25 лет «в арендное пользование порты Артур (Люшунь-коу) и Та-лянь-вань вместе с прилегающим к этим портам водным пространством». В соответствии со ст. IV «Порт-Артур, как исключительно военный порт», предоставлялся «в пользование только русским и китайским судам». В Та-лянь-вань (также — Да-лянь-вань/Далянь или Дальний) могли заходить и иностранные торговые суда. Вместе с тем не следует забывать, что русские военные корабли вошли в гавань Порт-Артура уже 14 декабря 1897 г., фактически захватив порт. Началось активное освоение новых территорий. И особая роль в развитии экономической экспансии была отведена Русско-Китайскому банку.

Сегодня для меня совершенно очевидно, что помимо официальных задач, которые ставило перед собой созданием Русско-Китайского банка российское правительство, это учреждение имело и другую, неофициальную миссию. Именно в период работы банка, а время тогда было в Китае, да и на всем Дальнем Востоке лихое, Русско-Китайский банк стал тем местом, где сформировалась основа возникшего в недрах российского Министерства финансов своеобразного осиного гнезда — того эмбриона, из которого в недалеком будущем выросла мощная международная мафиозная группировка, самым непосредственным образом причастная к разграблению золотого запаса России. Как говорил один из персонажей весьма популярного в свое время «фантастического» романа, в котором описывалась российская действительность того времени, «и во главе разбойной шайки, разумеется, финансовое ведомство»[1053].

И эта тайная структура, пусть и не повязанная клятвами на крови, но свято чтившая неписаные правила омерты, надолго пережила и существование имперского Министерства финансов, и саму монархию.

Если внимательно проследить историю подавляющего большинства персонажей, игравших заметную роль в выводе русского золота за границу, то практически все они в то или иное время прошли «школу» личной наживы, широко процветавшую в операциях государственного, по сути, Русско-Китайского банка. Несмотря на декларируемый частный характер, форму организации, участие иностранного — французского — капитала, банк полностью управлялся государством, поскольку постепенно его главным акционером стало казначейство. Это признает и сам Барк. «Министерство финансов… контролировало Русско-Китайский банк через своих представителей»[1054], — прямо заявляет он. Благодаря казенному патронажу, политическим задачам и мощному покровительству банк широко раскинул свою сеть: его отделения росли и в Китае, и в Маньчжурии, и в России, как грибы после обильного золотого дождя.

Именно в этом банке сошлись пути Барка, Шипова, Путилова[1055], Ермолаева, Замена, Угета и еще одного очень важного персонажа, который появляется на первых ролях в этой связке уже после 1917 г. Вот о нем сейчас и пойдет речь. Это Леонид Федорович Давыдов[1056], как его называли, «блестящий ученик» Витте. Именно этот чиновник, а не Барк стоял у истоков создания мафиозной структуры, которая начала свою негласную разрушительную для интересов России деятельность в Русско-Китайском банке, а потом и подчинила себе элитное подразделение Министерства финансов, поразив метастазами коррупции его, можно сказать, мозг — Особенную канцелярию по кредитной части[1057]. Леонид Федорович, будучи особо приближенным человеком И. П. Шипова, которому безраздельно доверял Витте, а затем и отлично сработавшись с Коковцовым, фактически безраздельно господствовал в Особенной канцелярии по кредитной части с 1905 по 1914 г., беззастенчиво привлекая туда на работу своих родственников.

Кстати, Русско-Китайский банк с 1898 г. держал счета казначейства. Это давало ему возможность занимать доминирующее положение в Порт-Артуре, причем для города была установлена грабительская кредитная ставка — 8 %, тогда как во Владивостоке — 5 %. Банк активно занимался спекуляциями с недвижимостью, скупая здания и земельные участки по дешевке и перепродавая их втридорога, в том числе и русским военным властям. При этом активно использовались казенные деньги. По взаимовыгодной договоренности с китайскими ростовщиками банкиры предоставляли им кредиты, средства от которых те «размещали» среди китайских купцов под двойной-тройной интерес. Процветали махинации с курсом при обмене валют. Для частных лиц все услуги банка стоили неимоверно дорого. Монополия! «А дела все сплошь таковы, что расстрелять мало! — с возмущением писал о деятельности банка известный публицист того времени С. Ф. Шарапов. — Нет, кажется, такой пакости по отношению к казне, так и к краю, к публике, которая бы не проделывалась в Китайском банке»[1058].

Здесь явно содержится намек на деятельность Давыдова, который проворовался «на десятки миллионов» в русско-японскую войну. Якобы он сдавал японцам транспорты со снабжением для Порт-Артура. Но к этому эпизоду мы еще вернемся. Пока же несколько пристальнее взглянем на деятельность самого банка.

Не только русские и китайские клиенты и купцы страдали от злоупотреблений персонала банка. Особый резонанс в обществе и прессе получил случай с американским предпринимателем Дэвидом Кларксоном[1059], бизнесменом весьма активным, умело действовавшим в различных отраслях, включая судоходство, а потому хорошо известным на Дальнем Востоке. Кларксон даже умудрился в годы русско-японской войны оказать большую услугу русским властям, когда по их просьбе наладил срочные поставки из Австралии мороженого мяса, в том числе и для снабжения армии. Все, кто знал этого американца, отмечали не только его предприимчивость и умение адаптироваться к русским условиям, но и предельную порядочность в ведении дел и отношениях с партнерами. И все у него шло хорошо, пока Кларксон, замыслив строительство крупного современного кирпичного завода, не обратился за кредитом в Русско-Китайский банк, широко развернувшийся к тому времени не только в Китае и Маньчжурии, но и на русском Дальнем Востоке. И хотя многие купцы предупреждали Кларксона, что сотрудничество с этим банком может кончиться для него плачевно, тот не внял предупреждениям. Итак, кредит получен, завод построен, деньги вложены без остатка, но циклы производства кирпича и строительства тогда носили в регионе сезонный характер. И хотя завод готов приступить к работе, осталось только дождаться начала сезона, ибо зиму не отменишь, банк внезапно потребовал немедленно досрочно вернуть кредит. Естественно, без производства и продажи готового кирпича сделать это невозможно, но банкиры неумолимы. Тут же появились судейские, дело завертелось, и завод, что называется, с иголочки вмиг перешел в собственность Русско-Китайского банка. Кларксон бросился искать справедливости. Но судьи, прокурорские и банкиры стояли монолитной стеной. Не помогло даже вмешательство генерал-губернатора: все «по закону». Обобранный до нитки доверчивый предприниматель лишился всего, его бизнес был уничтожен. На нем повис огромный долг в 800 тыс. рублей. Но броню Русско-Китайского банка не мог пробить никто: Витте стоял горой, покрывая все «операции» нечистых на руку банкиров, отвергая любые претензии. И, конечно, особая роль в проворачивании всех этих схем принадлежала представителю правительства в Правлении Русско-Китайского банка. А таким представителем и являлся многие годы Леонид Федорович Давыдов. «Ну, раз казенный директор, значит, воровство благословлено»[1060]. К такому выводу приходит персонаж популярного в те годы «фантастического» романа «У очага хищений», написанного по мотивам деятельности персон из Русско-Китайского банка. Да, возможно, его автор С. Ф. Шарапов[1061], известный своей критикой политики С. Ю. Витте, особенно при переходе к золотому обращению, пристрастен. Но, полагаю, врать ему было трудно, ибо за всеми якобы вымышленными персонажами современники безошибочно угадывали дела конкретных русских предпринимателей, потерпевших от махинаций хищников из Русско-Китайского банка[1062]. Кстати, тот кирпичный завод функционирует до сих пор, понятно, многократно модернизированный, но там же. Ну, а что же Кларксон? — спросите вы. Кларксон не сдавался, боролся за справедливость. Заводил новые предприятия. В итоге подорвал здоровье. Умер в Харбине на вокзале от сердечного приступа, приехав по делам на КВЖД.

Скорее всего, именно во время работы в Особенной канцелярии по кредитной части, которую тогда возглавлял будущий управляющий Государственным банком и министр финансов Э. Д. Плеске[1063], сошлись пути Давыдова и Барка. Петр Львович поступил туда в качестве младшего помощника столоначальника с чином коллежского секретаря в мае 1892 г. Но и дальше их жизненные курсы далеко не расходились. Оба, кстати, стажировались в банке Мендельсона.

Кстати, в это же время, а точнее с 1889 г., здесь же начал служить и выпускник Петербургского университета Александр Рудольфович Менжинский[1064], проработавший в Особенной канцелярии по кредитной части около 20 лет, до 1909 г., когда он с должности начальника отдела «эвакуировался» в частный банковский бизнес. Да, вы не ошиблись: знаменитый чекист Вячеслав Рудольфович Менжинский[1065] приходился родным братом Александру Рудольфовичу. И здесь у меня закрадывается шальная мысль: а не этим ли старым добрым знакомствам обязаны и Петр Львович, и Леонид Федорович своим счастливым билетом в более безопасные края из подконтрольного большевикам Петрограда, ведь Вячеслав Рудольфович тогда фактически занимал должность наркома финансов? Но над этим вопросом поразмыслим в другой раз, на досуге, а пока вернемся к нашим основным героям.

Особенно прочные отношения у Барка с Давыдовым установились с тех пор, как первый, являясь директором отделения заграничных операций Петербургского отделения Государственного банка, стал членом Правления Русско-Китайского банка. И пусть читателя не вводит в заблуждение название должности Барка, именно через его руки шли практически все иностранные платежи, поскольку центральный офис банка к тому времени этим не занимался. Тут уж Давыдов развернулся, особенно во время русско-японской войны. Воровал миллионами. Схема была проста: грузили пароходы всяким хламом, который приобретался по бешеным ценам под видом высококачественных товаров. Все это якобы продовольствие предназначалось для снабжения героического гарнизона Порт-Артура. Дышащие на ладан суденышки направлялись на «прорыв» морской блокады. Но японский флот их успешно перехватывал, почему-то исключительно в одном и том же месте, ибо «секретный» маршрут никогда не менялся (явно военная хитрость какая-то), арестовывал за военную контрабанду и отводил в качестве приза в контролируемые им порты. И все работало отлично. Но дотошные японцы, наверняка по своей глупости, зачем-то добросовестно актировали все грузы. Нет, чтобы просто взять да потопить. Определенно, что-то недоработала японская разведка, не пояснила наивным флотским, что агента надо беречь. К досаде нашего комбинатора, выяснялось, что на борту вместо продуктов питания рваные мешки и металлолом, да и то по весу в два раза меньше, чем проходило по документам, которые подписывал Давыдов. Но деньги-то уходили сполна. После войны, как водится в России, долго работали комиссии, шло следствие, которое выявило по крайней мере 53 эпизода предательства интересов страны и кражи. Но связи Витте и золото Давыдова оказались сильнее закона, к тому же в дело явно были вовлечены весьма высокие чины. В результате все прошло, как надо: отмазался. Леонид Федорович не только успешно выскользнул из атрофированных ручонок русской фемиды, но и продолжил успешную карьеру. А в 1912 г. даже удостоился орденка — Св. Владимира IV степени[1066]: вероятно, «за безупречную службу». Вот так-то.

И здесь у меня остается один неясный пока что вопрос: был ли причастен к махинациям Давыдова Шипов? Что посвящен — сомнений нет. Но вот причастен ли Иван Павлович, делился ли с ним Леонид Федорович? Во время русско-японской войны И. П. Шипов — директор департамента Государственного казначейства. При этом действительный статский советник Шипов возглавляет учрежденную по высочайшему указанию Комиссию по выработке правил управления портом Дальним, а также… верно: в 1899–1902 гг. состоит членом Правления Русско-Китайского банка[1067]. Так что не знать о художествах Давыдова он не мог. И все же именно с назначением в 1905 г. Шипова министром финансов Российской империи тот становится вице-директором Особенной канцелярии по кредитной части. Совершенно очевидно, что это назначение не могло состояться без одобрения министра.

Что касается Барка, то Шипов был с ним знаком, еще когда работал вице-директором Особенной канцелярии по кредитной части. Сам Барк на тот момент являлся секретарем при управляющем Государственным банком[1068].

К слову, оклад Давыдова в качестве члена Правления Русско-Китайского банка составляет 60 тыс. руб. в год. Это в несколько раз больше, чем полагалось директору Особенной канцелярии по кредитной части. Не меньше получали и другие наши персонажи. Согласитесь: неплохой приварок. И чем же они занимаются? «Делает эта теплая компания то же, что и везде, и всегда: получает жалование, делит наградные и затем не только ничему не мешает, но и покрывает все пакости и отстаивает, где следует, в „сферах“»[1069].

В это время он в качестве вице-директора Особенной канцелярии по кредитной части плодотворно продолжает сотрудничать с Барком, который с 1906 г. становится директором Петербургского отделения Государственного банка, т. е., по сути, отвечает за сохранность валютного и золотого запаса империи.

Ну, а уход Леонида Федоровича в частный банковский бизнес с поста директора Особенной канцелярии по кредитной части с приходом Петра Львовича в кабинет министра произошел явно не по причине сомнений нового главы ведомства в его чистоплотности. Просто наступило время отправить изворотливого чиновника, как тогда говорили, «на кормление». Давыдов тут же возглавил одну из крупнейших кредитных организаций в стране — Русский для внешней торговли банк, имевший помимо 66 филиалов в России, 4 отделения за рубежом (в Париже, Лондоне, Генуе и Константинополе)[1070]. Примечательно, что членами Совета там состояли бывший председатель Совета министров и министр финансов В. Н. Коковцов и бывший министр иностранных дел Н. Н. Покровский. Знали ли они о скандальной репутации Давыдова? Безусловно. Именно отделение Русского для внешней торговли банка в Париже и стало комфортным пристанищем для Давыдова в эмиграции после бегства из большевистской России. И хотя материнский банк в 1917 г. был национализирован коммунистами, парижское отделение сохранилось, и Леонид Федорович, возглавив теперь уже созданный на его основе отдельный банк, явно не бедствовал.

Так что работа в коммерческом банке не была тягостной ссылкой для бывших чинов Минфина, позволяя легко легализовать все нажитые непосильным трудом на государевой службе капиталы. Именно это ранее с успехом проделал и сам Барк, став в 1907 г. директором-распорядителем и членом правления Волжско-Камского банка. Это положение не только обеспечивало ему «баснословно высокий оклад», но и позволило достоверно оправдывать ранее накопленные средства. Теперь Петр Львович официально стал именоваться богатым человеком. А какие могут быть вопросы, когда его официальный оклад в банке по крайней мере в десять раз превышал зарплату имперского министра финансов. И это, не считая всяких там сладких коврижек, в виде премий, процентов с бумаг, участия в доходах.

Безусловно, едва заняв кресло министра финансов, Барк озаботился расстановкой на важнейшие посты своих людей. Ключевой в этой схеме являлась должность управляющего Государственным банком. Подходящий кандидат в запасе у Петра Львовича имелся. И он сходу предложил на эту позицию И. П. Шипова. Не обидели и его предшественника А. В. Коншина[1071], у которого еще до ухода с прежней должности уже был «подписан выгодный контракт с Русско-Азиатским банком»[1072].

К сожалению, Барк до прихода на высокие государственные посты получил необходимый опыт выживания в структуре зарубежной финансовой элиты, стажируясь в банке Мендельсона в Берлине[1073], Рейхсбанке, а также в финансовых предприятиях Великобритании, Франции и Голландии. Затем длительная работа на высокооплачиваемой должности наемного менеджера с размытым кругом полномочий в крупном частном банке позволила ему не только окрепнуть материально и почувствовать вкус больших денег, но и уверовать в собственные силы, что в любой ситуации ему удастся обеспечить свое благополучие и без государственной службы, точнее, без службы на Россию. Назначение на пост министра было для Барка «многообещающим началом в блестящей карьере»[1074].

Наиболее подозрительных из числа руководителей большевиков особенно беспокоил тот факт, что Красин все охотнее шел на сближение с представителями крупного бизнеса. Он стал практически своим человеком в доме давнего близкого знакомого, небезызвестного в России предпринимателя Лесли Уркарта[1075], в загородном поместье которого регулярно отдыхал. 15 октября 1926 г. состоялась весьма примечательная встреча Красина и главы Банка Англии Монтегю Нормана[1076], которую организовал все тот же Уркварт. А ведь Норман занимал тогда особое положение не только в финансовой системе Великобритании, но и среди мировых лидеров этого важнейшего сектора экономики. Совместно с главой Федерального резервного банка Нью-Йорка и с президентом Рейхсбанка Яльмаром Шахтом[1077] он фактически выстраивал мировую послевоенную систему. Беседа у Красина и Монтегю Нормана, как утверждает И. М. Майский, получилась очень обстоятельная и откровенная, хотя управляющий Банком Англии и поставил под сомнение перспективы получения Советским Союзом долгосрочного займа от Великобритании[1078].

Управляющий Банком Англии Монтегю Норман. [Из открытых источников]

Контур фигуры Петра Львовича постоянно маячит на «втором плане». Оставаясь «за кадром», Барк, словно черт из табакерки, появляется каждый раз, когда Красин встречается с крупными финансистами, да и политиками. Еще будучи советским послом в Париже, Красин активно контактирует с Путиловым, который восстановил деятельность Русско-Азиатского банка вне пределов России на основе его зарубежных отделений. А заново расцвела эта дружба еще в 1921 г., когда Красин в Париже вел переговоры с Путиловым о создании совместного банка в интересах Советской России, где готовилась знаменитая денежная реформа, приведшая к появлению в обращении золотого червонца. А дальше еще интересней.

А. И. Путилов в свое время… верно: входил в правление Русско-Китайского банка. Понятно, что русско-японская война и художества руководства не могли для банка пройти бесследно: его финансовое положение пошатнулось. Спасти банк был призван Путилов, который по рекомендации Витте возглавил его в 1912 г. И именно Алексей Иванович, как мы уже знаем, продвинул Красина в члены Совета директоров Русско-Азиатского банка, созданного на базе Русско-Китайского банка.

Не будем забывать, что Путилов — близкий друг Красина — не только известный русский предприниматель, но и крупный царский чиновник — заместитель министра финансов. К тому же замешанный в контрреволюционном заговоре. Весной 1918 г., спасая свою жизнь, Алексей Иванович бежал по льду Финского залива из революционного Петрограда за границу. Это привело в бешенство советские власти. В отместку по причине «соучастия в корниловском заговоре» все имущество председателя Правления Русско-Азиатского банка А. И. Путилова было конфисковано. Именно так и указано в подписанном лично Лениным декрете[1079]. А такое в те годы не забывалось!

И как, позвольте вас спросить, поддержание тесных отношений с капиталистом-контрреволюционером соотносится с образом большевистского лидера? Не совсем понятно. И на чем зиждется эта взаимная тяга к общению? Одних дружеских чувств и приятных общих воспоминаний явно недостаточно, чтобы Красин так рисковал. Тут явно просматривается деловой интерес. Конечно, сегодня можно дать много объяснений, но для меня вполне очевидно, что через связку Давыдов — Путилов контакт с Красиным мог поддерживать… Барк. Общих интересов более чем достаточно — золотое наследие России, точнее две его части: то, что вывезено из страны до октября 1917 г., и то, что после. Красин к тому моменту отчаянно нуждался в пополнении своих ресурсов. И Барку было что ему предложить, тем более они могли быть еще более полезны друг другу в случае перевода Красина в Лондон.

Леонид Борисович переезжает к новому месту назначения в Лондон, идет в Банк Англии, и здесь вновь на стенах коридоров здания «Старой Леди»[1080] появляется тень Петра Львовича. Я не говорю уже о Ллойд-Джордже, тут все ясно. Есть ли этому логичное объяснение? Полагаю, есть. Это русское золото, к судьбе которого так или иначе причастны все персонажи нашего ребуса.

Надо сказать, перерождение Барка произошло не на пустом месте. Еще во время работы в Волжско-Камском банке его репутация оказалась подмоченной. Причем весьма основательно. По воспоминаниям современников, Петр Львович якобы не совсем законно «сцапал акций на 250 тысяч рублей, которые пришлось вернуть». Эти бумаги он записал на имя своей любовницы, муж которой, прознав про связь молодой жены, отравился. Так ли это было или нет, но большая разница в возрасте супругов давала основания для домыслов. И почему-то в этом скандале все время всплывало имя банкира Барка[1081].

Петр Барк, конечно же, не являлся предателем в глазах британской короны. Он просто своевременно принял единственно верное решение и встал на правильную сторону. После памятной встречи с царем в начале 1917 г., когда Николай II попросил у него 200 тыс. рублей наличными из своего секретного фонда, Барк понял, что пришел час окончательно перейти на сторону англичан. Он верно служил Ллойд-Джорджу после той памятной встречи в феврале 1915 г. в Париже. Они и далее неоднократно контачили на разных переговорах, как официально, так еще больше в приватной обстановке. Каналы вывода Барка на Запад через Финляндию были отработаны заранее, хотя он ими в конечном итоге не воспользовался. Барку только и оставалось немного «пострадать» от притеснений новых властей, правда, в любом случае без особого для себя риска.

Что касается длительного непринятия Барком британского подданства, то здесь все логично и понятно: формально сохраняя российское гражданство, а точнее, оставаясь подданным несуществующей Российской империи, Барк как бы придавал законность всем операциям с российскими ценностями, включая золото. Он, живая и говорящая тень последнего министра финансов Российской империи, которой, с точки зрения многих западных банкиров, все еще принадлежали ценности страны, да и царской семьи вообще, позволял им как бы сохранять профессиональное спокойствие в сомнительных операциях с золотым наследием российской монархии, ведь власть большевиков на Западе долго не признавали. Ллойд-Джорджу это было нужно для того, чтобы через Барка создать видимость законного и добросовестного распоряжения царским наследством. Поскольку Барк оставался иностранцем, то не мог работать на правительство Великобритании, но это не мешало ему успешно «трудиться» в Банке Англии, формально частном предприятии.

Для нас же особо важен тот факт, что на момент встречи с Красиным главным советником Монтегю Нормана по русским вопросам в Банке Англии является Барк. В своей вступительной статье к «Воспоминаниям» П. Л. Барка «„Непотопляемый Барк“: финансист и политик» С. В. Куликов пишет: «В Англии Петр Львович сделал не менее блистательную карьеру, чем в России, благодаря не только профессиональной незаменимости, но и начавшейся еще во время его поездок за границу в 1915–1916 гг. дружбе с Монтегю Норманом (1871–1950), который как раз в 1920 г. стал управляющим Английским банком. М. Норман назначил П. Л. Барка своим советником по восточноевропейским делам и в административные советы аффилиаций этого банка — Англо-Австрийского, Англо-Чехословацкого, Хорватского, Британского и Венгерского банков и Банка стран Центральной Европы». Кроме того, П. Л. Барк представлял также управляющего Английским банком в «Нэшнл сити банке» «и, главное, являлся директором-распорядителем Английского международного банка, располагавшегося на фешенебельной Ломбард-стрит»[1082]. Среди англичан он получил известность как «A great Anglo-Russian» — «Великий англо-русский». Именно в таком порядке, а никак не наоборот. И это при том, что сами англичане не очень высоко оценивали результаты деятельности Барка на посту министра: «Что касается Барка и финансов, то война была сплошной катастрофой, и все, что можно было сделать, это оттянуть наступление огромных потрясений на возможно более поздние сроки, широко прибегая к временным уловкам»[1083].

Что касается работы Барка в Банке Англии, то здесь все логично. Не имея официально до 1933 г. британского паспорта, Барк не мог находиться на королевской службе. А Банк Англии, формально являясь частным предприятием, мог трудоустроить иностранца. Остальные же утверждения С. В. Куликова вызывают у меня большие сомнения.

Во-первых, я совершенно не верю в версию о так называемой дружбе с Монтегю Норманом, которая якобы и позволила Барку отлично устроиться в туманном Альбионе. И чтобы понять, почему я в этом убежден, давайте немного разберемся в том, кем же был Монтегю Норман, не только по карьере и жизненному пути, но и по личным качествам.

Монтегю Норман, оставивший заметный след в банковской истории Великобритании, был крайне нелюдимым человеком. Недаром автор весьма популярной на Западе, да и в России книги «Повелители финансов» Лиакват Ахамед, кстати, имеющий огромный практический опыт работы в инвестиционном банкинге, назвал главу, посвященную Монтегю Норману, «Странный и одинокий». Я специально поинтересовался, как же называется этот раздел на языке оригинала и выяснил — «A strange and lonely man». Как видим, перевод весьма точно передает идею автора.

Монтегю Норману повезло родиться в семье потомственных банкиров: «его мать и отец происходили из двух самых известных финансовых династий Англии»[1084]. А его дед являлся старшим партнером «Браун Шипли»[1085] и компаньоном американского инвестиционного дома «Братья Браун»[1086] более 35 лет. Так что «его профессиональная генеалогия была безупречна». Но «Монтегю Норман, казалось, с малых лет был плохо приспособлен к жизни. Поступив по семейной традиции в престижный Итон, — пишет Ахамед, — он предпочитал держаться особняком»[1087].

В 1892 г. Норман начал работать в качестве стажера в семейной фирме «Мартинс-банк» (Martins Bank), где были партнерами его отец и дядя. В 1894 г. он решил перейти в банк деда по материнской линии «Браун Шипли», что позволило ему уехать в Нью-Йорк, где он два года проработал в офисе опять же семейной компании «Братья Браун». В Большом Яблоке Норман чувствовал себя комфортнее, чем в Лондоне.

В конце июля 1913 г. он вновь партнер в банке «Браун Шипли». По-прежнему холост в свои 43 года. Живет один в компании семи слуг близ Холланд-парка в Уэст-Энде в двухэтажном особняке Торп-лодж, имеющем «аскетический и мрачный вид», который делает его «похожим на монастырь миллионера». Любимое развлечение Нормана — концерты камерной музыки Брамса и Шуберта в исполнении известных струнных квартетов, которые проходят в огромной музыкальной комнате его особняка со сводчатым потолком. На них Норман единственный слушатель и ценитель: «он предпочитал вращаться в более пестрых кругах художников и дизайнеров»[1088].

К середине 1915 г. Норман разругался с компаньонами и отошел от дел в «Браун Шипли». Его пригласил быть своим нештатным советником (неофициально и без оклада) заместитель управляющего Банком Англии Брайен Кокейн. Возможно, сыграло роль то обстоятельство, что оба его деда входили в Совет директоров Банка Англии, обоим предлагали быть его управляющим. Правда, согласился только один.

В общем-то «никого не удивило, — пишет Лиакват Ахамед, — что с такой родословной Монтегю Норман в конце концов оказался в банке [Англии]. Тем не менее, когда он приступил к работе в 1915 г., за плечами у него была непродолжительная и не слишком впечатляющая карьера. Через несколько недель после его появления в банке лорд Канлифф, в ту пору губернатор[1089], заметил: „Вон опять идет этот странный тип с рыжей бородой. Вы знаете, кто это? Я постоянно вижу, как он слоняется по банку как неприкаянный, словно не может найти для себя лучшего занятия“. Мало кто в ту пору предвидел, что этот „тип“ сделает головокружительную карьеру. В его прошлом не было и намека на то, что он способен возглавить центральный банк. Однако спустя три года его избрали заместителем управляющего, а еще через два — управляющим, и эту должность он будет занимать в течение неслыханного ранее срока — 24 года»[1090].

Только 15 декабря 1915 г. Монтегю Норман был наконец-то назначен «ассистентом управляющего» Банком Англии и состоял в этом качестве до весны 1918 г., когда 28 марта занял должность заместителя управляющего. И затем, ровно через два года, опять-таки 28 марта 1920 г., стал управляющим Банком Англии[1091]. В марте 1916 г. Норман был «всего лишь консультантом заместителя управляющего»[1092].

Так что говорить о том, что Барку удалось подружиться с Монтегю Норманом еще во время его приездов в Лондон во время войны, вряд ли уместно. Конечно, ничего нельзя исключать. Но среди многих сотен документов, относящихся к вопросам сотрудничества с Россией до октября 1917 г., которые мне пришлось просмотреть в архивах Лондона, да и в самих воспоминаниях Барка имя Нормана не встречается. К тому же его деловые интересы были далеки от тех вопросов, которыми занимался министр финансов России со своими западными партнерами.

На мой взгляд, определенный свет на ситуацию с резким возвышением Барка в Англии проливает в своих воспоминаниях Коковцов. В декабре 1918 г. Владимир Николаевич в сопровождении довольно известного в то время околобанковского деятеля Г. А. Виленкина[1093] встретился в Лондоне с Ревелстоком. Лорд принял его с супругой чрезвычайно доброжелательно. Затем Коковцов описывает эпизод, когда Ревелсток вдруг пригласил его в соседнюю комнату. А далее я хочу предоставить слово самому Владимиру Николаевичу: Ревелсток «попросил не отказать ему в величайшем одолжении и дать слово, что я исполню его просьбу. Не понимая еще, что именно он имеет в виду, я сказал, что всегда рад исполнить его желание, а сейчас в особенности, когда вижу наглядные доказательства его расположения ко мне. По его звонку пришел его секретарь, которого я однажды видел в Петрограде. Ревелсток что-то сказал ему на ухо, тот вышел и вернулся через минуту, держа в руках чековую книжку. Ревелсток стал уговаривать меня принять ее от него, так как он уверен, что я нахожусь в трудном материальном положении, отказ мой его глубоко обидит и покажет только, что я не хочу верить в искренность его отношения ко мне. „Время переменчиво, — сказал он, — я верю, что все вернется в прежнее положение, и вы будете иметь возможность отдать ваш долг Ревелстоку, если не захотите видеть в нем своего искреннего друга“. Мне не оставалось ничего другого, как взять эту чековую книжку, конечно, с твердым намерением никогда не воспользоваться ею. Она покоилась в моем письменном столе в полной неприкосновенности до 1925 года, когда мне удалось наконец после целого ряда безуспешных попыток вернуть ее лорду Ревелстоку незадолго до его кончины». И далее следует фраза, которая заставляет задуматься о действительном посыле автора, столь подробно изложившего этот эпизод своих длительных отношений с лордом Ревелстоком: «Мне доставляет истинное удовольствие рассказать об этом благородном поступке для сведения всех наших общих знакомых в Лондоне и Париже»[1094].

Коковцова и Ревелстока связывали давние и тесные отношения. Насколько бескорыстные со стороны бывшего российского министра финансов, мне судить трудно. Однако у меня нет сомнений в другом: лорд был прекрасно осведомлен об истинном содержании отношений Барка и Ллойд-Джорджа. Возможно, потомственному банкиру, привыкшему сознавать и уважать законное право каждого участника на часть прибыли с выгодной сделки, показалось несправедливым, что весь гешефт от операций с русским золотом достался только одному человеку с той стороны — П. Л. Барку. И Ревелсток счел для себя принципиально важным поделиться этим доходом с человеком, с которым давно состоял в партнерских отношениях. Безусловно, в свое время и Коковцов, занимая пост министра финансов, дал банку Берингов неплохо заработать на операциях с российскими ценными бумагами. Поэтому, предлагая «бедному» беженцу, попавшему в трудную ситуацию на чужбине, чековую книжку, банкир пытался таким образом хоть в какой-то мере восстановить справедливость, как он ее понимал. Сам Коковцов не пишет, какая именно сумма стояла за той чековой книжкой, ведь без этого она стоила не более бумаги, из которой изготовлена. Однако для Коковцова важным было именно то обстоятельство, чтобы об этом факте узнали окружающие. И в этом плане намек на «общих знакомых в Лондоне» очень показателен: Коковцов дает Барку понять, что он знает о его истинной роли в судьбе золотых резервов России, знает о его измене и обогащении за счет этого предательства. Для меня смысл всего этого эпизода из воспоминаний Коковцова совершенно понятен и не вызывает сомнений. Конечно, со мной могут не согласиться, но я вижу этот факт так.

А вот свидетельство еще одного представителя российской эмиграции, уже известного нам бывшего министра земледелия А. Н. Наумова: «Опишу последнюю нашу с ним [Барком. — С. Т.] встречу в 1928 году, ровно через десять лет после ялтинского завтрака. Дежурный курьер доложил обо мне. После некоторого ожидания в банковской роскошной приемной я был впущен в большой светлый кабинет, великолепно отделанный в строго английском стиле красным деревом и уставленный массивной кожаной мебелью. Все кругом было чисто, тихо, богато и величественно. Из-за солидного письменного стола поднялся ко мне навстречу элегантно, как только в Лондоне это умеют, одетый, по-прежнему свежий, розовый, слегка поседевший, по-прежнему приветливый Петр Львович, который тепло меня обнял, усадил рядом с собой в удобное кресло и стал делиться своими лондонскими впечатлениями, ясно говорившими об исключительном успехе на службе и в жизни. Передо мной сидел человек, сумевший восстановить почти полностью условия своей профессиональной деятельности, материальную обеспеченность и видное положение в обществе»[1095]. Да, с последними двумя выводами автора не поспоришь.

Определенно, Барк относился к той категории эмигрантов, которую А. Н. Наумов весьма точно определил, не называя прямо это слово. Это «некоторые лица, правда, весьма немногие, [которые] сумели всплыть [выделено мною. — С. Т.], выбраться на берег, хотя и на чужой, сумели быстро оправиться, окрепнуть и почти целиком восстановить свое прежнее личное благополучие. К этой категории „счастливых“ беженцев надо причислить и бывшего министра Барка. Благодаря установившимся в былое время финансово-банковским связям, личным способностям и практическому складу своего житейски-мудрого ума он сумел так поставить себя в Лондонских высших деловых сферах, что в несколько лет стал главным директором-распорядителем в одном из крупнейших банков на „Ломбард-стрит“, получил солидное содержание и имел честь быть принятым английским королем, который дал ему титул»[1096].

Лично меня, прямо скажу, покоробило слово «всплыть», куда уж образней можно сказать о человеке, которому удалось вынырнуть из страшного омута революционной смуты. Ну, а что касается «личных способностей», то короли любят предателей, особенно тех, кто помогает грабить своего прежнего суверена. Барк, следует признать, в этом преуспел. Петр Львович, впоследствии ловко преобразился в «сэра Питера Барка», подданного британской короны, произведенного Георгом V в 1935 г., т. е. еще до получения подданства Великобритании, за особые услуги королю в рыцарское достоинство, ну и ставшего кавалером всяких там их орденов.

Как П. Л. Барк вел монаршие дела в Лондоне, я судить не берусь, но, похоже, явно в интересах британской, а не российской короны, которой он присягал. Но в одном дельце Петр Львович явно отличился, успев еще приложить руку к переходу во владение короны британской не только казенных денег короны российской, но и коллекции личных украшений матери-императрицы Марии Федоровны, супруги Александра III. Сегодня эта мутная история не совсем внятной «покупки» драгоценностей с запутанными и по сей день не оконченными денежными расчетами преподносится как «спасение царских украшений» британской королевской семьей, у которой они находятся и по сей день.

Не буду вдаваться в детали этой истории, отмечу только, что после смерти императрицы Марии Федоровны с ее коллекцией драгоценностей, действительно уникальной, которой она очень дорожила, стали происходить странные вещи. Вывезти ее в Великобританию из Дании был командирован именно Барк, оценивавший стоимость украшений в полмиллиона фунтов стерлингов. Далее идет такая головоломка, что разобраться в ней не могут и по сей день что российские историки, что британские. Но, по некоторым данным, часть наиболее уникальных украшений в конечном итоге оказалась в распоряжении большой ценительницы ювелирных изделий английской королевы Марии, давно положившей глаз на эти сокровища, и… супруги Петра Львовича Софи, тоже очень любившей всякие там золотые редкости и бриллианты.

Конечно, великие княгини Ксения Александровна и Ольга Александровна[1097] кое-какие деньги за это драгоценное, в прямом смысле слова, наследие получили, но далеко не все. Как минимум 250 тысяч фунтов где-то затерялись. Доплачивать за шалости королевы Марии пришлось, по некоторым утверждениям, даже ее внучке королеве Виктории уже где-то в 1968 г. Так ли это на самом деле, я утверждать не берусь. А тем, кого этот вопрос очень заинтересует, рекомендую обратиться к книге В. В. Кузнецова «По следам царского золота»[1098]. Так что этот перевертыш вполне заслужил свое лондонское благополучие, Недаром Петр Львович оставил после себя вполне солидное наследство.

Интересно, что и все «птенцы гнезда» Барка на Западе тоже оказались в эмиграции. Правда, никому из них не пришлось идти ни в парижские таксисты, ни в домашнюю прислугу, ни тем более в шахтеры. Никто из числа чиновников Министерства финансов, являвшихся заграничными представителями Барка, не бедствовал. А большинство каким-то чудесным образом осело на Западе, спасаясь от ужасов большевизма, даже весьма богатыми людьми. Многие из них еще успели пощипать и различные «белые правительства», например адмирала Колчака.

Сергей Угет — финансовый атташе в США — в качестве представителя Министерства финансов в Русском заготовительном комитете в Нью-Йорке контролировал все казенные средства и российское имущество в Америке, оценивавшиеся к октябрю 1917 г. в 70–80 млн долларов[1099]. Уж кто-кто, а этот покуражился: пораспоряжался народа русского наследием в собственных интересах от души. Его «художества» вполне тянут на отдельное исследование. Мало того, Угет еще и поучал, как следует развиваться России и выстраивать свои отношения с США. Готовил даже специальные экономические обзоры, дабы «определить, каким путем та или иная отрасль могла бы быть в будущем использована для русских нужд»[1100].

При этом «страдальцы» из царского Минфина не забывали плакаться о своей тяжелой доле, о том, как они беззаветно служили России в войну. «Своим лондонским пребыванием ты познал все тяготы, проистекавшие от задержек в переводах, и ведомственную неразбериху, которая царила в вопросе своевременности оплаты заказов, — с пафосом писал Угет другому „страдальцу“ Замену в декабре 1923 г. — Твое последующее нахождение во главе нервного платежного центра, которым служила Кредитная канцелярия во время войны, сосредоточение у тебя обращений от финансовых представителей в разных странах — дают тебе могучее оружие, чтобы написать авторитетное мнение о Главзагране, Валко, контрвалютировании заказов, предоставлении иностранной валюты частной промышленности и торговле, экспортной валюте, правильной постановке взаимоотношений Министерства финансов с его представителями на местах, их полномочиях и т. п.»[1101].

Мне трудно судить о «всех тяготах», но, судя по некоторым источникам, в частности публикациям банкира-эсера А. Погребецкого[1102], человека весьма информированного, после падения так называемого Омского правительства (конец 1919 г.) на «личных счетах финансовых агентов» оставались: в Лондоне у Замена — 517 тыс. ф. ст., у профессора Бернацкого[1103] — 607 тыс. ф. ст., в Нью-Йорке у С. А. Угета — 27,227 млн долл. США, в Париже у Рафаловича — 21,449 млн франков, в Токио у Карла Карловича Миллера[1104] — 6,94 млн иен, 170 тыс. долл. США, 25 тыс. ф. ст., 424 тыс. франков и даже 450 тыс. экзотических мексиканских долларов. За «Братьями Беринг», по данным Владивостокской кредитной канцелярии, все еще числились 2 млн ф. ст.[1105]

И сохранением всех этих богатств под контролем своих «птенцов» Петр Львович был обязан только одному человеку — Ллойд-Джорджу. Он, и только он являлся властелином всех дум и чаяний Барка. О, как много и подробно, с явным придыханием обожания пишет Петр Львович об их многочисленных встречах, как вполне официальных, так и глубоко неформальных. Да и сам Ллойд-Джордж в своих мемуарах несколько раз упоминает Барка (я нашел три случая, возможно, их и больше), но делает это походя, вскользь, как говорят и пишут о людях подчиненных, чем-то обязанных хозяину-благодетелю. Наверное, так оно и обстояло в действительности — Барк — холуй, а Ллойд-Джордж — распорядитель его судьбы.

Глава 14. Авантюрист при народном комиссаре

Следует отметить, что большевики во многом получили в наследство народное хозяйство, находящееся в глубоком кризисе. Безусловно, немалая доля вины за это лежала и на них самих, организовывавших массовые забастовки в период войны даже на оборонных заводах. Однако в целом это не меняло картину. Особенно плохо обстояло дело с топливом, что губительно сказывалось на транспорте. К февралю 1917 г. в каменноугольной промышленности при росте числа занятых на 73 % производительность труда упала на 35,6 %. Это произошло главным образом за счет снижения квалификации рабочих, когда на смену мобилизованным на фронт специалистам пришли женщины, подростки и военнопленные. Из общего числа занятых в отрасли 291,5 тыс. чел. 74 тыс. составляли военнопленные и 30 тыс. женщины, подростки[1106]. Ситуация сложилась настолько тяжелая, что еще в июне 1915 г. было принято решение о привлечении к работам на каменноугольных рудниках Донской области женщин и подростков, в том числе на подземных участках могли трудиться «малолетние (мальчики от 12 до 15 лет)»[1107]. Аналогичная картина наблюдалась и в металлургии.

В 1918–1919 гг. положение только обострилось. В результате оккупации Украины немцы не только захватили 3000 лучших паровозов, работавших в прифронтовой полосе, но и отрезали поставки угля из Донбасса. А после утраты контроля над Кавказом дрова остались фактически единственным энергетическим ресурсом в руках большевистского правительства, поскольку поставки угля и нефти прекратились. Крестьян массово полунанимали, полупринуждали работать на лесозаготовках, причем со своими лошадьми. Оплату можно было производить только продовольствием, ибо бумажные деньги, даже в миллионах, не имели для них практически никакой цены. Но для этого требовалось выделить фонды из резервов продуктов и кормов, и без того скудных, против чего жестко возражал нарком продовольствия. И тогда на заседании ВСНХ, где рассматривался этот вопрос, слово взял его председатель Алексей Иванович Рыков[1108]: «Мы, слава богу, своим революционным пафосом умеем заставлять рабочих и крестьян работать и без хлеба. Но, к сожалению, лошадей мы пока еще не приучили к этому. Вы можете лошадей признать контрреволюционерами, но с этим фактом надо считаться, и овса дать им надо. — И, обращаясь к председателю ВЧК Ф. Э. Дзержинскому, прибавил с лукавой усмешкой: — Даже помощь Феликса Эдмундовича дела не изменит. Пусть попробует расстрелять несколько десятков лошадей! — Это замечание оказалось решающим»[1109]. Овес лошади получили. Однако подобное гуманное отношение к животным далеко не всегда распространялось на людей.

В подобной ситуации новые власти остро нуждались в специалистах, способных руководить крупными хозяйственными структурами, ключевой из которых, естественно, являлся транспорт, в первую очередь железные дороги. Выбор здесь у лидеров революции был крайне невелик. Поэтому кандидатура Красина на важнейший из постов, а именно наркома путей сообщения, оказалась у всех на слуху. Даже представители контрреволюционной эмиграции признавали за ним редкий талант управленца. «Среди большевиков были люди государственного размаха, могущие быть „министрами“ в любой стране. Это — Л. Б. Красин, человек большого ума, расчета, инициативы, трезвого глаза», — отмечал один из известных «певцов» эмиграции Роман Гуль[1110].

Красин убедился, что большевики взяли власть надолго, и именно по этой причине, как жесткий прагматик, он пошел на сотрудничество с ними, оставив в прошлом все пережитые ранее неприятности в отношениях с Лениным. И все же, несмотря на бурную революционную юность и готовность идти на огромный личный риск во имя романтических представлений о борьбе за светлое будущее, Красин проявил себя гибким приспособленцем, умело вписавшимся на каком-то этапе в зарождающуюся советскую систему бюрократической элиты.

Но одно дело принять решение самому, а совершенно другое — убедить жену в его необходимости и, что немаловажно, целесообразности. И здесь Красин излагает свои аргументы предельно откровенно. «Сдвинулось с петель все наше старое устройство и жилье, — пишет он, — самые неоспоримые понятия, права, привычки опрокинуты, и множество людей как раз из нашего круга стоят в недоумении перед обломками своего вчерашнего благосостояния, зажиточности, комфорта, удобств, элементарных благ. Те, кто пережидают эту бурю за рубежом, едва ли правы, так как тем труднее им потом будет привыкнуть к новым условиям. Конечно, жены и дети, кто могут, лучше должны быть избавлены от трудных переходных переживаний, но нам надо работать и бороться не только за общие цели, но и за свою личную судьбу»[1111].

Так во имя чего готов трудиться Красин? Во имя светлого будущего… для себя. Комфорта, удобств, благосостояния, зажиточности и элементарных благ. Но последнее — это «за общие цели». А все это связано с деньгами… Неплохо знавший его по работе в НКПС советник торгового представительства в Швеции и в последующем невозвращенец С. В. Дмитриевский[1112], не скрывая неприязни к «беспринципному карьеристу» Красину, писал: «Октябрьский переворот он встретил с враждебным недоверием, как авантюру, заранее обреченную на неуспех». Правда, для придания большего веса своей характеристике Красина он вложил эти слова в уста Троцкого, к которому был очень близок, от себя скромно добавив, что пишет «об одном из наиболее темных… политических проходимцев» — из числа «гиен революции»[1113].

Следует отметить, что сам Красин отнесся к своему назначению 20 февраля 1919 г. наркомом путей сообщения благожелательно. Помимо того, что к тому времени он уверенно встал на путь соглашательства с новой властью, он все же не был новичком в железнодорожном деле. Определенный опыт, особенно в проектировании и строительстве магистралей, у него имелся с дореволюционных времен. А организаторских способностей и опыта руководства крупными индустриальными объектами Леониду Борисовичу хватало с лихвой. Поэтому предложение войти в высшие эшелоны новой власти он принял почти без колебаний. Мотивы подобного поведения вполне понятны.

Уже начиная с декабря 1917 г. в письмах Красина все чаще встречается слово «приспособиться» — приспособиться к условиям, т. е. к жизни при власти большевиков. Говоря о молодых людях, в частности детях жены от предыдущих браков, он пишет: «…Для их поколения приспособиться к новым условиям — вопрос жизни и смерти»[1114]. Определенно, он тоже решил приспосаб-ливаться. А иначе что? А иначе «можно опоздать». И этого он сам, Красин, явно боится больше всего[1115].

«Ты вот, Любан, в претензии на меня, что я сюда поехал, — поясняет он супруге мотивы своего пребывания в России, — а мне думается, я поступил правильно, и, помимо субъективного сознания обязательности принять участие в этой работе, это надо сделать уже хотя бы потому, что в этом слагающемся новом надо завоевать себе определенное место, и не только себе, но и вам всем, а для этого приходится работать»[1116].

Надо сказать, поначалу на новом «завоеванном» месте не все получалось так, как хотелось бы. Возможно, сказывалось то, что сам аппарат НКПС находился на грани полного разложения. Не представлял исключения и высший коллективный орган управления — Коллегия НКПС: «Наркомпутем правит даже не тройка, а какая-то мафия…»[1117] — так чуть позже охарактеризовал положение в коллегии известный специалист железнодорожного дела профессор Ю. В. Ломоносов[1118].

Но Красин знал на что шел: жизненные блага, полагавшиеся наркому по должности, были куда как важнее, чем служебные неурядицы. К тому же он здесь рассчитывал, и, надо признать не без основания, не только приспособиться, но и постепенно наладить работу аппарата, что умел хорошо делать. «По-старому жизнь скоро едва ли наладится, а жить надо, стало быть, отвоевывать себе позицию и в этой всей неопределенности и сумятице», — со всей откровенностью излагает Леонид Борисович свои взгляды на собственное место в этой ситуации в очередном послании супруге[1119].

Читая письма Красина, невольно обращаешь внимание на то, что слово «сумятица» довольно часто применяется им для описания сложившейся в России в то время ситуации. Как по мне, наверное, это довольно точное определение. Я бы сравнил его с пословицей о мутной воде. И вот в этом самом прудике и решил Леонид Борисович половить рыбку. А что, очень даже подходяще для человека с авантюрным складом характера, каким, несомненно, являлся Красин.

И дело, хотя бы в плане большего личного комфорта для Красина, сдвинулось с мертвой точки. 17 августа 1919 г. он пишет жене в Стокгольм: «Работаю я за последнее время гораздо меньше, чем прежде, отчасти потому, что уже имею штат сотрудников, со мной сработавшихся, отчасти вследствие перераспределения функций. Взявшись за пути сообщения, кое от чего разгрузился [выделено мною. — С. Т.], и в общем получился выигрыш»[1120].

Юрий Владимирович Ломоносов. [Из открытых источников]

Возможно, стремление еще больше «разгрузиться» от текущих дел наркомата послужило одной из главных причин появления в близком окружении Красина вышеупомянутого Ю. В. Ломоносова — опытного профессионала железнодорожного дела. По воспоминаниям современника, этот «птенец гнезда Витте» (а именно ему Юрий Владимирович во многом обязан своей стремительной карьерой) «был необыкновенно толстый человек, с окладистой черной бородой, с мягкими кошачьими движениями. Утверждали, что в университете он принадлежал к монархистам, но теперь он объявил себя не только лояльным спецом, но и коммунистом»[1121]. И, надо сказать, фотографии этот словесный портрет полностью подтверждают. Следует признать, что Ломоносов, тайно помогая большевикам, в русскую революцию 1905 г. убедительно изображал из себя не только верноподданного монархиста, но и черносотенца. Он был готов на все ради карьеры. Утрата же «генеральских эполетов», т. е. внешних и очевидных свидетельств собственного величия, оставила глубокий шрам на самолюбии Юрия Владимировича. И эта своеобразная родовая травма преследовала его, разогревая гиперболизированную жажду реванша. И возможность взять его он увидел в Советской России.

В сентябре 1919 г. Ломоносов вернулся из США в Россию и в результате некоторых интриг уже в октябре, что символично, по протекции самого Красина стал членом Президиума Высшего совета народного хозяйства (ВСНХ)[1122] и председателем Высшего технического совета (ВТС) НКПС. Вероятно, Красин рассчитывал, что Ломоносов — талантливый инженер-изобретатель и «организатор, авторитет по строительству локомотивов»[1123], пользовавшийся известностью в отрасли и сделавший блестящую карьеру еще в царское время, возьмет на себя профессиональные вопросы повседневной работы, оставив ему решение политических задач на высшем уровне. Ведь Ломоносов достиг тех высот, когда в царском МПС пользовался правом именоваться «ваше превосходительство». А к 1917 г. имел полномочия товарища, т. е. заместителя, министра путей сообщения. В отличие от большинства старых профессионалов-управленцев, не был он чужд и новому режиму, ведь уже в 1905–1907 гг. якобы участвовал в социал-демократическом подполье в Киеве. И хотя многие другие революционеры, особенно большевики, критически относились к этому утверждению Ломоносова, это не остановило Красина. Вполне допускаю, сработал его собственный жизненный опыт, когда он также на продолжительный срок отошел от активной партийной работы. Сам Юрий Владимирович ставил себе в особую заслугу перед делом революции тот факт, что не допустил прибытия по железной дороге верных Николаю II частей, а главное — задержал царский поезд.

В 1917 г. Ломоносов направлен Временным правительством в США в составе посольства Бахметьева[1124], где должен заведовать миссией МПС. Осуществлял заказ оборудования для железных дорог. После октября 1917 г. он якобы признал советский строй, пусть и после некоторой паузы. Когда же в дальнейшем у него интересовались, каким образом царский генерал, пусть и статский, ученый, профессор оказался вдруг на высочайших постах советской бюрократической системы, то он, приняв подобающий важности момента вид, отвечал: «Я — генерал от паровозов и запасный рядовой от революции»[1125]. Но это все будет потом, а пока Ломоносов вполне комфортно чувствовал себя и в Америке.

В октябре 1918 г. Министерство юстиции США по запросу Государственного департамента занималось изучением его деятельности и пришло к заключению, что «профессор Ломоносов не является большевиком, хотя в своих высказываниях и выражает недвусмысленную поддержку делу большевизма»[1126]. Вроде бы и опасный для американского капитализма элемент, но это не помешало ему, пользуясь содействием директора Совета по военной торговле США[1127] Томаса Чадборна[1128], получать из Швеции и Норвегии от «опасного большевистского агитатора» крупные суммы денег «для покрытия личных расходов». Причем очевидно, что к проверке источника поступления средств для Ломоносова (в одном случае сумма составляла 25 тыс. долларов) была причастна резидентура американской военной разведки в Стокгольме. Чем занимался в последующие два года в США Ломоносов, точно не известно. Ясно одно: по-прежнему формально являясь главой железнодорожной миссии, он никак не воспротивился тому, чтобы паровозы и вагоны, заказанные еще в 1917 г., начали поступать во Владивосток в 1918 г. И все бы ничего, да вот Дальний Восток не контролировался тогда Москвой. В любом случае до Советской России они не дошли[1129].

Давайте пока на этом и остановимся. К личности этого явного приспособленца мы еще неоднократно вернемся. Просто нам важно было понять: откуда возле Красина появился подобный (позволю себе позаимствовать высший титул для авантюриста такого масштаба у классиков) «великий комбинатор»? И как ему удалось стать этаким незаменимым «умным евреем при губернаторе», как любили говаривать еще в дореволюционной России?

Безусловно, тяжелейшее положение отрасли не составляло секрета для Красина. Куда опаснее было то, что не только новая верхушка управленцев совершенно не умела, да и не желала работать с полной отдачей сил. Тревожные тенденции изменения отношения к труду наблюдались и среди подавляющего большинства представителей рабочих профессий, легко поддавшихся тлетворному влиянию полной безответственности в период революционной вседозволенности: трудовая дисциплина как таковая практически перестала существовать. В реальности повторилось явление, имевшее место в Российской империи после отмены крепостного права манифестом от 19 февраля 1861 г., когда многие крестьяне восприняли право свободного найма как возможность не заниматься никаким трудом вообще. К тому моменту руководители большевиков спохватились, но быстро укротить распоясавшиеся массы очень непросто. И Красин, имея опыт управления крупными промышленными предприятиями, прекрасно это видел.

«Некоторое просветление в некоторой части верхов (притом весьма относительное) упирается в анархическую развращенность масс, которые, кроме чисто потребительских и стяжательских лозунгов, ничего не усвоили, — пишет он жене в мае 1918 г. — Похоже, что подлинное оздоровление начнется только после каких-то еще грядущих жесточайших испытаний, голода и холода, безработицы, безнадежной и для многих категорий городских рабочих окончательной. Близкая, казалось, мечта из раба подневольного стать хозяином жизни вышибла рабочего из колеи, работа не идет, железнодорожный и производительный аппарат все более разваливаются»[1130]. Одним словом — «до основанья, а затем…» Так вот, «до основанья» получилось легко и весело, а «затем» пошло тяжело и с пробуксовками.

Коммунисты же повсюду видели проявления саботажа и диверсии со стороны старых специалистов («спецов» на жаргоне того времени). На транспорте свирепствовали «чрезвычайные тройки», безжалостно карая зачастую не только невиновных, но даже и непричастных. Все это вело к повальному бегству специалистов с работы и параличу основных служб отрасли. Коммунисты «не хотели, да и не умели разбираться в степени виновности отдельных спецов, а тем более организовать их подкармливание. Куда проще наладить их оптовый расстрел. И к этому „наиболее простому решению“ склонялось большинство». Казни зачастую практиковались по решению чрезвычайной тройки, т. е. без суда. Но дела от этого шли только хуже. Хотя со временем даже такой экстремист, как Л. Д. Троцкий, которому тоже вскоре «повезет» сесть в кресло главы НКПС, был вынужден признать, «что для подъема хозяйства необходимо во что бы то ни стало ввести элемент личной заинтересованности, т. е. восстановить в той или другой степени внутренний рынок»[1131].

Что же касается Красина, тот всячески уклонялся от участия в чрезвычайной тройке при НКПС, несмотря на упорные старания Ломоносова втянуть его в эти кровавые разборки:

— Нет, батенька, Вы меня в это грязное дело не втравите, — раз за разом следовал один и тот же ответ.

— Но поймите, Леонид Борисович, ведь сейчас фактический нарком — Петерс[1132], а не Вы.

— Хорошо еще, что не сортирная курьерша… Хотя, согласен, разница не большая.

— Дорогой Леонид Борисович! Бросьте шутить. Положение трагическое: дороги разваливаются. Ведь мы станем. Понимаете, станем!

— Николай Чудотворец не выдаст. Победили же мы Деникина. Это еще более невероятно.

— Но ведь если дороги станут — это крышка![1133]

Но Красин был непреклонен. Он лишь раз за разом повторял Ломоносову: «Скоро и нам с Вами придется ехать за границу для настоящих разговоров. Надо беречь себя для этой работы…»[1134]

Вполне допускаю, что Ломоносов делал это по наущению самого Я. Х. Петерса, чьей безусловной поддержкой умело пользовался. Сам Юрий Владимирович упоминает об этом вскользь, не раскрывая глубины и сущности их отношений, но очевидно, что этот контакт был для него особенно важен и полезен как точка опоры. И хотя в своих воспоминаниях Ломоносов утверждает, будто «передачу… „очистительного аппарата“ всецело в руки Чеки… считал колоссальной ошибкой»[1135], в реальности его собственные действия уж никак нельзя признать вегетарианскими.

Хотя не всегда репрессии, следует признать, происходили на пустом месте, без надлежащих на то оснований. Так, для снабжения дорог дровами Красин создал Центржелезком, который широко привлекал к работе частных предпринимателей. Красин подходил к этому вопросу очень либерально, предоставляя им большую вольность в действиях: «Ряд заготовителей разъезжал по железным дорогам с карманами, набитыми специально для них заготовленными „керенками“[1136], с грузами продовольствия, в сопровождении специально приставленных к ним комиссаров. Некоторые из заготовителей, работавшие на дорогах, граничащих с Польшей, не удержались от соблазна и, вместе с „керенками“, грузами продовольствия и даже комиссарами, переехали на ту сторону границы и бежали навсегда из России»[1137].

Объективности ради, следует отметить, что с того момента, как Ф. Э. Дзержинский в 1924 г. встал во главе Высшего совета народного хозяйства (ВСНХ), ЧК резко изменила свое отношение к спецам: теперь они были нужны шефу для работы, и надлежало давать результат.

И все же в конечном итоге Ломоносов в мемуарах вынужден признаться в своем участии в терроре, отметив, что когда дело шло об открытом саботаже, то «против расстрелов в ответ на него… не возражал»[1138].

Ломоносов, безусловно, был по-своему незаурядной личностью. Начав в 1908 г. с должности заместителя начальника службы тяги Екатерининской железной дороги, он уже в марте 1909 г. возглавил аналогичную службу Ташкентской дороги, которую вскоре сделал доходной и едва ли не самой передовой в техническом отношении в России. Последствия не заставили себя долго ждать, и вскоре Юрий Владимирович объявился на самой престижной дороге, соединявшей две столицы империи, — Николаевской[1139].

Отменные деловые качества Ломоносова высоко оценивали даже его недоброжелатели. По отзыву Лазерсона[1140], это был талантливый инженер и организатор, авторитетный в вопросах локомотивов, поскольку досконально знал особенности эксплуатации различных типов паровозов; «чрезвычайно работоспособный», в делах «педантически аккуратный». Но в то же время пусть и «человек в высшей степени одаренный, но с преувеличенным самомнением», «беспощадный в защите своих интересов, беззастенчивый в выборе средств, своевластный и капризный в обращении с подчиненными». Давая выход раздражению, Юрий Владимирович, несмотря на все свои научные титулы и профессорское звание, даже во время официальных заседаний и совещаний легко переходил на крик, самую разнузданную площадную ругань и брань, полную сексуально-скотских сравнений и эпитетов. Советский барин в самом худшем смысле слова. Присутствие иностранных партнеров его при этом нисколько не смущало[1141]. Хотя сам этот распоясавшийся псевдоинтеллигент, пусть и ученый, любил вспоминать, как не сошелся характерами с начальником придворной Николаевской дороги — известным держимордой — и ушел из МПС по принципиальным соображениям, возглавив в 1913 г. кафедру в Институте инженеров путей сообщения.

Ломоносов как высокопоставленный совслужащий по должности имел право питаться в столовой при Совнаркоме в Кремле, прозванной «Центросплетней». Что же это за место в голодающей Москве и почему оно было столь притягательно для новой советской элиты, мы узнаем из письма Красина, который, естественно, столовался там же, супруге: «Обеды приготовлены просто, но из совершенно свежей провизии и достаточно вкусно. Жаль лишь, что дают сравнительно много мяса, но этого здесь избежать сейчас совершенно невозможно». И далее вновь: «Единственный дефект в том, что относительно много мяса приходится есть…»[1142] Что ж, тяжела жизнь борца за светлое народное будущее, в то время как паек этого самого народа составляет в лучшем случае полфунта хлеба в день. Что тут добавишь, если все беды революционеров сводились к необходимости поглощать огромное количество мяса?

И вот эта, казалось бы, чисто бытовая привилегия доступа к полному черпаку и гарантированной режимом сытости позволила Ломоносову заметно расширить круг знакомств в среде административно-партийной элиты, создать устойчивые связи, а главное, быть в курсе событий, происходящих в высших эшелонах власти.

В итоге, потолкавшись в Москве, где главным центром его активности стала именно эта специальная харчевня для большевистских бюрократов, Ломоносов выстроил у себя в голове четкий план действий: запугать кремлевскую верхушку угрозой краха на железной дороге вследствие выхода из эксплуатации паровозного парка, убедить ее, что единственный способ избежать катастрофы — закупить локомотивы за рубежом, употребив на это сохранившийся от прежнего режима золотой запас. Если реализация двух первых этапов плана представлялась Ломоносову вполне достижимой, то добиться для себя монопольного права на контроль за воплощением главного звена — превращения физического золота после его вывоза за границу в наличные — было проблематично. При воцарившейся после прихода к власти большевиков атмосфере вседозволенности и бесконтрольности распоряжения богатым наследием царизма появилось слишком много желающих воспользоваться сложившейся ситуацией и успеть ухватить свою долю пирога.

Примечательно, что Ломоносова в кабинет вождя революции впервые ввел сам Красин. Произошло это событие буквально через три недели после возвращения Юрия Владимировича в Россию — 8 октября 1919 г. Вероятно, если бы Леонид Борисович знал, какие интриги со стороны этого человека и неприятности по результатам его деятельности обрушатся на него в будущем, то хорошо подумал бы, прежде чем пойти на подобный шаг.

Да и время было такое, когда в обстановке разрухи и полной безответственности новых начальников и старых специалистов одно успешно выполненное задание могло создать человеку огромный авторитет в глазах вождя и открыть широкие возможности для продвижения. Представился такой шанс и Ломоносову. Ему было поручено решить проблему снабжения Москвы дровами. Хорошо зная дело организации грузоперевозок по железной дороге и понимая, что от успеха или провала выполнения этого задания зависит все, Ломоносов рискнул и пошел ва-банк. Он практически остановил подвоз в столицу всех иных грузов, дав «зеленый свет» и приоритет в движении составам с лесом перед всеми другими транспортами. Результат произвел на вождя нужное впечатление, хотя и нарушил регулярный подвоз продовольствия и плановую перевозку войск. Обращает на себя внимание тот факт, что в определенный период времени Ленин настолько проникся доверием к Ломоносову, что, давая указание МПС, например, об отзыве из армии мобилизованных квалифицированных рабочих железнодорожных мастерских для укомплектования штатом терпящих крах дорог, просил секретаря дать поручение «Красину (или Ломоносову)» подготовить соответствующий проект для рассмотрения на СТО. По-видимому, подобное проявление повышенного доверия вождя к конкуренту вызвало такую озабоченность у Красина, что он поспешил выступить с заявлением: мол, эта проблема уже решена[1143].

Судя по всему, поначалу отношения у Красина и Ломоносова были вполне дружескими. Леонид Борисович даже поручал ему некоторые сугубо личные дела, как, например, помочь организовать вывоз принадлежащих ему вещей из своего дома в Царском Селе, к которому тогда вплотную подошли белые войска. В октябре 1919 г. белые все же взяли Царское (Детское) Село, но квартира Красина не пострадала, поскольку в ней жил датский подданный инженер Прехт, работавший, кстати, на фирме «Сименс». Статус иностранца в той обстановке в какой-то мере гарантировал место его проживания от разграбления.

Сам Красин в тот момент был очень занят: правда, он об этом нигде не упоминает, но, судя по всему, на него «было возложено поручение в случае сдачи подготовить приведение петербургских заводов в полную негодность. Этим он и занялся»[1144]. В письмах же он совершенно определенно высказывается о готовности бросить Петроград на расправу войскам генерала Юденича[1145] осенью 1919 г., поскольку город никакой военной ценности не представляет, а кормить полтора миллиона человек надо каждый день.

С этими событиями связан один интересный эпизод. Хотя его достоверность вызывает у меня определенные сомнения, поскольку его до нас доводит «невозвращенец и клеветник», первый советский торгпред в Италии А. Нагловский[1146], вкратце я о нем расскажу. Так вот, будто бы, когда 22–23 октября 1919 г. надо было взрывать эти самые заводы, Красина в Петрограде нигде не могли найти. Наконец-то Г. Зиновьеву[1147], отвечавшему за оборону города, пришла мысль, что он может быть в «гостях» у одной дамы на Петербургской стороне, где его Нагловский якобы и нашел: там «на фоне голодного Петербурга этот директор „уничтожения петербургской промышленности“, Красин, проводил вечер за шампанским и прекрасным ужином»[1148].

Но даже в самые критические для существования советской власти моменты Красин оставался верен себе. Он не сомневался, что с западными странами надо договариваться. «Что-то союзнички не отвечают на наши ноты, хотя последние и составлены если не в примирительных, то в успокаивающих тонах»[1149], — пишет он жене в том памятном 1919 г. Представьте, это в разгар-то наступления белых на Петроград, когда фронт подошел к Царскому Селу. Не будем спорить — иногда практицизм или, точнее, цинизм Красина просто зашкаливают. Но в этом весь он, Леонид Борисович.

Вероятно, неформальные поручения поступали Юрию Владимировичу от Красина неоднократно, ибо в письме жене от 25 октября 1919 г. он особо указывает — «известный вам Ломоносов». И далее уточняет: «Он сейчас работает частью в моем комиссариате, частью же в других учреждениях»[1150]. Вполне допускаю, что Красин в тот момент действительно считал профессора вполне лояльным по отношению к себе. Ломоносов, похоже, придерживался иного мнения: «На словах Красин ежедневно клялся мне в дружбе, но на деле…»

27 ноября 1919 г. Ломоносова, напомню, являвшегося с 10 октября председателем Высшего технического совета НКПС и с 23 числа того же месяца — членом Президиума ВСНХ, вызвал Ленин. Ломоносов, если верить его воспоминаниям, так сформулировал свою программу восстановления движения: «Воссоздать порядок можно только с мест. Народный комиссар должен выехать на наиболее ответственные линии и ехать со скоростью километров 100 в день, организуя, расстреливая и прикармливая»[1151].

Совершенно не стесняясь в средствах и не считаясь с нехваткой исправного подвижного состава, Ломоносов в 1919 г. оборудовал для подобных поездок собственный состав на царский манер. Охрана его личного поезда состояла из моряков. Возглавлял ее богатырского телосложения матрос Семен. Ломоносов, не смущаясь, говорил, что Семен подстраивал устранение его противников, обставляя это как несчастный случай. Благо на транспорте тогда подобное не было редкостью. Чаще всего хорошо отужинавший и выпивший с гостеприимным хозяином шикарного салона на колесах гость попросту выпадал из вагона на ходу поезда. Но эти интимные эпизоды не помешали Ломоносову, вспоминая о том периоде своей гипертрофированной активности, скромно заметить: «Чека действует с бешеной энергией и еще больше запутывает дело»[1152]. Он знал, что говорил, ибо с конца января 1920 г., подпираемый авторитетом ЧК в лице самого Петерса, разъезжал по югу России в своем чудо-поезде, инспектируя дороги в отбитых у белых регионах. Однако у многих профессионалов проводимые им единолично решения, часто граничащие с самодурством, ничего кроме оторопи не вызывали. Результатом повышенной активности профессора становились хаос и дезорганизация. «Помпадуром и самодуром», к тому же неуравновешенным по характеру, называл его член коллегий ВЧК и НКПС В. В. Фомин[1153]. И это мнение разделяли многие. Хороший знаток паровозов оказался никудышным организатором.

Все же Ломоносову удалось довольно быстро завоевать полное доверие Ленина. То, что Владимир Ильич в конце 1919 — начале 1920 г. почти безоговорочно доверял донесениям Ломоносова, факт. И если его данные расходились с докладами других начальников, то Ленин отдавал предпочтение сведениям, полученным от железнодорожного генерала, как более достоверным. А все разговоры о его грубости с подчиненными и самодурстве списывал на требовательность, которая многим не по нутру. Как утверждает сам Ломоносов, Красин ревновал его к Ленину. «Н-да, Ильич устраивает вам советскую карьеру. Признаюсь, не ожидал, что вы так ко двору им придетесь, — заявил как-то ему Красин и далее как бы выдавил из себя: — Всякого успеха»[1154].

Мне трудно судить, насколько искренним было это пожелание со стороны наркома НКПС своему подчиненному, ибо поначалу их отношения складывались, как мы видим, вроде бы неплохо. Ломоносов очень хорошо понимал, что вызвать подозрительность со стороны патрона, пока он достаточно не укрепил свои позиции в советской системе, было бы чрезвычайно рискованно, ведь «благодетель» мог легко сменить милость на гнев. А это совершенно не входило в планы опытного бюрократа, хорошо знакомого с повадками сильных мира сего еще при прежнем режиме.

И, словно опытный царедворец, Ломоносов начал планомерную осаду кабинета вождя с ближних подступов обороны — с его личных секретарей. Ведь это они зачастую решали, с кем и когда вождя соединить. «Чуть не ежедневно Ильич звонил мне по телефону…» — бахвалится Ломоносов[1155]. И, конечно, большая заслуга в том, что эти разговоры происходили регулярно, принадлежала ленинским помощницам. А здесь профессор знал толк и действовал пусть и напористо, но тактично, обходительно, «с подходом», так сказать.

Недаром Юрий Владимирович считался не только выдающимся инженером — специалистом в области всего, что передвигалось по рельсам, но также большим знатоком женских душ и, что немаловажно, опытнейшим обольстителем. Как вспоминали хорошо знавшие его люди, Ломоносов любил поговорить, особенно за щедро накрытым столом в мужской компании, «на неисчерпаемую тему о женщинах и был знаменит своими совершенно неприкрытыми эротическими анекдотами, доказывавшими детальное и глубокое знание дела». Безусловно, слушатели понимали, что во всем этом «героическом эпосе», изобиловавшем мельчайшими интимными подробностями, несомненно, присутствует «значительная примесь фантазии»[1156]. Но это совершенно не мешало рассказчику подолгу владеть их вниманием, возбуждая в их мужском воображении тайные, зачастую тщательно скрываемые желания, что определенно снижало критичность их отношения к другим идеям, продвигавшимся веселым и виртуозным балагуром во время обильных застолий. А Ломоносов был большим ценителем вин и любил приговаривать: «Господь бог знал, для чего он создал виноград»[1157].

Но к тем сотрудникам, которые проявляли к алкоголю равнодушие, относился с большим подозрением. Однажды Ломоносов в сердцах заявил Лазерсону, который не пил: «Вас можно только глубоко пожалеть. Какая досада, что вы непьющий, что и вы при случае не можете раздавить бутылочку. Вы лишаете себя самого большого наслаждения в жизни, вы лишаете себя даже возможности приобрести настоящих друзей, ибо пьющий всегда должен опасаться непьющего»[1158].

4 декабря 1919 г. Ломоносова утвердили членом Коллегии НКПС. И здесь у Юрия Владимировича конкурентов не было: ни одного специалиста. Ну, если не считать таковым Степана Терентьевича Ковылкина (1887–1938), три года проработавшего столяром в депо «Тамбов». Чем этот истинный пролетарий очень гордился и постоянно подчеркивал, что это дает ему основание говорить о проблемах отрасли со знанием дела. Однако официальная биография Ковылкина, члена РСДРП(б) с 1905 г., данный факт не подтверждает: да, находясь в административной ссылке, Степан Терентьевич в 1908–1912 гг. действительно работал столяром железнодорожных мастерских, но на станции Бодайбо Иркутской губернии. А с 1919 г. он уже комиссар (начальник) Рязанско-Уральской железной дороги. Ну, а дальше с таким богатым опытом ему по тем временам путь один — в ВЧК. С ноября 1919 по февраль 1920 г. он заведующий транспортным отделом ВЧК и председатель Особого транспортного комитета СТО. Затем занимал различные высокие посты в отрасли. Что касается членства в Коллегии НКПС в указанные Ломоносовым сроки, то одни источники данный факт подтверждают, другие нет. Надо признать, что и судьба у этого человека во многом типична для того поколения революционеров — расстрелян в 1938 г. Просто это яркий пример того, на фоне каких «специалистов» восходила яркая и счастливая звезда Ломоносова.

5 декабря 1919 г. Ломоносов триумфатором появился в Кремле. Личный секретарь Ленина Фотиева[1159] и ее верная тень Бричкина[1160] «встретили меня, как родного», не без рисовки вспоминает он, «и без очереди допустили к Ленину: „Входите в коллегию. Настаивайте на своем плане. А если встретятся препятствия, приходите ко мне“»[1161].

17 декабря 1919 г., пишет Ломоносов, Ленин спросил Красина у себя в кабинете, «показывая на меня глазами»:

— Ну как он?

— Входит медленно, но цепко…

— Вот, вот, отовсюду слышу…[1162]

«Отовсюду» — это от кого? Допускаю, что сладкая музыка похвальбы лилась в уши вождя от его ближайшего окружения, т. е. все тех же Фотиевой и Бричкиной.

Конечно, все эти подробности мы знаем из воспоминаний самого Ломоносов. Насколько ему можно доверять? Трудно сказать, но смею предположить, что в целом они, судя по дальнейшей судьбе автора мемуаров, отражают реальное положение на тот момент.

Так как же Ломоносову удалось так быстро подобрать волшебный ключик к входным дверям в кабинете вождя? Нельзя сбрасывать со счетов то обстоятельство, что, по воспоминаниям хорошо знавших профессора современников, Ломоносов был штатный «душа общества, очаровательный собеседник, остроумный рассказчик, всегда преисполненный желанием ослепить своих собеседников, своих друзей, своих гостей и привести их в состояние восторженного изумления. Тонкий ценитель всех радостей жизни, брызжущий силой, не знающей преград, блестящий знаток кухни и погреба, восторженный составитель самых избранных меню»[1163].

Но все же, полагаю, прежде всего он подобрал ключик к душам тех, кто открывал заветную дверь перед посетителями Ленина, — к его секретарям. Ломоносов щедро сеял золотые сольди из государственных закромов на грядку собственного успеха. Конечно, он не был столь наивен, как бескорыстный добряк Буратино, и не ожидал, что вырастет дерево с монетами вместо плодов, но прекрасно понимал всю силу материальных благ в эпоху сплошного дефицита. А главное, сознавал, что за это ему ничего не будет, ибо потребителями всех этих заграничных плодов являлись ну уж очень уважаемые люди.

Возможно, именно по этой причине он не стесняется в изложении мотивов своих действий, отвечая в дальнейшем на письменные вопросы председателя ВЧК Дзержинского, возглавлявшего комиссию по расследованию деятельности Российской железнодорожной миссии (РЖМ — об этой аббревиатуре мы обстоятельно поговорим позже), которому, кстати, запретили допрашивать профессора лично, о специальном счете «№ 14», через каковой прошли огромные суммы без всяких оправдательных документов. В пояснительной записке от 27 марта 1923 г., выдержанной, скажем прямо, в нагловатом тоне, Ломоносов, в частности, пишет: «Выдачи иностранцам понятны по самому характеру службы получивших. Иначе обстоит дело с русскими. С момента прорыва блокады подарки русским сотрудникам сделались обычаем. „Что вы привезли?“ — вот вопрос, которым нас встречали по приезде в Москву. „Привезти того-то“ — вот слова, которыми нас провожали. И я, как и другие, возил… возил сахар, возил масло, возил белье, чулки, сапоги, пальто, платья и т. п. предметы…»[1164]

Как не вспомнить здесь два «хороших термоса» для Ленина (ну, об этом несколько позже). И не в этих ли «знаках внимания» — чулках, платьях, сапогах и десятках других, столь необходимых для приличного дамского гардероба вещей — причина того особого, трепетного отношения к запросам услужливого профессора со стороны Фотиевой, Бричкиной и многих им подобных пишбарышень? Ответ, полагаю, ясен.

24 декабря 1919 г. по указанию Ленина Ломоносов докладывал Совету обороны и ЦК о состоянии паровозного парка. Следует отметить, что Юрий Владимирович прекрасно сознавал, насколько может быть важен для его дальнейшей карьеры в советской системе этот доклад. Он отлично подготовился: учитывая тот факт, что ему придется докладывать аудитории, в которой большинство имело весьма смутное представление об отрасли, Ломоносов намеревался воздействовать на воображение, эмоции присутствующих, подавая информацию максимально упрощенно и наглядно. Он дал своему аппарату задание вычертить большой график и «артистически» его раскрасить. Следует признать, Ломоносов мастерски использовал наглядные пособия, в частности графики, которые для больших залов целенаправленно перечерчивались «в грандиозном масштабе»[1165]. И этот подход сработал безотказно…

Присутствовали Троцкий, Сталин, Крестинский (наркомфин), Раковский и Дзержинский[1166], которого Ломоносов тогда увидел впервые. Надо сказать, что его вид и поведение впечатлили профессора. «Дзержинский фанатик и аскет», — отложилось у него в памяти[1167]. С первых минут доклада Ломоносова яркие цвета и сложные графики гипнотически воздействовали на советских чинов, явно не привыкших к подобной форме подачи статистических данных. Изобилие цифр и круто падающих или стремительно идущих в рост разноцветных линий до минимума снижали уровень критического осмысления увиденного, оболванивали тех, кто хоть как-то пытался в этом разобраться. Ломоносову сразу же удалось завладеть вниманием присутствующих, заставить всех слушать только его.

На удивление, вопреки своей обычной практике проведения заседаний, Ленин позволил говорить Ломоносову, сколько он хочет. Чтобы лучше себе представить, какой поток цифр и сравнений обрушился на глаза и головы слушателей, коротко упомяну, о чем говорил профессор от паровозов. Суточный пробег локомотивов в 1919 г. был выше, чем в 1913 г., вес составов примерно тот же, а вот процент «больных» паровозов возрос с 16 до 80, и это давало основания полагать, что к марту 1920 г. таких будет 100 %. «Но с ремонтом паровозов дело обстоит отчаянно, — продолжал Ломоносов. — Если сейчас же не принять решительных мер, в марте дороги встанут».

Все это быстро, напористо, почти без пауз: суточныйпробеглокомотивов… выше… вессоставовтотже… и процентбольныхвозрос… будетстопроцент… больных ПАРОВОЗОВ. Докладчик, а вместе с ним и зал дружно выдохнули… Звенящая, почти зловещая тишина…

И это сработало: Ломоносов попросту запугал лидеров большевиков, нарисовав перед ними бездну, на краю которой обрываются железнодорожные пути. А впереди взорванный мост… За краем пропасти отчетливо просматривалась тень экономической катастрофы и краха советского режима.

Верный своей манере скоропалительных выводов, Троцкий «заявил, что доклад не требует никаких пояснений и что на ремонт паровозов надо бросить все силы республики и партии. „Сейчас это важней Колчака и Деникина“». Рыков настолько проникся и расчувствовался, что по итогам заседания угощал Ломоносова «отменным коньяком из царских погребов»[1168]. Фактически Ломоносов в одиночку одним выступлением сформулировал позицию правительства по вопросу о ремонте паровозов. Его положение в советской иерархии мгновенно многократно укрепилось.

Конечно, можно вполне обоснованно возразить, что весь этот эпизод изложен на основании воспоминаний самого Ломоносова. И с этим утверждением можно было бы и согласиться. Но интересно, что схожее описание того памятного заседания Совета обороны находим и у Троцкого. По-видимому, это событие оставило в его памяти след такой глубины, что он посвятил ему внушительный отрывок в своих мемуарах, причем изданных на английском языке (!). Так, Троцкий пишет: к осени 1919 г. из строя вышло около 60 % локомотивного парка, ожидалось, что к весне следующего года этот показатель достигнет 75 %[1169].

«Инженер Ломоносов, — рассказывает Лев Давидович в своих более поздних воспоминаниях, — фактически управлявший в те месяцы транспортом, демонстрировал перед правительством диаграмму паровозной эпидемии. Указав математическую точку на протяжении 1920 года, он заявил: „Здесь наступит смерть“. — Что надо сделать? — спросил Ленин. — Чудес не бывает, — ответил Ломоносов, — чудес не могут делать и большевики. Мы переглянулись. Настроение царило тем более подавленное, что никто из нас не знал ни техники транспорта, ни техники столь мрачных расчетов. — А мы все-таки попробуем сделать чудо, — сказал Ленин сухо сквозь зубы»[1170].

Так что, полагаю, нет оснований сильно сомневаться в достоверности произошедшего в тот памятный декабрьский вечер 1919 г., когда Ломоносову фактически был выдан мандат на проталкивание любых решений по спасению железнодорожного транспорта, не считаясь с затратами. Впоследствии для Юрия Владимировича он трансформировался в индульгенцию на прощение любых вполне земных греховных злоупотреблений на столь увлекательном и захватывающем пути бесконтрольного распоряжения приличным куском золотых запасов России и удовлетворения собственных эпикурейских и гедонистических потребностей «злого гения»… нет, не профессора Мориарти, а профессора Ломоносова.

А Ломоносов тем временем, чтобы дело закупки паровозов за границей не заглохло, что называется, понес идею в массы. Поскольку «зажечь» мировую революцию не получилось, то, выступая на съезде совнархозов 23 января 1920 г., он выдвинул тезис «существования Советской России в виде острова среди капиталистического мира» и «установления между ними каких-то сношений». «И такое положение, — доказывал он, — может затянуться на десятки и даже сотни лет, ибо для истории сто лет — это мгновение!.. Помощь мы можем получить только от заграничных капиталистов, помощь не бескорыстную, а вынужденную… Надо во что бы то ни стало спасти железные дороги. Это наша очередная задача. Мы победили Колчака. Мы побеждаем Деникина. Мы должны победить развал на железных дорогах!»[1171]

А как обстояло дело в реальности, так ли нужна была эта «не бескорыстная помощь»? В январе 1920 г. в распоряжении Советской России имелись 12 398 паровозов. Но с продвижением Красной армии и ростом контролируемых территорий к декабрю их количество возросло до 19 207. И если в январе «здоровых» локомотивов насчитывалось 4582, то в декабре соответственно 7857 единиц. За первую половину года отремонтировали 3454, за вторую — 5923 паровоза. В итоге количество рабочих локомотивов на 100 верст пути увеличилось в те же сроки с 9,9 до 12,7, а «здоровых вагонов» — с 540 до 580. То есть «улучшение паровозного парка было весьма значительно»[1172].

Более того, производство паровозов продолжалось и во время Гражданской войны: 1918 г. — 214, 1919 г. — 74, 1920 г. — 61, 1921–1922 гг. — 68 локомотивов. Мощности были, но не хватало материалов. Совершенно очевидно, что столь масштабная закупка паровозов за золото за рубежом на фоне явного качественного улучшения ситуации с подвижным составом выглядит решением, по меньшей мере, весьма спорным.

Ломоносов, как, безусловно, человек умный и умеющий действовать на перспективу, не лишенный предпринимательского таланта, с глубокой коррозией моральных принципов, склонностью к авантюризму и готовностью идти на риск, даже личный, явно увидел для себя реальный шанс не только вознестись на самый верх административного олимпа большевистской власти, коим он полагал кресло наркома путей сообщения, но и обогатиться лично. Длительные остановки по пути из США в Россию в Германии и особенно в Швеции, нейтральный статус которой во время Первой мировой войны обернулся золотым дождем для ее экономики и бизнеса, буквально перевернули сознание Юрия Владимировича.

После хмурого и подавленного военным поражением депрессивного Берлина, с его полуголодным рационом, Стокгольм потряс Ломоносова изобилием и пресыщенностью. Конечно, Ломоносов в США тоже не бедствовал, но Америка далеко, за океаном, а здесь такой оазис богатства и роскоши почти рядом с голодающим, полумертвым Петроградом. Здесь же Ломоносов встречался с семьей Красина, видел его дочерей. И Юрий Владимирович сразу увидел широко распахнувшееся перед ним окно возможностей.

Что и говорить, Швеция во время Первой мировой войны сполна воспользовалась своим «нейтральным» статусом. Несмотря на всеохватывающую симпатию к воюющей Германии в шведском обществе, страну обуяла жажда наживы, когда все равно, кто платит. Деньги на легальных, полулегальных, да и просто контрабандных поставках обеим враждующим сторонам делались огромные и, что немаловажно, доставались оборотистым шведам с невероятной легкостью. Началось откровенное паразитирование на чужих трудностях. «Уже к концу 1914 года жизнь в Стокгольме, да и во всей Скандинавии, забурлила, — вспоминал о тех годах, проведенных в Швеции, чиновник Министерства финансов России Иосиф Колышко. — А к 1915 году вся страна была охвачена пароксизмом. Легкость наживы вскружила головы самых уравновешенных людей… Богатства вырастали как снежные сугробы. В несколько месяцев акции предприятий, так или иначе связанных с войной (металлургия, предметы питания, транспорт), вздулись в 3–10 раз. Самые ходкие в Швеции акции, Грегенсберг, схожие с нашими Путиловскими и Брянскими, с 250 кр[он] поднялись до 1000 кр[он] и выше. Ничего подобного не было у нас даже в дни Витте. Стокгольм наполнился банкирскими и иными конторами, где день и ночь шелестели изящные шведские банкноты и звенело шведское золото. На моих глазах совершались сделки феерические»[1173].

Возможно, именно эти рассказы местных русских «старожилов» о шведском клондайке убедили Ломоносова в возможности провернуть грандиозную аферу с использованием своих глубоких знаний в железнодорожной отрасли. Он, определенно, твердо решил монетизировать весь свой жизненный опыт в качестве компенсации за нереализованный потенциал при прежнем режиме, когда его карьерный взлет так несвоевременно прервала революция.

Надо сказать, к тому времени в финансово-политическом плане шведская почва для подобных афер уже была в достаточной степени «унавожена» большевиками.

А тем временем в Советской России события вокруг остатков царского золота развивались стремительно. Еще кипели в стране сражения Гражданской войны, японская армия стояла на Байкале, а легионеры Чехословацкого корпуса захватили Транссиб, и в их руках оказались эшелоны с сотнями тонн русского золота, разграблению которого пытался противостоять адмирал Колчак, в Стокгольме близкий контакт П. Л. Барка и большевиков Улоф Ашберг, которого именовали не иначе как «красным банкиром» или «частным банкиром советских лидеров», создал Новый банк (Nya Banken). Его ближайшим партнером выступал эмиссар советского правительства по финансовым вопросам А. Л. Шейнман, в качестве заместителя наркома финансов отвечавший за создание золотого фонда. Источников для его пополнения, поскольку добыча драгметалла практически была уничтожена, существовало только два — экспорт зерна и леса. Уже за 1921 г. при активном участии Арона Львовича и Красина вывезли леса в Англию на несколько миллионов фунтов. А вскоре (с октября 1921 г.) Шейнман возглавил Госбанк РСФСР/СССР[1174]. Именно через этих людей и хлынул золотой поток из России на Запад. А Шейнман набрал такой вес в советской системе, что даже «железный Феликс» не смог с ним совладать.

Арон Львович Шейнман. [Из открытых источников]

Так что там еще осталось в закромах бывшей империи? По сведениям на 8 ноября 1917 г., золотой запас Государственного банка, а именно в нем формально были сосредоточены фонды драгоценных металлов, составлял 1 101 млн руб. золотом. Что касается якобы числившегося на 1 января 1917 г. «за границей» золота на 2,14 млрд руб.[1175], то это чистая фикция, подлог, ибо эта цифра основана на предоставленном британцами, исключительно на бумаге, займе на 200 млн ф. ст. Данная «операция» понадобилась Барку для оправдания безудержной денежной эмиссии внутри самой России, поскольку помогала «рисовать» убаюкивающий внимание обывателя баланс. В чем, конечно, лондонские хозяева не могли отказать протеже Ллойд-Джорджа. Наглое очковтирательство. Хотя, впрочем, население в то время уже не верило никакой правительственной статистике, особенно финансовой.

Напомню, что на август 1914 г. золотой запас страны составлял 1,6 млрд руб. Затем часть золота, а именно на 650 млн руб. (по данным других источников, на 633 млн руб.), через Самару и Саратов эвакуировали в Казань; оттуда после всех перипетий и разграблений, включая не только борцов за власть с обеих сторон, но и интервентов в лице чехословаков и японцев, после разгрома Колчака вернулось металла на 409 млн руб.[1176] Если же допустить, что оставшийся запас удалось сохранить на тот момент полностью, то речь могла идти примерно о сумме в 860 млн руб. золотом. Приблизительно к такому же заключению приходят и сотрудники НКФ СССР, подготовившие в 1943 г. справку о золотом запасе России для руководства страны.

Я не буду здесь останавливаться на всех перипетиях этой истории, хотя и располагаю большим массивом документов из британских архивов на данную тему. Отмечу только, что все истории о каком-то «колчаковском золоте» пока мало подтверждены документально. Говорить о масштабном хищении можно, скорее всего, только в отношении действий верхушки чехословацких легионеров. Точную цифру веса русского золота, отчалившего с ними на борту антантовских кораблей из Владивостока, я пока назвать не возьмусь.

Но, возможно, именно это награбленное легионерами в России золото и легло в основу неизвестно откуда появившегося значительного золотого запаса Чехословакии. Факт внезапного обогащения вновь образованной на развалинах Австро-Венгерской империи республики, где до 1926 г. не было даже своего центрального банка, и сегодня вызывает удивление у многих западных исследователей. Ведь поначалу эмиссию национальной валюты осуществлял крошечный отдел при Министерстве финансов. А потом, якобы в результате пожертвований «патриотических настроенных» граждан и компаний, у страны по мановению волшебной палочки враз возник солидный золотой запас. Откуда такая щедрость? Ну как же: по определению одного западного исследователя, это чудо произошло «на основе гордости за принадлежность к чехословацкой национальной и культурной идентичности». Вот так вот, и никак иначе. И на базе монетизации этой гордости Чехословакия накопила к 1938 г. 94 772 кг золота! Какая его часть приходилась на долю грабежа легионеров из «загадочно исчезнувших» примерно 187 тонн т. н. колчаковского золота в период скитаний российского золотого запаса по Сибири, судить не берусь. Но знаю одно: значительная часть этого богатства вполне легально хранилась на счету базельского Банка международных расчетов в Банке Англии, а в подвалах самого Национального банка Чехословакии к моменту германской оккупации оставалось всего-то 6 337 кг драгоценного металла[1177]. Правда, потом англичане, в какой-то необъяснимой расслабленности, «принадлежащее» чехам золото отдали фашистской Германии. Ах, да — не хотели провоцировать агрессора. Или просто невнимательный главный кассир тупо подписал рядовое поручение управляющего фондами БМР перебросить деньги с одного счета на другой, не поинтересовавшись, кому этот счет принадлежит? До сих пор в Лондоне в недоумении пожимают плечами. Но золотишко в итоге ушло Рейхсбанку. Хотя мораль понятна: ворованное не приносит добра жуликам. А если и есть выгода, то ненадолго. Однако мюнхенский сговор — это совсем другая история.

Что касается большевиков, то они, безусловно, рассчитывали не только на доставшийся им золотой запас империи. Большие надежды возлагались на экспроприацию, именно этим словом большевики любили прикрывать любые попытки грабежа, будь то ограбление царского Государственного казначейства до 1917 г. либо открытый отъем всего имущества, в том числе драгоценностей и валютных ценностей, у классовых врагов-эксплуататоров трудового народа после этой даты. В ход шло все: от серебряных ложек и обручальных колец до бесценных произведений ювелирного искусства и шедевров живописи. Все это делалось, конечно, на абсолютно законной основе, благо декреты принимали сами. Помните прекрасный советский художественный фильм «Начальник Чукотки»? Вроде бы абсолютно партийный и революционный по форме, но издевательски антисоветский по содержанию. Как по мне, более разоблачающего произведения, массово доносимого партийной пропагандой до зрителя, об антизаконном произволе советской власти невозможно себе и представить. Настучал юный революционер-романтик одним пальцем на сломанной пишущей машинке декрет, сам подмахнул его, и вот — все твои действия, любой твой произвол освящены законом. А ведь картина с успехом прошла все цензурные преграды и партийные художественные советы. Но фильм чудесный, увлекающий зрителя и сегодня, вот что значит лозунг партии: «Искусство в массы!» Мы еще затронем эту тему, а пока вернемся к делам железнодорожным.

А там паровозный блицкриг стремительно рвался вперед на всех парах. Ломоносов, опираясь на поддержку Ленина и свои зарубежные связи, в первую очередь шведского банкира Ашберга, уверенно оседлал процесс первоначального вывода золота из России через «паровозную схему». Красин, имевший возможность хорошо изучить Юрия Владимировича и совершенно обоснованно рассматривавший его в качестве претендента на собственное кресло наркома путей сообщения, считал конкурента политическим авантюристом и приспособленцем, для которого главное — стремление к власти, а через нее к богатству. «Я убежден, что он нас всех продаст, если к этому представится случай и если цена ему покажется достаточно высокой», — не стеснялся говаривать Красин в своем окружении[1178].

Глава 15. Красин и Ллойд-Джордж: Поединок идейных соперников или прелюдия делового партнерства?

В военном отношении Россия будет куда более опасной, если в политике в ней верх возьмут националисты, чем в ситуации, когда она является большевистской[1179].

Дэвид Ллойд-Джордж (из беседы с германским послом в Лондоне фон Риббентропом, 3 сентября 1936 г.).

Итак, мы уже знаем, что первая встреча Красина с Ллойд-Джорджем состоялась 31 мая 1920 г.[1180] В тот день поначалу министр иностранных дел Керзон[1181] отказывался пожать руку Красину, пока его в спину с раздражением не подтолкнул Ллойд-Джордж: «Будьте джентльменом!»[1182] И Керзон нехотя, но повиновался. Еще бы, Англия критически нуждалась в настоящем, физическом золоте, а именно от Красина во многом зависело, когда эти вожделенные слитки лягут на булыжники британского причала. Ведь так свежи в памяти у всех на берегах Темзы были щедрые потоки золота, поступавшие из царской России в распоряжение Великобритании в годы войны.

Полагаю, читателям будет интересно узнать, что в декабре 1919 г. была проведена полная ревизия наличия золотой монеты в частных банках. Выяснилось, что банки Англии располагали монетой на 32,608 млн ф. ст., Шотландии — на 4,713 млн, Уэльса — на 4,421 млн ф. ст. Итого: 41,742 млн ф. ст. По приказу властей, посчитавших, что это явно избыточная сумма, к марту 1920 г. 32,7 млн соверенов перекочевали в погреба Банка Англии. Интересно, что против этой меры в феврале 1920 г. резко выступил только управляющий Банком Ирландии, который заявил, что «изъятие золота в такой момент подорвет банковский кредит». Памятуя недавние уроки кровавого восстания в Дублине в 1918 г., власти не решились тогда изъять все золото у ирландских банкиров, как, например, они поступили в Шотландии. Только в апреле 1920 г. часть ирландского золота (всего на 2,32 млн ф. ст.) под мощным военным конвоем доставили в Лондон. Остальное золото банков Ирландии переехало в Лондон в июне. Причем его изъятие проходило, как крупная военная операция, с привлечением значительных армейских сил. Чтобы смягчить недовольство от действий центральных властей королевства, шотландским и ирландским банкам незамедлительно передали банкноты Банка Англии на сумму свыше 9 млн ф. ст. А все сопутствующие этой операции расходы были покрыты за счет казны. При этом банкам разрешалось принимать золотую монету от населения и импортировать по частным каналам, чем они и воспользовались. В среднем на счета частных банков в 1920–1921 гг. ежемесячно поступало около 100 тыс. ф. ст. золотом.

И все же ситуация оставалась непростой. Национальный долг Великобритании вырос с 650 млн в 1914 г. до 7,4 млрд ф. ст. в 1919 г. (это составляло 135 % ВВП). «Долги союзникам и вопрос репараций отбрасывали тень на всю британскую внешнюю политику»[1183].

Безусловно, сам факт переговоров с большевиками был бы невозможен без решения Верховного совета Антанты от 16 января 1920 г. об отмене экономической блокады России. «Союзники наконец-то осознали невозможность воевать с большевиками в России, — отметил по этому поводу лорд Ридделл. — Ни одна из стран не готова предоставлять солдат или деньги»[1184]. Кстати, инициатором этого шага выступил… Правильно — Ллойд-Джордж, который отлично понимал всю бесперспективность дальнейшей поддержки белых в Гражданской войне. «По мере того, как 1919 год уходил в историю, — отмечает современный британский историк Тимоти Филипс, — становилось предельно понятным, что ни Британия, ни другие союзные державы не в состоянии предоставить достаточно войск и ресурсов, дабы кардинально изменить ход Гражданской войны в России: Красная армия добивалась все больших и больших успехов»[1185]. Более того, выступая незадолго до встречи с Красиным в Сан-Ремо перед Высшим экономическим советом союзников[1186], Ллойд-Джордж, словно подыгрывая своему будущему партнеру по переговорам, обрушился с резкой критикой на Литвинова, обвинив того в распространении коммунистической пропаганды. Именно по этой причине, заявил он, «красному агитатору» Литвинову никогда не будет вновь выдана британская виза. Не знаю, сорвал ли он в тот раз аплодисменты присутствовавших, но цена британской принципиальности нам сегодня хорошо известна: Литвинов не только получил визу, но и был в дальнейшем неоднократно принят в королевском дворце!

Максим Максимович Литвинов. 1920-е. [Из открытых источников]

Естественно, такой искушенный политик, как Ллойд-Джордж, умевший планировать свои дальнейшие действия на несколько ходов вперед, не мог не видеть бесперспективности продолжения международной изоляции России. Как вспоминал все тот же лорд Ридделл, премьер-министр уверенно ориентировался в сложившейся ситуации и точно знал, что иностранная интервенция в силу русского национального характера обречена на провал. «Русские, независимо от их классовой принадлежности, объединятся для защиты своей территории, — говорил он. — Они могут сражаться между собой, оспаривая методы управления Россией. Но они неизбежно объединятся в противостоянии иностранной агрессии, целью которой является аннексия российской территории»[1187].

Эти подвижки в позиции западных стран создавали условия для отмены ограничений, хотя бы частичной, например, на сделки с кооперативными российскими организациями типа старого Центросоюза. В Лондоне были убеждены, что кооперативы по своей природе «очень далеки от симпатий к большевизму». Еще более категорически высказался Ллойд-Джордж. «С того момента, как торговые связи установятся с Россией, коммунизм пойдет на убыль», — заявил он[1188].

Вскоре, 12 февраля 1920 г., Литвинов подписал в Копенгагене англо-советское соглашение о репатриации пленных. Свыше 400 военнопленных смогли вернуться на родину. Однако далее дело снова застопорилось. И чтобы ускорить нормализацию в отношениях, уже 25 февраля 1920 г. через Финляндию и Швецию в Лондон выехала новая делегация «коммерсантов» из Центросоюза. Политика в данном случае была как бы и вовсе в стороне: только коммерция, только торговля, только прибыль. Но в составе переговорщиков произошли определенные изменения: появился один из новых руководителей — Красин, хотя формально главой делегации оставался Литвинов, все еще находившийся в Дании. Англичане прекрасно понимали, что за «кооператоры» к ним едут, но предпочли сделать вид, будто ничего особенного не произошло.

Самого же Максима Максимовича британские власти видеть не пожелали, припомнив ему задержание в качестве заложника, дабы обменять на арестованных ВЧК и приговоренных к смертной казни английских представителей в России во главе с Локкартом[1189], который, кстати, направился в Москву, имея при себе рекомендательное письмо Литвинова к Троцкому.

Так что и Красин, и Литвинов, давние и непримиримые конкуренты в борьбе за право вершить внешнюю политику Советской России, считали себя руководителями делегации. Англичане же отказывались выдавать визу последнему, предпочитая, как мы уже поняли, иметь дело с Красиным. Им явно импонировал сам его подход к переговорам. Красин, человек очень деловой, немногословный, конкретный, сразу переходил к делу, не тратя время на приветствия и пустые рассуждения о международной политике и перспективах мировой революции, что вошло тогда в моду среди новых чиновников. Сам он не стеснялся называть таких советских деятелей «политическими трубачами»[1190]. К тому же в Лондоне, испытывавшем острый недостаток в золотой монете и жаждавшем вернуть ее к реальному, а не формальному свободному обращению, были не прочь приобрести у Москвы миллион британских золотых соверенов, сохранившихся в царских резервах. Однако для этого требовался определенный уровень доверия, ибо Ленин опасался, что британцы могут конфисковать или заморозить деньги под предлогом войны с Польшей[1191]. А Красин, по мнению англичан, мог, а главное, стремился обеспечить это доверие, убедив Москву в надежности Лондона как делового партнера в операциях с золотом.

В пользу выбора англичан свидетельствовало и то, что буквально накануне прибытия в Лондон, а именно 14 мая 1920 г. Красин заключил торговое соглашение с правительством Швеции[1192]. Теперь советские товары и золото, а равно и все приобретенное для отправки в Россию гарантировалось от задержания и ареста. Причем шведы расщедрились настолько, что разрешили Советам иметь собственное торговое представительство в Стокгольме со штатом в 15 человек, а также отправлять специальных курьеров и вести шифропереписку с Москвой и представительствами в других странах[1193].

Красин — этот безжалостный боевик-большевик, поражавший всех западных представителей, с кем ему приходилось встречаться, изысканностью своего гардероба, утонченностью отшлифованных манер и «светской элегантностью»[1194], этот технократ-полиглот, вероятно, был единственным подходящим переговорщиком, кого могла выставить Москва, чтобы прорвать глухую стену блокады, возведенную западными политиками вокруг Советской России. И когда Ллойд-Джордж впервые лично встретился с Красиным, то увидел человека, в котором не мог не признать джентльмена: «Высокий, смуглый, с живыми и широкими жестами, он повсюду обращал на себя внимание. Аккуратно подстриженная бородка клином удлиняла его продолговатое лицо с высоким лбом и черными с проседью волосами, гладко причесанными на пробор. Когда он улыбался, обнажались прекрасные белые зубы, а ямочка на щеках углублялась, делая его лицо еще более привлекательным. В его умных, хитровато сверкавших глазах серьезность чередовалась с задорным весельем: посмотрев на Красина, можно было представить себе, что он, наверное, в детстве был шалуном и проказником. Он всегда был отлично одет, его галстук соответствовал цвету костюма и рубашки, и даже булавка в галстуке была воткнута как-то особенно ловко и щегольски»[1195].

Ллойд-Джордж прекрасно понимал, что перед ним тот, кто, по сегодняшним понятиям, полностью подпадает под определение «террорист». Но он не мог в тот момент отделаться от ощущения, что разговаривает с аристократом, пусть и не британским, но баловнем судьбы, истинным европейцем, за спиной которого стоят многие поколения предков голубых кровей. Не поддаться очарованию такого человека было крайне сложно… Да, Красин обладал уникальной способностью нравиться людям, когда он сам этого хотел.

Даже Керзон, славившийся непримиримым отношением к большевикам, прекрасно понимал, чего от него на тот момент ждут и в правительстве, и в бизнесе в отношениях с Россией. В этом вопросе в Лондоне в принципе не было противоречий. Так, в феврале 1920 г. его предшественник на посту министра иностранных дел А. Бальфур, только недавно вышедший в отставку и уступивший кресло Керзону, заявлял: «Мы боремся… я рад, что могу сказать, что делаем это успешно. Но это не такая уж легкая борьба с чрезвычайно сложными финансовыми и производственными проблемами»[1196]. А пока все они, участники этих нерядовых переговоров, словно ветераны-гладиаторы с огромным опытом смертельных схваток на жадных до живой крови песках римских арен, с интересом присматривались друг другу.

Накануне вечером Ллойд-Джордж обедал с наиболее приближенными к нему лицами. За столом сидели лорд Ридделл и мадам Стивенсон. Много говорили о Ленине и Красине, с которым Ллойд-Джордж должен был встретиться для переговоров по вопросам торговли.

В окружении ближайшего друга и своей первостепенной помощницы и особо доверенного личного секретаря Ллойд-Джордж чувствовал себя абсолютно расслабленным, не видя необходимости лицемерить. «Ленин — величайший человек в политике, — отставляя бокал с вином, пустился мэтр интриги в рассуждения. — Он задумал и осуществил великий экономический эксперимент. Как представляется, этот эксперимент провалился. Если это так, то Ленин достаточно велик, чтобы признать правду и встретить этот вызов. Он модифицирует свой план и будет управлять Россией другими методами»[1197].

Ллойд-Джордж немного помолчал и вдруг, как-то неожиданно для всех, добавил: «Красин очень умный и способный человек». И тут лорд Ридделл отчетливо осознал, что рассуждения его патрона о Ленине — это так, дань памяти вождю большевиков. Его куда больше занимает человек, с которым ему предстоит завтра вступить в нелегкий поединок умов, поединок, отягощенный невероятным количеством взаимных обид и бесконечных претензий. Ведь тогда на Западе многие рассматривали Красина как естественного преемника Ленина. В Лондоне его часто величали «дельцом-коммунистом» или «красным купцом». Что ж, с одной стороны, это можно расценивать как признак уважения со стороны деловых кругов Запада, с другой — в этих определениях (а второе из них имело хождение, как мы знаем, и в Москве) сквозило недоверие тех, кто искренне сочувствовал идеям коммунизма. А в то время прослойка таких людей в Великобритании была весьма значительная.

Надо сказать, к тому моменту Ллойд-Джордж достаточно хорошо представлял, с кем ему придется иметь дело. Просмат-ривая доклад британской разведки, подготовленный к предстоящим переговорам, он с некоторым удивлением для себя обнаружил, что значительный объем сведений о Красине поступил по линии контакта со спецслужбами Токио, весьма близкого на тот момент союзника Лондона. Оказалось, японская разведка следит за активностью Красина еще с начала 1900-х гг., когда через европейского резидента полковника Акаси — главного ее специалиста по антимонархическому подполью — и его сотрудника майора Гиити Танаку[1198] революционному движению в России, а равно финским и польским сепаратистам на европейских окраинах империи оказывалась значительная финансовая поддержка, особенно в преддверии русско-японской войны и революции 1905 г. Красина как главного специалиста большевиков по выбиванию денег для нужд партии и активнейшего боевика японцы хорошо знали и очень высоко оценивали его способности. Именно тогда в Стокгольме и Великом княжестве Финляндском сформировалась разветвленная подпольная сеть, на которую и опирались лидеры большевиков в своей деятельности в России. После того как русская контрразведка заставила Мотодзиро Акаси, являвшегося в 1902–1904 гг. военным атташе посольства Японии в Санкт-Петербурге, по причине чрезмерной нелегальной активности убраться из пределов империи, он выбрал своей основной оперативной базой Стокгольм. Важнейшим звеном в этой работе стали шведские банки, одним из них, в частности, владел некий граф К. Э. Ю. Маннергейм[1199], через которого и шли японские деньги русскому подполью. Шведский банкир был на короткой ноге не только с Красиным, постоянно проживавшим на финской территории, но и с Лениным, которого принимал в Стокгольме во время его попытки проникнуть в Россию осенью 1905 г. Однако, в отличие от Красина, Ленин руководил борьбой из относительно безопасной Финляндии, арендуя за партийный счет комфортабельный дом в курортном местечке Куоккала (ныне Репино). Хотя и рядом со столицей империи, но почти что заграница. Ллойд-Джорджу также достоверно стало известно, что в первой декаде июня 1918 г., когда шли самые жестокие бои на Эне[1200] во Франции, Красин, участвуя в советско-германских переговорах, лично встречался с генералом Людендорфом, державшим тогда «все нити в руках». Ну, если сам Людендорф в такой момент нашел время, чтобы повидаться с этим представителем большевиков, пусть и по рекомендации концерна «Сименс», в своей засекреченной штаб-квартире во Франции[1201], то к этому человеку стоило приглядеться повнимательнее.

Лично я не могу исключить, что отчасти Людендорфом двигало и банальное любопытство. Он стремился понять, составить собственное представление о том, какие люди пришли к власти в стране, с которой он так долго и упорно боролся. Тогда в Берлине после падения прежнего режима в России царила эйфория. «Как часто я мечтал о революции в России, надеясь, что это облегчит для нас бремя войны! Но мои желания были подобны замкам в облаках, — вспоминает свои ощущения от тех событий Людендорф. — Сейчас эта мечта стала реальностью. Какая неожиданность. Я почувствовал, как будто бы тяжкий камень свалился с моей груди. В то время я никак не мог и подумать о возможности того, что впоследствии это может подорвать и наши собственные позиции»[1202].

Надо сказать, и Красин считал, что с немцами выгоднее договариваться, чем продолжать враждовать, особенно после свержения царского режима. Причем он полагал, что подобный поворот в политике отвечает интересам обеих стран. «В конце концов, оставив Россию сейчас в покое, — писал он жене в июне 1918 г., — немцы скорее выигрывают, так как путем торговли и обмена они могли бы кое-что получить от нас из сырья и товаров, между тем ведение войны отнимает у них силы и не очень-то много дает, как показывает опыт Украины, откуда они и при новом правительстве не очень-то много получают»[1203]. Вполне очевидно, что здесь Красин имеет в виду марионеточное правительство гетмана Украинской державы Павла Скоропадского[1204], находившегося у власти только благодаря немецким штыкам. Более того, он был уверен в особом отношении к себе немцев и совершенно не стеснялся говорить об этом. Так, рассуждая о том, что занятие чехословацкими войсками Нижнего Новгорода может спровоцировать немцев на занятие Питера и Москвы, «хотя бы под видом военной помощи», он пишет жене, что в конечном итоге «от всего большевистского правительства оставлен на своем месте будет разве один товарищ Никитич [то бишь он сам. — С. Т.], так как на иные специальности спрос сразу сильно упадет»[1205]. Не недавняя ли встреча с генералом Людендорфом, когда Красин получил от германской стороны какие-то особые гарантии собственной безопасности, вселила в него подобную уверенность? Вполне могло быть, особенно учитывая наличие в близком окружении Красина людей неопределенного рода деятельности, таких, как, например, тайный государственный советник Герц. Только ли его чин содержал слово «тайный» или и работа, которой занимался этот германский высокопоставленный чиновник, носила тайный характер? Мне это пока неведомо. Тем более что и в период репрессий против революционного движения в Германии, стартовавших осенью 1923 г., Красин, вспоминая встречу с Людендорфом, по-прежнему рассчитывал на особое отношение со стороны немецких властей не только к себе, но и к своим близким, в частности, к новой пассии Тамаре Миклашевской, проживавшей тогда с дочкой в Берлине[1206]. О, об этой женщине и ее месте в жизни Красина мы поговорим отдельно. А на тот момент для Леонида Борисовича это был крайне чувствительный вопрос особой важности, поскольку лишь недавно, в сентябре 1923 г., она родила ему дочь — его славное солнышко и лучик надежды на новый светлый этап жизни. Так что оснований для предположений и сомнений предостаточно.

Что касается Ллойд-Джорджа, то у него были еще очень свежи в памяти те трагические события, когда, вполне возможно, решался исход всей войны. Ну и, конечно, британский премьер-министр знал наверняка, что по условиям Брест-Литовского мирного договора между Советской Россией и Германией последней причиталось получить от Москвы 245 564 кг золота. В Берлине не скрывали, что чрезвычайно довольны соглашением, ибо к своему золотому запасу в 3,47 млрд марок рассчитывали получить еще 900 млн марок золотом[1207].

И пусть фактически немцы успели отхватить всего 93 563 кг на сумму около 322 млн франков[1208], но и эти 93,5 т в хранилищах Рейхсбанка не могли не будоражить воображение англичанина. Да и как иначе, ибо, по всем традициям войны, проигравшему полагались только кости, а не золото. Ну, и самое неприятное обстоятельство этого ограбления России состояло в том, что значительная часть золота оказалась впоследствии во Франции, которая совершенно не по праву, как считал Ллойд-Джордж, монопольно прикарманила часть общей добычи, не сочтя нужным поделиться с Лондоном[1209]. Помимо всего, англичане не рассматривали тогда Германию как извечного противника, которым всегда для них оставалась Франция, за чьей спиной маячили США, а, скорее всего, как соперника, конкурента, которого «необходимо вернуть в сообщество наций, равно как и Россию, независимо от того, какой режим сидит в Москве»[1210]. И главное, в этом был убежден Ллойд-Джордж, к которому начиная с 1919 г. полностью перешла инициатива в формировании политики Лондона на российском направлении. Очевидная бесперспективность дорогостоящей авантюры Черчилля с интервенцией на Русском Севере лишила последнего решающего голоса в этом вопросе.

Ллойд-Джордж и Уинстон Черчилль. 1907. [Из открытых источников]

По данным все той же вездесущей британской разведки, встреча Красина с генералом Людендорфом была далеко не первой. Еще в 1916 г., когда Красин тайно выезжал в Германию через Швецию, немецкие промышленники якобы упросили его лично объяснить влиятельному военачальнику необходимость скорейшего заключения мира, ибо кто-кто, а они уже тогда ясно осознавали, что у Германии нет шансов выиграть войну[1211].

И пусть мне лично подобное предположение представляется сомнительным, ибо в письме к жене о своей беседе с Людендорфом в начале июня 1918 г. во Франции он описывает внешность генерала как человек, впервые увидевший собеседника. «На портретах Людендорф мало похож, — писал он вскоре после этой памятной встречи. — У него нет придаваемого ему демонического вида, просто жирное немецкое лицо со стальным, не мрачным, а, скорее, злым взглядом, кричащий голос, несколько более высокий, чем должно быть по объему тела»[1212]. Полагаю, если бы Красину довелось встречаться с Людендорфом ранее, несомненно, он бы отметил, как изменился тот за прошедшие годы. Это настолько естественно, что трудно поверить, чтобы Красин этого не заметил. Ну, и уж совсем фантастической представляется мне идея, продвигаемая некоторыми исследователями, будто Красин служил личным связным между Лениным и Людендорфом[1213]. При этом в качестве источника приводятся воспоминания его супруги, изданные через три года после смерти Красина в Лондоне с предисловием… Ллойд-Джорджа[1214]. Лично я, уже несколько зная, в частности по письмам, характер и предприимчивость Любови Васильевны, полагаю это утверждение малодостоверным, и сделано оно, скорее всего, было с целью повысить градус сенсационности, обеспечив повышенное внимание местной прессы к книге, а заодно и коммерческий успех издания. Но к этому эпизоду мы еще вернемся.

Конечно, данные разведки о связи Красина с Людендорфом не могли не будоражить воображение Ллойд-Джорджа. Он прекрасно знал, насколько высок авторитет генерала в Германии, и, если такой человек встречался с этим русским, тот явно заслуживает особого внимания. Ведь известный немецкий промышленник Ф. Тиссен писал о Людендорфе: «Война доказала, что этот генерал — великий солдат, но ему всегда недоставало политического чутья. Величайшей ошибкой его карьеры была просьба освободить его от командования осенью 1918 года. Я убежден в том, что если бы он остался на своем посту, то сумел бы предотвратить отречение кайзера и его побег в Нидерланды. В этом случае история послевоенной Германии была бы совершенно иной»[1215].

К тому же не стоило забывать, что тем же летом 1918 г. именно Красин подписал с немецким Министерством торговли и промышленности соглашение о поставке в Россию 100 тыс. тонн угля и кокса в обмен на лен, пеньку и некоторые другие товары. И всего этого он смог добиться в обстановке, когда отношения между двумя странами накалились буквально до предела после недавнего убийства в Москве немецкого посла.

Вполне закономерно, что все это только разжигало интерес Ллойд-Джорджа к Красину. Но особо его занимал вопрос эволюции взглядов Красина на сотрудничество с большевиками. Как произошло, что от ярого неприятия октябрьского переворота 1917 г. тот перешел к полному и лояльному взаимодействию с теми, кого еще вчера всячески проклинал, ведь Красин по их воле потерял огромное состояние, нажитое им в России. А такое не забывается.

Вновь и вновь Ллойд-Джордж перечитывал перевод письма Красина жене, датированного 11 июля 1917 г., которое британская разведка получила от шведских спецслужб, перехвативших это послание. «Ну, большевики-таки заварили кашу, или, вернее, пожалуй, заварили не столько они, сколько агенты германского штаба и, может быть, кое-кто из черной сотни, — не стеснялся в определениях Красин. — Большей организационной беспомощности и убожества, отсутствия намека на какую-либо осознанную и поставленную цель трудно себе представить. При малейшем руководстве в первые два дня, когда вся многоголовая „власть“ была тоже в состоянии полной растерянности, можно было сделать что угодно, но болтуны остались болтунами, и, когда вместо вынесения резолюции или писания громовых статей потребовалось проведение лозунга в жизнь, грозные вожди и руководители всемирного пролетариата оказались попросту в нетях и не сделали даже попытки извлечь из разыгравшихся событий и пролитой уже нелепым и бесцельным образом крови хоть что-либо для осуществления своих тактических программ… Совпадение всей этой истории с наступлением немцев на фронте слишком уж явное, чтобы могло оставаться сомнение, кто настоящий виновник и организатор мятежа»[1216].

Что ж, вряд ли бы Красин столь откровенно высказывался о роли немецкого Генерального штаба в событиях 1917 г., будь он сам связан с Людендорфом. Эту версию можно пока перевести на второй план, пометив для себя как «сомнительную». В октябре 1917 г. Леонид Борисович побывал в Стокгольме, и местные спецслужбы не отметили в его настроении особых перемен. А что же тогда подвигло Красина вернуться под знамена столь ненавистного ему недавно большевизма?

Ллойд-Джордж отлично помнил, как именно тем летом 1918 г., когда Красин встречался с Людендорфом, ему доставили секретный доклад первого лорда Адмиралтейства Э. Геддеса[1217], который в июне побывал на Кольском полуострове, в Мурманске и Печенге. Он и сегодня отлично помнил тот абзац, который произвел на него огромное впечатление. «Нет никакого правительства; нет никакой организации; нет никакой власти. Центральное Правительство в Москве издает приказы, но никто не исполняет их, если не хочет», — писал Геддес.

Не доверять Геддесу Ллойд-Джордж не мог. Иначе кому бы еще он мог верить? Наверное, не было в его близком окружением второго такого человека, на чье суждение он мог бы положиться. Ллойд-Джордж убедился в этом в Министерстве боеприпасов, где тот отвечал за организацию транспортировок. Геддес обладал бульдожьей хваткой и нюхом ищейки во всем, что касалось бизнеса. Он не имел себе равных в организаторском таланте. Именно в силу этого в 1917 г. Ллойд-Джордж сделал Геддеса первым лордом Адмиралтейства с задачей сократить потери британского торгового флота от действий германских подводных лодок. А далее совершил попросту немыслимое ранее в Британской империи, что и по сей день возбуждает у многих военных острое чувство личной неприязни к нему. Он добился присвоения Геддесу звания вице-адмирала! Этот абсолютно штатский стручок, пусть и аристократ по происхождению, получил адмиральские эполеты. Но Ллойд-Джорджу было плевать. Адмирал, и все!

Именно по этой причине Ллойд-Джордж столь серьезно воспринял заключение своего протеже. «Я уверен в том, что увиденное типично и для других частей России, находящихся под властью правительства Ленина и Троцкого»[1218], — писал Э. Геддес. И главное: «Россия — это больше не государство, а территория, где не существует исконной политической власти»[1219].

Ллойд-Джордж понял: время действовать. В его голове тут же созрел план. Но он не мог так рисковать и брать это решение полностью на себя, поэтому поддержал план «большого друга России» адмирала Кэмпа — немедленно оккупировать Архангельск.

Первый лорд Адмиралтейства не сомневался ни минуты — рубить «без колебаний». Именно с предложением немедленно начать интервенцию и выступил Геддес на шестой конференции межсоюзнического Высшего военного комитета в Версале[1220]. Ллойд-Джордж тут же предложил документ, поддерживающий военную интервенцию союзников в России[1221].

Геддес был уверен: для разгрома большевиков на Русском Севере достаточно высадить десант в 8 тыс. чел. 3 тысячи будут двигаться по железной дороге от Мурманска в сторону Петрограда, а 5 тысяч — займут Архангельск и Вологду. Ну, а потом убивать большевиков уже руками самих туземцев — создать армию в 100 тыс. чел. из аборигенов[1222].

И вот теперь Ллойд-Джордж понял, как они все ошибались: и он сам, и Геддес, и еще сотни политиков, адмиралов, генералов. В итоге он вынужден пожимать руку одному из тех, кто нашел, как противостоять интервентам, кто пошел на неординарный шаг, оперевшись на помощь вчерашнего врага, равно как и Россия, униженного Западом, — на Германию.

Подобное стало возможным, убедился теперь Ллойд-Джордж, во многом благодаря именно Красину, при активном участии которого уже 27 августа 1918 г. были подписаны Русско-Германский добавочный договор и тайное финансовое соглашение о «вознаграждении потерпевших от русских мероприятий германцев» на сумму в 6 млрд марок, в том числе 1,5 млрд марок предстояло выплатить золотом: 245 564 килограмма чистого золота[1223]. Причем это уже с учетом ценности конфискованных немцами русских запасов. Особо оговаривалась гарантированность выдачи банковских депозитов их владельцам и свобода вывоза из страны без пошлин и налогов. Я не буду вдаваться во все детали этого грабительского документа, отмечу только, что уже до конца 1918 г. России надлежало выплатить немцам 863,6 млн руб.[1224] Конечно, это не 5 млрд золотых франков контрибуции, которые содрала Германия с Франции в 1871 г., но для истерзанной войной России это означало тяжелое бремя. Как поневоле признал Чичерин[1225], это был «выкуп германскому капитализму»[1226].

В таких условиях любая поставка товаров в Россию имела огромное значение. «Пароход с углем, мною законтрактованный, уже выгружается, и в близком будущем предвидятся еще пароходы. Возможно, что мы спасем Питер от замерзания»[1227], — писал в те дни Красин своей жене. Но оставим этот вопрос биографам Красина и вернемся к переговорам в Лондоне.

Необходимо честно сказать, что верхушка большевиков тогда с готовностью подписала бы любые обязательства, лишь бы удержать власть. А это при тотальном товарном голоде становилось все труднее. Как вспоминал Лазерсон, который в качестве уполномоченного НКФ вместе с первым советским консулом в Берлине В. Р. Менжинским вел в октябре 1918 г. переговоры с вице-президентом Рейхсбанка фон Глазенаппом[1228] по поводу кредита в 1 млрд марок, Вячеслав Рудольфович как-то в порыве откровенности заметил: «Покуда еще существуют идиоты, которые серьезно считаются с нашей подписью и ей доверяют, нужно обещать все, что угодно и сколько угодно, лишь бы сейчас добиться чего-либо осязаемого»[1229]. А надо заметить, Вячеслав Рудольфович не был профаном в банковском деле, ибо несколько лет проработал в парижской конторе банка «Лионский кредит». Знал, что говорил.

Следует признать, что и Красин на тот период развития экономики, несбалансированности государственного бюджета и денежного хозяйства Советской России недалеко ушел в своих взглядах от Вячеслава Рудольфовича. Наверное, время было такое, когда эти вопросы отошли на второй план перед проблемой выживания целых наций. Почти тогда же, когда Менжинский ведет переговоры с Рейхсбанком о кредите, руководствуясь принципом: кто кого обведет вокруг пальца и на какую сумму, Леонид Борисович откровенничает в письме к супруге по поводу совпадений в уровне легкомыслия подходов к денежной эмиссии властей разных стран. «Конечно, у большевиков (или, как теперь все более привыкают говорить, у коммунистов), — пишет он жене в конце сентября 1918 г., — бюджет в смысле дефицита даст сколько угодно очков вперед всем обанкротившимся предприятиям, но в конце концов все воевавшие и воюющие государства в своих бюджетах катятся в какую-то пропасть, и, конечно, не нашему поколению придется распутать эту паутину. Отсюда несомненная легкость духа и некоторая беззаботность насчет равновесия бюджетов, свойственная сейчас, впрочем, даже таким аккуратным финансистам, как немцы. Там тоже, в сущности, печатают бумажные деньги сколько влезет, и при посредстве их машина как-то приходит в движение»[1230].

Как видим, Красин совершенно не против эмиссионного принципа финансирования экономики. Кстати, примерно таких же взглядов придерживался и С. Ю. Витте в первые месяцы своего пребывания в кресле министра финансов Российской империи. Что касается рубля, то, как мне представляется, Красин вообще не склонен рассматривать свою национальную валюту как полноценное платежное средство. Для него это, скорее, расчетные знаки, счетные единицы, но никак не инструмент сбережения и тем более накопления. Леонид Борисович доверяет только золоту, ну и немного английскому фунту стерлингов или доллару США. Даже на родине он привычно живет в координатах измерения, выраженных исключительно в иностранной валюте. Такой вот патриот-большевик.

Ну, а пока Леонид Борисович в Лондоне, где все привычно, устойчиво и комфортно. Можно слегка расслабиться…

Тем временем мысль Ллойд-Джорджа продолжала интенсивно работать, прокручивая все новые и новые варианты построения рамок предстоящих переговоров. Сегодня Красин сядет за стол напротив него, политика-победителя. И ему надо понять, где в структуре личности этого пока что загадочного для него человека то чувствительное место, в которое можно мягенько надавить, чтобы сделать его если не своим другом, то хотя бы индивидуумом, ему симпатизирующим. Ллойд-Джордж уже четко осознал, что это политик другого масштаба и эмоционального склада, чем тот, кто для него олицетворял прежнюю Россию, и с ним нельзя действовать столь прямолинейно и нахраписто, как с мягкотелым Барком. Но Ллойд-Джордж абсолютно убежден, что слабость у Красина имеется, и он должен ее найти, вычислить. А для этого надо понять, а еще лучше почувствовать оппонента.

Столь выборочный подход англичан, по своему усмотрению определявших, с кем из советских представителей иметь дело, а с кем нет, несомненно, сделал неизбежным возникновение трений и натянутых отношений между советскими деятелями; в первую очередь запылало у Литвинова, отвергнутого ради Красина. Первый настойчиво и последовательно обвинял оппонента в чрезмерной уступчивости английским капиталистам-империалистам. И это противостояние стало пожизненным…

К тому же Красин однажды публично унизил Литвинова, уличив того в незнании дипломатического протокола. Последний как-то заявился на прием во фраке, дополнив свой наряд белым галстуком. Литвинову было невдомек, что это «униформа метрдотелей». Красин, не говоря ни слова, просто при всех потянул его за галстук. И высокопоставленному большевистскому дипломату пришлось незамедлительно ретироваться, дабы привести свой гардероб в соответствие с этикетом[1231]. Конечно, подобного позора Литвинов никогда не смог простить своему обидчику, да и кто бы смог?

Следует признать, что и Красин не оставался в долгу и всегда, что во время описываемых событий, что в будущем, платил Литвинову той же монетой. «Сейчас трудно найти спецов для работы в Германии, все указывают, что мы, мол, в 1918–1919 и у себя дома довольно натерпелись, чтобы нам еще в Берлин ехать, — писал он в одном из частных писем. — У нас же, хоть многое идет через пень-колоду и хотя власть имущие делают, кажется, все возможное, чтобы все шло навыворот и кое-как, объективное положение страны настолько благоприятно и ее внутренние жизненные силы столь заметно восстанавливаются, что Россия, пережившая варягов, монгольское иго и Романовых, несомненно без большого урона переживет и Наркомфина, и стабилизацию рубля, и литвиновскую внешнюю политику»[1232]. До какого-то момента Красин мог себе позволить вольность не только пренебрежительно отзываться о советском внешнеполитическом курсе и критиковать введение золотой валюты (поскольку оно побуждало других субъектов хозяйствования самостоятельно пытаться выходить на зарубежные рынки, что объективно сужало возможности НКВТ, в котором он привык распоряжаться как в собственной вотчине), но и вести себя независимо от всесильной ВЧК. Это буквально бесило Дзержинского. Так, даже Ю. В. Ломоносов, которого трудно заподозрить в симпатиях к Красину, признавал, что Леонид Борисович, несмотря на все его, Ломоносова, усилия, не хотел «мазаться во всяком чекистском говне»[1233].

Знал Ллойд-Джордж и то, что некоторые соратники по большевистскому подполью подозревали Красина в работе на Охранное отделение царского Департамента полиции с 1894 по 1902 г. Эти сведения стали известны англичанам из попавших к ним документов русской контрразведки. Но Красину каким-то образом удалось отвести от себя подозрения в измене, хотя осадочек в душах некоторых революционеров или теперь уже конкурентов в борьбе за аппаратное влияние, как говорится, остался[1234].

И все же не это обстоятельство в тот момент беспокоило Ллойд-Джорджа больше всего. Как всегда, сердце британского политика переполняла тревога за судьбу Афганистана, Ирана и, конечно, жемчужины британской короны — Индии. Это была непреходящая боль любого правительства империи уже в течение полувека. С того момента, как обе страны оказались в 1885 г. на грани полномасштабной войны. И из-за чего? Казалось бы, пустяка, какого-то там оазиса за тысячи миль от Лондона на границе Афганистана и новых владений Российской империи в Центральной Азии. Тогда, 18 марта 1885 г., российские войска под командованием генерала А. В. Комарова[1235] наголову разгромили афганские формирования, подстрекаемые британскими военными советниками, у оазиса Панджшех (район нынешней Кушки). Нанесли им удар такой силы, что те рассеялись и в панике бежали. Информация об этом событии была напечатана в «Правительственном вестнике» 28 марта. В тот же день курс рубля в Берлине на Петербург понизился до 193,25 пфеннига за 1 руб. от 201,25 днем ранее. Биржевики вздрогнули[1236]. В Лондоне возмутились и стали подтягивать к границе экспедиционные войска[1237]. Как весьма лаконично и по делу заметил позже В. И. Ленин: «1885: Россия на волосок от войны с Англией»[1238].

Полагаю необходимым заметить, что и в дальнейшем события в Афганистане оказывали заметное влияние на курс российской валюты. И это хорошо помним даже мы, ныне живущие. Тогдашний, знаменитый и сегодня, российский министр финансов Н. Х. Бунге крайне озаботился «охранением принадлежащих Государственному Казначейству сумм, находящихся у Лондонских банкиров», опасаясь их «конфискации на случай разрыва с Англиею»[1239].

В Лондоне немедленно нахмурились, грозно затопали ногами и привели британский военно-морской флот в полную боевую готовность. Конечно, отправиться в Афганистан английским броненосцам проблематично, но повторить пиратские набеги на российские берега времен Крымской войны они вполне могли. К счастью, на сей раз обошлось: войны с Великобританией удалось избежать. 29 августа / 10 сентября 1885 г. в Лондоне было подписано «Соглашение между Россией и Великобританией о разграничении афганских владений»[1240]. Полагаю, название этого документа говорит само за себя.

«Ллойд-Джордж намерен в качестве предварительного условия для переговоров предложить ему [Красину] прекратить всякую большевистскую пропаганду в Персии и Афганистане. Он полагает, что Ленин согласится», — записал в своем дневнике в тот памятный вечер 30 мая 1920 г. лорд Ридделл[1241].

Итак, на следующий день сразу после исторического рукопожатия имперского министра иностранных дел и большевистского боевика-террориста «высокие договаривающиеся стороны» уселись за стол. Керзон атаковал с места в карьер, пытаясь навязать Красину массу политических условий, вплоть до амнистии армии барона Врангеля, воюющей в Крыму против РККА. Международная обстановка для такого нажима была вполне подходящая. Удачно начавшееся контрнаступление Красной армии на польском фронте выдохлось, новые подкрепления еще не подошли.

К тому же Керзону, хотя он всячески подчеркивал, что английское правительство проявляет «искреннее желание положить конец изоляции России от западного мира и достичь соглашения о возобновлении торговых соглашений»[1242], было что предъявить Красину и по более болезненным для Лондона вопросам. Ведь буквально за две недели до этой памятной встречи, а точнее 19 мая 1920 г., советские войска из состава базирующейся в Баку 11-й армии высадились в иранском порту на Каспии Энзели, несмотря на находившийся там британский гарнизон в 2000 штыков, усиленный артиллерией, вынудив англичан отойти без боя в столицу провинции Гилян — город Решт.

Красин парировал эти обвинения, заявив, что поздравление короля Георга V, направленное 3 мая 1920 г. Варшаве по случаю годовщины создания польского государства, на практике означает поощрение агрессии Польши в отношении России, особенно на фоне начавшегося 25 апреля широкомасштабного наступления польской армии по всей протяженности украинской границы[1243].

Но это прозвучало с его стороны как-то бледно и не очень убедительно, ведь, несмотря на все заявления командования Красной армии о том, что операция в Энзели носит ограниченный по своей цели характер и завершится с захватом угнанных белогвардейцами в этот каспийский порт кораблей, вскоре стало понятно, что силы большевиков намерены задержаться в Иране надолго. Все это вселило уверенность в местных антиправительственных повстанцев во главе с Эхсануллой-ханом Дустдаром[1244] и Мирзой Кучек-ханом[1245]. Возглавляемые ими отряды т. н. дженгелийцев («людей леса») перешли в наступление и вышибли англичан, конечно, не без поддержки красных частей, и из Решта. А дальше понеслось: сначала была провозглашена Персидская Советская Социалистическая Республика, а затем и Гилянская Советская Республика. Во главе первой встал Эхсанулла-хан Дустдар, второй — Кучек-хан. В общем, все как всегда: каждому вождю по своей республике.

В Москве сделали вид, будто они здесь ни при чем, а все эти действия — местная инициатива. Чичерин выступил с каким-то невразумительным заявлением, отрицая причастность к десанту в Энзели советского правительства. Но всем было ясно, что это далеко не так. Лично на меня на заре моей журналистской деятельности, когда мне с группой афганских коллег посчастливилось посетить музей-квартиру В. И. Ленина в Кремле, большое впечатление произвела карта, которая висела на стене в кабинете вождя революции. Это карта Персии и Афганистана. Единственная во всем кабинете! Так что выводы делайте сами.

Но к чему я это все рассказываю? Дело не в том, что улица, которая ведет к главным воротам и входу на территорию российского посольства в Тегеране, носит имя Мирзы Кучек-хана, и не в том, что на ней находился рабочий офис агентства РИА, который я возглавлял в течение почти десяти лет, а в том, что этому событию в британской прессе уделялось самое пристальное внимание. Лондонские газеты трактовали эту операцию как реальную угрозу британским интересам на Ближнем Востоке, в первую очередь в Месопотамии. Англичане требовали от Москвы «воздерживаться от всякого рода попыток путем военных действий или пропаганды побуждать народности Азии ко всякого рода враждебным действиям, направленным против британских интересов или Британской империи»[1246]. Понятно, что все это мало способствовало созданию атмосферы доверия между «высокими договаривающимися сторонами».

Мирза Кучек-хан, лидер иранских повстанцев. 1920. [Из открытых источников]

Не будем также забывать, что для представителей британского бизнеса главным было урегулировать претензии по долгам царского правительства, которые носили в основном государственный характер, и имуществу частных британских инвесторов, конфискованному или своевременно не оплаченному в России. Поначалу дело шло туго, найти точки соприкосновения никак не удавалось.

Ллойд-Джордж изо всех сил старался наладить эмоциональный контакт с Красиным, заявляя, будто Британия не настаивает на немедленной выплате советской стороной всей задолженности, хотя про себя не раз отмечал, что этот нетипично элегантный большевик с манерами крупного буржуа — куда как более сложный партнер в переговорах, чем Барк. Почему-то подспудно он все время сравнивал этих двух людей. В какой-то момент маститому политику даже показалось, что какая-то появилась паутинка взаимопонимания между ним и Красиным. Когда однажды во время краткой паузы на чашку чая Ллойд-Джордж, как бы мимоходом, поинтересовался деталями встречи Красина с Людендорфом, тот не стал отмалчиваться. И явно с удовольствием, буквально смакуя подробности, поведал свою версию этого памятного для него события, которая в его устном изложении стала обрастать весьма романтическими подробностями. Красин красочно повествовал, как его якобы «с завязанными глазами отвезли на автомобиле за сотни километров от границы» в ставку генерала. Хотя в письмах к жене, где он пространно описывает этот, по-видимому, весьма значимый для него эпизод, нет ни слова о столь жестких предосторожностях со стороны немцев. Двухчасовой разговор с немецким военачальником («Людендорф был немногословен») свелся со стороны последнего к краткому резюме: «Нам нужен ваш хлеб, и, если вы хотите просуществовать, вы должны заботиться о том, чтобы наша армия была сыта»[1247]. При этом Красин, без всякого стеснения, не забывая себя похвалить за великолепное знание немецкого и владение искусством полемики, пишет, что его «речь обличительного характера длилась 1 1/2 часа, причем я лишь время от времени заглядывал в конспект, заранее составленный. Был в ударе и, как потом говорил мой провожатый, выступление в чисто ораторском смысле сделало бы честь любому природному немцу». Людендорф слушал, «не прерывая, лишь время от времени мимикой, покачиванием головы, легкой усмешкой выражая свое отношение к содержанию той или иной части речи»[1248]. Не знаю, пересказал ли Красин англичанину и содержание своей депеши о встрече с генералом, которую он в тот же день направил Ленину, но, полагаю, если бы Леонид Борисович все же написал мемуары, то, скорее всего, в них это событие излагалось бы именно в той версии, которую услышал Ллойд-Джордж. Это его звездный час. Вообще-то очень многие люди, знавшие Красина, характеризовали его как «прекрасного рассказчика бесконечных встреч и историй из своей жизни»[1249].

Здесь, в Лондоне, даже такой прожженный переговорщик, как Ллойд-Джордж, располагал крайне ограниченным пространством для маневра. Несмотря на то что Банк Англии отчаянно нуждался в пополнении золотого запаса, он не мог открыто пренебречь интересами огромного количества ведущих представителей британской деловой элиты, потерявших после октября 1917 г. свой сверхприбыльный бизнес в России. Хотя тот факт, что именно Красин, имевший огромный опыт работы в частном бизнесе, договорился о компенсации «Сименсу» за утраченные российские активы, вселял некоторую надежду на поиск пути к взаимопониманию. И пусть выплаты производились кредитными билетами в рублях, но именно это позволило концерну не препятствовать возобновлению работы на своих российских предприятиях.

Однако Ллойд-Джордж не терял оптимизма, вновь и вновь выражая свою уверенность в возможности достичь взаимоприемлемых условий соглашения, подчеркивая при этом чрезвычайную одаренность Красина[1250].

7 июня 1920 г. состоялась новая встреча Красина и Ллойд-Джорджа, на которой последний в принципе, хотя и с некоторыми оговорками относительно персонального состава, признал право России на открытие своего торгового представительства в Англии и пообещал снять блокаду, как только будут установлены торговые отношения. При этом британский премьер-министр весьма едко заметил, что российской стороне не требуется большой штат торгпредства, поскольку в советской системе все централизовано, в то время как с английской стороны действуют частные фирмы, многие из которых захотят иметь собственных уполномоченных в России.

Умело воспользовавшись несколько неопределенной ситуацией в советско-британских отношениях и зная, что слухи о благосклонном отношении Ллойд-Джорджа к нему уже широко распространились среди чиновничьего аппарата, в какой-то степени гарантируя его сдержанность в попытках воспрепятствовать действиям советской делегации, Красин 9 июня легализовал учреждение торговой компании «Аркос»[1251]. Хотя фирма формально выступала как частное предприятие, но по существу являлась государственной конторой, учрежденной советским правительством в лице НКВТ. И главной задачей общества являлось воплощение в жизнь принципа монополии внешней торговли: все англо-российские сделки оформлялись только через «Аркос». Эта аббревиатура хорошо памятна многим и сегодня. Именно по этой причине я не буду подробно останавливаться на деятельности компании, уделю ей внимание лишь в той части, что непосредственно касается жизни и деятельности Красина. Почему жизнь и деятельность выступают как два отдельных элемента? Потому, что «Аркос» был не только объектом приложения труда Леонида Борисовича, но и источником обеспечения его личного комфорта и благосостояния его семей.

К тому же не следует сбрасывать со счетов тот факт, что своим деловым подходом к решению вопросов, открытостью, доступностью для представителей прессы, которая особенно ценится среди репортеров, и отточенным чувством юмора Красин к тому времени завоевал чрезвычайную популярность у лондонских журналистов. А попадать газетной своре на перо тогда мало кто из министерских чиновников решился бы — нравы у пишущей братии, в отличие от нынешних времен, были другие. Многие из репортеров сочувствовали левым, в первую очередь лейбористам, которые горой стояли за возобновление торговли с Россией. Вот и проскочило. Потом лондонские бюрократы опомнились, но это потом.

А уже 10 июня 1920 г., именно в тот день, когда польские интервенты были вынуждены оставить захваченный ими 8 мая Киев, не забыв при этом взорвать уникальные по своей красоте мосты через Днепр и гордость киевлян, прекрасный Владимирский собор, Красина посетил уже неплохо знакомый ему по Копенгагену Фрэнк Уайз[1252] и, как следует из телеграммы Леонида Борисовича Чичерину, «официально, от имени Ллойд-Джорджа, заявил, что начавшееся наступление Врангеля предпринято вопреки воле английского правительства»[1253]. Далее визитер добавил, что «великобританское правительство отозвало своих представителей, бывших у Врангеля, и дало инструкции не оказывать Врангелю никакой помощи советами, деньгами, материалами и амуницией»[1254]. Красин, несмотря на сдержанный тон телеграммы, лично отнесся к словам Уайза с доверием, расценив их как признак того, что премьер-министр не хочет срыва переговоров. Несмотря на свое, казалось бы, невысокое положение в британской административной иерархии, Ф. Уайз благодаря приобретенному в годы войны опыту, когда он отвечал за поставки боеприпасов и вооружения союзной России, очень хорошо ориентировался в русских делах и пользовался особым доверием Ллойд-Джорджа. Но это все ощущения Красина, а реально ситуация складывалась не совсем для него благоприятно.

Встречи следовали одна за другой, но дело не двигалось с мертвой точки.

13 июня 1920 г. Ллойд-Джордж, предвкушая отдых от напряженной государственной деятельности, как всегда, направился в гольф-клуб своего верного лорда Ридделла. Однако последний выглядел несколько взволнованным.

— Посмотри, Дэвид, что мне только сейчас доставили из редакции, — протянул он Ллойд-Джорджу серый листок никудышной послевоенной бумаги со срочным сообщением от одного из информационных агентств из Москвы.

Ллойд-Джордж, наскоро пробежав глазами текст, вернул листок другу, не проявив особого интереса к его содержанию, и, как бы в глубоком раздумье, произнес, словно Ридделл должен был по глазам прочитать его прерванную мысль, чтобы уловить полный смысл фразы:

— …Переговоры с Красиным идут не очень успешно.

При этом он даже не пытался скрыть своего разочарования.

Но Ридделл как истинный газетчик хотел получить от собеседника, явно не настроенного и дальше развивать занимавшую его мысли тему, более конкретный ответ. Ему-то казалось, что новость о назначении Красина народным комиссаром только что созданного Наркомата внешней торговли России заслуживает внимания. Ведь Красин теперь не только глава торговой делегации, но и министр!

Ллойд-Джорджа подобная наивность друга, казалось бы, опытнейшего журналиста, даже позабавила. И он, поначалу нехотя, а потом увлекаясь с каждым новым глотком красного вина, пояснил, что Красин как был, так и останется в Лондоне. А этот шаг Москвы призван показать всем, что именно он будет теперь принимать решения о том, с кем торговать, чем торговать и на каких условиях.

— Ленин нам предложил договариваться с Красиным, если мы хотим получить то, что нам сегодня больше всего нужно…

Ллойд-Джордж не сказал, что именно необходимо сегодня Британии прежде всего. Но Ридделлу и так было ясно — золото!

При этом, посвящая друга в детали сложного процесса поиска компромисса, Ллойд-Джордж добавил:

— Вы знаете, Ридделл, в поведении Красина есть одна странность. Я долго не мог понять, что его гнетет. Он ведет дело так, словно все время кто-то незримо стоит у него за спиной. И этот кто-то определенно очень значим для него…

Последовала пауза, строго отмеренная тем временем, которое потребовалось политику, чтобы сделать два очередных глотка из бокала. Ридделл напряженно ждал, он понял, что сейчас услышит что-то очень важное, то, что он должен запомнить и передать потомкам. И интуиция газетчика его не подвела.

— Он все время оглядывается, как будто бы ожидает, что его пристрелят, — в каком-то тягостном раздумье произнес Ллойд-Джордж[1255].

Британский политик даже не подозревал, насколько он прав. Ведь за действиями и поведением Красина следили не только британские спецслужбы. Не меньшую, если не большую подозрительность в отношении Красина проявляли не столько агенты советской разведки из числа сотрудников миссии в Лондоне, сколько местные коммунисты, располагавшие, надо признать, неплохими возможностями в то время. По линии Коминтерна в Москву шла информация, что Красин проявляет все большую уступчивость на переговорах с англичанами, постепенно склоняясь к чисто экономическим вопросам, отодвигая на второй план политическую проблематику[1256]. В тот момент, когда на советско-польском фронте дела складывались явно не в пользу Москвы, это было практически обвинением в предательстве. И Зиновьев как глава Коминтерна изо всех сил усердствовал, чтобы эта информация непременно становилась достоянием членов Политбюро ЦК ВКП(б).

Все эти доносы приводили буквально в бешенство наркома иностранных дел Чичерина. У него, как и у М. М. Литвинова, были свои счеты с британской короной и вообще с английскими деятелями, в том числе с Ллойд-Джорджем, которому нарком никак не мог простить унижений, перенесенных во время задержания в Великобритании. Главное — его обменяли, словно какую-то вещь, на арестованных большевиками в России английских офицеров[1257]. Этот бартер Чичерина особенно оскорблял. Нежелание Красина продвигать идеи революционной экспансии практически в открытую трактовались как измена делу революции. Следует отметить, что, как утверждал первый советский торгпред в Италии, а впоследствии невозвращенец Нагловский, названными двумя деятелями список недоброжелателей Леонида Борисовича в советской верхушке далеко не исчерпывался: Красина ненавидели Зиновьев, Литвинов, Воровский, Карахан[1258]. Хотя, судя по личной переписке Красина, Вацлав Вацлавович Воровский[1259] из соотечественников пользовался его особым доверием. С ним Красин работал еще в фирме «Сименс-Шуккерт»[1260] (Воровский с декабря 1915 г. был ее представителем в Стокгольме). Именно Вацлав Вацлавович по заданию Красина через шведские каналы организует поставки, в том числе и контрабандным путем, всех необходимых для поддержания производства в России материалов и комплектующих, включая произведенные в Германии. Именно через него идут денежные потоки, подкрепляющие благосостояние и его, и шефа. Вот почему Красин доверяет Вацлаву Вацлавовичу, проверенному уже неоднократно на практике, важные личные финансовые дела, а в вопросах денег Леонид Борисович проявлял чрезвычайную осмотрительность и осторожность. Но чужая душа — потемки.

Чичерин был буквально одержим идеями почти что личной мести британской короне, рассматривая возможность продвижения революционного пожара, пусть пока в виде расширения идейного влияния коммунистов на массы стран Востока, находившиеся, хоть и неформально, под большим, сравнимым по степени воздействия с колониальным, влиянием Лондона. Всеобъемлющая жажда вендетты полностью поглощала его. Он просто фонтанировал идеями расширения нашего если не политического, то хотя бы экономического присутствия в Афганистане, Турции и особенно в Иране, где советские войска прямо поддержали местных сепаратистов-националистов, которым к тому же очень симпатизировали коммунистические лидеры в Баку. И для этого Чичерин не пожалел бы ничего: ни царского золота, ни жизни русских парней-красноармейцев.

Несколько забегая вперед, отмечу, что вскоре даже у Сталина эта одержимость Чичерина стремлением влезть в британские колонии и полуколонии стала вызывать раздражение. Видя затратность, вопиющую торгово-финансовую неэффективность фантастических проектов по экономической экспансии Советской России на Востоке и вред их для скудных золотовалютных резервов государства, он начал яростно им сопротивляться, доказывая Ленину всю их пагубность для интересов страны. Сталин прямо отмечал, что «по промышленной линии тягаться с врагами» в Афганистане и Турции страна «не в силах», чему наглядным примером служил полный провал политики в Персии, где предпринятая попытка поддержать местные националистические круги, в частности движение Мирзы Кучек-хана, в итоге привела к огромным финансовым потерям. «Нет у нас достаточного количества золота, могущего компенсировать наши хозяйственные недочеты», а именно падение курса русского рубля, отсутствие экспортного фонда, «отчаянно» пассивный торговый баланс, писал Сталин в ноябре 1922 г. Ленину, отвечая на очередные фантастические и лишенные какой-либо практической ценности инициативы Чичерина[1261].

Не будем забывать: Сталин стоял тогда во главе Рабкрина[1262] (а «из всех наркоматов это были наименее шумные, наименее приходившие в контакт с внешним миром» люди[1263]) и уже тогда начинал понимать, что швыряние в топку котла мировой революции столь легко доставшегося большевикам царского золота есть путь в никуда. И что без возрождения национальной промышленности, в первую очередь тяжелой, Советской России не выжить. Пройдет совсем немного времени, и он будет буквально бредить идеями индустриализации страны. Личный опыт участия в Гражданской войне убедил его в решающем значении наличия у войск тяжелого вооружения, прежде всего мощной артиллерии. Он прекрасно знал, что без существования собственной развитой военной промышленности обеспечить уверенную боеспособность армии невозможно. И только в этом смысле золото имело для него ценность «Если станки не могут быть своевременно заказаны, то в случае войны золото их не заменит»[1264], — вспоминал свои беседы с Иосифом Виссарионовичем легендарный «сталинский» нарком боеприпасов Борис Ванников[1265].

Но вернемся в летний уютный Лондон (а этот город летом действительно очень приятный, знаю по своему личному опыту). Самое печальное — Ллойд-Джордж прекрасно понимал, в какой непростой ситуации находится его главный партнер по переговорам: «Красин попал в очень сложное положение. Чичерин, министр иностранных дел, делает все от него зависящее, дабы не допустить заключения соглашения». Участвовавший в переговорах глава межведомственной комиссии по России Фрэнк Уайз, пусть и представлявший в настоящий момент Департамент по контролю за качеством продовольствия, но прекрасно ориентировавшийся в российской политике и нравах ее бюрократического аппарата еще с царских времен, весьма скептически смотрел на перспективы договориться. Критики Красина в Москве, отмечал Уайз, довели его до того, что он готов лететь в СССР, чтобы защитить свою позицию на переговорах[1266]. Красин, как никто другой, понимал, что необходимо заканчивать войну. И как можно скорее отказаться от бредовых идей мировой революции. Надо договариваться с капиталистическими странами, иначе изнуренной двумя войнами России выжить будет крайне сложно. Это понимание пришло к нему задолго до того дня, когда он сел за стол переговоров с Ллойд-Джорджем. «Нельзя без конца расходовать металлы, топливо, порох, губить лошадей и скот, кормить здоровых лоботрясов, вместо того чтобы кормиться от их работы, без конца печатать бумажные деньги», — делился он с женой своими мыслями в одном из писем еще в феврале 1919 г.[1267] Именно поэтому Красина буквально приводили в бешенство постоянные заявления НКИД, в которых подчеркивался приоритет политической составляющей его миссии в ущерб торговым связям, достижению прогресса в установлении которых посвящалась вся его деятельность в Лондоне.

Ко всем этим политическим вопросам примешивалась и личная неприязнь между двумя советскими деятелями, уходящая своими корнями еще ко временам первой русской революции. Красин никогда не мог простить «перекрасившемуся» меньшевику участия в расследовании обвинений в его адрес по поводу возможных злоупотреблений финансами партии и причастности к операциям с фальшивыми деньгами. Тогда Ленину удалось замять скандал[1268]. К тому же Красин был невысокого мнения о деловых качествах оппонента, подчеркивая в письмах к жене, что «Чичерин соперничал в глупости своей политики с Троцким»[1269]. Такое замечание, которое не составляло секрета для Чичерина, особенно его задевало, поскольку он сменил Троцкого на посту наркоминдела. На эти дрязги накладывались и разногласия, которые все чаще возникали между Красиным и Чичериным по вопросам внешней торговли, где глава ведомства иностранных дел чувствовал себя обойденным более удачливым соперником. «Дипломатия пожирает торговлю», — как-то с горечью заявил Красин в особенно тяжелый для себя момент жизни[1270].

Не будем забывать, в стране тотального дефицита и полнейшей разрухи люди, имевшие доступ к материальные ценностям, что многократно усиливало их возможности влиять на окружающих в выгодном для себя направлении, являлись объектами особой зависти со стороны остальных категорий советских служащих и представителей партийного аппарата, не говоря уже о простых смертных. Так, например, при подготовке к командировке в Лондон для участия в переговорах о прекращении боевых действий с Польшей в июле 1920 г. Каменев, наряду с политическими директивами о том, какой позиции придерживаться и каких целей добиваться, получил личное секретное поручение от В. И. Ленина: «Мне лично прошу прислать… два хороших термоса»[1271].

На все эти тонкости внутрипартийных, скрытых от посторонних глаз, межличностных трений накладывалось еще и то обстоятельство, что у Красина в придачу весьма непросто складывались отношения с Троцким, в поддержке которого, особенно в вопросах сохранения монополии внешней торговли, он очень нуждался, ибо это обеспечивало ему большой административный вес в правительстве. Тем более что Красин достоверно знал, насколько ревниво относился Троцкий к его исключительному положению и высокому авторитету в госаппарате и партии.

По воспоминаниям Ю. В. Ломоносова, у которого также вполне хватало причин ненавидеть Красина, именно Троцкий инициировал создание постановлением Совета народных комиссаров (СНК)[1272] от 18 ноября 1919 г. комиссии по обсуждению причин бездеятельности НКПС, которым, напомню, руководил Леонид Борисович. Немаловажно, что во главе ее, опять же по настоянию Льва Давидовича, поставили его родственника Каменева. По мнению Ломоносова, это была «склока между Троцким и Красиным». И вообще, обращаясь к Красину даже публично, Троцкий «не гораздо стеснялся в выражениях».

Сам же Ломоносов отмечал, что Каменев в роли главы комиссии по причинам бездеятельности НКПС проявил завидное рвение, пытаясь повернуть дело таким образом, чтобы возложить ответственность за развал в отрасли на Красина. На одном из ее заседаний он якобы спросил Ломоносова о главных изъянах в деятельности Наркомпути. «Их три, — отвечал тот. — Засилье Чеки и военных, утеснение спецов и повальное бегство с дороги лучших служащих». Это был явно не тот ответ, который хотелось бы услышать Каменеву.

Рыков тогда подзадоривал Ломоносова, намекая, чтобы тот не упустил свой шанс, ибо «это прекрасный случай» ему выдвинуться и «насрать Красину полон рот». Профессор от паровозов уверяет, что «последнее вовсе не входило в мои планы. Я продолжал его чтить как очень умного человека и всей душой хотел помочь ему своим знанием и путейцев, и путейского дела…»[1273] Однако верится в искренность этого утверждения с трудом.

Не будет лишним упомянуть, что Ломоносов в начале ХХ в. приятельствовал с крещеным евреем Борисом Ивановичем Розенфельдом, работавшим машинистом на Московско-Курской железной дороге, которому в итоге удалось выбиться в инженеры. Так вот, этот самый Борис Иванович приходился отцом всесильному на то время члену Политбюро ЦК РКП(б) Льву Борисовичу Каменеву. Помимо того, что Каменев состоял в близком родстве с Троцким — напомню, был женат на его родной сестре, — имелись у них и другие точки неформального, можно сказать, интимного соприкосновения — общие любовницы, причем оба иногда пользовались благосклонностью одной и той же дамы практически параллельно.

Очевидно, по мере укрепления новых институтов советского государства Лев Давидович становился все подозрительнее ко всем, кто мог посягнуть на его почти неограниченное влияние на партийную верхушку. Поэтому он столь ревностно относился к делам Красина, расценивая потенциальную возможность успеха последнего в заграничных миссиях как реальный источник опасности, способной подточить его собственные административные позиции. Троцкий любил, чтобы между ним и другими большевиками сохранялся «пафос дистанции». Недаром знаменитый личный поезд Троцкого, ранее обслуживавший царскую семью, называли «красным ноевым ковчегом». Попасть к Троцкому на прием было куда сложнее, чем к Ленину. «Во всех его движениях и словах заметно было, что он творит революцию, что на него смотрят века и народы, что он великий человек, — вспоминал Семен Либерман. — От Троцкого исходил холод и надменная формальность»[1274]. Рядовой посетитель, будь то член партии или совслужащий, мог достигнуть кабинета Троцкого, только пройдя через четыре (!) приемные. Ну и после этих мытарств его ждала незавидная участь — ощутить свое ничтожество: огромный стол отсекал собеседника от хозяина, давая ему почувствовать всю торжественность момента, осознать, что с ним говорит великий повелитель судеб в революции.

Мог ли такой человек мириться с возрастанием влияния Красина в партии и государстве, если бы тому удалось договориться с авторитетнейшим на тот момент мировым лидером, каким, несомненно, являлся Ллойд-Джордж? Ответ, полагаю, ясен.

А между тем английские газеты неистовствовали. В один из вечеров, когда Ллойд-Джордж несколько расслабился после пары бокалов вина, Ридделл выложил перед ним свежий номер лондонской «Таймс». На первой странице красовалась карикатура: русский медведь в фуражке-капитанке уселся на хвост персидскому коту, а чуть в сторонке равнодушный британский лев демонстративно отвел глаза в сторону, игнорируя хамское поведение бурого наглеца. «Быстрое отступление войск из Энзели в глазах всего Среднего Востока является лишь свидетельством английского бессилия», — гласила подпись под рисунком. Да, чего-чего, а умения выпятить проблему и зацепить читателей за живое английским газетным карикатуристам было не занимать: свое мастерство художественно излить политическую желчь «на злобу дня» и оглушить обывателей переполненными сарказмом графическими образами, узнаваемыми и понятными любому в Британии, они оттачивали столетиями. Недаром и сегодня английские карикатуры XVIII–XIX вв., особенно на столь востребованную в британском обществе русскую тематику, смотрятся с таким интересом и зачастую вызывают оторопь своим предельным цинизмом, натурализмом и нескрываемой имперской ангажированностью.

Вот и Ллойд-Джордж, давно оценивший значение этого газетного жанра для формирования отношения публики к тому или иному актуальному для текущей политической повестки дня вопросу, бросив беглый взгляд на газету, с плохо скрываемым раздражением процедил сквозь зубы: «Ленин, Троцкий и К° пытаются нас обвести вокруг пальца, одурачить. Они фанатики. А будучи таковыми, полагают, что результат оправдывает средства. Более того, они думают, что и мы пытаемся надуть их»[1275]. Казалось бы, только и всего. Но настроение у него явно подпортилось. Затем, несколько успокоившись, добавил более взвешенно, как бы размышляя вслух: «Преимущество нашей позиции состоит в том, что большевики, похоже, переругаются между собой. Троцкий будет пытаться сохранить и усилить армию. Красин — и вовсе не большевик. Существуют и другие группировки, которые, похоже, имеют совершенно иные, идущие вразрез взгляды»[1276]. И в этот момент Ридделл, прекрасно изучивший покровителя за годы тесного общения, отчетливо понял: Ллойд-Джордж сделал свой выбор, сделал ставку на Красина. И это его «Красин — и вовсе не большевик» означает только одно: он твердо решил договориться с этим симпатичным и понятным ему «не большевиком», достичь этого реально, и главное — чтобы не помешали «большевики». Точнее, те, кого он относит к данной категории человеческих индивидуумов. А в том, что «Ленин и Троцкий, хотя… и очень крупные люди, представляют собой разрушительную, а не созидательную силу», убеждать Ллойд-Джорджа не приходилось. «Они могут разлагать, но не строить»[1277], — эти слова из отчета посла Бьюкенена он часто любил повторять в беседах с Ридделлом. Ллойд-Джорджу был нужен революционер-созидатель. И такого он увидел в Красине.

Лев Давидович Троцкий. 1930-е. [Из открытых источников]

Когда читаешь эти слова, приписываемые современником Ллойд-Джорджу, то невольно складывается впечатление, будто британский премьер читал шифрованные телеграммы, которые Красин получал из Москвы от высшего руководства страны. Вот что писал, например, Ленин Красину незадолго до этого, а точнее 12 июня: «Мерзавец Ллойд-Джордж надувает вас безбожно и бесстыдно, не верьте ни одному слову и надувайте его втрое». Каково, а? Что тут добавишь? Впрочем, если судить по воспоминаниям современников, бардак в делах советских миссий за границей, в том числе и в соблюдении режима работы с секретными документами, был таков, что англичане действительно вполне могли читать переписку полпредства в Лондоне с центром. В чем в чем, а в искусстве добираться до чужих тайн английским спецслужбам не откажешь. Тому есть немало примеров. И о них речь впереди.

А в Москве нарастает настороженное отношение к тактике, выбранной Красиным на переговорах в Лондоне. Вызывал беспокойство и тот факт, что летом 1920 г. к мужу из Стокгольма в Лондон перебралась Л. В. Красина. Вскоре за ней последовали дочери. До столицы начали доходить упорные слухи, что мадам Красина капризна, живет слишком на широкую ногу для супруги советского служащего, пусть и высокопоставленного. А главное, тратит очень много на свои прихоти. «Доброжелателей» и завистников у нас всегда хватало. И в Политбюро принимается решение «укрепить» советскую делегацию в Лондоне кадрово. Красин, чувствуя, что ситуация вокруг него накаляется и тучи сгущаются, в начале июля срочно отбывает в Москву. С собой у него документ с изложением британских условий заключения соглашения, главное из которых — отказ от коммунистической пропаганды в регионах, представляющих интерес для Британской империи. При этом Ллойд-Джордж прямо заявляет, что «отсутствие такого единственного обязательства с советской стороны означает практический отказ от возобновления торговых отношений»[1278].

Однако накануне своего отъезда (29 июня 1920 г.) Красин передает англичанам подготовленный им меморандум, содержащий весьма резкие политические формулировки, возлагающие на Лондон ответственность за огромные человеческие жертвы и ущерб, который понесли наша страна и ее население в результате британо-французской «интервенции, т. е. ничем не вызванного военного вмешательства Антанты во внутренние дела России»[1279]. Тон изложения предельно жесткий, выдержанный в духе наиболее экстремистских большевистских пропагандистских деклараций.

Когда же читаешь этот документ сегодня, то невольно складывается впечатление, что само содержание меморандума, скорее, рассчитано на то, чтобы произвести впечатление не на партнеров по переговорам, а на советское руководство, у которого после таких заявлений не должно оставаться никаких сомнений в идейной убежденности автора текста. Полагаю, не будет преувеличением считать, что Красину было важнее, чтобы эту бумагу правильно прочитали в Москве, чем в Лондоне. И Ллойд-Джордж, точно уловив, кто подлинные адресаты послания, совершенно спокойно воспринял всю эту идейно-непримиримую риторику. «Красин весьма способный человек, но люди, которые находятся в России, сломают его», — только и отметил он как-то в беседе со своим преданным лордом[1280].

30 июня 1920 г. Красин на борту британского эсминца отбывает в Таллин, откуда выезжает в Москву. Впереди неопределенность. Как встретят его в столице? Этот вопрос будоражит его сознание все время пути… Он еще не знает, что вновь вернуться в Лондон ему предстоит уже вместе с членом Политбюро ЦК РКП(б) Каменевым.

9 июля Каменев подает в Политбюро записку, в которой излагает свое видение тактики переговоров в Лондоне. Он настаивает на необходимости вести переговоры с англичанами «в самом широком агитационном духе» и рассказать «широко и публично всю историю интервенции». Чичерин Каменева ожидаемо поддержал и предложил назначить того руководителем советской делегации на переговорах. Ленин, хотя и заметил: «План товарища Каменева в корне неправилен. С Англией дело только торговое… Чичерин не прав. В Англию надо послать только купца», — с предложением о назначении главой делегации Каменева согласился. Красину была отведена роль заместителя[1281].

В тот же день, 9 июля 1920 г., Политбюро утверждает предложенную Лениным директиву Красину: «Быть тверже и не бояться временно прервать переговоры»[1282]. Это тревожный сигнал для Красина. Но Леонид Борисович понимал, что возможности советской делегации для маневра, а точнее, шантажа партнеров по переговорам крайне скудны. В то же время, читая депеши из центра, Красин буквально кожей ощущал, как там повышается градус накала недоверия к его действиям и докладам.

Все это не могло не отразиться на моральном состоянии Красина, который стал менее уверенным в продвижении своих замыслов, что не замедлил отметить для себя Ллойд-Джордж. Теперь он больше всего опасался, что ему помешают договориться с Красиным, что на переговорах может появиться настоящий большевик. И эти опасения не были беспочвенными.

В Москве уже четко понимали, что Красин, как технократ и до глубины мозга бизнесмен, нуждается в своего рода политическом комиссаре. И такой костыль прихрамывающему в идеологическом плане большевику-аристократу был найден…

11 июля 1920 г. Керзон направил правительству России ноту, где обрисовал свой вариант проведения границы между Россией и Польшей, впоследствии получивший название «линия Керзона»[1283]. Я не буду детально останавливаться на всех перипетиях тех событий, литературы по данной теме достаточно, но полагаю необходимым давать хронологию действий, дабы мы могли яснее представлять обстановку, на фоне которой шел диалог Красина и Ллойд-Джорджа. Да, именно диалог, ибо между двумя этими неординарными людьми уже проскакивала едва заметная искорка взаимопонимания, создавая тоненькую, пусть колеблющуюся, но не рвущуюся паутинку доверия.

Несмотря на все сложности, Красин постепенно склонялся к мысли, что в отдельных случаях некоторые британские бизнесмены могут получить какое-то ограниченное возмещение убытков за утраченные активы от Советской России. Удалось договориться только о выплате компенсации родственникам некоторых англичан, расстрелянных в России без должных на то оснований чрезмерно ретивыми революционерами. Весьма весомым аргументом, по утверждениям советской стороны, служил тот факт, что многие британские капиталисты, имеющие претензии к России, были готовы возобновить свою деловую активность, не дожидаясь компенсации убытков или выплат за утраченные активы. Но ведь ущерб понесли не только крупные предприятия. Многие рядовые иностранные граждане, работавшие в России, связавшие свою судьбу с нашей страной и доверявшие ее структурным институтам, в частности банковской системе, потеряли личные трудовые накопления. А некоторые лишились всего.

Как это происходило? Довольно просто и, можно сказать, цинично. «Настоящим требуем немедленно прекратить выдачу денег, ценностей, документов и товаров, а также доступ к сейфам английским и французским подданным, что подписью и печатью подтверждается». И все. Было ваше, стало… «народное». Это полный текст письма Ф. Э. Дзержинского в Народный банк[1284] от 4 августа 1918 г.[1285] И плевать, что на руках у иностранных граждан письма, подписанные заместителем наркома иностранных дел Караханом[1286], в которых указано, что, по мнению НКИД, «препятствий на выдачу не встречается»[1287].

Лично на меня самое большое впечатления произвела приписка: «подписью и печатью подтверждается». Вот и все источники права — печать и подпись. Ладно, деньги, ценности — еще как-то можно понять, но документы? Ведь никто даже и не пытался разбираться. Так было уничтожено огромное количество не только семейных реликвий, интересных и дорогих только самим членам какого-то конкретного рода, но и редчайших исторических документов, имевших огромную общечеловеческую ценность.

«Красин и Ллойд-Джордж сразу нашли общий язык, — подчеркивает Т. Э. О’Коннор, — что стало предметом многочисленных комментариев. Впоследствии британский премьер отмечал, что „Красин был первым русским, изложившим свои доводы с достаточной убедительностью“»[1288].

20 июля 1920 г. Керзон направил в Москву телеграмму в ответ на ноту советского правительства о прекращении военных действий с Польшей с предложением провести в Лондоне встречу советских и польских представителей. Правительство Великобритании, заявил он, «должно ясно сказать, что переговоры о возобновлении торговли между Россией и Британской империей не могут продолжаться с какой-либо пользой, если Советская Россия вторгнется в Польшу»[1289]. А советские войска между тем рьяно выполняли решение пленума ЦК РКП(б) от 16 июля 1920 г. о необходимости усилить наступление на польском фронте.

В свою очередь, народный комиссар иностранных дел РСФСР 23 июля 1920 г. разразился ответной нотой, в которой выразил «удивление по поводу требования Британского правительства о приостановлении торговых переговоров»[1290]. А Ленин между тем позаботился об идеологическом обеспечении на будущее и направил Каменеву указание собирать «английскую литературу, посвященную доказательству того, что английской буржуазии выгоднее торговые соглашения с советскими республиками, чем бездоходные и даже разорительные попытки подавить их»[1291].

26 июля 1920 г. британское правительство, сославшись на положительные подвижки в подходе советской стороны к вопросу войны с поляками и ее готовность к перемирию и началу переговоров, меняет гнев на милость и не только соглашается принять русскую торговую делегацию в Лондоне, но предоставляет в ее распоряжение свой военный корабль, находящийся в Ревеле. Советская делегация, возглавляемая Каменевым, покидает Москву и вскоре прибывает в Лондон. Согласие на вторую роль в делегации далось Красину нелегко. Поначалу он в бешенстве: протестует, пишет докладные записки в ЦК, звонит Ленину, но тот, всячески увиливая от прямого ответа, не меняет своего решения. Вскоре буря проходит, пепел от выброса вулканических эмоций оседает, страсти охладевают, и предсказуемо наступает штиль. Красин смирился. Ленин за долгие годы непростого общения прекрасно изучил особенности характера Леонида Борисовича и знал, что протестное цунами сменится покорностью судьбе, ибо главное для его оппонента — личный комфорт. Именно так произошло и на этот раз.

Однако, пока наши дипломаты в приятном ничегонеделании болтаются в море на борту британского эсминца, происходит ряд важнейших событий, которые коренным образом изменяют не только ситуацию на фронте, но и саму атмосферу вокруг переговоров в Лондоне. Несмотря на все предостережения, прозвучавшие со стороны Керзона, советские войска в районе Белостока входят непосредственно на польскую территорию, а 1 августа без боя берут Брест. Положение для Варшавы становится критическим.

Лев Каменев, член Политбюро ЦК РКП(б), — человек, известный своими амбициями, совершенно не готовый считаться с какими-либо аргументами в пользу приоритета экономических интересов страны над политическими (в том смысле, как их тогда понимало большинство деятелей высшего эшелона партийно-государственного руководства России). Казалось бы, Каменев должен договариваться о перемирии с Польшей, но, прибыв в Лондон, он буквально с места берет в карьер. На стол Ллойд-Джорджа ложится подписанное им письмо, в котором предъявляется практически ультиматум: короче, землю — крестьянам, винтовки — рабочей милиции, польскую армию демобилизовать, одним словом — штыки (польские) в землю. Добавить здесь нечего, кроме модной сейчас фразы: что пил или нюхал Каменев, чтобы такое насочинять?

Красин потрясен бессмысленностью этого поступка Каменева и незамедлительно направляет другое предложение, в котором излагает более сдержанную позицию советского правительства по достижению урегулирования с Польшей.

Ллойд-Джордж, понятно, в бешенстве. Срочно требует встречи с Каменевым и Красиным. Итак, 4 августа 1920 г. Ллойд-Джордж раздраженно, с напором обрушивает на представителей Москвы поток упреков в том, что «советские войска не только вторглись в этнографическую Польшу, заявляя в то же время о желании мира, но продолжают беспрерывно наступать». А это, по его мнению, «означает конец соглашения между Советской Россией и Великобританией». Полякам — оружие, а британский флот отправляется в Балтийское море: «Мы намерены возобновить немедленно блокаду».

Каменев отвечает в том духе, что это «заявление в конечном итоге знаменует собой решение предпринять военные действия против Советской России, и он может только выразить сожаление, что это будет означать, что прольется кровь русских и английских солдат»[1292].

Ллойд-Джордж слушал Каменева и отчетливо понимал, что его необходимо как можно скорее вывести из игры и выдавить из Лондона, иначе Красину несдобровать: Каменев в конце концов добьется его отстранения от переговоров. А это совершенно не отвечало замыслу премьер-министра.

Лев Борисович Каменев. 1923. [РГАСПИ. Ф. 323. Оп. 1. Д. 8. Л. 19]

Полагаю, именно по итогам этой встречи с Ллойд-Джорджем 4 августа Ленин 7 августа 1920 г. пишет Сталину: «Каменев в Лондоне держится пока твердо»[1293]. Очевидно, подобная линия поведения отвечала подходу Владимира Ильича. Но не слишком ли «тверд» гранит Каменева для Ллойд-Джорджа?

Формально Каменев вроде бы только вел переговоры о прекращении войны с Польшей. Но в реальности дела обстояли так, что он постепенно стал пытаться подмять под себя и диалог о заключении торгового соглашения. Красин крайне болезненно переносил давление со стороны главы делегации, пытавшегося сузить сферу его компетенций. Леонид Борисович, привыкший за многие годы, что последнее слово всегда за ним, страдал неимоверно, но молчал, стараясь держать самолюбие в узде. Но делать это с каждым днем становилось все сложнее.

Последовавшая 6 августа встреча окончилась перепалкой сторон. Ллойд-Джордж заявил, что если в течение 48 часов наступление на поляков не будет остановлено, то «переговоры, торговля и все другое пойдет прахом». Каменев отреагировал на его предупреждение довольно агрессивно. Премьер-министр еще раз убедился в верности своего первоначального ощущения, когда он моментально, с первой встречи почувствовал опасность со стороны Каменева. Появление нового главы делегации по другую сторону переговорного стола никак не отвечало его планам.

Ситуация складывалась не совсем удачно и для самого Ллойд-Джорджа, ведь союзники связывали с его именем подвижки в сторону Советской России в согласованной политике. Выступая буквально на следующий день на совещании представителей Антанты в курортном городке Хайт[1294], он заявил, что поляки «достаточно деморализованы и неспособны на адекватные действия ни в военном, ни в политическом плане». Однако подчеркнул, как бы обосновывая причины своего долготерпения в переговорах с советской делегацией, что «союзники мало что могут сделать»[1295]. Разве что начать блокаду русских портов и оказать помощь генералу Врангелю поставками ресурсов для ведения боевых действий на Юге России. Однако, указал он, прямое участие британских и французских войск исключается, а финансовые затраты на эти цели должны быть минимальными. Премьер все еще не терял надежды договориться, ведь Красин по-прежнему в Лондоне.

Как вспоминает Ридделл, Ллойд-Джордж не изменил своего мнения о Красине и тогда, когда уже достаточно хорошо изучил его в ходе многочисленных встреч и переговоров. Однажды у Ридделла состоялся весьма обстоятельный разговор с Ллойд-Джорджем один на один. Естественно, не могли не коснуться вопроса отношений с Советской Россией. Говоря о верхушке большевиков, Ллойд-Джордж заметил: «За исключением Красина, это невозможные люди. Они очень умны, но абсолютно помешаны на своих идеях и аргументах. Кажется, у них отсутствует реальное желание достичь какой-то конкретной цели, чего-то определенного»[1296].

Решение у премьера созрело мгновенно: Каменев должен уехать. И Ллойд-Джордж знал, что и как для этого необходимо сделать. Более того, нужный человек уже давно имелся у него на примете, а самое главное — был готов действовать… В общем, история стара как мир: ищите женщину. И здесь в нашем повествовании появляется она, роковая красотка, интеллектуалка и, что немаловажно, патриотка Империи и Короля — скульптор Клэр Шеридан[1297]. Но почему именно она? Опытнейший Ллойд-Джордж сразу отметил, что Каменев явно страдает опаснейшим для политика недугом — нарциссизмом, и именно на этой самовлюбленности яростного большевика он и замыслил сыграть. Каменев, как многие лидеры русской революции, любил задумываться о своем месте в мировой истории. Подобно знаменитым римским патрициям, Лев Борисович воспылал желанием заиметь собственный бюст и таким образом сохранить для потомков навечно свой светлый образ. Английская контрразведка решила незамедлительно воспользоваться этим «не пролетарским актом тщеславия со стороны Каменева»[1298]. Что ж, в принципе, так оно и вышло: бюст есть, и уже многие поколения людей видят Каменева таким, каким увидела его скульптор.

Итак, наберем в легкие побольше воздуха, переведем дыхание и познакомимся поближе с героиней нашего повествования.

Глава 16. Роковая красотка: Клэр и Каменев

К счастью, история сохранила для нас немало фотографий Клэр Шеридан, поэтому я не буду описывать ее внешность. Отмечу только: она обожала фотографироваться, меняя изысканные по моде тех времен наряды, определенно предпочитая роскошные сибирские меха, и, насколько я могу судить, действительно была весьма привлекательна.

К моменту изучаемых нами событий это уже зрелая женщина, которой не так давно исполнилось 35 лет, мать двоих детей и вдова — ее муж Вилфред[1299], офицер британской армии, героически погиб в 1915 г. на полях Франции[1300]. Не менее интересно и то, что она приходилась кузиной У. Черчиллю. Последний, кстати, совсем не возражал против того, чтобы занять скучающую, хорошо (благодаря наследству мужа) материально обеспеченную сестричку полезным делом в интересах Британии, разумеется. К тому же Клэр недавно вновь пережила трагедию: ее новый возлюбленный лорд Александр Тинн[1301], оправившись после ранения, полученного в битве на Сомме, отправился на фронт во Францию, где и сложил голову в сентябре 1918 г. Ей необходимо было встряхнуться и понять, что жизнь продолжается.

Ллойд-Джордж хорошо знал Клэр — они неоднократно встречались до тех памятных событий. Он прекрасно понимал, что лучшего исполнителя на роль коварной искусительницы не стоит и искать.

Клэр пользовалась большим успехом у мужчин и, обладая особым аристократическим шармом, могла вскружить голову практически любому. К тому же это была весьма деятельная, преисполненная творческой энергии особа, к окончанию войны уже неплохо известная в кругах лондонской богемы. Первоначальную популярность Клэр Шеридан приобрела, занимаясь журналистикой. Но со временем ее все больше увлекала скульптура. Она специализировалась на известных личностях. Поэтому основа для знакомства и общения существовала реальная и хорошо мотивированная: просьба позировать, чтобы оставить о себе память в веках, запечатлев свой светлый образ в виде бюста.

Клэр Шеридан. [Из открытых источников]

По первоначальному замыслу Ллойд-Джорджа и отобранного им для руководства операцией сотрудника контрразведки МИ-5 Сиднея Кука[1302], объектом интереса Шеридан служил, естественно, Красин. Последний без колебаний согласился позировать. И художник, и объект ее творчества почти сразу прониклись взаимной симпатией, буквально с первого сеанса. Клэр была в восторге. «Он очаровательная личность, — вспоминала скульптор. — Никогда в жизни мне не приходилось ваять человеческую голову, которую бы я так обожала. Он выглядит сильным духовно, преисполненным твердости. Он спокоен, искренен, полон чувства собственного достоинства и гордости, без излишней застенчивости и суетливости. Его рассуждения о людях и событиях логичны и научно обоснованы. Взгляд у него мужественный и ошеломляюще прямой, ноздри расширенные и чувствительные, рот выглядит строгим, пока он не начинает улыбаться, подбородок преисполнен решимости»[1303].

Даже делая поправку на творческую натуру Клэр, совершенно очевидно, что она увлеклась Красиным. Вообще-то Клэр уже давненько интересовалась всем, что связано с Россией. Ее чем-то завораживали русские мужчины, точнее, не русские, а вообще выходцы из этой таинственной огромной северной страны. Она всегда с томным удовольствием вспоминала свой бурный, пусть и краткосрочный роман с Яшей. О, это был захватывающий эпизод в ее жизни. Ее кипучая, неугомонная, творческая натура требовала приключений. Душа изнемогала в поисках испепеляющей страсти и жгучей, всепоглощающей любви. Ей было всего 17 лет, когда она познакомилась со своим будущим мужем. Но Клэр вскоре поняла, что размеренная жизнь супруги брокера из лондонского Сити не для нее. А жизнь с Вилфредом грозила быть именно такой, удручающе однообразной. И хотя ее воздыхатель — человек чести и истинный джентльмен — продолжал терпеливо добиваться права жениться на ней, Клэр это не очень смущало. Вилфред всегда рядом, и, она уверена, будет рядом. А здесь ОН — человек словно из другого мира, неведомого и привлекательного. И потому особо желанного…

Леонид Борисович Красин. [Из открытых источников]

Вообще, Яша, Яшенька — а Клэр вскоре выучилась выговаривать это имя — очень необычный персонаж, таинственный объект лондонских пересудов. Тогда он только что вышел из тюрьмы, куда попал на несколько месяцев якобы за соучастие в ограблении. Тогда погибли несколько полицейских. Случай для Англии тех лет из ряда вон выходящий! Этот загадочный латыш (теперь-то Клэр знала, что в России живут люди многих национальностей) вроде бы оказался непричастен к убийствам. Но все же это так волнительно, так по-революционному романтично и так сексуально-привлекательно. Однако Яша недолго утешался в объятиях Клэр. Он очень заинтересовался совсем юной дочерью одного лондонского банкира, кажется, с еврейскими корнями. И вскоре женился на ней. А далее налет романтизма с него быстро слетел, проявив всю мелкобуржуазную сущность Яши. И вот, пожалуйста, он уже занял позицию ведущего менеджера в крупной торговой фирме. Но Клэр это стало уже неинтересно: в октябре 1910 г. она, не имевшая ни пенни за душой, наконец-то вышла замуж за Вилфреда, владельца поместья в 6000 акров и скаковых лошадей. На их свадьбе присутствовали премьер-министр империи и четыре члена кабинета.

«Неинтересен» персонаж бурного, но короткого романа для Клэр оставался до тех пор, пока Яша внезапно не вернулся в Россию, оставив жену с дочерью-малышкой в Лондоне. И сегодня его имя известно всем, не только в России. Газеты пишут о нем удивительные вещи. Теперь он знаменитый и всесильный Яков Петерс из таинственного и страшного «CheKa» — заместитель самого Феликса Дзержинского. А его «CheKa» стала мировым брендом. Ах, это так романтично! Не знаю, упоминала ли она о своем знакомстве с Петерсом, беседуя во время сеансов с моделью, но о том, что они знакомы, Шеридан уж точно знала… Однако Яша далеко, да и в прошлом. А Красин здесь и рядом. И Клэр снова на подъеме, творчески-охотничий азарт захлестывает ее.

Похоже, и Леонид Борисович не остался равнодушным к очаровательной англичанке. Зная неугасимый интерес Леонида Борисовича к прекрасному полу, это и не удивительно. Но тут беда пришла с той стороны, откуда никто не ожидал: по-видимому, почувствовав инстинктами матери и женщины какие-то едва уловимые изменения в поведении мужа, в ход разработки английских спецслужб вмешалась законная супруга Красина. Не будем забывать, что для нее это третий брак, так что семейного опыта Любови Васильевне не занимать. Возможно, ей каким-то образом также стало известно о тех огромных букетах роз, которые Красин регулярно отсылал в мастерскую скульптора.

В итоге на один из сеансов у Клэр Красин был вынужден захватить с собой супругу и детей. Шеридан нашла его девочек очаровательными, в то время как жена, по ее словам, выглядела «обеспокоенной»[1304]. В своих воспоминаниях Клэр не объясняет, что именно взволновало женщину, однако, полагаю, Любовь Васильевна, зная слабость супруга к хорошеньким барышням, особенно более юным, скорее всего, была озабочена тем, как бы ее муж чрезмерно не увлекся Шеридан. И ей самой понадобилось увидеть потенциальную соперницу и убедиться, что та не представляет опасности.

К тому же появление Каменева заставило Ллойд-Джорджа изменить первоначальный план: теперь Клэр предстояло осчастливить именно Льва Борисовича. И хотя, судя по воспоминаниям Клэр, знакомство с обоими мужчинами состоялось в резиденции советской торговой делегации[1305] в один день, дело с Каменевым заладилось у нее сразу[1306]. Сеансы в мастерской скульптора зачастую заканчивались далеко за полночь. Бутылка хорошего вина и приятная беседа очень помогали создать атмосферу особого доверия между художником и моделью.

А дальше… Театры, картинные галереи, кафе «Ройяль», дорогие рестораны (чего стоят одни интимные обеды вдвоем в столь популярном среди элиты королевских кровей «Кларидже» или знаменитом «Митр-отеле»), дурманящие ночные поездки вместе в кабриолетах и на лодке по реке, когда Клэр гребла, а Каменев во весь голос пел о Волге, длительные загородные прогулки по лесу, сидение рядышком на траве под лунным светом на берегу загородного озера… Что могло быть романтичнее для известного революционера, пламенного трибуна, но, не будем забывать, мужчины в расцвете сил, чем находиться в такой обстановке рядом с молодой и образованной женщиной, прекрасно говорящей по-французски (а это их очень сближало)! Когда сегодня мы смотрим на бюст Каменева работы Шеридан, то перед нами предстает солидный, даже пожилой мужчина. Однако впечатление обманчиво, ибо это художественный образ, именно так его увидела автор. Но будем снисходительны и не будем забывать, что Льву Борисовичу тогда исполнилось всего лишь 37 лет. Он имел право любить, и он увлекся.

Даже куратора Клэр от английской контрразведки Сиднея Кука[1307], который, как допускают некоторые исследователи, являлся до этого ее любовником, поразило «столь стремительное развитие флирта». Допускаю, это уязвляло его самолюбие, но служба есть служба. Сегодня британские историки прямо признают, что рядом с «влюбляющимися» постоянно находились сотрудники британских спецслужб[1308]. Понимал ли это Каменев? Безусловно, но ему, полагаю, было попросту плевать: страсть переполняла все его существо. Вполне возможно, это даже забавляло Льва Борисовича. Может быть, именно таким он видел тогда свой посильный дополнительный вклад в дело борьбы с империализмом.

А что Клэр? Не знаю, но вполне вероятно, что и ей самой со временем стало более комфортно присутствие рядом Каменева, нежели Красина. Невольно сравнивая двух Борисовичей, она вспоминала: «Позируя, своей прекрасной головою он [Красин. — С. Т.] напоминал сфинкса. Такой же суровый и лишенный экспрессии большую часть сеанса… Он сидит прямо, с высоко поднятой головой, его подбородок, окаймленный заостренной бородкой, выдается вперед под углом, его губы твердо сжаты. В отличие от Каменева, он не улыбается. Его пронзительные глаза смотрят на меня во время работы безучастно. И это довольно жутко»[1309]. Так что Любовь Васильевна могла быть совершенно спокойна: у «разлучницы» ярко заполыхал роман с Каменевым. Возможно, Клэр даже искренне влюбилась, ведь она уже тогда прекрасно сознавала, что у нее не рядовая интрижка, одна в ряду многих, а роман с исторической личностью, какой, безусловно, являлся Лев Борисович.

А пока в интимной и расковывающей атмосфере летнего Лондона кипели страсти. Беседы влюбленных продолжались иногда в разной обстановке целыми днями и затягивались до поздней ночи. Каменев много говорил… Говорил, не переставая и в основном слыша и слушая только себя, — о революции, свободе, которую она принесла народу России, о тех людях, с кем ему приходилось иметь дело в Лондоне, в первую очередь о Ллойд-Джордже. Ну и о трудностях переговоров, разумеется. В общем, говорил много, вдохновленно, предельно откровенно и с полным доверием к своей очаровательной слушательнице, иногда просто пересказывая содержание шифротелеграмм, приходивших ему от Чичерина. И, конечно, наговаривал, а точнее, выбалтывал много интересного. Каменеву очень хотелось понравиться прелестной Клэр, и он, безусловно, преуспел… Она сама признавалась: при встречах с Каменевым «испытывала возбуждение, которого ей не приходилось переживать до этого», до дрожи в руках. Что это, как не признание в любви? Каменев же не стал мелочиться и объяснился Клэр в любви в стихах, запечатлев навеки излияния своих чувств на банкноте в 5 английских фунтов стерлингов, благо тогда печать на этих купюрах стояла только с одной стороны, оставляя достаточно пространства для творчества влюбленным поэтам. Пять фунтов по тем временам, заметим, сумма не маленькая — простому работяге за эти деньги надо пахать пару недель, но для борца за счастье мирового пролетариата — так себе, мелочь[1310].

Но британскому премьеру было не до сантиментов: Ллойд-Джордж спешил. Хотя он и так имел возможность читать депеши Чичерина и с момента знакомства наших голубков, а оно состоялось 14 августа 1920 г., прошло совсем немного времени, перед Клэр поставили задачу создать ситуацию, которая позволила бы достоверно зафиксировать факт, способствующий обоснованному обвинению Каменева в участии в публичной коммунистической акции или пропаганде. Ллойд-Джордж умело расставил ловушку для пламенного революционера, лично предупредив и Каменева, и Красина на встрече 4 августа о недопустимости ведения ими в Англии и колониях политико-пропагандистской деятельности. С этим советским представителям пришлось согласиться. Но, хорошо зная характер и особенности личности Льва Борисовича, а также содержание указаний, которые поступали ему из Москвы от Ленина, британский премьер не сомневался — Каменев не удержится и нарушит запрет. Весь вопрос состоял только в том, когда это случится. Требовался толчок, чтобы глава советской делегации сделал этот роковой для себя шаг. И здесь, повторю, главная роль отводилась Клэр. Для закрепления отношений Кук на правах «старого друга» пригласил Каменева и Шеридан провести уик-энд в его загородном особняке на острове Уайт[1311]. Отдых прошел великолепно: влюбленные под бдительным надзором оперативника купались в море, нежились на теплом песочке, резвились на лужайке и… беседовали. Каменев был в ударе: его речи лились бесконечно.

И хотя Каменеву, по самой логике вещей, стоило бы воздерживаться от каких-либо поступков, которые могут быть истолкованы британскими властями как вмешательство во внутренние дела страны, Шеридан сумела во время невинной прогулки вдвоем втянуть вконец обалдевшего от влюбленности большевистского деятеля в явно политическую акцию. Каменев, бродивший с дамой сердца по улицам Лондона, как бы невзначай, ведомый Клэр, оказался на Трафальгарской площади, где бушевал антиправительственный митинг рабочих. Еще бы, в стране пылали политические страсти. Кульминацией стала 13 августа совместная общенациональная конференция тред-юнионов и Лейбористской партии, где правительству были выдвинуты жесткие требования, в том числе не допустить новой войны с Советской Россией. И вот в этот кипящий пролетарским энтузиазмом политический котел, с которого услужливо сняли крышку, бросился очумевший от любви и волнующей близости желанной женщины Каменев.

А далее, подзуживаемый сверхактивной леди, которая буквально потащила его за руку, он внезапно для себя очутился рядом с трибуной, с которой ораторы гневно клеймили позором министров-империалистов, хотя перед этим Лев Борисович прямо заявил Клэр, что «обещал правительству не участвовать в политических демонстрациях и не заниматься пропагандой». К тому же проходу Каменева через толпу в самый центр митинга, как бы исподволь, посодействовала полиция. Конечно же, его узнали, и весть об этом разнеслась по площади «словно лесной пожар»[1312]. И что бы он там потом ни говорил, уже одного этого факта было достаточно, дабы обвинить советского представителя в действиях, не совсем подходящих его официальному статусу главы делегации. Клэр сработала на «отлично». Ллойд-Джордж мог быть доволен: агентесса не подвела. Да и сама Клэр, явно в восторге от самой себя, пометила в дневнике, что в тот день у нее выдался «очень успешный вечер».

Теперь англичане имели все основания указать Каменеву на выход. Но об этом чуть позже. А пока только отмечу, что и в будущем этот случай сработает против Каменева, хотя не совсем понятно, кто воспользовался им, чтобы предотвратить назначение Льва Борисовича в 1929 г. послом в Лондон, — англичане или его противники в Кремле? Дело запутанное, но кандидатура Сокольникова на пост полпреда в Великобритании показалась предпочтительней: Каменеву как-то очень вовремя припомнили, что в 1920 г. ему пришлось ускорить свой отъезд из Лондона, якобы по личному пожеланию Ллойд-Джорджа. Особенно англичан раздражал тот факт, что Каменев, несмотря на инструкции Ленина, упирал на развенчание британской восточной политики «от Турции до Китая»[1313], к чему в Лондоне относились особенно трепетно.

В советских газетах тогда появилось скандальное сообщение «корреспондента ТАСС из Лондона», в котором без обиняков утверждалось, что Лев Борисович не воспринимается здесь в качестве персоны грата. Сомнения в достоверности того, что указанная, необычайно смелая для советского журналиста в суждениях, корреспонденция действительно поступила из Лондона, возникли незамедлительно и не развеяны до сих пор. Скорее всего, все негативные высказывания неназванных британских парламентариев о Каменеве, якобы допущенные ими в ходе интервью «корреспонденту ТАСС», — плод фонтанирующей фантазии и безудержного творчества сотрудников НКИД, которые даже не покидали своих кабинетов в Москве.

Но, по моему глубокому убеждению, в тот момент для Ллойд-Джорджа самым важным было вывести Каменева из нормального рабочего состояния, отстранить его от непосредственного процесса переговоров и выработки решений, дабы иметь дело исключительно с более понятным для него и прогнозируемым Красиным, а не с его глубоко зараженным идеологией революционного большевизма коллегой-доктринером.

Прежде чем мы вернемся к англо-советским переговорам, полагаю необходимым сказать еще несколько слов о Шеридан. У меня нет сомнений, что эта весьма одаренная, но авантюрная дама помимо британской работала и на американскую разведку. Забегая вперед, отмечу: она с ведома Черчилля приняла приглашение Каменева и поехала вместе с ним через Швецию и Эстонию в революционную Россию. Конечно, вся драматургия этого события была тщательно продумана Ллойд-Джорджем и обставлена почти трагическими деталями. У. Черчилль, как военный министр и инициатор интервенции в России, весьма бурно выражал недовольство поступком кузины, посмевшей публично проявить симпатию к большевикам. В своем «праведном гневе» он дошел до того, что на вопрос о готовности обменяться рукопожатием с большевиком заявил журналисту: «А вам приходилось пожимать руку волосатому бабуину?»[1314] Давайте запомним это выражение британского политика, которому, когда приспичит, придется не только пожимать руки сотням большевиков, но и трапезничать с их вождями, опустошая бесчисленные бокалы «за здравие» коммунистов.

Но на самом деле эта притворная драматичность и тогда мало кого вводила в заблуждение: Шеридан действовала с ведома и в интересах официального Лондона, которому были нужны свои глаза и уши в самом сердце верхушки коммунистического движения. И Клэр вместе с Каменевым отправилась в революционную Москву.

Об этом периоде ее жизни вполне можно написать увлекательный роман, но я только отмечу, что в России из лидеров революции, помимо Каменева и Красина, ей также позировали для бюстов Ленин, Троцкий, Дзержинский. Несмотря на все опасности, Клэр много ездила по стране, посещала Троцкого на фронте, не преминув закрутить с ним роман. Пикантности этому факту добавляет то обстоятельство, что Каменев был женат на родной сестре Льва Давидовича.

Яков Петерс и Феликс Дзержинский. 1919. [РГАСПИ. Ф. 413. Оп. 1. Ж. 45. Л. 1]

Написал этот абзац и невольно задумался. А вот, когда Феликс Эдмундович позировал Клэр, не мог ли случайно заглянуть в комнату, где проходил сеанс, его боевой заместитель Яков Христофорович? Ведь так бывает в жизни. Мы знаем, подобный случай не так давно имел место с президентом одной соседней страны, когда тот посещал Белый дом в Вашингтоне. Президент США совершенно неожиданно для себя ошибся дверью и столкнулся со своим коллегой из одной из бывших советских республик. Ба, какая встреча…

Могло подобное произойти и тогда. Очень спешит Яков Христофорович, влетает в кабинет Феликса Эдмундовича, а там… Клэр. И вот уже Яков Христофорович просто Яша, Яшечка Петерс, едва ли не первая любовь юной Клэр. Ну, а дальше — это как старая школьная привязанность. Вздохи, воспоминания, нежные поглаживания по ручке. И скромная просьба Яшечки о… Даже не знаю, о чем мог попросить даму со столь разнообразными и внушающими уважение контактами один из руководителей советской разведки. Но это все фантазии автора.

Не менее загадочным является и возвращение Шеридан из России. Она прибыла 14 ноября 1920 г. в Стокгольм на пароходе в компании Ашберга и «американского миллиардера» Вандерлипа[1315], совершившего, по сообщению газеты «Дагенс нюхетер»[1316], «довольно таинственную поездку в Советскую Россию». Причем корреспондентам удалось подтвердить факт, что упомянутая троица действительно путешествовала одной компанией и ее появление на борту не было простым стечением обстоятельств. Оставим в стороне высказывание Вандерлипа о получении возглавляемым им синдикатом концессий в России на угольные и нефтяные месторождения, а также рыбные промыслы, оцениваемые в 3 млрд долларов, хотя оно и выглядят сомнительным, поскольку декрет СНК РСФСР о допуске иностранного капитала в страну, позволявший создание иностранных концессий, вышел только 23 ноября 1920 г.[1317] Но это так, к слову. Обратим внимание на другое, весьма любопытное заявление «американского миллиардера». В интервью газете Вандерлип опроверг «сообщения о восстании и беспорядках в России и выразил предположение, что эти сообщения выпускаются французами и англичанами с целью препятствовать установлению торговых сношений между Россией и Америкой». И далее добавил: «Мои экономические принципы диаметрально противоположны теориям советских лидеров, но их идеализм и честность на меня произвели сильное впечатление, и я вполне верю, что они сумеют сдержать взятые на себя обязательства. Положение Сов. Правительства очень прочно, и, по-моему, все европейские правительства вместе не смогут свергнуть его». А еще он везет огромный список советских заказов для размещения на предприятиях США, и объемы просто фантастические. Одних железнодорожных рельсов предполагается заказать 2 млн тонн, а уж паровозов — целых 5 тысяч! И это не считая печатных машин, сельхозоборудования, обуви, хлопка, резины, 6 млн тонн угля и 500 млн банок сгущенного молока. И далее, далее, далее…

Едва ли меньше внимания газета уделила «творческой» поездке в Россию Шеридан, не преминув указать, что та «близко знакома с членами шведской королевской семьи» и сумела за короткий срок сделать бюсты ряда советских лидеров «с целью увековечить Ленина и Троцкого в бронзе». Причем Ленин и Троцкий уже готовы в гипсе, а бюсты Дзержинского и Зиновьева в набросках[1318].

Безусловно, подобные демонстративные заявления «американского магната», тем более сделанные в Швеции, не могли не напрягать Лондон, которому теперь приходилось учитывать и фактор конкуренции за российские рынки со стороны США. Для нас же особо интересно появление в этой незаурядной компании рядом с людьми, тесно связанными с Красиным, Шеридан.

А дальше случился скандал. Оказалось, что широко разрекламированный Вандерлип совсем не «американский миллиардер», а всего лишь однофамилец магната Фрэнка Артура Вандерлипа[1319], точнее, его двоюродный брат, горный инженер из Лос-Анджелеса. Не могу точно утверждать, что к появлению этой информации во влиятельной шведской газете были причастны советские представители, но вполне похоже, судя по расставленным журналистами акцентам. Главное, что эта «информация» успела разойтись по мировым СМИ, а там уж не так важно, от кого она исходила. Прочитав подобные откровения, многие в Лондоне и Париже вздрогнули. Отлично сработано[1320].

Надо сказать, в Москве ни на минуту не заблуждались насчет личности Вандерлипа. С самого начала прекрасно знали, с кем имеют дело и каковы мотивы действий этого человека, явно мечтавшего повторить вариант покупки Русской Аляски[1321]. Прибыл в Россию Вандерлип по рекомендации Литвинова, с которым вошел в контакт в Копенгагене. Литвинов, озабоченный поиском денег для продолжения экспансии мировой революции, видел в нем своего рода денежный мешок и в своем донесении в НКИД расписывал американца в первую очередь как «представителя синдиката банков». Вандерлип — «кузен известного банкира Вандерлипа», писал он, «имеет рекомендательное письмо от Гардинга[1322], будущего президента, который знает и одобряет цель его поездки».

Идею приглашения Вандерлипа поддержал Чичерин. Ленин поначалу был не склонен этого делать, предложив, чтобы предварительно за границей с ним встретился Красин. И такая беседа, как утверждает Литвинов, имела место в Стокгольме. Далее Литвинов и Чичерин настояли, и 21 августа 1920 г. Ленин поддался. Вандерлип прибыл в Москву 17 сентября. Комиссия из представителей ВСНХ, НКИД и НКВТ по итогам переговоров 1 ноября согласилась предоставить синдикату Вандерлипа концессию сроком на 60 лет на эксплуатацию нефти, угля и рыболовства Приморской области и Камчатки, причем на весьма заманчивых для американцев условиях: синдикат после проведения изысканий и начала работ «отчисляет — натурой или в долларах — в пользу советского правительства 2,5 % всех вывозимых им продуктов нефтяных и угольных промыслов и 5 % всех рыбных продуктов»[1323]. Безусловно, для такой сговорчивости Москвы существовала своя причина. Главную идею всей комбинации сформулировал Литвинов, кратко подведя итог: «…иными словами, мы должны одной этой концессией купить дружбу Америки». Еще определеннее выразился Владимир Ильич, который, раздумывая, как соблазнить американцев, указал: «Не добавить ли к товарам oil?»[1324] Так и написал — «OIL». Вот оно, волшебное слово: Сезам откройся! Что тогда, что сейчас. Куда уж конкретней? Однако при этом Москвой выдвигалось одно весьма важное условие: договор вступает в силу лишь по восстановлении в срок до 1 июля 1921 г. между Россией и США «нормальных отношений де-факто».

Для советской дипломатии не составляло секрета, что на самом деле синдикат выступает лишь в роли посредника, ибо подразумевалось, что получаемая им концессия будет передана за комиссию правительству США. Как утверждал Вандерлип, синдикат (читай: правительство США) хотел бы «по примеру Аляски» купить у России Камчатку, все близлежащие острова и много чего другого, предлагая… 20 млн долларов. При этом предполагалось создание там базы ВМС США! Как видим, Вашингтон явно жадничал: за Аляску было заплачено 7,2 млн долларов, а здесь и доллар уже не тот, и сумма не очень-то привлекательная. Но, по-видимому, американцы считали, что Россия куда в более тяжелом положении, чем во времена Александра II.Так что и церемониться нечего. Поскольку наше исследование о золоте, то для лучшего понимания отмечу, что 20 млн долларов стоило тогда, по текущим котировкам рынка, немногим более 35 тонн чистого золота. Запомним эту цифру: 35 тонн. Нам будет с чем сравнить.

Однако именно это условие о восстановлении «нормальных отношений де-факто» США не выполнили в срок, соответственно и концессионный договор с Вандерлипом не был окончательно оформлен и не вступил в силу. Не помогло и специальное обращение ВЦИК к конгрессу и президенту США с предложением дружбы и сотрудничества. Официальный Вашингтон остался глух. «Мы нарвались на отказ Гардинга», — написал по этому поводу Ленин[1325]. Но Вандерлипа это не смутило. Он не сдавался. Американец полагал, что не все потеряно, и определенно считал: Красин — единственный человек в советском руководстве, способный взглянуть на его деловое предложение глазами бизнесмена, тем более что тот поддерживал идею внедрения концессий в России. И в марте 1923 г. Вандерлип выходит в Берлине на Красина с просьбой помочь сохранить за ним концессию, обязавшись увеличить отчисления от доходов до 4 %. Но после внезапной смерти Уоррена Гардинга стало ясно, что администрация США более не заинтересована в проекте. И он остался на бумаге.

Я же только добавлю, что надежды «двойника» Вандерлипа хорошо поживиться на концессиях в России выглядели уж очень романтическими, реальность оказалась более суровой. Но, судя по всему, в Лондоне, где вынашивали собственные планы освоения богатств России, были несколько озадачены результатами работы Шеридан в Москве. С одной стороны, они великолепны. С другой — ее кураторов в спецслужбах терзали сомнения: а не инфицировалась ли она вирусом в России большевизма? Однозначного ответа на этот вопрос не мог дать никто, а брать на себя ответственность также никому не хотелось. К тому же весьма нервно повел себя в отношении родственницы Черчилль, которому в подобной ситуации совершенно не улыбалось принимать на себя политические риски. Ведь так легко одному из журналистов указать на Уинстона пальцем с воплем: «Смотрите, его кузина „красная“ — пособница большевиков!»

И тогда боссы английской разведки поступили так, как привыкли действовать столетиями: решили переложить ответственность на других. На этот раз на американских партнеров. Смотрите, мы настолько довольны итогами ее работы в России, что согласны помочь и вам, слегка наступить на горло тем, кого уж очень увлекают идеи большевизма. Янки, не почувствовав подвоха, заинтересовались, благо мать Шеридан — американка. Путь за океан был ей открыт. И здесь в жизни Клэр появляется еще один весьма любопытный персонаж — очередной любовник: неприлично богатый и якобы свободный от обязательств янки Хьюго Кёлер[1326]. Но обязательства, а точнее, обязанности он имел вполне конкретные, ибо по совместительству с ролью героя-любовника являлся офицером военно-морской разведки США. И хотя в западных источниках утверждается, будто они познакомились только на пароходе во время морского путешествия из Англии в США, куда, по официальной версии, Клэр пришлось уехать с сыном, дабы избежать на родине обструкции из-за своих симпатий к большевикам, есть веские основания полагать, что это знакомство произошло значительно раньше, а именно в Советской России. И пусть оно состоялось заочно, но Кёлер точно знал об успехах своей партнерши по разведывательному бизнесу в Москве. Находясь при штабе Врангеля в Крыму, он вел там активную агентурную работу. Недаром его величают «нашим человеком в Крыму», а его отчеты по ситуации в белом движении до сих пор считаются наиболее ценными из всего потока информации, поступавшей на эту тематику по линии спецслужб США. Именно ему, отлично знавшему обстановку Гражданской войны в России, и поручили взять на связь агента британской разведки и, как мы уже знаем, по жизни талантливого скульптора Клэр Шеридан. Она еще далеко не исчерпала свой потенциал в работе против Советской России, американские спецслужбы видели перспективу. И оказались правы: кто-кто, а Клэр всегда могла найти подход к советским вельможам, будь то в Москве или Лондоне. Перед ее чарами не устояли многие, в том числе и Литвинов в бытность свою советским полпредом в Англии.

Под стать ей был и ее новый куратор Хьюго Кёлер, к слову, в 1920-е гг. — богатейший из офицеров, служивших в американском военно-морском флоте. Якобы своим благосостоянием он обязан секретному трастовому фонду, созданному для его содержания Габсбургами. Ведь, по некоторым сведениям, он являлся внебрачным сыном одного из членов австрийской императорской семьи (а точнее, скандально покончившего жизнь самоубийством вместе со своей любовницей кронпринца Рудольфа[1327] — третьего ребенка и единственного сына императора Франца-Иосифа I).

Успехи Клэр в России столь впечатлили британскую и американскую разведки, что в 1923 г. она со своим братом Освальдом Фрюэном[1328] — уволенным в резерв офицером британского флота (поверим) и новоиспеченным журналистом «Дейли телеграф» — снова отправляется в Россию, точнее, теперь в СССР. Для легендирования этой операции создается история о длительном путешествии на мотоцикле по Европе. Отважные искатели приключений пересекают Нидерланды, Германию, Чехословакию и Польшу. И вот они уже на Советской Украине. Кто же мог теперь усомниться в их намерениях? Сестра с братом много пишут, снимают фото. Позади остаются Житомир, Киев, Одесса, и вот Крым. Место совершенно особенное для англичан и потому сакральное. Вскоре у Клэр выходит и книга. Ну, а разведывательные отчеты из той поездки мы вряд ли когда прочитаем. Ведь в Британии очень хотели убедиться, что советская власть прочно укрепилась на местах. Вопрос о дипломатическом признании СССР становился для Лондона все острее: дольше игнорировать столь огромную державу опасно. Агенты Москвы вновь активизировались в Афганистане, Персии, а главное в Индии. И все бы ладно в этой истории, если бы не одно маленькое сомнение, которое мне никак не удается вытравить из мыслей. А не организована ли эта поездка Клэр по Советской Украине самими чекистами? В ГПУ тогда вошли в моду различные оперативные игры с противником, а товарищ Петерс был в этом плане ба-а-льшой мастак. Да и вся дальнейшая история с последующим якобы почти что выдворением братика с сестричкой из СССР уж больно смахивает на дымовую завесу для дополнительной зашифровки подлинного характера операции. Кто его знает… Оставим эти вопросы без ответа. Они не в приоритете нашего исследования.

В любом случае, эта удивительная женщина сумела задать своей бурной и нестандартной жизнью столько загадок! Она оставила заметный след и в других, не менее интересных событиях. Но все их объединяет одно — связь с Россией. Она действительно была не только обворожительна, но и чрезвычайно талантлива. К тому же любила риск и удовольствия. Идеальные для разведки качества… Но об этом как-нибудь в другой раз.

Глава 17. Второй раунд: Каменев в нокауте

В 1920 г. 12 августа РККА переходит в решительное наступление, цель которого — с боя в очередной раз взять Варшаву. А почему в очередной? Да брали ее и раньше много раз, правда, не могли долго удержать в повиновении. И каждая попытка выяснить, кто же круче, кончалась большой кровью — русской и польской что в XVIII, что в XIX, что в XX в. Так и в этот раз, крови было много, однако Варшаву взять не удалось.

Трудно понять, какими мотивами руководствовался Каменев, но иногда содержание его телеграмм в Москву вызывает оторопь. Так, накануне начала наступления РККА, а точнее 11 августа 1920 г., Ленин, явно пребывая в эйфории от успехов на польском фронте и открывающихся перед большевиками перспектив в Европе после заключения мира с Латвией, пишет Сталину: «Только что получена депеша Каменева. Англия струсила всеобщей стачки, и Ллойд-Джордж заявил, что советует Польше принять наши условия перемирия, включающие и разоружение, и передачу оружия рабочим, и землю, и прочее»[1329]. 13 августа подписывается перемирие с Финляндией. Москва торжествует!

Но отрезвление наступает очень быстро: уже 14 августа польские армии нанесли мощный контрудар, наступление красных войск захлебнулось. Не лучшим образом для большевиков складывались дела и в Крыму, поскольку правительство Франции 10 августа 1920 г. официально заявило о признании генерала Врангеля «правителем юга России» и назначило своего дипломатического представителя при нем. 20 августа 1920 г. Ленин пишет Каменеву: «Варшаву едва ли возьмем скоро. Неприятель там усилился и наступает. Ясно, что Ллойд-Джордж сознательно распределяет роли с Черчиллем, прикрывая пацифистскими фразами реальную политику французов… Всеми силами разъясните это англорабочим, пишите сами для них статьи, тезисы, учите марксизму»[1330].

И Каменев, следуя указаниям вождя, в отличие от осторожного Красина, немедленно пустился во все тяжкие, налаживая контакты с английскими коммунистами и другими левыми. Обстановка этому способствовала. Местные профсоюзы даже сформировали специальный комитет, призванный остановить участие Великобритании в советско-польской войне. Я не буду подробно останавливаться на деталях деятельности Каменева в Лондоне, если кого заинтересует этот вопрос, то он достаточно освещен в литературе, отмечу только, что этот факт не мог ускользнуть от внимания британских властей. Более того, такая активность Каменева полностью отвечала интересам англичан и уже известному нам плану Ллойд-Джорджа. «Красин и Каменев заняты пропагандой»[1331], — заметил как-то он.

Что ж, Ллойд-Джордж был прекрасно осведомлен о том, какие инструкции получил глава советской делегации накануне отъезда в Лондон. Именно по этой причине премьер-министр не только не препятствовал подобной деятельности советских представителей, но в какой-то мере даже ее поощрял до определенного времени.

Так что же знал Ллойд-Джордж? Достаточно для того, чтобы просчитывать каждый последующий шаг Каменева. «Не следует ли добавочно нанять своего рода литературное бюро или агентуру для издания… брошюр, чтения докладов [доказывающих, что английской буржуазии выгоднее торговые соглашения с советскими республиками, чем вражда. — С. Т.], рассылки их и т. п.». И далее, что особенно важно: «Через особых людей надо организовать систематический сбор, закупку, не жалея денег, и посылку нам в 5 экземплярах книг, статей, брошюр, вырезок из газет, в особенности на английском языке, но также и на других, по вопросам новейшей экономики. Как образец может служить книга Кейнса „Экономические последствия мира“. Вот этого рода издания надо собирать систематически»[1332]. Именно эти указания Политбюро (читай: Ленина) Каменеву лежали перед британским премьером на рабочем столе. Ллойд-Джордж как-то машинально подчеркнул в тексте расшифровки слова, которые привлекли его особое внимание: «не жалея денег».

Да, здесь есть над чем помозговать, откладывая в сторону «голубую корочку»[1333], которую ему каждый день с материалами перехвата телеграмм иностранных представительств клала на стол служба дешифровки, подумал Ллойд-Джордж. Керзон был совершенно прав, когда убеждал его как можно скорее передать GCCS[1334] из ведения Адмиралтейства в Министерство иностранных дел. Надо будет не затягивать с решением этого вопроса.

Вскоре и Каменеву, и Красину становится понятно, что англичане полностью в курсе их коммуникаций с Москвой. Все их задумки по усилению собственной переговорной позиции заранее известны партнерам. Раз за разом советская делегация натыкается на прекрасную осведомленность Ллойд-Джорджа обо всех тонкостях ее замыслов. 19 августа 1920 г. Каменев предупреждает Чичерина о наличии утечек из НКИД. Есть основания полагать, что и в данном случае не обошлось без женщины. Каменева насторожили отдельные высказывания Клэр Шеридан, которая, проговорившись, невольно продемонстрировала, что знает о деталях переговоров больше, чем ей бы следовало.

По мнению некоторых британских историков, Клэр вообще, влюбившись по-настоящему, просто предупредила любовника, что советские шифры читают. В пользу этой версии говорит и тот факт, что в своих дневниках она пишет об одном близком друге, не указывая его имени, которого обозначает только как «F. E.». Англичане полагают, что это Эрнст Феттерлейн[1335], с которым Шеридан была хорошо знакома. Эрнст Карлович, а именно так звали ее знакомого в России, являлся одним из ведущих специалистов-криптографов GCCS. Фетти, как его именовали коллеги, никогда не снимал с пальца перстень с огромным рубином, который ему подарил в свое время его первый монарх Николай II за успехи в дешифровке в интересах Российской империи. После революции 1917 г. Эрнст Карлович бежал из России на шведском пароходе и с 1919 г. стал работать на GCCS. Вот он-то и рассказал Шеридан о плачевном состоянии дел с секретностью в советской делегации. Трудно сказать, что сподвигло на это Феттерлейна и какими мотивами он руководствовался. Возможно, из чувства личной симпатии (а я не могу исключать и их любовной связи) хотел предупредить Клэр, чтобы она вела себя осторожней в беседах с Каменевым, или его чем-то обидели англичане по службе, задели его национальные чувства, что также часто бывает с эмигрантами, но он поступил так.

Красин, со своей стороны, идет дальше и, возможно, в силу личной неприязни к наркому иностранных дел или особых отношений с вождем пишет непосредственно Ленину. Не скрывая своих подозрений насчет причастности к осведомленности англичан аппарата самого Чичерина, он прямо указывает, что у него нет доверия к надежности персонала шифровальной службы комиссариата и качеству самих шифров, разработанных еще при прежнем режиме, которые легко читаются противником. Он требует провести «независимо от Чичерина» тщательную проверку персонала шифровальной службы и «чистку» его от всех неблагонадежных, чуждых идеям революции кадров[1336].

В этой ситуации могло показаться, что переговоры заходят в тупик и балансируют на грани срыва. Ленин определенно нервничает и вновь и вновь твердит Каменеву: «Ллойд-Джордж надул нас пацифизмом»[1337]. Однако в реальности дела обстояли несколько иначе…

26 августа 1920 г. в Банк Англии поступила партия золота весом 138 814 стандартных унций (около 4 305 кг). Казалось бы, что в этом удивительного, ведь Банк Англии постоянно пополнял свои золотые резервы. Необычность этой операции состояла в том, что золото приплыло из Эстонии, с которой пока еще не было никакого соглашения о торговле драгоценными металлами.

Ллойд-Джордж прекрасно знал, кто стоял у истоков вовлечения Ревеля в эту операцию. Именно Красин руководил советской делегацией на мирных переговорах с Эстонией, которые начались 12 сентября 1919 г. в Пскове. И пусть они были прерваны по инициативе эстонцев, но 27 ноября возобновились по их же просьбе в Юрьеве (Тарту). На сей раз с одобрения Лондона, точнее Ллойд-Джорджа.

Сам Красин так описывал в письме к жене эти события: «…Приехал я в Юрьев во главе делегации, в качестве советского посла, договариваться об условиях мира с этими „независимыми“ эстонцами. Так как, однако, их „независимость“ весьма призрачна, то не знаю, что из всего этого предприятия выйдет. Война Эстонию разоряет вдребезги, рабочие и крестьяне войны не хотят, никаких территориальных споров с Советской Россией нет, словом, воевать абсолютно не из-за чего, и тем не менее, как говорится, „и хочется, и колется“ — все время оглядываются на Англию, как бы не прогневать покровителей»[1338].

В итоге договор подписан 2 февраля 1920 г. Примечательно, что в нем предусматривается право России перевозить свои товары по эстонским железным дорогам, а в портах выделяются «специальные зоны» для обработки транзитных российских грузов или поступающих для нашей страны по импорту[1339]. Конечно, подобная «благосклонность» Ревеля хорошо оплачена большевиками: Эстония получила от России, по ее «доброте душевной», 11,6 т золота. Понятно, не от хорошей жизни Москве пришлось пойти на такой шаг. Но в будущем это давало неплохой предлог для зарубежных операций с русским золотом и самим пострадавшим.

На тот момент (с 1920 г.) в Великобритании действовал закон, запрещающий экспорт золота без особого на то разрешения Минфина. Его действие прекращалось 31 декабря 1926 г., а до этого срока исключительно Банк Англии имел генеральную лицензию на торговлю золотом. И только 13 мая 1925 г. был принят закон о золотом стандарте, который предписывал Банку Англии продавать золотые слитки по требованию, но снимал с него обязанность обменивать свои собственные банкноты на золотую монету. Это практически пресекало обращение золотой монеты внутри страны. Притом Банку Англии надлежало покупать все предлагаемое ему золото по фиксированной цене. Для предотвращения спекуляций в паре доллар — фунт с целью не допустить опустошения золотого резерва Банка Англии была достигнута особая договоренность с «Дж. П. Морган и К°» о предоставлении кредитной линии на 100 млн долларов британскому Казначейству. Аналогичное соглашение Банк Англии заключил на 200 млн долларов с Федеральным резервным банком Нью-Йорка[1340]. Как видим, главная задача англичан состояла в том, чтобы полностью выполнить свои обязательства перед США. Именно для этого Лондону позарез требовалось русское золото.

А пока, что касается золота из России, прибывшего в Англию под видом эстонского, то, несколько забегая вперед, отмечу: соглашение по поставкам золота между правительством Эстонии и Банком Англии подписано только 8 октября 1920 г. И ни для кого не было секретом, что это российское золото сразу же хлынуло в Англию на миллионы фунтов, а деньги от его продажи предназначались именно для нужд Советской России. Все в Лондоне прекрасно знали это, но делали вид, будто огромные объемы золота, неведомым образом оказавшиеся в распоряжении вчера еще не имевших за душой ни гроша эстонцев, которые до этого и государственности-то своей никогда не знали, принадлежат именно Ревелю. Но разве могли англичане отказаться от такого куша в столь сложный для себя момент послевоенной истории? Главное условие эстонцам, а точнее Советской России, состояло в том, что они имеют право продавать «свое золото» исключительно Банку Англии, причем по цене за унцию на 1 шиллинг ниже, чем текущая на рынке. При поступлении партии драгоценного металла Банком Англии выдавался аванс в размере 90 % стоимости золота. Окончательная цена устанавливалась по результатам проверки чистоты слитков. Притом сроки этой процедуры не оговаривались, что фактически создавало Банку Англии дополнительный бесплатный кредитный ресурс. Москва через эстонцев пыталась добиться права использовать часть золота в качестве депозита или обеспечения по кредитам, но Банк Англии категорически возражал, хотя металл в любом случае оставался бы в его распоряжении. Так началось то, что в американских банковских кругах, по сообщению вашингтонского корреспондента газеты «Таймс», называли «азартной игрой»[1341]. Но это все еще впереди.

Нельзя не признать верность выбранной Красиным тактики опосредованного давления на Лондон. Так, в письме Чичерину от 16 сентября 1920 г. он предлагал, несмотря на демонстрируемую англичанами утрату интереса к переговорам с Москвой, сохранять спокойствие, ни в коем случае не выходить из переговорного процесса, «стараясь возбуждать путем отдельных сделок жадность Сити к нашему золоту и косвенным давлением Сити влиять на правительство»[1342]. И это, как видим, сработало.

В США же продолжали демонстративно делать вид, будто придерживаются политики абсолютного эмбарго на любое золото российского происхождения. Однако уже в августе 1920 г. в США прибыла партия слитков, имевшая клейма Монетного двора Швеции. Пробирная палата (Assay Office), призванная контролировать запрет на поставки русского золота в США, внезапно ослепла и, несмотря на вопли огромного количества держателей долговых обязательств царского правительства, совершенно не увидела здесь «руки Москвы». Хотя всем было предельно ясно, что этот драгоценный металл поступил из Советской России и только аффинирован в Швеции. В советских документах указывалось: крайне необходимо, чтобы поступивший в Швецию «товар [золото] переплавлен был бы и почищен»[1343]. Наверное, термин «отмыть» тогда еще не очень прижился.

Не заметить такой подлог абсолютно невозможно. Столь выборочный подход США — друзьям все, остальным закон — крайне задел англичан, поскольку поставки золота из Банка Англии блокировались исключительно по причине его российского происхождения. Даже в Банке Англии были вынуждены заявить, что «подавляющее количество золота поступает из России» и США не воспрепятствовали его ввозу на свою территорию «исключительно из-за их дружеских отношений со Швецией». «Существует мало сомнений, — отметили английские банкиры, — что законодательное положение, призванное ограничить поступление в Америку крупных партий русского золота, провалилось»[1344].

Понимая всю заинтересованность американцев в получении советского золота, Москва не стеснялась прибегать к помахиванию этой сладкой морковкой перед носом капиталистов, возбуждая у последних яростное желание как можно скорее ею полакомиться. «Мы не можем установить кредита, депонируя русское золото в американских банках, до тех пор пока существует опасность, что эти депозиты будут подвергнуты конфискации или другим ограничениям», — подчеркивалось советскими дипломатами в США. И главное: «Мы просим только одного: права покупать товары на американском рынке, отправлять их в Россию и платить за них [выделено мною. — С. Т.]»[1345]. При этом США определенно рассматривались Москвой как наиболее алчное, а значит, наименее политизированное и самое податливое к воздействию путем заурядного подкупа звено в цепи экономической блокады, которую Запад пытался набросить на шею России.

Ну какой же промышленник-капиталист устоит перед таким предложением? А дальше, как и положено, выставлялся длинный перечень того, что хотела бы видеть Москва со стороны Вашингтона. Тут и отмена запрета ФРС на акцептование тратт, выставленных на эстонские банки, и восстановление почтово-телеграфных связей, и свобода передвижения советских представителей, и контакты с американскими бизнесменами. Лихо, ничего не скажешь. А главное, как бы невзначай продвигалась мысль, что конкуренты не дремлют, что Красин уже давно в Лондоне и договаривается с Ллойд-Джорджем, а царский золотой запас пусть и огромен, но не бесконечен.

Конечно, все эти позитивные сдвиги в позиции Великобритании формально по отношению к Эстонии, а фактически к России объективно играли на руку Красину в ходе переговоров по торговому договору. К тому же Ллойд-Джордж не мог не учитывать тот факт, что и со шведами об аффинаже царского золота договорился все тот же Красин[1346]. А он подогревает колебания Ллойд-Джорджа, проявляя в своих письмах нетерпеливое стремление как можно скорее наладить реализацию российского золота… во Франции, причем за доллары, а потому неофициально. «Принимая во внимание, что покупка американской валюты во Франции контролируется правительством, приобретение сразу всего количества долларов, потребного для оплаты 3-х тонн, привлекло бы внимание. Поэтому покупатель не может взять сразу 3-х тонн, а хочет их взять постепенно партиями по 1 тонне»[1347]. Прекрасно понимая, что англичане читают его переписку, Красин, вполне допускаю, таким образом подзуживал своего партнера по переговорам действовать быстрее, ведь он определенно сознавал несерьезность обсуждаемых вариантов продажи золота французам. И что было делать Ллойд-Джорджу? Ведь как только начинаешь заниматься русским золотом, куда ни повернись, натыкаешься на Красина!

После первой, так сказать, «пробной» эстонской партии последовала поставка еще пяти — всего 688 723 стандартных унции (около 21 450 кг), что при эталонной цене в 3.17.9 ф. ст. (3 фунта 17 шиллингов и 9 пенсов) составило 2 677 400 ф. ст. Однако на самом деле рыночная цена тогда колебалась от 95 до 107 шиллингов за 1 унцию. Вся операция прошла в целом гладко, за исключением последней партии, которая прибыла в порт 18 марта 1921 г. Силовая установка парохода, на котором следовал ценный груз, вышла из строя. Экипажу пришлось непосредственно в открытом море перегружать ящики с золотом на другое судно, что добавило волнений и резко повысило расходы на транспортировку и страховку груза.

Все поступившее золото первоначально размещалось в Банке Англии, однако затем средства, вырученные от его продажи, по просьбе правительства Эстонии переводились в Банк Шотландии на его счет. Как мы знаем, Банк Шотландии что тогда имел, что сейчас имеет право эмиссии собственной валюты — шотландского фунта[1348]. Мне самому, будучи в Шотландии, приходилось регулярно пользоваться этой валютой наравне с английской. Часть российской золотой монеты реализовывалась непосредственно на бирже в Лондоне, причем у властей это не вызывало возражений, несмотря на то что она поступила в страну из Эстонии[1349].

Именно по этой причине, исходя из аргументации Красина, дабы устранить монополизм Стокгольма в качестве форточки для доступа России к воздуху мирового финансового рынка, необходимо как можно быстрее достичь результатов на переговорах в Лондоне. И Красин рассчитал правильно. Играя на алчности Ллойд-Джорджа, он всячески подогревал его интерес к России распространением слухов о том, что ресурсы золота, выделенные правительством большевиков на закупки в Англии, весьма ограничены и чем дольше англичане будут тянуть с подписанием торгового соглашения, тем меньше драгоценного металла останется на их долю, поскольку советские представители форсируют импорт многих товаров из Швеции. Однако Красин не подозревал, что через Стокгольм в неведомом ему направлении уходит немалая часть русского золота. Объемы и назначение этих потоков держались от него в секрете полпредом РСФСР в Швеции Керженцевым[1350], который действовал только по указанию Ленина. И все эти процессы развивались параллельно с переговорами в Лондоне. Даже особоуполномоченный Политбюро ЦК РКП(б) по золотовалютным операциям за границей Литвинов не имел полного доступа к этой информации.

Безусловно, Ллойд-Джордж, в свою очередь, благодаря данным британских спецслужб и мощной агентурной сети в Стокгольме был хорошо осведомлен о проделках Керженцева. А при наличии у себя в кармане такого осведомленного консультанта, как Барк, отлично понимал, что с России пока все еще есть что взять. И хотя далеко не все золото утекло за границу, мешкать в этом вопросе не стоит. Здесь опыту и знаниям Барка действительно цены нет.

Причем желание Красина добиться реального развития торговли с Англией вызывало раздражение в НКИД, где главной задачей переговоров видели не налаживание экономических связей, а попытку подтолкнуть Лондон к официальному признанию России, ставя политические цели на первое место в противовес внешнеторговым. Надо сказать, и Каменев, и Красин морально были готовы, что им придется покинуть Лондон. Обстановка вокруг советской делегации становилась все горячее.

Ллойд-Джордж четко понимал, что в переговорах наступил решающий этап. Он не желал больше тратить время на бесконечное пикирование с Каменевым. Теперь благодаря Шеридан у него на руках все основания, чтобы обвинить Льва Борисовича в нарушении слова джентльмена, пообещавшего не участвовать в политической деятельности в стране. Он потирал руки, проигрывая про себя, как силой своего красноречия парализует волю Каменева к сопротивлению, а затем растопчет самовлюбленного «революционера».

И день этот настал. 10 сентября 1920 г. Л. Б. Каменев и Л. Б. Красин встретились с Ллойд-Джорджем: 16.30 пополудни, резиденция премьер-министра, Лондон, Даунинг-стрит, 10.

Ллойд-Джордж сразу перешел в атаку. Он не отказал себе в удовольствии немедля подпустить яду, заметив, что Каменев, «как подразумевалось, имел более широкие полномочия решить существующие между двумя государствами недоразумения, более политического, чем коммерческого характера». А далее, напоминая об их встрече 4 августа, он прямо указал, что Каменев, равно как и Красин, дал обязательство не вести «никакой пропаганды в этой стране»: «Мы не просили ничего большего, чем установленное обязательство каждого иностранного агента, посещающего эту страну и представляющего иностранное правительство». «Но, к сожалению, я должен сказать, — жестко заявил премьер-министр, — что это обязательство было нарушено».

Ллойд-Джордж не был бы самим собой, если бы не попытался и здесь посеять семена раздора между руководителями советской делегации. «Что же касается г-на Красина, — подчеркнул он, — за все время его пребывания здесь я не нахожу, что он нарушил свое данное нам слово; я полагаю, что он был лояльным к данному им честному обязательству. Жалею, что не могу сказать того же по отношению к г-ну Каменеву». И еще: «Я рад, что могу сказать относительно г-на Красина, что за все время, пока он был здесь один, мы не можем жаловаться».

Интересно, что Ллойд-Джордж, обвинив Каменева в попытке подкупа одной из британских газет, которой тот передал 75 тыс. ф. ст.[1351], о чем редакция сообщила на первой странице, заявил: «Участие Советского Правительства доказывается тем, что инструкция получена из Москвы. Оно послало сюда агента, обязавшегося честью не вмешиваться в наши внутренние дела, и оно приказало этому же агенту нарушить свое слово. Он сделал это»[1352].

Когда изучаешь запись этой беседы, невозможно избавиться от впечатления, будто англичане буквально пересказывают указания Политбюро Каменеву. Еще бы, ведь Ленин постоянно подчеркивает в своих инструкциях, что в Англии следует действовать через «особых людей». И вот еще одно замечание: «Все это необходимо организовать правильно по нотариальному договору, обязательно через лицо, которое должно быть английским гражданином и не коммунистом [выделено мною. — С. Т.]»[1353].

Что это за «особые люди», сегодня сказать трудно, но вполне допускаю, что эти два слова можно заменить одним и вполне понятным — агентура. Тогда при чем здесь нотариус? Тоже вполне объяснимо. Главное — не внешнее проявление сотрудничества, а его суть: форма законная, содержание секретное. И важнее всего (как любил подчеркивать Владимир Ильич, архиважно!) — нет оснований обвинить советских представителей во вмешательстве во внутриполитическую борьбу, поскольку коммунисты, как и идеологическая окраска этих действий, столь неприятная правящей элите, в стороне. Просто бизнес. И ничего более.

Далее Ллойд-Джордж как бы вскользь, не акцентируя на этом факте внимание, упомянул, что советские представители контрабандой переправили в Англию партию драгоценных камней с целью их продажи. При этом, чтобы не создавать чрезмерно напряженную ситуацию, он как-то мимоходом сослался на данные американских источников, которые оценивали стоимость ввезенных по линии советского представительства бриллиантов в 2 млн ф. ст.[1354]

Не давая Каменеву опомниться и отрезая пути к дальнейшим оправданиям, Ллойд-Джордж, добивая своего оппонента, твердым голосом безапелляционно добавил: «Мы можем дать показания, некоторые не очень лестные для пропаганды. Это особенно относится к сделке по добыванию средств — продажа драгоценных камней, вырванных из оправ, и применение весьма подозрительных агентов, один из которых был осужден за прием краденых вещей… Так совершенно невозможно вести переговоры»[1355].

Конечно, верный себе Ллойд-Джордж, прикрываясь американцами, как всегда, лукавил. Уж кому-кому, а ему все детали этих операций с бриллиантами были хорошо известны, ибо их перевозку организовали… Верно, вы не ошиблись, дорогой читатель: британские спецслужбы. А занимался этим «благородным делом» Артур Рэнсом[1356] — корреспондент газет «Дейли ньюс» и «Манчестер гардиан» в России и… известный детский писатель. Действительно, автор с мировым именем! И сегодня, читая на ночь своим детям и внукам полную волшебства книгу «Ласточки и амазонки», разве можете вы себе представить, что эти прекрасные строки вышли из-под пера не просто отважного фронтового корреспондента, живого свидетеля важнейших сражений Первой мировой войны на русском фронте, часто рисковавшего собственной жизнью, но и кадрового сотрудника английских спецслужб, а также умелого контрабандиста — перевозчика бриллиантов для большевиков и спонсируемых из Москвы Коминтерном компартий за рубежом. Рэнсом уехал из России в 1919 г., ненадолго съездил в Лондон, а затем вновь появился в качестве корреспондента газеты «Манчестер гардиан» в Ревеле и Риге. Вот через него-то эстонцы и предложили тайно Советам перемирие.

Вполне допускаю, что действовать именно через Рэнсома, установленного ЧК в качестве сотрудника британской МИ-6, эстонцам предложила шведская контрразведка, которая давно за ним следила. И привлек ее внимание Рэнсом, скорее всего, потому, что еще в 1918 г. активно «дружил» с А. Л. Шейнманом, советским финансовым атташе в Стокгольме.

Надо сказать, и в Швеции Рэнсом, верно, появился не без содействия Ллойд-Джорджа. 3 декабря 1917 г. он встречается в Лондоне с постоянным помощником министра иностранных дел Робертом Сесилом. По воспоминаниям самого Рэнсома, разговор шел о России, где все, как сказал ему Сесил, «рухнуло, спровоцировав хаос». Помощник главы МИД спросил у Рэнсома совета, что следует предпринять в отношении России? Рэнсом якобы ответил, что, находясь в Лондоне, не может дать дельный совет, продираясь «сквозь весь этот туман слухов… пока не увидит собственными глазами, что в данный момент там происходит». Сесил отреагировал незамедлительно и помог Рэнсому добраться «до Стокгольма, доверив ему доставку дипломатической почты в находящееся там посольство». В условиях войны это было немало, ибо обеспечивало свободный проезд и помощь со стороны британского флота и союзных военных властей. Ну, а что касается установления контакта с большевиками, то это совсем просто. Британская разведка организовала Рэнсому рекомендательное письмо от «близкого друга Ленина» Федора Ротштейна[1357]. Не поверить таким «надежным» рекомендациям большевики не могли.

Шведы, скорее всего, тоже были уверены, что за «дружбой» Шейнмана и британского журналиста стоит нечто большее, чем совместный бизнес в сфере валютных спекуляций и торговли переправлявшимися из России контрабандой бриллиантами. В пользу этой версии свидетельствует и тот факт, что Рэнсом имел прямой выход на Ленина и Троцкого. Для прикрытия своей заинтересованности он писал пробольшевистские статьи, а Ленин лично отзывался о нем как о ценном источнике информации. Рэнсом прославился и буквально приобрел мировую известность благодаря своему интервью с Лениным[1358].

Рэнсом настолько сблизился с большевиками, что у его кураторов в британских спецслужбах даже зародились подозрения, не двойной ли он агент. Хотя, как пишет его биограф Роналд Чамберс в своей книге «Последний англичанин: Двойная жизнь Артура Рэнсома», «нет никаких доказательств, что Рэнсом когда-либо передавал секретную информацию большевикам»[1359]. Скорее всего, дело ограничивалось обсуждением политических взглядов того или иного министра в британском кабинете, а также публикацией корреспонденций, благосклонных к политике большевиков[1360]. Возможно, именно по этой причине шведские власти в 1919 г. предпочли выслать из Швеции Шейнмана и Рэнсома одновременно в числе группы, как они утверждали, «пробольшевистски настроенных» англичан и совработников[1361].

Что же касается Льва Троцкого, чье слово в то время пользовалось огромным весом при определении политики большевиков, то Рэнсом буквально читал документы с его стола. Евгения Петровна Шелепина[1362] — личный секретарь и доверенное лицо Троцкого — длительное время была его любовницей.

Ллойд-Джордж и Рэнсом недолюбливали друг друга, но премьер признавал, что у короны нет лучшего разведчика в России, чем этот неуживчивый журналист, имевший прямой доступ к Ленину и получавший важнейшие секретные документы со стола самого Троцкого. Несмотря на определенную неприязнь к Рэнсому, Ллойд-Джордж ценил его осведомленность о положении дел в большевистской верхушке и считал, что тот очень близок к Троцкому и достоверно «передает его видение ситуации»[1363]. Ну, а уж в золотых делах и контрабанде бриллиантов ему равных не было!

Слушая изобилующий конкретными фактами жесткий монолог Ллойд-Джорджа, Каменев, отчетливо понимая проигрышность своей переговорной позиции и отсутствие в запасе веских аргументов против его незамедлительного выдворения из Лондона, только и смог выдавить из себя, что «делегация является одной целой организацией и попытка распределить ответственность между двумя членами делегации не может привести к хорошему результату»[1364]. Но премьер пропустил его слова мимо ушей, и эта фраза просто улетела в никуда. Результат понятен: Ллойд-Джордж торжествовал, цель была достигнута.

При этом Ллойд-Джорджа совершенно не смущало, что как раз в то время, когда шли переговоры и нарком внешней торговли сидел напротив него за столом, возглавляемый последним НКВТ получил в свое распоряжение, как указывалось в секретной справке Наркомфина РСФСР, «бриллиантов по оценке в золотой валюте — [на] 23 025 300 р.». И что особенно важно: «НКФ не известно, реализованы ли эти ценности за границей или же нет»[1365]. Если же сравнить по сумме оценки Ллойд-Джорджа и сведения из документов Наркомфина РСФСР, то получается, что они примерно совпадают: 2 млн ф. ст. — это те же 20 млн руб. золотом. Как видим, цифры практически не расходятся.

И Каменеву приходится покориться судьбе. Он покидает Лондон и отправляется, как мы уже знаем, вместе с Клэр в революционную Москву, правда, с расслабляющей остановкой в Стокгольме. Ну и с дамой, приятной во всех отношениях[1366]. Правда, более раскованной, чем у Николая Васильевича Гоголя.

Впоследствии, вспоминая об этих событиях, британский премьер недаром отмечал, что «Красин был первым русским, изложившим свои доводы с достаточной убедительностью»[1367]. О Каменеве такого он сказать не мог. Хотя и о доводах Красина особо не распространялся. О них мы можем только строить предположения по мере свободы фантазии каждого. Но очевидно, что у Красина было чем привлечь симпатии британского премьера.

Ну, а что касается Каменева, то он, конечно, не забыл Красину этой милой подставы. И припомнил, отомстив по-настоящему, по-большевистски. «Речь т. Красина характеризуется таким распределением света и теней: глубочайшим пессимизмом по отношению к нашим внутренним силам, величайшим оптимизмом насчет великодушия европейского капитализма, — заявил он с трибуны партийного съезда перед сотнями делегатов со всей России. — Вот распределение света и тени»[1368]. Что и говорить, объективная товарищеская критика всегда полезна для коммуниста, особенно со стажем, даже если вызывает бурный смех присутствующих.

Но так или иначе, а важное препятствие на пути к заключению торгового соглашения было устранено, камень с дороги убран, путь для конструктивного диалога открыт, хотя потребовалось еще несколько месяцев упорных переговоров, чтобы достичь желаемого результата.

А Москва всячески торопит Красина. В Кремле, видя несговорчивость британцев, нервничают, теребят Красина бесчисленными указаниями, требуя скорейшего заключения договора. Ленин называет этот вопрос «сугубо важным», видя после Лондона в перспективе выход на торговлю с США. Но главное, что волнует вождя, — это долги. И вот их размер «надо выяснить архиточно, чтобы нас не обязали платить»[1369]. Красин вертится ужом, успокаивая одних, заверяя других, запугивая третьих…

Нервозность Кремля вполне понятна. В стране нарастает недовольство крайне тяжелым положением населения, нехваткой продовольствия и почти полным отсутствием поступления на рынок товаров первой необходимости. Все это порождает апатию и усталость, лозунги и посулы светлого будущего уже не помогают. Люди буквально замордованы мобилизациями, продразверсткой, армейскими методами принуждения к бесплатному труду «во имя революции». Любой вопрос власти в первую очередь пытаются решить принуждением, формируя всякого рода «рабочие батальоны». Троцкий бредит планами создать «большую трудовую армию», где все будет по команде и практически без оплаты рабочей силы. Нет угля — перейдем на дрова. Армию привлекают к лесозаготовкам на Урале, ибо вся металлургия работает на древесном угле. «Троцкий хотел не демобилизовать страну, а милитаризировать хозяйство»[1370], — отмечал в своих воспоминаниях Семен Либерман, отвечавший за лесозаготовки. Что ж, идея не нова, достаточно вспомнить военные поселения ХIХ в. Так что для меня Троцкий — этакий генерал Аракчеев ХХ в. Чем окончился тот эксперимент, хорошо известно — кровавым бунтом, и этот развивался примерно по такому же пути.

В этом плане показательна история с привлечением наиболее сознательной части трудящихся к важнейшему революционному делу — ремонту парка неисправных паровозов, ибо железнодорожные перевозки к концу 1919 г. практически остановились из-за нехватки тяги. В лучших партийных традициях преодоления кризисных ситуаций В. И. Ленин вынес этот вопрос на Политбюро. Троцкий, уверенный в своем неоспоримом таланте убеждать, взял на себя агитационное обеспечение в массах[1371]. Результат получился потрясающий: 10 тыс. рабочих-металлистов московских заводов записались на бесплатную работу по ремонту паровозов! Их распределили по депо. В назначенный день 5 января 1920 г. ни один на работу не вышел. Ленин пометил себе: «Что-то мы недоделали с ремонтом паровозов… Кто следит? Кто торопит?»[1372] Кому предназначались эти упреки — мы до сих пор не знаем, несмотря на все усилия множества советских историков-марксистов, работавших в многочисленных институтах как союзных, так и республиканских, изучавших ленинское наследие.

А народ все настойчивее требовал если не сытого, то хотя бы сносного, пусть на нижней грани выживания, сегодня. Даже такой экстремист-максималист, как Троцкий, вынужден был признать, что «рабочая масса, проделавшая три года гражданской войны, все меньше соглашалась терпеть методы военной команды»[1373].

«Допускаю, — подводит итог этого переговорного марафона Джеймс Уллман, — что Ллойд-Джорджа, Бонара Лоу, Хорна и некоторых других лиц в правительстве можно обвинить в наивной, но вполне искренней убежденности в том, что процесс открытия Советской России миру в торговле, иностранных инвестициях и нормальных дипломатических и коммерческих связях смягчит или, возможно, приведет к фундаментальным изменениям в большевистском режиме и даже побудит его отказаться от своих революционных целей и методов, которые были столь агрессивны по отношению к западным либеральным ценностям»[1374].

Были ли действительно эти западные политики столь наивны, как полагает американский историк? Не уверен. Но, в отличие, например, от Хорна, Уайза, да и, возможно, отчасти Бонара Лоу, Литвинову торговля служила только предлогом для продвижения политических интересов, тогда как Красин главное внимание уделял деловым аспектам сотрудничества. Все это вело к росту напряженности и взаимного недоверия между Красиным и Литвиновым, который не стеснялся использовать это обстоятельство для подрыва в Москве доверия к деятельности Красина, обвиняя его в готовности идти на сговор с зарубежными капиталистами ради торговой выгоды. Накал страстей порой возрастал до такой степени и искрило так, что требовалось личное вмешательство вождя! «Т. Чичерин! Прошу послать от моего имени шифром Литвинову: Возмущен Вашими новыми явно неосновательными придирками к Красину вроде опротестования договора со шведами о лесе. Предупреждаю, что, если Вы радикально не перемените своей тактики, я буду просить Цека об отозвании Вас»[1375] (декабрь 1920 г.).

Для нас сегодня не особо-то и важно, в чем состояли разногласия по сделке. Куда как информативнее тон записки и особенно слова «новыми явно неосновательными». Очевидно, что придирки бывали и ранее. К тому же не будем забывать, что Чичерин тоже был далеко не благорасположен к герою нашего повествования. И это ленинский намек и ему.

Да и Красин не оставался в долгу, жестко критикуя, как он говорил, «литвиновскую внешнюю политику». «…Конечно, — во всеуслышание проповедовал он с трибуны партийного форума, — главная цель нашей внешней политики есть получение кредитов, которые нам нужны для восстановления крестьянского хозяйства, для транспорта, для промышленности и для стабилизации нашего рубля. Но не утопия, не наивность ли ждать от наших капиталистических врагов какой-то помощи? Нет, не утопия, ибо капиталистический мир весь состоит из противоречивых интересов. И, играя умелым образом на этих интересах, мы добивались и добиваемся материальной помощи»[1376].

Красин, со своей стороны, очень рассчитывал на поддержку Ленина и, как видим, до поры до времени ее получал, ибо тот нуждался в таком человеке. Как признавал Владимир Ильич, «разговаривать деловым образом с представителями финансового капитала 99 коммунистов из 100 не умеют и никогда не научатся. В этом отношении т. Красин имеет исключительную подготовку, так как в Германии и в России он изучал и практически, и организационно условия промышленности»[1377]. Близкий к нему Семен Либерман, докладывая по поручению Красина Владимиру Ильичу о ходе переговоров в Лондоне осенью 1920 г., подчеркивал, что «мы можем закупать за границей необходимые товары, пока у нас есть еще остатки золотого запаса. Продавать нам будут охотно, несмотря ни на какую политическую агитацию: рады будут также выкачать из России последние остатки золота»[1378].

И здесь мелькнул лучик надежды. Правда, для его появления были весомые причины. Во-первых, Красная армия разгромила войска генерала Врангеля и загнала их остатки в Крым, прорвала укрепления на Перекопе, форсировала Сиваш и стремительно наступала на Севастополь. Во-вторых, наконец-то договорились с поляками о перемирии. Да и Красин почувствовал, что британцы перестали на него смотреть свысока. Нельзя сказать, что они сменили гнев на милость, но хотя бы стали проявлять готовность разговаривать.

В такой ситуации вопрос скорейшего заключения торгового соглашения с Англией приобретал для партии, да и страны в целом первоочередной характер. И британцы все же решились. В последние дни ноября (29-го) на стол перед Красиным лег проект торгового соглашения. Однако с первого взгляда было видно, что британцы не отошли от своей прежней позиции, настаивая на монопольном праве Банка Англии на покупку русского золота. Так, в разработанном под непосредственным руководством управляющего банком проекте указывалось, «что советское золото может импортироваться в Англию, но не должно приобретаться никаким другим институтом, кроме как Банком Англии, по установленной законом цене»[1379]. Примечательно, что в архивных материалах Банка Англии указано: проект документа написал лично управляющий банком (the Governor). Мне такая версия представляется сомнительной, хотя, зная трепетное отношение лорда Канлиффа к золоту, ничего нельзя исключать. Очевидно, подобная формулировка открывала практически неограниченные возможности для манипулирования ценой.

Англичане также продолжали требовать выплаты подданным короны компенсации за утраченное в России в результате революции и войны имущество. Естественно, проект содержал и пункт с требованием отказаться от коммунистической пропаганды в определенных регионах столь близкого британскому сердцу Востока. И все же это шаг вперед или хотя бы отправная позиция для дальнейшего торга. Красин обеими руками уцепился за эту возможность и, подталкивая Москву к компромиссу, добился принципиального согласия Политбюро на доработку проекта. Началась монотонная борьба, столь хорошо знакомая опытным международным переговорщикам, за каждую формулировку, каждое слово в проекте документа, приемлемые для обеих сторон.

Видя напористость Красина, здесь уже пошел на попятную Ллойд-Джордж. На личной встрече (21 декабря, обратите внимание на дату) он заявил Леониду Борисовичу о готовности несколько сгладить жесткость требований к советской стороне, уступив, в частности, в наиболее спорном вопросе о немедленной выплате компенсаций в качестве определяющего условия нормализации торговых связей. Что касается британского Казначейства, то к моменту этой встречи оно, в отличие от Банка Англии, занимало более взвешенную позицию, предложив включить в торговое соглашение статью, которая «относительно импорта золота предоставляла бы России одинаковые права, какими пользуется любая другая страна». Расхождение позиций было настолько серьезным, что пришлось провести ряд срочных консультаций с участием чиновников Казначейства, Банка Англии и Торгового совета. Однако банкиры категорически выступили против предоставления российской стороне права получать кредиты, используя золото в качестве обеспечения. Более того, Банк Англии настаивал на том, что если торговое соглашение в ближайшее время не будет подписано, то все принадлежащее России золото должно быть вывезено с территории Великобритании. Здесь еще много чего можно добавить, но ограничусь этим.

Мне доподлинно не известно, знал ли об этих межведомственных терках Красин, но допускаю, что какие-то слухи до него доходили, особенно с учетом его связей в Торговом совете. Ибо он, почувствовав слабину партнеров по переговорам, стал нажимать на необходимость получения твердых гарантий на правительственном уровне, обеспечивающих защищенность поставок русского золота в Англию, а также более лояльные условия его реализации, позволяющие использовать конкурентные преимущества высокого спроса на драгоценный металл на лондонском рынке[1380].

Чтобы продемонстрировать Ллойд-Джорджу серьезность своих намерений относительно поиска более сговорчивых торговых партнеров, Красин доводит до партнеров по переговорам информацию о своем отъезде из страны. Перед этим Леонид Борисович дает понять англичанам, что при посредничестве хорошо известного ему Ашберга, который вышел на него на сей раз через Ломоносова, им прорабатывается возможность выезда через Панаму в США для изучения местного рынка золота. Очевидно, что, несмотря на все уловки и ухищрения в зашифровке переписки, которую, определенно, негласно контролировали англичане, скрыть эти мероприятия от контрагентов было невозможно[1381]. На руку Красину играло и промелькнувшее в самом конце 1920 г. в прессе сообщение, что ФРС и Государственный департамент США склоняются к мысли «разрешить кредитные и валютные сделки с Советской Россией, включая вывоз золота из России в Америку»[1382].

Определенную надежду на скорое достижение компромисса также давали результаты встреч советских и британских представителей в Совете по торговле 5 и 10 января[1383], а главным образом знаменитое письмо сэра Роберта Хорна от 11 января 1921 г., которое Красин получил в свои руки буквально в день отъезда в Москву[1384]. В нем, в частности, указывалось: «Если суд первой инстанции вынесет окончательное решение в пользу русского правительства только на территории Соединенного Королевства, то поставки [золота] могут осуществляться непосредственно Банку Англии, который сможет хранить эти посылки в интересах грузополучателя или экспортировать их по его приказу в течение шести месяцев. После истечения шестимесячного срока это золото должно быть реализовано. При этом Банк [Англии] имеет первоочередное право на приобретение золота по цене, подлежащей согласованию. Если же право собственности русского правительства [на золото] будет определенно установлено здесь и признано повсеместно, то правила операций с ним будут такими же, кроме того, что выдача лицензии на реэкспорт будет устанавливаться без ограничения срока»[1385]. При этом Хорн выдвинул условие: Красин «должен полностью сознавать, что ввезенное в Великобританию золото не может использоваться для закупок в третьих странах и предназначено исключительно для приобретения британских товаров». И хотя советский представитель заявил, что он «определенно желает» принять это условие, но добавил, что «при буквальном толковании это условие может создать значительные практические трудности»[1386]. При всех оговорках был очевидно: лед тронулся.

В начале января (11-го) Красин демонстративно выезжает, но не прямо в Москву через Эстонию, а в Стокгольм. Более того, в столице Швеции он встречается с находящимся там проездом американским газетным и железнодорожным магнатом У. К. Вандербильтом[1387], деятелем, весьма близким к окружению президента США У. Гардинга. По мнению маститого политика, «новая администрация откроет торговые отношения» с Советской Россией. Понятно, что такая информация весьма интересна и для самого Ллойд-Джорджа, ведь новый президент-республиканец вступил в должность только 21 января 1921 г., и какой он выберет курс в отношении Москвы, было совершенно не ясно не только в Кремле, но и в Лондоне. Надо сказать, на тот момент противоречий, особенно в финансовой сфере, между недавними союзниками в войне имелось предостаточно. Великобритании предстояло как-то урегулировать свои долги перед США по военным кредитам. А в вопросах «распила» русского золотого запаса англо-американская конкуренция только усиливалась. Очевидно, что подобная «терапия рикошетом» со стороны Красина не могла оставить безучастными британских представителей на переговорах.

Причем Красин едет не один. Он захватывает с собой в Москву английского бизнесмена Джеймса Сегора[1388], с которым еще 20 апреля 1920 г. подписано соглашение о поставке в Англию российской фанеры. Красин очень много занимался этой сделкой, но, когда первая партия прибыла к заказчику, разразился скандал, поскольку бывший владелец завода в Старой Руссе, некто Лютер[1389], увидел на ящиках с фанерой марку своей фирмы и подал в суд. На товар наложили арест. Но Сегор, поддерживаемый Красиным, не сдавался. 12 мая 1921 г. апелляционный суд отменил это решение, поскольку правительство РСФСР де-факто было признано Великобританией. Следовательно, оно могло передать право собственности на товар другому лицу. В результате советские товары объявлялись легальными. 13 июля 1921 г. Верховный суд распространил этот порядок на драгметаллы, в первую очередь «советское золото, ввезенное в Соединенное Королевство в качестве платы за британские товары»[1390]. В итоге выходило, что более не требовались специальные правительственные лицензии на экспорт британских товаров в Россию и наоборот. Так скромная русская фанера, которую, кстати, до недавнего времени англичане активно у нас закупали, проломила стену экономической блокады. И если за 1921 г. английский импорт из России лесоматериалов, зерна и нефтепродуктов составил 882 863 ф. ст., то в 1922 г. этот показатель по аналогичной группе товаров равнялся 2 765 061 ф. ст. Как видим, рост более чем в три раза[1391]. И это, несомненно, стало личным успехом Леонида Борисовича, позволившим ему понемногу (от 1 до 3 тонн) реализовывать золото из находившегося в Стокгольме.

Но это крохи. В свою очередь, и Ленин был вынужден успокаивать народные массы, у которых исчерпывался запас терпения ежедневных лишений. В речи на Х съезде РКП(б) 8 марта 1921 г. Владимир Ильич заявил, что Красин «рассчитывает на быстрое подписание торгового договора». И обещает сделать это в кратчайший срок. Не забыл вождь упомянуть и о пароходах, которые уже идут из Англии с грузом угля и продовольствия, пусть и «полулегально»[1392]. И Ленин, словно заклинание, вновь и вновь повторял имя Красина, который 7 февраля после одобрения ЦК партии доработанного им с англичанами проекта соглашения вновь выехал в Лондон, заодно решив попугать британцев серией деловых встреч в Берлине, где его всегда приветствовали более чем благосклонно. И все же главный успех Красина состоял в том, что он заручился непосредственным и недвусмысленным указанием Ленина добиться заключения договора[1393]. Так что значение той ответственности, которая лежала на плечах Леонида Борисовича и явно угнетала его, — трудно переоценить.

Следует признать, оптимизм Ленина строился не на пустом месте. На примирительный тон речи Ленина на Х съезде РКП(б) обратили внимание и в Лондоне. Советские лидеры «начинают сознавать, что они не могут управлять своей страной, основываясь на иных принципах, чем те, которые принесли благосостояние в Россию, — отметил Ллойд-Джордж в одном из своих публичных выступлений, — и им пришло время отказаться от своих диких методов… С первого дня, когда я стал контактировать с ними, я знал, что имею дело с людьми, располагающими огромным потенциалом. И единственным доказательством того, что это чрезвычайно способные деятели, является их готовность отказаться от этих доктрин»[1394].

Действительно, сложно себе представить, как «полулегально» можно загрузить и отправить пароход с грузом из Англии. Очевидно, все это делалось при явном попустительстве со стороны местных властей, того же Роберта Хорна, на тот момент президента Торгового совета, да и самого Ллойд-Джорджа, в качестве своеобразного аванса Красину. Да и Остин Чемберлен, занимавший тогда пост министра финансов, был явно настроен в пользу развития товарообмена с Советской Россией. Конечно, он проявлял значительную осторожность в этом вопросе, избегая публичных заявлений, но реальная жизнь требовала свое — хлеб, масло. А это в то время могли дать англичанам только русские. И, как признался он в те дни своей сестре, «торговать с Советской Россией — правильно и действительно необходимо». Отказ же «будет означать ужесточение ситуации для всех, кто страдает от нужды, дефицита снабжения и высоких цен»[1395]. Когда читаешь такие строки, невольно возникает ощущение, словно речь ведется о днях наших, обо всех бесконечных пакетах санкций и скудоумии западных политиков, совершенно не думающих о тех своих согражданах, по кому и бьют в первую очередь эти бессмысленные ограничения.

Да, британским политикам той школы, что Ллойд-Джорджу, что Остину Чемберлену, вполне хватило мудрости, дабы подняться над своими антисоветскими убеждениями в интересах собственного народа. Полагаю, помимо всего, этими послаблениями в торговле англичане помогали главе советской делегации поддерживать свой авторитет в Москве, чтобы не испытывать на прочность долготерпение тамошнего руководства, среди которого все чаще раздавались сетования, что Красин долго копается с англичанами. А именно Красин был нужен Ллойд-Джорджу в Лондоне. Премьер-министр понимал, что недавняя поездка в Москву — вполне вероятно, крайний случай, когда ему разрешили выехать в Англию. Больше такого шанса без достижения конкретного результата на переговорах у Красина не будет. Даже лорд Керзон уже не стеснялся заявлять членам кабинета, что предпочитает дождаться возвращения Красина в Лондон, чем заниматься бесплодным обменом бесконечными телеграммами с Чичериным. Надо сказать, Ллойд-Джорджу определенно добавила оптимизма секретная телеграмма Ленина Красину, которую он прочитал едва ли не ранее адресата. «Улучшение положения рабочих и крестьян абсолютно необходимо, — говорилось в ней. — Для обмена на хлеб надо получить известный фонд товаров из-за границы быстро, это политически необходимо; сообразуйтесь с этим и извещайте меня чаще»[1396]. Премьер-министр уже знал, что у большевиков там, где речь идет о политической необходимости, все остальные критерии оценки выгоды уходят на второй, если не третий план. Ллойд-Джордж понял: момент истины настал. Москва согласится на все: Ленин ждет от Красина только одного — соглашения с Лондоном. И он сказал Хорну: надо подписывать.

Остин Чемберлен. [Из открытых источников]

Наконец-то 16 марта 1921 г. многострадальное торговое соглашение между правительствами Великобритании и России было подписано. И произошло это, естественно помимо Ллойд-Джорджа, во многом благодаря сэру Роберту Хорну, одному из видных деятелей профсоюзов, вскоре занявшему кресло министра финансов, который, несмотря на яростное сопротивление Керзона и его сторонников, лично провел весь переговорный марафон с Леонидом Красиным. Надо сказать, в британском кабинете до последнего момента сохранялись жесткие разногласия по поводу целесообразности заключения соглашения. Резко против выступал МИД страны, мотивируя свою позицию неясностью обстановки в России и «все еще присутствующими сомнениями» в прочности существующего режима в связи с начавшимся 2 марта 1921 г. в Кронштадте восстанием антибольшевистских сил. В секретной телеграмме британскому послу в Гельсингфорсе, где заявлялось о нейтралитете Великобритании в вопросе оказания помощи мятежникам, содержалась особо секретная приписка, сделанная лично Керзоном. В ней, в частности, указывалось: «Это, однако, совершенно не означает, что вы должны рекомендовать властям Финляндии придерживаться аналогичной политики в отношении восставших и что им следует препятствовать любым частным организациям или частным лицам оказывать им помощь, если они пожелают это сделать»[1397]. Как видим, с тех пор в британском подходе мало что изменилось.

И все же это случилось! Целых два пункта столь долгожданного в Москве документа посвящены урегулированию вопросов возможных взаимных финансовых претензий, и в первую очередь это касается золота. Так, в ст. IX британское правительство заявляло, что «оно не явится инициатором каких-либо шагов, имеющих целью арест либо завладение золотом, деньгами, ценными бумагами или товарами, которые не могут быть опознаны как составляющие собственность Британского Правительства…» В свою очередь, ст. Х гласила: «Российское Советское Правительство обязуется не предъявлять каких бы то ни было претензий на распоряжение, каким-либо образом, капиталами или иной собственностью бывших Императорского и Временного Российских Правительств, находящимися в Соединенном Королевстве». Если отбросить все остальные детали, то главная цель для Москвы состояла в том, чтобы Лондон брал на себя обязательство не предпринимать никаких действий «против ввоза в Соединенное Королевство из России драгоценных металлов, будь то в монетах, кроме Британских и Союзнических, в слитках или в изделиях, или против их хранения, анализа, аффинажа, плавки, отдачи их в заклад или свободного распоряжения ими в Соединенном Королевстве, а равно не… реквизировать такие металлы»[1398].

«Это исключительно торговое соглашение, признающее де-факто советское правительство в качестве правительства России, каковым оно, несомненно является, — заявил на голубом глазу Ллойд-Джордж. — Оно осуществляет полный контроль над обширной территорией, большей, чем может контролировать любое другое правительство в нынешних условиях. Следовательно, оно должно быть признано де-факто правительством [бывшей] империи»[1399].

Надо сказать, золотая биржа Лондона отреагировала на заключение Красиным и Хорном соглашения падением цен на золото. Если 4 марта 1921 г. цена унции золота составляла 5.5.3 ф. ст. (5 фунтов 5 шиллингов и 3 пенса), то уже 5 апреля — 5.4.11 ф. ст. (5 фунтов 4 шиллинга и 11 пенсов), а 21 апреля — 5.4.8 ф. ст. (5 фунтов 4 шиллинга и 8 пенсов). Казалось бы, всего 4 или 7 пенсов. Но это индикатор, сигнал того, что Лондон и Москва договариваются.

А далее словно плотину прорвало. Уже 18 марта 1921 г. подписан Рижский договор с Польшей. Правда, и здесь не обошлось без того, чтобы паны не попытались запустить свои лапы в царскую кубышку с русским золотом. Так, в ст. 13 договора зафиксировано обязательство об уплате Польше Россией и Украиной 30 млн золотых рублей «не позже чем в годичный срок с момента ратификации настоящего договора». Это открывало и возможности для возобновления товарообмена между двумя странами, поскольку их экономики в значительной степени интегрировались во времена Российской империи, когда наиболее индустриально развитые районы страны входили в ее состав. 26 сентября 1921 г. полпред в Варшаве Л. М. Карахан, стремясь убедить НКВТ в желательности размещения заказов в стране пребывания, писал, «что, помимо расплаты золотом, в Польше возможны были бы торговые сделки на бумажные деньги — старые романовские»[1400].

В августе 1921 г. в Москву прибыла первая, начиная с 1918 г., официальная британская торговая миссия. Экономическая блокада России затрещала. Затем последовали аналогичные англо-советскому торговые соглашения с правительствами Германии, Италии, Швеции, Норвегии, Австрии, Чехословакии. «Большевистская Россия, — пишет американский историк Джеймс Уллман, — сделала свой наиболее важный шаг в направлении полного членства в буржуазном сообществе, к которому она так стремилась»[1401].

Но не все изменили свое мнение и после заключения соглашения. Как и прежде, проявляя завидное постоянство и непоколебимое упорство (или упрямство?), против торговли с Россией продолжал выступать лорд Керзон. Крайне консервативную позицию в этом вопросе занимал и Банк Англии, который по-прежнему категорически возражал против возможности предоставления кредитов советской стороне под обеспечение золотом в виде залога. К данному вопросу решили вернуться после заключения торгового соглашения с новыми властями России, обо всех перипетиях переговоров вокруг которого мы теперь осведомлены. И вот ныне такой документ официально существует. Хотя и после этих успехов советской стороны о полной нормализации отношений говорить было еще очень рано: официально сохранялась «золотая блокада».

Здесь уместно будет напомнить, что когда в мае 1920 г. в МИД Великобритании поступило обращение от лондонского отделения Московского народного банка с предложением о ввозе из России или Эстонии золота и «последующей продаже его Банку Англии без каких-либо ограничений», то поначалу в Форин-офисе, не проконсультировавшись ни в какой форме с Банком Англии, ответили, что это возможно по общим правилам, действующим для подобного рода операций, и МИД не намерен ни в какой форме вмешиваться в данный вопрос, но при соблюдении условия, что «это золото не должно быть здесь [в Англии. — С. Т.] переплавлено или реэкспортировано»[1402].

Однако затем у ряда экспертов возникли опасения, что эта операция с золотом может вызвать неприятные юридические последствия, ибо со стороны некоторых лиц могут быть поданы судебные иски к «де-факто российскому правительству». После длительных межведомственных консультаций представителей Банка Англии, Министерства финансов и правительства эксперты пришли к заключению, что следует пересмотреть действующий подход к вопросу импорта российского золота и пока не стоит ни в какой форме стимулировать ни ввоз драгоценного металла из России, ни его использование внутри королевства. К тому же, как по команде, в британских газетах, в частности «Таймс», появились сообщения, что в поступившем в Швецию из России золоте обнаружены значительные примеси других металлов, например висмута, и это привело к обесценению стоимости слитков на 18 %[1403].

Надо сказать, кое-чего противникам развития связей с Москвой добиться удавалось. Здесь они опирались на объединения британских обывателей, тех, кто когда-то в расчете на безбедную старость радостно приобрел российские ценные бумаги, а теперь страстно жаждал вернуть хотя бы часть своих кровных. И когда 15 апреля 1921 г. представитель правительства России Мэри Гринбаум разместила первую партию в 7 500 руб. в золотой монете царской чеканки в Банке Англии и сообщение об этом было передано в местную прессу, то незамедлительно последовал иск от общества держателей 5-процентных государственных облигаций Российской империи займа 1906 г.[1404] Состоялось разбирательство, и 13 июля 1921 г. судья Верховного суда[1405] вынес решение в пользу ответчика. В качестве обоснования он воспользовался положением законодательства еще царской России, согласно которому держатели правительственных долговых обязательств не имели права выдвигать требования к государственным золотым резервам, которыми эти облигации обеспечивались. А поскольку советское правительство «унаследовало царские резервы», то на них распространяется тот же порядок[1406].

Так как истец, требования которого, кстати, поддерживал Банк Англии, намеревался обжаловать это решение в апелляционном суде и палате лордов, то было сочтено целесообразным во избежание скандала срочно перевести деньги в Нью-Йорк на счет госпожи Гринбаум. Однако там местный офис Пробирной палаты, призванный, как мы уже отмечали, в соответствии с указанием Министерства финансов США контролировать запрет на поставки русского золота в страну, 10 августа отказался выдать разрешение на его размещение в банке. В конечном итоге, дабы не обострять ситуацию, золото возвратили в Англию и передали представителям советской торговой делегации[1407]. Однако это совершенно не мешало Пробирной палате Нью-Йорка приобретать золото в слитках с клеймом «шведского правительства»[1408] за собственные средства по текущей рыночной цене со взиманием комиссии всего в 2 %[1409].

Казалось бы, после успеха в Лондоне и прорыва блокады в США Красин может торжествовать. Но не тут-то было. Не у всех в России торговое соглашение между правительствами Великобритании и России вызвало удовлетворение. Некоторые из недоброжелателей Красина даже в официальной переписке не скрывали раздражения, хотя, казалось бы, по занимаемой должности им следовало его всячески приветствовать. Особую тревогу у Леонида Борисовича вызывал тот факт, что его имя теперь очень часто звучало в связке с упоминанием британского премьер-министра. И в Москве, и в Лондоне, да и в Берлине широко бытовало мнение, что «Красин и Ллойд-Джордж сразу нашли общий язык», а это, в свою очередь, «стало предметом многочисленных комментариев»[1410]. А содержание этих самых кривотолков зависело исключительно от фантазии их авторов. И если Ллойд-Джорджу все эти слухи могли стоить нескольких процентов голосов избирателей на очередных выборах, да и то не совсем понятно в какую сторону, в плюс или в минус, то Красину — не только должности, но и самой жизни. Ибо иначе не могло и быть в той системе неограниченной личной власти, которая существовала в тот момент в Советской России. Как писал о Ленине беглый Нагловский, «это был всегда партийный заговорщик, но не глава государства»[1411].

Но особого времени комплексовать по этому поводу у Красина не было. На него обрушилась лавина указаний о срочной закупке продовольствия за границей, поскольку обе российские столицы оказались на грани голода, не говоря уже о многих провинциальных центрах. Ленин метал гром и молнии. «Вас надо бить, — негодует Ильич. — Опоздали с заказом хлеба. У нас положение архишвах». Красин оправдывается, что ни в Швеции, ни в Дании, ни в Голландии купить что-либо из продуктов невозможно. В Лондон 10 мая 1921 г. летит из Москвы жесткое указание: «Данный вам наряд[1412] на два миллиона пудов хлеба надо начать исполнением немедленно… Закупайте, где угодно, не стесняясь ценою»[1413].

На удивление, ленинское неудовольствие не особенно огорчает Красина, равно как и срочный вызов в Москву. «Атмосферу лично для себя я нашел здесь весьма хорошую, да и вообще дела были бы ничего, если бы не отчаянная засуха на Волге, угрожающая гибелью миллионов людей», — пишет он в те дни о своих впечатлениях, как его встретили по прибытии в столицу[1414].

Если «архишвах» — это не паника, то что? Ясно, большевики опасаются взрыва народного негодования и потери власти. А где паника, ажиотаж — хватай мешки, вокзал отходит — там наилучшие шансы для злоупотреблений и наживы. Ленинское «не стесняясь ценою» означает только одно: наживайтесь! И дело не только в ценах на продовольствие, которые теперь полностью отданы на откуп Красину. Но и в том, что резко активизировались конкуренты, которые также не прочь поживиться в столь благоприятной для различных мошеннических схем ситуации.

И что же их огорчает? «У меня есть возможность реализовать сразу больше ста миллионов [золото на указанную сумму в рублях. — С. Т.] по цене всего на несколько процентов ниже американского паритета, но Л. Б. [Красин] после Лондонского соглашения рекомендует воздержаться. А жаль»[1415].

Как видим, вопрос все в том же — пресловутом дисконте. А пишет это не кто иной, как Литвинов. И не кому-нибудь, а Ю. В. Ломоносову — еще одному недоброжелателю Леонида Борисовича. А сколько будет «несколько процентов» от 100 млн руб. в золоте? Правда, заманчиво. И автор письма, и адресат прекрасно понимают, о чем идет речь: обоим хватит. «Всего на несколько процентов ниже…» — и безбедная старость обеспечена.

И решать это будет лично один человек — Литвинов. Но он готов поделиться: «Можно было бы выкупить и Ваше золото и концерна». Хотя, понятно, никакого своего золота у Ломоносова нет и быть не может — это валютные ценности, которые ему доверила страна. Но здесь Красин — этот конкурент за право управления железнодорожным золотым фондом — так не к месту со своим соглашением. Справедливости ради, заметим, что и сам Красин, говоря о золоте в документах, грешит упоминанием некоего «запаса Ломоносова», персонифицируя таким образом его принадлежность.

Надо сказать, слухи о появлении в Швеции большого количества русского золота к моменту подписания советско-британского соглашения уже широко ходили в Лондоне. Совершенно открыто информация об этой «секретной схеме» нелегального вывоза драгоценного металла из России плещется на страницах американской прессы. «Тонны золота прибывают в Стокгольм из России через Ревель. В Стокгольме золото плавят, снабжают штемпелем Шведского монетного двора и выбрасывают на мировой рынок», — просвещал еще в марте 1921 г. читателей журнал «Финансовая и коммерческая хроника». Но это пустяки. Главное же, по оценке издания, состоит в том, что в Швецию уже переправлено 97 тонн русского золота. Ожидается, что не менее 90 тонн могут попасть на рынок США. При этом журнал предупреждает весь деловой мир о большой опасности, а именно: запасы золота в России истощаются, поскольку, «согласно достоверным сведениям, большевистский золотой запас составляет всего только 175 млн золотых рублей»[1416]. А посему надо спешить, чтобы успеть урвать и свою долю от русского золотого пирога.

Это обстоятельство тревожит и Красина, который не устает предупреждать Ленина о слишком вольном обращении с золотом своих конкурентов в советских верхах. И в чем-то преуспевает. «Я тоже боюсь, — отвечает в шифротелеграмме Владимир Ильич, — что мы зря проедим или проторгуем весь наш небольшой золотой фонд…»

В этом хищническом аппетите что у партийных функционеров в Москве, что у капиталистических акул в Лондоне крылась особая опасность для наркома. И Красин это вскоре ощутил. Предчувствие в который раз его не обмануло…

Но у Леонида Борисовича есть тайный мандат на особые полномочия от Ленина. Это приписка в конце вышеприведенной телеграммы, всего несколько слов. Но каких! «…За бережливость отвечаете Вы», — начертал вождь[1417].

Итак, у Красина в руках мощный козырь, которым он вскоре не преминет воспользоваться.

Глава 18. Наш паровоз, шведский, вперед лети…

Так что же это за такое «Ваше золото» у Ломоносова, о котором пишет Литвинов, и откуда оно вдруг у него появилось?

К тому моменту, как Россия и Великобритания ударили по рукам, в Лондоне уже знали, что тремя днями ранее, т. е. 13 марта 1921 г., Россия подписала соглашение со Швецией о поставке 1000 (!) паровозов. Однако отнеслись к этому неординарному событию более чем спокойно. Всем все было ясно. Вряд ли кто из видных представителей английских деловых кругов, посвященных в суть мировой торговли, верил, что этот договор о тысяче локомотивов когда-либо будет выполнен в полном объеме. Все прекрасно понимали, что это только ширма, призванная прикрыть перемещение остатков резервов царского золотого запаса в Англию или США, не без пользы для Швеции, конечно.

А стартовала эта история 16 марта 1920 г., когда СНК рассмотрел подготовленный Красиным проект постановления о возможности закупки за границей паровозов и запчастей для ремонта железнодорожного транспорта. Красин назвал и сумму в золоте, необходимую на эти цели. В итоге — принято постановление СНК, в котором решено забронировать «триста миллионов (300 миллионов) рублей золотом в виде слитков и золотой монеты, находящихся в кладовых Народного банка… для обеспечения возможности заказа за границей паровозов и запасных частей для ремонта железнодорожного транспорта» (п. 1). Ленин лично поправил п. 3, предписывавший наркоматам финансов, по военным делам и внешней торговли в течение 5 дней «выработать соглашение о необходимых передвижениях золотой наличности в вышеуказанном размере 300 миллионов рублей, с тем чтобы эта сумма была размещена в пунктах, наиболее удобных для последующей отправки золота за границу»[1418].

Как вы сами понимаете, суммы, названные Красиным и закрепленные в решении СНК, совпали до рубля. Наверное, слишком памятен был еще доклад Ломоносова Совету обороны и ЦК в декабре 1919 г. о состоянии паровозного парка. Более того, Ленин предложил дополнительно выделить 500 тыс. руб. на приглашение иностранных экспертов (электротехников) для работы на железнодорожном транспорте. «Эффективно (и политически полезно)», — написал он Красину[1419].

К тому моменту Красин уже знал — его время в НКПС заканчивается. Его ждет новое назначение. Поэтому он спешил, очень спешил, прекрасно сознавая, что ему необходимо сделать все так, чтобы и с его уходом из Наркомата путей сообщения все нити по управлению этой грандиозной по своим возможностям операции остались в его руках. Только так, и никак иначе! И он старается действовать быстро, на опережение, не давая Москве опомниться.

Уже в апреле — мае 1920 г. Красин на пути в Копенгаген. Но его цель Лондон, ибо без восстановления нормальных торгово-экономических отношений с иностранными государствами советская власть в России обречена. Всем понятно, что только диалог и торговое соглашение с Великобританией могут привести к прорыву экономической блокады, объявленной всем западным миром России. Пока Лондон не изменит свою позицию, говорить о каких-либо подвижках в этом вопросе не приходится. Очевидно, что у Москвы было не так много людей, способных на равных вести переговоры с англичанами и решить эту проблему. Совершенно логично, что выбор Ленина пал на Красина, хотя не ему отводилась роль первой скрипки. Но, как часто бывает, никому не подвластное Провидение распорядилось по-своему… Мы уже знаем как.

И вот Леонид Борисович в милом его сердцу Стокгольме. Здесь, не теряя ни минуты, он разворачивает поиск тех деловых людей Швеции, которые готовы идти на контакты с Москвой, ведь нейтральный статус их страны предоставляет им куда как большую свободу действий, чем другим бизнесменам. И такой человек находится. Красин, хотя уже и покинул кресло главы НКПС, не оставляет свой проект и ведет переговоры с представителем объединения шведских предпринимателей Гуннаром Андерссоном[1420] о планах России по размещению заказов на паровозы за границей. Смекнув, что дело предстоит весьма выгодное, Андерссон, к тому времени уже неплохо знакомый с особенностями ведения бизнеса с Россией, в отличие от других предпринимателей, решил рискнуть и застолбить за собой столь многообещающий проект. Однако для этого требовались промышленные мощности, которые у него как таковые вообще-то отсутствовали. Но Андерссон человек действия, его не могли остановить подобные мелочи. Довольно быстро ему удалось сторговаться с Германом Нюдквистом[1421] — владельцем фирмы «Нюдквист и Хольм»[1422]. Сам прежний хозяин предприятия к тому времени был серьезно болен и не мог в полную силу заниматься делами.

Как утверждает биограф Красина Т. Э. О’Коннор, уже 15 мая 1920 г. не кто иной, как Леонид Борисович, заключает от имени Центросоюза предварительное торговое соглашение с фирмой «Нюдквист и Хольм» на закупку 1000 паровозов. Был ли это полноценный договор или только протокол о намерениях, сказать трудно, но такая информация есть, и я решил ее не игнорировать. Тем более что незадолго до этого Красин подписал соглашение с одной эстонской фирмой о поставке 130 паровозов из США[1423].

В итоге «Нюдквист и Хольм» — малоизвестная за пределами страны фирма — незамедлительно получила от советской стороны аванс в 7 млн шведских крон (далее — просто «крон»). И это при том, что биржевая стоимость всех акций (капитализация) «Нюдквист и Хольм» составляла на тот момент ровно вдвое меньшую сумму — 3,5 млн крон[1424]. Для нас важно, что именно Красин стоял у истоков сделки и выбора подрядчика на столь лакомый заказ. Ведь самой «Нюдквист и Хольм» сразу же перепадает потенциальный куш в 60 т золота (77 млн руб. золотом) на закупку паровозов[1425].

Хотя уже к тому моменту многим специалистам в области транспорта стало понятно, что едва ли не главная проблема развала железнодорожного сообщения в России состоит не столько в нехватке паровозов, сколько в отсутствии регулярного снабжения топливом. И если в 1920 г. из-за отсутствия угля и нефти простаивали от 300 до 500 вполне пригодных для эксплуатации локомотивов, то в 1921 г. их число возросло до 2000 единиц, что составляло 30 % всего парка![1426] Так что установка на решение проблемы перевозок заказом за границей новых средств тяги была в лучшем случае заведомо ошибочная. Но это в лучшем случае. Скорее всего, в основе этой идеи, у истоков которой определенно стояли Красин и Ломоносов, лежал злой корыстный умысел: ни одна операция не могла принести ее инициаторам таких выгод и так скоро, как крупный заказ на постройку паровозов за рубежом.

Ну а кто мог против этого возразить? Ведь тогда вся хозяйственная жизнь, да и сама Гражданская война велись исключительно вдоль железных дорог. И у каждого из участников тех событий всегда перед глазами был пример того, как любая попытка куда-то уехать, отправить эшелон или груз всегда упиралась в одну причину — нет паровоза! За право распоряжаться заветным локомотивом, а значит — передвигаться, часто вспыхивали не только кулачные бои, но и вооруженные стычки. Вспомните хотя бы советские фильмы о революции: везде одна и та же картинка: паровоза нет, комиссар, размахивая «маузером», требует у диспетчера или другого затравленного и запуганного до полусмерти железнодорожного служащего немедленно дать локомотив, угрожая прямо на рельсах расстрелять саботажника. И это не просто скудость воображения сценаристов, а всеобщая убежденность в неотразимости этого аргумента. Я имею в виду не «маузер», а отсутствие исправного паровоза.

Надо признать, с повсеместным дефицитом топлива советские власти боролись всеми доступными средствами. Так, в апреле 1920 г. Ленин писал все тому же Красину: «Надо запретить „Экономической жизни“ печатать… статьи о топливе. Весьма возможно, что наступление поляков частью вызвано нашей распоясанностью в этом отношении. Мы мастера цифрами доказывать в наших газетах о неизбежности собственной смерти по всяким причинам»[1427]. В общем, если народу не говорить, что чего-то не хватает, то вроде бы и проблемы этой нет. Но вернемся к паровозам.

На этом фоне словно акт умышленного подрыва всего дела по ремонту подвижного состава выглядит решение СТО от 22 апреля 1920 г. снизить отпуск железным дорогам металла, что фактически поставило крест на всей программе ремонта паровозов и вагонов[1428].

И пусть Троцкий, впоследствии оправдывая свое участие в этом сомнительном деле в качестве главы НКПС, в пояснительной записке на имя Дзержинского утверждал, будто именно Ломоносов убедил членов Политбюро в безальтернативности варианта закупки паровозов за границей для предотвращения катастрофы, совершенно ясно, что этот вариант устраивал всех, и в первую очередь Красина.

Очевидно, в какой-то момент Ленин всерьез рассматривал кандидатуру Ломоносова на пост наркома НКПС. Когда в марте 1920 г. Красина решили направить за границу, Ломоносов не встал во главе ведомства только потому, что долго не мог оправиться и восстановить силы после тяжелого тифа, перенесенного во время командировки на Юг России. В результате вотчина НКПС отошла Троцкому (30 марта — 10 декабря 1920 г.), который, несмотря на все настойчивые попытки навязать ему заместителем Ломоносова, предпочел другого кандидата: уж больно разило от профессора нарциссизмом и авантюризмом. А Льву Давидовичу совершенно не нужны были в его ведомстве, тем более в качестве его заместителей, люди, способные оспорить его авторитет. А уж на вершине железнодорожной властной пирамиды мог быть только один хозяин, и это сам Троцкий. Конкуренции Лев Давидович не терпел. А тем, кто посмел бросить ему вызов, следовало быть подальше, например в Стокгольме.

Ломоносов делал все от него зависящее, чтобы подорвать авторитет Красина. В своих разговорах, не ограничивая себя в выражениях, он всячески подчеркивал, что в ведомстве тогда существовала «всеобщая антипатия к Красину», проявлявшему «импотенцию» на посту наркома НКПС. И насаждение этого тезиса всячески культивировал Рыков. Красин и его приближенные, по версии Ломоносова, «ни бельмеса не смыслят в железнодорожном деле». Служащие голодают. «Нигде снабжение не было так плохо поставлено, как на рельсах». «На линиях хозяйствовали военные и чекисты»[1429]. Знал ли тогда об этом Красин? Скорее всего, нет. Ибо факт остается фактом: кандидатуру Ю. В. Ломоносова на роль главы Российской железнодорожной миссии (РЖМ), на которую и возлагалась вся операция по закупке паровозов, рекомендовал именно Леонид Борисович.

Сам Ломоносов утверждает, что непосредственно Красин настаивал на его участии в переговорах за границей, однако подлинность нижеследующего диалога, который у него якобы состоялся с Леонидом Борисовичем, в его пересказе выглядит сомнительно.

Итак, кабинет Красина. Хозяин: «А жаль, что Вы уехали из Америки. Сейчас там важно было бы иметь настоящего человека».

Ломоносов: «По совести, меня за границу не тянет. Как ни тяжело работать сейчас в России, мое место здесь»[1430]. Хотя, конечно, можно допустить, что эта беседа состоялась задолго до памятного ленинского мандата, но все же… 25 мая 1920 г. Ломоносов возглавил РЖМ.

Безусловно, Красин не мог не учитывать, что Юрий Владимирович, человек склонный к риску и авантюрист по натуре (это, кстати, роднит его с Леонидом Борисовичем), установил в США близкий контакт с Ривом Шлеем — вице-президентом «Чейз нэшнл банка»[1431]. А это открывало широкие перспективы и для него, как тогда надеялся Красин. Ведь золотой фонд, выделенный СНК на приобретение паровозов за границей, оставался в ведении НКПС и в дальнейшем Наркомата внешней торговли. Но на практике вышло иначе: фактически он перешел в распоряжение руководителя РЖМ — по итогу Ломоносова. Конечно, формально Красин, который 11 июня 1920 г. возглавил только что созданный Наркомат внешней торговли, должен был его контролировать, но увы.

Хотя поначалу Красин и Ломоносов вроде бы уживались неплохо. Но в силу того обстоятельства, что Юрий Владимирович возглавил РЖМ несколько ранее, чем Леонид Борисович НКВТ, по факту выходило, будто Красин «покушался» на те права, которые Ломоносов успел перетянуть на себя, застолбив золотоносный участок. И это «браконьерство» неизбежно привело к тому, что, по воспоминаниям современников, вчерашние сослуживцы оказались едва ли не сразу в очень натянутых отношениях. А точнее — попросту ненавидели друг друга, ибо каждый рвался контролировать огромные денежные потоки, связанные с заказами. Ломоносова коробило, что Красин давал ему указания в паровозном деле, а тот, в свою очередь, никогда не упускал шанса показать свою власть. Это крайне задевало Ломоносова. Их конфликт, по утверждению Юрия Владимировича, якобы имел давние корни. Он возник очень давно, еще в 1905 г., когда они столкнулись в военно-технической секции, отвечавшей, кстати, за подготовку террористических актов. Красин этот факт категорически отрицал, заявляя, что «никогда не встречал Ломоносова на революционных путях»[1432]. Сам же Юрий Владимирович, напротив, доказывал обратное и, как выразился один из хорошо знавших его современников, любил «козырять „бомбочками“»[1433].

Лично мне представляется, что Ломоносов сильно лукавит, и не только потому, что ему выгодно на тот момент таким образом толковать их неприязнь. Просто роли в снабжении боевиков оружием в первой русской революции он, по существу, не играл никакой. К тому же именно в 1905 г. Юрий Владимирович был очень занят защитой докторской диссертации, так что вряд ли у него оставалось много времени на нелегальную деятельность. Похоже, эти его давние услуги большевикам явно надуманы, дабы преувеличить свои заслуги перед партией и «надуть» стаж дореволюционной причастности к борьбе с прежним режимом, под кровавым гнетом которого Ломоносов чувствовал себя весьма комфортно.

В итоге 17 июня 1920 г. Ленин утвердил «Наказ Российской железнодорожной миссии за границей». Ломоносову как главе миссии был вручен специальный мандат, подписанный лично Владимиром Ильичом, предоставлявший ему права народного комиссара, то бишь министра, в том числе право принятия окончательного решения на месте. Таким образом, он становился подотчетен только Совнаркому, т. е. все тому же Ленину. Красина просто вычеркнули из «паровозной» схемы. Ломоносову позволялось покупать и ремонтировать паровозы, расплачиваясь золотом, а также приобретать вагоны, цистерны, запчасти и т. д. А это значит, что в данном случае он фактически получил добро от вождя на бесконтрольное распоряжение золотом из царских резервов еще до того, как ранее заключенный контракт на постройку и приобретение паровозов в Швеции утвердили высшие советские инстанции.

В итоге договор подписан Красиным, ему же как наркому внешней торговли формально передается в ведение и весь железнодорожный золотой фонд, а по факту все права распоряжаться золотом монопольно перепадают Ломоносову, точнее, их ему делегирует непосредственно Ленин. А Красин не может и шагу ступить без ведома и позволения вождя. Но ведь именно он всячески продвигал идею необходимости производить оплату импортируемых товаров «в первую очередь кредитными знаками, иностранной валютой, иностранными процентными и ценными бумагами, серебром и золотом». И делать это надлежало, следуя его логике, «дабы не сокращать нашего и без того незначительного товарного фонда, а также не загромождать транспорта перевозкой товаров»[1434]. Ну, вероятно, опыт работы наркомом путей сообщения внушил ему такую особую заботу о благе железной дороги. Что же касается золота, то, хотя оно и стоит последним в перечне платежных инструментов Красина, не будем на сей счет заблуждаться. Именно золото является тем универсальным средством платежа, которое легче всего продать и труднее всего контролировать в силу его обезличенности и бесконечной делимости. В этом и состоял, по моему убеждению, корыстный интерес самого автора идеи: Красин жаждал богатства, личного и бесконтрольного. Он устал от необходимости постоянно заниматься поиском денег для содержания семьи, любовниц и многочисленных родственников — своих и жены. А здесь сразу все пошло не совсем так, как он рассчитывал. Есть причины для раздражения.

Красин, который прекрасно знает силу больших денег, причем в данном случае не просто больших, а ошеломляюще огромных, в этой ситуации чувствует себя едва ли не ограбленным Ломоносовым. Ведь он лично так нуждается в хорошей финансовой подпитке. С этого момента начинается долгая и упорная борьба за право распоряжаться золотом двух титанов — Красина и Ломоносова. Еще вчера они, казалось бы, отлично ладили, а с сегодняшнего дня кровные враги. Их схватка, поначалу протекавшая под ковром, будет долгой и упорной, пока не выльется в открытое противостояние. Интересно, что оба рассчитывают опереться на поддержку единственного, кто может ее оказать в подобной ситуации, — Ленина. И если поначалу вождь еще лавирует, якобы оставаясь над схваткой, то в итоге однозначно становится на сторону Ломоносова. Но до этого момента еще предстоит серьезная борьба и произойдет масса интереснейших событий.

Ломоносов быстро оценил власть и силу нового специального ленинского мандата, ведь он теперь фактически делал его неподвластным никому. Он настолько стремительно входит во вкус собственной исключительности (а нахальства ему не занимать), что даже всесильный и беспощадно-кровожадный Троцкий, занимающий тогда пост главы НКПС, вынужден жаловаться на его своеволие и произвол непосредственно Ленину. А кому еще? Больше некому! Полагаю, именно эта схватка за власть над ведомством с Ломоносовым побудила Льва Давидовича отметить в своих мемуарах: «Год работы на транспорте был для меня лично годом большой школы»[1435].

Итак, 28 октября 1920 г. увидело свет постановление СНК о массовой закупке паровозов в Швеции. Более того, СНК утверждает не только договор с заводом «Нюдквист и Хольм» («Нидквист и Гольм»), но и соглашение, заключенное 21 октября 1920 г. Ломоносовым от имени Центросоюза с Северным торговым банком (Nordiska Handelsbanken)[1436] о «выдаче названным банком полной гарантии платежей по заказу 100 паровозов в Германии». Причем никого не останавливает от поднятия руки при голосовании тот факт, что договор не предусматривает для Москвы права его расторжения в одностороннем порядке, тогда как шведы заложили для себя возможность получения неустойки, чем, впрочем, в будущем не преминут воспользоваться.

Этим же документом СНК подтверждает соглашение «относительно перевозки, страховки, хранения и продажи шестидесяти тысяч (60 000) килограмм русского золота»[1437]. И, чтобы ни у кого не оставалось сомнений, большевики так прямо и заявляют: «русского золота». Что это — цинизм или скудоумие? — понять трудно. Вроде бы и так должно быть ясно, какое это золото. Но вот что есть, то есть.

И тем более никого из членов СНК — этого уважаемого органа — не насторожил тот факт, что в Швеции никогда не производилось более 40 паровозов в год, в то время как один только Путиловский завод имел мощности по ежегодному изготовлению 225 локомотивов. И если обратить эти тонны золота в интересах собственной промышленности и, естественно, рабочих, во благо которых якобы и делалась вся эта революция, то можно было в итоге получить не только возрожденные заводы, но и 1700 паровозов в те же сроки вместо, напомню, 1000![1438] Тем более что выпускать за границей предполагалось привычные для наших машинистов русские локомотивы, как наиболее хорошо зарекомендовавшие себя в эксплуатации на отечественных дорогах, по чертежам… Луганского паровозостроительного завода.

Необходимо все же отметить, что против указанного договора резко выступил НКИД, потребовав его разорвать из-за явно дискриминационного характера в отношении России. Но здесь вмешалась та инстанция, спорить с которой вряд ли кто-то решился бы, — Политбюро. 15 ноября 1920 г. принимается решение «поставить на вид Наркоминделу», что не следует лезть не в свое дело, а главное — «договор не расторгать, а золото отправить»[1439].

Пока мнение дипломатического ведомства решился поддержать только Красин, да и то, скорее, по личным мотивам, чем в попытке защитить государственные интересы. Соглашение с Северным торговым банком фактически предоставляло тому право самостоятельно продать любой объем из депонированного в нем, «на условиях, — по выражению Красина, — более чем неопределенных»[1440], русского золота, если для оплаты счетов за поставку паровозов «Нюдквист и Хольм», выставленных РЖМ, на тот момент не будет хватать средств, имеющихся на счете миссии за ранее проданный драгоценный металл. И, надо сказать, шведы этим обстоятельством умело пользовались. Притом не имело значения: шли поставки из Швеции или Германии, ведь все равно все деньги направлялись на счет «Нюдквист и Хольм». Итак, искусственно создавалась ситуация, когда вина за задержки в реализации золота на условиях РЖМ возлагалась на советскую миссию. Здесь ко времени удачно появлялся счет за паровозы, а Северный торговый банк, проливая крокодиловы слезы, был «вынужден/принужден» продать на следующий день партию золота на соответствующую сумму, чтобы осуществить оплату. И тут уже сам банк решал: какая цена, на его взгляд, «наилучшая». Понятно, что РЖМ оставалась в стороне от сделки, а шведы, якобы действуя строго в соответствии с имеющимся договором, хорошо на этом наваривали. Более того, они имели право передать депонированное золото в залог другому банку, даже не испрашивая на то согласия российской стороны. И все опять-таки на вполне легальных основаниях.

Совершенно очевидно, что указанное соглашение с Северным торговым банком было одобрено в Швеции на самом высоком уровне. В пользу этого свидетельствует хотя бы тот факт, что 16 октября 1920 г. Ломоносова лично принял премьер-министр Швеции Брантинг[1441]. Вел себя корректно, но холодно. Ломоносова больше всего взбесило, что его заставили долго ждать в приемной, явно намекая, будто делают ему приемом большое одолжение. Ломоносов, вне себя от ярости, разразился проклятиями в адрес шведов, которые в царские времена якобы держались тише воды, ниже травы. «Теперь мы и в Швеции нуль и ничто, — в исступлении кричал он. — Теперь мы должны сидеть смирно на стульчиках и ждать, пока господину министру-президенту благоугодно будет нас принять»[1442]. Трудно пояснить столь пренебрежительное поведение премьера по отношению к представителю страны, в сотрудничестве с которой так нуждалась Швеция, переживавшая далеко не лучшие времена. Скорее всего, Брантинг рассматривал Ломоносова как прямого эмиссара Ленина, к которому он лично испытывал отнюдь не самые хорошие чувства.

Заключение договора вызвало у Красина бурю эмоций. Указав на массу его невыгодных для России положений, Леонид Борисович, не скрывая обиды, пишет в пространной записке Ломоносову по этому поводу: «…Я прежде всего должен заметить, что когда меня не держат в курсе всех трудных и сложных переговоров и, подписывая договор, ставят меня перед совершившимся фактом, то, конечно, хронологически мои возражения всегда будут оказываться несвоевременными. К сожалению, это уже не первый случай, что я о переговорах, ведомых Вами, получаю извещение постфактум, будучи лишен возможности, с своей стороны, что-либо сделать»[1443].

Далее события развивались с головокружительной быстротой. Уже 20 ноября 1920 г. Ломоносов прибыл из Ревеля[1444] в Стокгольм с полным транспортом золота[1445]. На борту находились 432 ящика российской золотой монеты почти на 26 млн рублей. А 23 ноября в местной коммунистической газете «Фолькетс дагблад политикен»[1446] появляется интервью Ломоносова, в котором он прямо заявляет: мол, «привез с собой из Ревеля на двух специальных пароходах 20 тонн чистого золота, что составляет на шведские деньги 60 000 000 крон». Однако, по мнению редакции, куда важнее, что Россия готова оплачивать поставки товаров из Швеции лесом и нефтью[1447]. Как видим, говорить о каком-либо секретном характере операций не приходится. Ломоносов с самого начала позиционирует себя как человека, который наделен правом распоряжаться огромными суммами, попросту поражающими воображение местного обывателя. Он откровенно купается в лучах славы, занимаясь неприкрытой саморекламой. Мне трудно судить, насколько было обоснованным давать в такое время это интервью. Но Ломоносов рискует и идет на столь неординарный шаг. Прекрасно знакомый с американской системой ведения бизнеса, он таким образом сразу поднимает свой авторитет в местных, да и не только, деловых кругах, что позволяет ему требовать к себе особого внимания, ибо именно от него во многом будет зависеть, в чьих карманах в конечном итоге осядут эти средства. А значит, с ним нужно договариваться исключительно на его условиях.

Но здесь в дело вмешался представитель НКВТ в Ревеле Г. Соломон[1448]. По его инициативе, которую он настойчиво продвигал, следующая партия должна была транспортироваться исключительно под эгидой НКВТ. Такой поворот очень не понравился «Нюдквист и Хольм». Шведы, высказав свою озабоченность грядущими изменениями, официально известили советского представителя, что «их ответственность за золото наступает, естественно, только с момента принятия груза по прибытии парохода в Стокгольм»[1449]. И все же, как результат, к концу декабря 1920 г. в шведском Северном торговом банке находилось свыше 20 т советского золота, и ожидалось прибытие еще одной партии в 10 т[1450]. Вот по поводу ее отправки и возникли разногласия[1451].

Совершенно очевидно, что Соломон действует не сам по себе: за ним явно маячит тень Красина. Да он и не скрывает этого в своих воспоминаниях. Ломоносов жалуется своим покровителям в Москве. Благодаря Фотиевой все стенания Ломоносова с соответствующими комментариями доходят до ушей вождя. И из Кремля следует громкий окрик. Ленин жестко требует от Красина прекратить «пререкания» с Ломоносовым, а заодно и с НКИД[1452]. И хотя внешне он находит другой повод, но совершенно понятно, что вождь требует не вмешиваться в дела своего любимца и, совершенно не стесняясь, ставит в документах его имя на первое место. Доминанта для него в этом вопросе очевидна.

Но и Красин не устает следить за делами конкурентов, претендующих на ведущие роли в золотом бизнесе. Он прекрасно понимает, что наибольшую опасность его планам представляет его недавний протеже в НКПС Ломоносов. И здесь главное — пошатнуть его авторитет, вселить недоверие, ко всем его действиям, в первую очередь посеять сомнение у окружающих в выгодности для республики заключаемых им соглашений с зарубежными контрагентами, особенно в том, что касается операций с золотом. 23 ноября 1920 г., в день выхода скандального интервью «Фолькетс дагблад политикен», Красин шлет из Лондона руководству страны[1453] секретную телеграмму (подписывая ее как нарком внешней торговли), выражающую озабоченность подведомственных ему служб деятельностью главы РЖМ. В ней, в частности, отмечается: «Никакой самой снисходительной критики не выдерживают договоры, [заключенные] Ломоносовым со Шведским банком, это какой-то золотой ужас…Уже сказываются последствия этой колоссальной ошибки: шведское правительство отказывается обеспечить вывозную лицензию на золото, которое, следовательно, очутилось в Швеции, как в мышеловке»[1454]. Дело в том, что в Швеции с начала войны в 1914 г. существовал запрет на вывоз золота. В каждом отдельном случае требовалось специальное разрешение Министерства торговли.

Надо сказать, сам Ломоносов отнюдь не считал, что подписанные им договоры со шведскими банками наносят ущерб интересам России. При этом не стеснялся ссылаться на заключенные им же самим соглашения в качестве аргумента для обоснования проведения любых операций по продаже золота исключительно при его участии. «Согласно условиям договора с Нордиска Хандельсбанкен покупатель золота должен быть направлен к нему через посредство Ломоносова. Почему [возможно, опечатка; вероятно, „посему“. — С. Т.] благоволите условиться с его заместителем в Стокгольме инж. Романовым[1455] о технике этого дела[,] телеграфируйте», — пишет Ломоносов 20 апреля 1921 г. в телеграмме полпреду (!) в Ревеле Литвинову[1456]. Трудно себе представить, но это текст реального письма, выдержанного, скажем прямо, в хамски-ультимативном тоне, от торгового служащего в адрес советского посла, особоуполномоченного Политбюро! К тому же Ломоносов, словно монарх, пишет о себе в третьем лице, отсылая высокопоставленного дипломата к своему заместителю. И никак иначе! Что это? Болезнь, мания величия? Не думаю. Просто Юрий Владимирович прекрасно понимает заинтересованность Литвинова в собственной персоне в плане проведения операций с золотом. Так примерно разговаривает старший партнер в частной корпорации с младшим, с тем, кого он привел в очень доходный бизнес.

Необходимо учитывать, что, помимо вывоза золота в рамках проекта закупки паровозов, за рубежом осуществлялись и другие операции. И если на 9 ноября 1920 г. резерв золота правительства РСФСР оценивался в 546,2 млн руб. (что эквивалентно 422,884 т чистого золота), то к 1 декабря 1920 г. он сократился до 509,3 млн руб.[1457] Это при том, что за весь 1920 г. во всей стране было добыто всего немногим более 1,5 т этого драгоценного металла, а весь советский экспорт составил 1,1 млн руб., в то время как импорт — 22,5 млн руб.[1458]

И все же основная выгода досталась именно «Нюдквист и Хольм», которая даже не имела необходимых производственных мощностей, поэтому заказ пришлось растянуть на 5 лет (по подписанному 13 марта 1921 г. договору планировалась поставка в том же году всего 50 локомотивов, 200 — в 1922 г. и далее равномерно по 250 штук в год). К тому же Москва щедрой рукой предоставила фирмешке беспроцентный заем в 10 млн крон на постройку дополнительного цеха и котельной. Более чем непонятный жест. Ведь если учесть, что паровоз с тендером можно было приобрести по цене 230 тыс. шведских крон за штуку, то с учетом выплаченного ранее «Нюдквист и Хольм» аванса страна могла сразу получить с рынка свыше 70 готовых локомотивов, без всяких там ухищрений и танцев с саблями.

И совсем уж, на первый взгляд, лишено логики решение о закупке через ту же шведскую фирму 100 паровозов в Германии. Зачем понадобился посредник в этой сделке, если советское правительство (или, как тогда говорили, «совпра») параллельно подписало прямой контракт на приобретение 600 локомотивов (по цене 142 тыс. руб. золотом за штуку) в той же Германии? Некоторые специалисты полагают, что цены и на первую партию (120 тыс. руб. золотом за штуку), и на вторую были завышены по крайней мере вдвое. А один из конфидентов Красина прямо пишет: «Ломоносов поместил заказ на 600 паровозов с самого начала по неимоверно высоким ценам… на которых промышленники зарабатывают, не преувеличивая, несколько сот процентов»[1459].

Правда, для достижения такого захватывающего дух результата шведам пришлось слегка надавить на Москву. Когда русские заколебались: а стоит ли на это идти? — у Северного торгового банка тут же возникли трудности с продажей русского золота. «Вследствие теперешних низких котировок на золотые рубли мы, несмотря на все старания, как внутри страны, так и за границей, — писало 23 февраля 1921 г. руководство банка главе РЖМ, — не были в состоянии найти покупателей для большего количества, чем около 100 кгр. из предложенных вами…» Дальше можно не цитировать. Понятно: если не пойдете на сделку, то мы можем и не принять во внимание все имеющиеся соглашения, как, например, подписанное ранее с Красиным, и ваше золото тут и застрянет. Конечно, такой поворот был в интересах не только шведов, но и некоторых советских представителей, в первую очередь того же Ломоносова, который отписал наркому внешней торговли: «Мне с большим трудом удалось добиться согласия Северного Банка на реализацию нашего золота… <…> нет оснований надеяться на поднятие цены золота в ближайшее время…» и т. д. И это при том, что Москва бомбардировала Ломоносова требованиями: «Воздержитесь временно от активных заказов паровозов… ввиду пересмотра импортного плана»[1460].

За границей особо доверенным цербером Ломоносова становится управляющий делами РЖМ Георгий Клодницкий[1461]. Этот делец сошелся с профессором еще в США, где трудился под его началом. Поначалу Ломоносов доверяет ему абсолютно. Ни одно крупное дело не «проворачивается» без участия управделами. Клодницкий ведет себя еще более нагло и цинично, чем сам шеф. Красина действия тандема настолько выводят из себя, что он, не скрывая раздражения, пишет Дзержинскому: «Клодницкий правая рука и главный маг и чародей ломоносовской конторы»[1462]. Но долго два нахрапистых кота не могут мирно лакать из одной миски. Дуэт распадается. Ломоносов на взводе из-за нахальства и стремления Клодницкого все подмять под себя. Он вышибает управделами из миссии.

Понятно, все эти склоки в РЖМ не добавляют авторитета ее руководителю. Тем более что он постоянно дает поводы для разговоров о себе, если не о злоупотреблениях с его стороны, то о неадекватном поведении, угрожающем срывом важного задания партии. Так, у Ломоносова возникли противоречия с одним шведским банкиром, которого он очень не любил и даже подозревал, что тот его умышленно отравил на одном из совместных застолий. Юрий Владимирович не только дал ему неприличное, хотя и остроумное прозвище, которое происходило от некорректного перевода его настоящего имени на русский язык, но и настоял на включении этого слова в официальную кодовую таблицу для обозначения этого банкира в служебных телеграммах.

И Ильич вынужден реагировать на все эти выходки. Уже 8 декабря 1920 г. со стороны вождя последовал первый окрик. «…С Ломоносова взять письменное, — начертал Ленин, жирно подчеркнув слово „письменное“, — обязательство не менять ничего ни в системе, ни в решениях Троцкого и не смещать главкома, т. е. Борисова»[1463]. Надо сказать, конфликт у последнего с Ломоносовым был уже хорошо устоявшимся, поскольку Борисов, будучи начальником Главного управления путей сообщения НКПС, регулярно и последовательно отменял многие сумасбродные решения профессора во время его вояжа по Кавказу.

Возможно, чашу терпения Москвы переполнила свежая публикация в газете «Афтонбладет»[1464], где прямо указывалось на операции Ломоносова с золотом и предъявлялось требование к «комиссии по возмещению убытков шведов, пострадавших в России», разобраться с его деятельностью. В статье содержалась резкая критика правительства и отмечалось, что «транзит русского золота рассматривается нашими русскими шведами как опасное покровительство советским интересам за счет ограбления наших соотечественников»[1465]. Красин же, используя информацию Клодницкого, всячески нагнетает атмосферу неудовольствия действиями Ломоносова.

Однако возникает вопрос: только ли государственными интересами руководствовался Леонид Борисович, выдвигая претензии к деятельности Ломоносова? Здесь тоже есть большие сомнения. 21 декабря 1920 г. он пишет торгпреду в Швеции Э. Ф. Юону[1466], что ему поступает множество обращений о возможности продажи находящегося в Стокгольме золота, вывоз которого в США, Великобританию и Францию фактически заблокирован решением властей перечисленных стран. В сложившихся условиях, отмечает Красин, «весьма возможно, что мы воспользуемся каким-нибудь из этих предложений для реализации золота, депонированного в Нордиска Хандельсбанкен по паровозным заказам»[1467]. Понятно, что это вызывает неудовольствие Ломоносова, который начинает, в свою очередь, жаловаться на Красина Ленину, Троцкому и далее по списку, обвиняя того в торможении сделки, добиваясь перевозки в этот банк к февралю 1921 г. 30 т золота, которые в конечном итоге ему все же удалось протолкнуть через Северный торговый банк.

Как видим, все эти начальственные окрики совершенно не пугают Ломоносова, который упорно бомбардирует московское руководство угрозами приостановить платежи по заказам, если ему не предоставят права самостоятельно распоряжаться деньгами, а точнее золотом. Он не стесняется обвинять ненавистного ему представителя НКВТ в Ревеле, который попытался перехватить у Ломоносова инициативу по единоличному контролю отгрузки золота через шведский канал, в сговоре с целью наживы, поскольку «фактически хозяином положения в Ревеле является Ашберг». Ему-то Соломон, дескать, и переуступил полный контроль над всеми операциями, подчинив государственные интересы собственным корыстным. И уже с подачи Соломона ему, Ломоносову, якобы рекомендуют договариваться обо всем напрямую с Ашбергом, «сколько бы это ни стоило». А далее Ломоносов, следуя своей излюбленной тактике, выдвигает ультиматум по принципу «или — или»: или вы мне даете деньги, или я ликвидирую железнодорожные заказы[1468]. Но самое интересное, что Ломоносов в своем шантаже преуспевает. В Берлин летит телеграмма с разрешением выдать главе РЖМ «десять тысяч кило русской золотой монетой». Никакие призывы «ребята, давайте жить дружно» не могут завуалировать того факта, что в руки Ломоносова снова поступает огромная сумма в золоте[1469]. И Красин не только вынужден согласиться с этим, но ему даже пришлось приструнить своего старого друга и протеже Соломона, хотя, понятно, подобное положение не могло доставить удовольствия Леониду Борисовичу.

Если Троцкого в этой ситуации Ломоносов попросту игнорирует, то с Красиным дело обстояло сложнее. И, как опытный чиновник, прошедший закалку в царском бюрократическом аппарате, Ломоносов сразу же начинает с главного: очернения соперника. Он не стесняется в выражениях. Конечно же, у Красина находятся «верные» друзья, которые не преминули его об этом проинформировать. «Совершенно случайно Стомоняков[1470], Фрумкин[1471] и Штоль[1472] (стало быть, три свидетеля и никакой ошибки быть не может), сидя в Гранд-отеле, слышали разговор подвыпившей компании, в которой Ломоносов хвастливо рассказывал, что теперь, мол, он совершенно освободился от моей опеки и контроля (что не мешает ему заявлять мне о полной готовности исполнять всякое мое распоряжение)…» — пишет он жене 21 января 1921 г. из Ганге[1473].

Безусловно, оскорбительно. Но особо Красина задевало то, что путейцы с подачи Ломоносова называли его «дилетантом». Вероятно, для Красина это было особенно обидно, поскольку в 1894 г. после солдатской службы и отсидки в тюрьме он идет простым рабочим на строительство железной дороги в г. Калач Воронежской губернии. Но ненадолго — благодаря неоконченному инженерному образованию быстро выдвигается в десятники. Его столь стремительное продвижение «по службе» настораживает жандармерию, которая отвечала за полицейское обслуживание железной дороги. Красина вновь арестовывают и ссылают в 1895 г. после отсидки в тюрьме в Воронеже на три года в Сибирь, аж в Иркутск. Здесь он опять устраивается работать на «чугунку», сначала чертежником, а затем и инженером, успешно руководя строительством насыпи участка Байкальской железной дороги, занимаясь проектированием Кругобайкальской дороги. За отличные результаты ему резко повышают зарплату и даже сокращают на год срок ссылки. Учась в технологическом институте в Харькове, Красин занимается топографическими съемками, некоторое время работает на железной дороге Петербург — Вятка. Затем по приглашению знакомого по Петербургскому технологическому институту, Р. Э. Классона[1474], к тому моменту технического руководителя акционерного общества «Электросила» и тоже, кстати, члена одного с Красиным революционного кружка, строит Биби-Эйбатскую электростанцию в Баку на Баиловском мысе на берегу Каспия для немецкой компании «АЭГ». Предполагалось, что станция будет обеспечивать электричеством все бакинские нефтепромыслы: от этапа бурения скважин до очистки готовой нефти[1475]. В дальнейшем их пути еще не раз пересекутся, в том числе и в фирме «Сименс».

Но Ломоносова отношение к нему прежнего патрона мало уже волнует, ведь он приобрел куда как более мощного покровителя. Хорошо изучив особенности характера Красина, Ломоносов выработал четкую линию поведения в отношениях с ним: действовать дерзко, нахально, не опасаясь вспышек гнева и первой нервной реакции, понимая, что никакого продолжения с его стороны не последует.

Красин тоже не бездействует. Он ищет дополнительные каналы сбыта золота и выхода через третьи страны на американский рынок. С этой целью по его инициативе с 10 января 1921 г. организуется турне по ряду стран, начиная с Италии и Испании, юрисконсульта РЖМ Лазерсона, а точнее «доктора Ларсона». И хотя последний действует вроде бы по поручению Литвинова, Красин, минуя все инстанции, состоит с ним в активнейшей личной переписке, проявляя к нему особое доверие и уважение, именуя Лазерсона Морисом Георгиевичем. «Лазерсон, конечно, меньшевико-подобный спец и для работы в Советской России едва ли годится по своей мягкотелости и несклонности переносить лишения, но я имею все основания считать его абсолютно чистоплотным и добросовестным человеком; знания же финансового дела и связи у него очень хорошие»[1476], — пишет Леонид Борисович Лежаве[1477] и Крестинскому[1478]. Но «доктор Ларсон» явно себе на уме и обо всех шагах также подробно информирует своего формального начальника Ломоносова.

Поначалу главный поток прошедшего в Швеции аффинаж и имеющего теперь клеймо Риксбанка[1479] российского золота шел в Германию, где действовало отделение РЖМ. Однако зачастую формально отправленное в адрес германских банков, в частности «Дойче банка», золото, предназначенное для оплаты услуг немецких производителей, даже не покидало пределов Швеции. Этот металл по приказу «Дойче банка» отгружался Риксбанку в счет оплаты задолженности Германии по военным поставкам. Нелишним будет заметить, что с началом Первой мировой войны, в которой Швеция не участвовала, в стране сразу возникла паника. Население бросилось менять банкноты и деньги с депозитов на золотую монету. В течение четырех первых дней золотые резервы Банка Швеции сократились на 2,7 млн крон. И хотя это составляло всего 2,5 % от их размера, уже 2 августа 1914 г. в стране прекратили размен банкнот на золотую монету и приняли решение закрыть все банки с 3 по 5 августа. Когда же кредитные организации возобновили работу, то для населения был установлен лимит на снятие наличных — 100 крон в день. А с 15 ноября 1914 г. в Швеции ввели полный запрет на экспорт золота. Но вскоре страхи прошли, и ограничения обернулись золотым дождем для Стокгольма. Курс шведской кроны к 1917 г. поднялся до 2,55 кроны за 1 доллар США от предвоенного уровня в 3,75 кроны[1480]. Пройдут десятилетия, и уже во время новой мировой войны шведы будут снабжать железной рудой теперь уже фашистскую Германию[1481].

Надо сказать, имели место случаи, когда драгметалл поступал непосредственно в адрес самого Банка Швеции. Так, 18 марта 1921 г. в Стокгольм прибыл пароход «Хеймдаль» с грузом русского чистого золота весом 8570,465 кг в 167 ящиках для Риксбанка. Поставку осуществила немецкая транспортная компания, принадлежащая некоему Виктору Бергу. 21 марта 1921 г. передача золота Риксбанку завершилась. Однако российская сторона получила всего 10 млн руб. золотом, что соответствовало по золотому стандарту 7742,34 кг чистого золота. То есть золото продали с дисконтом в 11 %![1482] В эти операции был прямо вовлечен не только сам управляющий банком Виктор Молль[1483], человек с большим политическим авторитетом в стране как опытный депутат риксдага, но и еще как минимум три члена правления Банка Швеции. Поэтому вполне понятно, что когда я, находясь по служебным делам в Стокгольме, обратился к руководству Банка Швеции, которое меня и пригласило, с просьбой дать возможность поработать в их архивах с целью поиска документов о российско-шведских деловых связях, то натолкнулся на глухой отказ. Мне заявили, что никаких таких материалов, а равно и своего архива в банке попросту не существует. Тогда я еще ничего не знал по этой проблеме и, надо признать, воспринял подобное заявление хотя и с недоумением, но вполне спокойно.

Значительные объемы металла и драгоценных камней поступали также в распоряжение советского и. о. поверенного в делах в Германии Виктора Коппа[1484], являвшегося, по утверждениям некоторых историков, особо доверенным лицом Ленина и Троцкого[1485]. Возможно, именно по поручению последнего он и вел тайные переговоры о начале военного сотрудничества с Германией, которую к тому моменту Антанта практически лишила армии. Не исключаю, что это правда. Но фактом остается то, что Владимир Ильич даже посулил «хорошую премию за скорую и выгодную продажу» драгоценностей[1486]. Для нас же куда важнее, что Копп был близким, можно сказать, интимным контактом Красина и задолго до появления РЖМ в Берлине вел его дела, в том числе и финансовые, в Германии. Он служил даже его особым «почтовым ящиком» на случай непредвиденных обстоятельств. «Victor Kopp — мой давний знакомый с 1905 года, и во всяком случае это один из путей сношения со мной», — пишет Красин жене еще в ноябре 1919 г.[1487] И далее он даже дает ей адрес: Victor Kopp, Fasanenstrasse, 27.

Конечно же, Копп исполняет для старого друга и более деликатные поручения, приглядывая за деятельностью Ломоносова и негласно информируя Красина обо всех деталях. Леонид Борисович даже передает через него указания Ломоносову, чем вызывает крайнее неудовольствие последнего, который считает подобный порядок общения для себя унизительным.

Чтобы дать более полное представление о размахе деятельности Ломоносова, отмечу, что по линии РЖМ было заключено более 500 контрактов. Помимо паровозов, заказано 500 цистерн в Канаде, еще 1000 — в Канаде и Англии, 200 паровозных котлов в Англии[1488]. При этом глава РЖМ совершенно не считался с мнением наркома путей сообщения. «Золото текло рекой», — как вполне справедливо заметил А. А. Иголкин[1489]. Но Ломоносову все мало. Его вроде бы пытается вразумить особоуполномоченный Политбюро ЦК РКП(б) по золотовалютным операциям за границей Литвинов. В ответ на очередное требование денег от главы РЖМ он пишет 10 апреля 1921 г.: «…Я, естественно, недоумевал, зачем Вам понадобилось еще три миллиона рублей, когда у Вас золота уйма»[1490]. Но на самом деле, как выясняется, Литвинов не прочь совместно реализовать/«попилить» (на выбор читателя) эту «уйму золота».

А торопиться были все основания. К началу 1921 г. в «закромах» Родины находилось золота на сумму 398,9 млн руб. (эквивалентно 308,8 т чистого золота). Таким образом, всего за семь недель (с 9 ноября 1920 г.) золотой запас сократился почти на 147,3 млн руб. Возможно, именно с этим обстоятельством связано требование Финансово-счетного управления НКВТ «все делопроизводство по операциям с золотом и драгоценными камнями вести в секретном порядке». Касалось оно и советских загранпредставительств. Теперь всю переписку и отчеты следовало пересылать «в секретных пакетах»[1491].

А пока на НКВТ сыпались из Кремля указания о необходимости ограничивать доступ к информации об операциях с валютными ценностями, попытки заткнуть драгоценностями любые прорехи в народном хозяйстве практиковались все шире. Это решение всегда казалось таким простым и легким: взял со склада что-то очень ценное и тут же получил необходимое. Так, когда возник вопрос о необходимости увеличения поставок хлеба, то крестьянству решили предложить не только кнут в виде продотрядов или, как тогда стали стыдливо называть эти чрезвычайные органы, «милиции, содействующей сбору продналога», и показательных массовых репрессий, но и пряник под названием «премия». «Премию чем? — задал сам себе вопрос Ленин и тут же на него ответил: — Золотыми и серебряными вещами. Возьмем в Гохране»[1492]. Возьмем и никого не спросим, ведь власть наша. Или власть у нас?

Возможно, помимо необходимости всячески скрывать стремительные темпы сокращения золотовалютных резервов страны, НКВТ взволновал тот факт, что Ломоносов реализовывал его по ценам значительно ниже рыночных, что не только приносило убытки российской казне, но и подрывало переговорные позиции других советских продавцов. Так, РЖМ продавала золото по цене 636 долларов за килограмм, когда цена слитков у других поставщиков из России не опускалась ниже 650 долларов. Уже к середине 1921 г. специалистам в Москве стало очевидно, что подобная практика губительна для всего экспорта золота.

Безусловно, не все большевики мирились с этим. Один из тех, кто открыто поднял голос против, — старый член партии, луганский рабочий и профсоюзный деятель Ю. Х. Лутовинов[1493], к тому времени удаленный из Москвы за антипартийную позицию. Тогда еще не расстреливали таких партийцев, а направляли, например, в торгпредство. Прибыв в Берлин на должность заместителя торгпреда и, по-видимому, наслушавшись, в том числе и от Красина, о художествах Ломоносова, он решил открыть глаза Ленину на проделки его протеже. Сам же Красин, уже четко представляя расклад сил и симпатий в ленинском окружении и явно не рискуя действовать открыто, целенаправленно подбил на этот шаг Лутовинова, похоже, еще не утратившего революционных иллюзий. Но его письмо-откровение не вызывает понимания у вождя. Наоборот, тот не соглашается с утверждениями, что Ломоносов «блестящий спец», но «уличен Красиным в преступнейших торговых сделках». И дальше Ленин уже не стесняется: «Неправда. Если бы Красин уличил Ломоносова в преступлениях, Ломоносов был бы удален и предан суду. Вы слышали звон и… сделали из него сплетню. Красин писал мне в ЦК: Ломоносов блестящий спец, но к торговле годится меньше и делает ошибки. Приехав сюда, встретив Ломоносова, разобрав документы, Красин не только о преступлении не говорил, но и об ошибках не говорил. Выбирайте: начать ли Вам серьезное дело в Контрольной комиссии (или где хотите) о преступлениях Ломоносова или взять назад легкомысленно подобранный слух?»[1494]

По-видимому, Ю. Х. Лутовинов не был готов к такой реакции вождя, от которого ожидал справедливого возмездия для вора, каковым он считал главу РЖМ. Но совсем иначе, как мы видим, смотрел на это Ленин. Или Фотиева? Тут трудно однозначно ответить на вопрос, но дама отрабатывала «знаки внимания» Ломоносова очень добросовестно, придавая ходу любого дела, касающегося ее щедрого благодетеля, нужное направление. Надо сказать, намерение Лутовинова произвести ревизию деятельности РЖМ с самого начала вызывало раздражение у вождя, который как-то в дурном расположении духа начертал на предложении расширить практику проверок загранпредставительств: «Нельзя так часто играть в ревизии»[1495]. При этом он прямо указал на Лутовинова, чья активность пришлась ему явно не по вкусу. Ну, а выступивший в роли подстрекателя (или провокатора, если уж быть точным) Красин предусмотрительно остался в стороне. Вероятно, не только этот случай послужил поводом к разочарованию Юрия Хрисантовича в жизни. Но, допускаю, и он сыграл немаловажную роль в его дальнейшей судьбе. Лутовинов так и не смог принять нэп и, видя растущую бюрократизацию партии, в мае 1924 г. застрелился. Возможно, сказалось то, что до этого Лутовинова буквально подвергли травле на XII съезде РКП(б) за его утверждение: «Партия вгоняет в подполье критику»[1496].

Дополнительную нервозность привносит неожиданно забуксовавший процесс клеймения русского золота на Монетном дворе Швеции. Там внезапно заявили, будто настолько загружены заказами, что не смогут в ближайшие 2–3 месяца принимать золото для переплавки «со стороны». Вполне можно допустить, что шведы таким образом попытались выразить свое недовольство стремительным оттоком золота из страны, стремясь вынудить советских представителей подольше задержать металл в местных банках. Но, скорее всего, шведов испугала огласка информации о масштабах операций с русским золотом при их участии. Так, в британской «Дейли телеграф» появилась статья, вызвавшая большой общественный резонанс, особенно среди держателей государственных облигаций правительства Николая II, о том, что только за первые пять месяцев 1921 г. на Монетном дворе Швеции переплавлено свыше 70 т поставленных большевиками золотых монет царской чеканки и слитков с «двуглавым орлом». При этом за весь предыдущий год такого золота было всего 19 т. В газете прямо указывалось, что золотые слитки с клеймом теперь уже Монетного двора Швеции направляются на реализацию в США[1497].

Нужно отдать должное Красину: он давно предвидел возможность подобного развития ситуации. «…Получив такое количество нашего золота в свои банки, — писал он в одной из записок еще в ноябре 1920 г., — шведское правительство потеряло охоту делать нам какие-либо льготы, и оказывается, таким образом, что мы, вероятно, будем вынуждены реализовать золото в Швеции на тех условиях, какие будут угодны Швеции, т. е. ее государственному банку… При отсутствии лицензии на вывоз нам придется сбывать его по принудительной цене Риксбанку»[1498].

Но одно дело предвидеть, а другое — искать выход из сложившейся ситуации, пусть даже прогнозируемой. Москва не может ждать и требует одного: как можно скорее поставить золото на американский рынок. Красин согласен на все, чтобы обеспечить «возможность переплавки монеты в слитки, хотя бы даже без очистки таковых от лигатуры». Ибо только так можно добиться «его реализации в Америке». И здесь, по его мнению, возможен вариант обмена монеты «на уже сплавленное золото, принадлежащее Шведскому монетному двору или Риксбанку»[1499].

15 сентября 1921 г. Литвинов, напомню, на тот момент особоуполномоченный по золотовалютным операциям за границей, направил Ломоносову шифрованную телеграмму, в которой, в частности, указывалось: «К сожалению, вы до сих пор, реализуя золото, не сообразовались с ревельскими ценами». Беспокойство «особоуполномоченного» можно понять: к 1 сентября 1921 г. Ломоносову выделили три партии золота общим весом 30 т![1500] И если учесть, что к 1 апреля 1921 г. золотой запас России составлял 280,5 т чистого золота на сумму 362,3 млн руб.[1501], а добыто в РСФСР за весь 1921 г. всего 1 800 кг золота, то есть с чем сравнить. При этом в 1921 г. страна импортировала товаров на 165,3 млн руб., тогда как весь советский экспорт составил 15,8 млн руб.[1502] В общем, аппетит у Ломоносова был завидный.

Однако глава РЖМ реагирует на все попытки его одернуть из Москвы с полнейшим олимпийским спокойствием и даже не считает нужным отвечать на многократные запросы с требованием сообщить о вырученных за реализацию золота валютных средствах, а также счетах в банках, где эти деньги размещены.

Необходимо отметить, что шведский денежный рынок уже давно стал для большевиков этакой «палочкой-выручалочкой». Еще в феврале 1919 г. на страницах органа ВСНХ «Экономическая жизнь» появилась весьма любопытная статья «Русский рубль за границей». В ней, в частности, отмечалось: «За лето 1918 года в Стокгольм всего подвезено из России несколько сот миллионов рублей. Сколько-нибудь точной регистрации такого подвоза, само собой разумеется, не велось; осторожные люди считают, что подвезено было не менее 200 миллионов; другие же полагают, что цифра даже в 1/2 миллиарда была бы не преувеличенной. Подвоз рублей производился, с одной стороны, в частном порядке — лицами, спасшими из России свои состояния, и спекулянтами. И те, и другие использовали для доставки сравнительно небольших партий, главным образом, курьеров нейтральных стран. С другой стороны, весьма большое количество рублей, и притом уже крупными партиями, было доставлено в Стокгольм курьерами Советского правительства. Наиболее крупная партия была привезена комиссарами: в июне Шейнманом (17 миллионов рублей) и в сентябре Гуковским[1503] (50 миллионов рублей)».

Полагаю, необходимым заметить, что рубль, несмотря на жестокую турбулентность, переживаемую послереволюционной Россией, все еще сохранял какое-то доверие международного рынка. Как ни удивительно, но в январе 1919 г. в разгар Гражданской войны, когда почти каждый «батька» или генерал от души «печатал» собственные ассигнации, соизмеряя объем эмиссии лишь с наличием бумаги и краски, курс рубля держался на лондонской бирже в пределах 36–37 царских руб. или 58 керенок за 1 ф. ст. Правда, к декабрю того же года он скатился до 200 царских руб. или 510 керенок. Еще через год за 1 ф. ст. требовали 650 царских руб. или 3500 керенок соответственно[1504]. Лично мне представляется странным не сам курс, учитывая уровень и темпы инфляции в России, а тот факт, что рубль вообще котировался и его можно было обменять на фунт даже через три года после октября 1917 г. Так что запасы из хранилищ Государственного банка, в итоге все же доставшиеся большевикам, оказались не совсем уж макулатурой. Более того, в западной печати встречаются публикации о том, что большевики втихую подпечатывали царские «катеньки», как пользующиеся наибольшим доверием, для тайной реализации за границей. Благо все клише и запасы Государственной экспедиции заготовления ценных бумаг находились в их полном распоряжении.

Как-то ко мне в Тегеране (мой офис находился вне стен посольства, и местные граждане имели туда абсолютно свободный доступ) обратился мужчина, который поинтересовался, как ему обменять на современные рубли имеющиеся у него русские деньги. Поскольку за мою практику уже не первый посетитель приходил с такого рода вопросами, то я предложил предъявить эти средства. После некоторых колебаний он передал мне в руки полный корешок, еще сохранивший банковскую оклейку, абсолютно новых купюр, выполненных на очень хорошей бумаге с отличным качеством печати. Это были ассигнации номиналом 5 000 руб. Войска Донского. Дату выпуска точно не помню, но где-то 1918 г. Когда я пояснил, что эти купюры имеют только коллекционную ценность, и предложил их продать, он явно заподозрил меня в желании его надуть. Без колебаний отказался и быстро вышел.

Многим читателям наверняка знакомо выражение «русские слезы». Так именовались крупные собрания драгоценностей, коллекционной посуды, редких книг и произведений искусства, вывезенные из голодающей России в 1920-е гг. за границу иностранными дипломатами. Стремясь спасти свои семьи от голода, многие в прошлом весьма богатые люди буквально за бесценок распродавали поколениями накопленные семейные реликвии, начало собиранию которых зачастую было положено еще в XVIII в. и которые значительно пополнились в XIX в., особенно после освободительного похода русских армий в Европу в ходе войн с Наполеоном I. Тогда многие русские дворяне совершенно по-новому научились смотреть на искусство, вкладывая огромные деньги в свои зачастую бесценные коллекции. Большое количество таких вещей осело и в Иране, куда устремился огромный поток беженцев с Юга России. Мне неоднократно приходилось сталкиваться с русскими «редкостями» в коллекциях местных антикваров.

Что касается «русских слез», то, каюсь, я и сам, несмотря на строжайший запрет со стороны партийного комитета посольства, втихую покупал старинные русские издания и рукописи у наследников посла одной из стран в революционной Москве. Та коллекция картин и книг была огромна, и я, к сожалению, со своим скромным окладом смог приобрести и вернуть на Родину немного. К тому же, когда о моем увлечении историей стало известно послу, кстати, сыну маститого советского ученого-востоковеда, то он буквально пришел в ярость, обвинив меня почему-то в спекуляции и пригрозив «в 24 часа отправить в Союз». На мои, признаюсь, робкие возражения о необходимости репатриировать наше национальное достояние, последовал такой начальственный рык, что я быстро, хотя и понуро, повиновался. Моя кочевая жизнь и долгое отсутствие нормального жилья мало способствовали сохранению тех немногочисленных раритетов, но расписки малограмотных наследников русских богатств в получении от меня денег за проданные мне книги и рукописи я сохранил и по сей день. Однако вернемся к нашей главной теме.

Мировая война, а затем и революция в России вызвали огромное переселение народов. Миллионы людей стронулись с насиженных мест. Тысячи иностранцев, возвращаясь домой из Германии, Англии, Франции, Бельгии, Голландии и т. д. в Россию, Финляндию, прибалтийские провинции и наоборот, нуждались в наличных. Для размена царских рублей на кроны сначала пользовались услугами Нового банка, контролировавшегося Ашбергом. Путешественники являлись в банк, чтобы обменять деньги, продать чеки «Америкен экспресс»[1505] или получить средства по аккредитивам. Многие деловые люди оставались в Швеции, так как в нейтральной стране можно совершать сделки с обеими воюющими сторонами. В Стокгольме развили активную деятельность люди, имевшие прежде крупные дела в России и Прибалтике. Они становились клиентами банка. Его иностранный отдел постоянно расширялся. Уполномоченные Ашберга скупали русские рубли и продавали их в странах, граничащих с Россией. Разница между покупкой и продажей была значительной и давала большую прибыль. Ежедневно вокруг Нового банка собирались толпы иностранных дельцов. Это место превратилось в настоящую биржу.

«Из других кредитных учреждений, скупающих мелкие партии рублей, наиболее видную роль играют Аffärsbank и в меньшей мере Купеческий банк (Коррmanebank). Из банкирских контор, занимающихся торговлей рублями, на первом месте в настоящее время стоит Daidel och Hagbing, обороты коего ежедневно составляют не менее миллиона рублей. Развитию оборотов названной конторы способствует ее тесная связь с швейцарским банком. Главным покупщиком русских рублей в Стокгольме, как известно, являлась до последнего времени Германия, причем закупкой русских рублей ведал Reichsbank, а его непосредственным сотрудником состоял Вankhaus Мендельсона. В Швеции немецкие скупщики имели своих агентов, отчасти в лице крупных банков (Skandinaviska Kreditaktiebolaget и Handelsbank и др.), а отчасти отдельных лиц и мелких контор… На смену сократившемуся германскому спросу выдвигается усилившийся спрос со стороны Швейцарии, а в последнее время также Голландии»[1506]. Эти весьма любопытные свидетельства мы находим не в исторических исследованиях, а в периодике тех лет, когда еще существовала некоторая свободная пресса.

С осени 1918 г. ведущую роль в операциях с русскими рублями стало играть «Шведское экономическое акционерное общество» (Ekonomiaktiebolaget или Svenska Ekonomiaktiebolaget). Это новое детище того же Ашберга, созданное им при участии А. Л. Шейнмана, тогда финансового атташе советского правительства в Стокгольме (пусть и с не совсем понятным юридическим статусом). Хотя «Шведское экономическое акционерное общество» в некоторых работах именуется банком, однако по факту это была, скорее, финансовая компания, имевшая ограниченную лицензию. Главное же преимущество этого предприятия состояло в том, что деловым партнером Ашберга и одним из акционеров в этом деле являлся Яльмар Брантинг, руководитель Социал-демократической партии Швеции, занимавший в тот период пост министра финансов[1507].

Партнеры были настолько близки, что в конце 1917 — начале 1918 г. по инициативе Я. Брантинга даже рассматривалась возможность назначения У. Ашберга членом Торгового совета при Министерстве иностранных дел Швеции. К недостаткам компании, с точки зрения сотрудничества с Советской Россией, можно отнести то, что Брантинг и Ленин, ранее поддерживавшие активные связи, к тому моменту кардинально разошлись и прекратили всякие контакты[1508].

Уже тогда между Красиным и Шейнманом существовали весьма доверительные отношения. Возможно, Леонид Борисович имел случай настолько убедиться в его надежности, что не преминул использовать возможности своего партнера, сновавшего между двумя столицами, для поддержания связи с супругой и решения своих финансовых вопросов. Так, 24 октября 1918 г. он пишет жене: «Письмо это тебе передаст товарищ Шейнман. К нему относись с полным доверием, хотя, как коммунист, он, вероятно, не особенно подойдет к окрестностям»[1509]. Вряд ли такая оценка Арона Львовича была в глазах Красина и его супруги отрицательной. Скорее, Леонид Борисович давал понять, что жена может положиться на этого человека в решении щекотливых вопросов, особенно денежных, без поправок на большевистскую зашоренность.

Надо отметить, что, когда в ноябре 1921 г. Ленин, возможно, пытаясь вывести Ломоносова из-под удара, предложил ему высокий пост заместителя наркома НКПС, тот категорически отказался. Явно ему настолько пришлась по душе его пресыщенная роскошью зарубежная жизнь, что он не испытывал никакого желания возвращаться в Москву. При этом, конечно, сослался на свою незаменимость. «Сейчас, — пишет он, мотивируя свое нежелание работать в России, — снабжение транспорта почти целиком висит на заграничных заказах, а без меня это дело рассыпается»[1510].

А суть в том, что Ломоносов не только сам всячески уклоняется от каких-либо контактов с официальными советскими представительствами за рубежом, но и поощряет сотрудников железнодорожной миссии к демонстрации полной независимости. Это вызывает раздражение у руководителей загранучреждений, которые пускают в дело проверенный механизм коллективной партийной критики. Принципиальность проявляют члены ком-ячейки при представительстве РСФСР в Берлине, хотя сам Ломоносов на партийный учет так и не встал и «косит» под беспартийного — в той ситуации это ему куда как сподручней. Бюро ячейки в ноябре 1921 г. обращается в ЦК, указывая, что «положение ж.-д. миссии т. Ломоносова вызывает всеобщее возмущение среди всех партийных товарищей и друзей Советской России в Германии».

Так что же вызвало такой праведный гнев бдительных партийцев? Скорее всего, простая человеческая зависть. В ноябре 1921 г. в Берлине в главной конторе РЖМ, а затем и в Стокгольме широко отгуляли первую годовщину миссии. По этому поводу устроили бал. Раздали неприлично большие премии. И если в 1921–1922 гг. в страну было ввезено паровозов на 124,3 млн руб. золотом, то в тот «юбилейный» 1921-й в условиях жесточайшего голода в России на импорт хлеба, муки и крупы израсходовано 17,8 млн руб.[1511] А ведь еще 3 августа 1921 г. Литвинов пишет Ломоносову: «В Москве золота не осталось, приходится ждать, пока подвезут из провинции, подсчитают и доставят в Ревель»[1512].

Если негодование партийных товарищей еще как-то можно оправдать все той же банальной завистью к высоким доходам в миссии, точнее, к «грандиозным тарифным ставкам» персонала и выплате «крупных наградных всем сотрудникам», что, несомненно, означает «преступное расхищение народных денег», то недовольство «друзей Советской России» — дело куда более серьезное. С мировым пролетариатом не шутят! Ну и, конечно, в ход идут обвинения на злобу дня: «грошовые отчисления» «голодающим Сов. России» и «недопустимое разгульничество за счет государства»[1513]. Масло в огонь подлили публикации в берлинских газетах о масштабных празднованиях «юбилея», а особенно о щедрой выплате сотрудникам миссии наградных в шведской кроне, что при катастрофическом курсе стремительно падающей германской валюты поражало суммами в марках воображение изнемогающих от инфляции немецких обывателей, особенно тех, кто симпатизировал коммунистическим идеям и был наслышан о массовом голоде в России. И если деньги на паровозы лились рекой, то средства на закупку продовольствия для голодающей страны в сумме 100 млн руб. золотом выделены только 25 июня 1921 г.[1514]

Здесь, как говорится, крыть нечем. О пирах, закатываемых Ломоносовым, широко известно. Как и о его уникальной причуде: он очень не любил скромных счетов подчиненных на представительство, ибо его счета на этом фоне выглядели пугающе огромными. Когда однажды после делового завтрака с немецкими промышленниками Лазерсон представил ему счет, тот взвился, словно ужаленный: «Да что вы их, говном кормили, что ли?»[1515] Трудно поверить, но негодование Ломоносова по поводу якобы недостаточной кормежки деловых партнеров разыгрывается, напомню, на фоне тотального голода в России. Конечно, в ЦК во всем разобрались. На то он и Центральный комитет партии. И в итоге виновных наказали. Правда, дело длилось довольно долго. Только 14 декабря 1922 г. Политбюро ЦК РКП(б) поручило СНК объявить выговор, да не просто так, а «с опубликованием в печати, профессору Ломоносову за произведенную им выдачу наградных сотрудникам железнодорожной миссии». Далее как-то глухо, вскользь, скромно упоминалось о возможности «возмещения» за счет сумм с личного счета Юрия Владимировича[1516].

На этом околоюбилейном информационном фоне как-то не замеченным в тени остался тот факт, что все платежи РЖМ должны были осуществляться в Швеции не напрямую, а через созданный специально для этих целей консорциум, единственной задачей которого являлось «взимание комиссионных с каждого выданного Советской Россией шведским фирмам заказа». Именно так определили главную цель появления этой прокладки неведомые нам герои из НКВТ и НКИД, которые подготовили свое заключение еще 16 июня 1921 г. К сожалению, мы не знаем, направлялся ли документ далее, по инстанциям, поскольку на дошедшем до наших времен экземпляре отсутствует подпись. Но у одного из авторов, видимо, человека принципиального и не робкого десятка, явно из разряда «за державу обидно», хватило мужества написать, «что более циничного документа я не видел за все время пребывания за границей»[1517]. Полагаю, здесь необходимо уточнить, что само участие в железнодорожных заказах для консорциума (а в советских документах он именуется «концерном») представляло далеко не приоритетное направление деятельности: смысл его существования состоял в торговле золотом на мировом рынке[1518].

Конечно, я не могу исключать и другого варианта: к тому времени отношения Красина с Ломоносовым обострились настолько, что по НКВТ дана команда «мочить» руководителя РЖМ всеми доступными средствами. В этом Красина активно поддерживает его заместитель Лежава, который фактически ведет все дела в наркомате во время его частых и длительных отлучек. Надо сказать, в этом вопросе он находит понимание и поддержку у управляющего делами правительства Н. П. Горбунова[1519], от которого во многом зависит подготовка документов к заседаниям СНК.

Однако затем ситуация кардинально меняется. Меняется настолько, что вынуждает меня усомниться в приоритетности версии о решимости Красина покончить с монополией Ломоносова на распоряжение железнодорожным золотом. 17 декабря 1921 г. из наркомата в Комиссию по золотому фонду СТО уходит секретное письмо, подготовленное Финансово-счетным управлением ведомства, в котором подробно излагаются условия договора с «Нюдквист и Хольм», причем особо указывается, что он подписан именно Ломоносовым. По подсчетам финансистов НКВТ, согласно условиям сделки, в следующем году, помимо уже произведенных выплат, причем значительная часть средств предоставлена в виде «беспроцентных» займов, предстоят платежи «Нюдквист и Хольм» в сумме свыше 52 млн шведских крон. И каков же их вывод? Фирме причитается, «считая крону по курсу около 2-х крон за золот. рубль, около 26 000 000 золотых рублей». И это без учета операционных затрат, на которые уже «отпущено» около 3,3 млн руб., а также размера «расходов по реализации золота, [которые. — С. Т.], исходя из данных НКВТ за последнее время, должны выразиться не менее, чем в 3 %». Это еще примерно 1,3 млн руб. [так в документе]. И главное: что же предлагают блюстители национальных интересов из комиссариата? «Указанную сумму двадцать семь миллионов триста тысяч золотых рублей Народный Комиссариат Внешней Торговли и просит ассигновать на 1922-й год по смете Народного Комиссариата Путей Сообщения в распоряжение НКВТ на выполнение обязательств с „Нидквист и Гольм“»[1520]. Наличие этого документального свидетельства, полагаю, убедительно доказывает, что у руководства НКВТ на том этапе совершенно нет желания останавливать паровозную сделку.

Так что же произошло? Почему так резко изменился подход НКВТ к этому вопросу? И здесь нам на помощь приходит другой документ. «Т. Лежава! С Наркоматом внешней торговли дело из рук вон плохо. Пока Вы были больны, Красин еще раз пробовал свою слабую сторону: слишком большая самоуверенность, доходящая иногда почти до авантюризма. „Мне-де все сойдет с рук, мне все удается“. Есть у него такая черточка. И несмотря на его „удачливость“ и ловкость, и умение, и искусство, я не поручусь, что когда-нибудь он не нарвется из-за этого на большой скандал и на уход с треском. Нельзя так. Красин был здесь, видел, что Вы больны, и ничего не сделал. Оставил одного Войкова[1521], который явно негоден, вернее: не может сладить». И это пишет не Чичерин или Литвинов, это пишет Ленин! А повод, казалось бы, вполне пустячный, но опять-таки касающийся золота. Красин отказался предоставить руководящим товарищам из Азербайджана 7 млн руб. золотом на проведение одной весьма сомнительной, по его мнению, операции с какой-то малоизвестной фирмешкой из Турции. И я должен признать, что сделка эта, хоть и утверждена СТО, действительно выглядит уж очень «мутной». Но Ленин в бешенстве: «Войков ссылается на слышанные им якобы от Красина заявления, что с Константинополем торговать нельзя; там-де жулье. Если Красин так говорил, то Красин за это когда-нибудь попадет под суд… Красин нарушает закон и рвет всю работу. Так нельзя»[1522].

После прочтения такого документа, а он того стоит, хотя и значительный по объему, сразу же возникает масса вопросов. Зачем Ленину вдруг понадобилось натравливать заместителя наркома, каким и являлся Лежава, на своего начальника, а также другого, формально равного ему по должности, руководителя министерства? Зачем Ленин, всегда твердивший о сплоченности и единстве в партии, вносит раскол в верхушку столь важного на тот момент для выживания страны ведомства? И разве это не замаскированная угроза Красину, триумфатору, который только что заключил спасительный для власти большевиков договор с Великобританией? Безусловно, Красин самоуверенный авантюрист. А разве не такой человек требовался Ленину, когда надо было уломать Лондон?

Конечно, Ленин не убоялся конкуренции со стороны «удачливого» Красина. Полагаю, главной целью всех этих угроз являлась попытка одернуть строптивого наркома в его стараниях вырвать золото из цепких рук Ломоносова. Вождь четко сказал: не остановишься, будут тебе все вышеперечисленные кары небесные. И Леонид Борисович все быстро понял и тут же дал заднюю. Так и появилось, полагаю, вышеприведенное письмо Финансово-счетного управления НКВТ. Красин все учел и выкинул белый флаг. На время он не сдался, но смирился, по крайней мере, принял такой вид. Он умел изгибаться и приспосабливаться. Да и Лежава, видимо, сделал соответствующие выводы. Сам он, хотя вроде бы и возражал против возобновления полномочий Ломоносова, демонстрировал свою максимальную удаленность от сделок, заключенных в рамках программы закупок паровозов в Швеции, заявляя в то же время об отсутствии причин для задержки отъезда Юрия Владимировича из Москвы за границу, когда последнего хотели видеть там подольше для дачи разъяснений по поводу РЖМ.

Выходит, неведомые нам герои из НКВТ и НКИД (в данном случае я говорю без иронии) действовали вопреки воле главы НКВТ, т. е. Красина, и потому их протест по грабительской сделке так и остался без подписи и благополучно лег «под сукно»? Я не нашел пока ответа на этот вопрос. Но факт остается фактом — такой документ существует.

Пройдет всего несколько лет, и все контролирующие деятельность РЖМ инстанции, до того словно ослепшие, внезапно озарит прозрение. «Все без исключения договора, заключенные проф. Ломоносовым (на паровозы, цистерны, рельсы, ремонт паровозов в Эстонии и проч.), неизменно содержат в себе пункты, сводящие на нет защиту интересов Советского Правительства и представляющие полную свободу поставщикам безнаказанно не выполнять принятых на себя договорами обязательств при исключительно благоприятных условиях, предоставленных им проф. Ломоносовым»[1523], — запишут в своем заключении члены межведомственной комиссии по ревизии деятельности РЖМ.

А пока Красин отодвигает в резерв полученное им 8 декабря 1921 г. в Лондоне письмо одного из высокопоставленных сотрудников НКПС, который находился в Германии в командировке и по ее результатам проинформировал Леонида Борисовича. Возможно, именно потому, что послание путешествовало исключительно вне пределов России, автор и столь откровенен: «…Я имел возможность еще раз детально поговорить со всеми крупными немецкими промышленниками и банкирами, и на основании моих переговоров я категорически утверждаю, что политика Ломоносова в Германии во всех отношениях вредная. Разумеется, трудно доказать, заинтересован ли Ломоносов или лица, близко стоящие к нему, помощники и проч. материально во всех помещенных заказах Ломоносовым за границей, но легко доказать вредную политику, проводимую в связи с этими заказами и общей деятельностью Ломоносова». Итак, И. Н. Борисов (а, по версии Мосякина, это именно он), в то время начальник Главного управления путей сообщения, взял шире. Он не просто обвинил главу РЖМ в банальных финансовых злоупотреблениях, а тех, кто «дружит» с Ломоносовым, в том, что «зарабатывают, не преувеличивая, несколько сот процентов», но и подводил под дело политическую подоплеку, что куда опаснее. Борисов утверждал: «Ломоносов… категорически заявил представителям Круппа и другим, что он не рекомендует начинать работу в России и что время не настало». И это когда сами капиталисты пришли к выводу, «что начать работать в России в некоторых местах уже можно почти без всякого риска». При этом Борисов приводит документальные доказательства, что фирма Круппа готова незамедлительно вложить в Россию 75 млн немецких марок (75 тыс. ф. ст. по курсу того времени), потом еще 500 млн на концессионных началах в постройку лесопильных заводов в Сибири. Немцы также готовы вкладываться и в развитие нефтедобычи[1524]. И пусть нас не вводят в заблуждение, казалось бы, скромные цифры в переводе на британскую валюту: курс фунта стерлингов к немецкой марке был политизирован и явно не отвечал ее покупательной способности на родине.

Надо сказать, Красин верно оценил главную идею этого письма: он жирно подчеркнул строчки о призывах Ломоносова к капиталистам не налаживать производство в России. И хотя автор не требует хранить содержание послания в тайне и заявляет о готовности доложить «подробно Дзержинскому и Ленину», даже в присутствии Ломоносова, Красин явно не хочет рисковать. Он, по-видимому, уже достаточно хорошо осведомлен о мотивах покровительственного отношения вождя к Ломоносову и не столь наивен, как искренне убежденный в бескорыстной преданности Ленина делу защиты интересов революционных масс автор. Возможно, его также остановил пассаж письма о «существовании антагонизма» между ним и Ломоносовым, о котором «всем известно». Ну кому это понравится? Так и до обвинений в предвзятости недалеко.

Однако по мере ухудшения состояния здоровья вождя Красин и некоторые другие партийные функционеры пытаются ограничить самостоятельность полпреда РСФСР в Швеции Керженцева, оттеснив его от операций с золотом в интересах Ленина. И 21 мая 1921 г. тот получает указание из Москвы от НКВТ, читай: Красина, «без согласия Литвинова никаких сделок» с золотом не проводить[1525].

А тем временем маховик бюрократической машины продолжает набирать обороты. Тем более что из-за рубежа идет буквально поток жалоб на деятельность Ломоносова. Приведу всего лишь один из примеров.

Полпред в Германии Крестинский, май 1921 г.: Ломоносов игнорирует его требование «уволить из железнодорожной миссии ряд сотрудников, которые по своим анкетным данным никак не подходили для работы в советском учреждении, выполнявшем весьма конфиденциальные поручения». Сам Ломоносов поддерживает личные связи с «сомнительными элементами»[1526].

И тут случается чудо: в близком окружении Красина появляется человек, которого тот еще вчера обвинял во всех смертных грехах. Леонид Борисович буквально подбирает на улице Клодницкого, того самого управляющего делами РЖМ. С октября 1922 г. Георгий Эразмович — заведующий страховым отделом «Аркоса». Видимо, Леонид Борисович весьма нуждается в услугах недавнего партнера Ломоносова, который уж очень обстоятельно осведомлен обо всех делах, а главное, делишках шефа РЖМ. Клодницкий и на новом месте ведет себя соответственно, чем приводит в бешенство лондонских чекистов. Красин же довольно скоро теряет к нему интерес: все, что тот знал, уже слил. В марте 1924 г. Клодницкого вычищают из «Аркоса» и под благовидным предлогом откомандировывают в СССР, откуда ему запрещают выезд в Лондон. Теперь уже Красин встревожен. Клодницкий в руках чекистов для него очень опасен. Через ИНО ОГПУ он добивается его возвращения в Лондон. Но, поскольку предправления и директор-распорядитель «Аркоса» Квятковский[1527], близкий соратник Красина, в СССР арестован, Клодницкий уже не питает иллюзий насчет своей судьбы и предпочитает остаться в Париже. Если уж видного большевика не пощадили, то что сделают с ним?

Итак, с Ломоносовым вроде бы все понятно. Но вот интересно, обеспечивала ли интересы страны деятельность самого Красина? К тому времени, напомню, торговое соглашение с Великобританией подписано. Необходимо убедительно доказать, что оно работает. И при участии Красина с англичанами заключается одна из первых сделок, которая, по воле случая, также касается железных дорог. Но в этот раз речь идет не об импорте из Великобритании, а об экспорте из России, которая должна поставить миллион деревянных железнодорожных шпал[1528]. Такова ирония судьбы: ввозим паровозы, вывозим шпалы. И то, и другое вроде бы предназначено для железных дорог, но тут есть нюанс, как говорится, «почувствуйте разницу».

Дело в том, что в 1921 г. программа поставки шпал отечественным дорогам была сокращена с 30 млн штук до 19 млн, а реально поступили 5,5 млн штук. В итоге дороги приходили в негодность, поскольку, помимо гнилых шпал, портились и рельсы, лежавшие на путях по 40–50 лет при нормальном сроке в 33 года[1529].

А тем временем в Москве происходит важнейшее событие: 14 апреля 1921 г. наркомом НКПС становится Ф. Э. Дзержинский[1530]. Положение дел в ведомстве и на железных дорогах буквально его ужаснуло. Действуя привычными методами, Дзержинский подключает к работе на транспорте всю мощь аппарата спецслужб. Помню, как в детстве, проходя по дороге в спортивную школу (ЮШМ) нашего районного города мимо маленького непримечательного особнячка, всегда, недоумевая, читал табличку на стене учреждения: «Отделение КГБ УССР по г. Кременчугу и железнодорожной станции Кременчуг». Я был любопытным подростком и уже знал, что такое КГБ. Но меня всегда мучал вопрос: ну, по городу понятно, а при чем здесь вокзал, ибо именно так я представлял себе железнодорожную станцию? Ответить на этот вопрос, который я задавал взрослым, мне никто не мог или не хотел. Такие вот традиции заложил некогда Феликс Эдмундович. Но вернемся из моего детства на 40 лет назад.

Реальную ситуацию в отрасли отражает содержание письма, которое Дзержинский в августе 1922 г. направил в Политбюро ЦК РКП(б). «Взяточничество продолжает нарушать нормальный ход работ транспорта. Борьба, открытая против него органами НКПС и ГПУ, не дала до сих пор крупных результатов…», — самокритично признает автор. Более того, он идет на прямое обвинение одного из наиболее приближенных к Ленину людей, а именно Шейнмана, в коррупции. Не будем забывать, что Либерман относит Арона Львовича к «соратникам Ленина по нелегальной большевистской партии». И ставит его в один ряд с теми, чьи имена на слуху и сегодня: «Особое положение занимали только Троцкий, Дзержинский, а отчасти Красин». Они имели «исключительное значение» для руководства государством[1531].

Более того, Дзержинский идет даже на такой неординарный шаг, больше похожий на жест отчаяния, как предание своих претензий всеобщей гласности. В заметке в «Известиях» он публично указывает, что «товарный отдел Госбанка открыто принимает счета об израсходовании всеми сотрудниками средств на раздачу взяток железнодорожным служащим за продвижение грузов, за срочную выдачу документов, за скорейшее принятие грузов и за „прочие услуги“». Но, когда ГПУ попыталось «провести формальное расследование по существу заметки, оно встретило противодействие со стороны заведующего Госбанком тов. Шейнмана»[1532].

Все больше появлялось и претензий к качеству поставленных локомотивов. Как отмечалось в подготовленном по поручению Политбюро[1533] заключении РКИ (напомню, во главе ее стоял И. В. Сталин), «паровозы эти во многих случаях после небольшого пробега, вследствие технических недочетов, должны были становиться в ремонт. Инспекция путей сообщения обратила внимание, что в договоры о поставке паровозов не вносилось пункта о гарантии завода на определенный срок»[1534].

Уже в конце 1921 г. по советским учреждениям столицы поползли слухи и, что самое неприятное, даже появились выступления в прессе, что власти «вместо того, чтобы отстаивать национальные интересы в сфере международных экономических отношений, творят совместно с иностранными предпринимателями черт знает что, какие-то темные делишки в своих собственных интересах»[1535].

Якобы дан аванс на 15 млн руб. золотом, но поставки железнодорожной техники откладываются на годы. А советские власти готовы ждать. Сколько? На этот вопрос никто ответа не знает, но точно известно, что до появления первого паровоза предстоит не только наладить их массовое производство, но и построить заводские корпуса и хоть какое-то жилье для рабочих, которых еще тоже нужно нанять и обучить. Но в Москве это всех устраивает. Откуда же у лидеров большевиков, которые грезили мировой революцией уже завтра, взялось столько терпения в ожидании поступления в страну столь желанных ими паровозов?

Читаешь эти строки, и такое впечатление, что это написано буквально вчера. А ведь прошло почти сто лет! Каким же мужеством надо было обладать, чтобы предавать гласности такое в условиях беспощадного террора, когда человеческая жизнь ничего не стоила, а решения о массовых расстрелах выносились в административном порядке. Можно сказать, бухгалтерском. Неспроста Ленин пришел в ярость от этой статьи и потребовал не от кого-нибудь, а лично от Дзержинского разобраться с автором публикации.

Удивляет такая лихорадочная спешка расстаться с золотом, когда на июнь 1921 г. на запасных путях, где должен был стоять только бронепоезд, простаивали, не находя себе применения, 1200 паровозов и 40 тыс. вагонов! Особое подозрение вызывает тот факт, что реальная цена приобретения локомотивов и оснащения для них оказалась значительно ниже, чем первоначально утвержденная постановлением СНК. Если на покупку манометра выделялось 76 рублей, то реальная цена его приобретения составила 7 рублей, инжектора — 110 рублей против 500 утвержденных.

Зачем это сделано? Очевидно, только для того, чтобы хоть как-то обосновать вывоз из страны как можно большего количества золота. Главное — переместить все это богатство в подвалы иностранных банков, а уж как им потом распорядиться и кто будет это решать, этот вопрос, что называется, покрыт мраком.

Итак, всего на заказ к тому моменту реально выделены 200 млн руб. золотом (из 300 млн зарезервированных). Сумма потрясает, ибо в 1920 г. объем промышленного производства всей России составлял 517,6 млн руб. золотом, а металлического, включая машиностроение, 48,5 млн руб. золотом.

Еще один камешек, если не сказать булыжник, в окно РЖМ: тут уж, как ни крути, явный просчет железнодорожного гуру. В лучшем случае. Это как посмотреть. А приглядеться в ЧК были мастера… Это, пусть и сквозь зубы, вынужден признавать и Ломоносов: «Чека являлась наиболее организованной силой в Советской России»[1536].

Скорее всего, все эти подвижки связаны со снижением вовлеченности Ленина в повседневные дела по управлению государством из-за резкого ухудшения здоровья, состояние которого уже давно вызывало опасения. Как утверждает А. Нагловский: «…уже тогда [в 1921 г.] он [Ленин] производил впечатление человека совершенно конченного. Он то и дело отмахивался от обращавшихся к нему, часто хватался за голову. Казалось, что Ленину „уже не до этого“. Ни былой напористости, ни силы. Ленин был явный нежилец, и о его нездоровье плыли по коридорам Кремля всевозможные слухи. А за спиной этого желтого истрепанного человека, быстро шедшего к смерти, кипела ожесточенная борьба — Сталина, Зиновьева, Каменева, Троцкого»[1537].

Да и сам В. И. Ленин 11 августа 1921 г. признал: «Я не могу работать»[1538].

Но, скорее всего, Нагловский торопится с выводами: Ленина было рано списывать со счетов. Ломоносов, якобы обидевшись на выражение недоверия со стороны Красина и Дзержинского, внезапно подает в СНК прошение об отставке.

При этом, стараясь усилить свои позиции в аппаратной борьбе, он обращается напрямую к Ленину, требуя направить его в США. Что интересно, Юрий Владимирович ссылается не столько на свои связи за океаном, сколько на возможности супруги в высших кругах американской еврейской общины. «Позволю при этом думать, что ни у кого из советских сотрудников нет таких деловых и политических связей в Америке, как у меня и особенно моей жены»[1539], — пишет он.

И этот демарш, похоже, находит отклик у вождя. Владимир Ильич вновь вступает в дело, выводя своим авторитетом Ломоносова из-под удара. Он рекомендует Дзержинскому подыскать профессору применение в наркомате. Сам же Юрий Владимирович видит себя в НКПС исключительно в должности наркома, о чем со всей «пролетарской прямотой» пишет Ленину: «Уж погибать, так с музыкой, — там я хоть попробую осуществить свою программу…» Однако за этой внешней бравадой явно просматривается нежелание покидать комфорт западных столиц, поскольку он тут же добавляет, что «снабжение транспорта почти целиком висит на заграничных заказах, а без меня дело рассыпается». «Считаю, — прямо указывает потенциальный кандидат в наркомы, — себя вполне готовым для торгово-политической деятельности в Швеции и странах, говорящих по-английски»[1540]. Ну, если с торговлей понятно, то замах на политическую роль, да еще и за границей, достаточно откровенно демонстрирует возросшие амбиции паровозного деятеля. Время смутное, так почему не рискнуть?

В декабре 1921 г. после всех жалоб и стенаний со стороны многочисленных недоброжелателей вопрос о деятельности Ломоносова рассматривается на Политбюро. Скрепя сердце ранее на это был вынужден согласиться и Ленин, дабы «немного сократить его автономию»[1541], но только, как вы правильно поняли, «немного». Вождь согласен несколько изменить порядок подчинения Ломоносова: не прямо СТО, а через НКПС или, на худой конец, НКВТ. Горбунов даже получил поручение подготовить соответствующее постановление СНК.

И все же, несмотря на пока еще безоговорочную поддержку вождя, бесконтрольная деятельность Ломоносова вызывает все большее раздражение в руководстве страны. 14 декабря 1921 г. Совет труда и обороны (СТО) постановил: «В принципе признать необходимым, чтобы уполномоченный СНК в выполнении ж.-д. заявок за границей тов. Ломоносов был подотчетен в соответствующей части по НКВТ и НКПС». Другими словами, до этого времени, полтора года, Ломоносов мог не отчитываться ни перед кем, кроме Ленина[1542].

Как видим, НКВТ, читай: Красин, все же смог нанести мощный удар и в итоге пробить блок оппонента. Надо отметить, Красин и ранее пытался противостоять реализации российского золота шведским консорциумом по своему усмотрению. «Заявите концерну через нотариуса формальный протест против таких действий с предупреждением, что мы оставляем за собой право взыскать с них убытки за преждевременную продажу товара по убыточным ценам», — метал он еще за год до этого громы в телеграмме из Лондона в адрес советского представительства в Стокгольме[1543]. Но шведы и не почесались.

Однако торжество Красина оказалось преждевременным и, увы, недолгим. Неожиданно для всех происходит событие, которого предвидеть не мог никто: 4 января 1922 г. СНК утверждает, а Ленин подписывает новый мандат главы РЖМ. Текст этого документа настолько любопытен, что я приведу его полностью: «Предъявитель сего профессор Ю. В. Ломоносов состоит Уполномоченным Совета Народных Комиссаров по железнодорожным заказам. По отношению ко всем транспортным заказам за границей, включая заказы на ремонт паровозов, судов и вагонов, тов. Ю. В. Ломоносову предоставляются права Народного Комиссара. Всем советским Представителям за границей вменяется в обязанность оказывать тов. Ю. В. Ломоносову всемерное содействие»[1544]. Теперь Ломоносов не просто уравнен в правах с Красиным, а сам становится наркомом.

Более того, 20 января 1922 г. СТО, одобрив ассигнования на очередные выплаты «Нюдквист и Хольм», возлагает на Ломоносова и… верно, Литвинова (читай: подельника!) задачу оценить, «какие потери возможны при уменьшении обусловленных договорами заказов»[1545].

Что произошло, на каком этапе и по чьей воле текст документа претерпел столь разительные изменения — тайна, покрытая мраком времени. Видя ошеломление соперника и не теряя ни минуты, Ломоносов, козыряя поддержкой вождя, пускается во все тяжкие и даже пытается, ссылаясь на какое-то мифическое «специальное задание тов. Ленина», подмять под себя организацию ремонта за границей советских судов — исключительную сферу ответственности наркома внешней торговли. Красину приходится терпеть. Он не решается пока на открытый протест. Ведь в его памяти еще свежа реакция Ленина на его предыдущий демарш, когда он пригрозил уйти в отставку с поста наркома, если будет урезано монопольное право НКВТ на контроль за всей торговлей. Тогда Ленин начертал на одном из документов: «От Красина придется, по-моему, отказаться, если он будет отвечать истерикой»[1546]. И хотя формально повод для столь жесткой реакции был иной, Красин хорошо понял, какова истинная подоплека этих угроз в его адрес. Не трогай Ломоносова!

В итоге главу РЖМ слегка пожурили и попросили не игнорировать всяких там полпредов, а «осведомлять» их о планируемых сделках. Но контроль НКВТ и НКПС при сохранении непосредственного подчинения миссии СНК какой-то условно-ущербный, не полный: «финансовая отчетность миссии ведется по формам НКВТ и направляется в этот Комиссариат, техническая — по формам НКПС и направляется туда же, а материальная — по формам, согласованным между НКВТ и НКПС, — в оба эти Комиссариата»[1547]. Ну, а полпредов профессор должен не более чем «уведомлять» о предполагаемых сделках. При такой запутанной схеме подчинения и отчетности поле для маневра и фантазий главы РЖМ сохранялось обширнейшее. Можно сказать, Ломоносов отчасти даже расширяет свои полномочия, теперь к сфере его исключительной ответственности отнесена и доставка готовых паровозов в Россию, что требует переоборудования судов и стоит немалых денег.

Поскольку прямая подчиненность главы РЖМ Совнаркому сохраняется, то Ломоносов, делая вид, будто обижен недоверием, вновь подает в СНК заявление об отставке. При этом в качестве предлога он выдвигает, казалось бы, незначительный факт, а именно это самое изменение отчетности, оставляя в стороне другие, более весомые аргументы. Очевидно, ему необходимо отвлечь внимание от основных проблем, связанных со своей деятельностью как главы РЖМ, на второстепенные. На защиту ценного специалиста грудью встал А. И. Емшанов[1548], сменивший кресло наркома путей сообщения на кабинет заместителя Ф. Э. Дзержинского, который к тому моменту возглавил НКПС. Он затормозил решение вопроса издревле известным всей русской бюрократии способом — созданием специальной комиссии.

И у Ломоносова, на удивление, все получается: СНК не принимает его отставку. А чтобы ни у кого не возникало сомнений в том, кто именно стоит за столь благополучным для него исходом административной схватки с НКВТ и НКПС, Юрий Владимирович демонстративно выражает свою признательность Ленину за доверие.

Более того, 2 февраля 1922 г. Политбюро одобряет предложение Ломоносова о заключении кредитно-экономического соглашения со Швецией и поручает провести ускоренные переговоры тройке в составе Литвинова, Ломоносова и Керженцева.

Это явно не то, что хотелось бы видеть Красину, ведь отношения со Швецией — это его, кровное. К тому же самому наркому особо похвалиться нечем: валютная выручка Внешторга за 1921 г. составила всего 9 млн руб. Вся! Его также не может радовать намечающийся тандем Литвинов — Ломоносов. И это при том, что 1 февраля 1922 г. полпред РСФСР в Швеции Керженцев пишет в Москву: «Считаю недопустимым, что Ломоносов уведомляет шведское правительство каким-то частным образом о переговорах с Советским правительством. Прошу принять решительные меры против этой дезорганизаторской самостийности, которая совершенно подрывает работу… Настаиваю, чтобы кредитные переговоры были изъяты из рук Ломоносова»[1549].

Надо сказать, и Ломоносова доводили до истерики те случаи, когда указания из Москвы поступали ему через Керженцева, которого он всеми силами пытался изолировать от получения любых сведений о проводимых им операциях с золотом. При этом Ломоносов сам переходит в наступление, обвиняя Керженцева в предвзятом к себе отношении, из-за которого тот голословно обвиняет его «во всех преступлениях, кроме скотоложества». Будучи верным себе, он тут же придает делу политическую окраску, стараясь запугать НКВТ тем, «что вся эта свара, в которой я стараюсь принимать минимальное участие, стала достоянием иностранцев; а это едва ли в интересах Советской России»[1550]. В такой ситуации стоит ли удивляться, что и этот демарш полпреда остается без последствий, словно какая-то неведомая сила двигает Ломоносова вперед, отметая все разумные доводы и попытки унять его неуемную алчность. У самого же Керженцева, возможно не без участия Ломоносова, возникают проблемы с комплектованием своего штата персоналом, ибо шведы без каких-либо объяснений отказывают во въездных визах советским сотрудникам. Делалось ли это с подсказки профессора или таким образом местные спецслужбы добавляли противоречий и подозрительности в отношениях советских представителей, сегодня сказать трудно, но исключать интриг со стороны Ломоносова в этом вопросе я не могу.

В такой ситуации Красину необходимо срочно отвлечь внимание от собственных провалов, в первую очередь во внешней торговле. Вынужденный временно отступить, он в ответ выдвигает на первую линию атаки на Ломоносова торгпреда в Германии Б. С. Стомонякова, у которого немало поводов для обвинения главы РЖМ в реальных и мнимых злоупотреблениях, причем первых так много, что придумывать вторые фактически нет необходимости.

Возможно, именно потому в марте 1922 г. появляется совершенно секретная записка торгпреда в Германии Б. С. Стомонякова — ближайшего, напомню, конфидента Леонида Борисовича, многим ему обязанного, ибо по его рекомендации в свое время Стомонякова приняли на службу в германскую фирму «Сименс-Шуккерт». Красин настолько доверяет Стомонякову, что тот служит тайным почтовым ящиком, передавая письма Леонида Борисовича обеим его женам. Согласитесь, поручение более чем щекотливое.

И вот верный оруженосец Красина стряпает документ, котором, в частности, «раз и навсегда» отмечает, «что запоздание в поставке паровозов является результатом неудовлетворительности составленных проф. Ломоносовым с паровозными заводами договоров, не обеспечивающих наших интересов»[1551].

Однако в Москве постепенно всем становится ясно, что заказ паровозов в Швеции сам по себе был большой ошибкой. Уже в 1925 г. исследователь русского железнодорожного транспорта И. Д. Михайлов прямо указывает в своей книге, что в стране «создали впечатление о необходимости заказа подвижного состава за границей… Заказ был сделан, огромные суммы на него затрачены, хотя в дальнейшем оказалось, что можно было обойтись и без этого заказа, стоило лишь усилить капитальный ремонт паровозов»[1552]. И он совершенно прав.

Понимает, что его обман раскрылся, и Ломоносов. Но он не намерен сдаваться и решает перехватить инициативу, предлагая на сей раз закупить партию локомотивов в США, где у него, как мы помним, остались обширные связи в деловых кругах. Но Красин буквально восстает против этой идеи. 17 марта 1922 г. Ломоносову приходит шифротелеграмма от заместителя наркома путей сообщения: «На покупку паровозов кредита нет. По мнению Красина, никаких политических соображений тоже нет». Вскоре (27 марта 1922 г.) аналогичную по содержанию шифровку глава РЖМ получает и из СНК от управделами Н. П. Горбунова, причем текст для нее явно написан под диктовку Красина.

Но Ломоносов не сдается. Он направляет Ленину, Дзержинскому и Красину предложение организовать закупку локомотивов в Германии, где промышленники выражают готовность построить сто-двести паровозов, причем с минимальной предоплатой: всего 10 % и то векселями. Но и эта инициатива не находит отклика.

Сам Красин тоже не сидел сложа руки, добиваясь изоляции Ломоносова, обрывая его деловые связи в советском загранаппарате. К тому времени Красину удалось нейтрализовать важное звено в схеме поставки золота, выстроенной Ломоносовым, — Гуковского. В Ревеле у Леонида Борисовича были свои верные люди, знакомые ему по работе на заводе фирмы «Сименс» и пользовавшиеся его доверием, в частности инженер Анчиц[1553]. Им-то и поставили задачу нейтрализовать всех, на кого мог опереться Ломоносов, создать вокруг него вакуум. Анчиц подробно информировал Соломона о «делах Гуковского и его сподвижников, иллюстрируя отдельными фактами ту мощную картину хищничества, грабежа и мошенничества, и разврата, и разгула, которые царили» среди советского персонала полпредства в Ревеле[1554]. А Соломон, у которого с Красиным установились самые тесные отношения еще со времени работы на строительстве Кругобайкальской железной дороги в 1896 г. (а вновь они сблизились, когда Красин в 1918 г. входил в состав советской делегации на переговорах в Берлине, где Георгий Александрович работал в представительстве РСФСР), действовал уже по указаниям Леонида Борисовича. Надо сказать, что в их отношениях уже тогда сложилась четкая иерархия: Красин покровительствовал старому другу, тот незамедлительно доводил все ставшие ему известными сведения до ведома Леонида Борисовича.

Соломон люто ненавидел Ломоносова, считая его авантюристом и жуликом, и стремился буквально с первых дней существования РЖМ затруднить ее деятельность, попросту не отвечая на обращения профессора. Поскольку Ломоносов не мог обойти Соломона в силу его служебного положения ответственного за прием и отправку далее русского золота в Ревеле, то ему не оставалось ничего иного, как жаловаться Красину. «Мудрый[1555] не ответил ни на одну мою телеграмму о перевозке товара и сносится непосредственно с Гуннаром, совершенно игнорируя меня, — скулит он в одной из телеграмм, отправленной из Берлина в декабре 1920 г. — Еще раз подчеркиваю, что все мои старания исполнить ваши указания разбиваются об упорное нежелание Мудрого сноситься со мной». Красин был вынужден успокаивать Ломоносова, в то же время указывая, что у того есть более приоритетные задания: «Соломону даны указания быть полном контакте с вами. Отправка должна быть произведена им ввиду необходимости согласования с другими аналогичными операциями»[1556].

Воспользовавшись подготовкой к Генуэзской конференции (10 апреля — 20 мая 1922 г.), Красин во время своего пребывания в Москве решил одернуть зарвавшегося Ломоносова. Дело в том, что ее западные участники выдвинули к Советской России претензии на 39 млрд зол. руб. Понятно, сумма для экономики России совершенно запредельная. Надо признать, Красин достаточно точно выбрал момент, когда счел целесообразным нанести удар. Он нужен Ленину в Генуе, ведь в конференции предполагается участие Ллойд-Джорджа, с которым Леонид Борисович продолжал встречаться, и лорда Керзона, а разговаривать с ними на равных из советских представителей мог тогда только один человек — Красин. Других в резерве у вождя не имелось. И они оба это знали. Надо сказать, сам Ллойд-Джордж очень рассчитывал, помимо Красина, переговорить в Генуе и с самим Лениным. И был, как утверждает находившийся вместе с ним Силвестер, «весьма расстроен, узнав, что Ленин не приедет»[1557].

Так что момент для того, чтобы поднять вопрос о прекращении удовлетворения аппетитов совершенно распоясавшегося главы РЖМ, несмотря на, казалось бы, недавно продемонстрированное ему полное доверие В. И. Ленина, выбран вполне удачно. А Ломоносов предъявляет все новые и новые требования на золото, якобы для закупки по специальным указаниям Ленина машин и товаров, даже не имеющих отношения к железным дорогам, в частности водных турбин. Причем все на том же заводе «Нюдквист и Хольм».

И Красин решился. 22 марта 1922 г. он направляет служебную записку, по содержанию скорее похожую на ультиматум. Правда, теперь он адресует свое обращение не лично Ленину, а в орган, уполномоченным которого является его оппонент, т. е. в СНК, как бы сразу придавая ему более публичный характер. Красин прямо обрушивается на «расширенный мандат», на основании которого развернул свою деятельность глава РЖМ. При этом косвенно, не называя по имени, он с первых строк наносит удар по авторитету вождя: «Председатель Железнодорожной Миссии и Уполномоченный Совнаркома проф. Ломоносов в последний своей приезд в Москву получил расширенный мандат, на основании которого он производит разного рода коммерческие и финансовые операции, выходящие за пределы задач Железнодорожной Миссии и определенно вторгающиеся в область работы Наркомвнешторга». Очевидно, что подобным демаршем Красин ставит под сомнение указания самого Ленина, подписавшего этот документ. Но главное обвинение состоит в том, что «Ломоносов систематически избегает выдавать заказы непосредственно производителям и все более крупные заказы выдаются им обычно через посредство группы шведских капиталистов, и даже заказы в Германии передавались через посредство этой шведской группы…» Итак, Красин, определив наиболее уязвимое звено в выстроенной Ломоносовым цепи вывода золота из-под контроля российских властей, а им являлся консорциум, продолжает упорно бить в одну точку. При этом он подчеркивает, что Ломоносов игнорирует более надежные фирмы, предлагающие выгодные цены, и зачастую передает заказы даже разорившимся предприятиям, которые возобновляют деятельность только за счет русского золота, выплачиваемого им.

А далее Красин переходит в наступление, буквально идет, что называется, ва-банк: «…Как Народный Комиссар Внешней Торговли я определенно не доверяю Ломоносову как торговому агенту и, поскольку дело касается меня, не могу дать ему никакой доверенности, даже самой ограниченной. Если коммерческие таланты Ломоносова признаются достаточно выдающимися, то, быть может, лучше назначить его Народным Комиссаром Внешней Торговли, но, пока таковым являюсь я, я вынужден самым энергичным образом протестовать против наделения Ломоносова какими-либо торговыми полномочиями»[1558].

И тут, как венец всех многочисленных подозрений относительно деятельности Ломоносова, в документах СНК появляется заключение Главной бухгалтерии НКПС от 21 марта 1922 г. на отчет РЖМ по 1 декабря 1921 г.: «В балансе не имеется счета предмета закупок…Нет подробной выписки по счету Российской Казны, а посему нет возможности произвести сверку со счетами Миссии по книгам Фин. Счетн. Управления… Нет указаний об условиях, на которых открыты в банках счета, о размере начисленных процентов…» Далее игнорировать этот факт нельзя.

И (о чудо!) столь решительный демарш Красина, подкрепленный буквоедством бухгалтеров, казалось бы, возымел действие. 24 марта 1922 г. на заседании СНК принимается подготовленный им проект решения о переподчинении РЖМ Наркомату внешней торговли. Казалось бы, Ломоносов повержен! Но торжеству Леонида Борисовича вновь не суждено состояться. На следующий день пленум ЦК РКП(б) отменяет это постановление. Сославшись на то, что еще не закончила свою работу созданная Политбюро комиссия, которая должна по существу разобраться в сути конфликта. Кстати, в ее состав, помимо Красина и… Ломоносова, вошел Литвинов. Так что расклад сил явно не в пользу главы НКВТ.

Даже Ленин, перенесший в тот же день 25 марта 1922 г. в Горках инсульт, приведший к частичному параличу правой части тела и расстройству речи, был вынужден сделать шаг назад, хотя и не поддался на ультиматум Красина. Он так и не поставил Ломоносова в полную зависимость от НКВТ, считай Красина. Решение вышло половинчатым: «Предлагаю к неуклонному исполнению не вступать ни в какие переговоры о займах, не заключать займов и других кредитных сделок без специального на то каждый раз разрешения СНК»[1559].

И хотя на документе стоят дата «27 марта 1922 г., Москва, Кремль» и якобы подпись Ленина, но, откровенно говоря, у меня большие сомнения, что он в том состоянии мог заниматься делами и тем более подписать шифровку, учитывая проблемы, проистекающие из частичного паралича. Вполне допускаю, что отправку этой телеграммы организовала Фотиева, стараясь максимально вывести из-под удара своего благодетеля Ломоносова. Наверное, большего, не привлекая повышенного внимания к этому вопросу, она сделать и не могла. А так ей удалось на неопределенное время законсервировать ситуацию, сохранив за руководителем РЖМ права распоряжаться счетами и золотом железнодорожного фонда, пусть и несколько в урезанном виде.

А между тем по состоянию на 1 февраля 1922 г. в золотом фонде страны золота на 233 млн руб., т. е. примерно 180 т, платины на 10,4 млн руб., иностранной валюты 0,7 млн руб. Свободная наличность на 1 февраля 1922 г. 171,3 млн руб., а при резервировании 150 млн руб. на 1923 г. — 21,3 млн руб. Польше по договору 1922 г. надо выплатить 30 млн руб., а Афганистану 1,5 млн рублей. Однако, по данным других источников, положение было еще хуже. Согласно заверенной справке Наркомфина, уже на 2 сентября 1921 г. золотой запас страны составлял 178,9 млн рублей, т. е. 138 т в пересчете на золото[1560]. Из них собственно отечественного золота в слитках и монете — немногим более 52 т.

Тогда эта информация вызвала шок в Кремле. 6 сентября 1921 г. для контроля над расходованием золотовалютных резервов создана т. н. Золотая комиссия при СТО во главе с будущим сталинским наркомом финансов Н. П. Брюхановым[1561]. Хотя вполне допускаю, что осведомленность о золотых делах ленинского периода и ему со временем вышла боком. Удивительно, но с 1937 г. Николай Павлович даже успел побыть персональным пенсионером союзного значения. Правда, покой длился недолго: в 1938 г. Брюханов был арестован и вскоре расстрелян. Казнили также его брата и сына: наверное, могли рассказать что-то лишнее. Так царское золото мстило всем, кто к нему тем или иным способом прикасался.

Столь тяжелое положение с резервами и стремительно растущая инфляция заставили советские власти пойти на значительные уступки сторонникам большей экономической свободы в стране и даже разрешить вольное обращение любой наличности, что положительно сказалось на потребителях, особенно личностях «с довольно ясно выраженными торговыми талантами, сильно еще развитыми необходимостью в течение нескольких лет спекулировать, продавать и покупать при всевозможных белых и красных режимах»[1562].

В ответ Ломоносов, интригуя на противоречиях Политбюро и СНК, занимает жесткую оборону. Это дает ему возможность, не затрагивая саму суть конфликта с Красиным, торговаться о мелочах. Как справедливо отмечает российский историк Иван Анатольевич Анфертьев, «проф. Ломоносову нужна реклама, и он не останавливается перед тем, чтобы впутать в это дело Совнарком»[1563]. Юрий Владимирович не ленится катать доносы на коллег опять-таки тому, кому на него жалуются, — лично Дзержинскому. При этом голословно обвиняя тех, кого считает лично для себя потенциально опасными, во всех смертных грехах. Доносы сохранились. Более того, Ломоносов заводит сеть личных осведомителей из числа советских служащих и не стесняется оплачивать их услуги из служебной кассы.

В процессе работы над этим исследованием у меня часто возникала мысль: откуда же у Юрия Владимировича такая жесткая деловая хватка и, прямо скажем, хищнический подход в стремлении заработать на любых правительственных контрактах? И постепенно я пришел к убеждению, что эти качества у него во многом сформировались на посту инспектора Российских государственных и частных железных дорог, куда он попал по протекции Витте в бытность того министром путей сообщения. Надо признать, что эта должность в МПС, ведомстве в царской России весьма престижном и благополучном, считалась едва ли не самой хлебной, ибо предоставляла огромную власть ее занимавшим. О «трудовых» доходах железнодорожных чиновников ходили легенды. И, безусловно, те, кто ее прошел, приобретали огромный опыт обогащения за счет неформального исполнения должностных обязанностей[1564].

В июне 1922 г. в соответствии с решением Политбюро Дзержинский, назначенный председателем комиссии ЦК РКП(б) по обследованию работ железнодорожной миссии проф. Ломоносова[1565], начинает негласный сбор информации о РЖМ. Полагаю, в этой подборке документов было и личное письмо на его имя от Красина, который потребовал расследовать деятельность Ломоносова, причем не какими-то партийными структурами, а силами чекистского аппарата. Обращаясь к главе ВЧК «Дорогой Феликс Эдмундович!», он, в частности, писал: «Мое мнение о финансовой и коммерческой стороне работы проф. Ломоносова ныне вполне определилось, и вкратце эту сторону его работы я считаю совершенно гибельной для РСФСР. Действует проф. Ломоносов всегда сепаратно, и по большей части интригуя против других советских органов. За границей создается представление, что существует Правительство РСФСР и, кроме того, проф. Ломоносов, через которого дельцы иногда могут провести сделки, которых не всегда и даже никогда не проведешь через Правительство. Финансовые операции проф. Ломоносова летом 1920 года причинили нам не поддающийся учету вред»[1566].

Одновременно создается комиссия СНК во главе с заместителем наркома Рабоче-крестьянской инспекции В. А. Аванесовым[1567] по проверке РЖМ. Это, что называется, официальная позиция. Но слабо верится, чтобы ВЧК, обладавшая хорошей агентурной сетью и оперативными работниками в загранпредставительствах, не отслеживала обстановку в миссии и вокруг нее. К тому же не будем забывать, что тот же Аванесов являлся одновременно членом Коллегии ВЧК, т. е. имел доступ к чекистской оперативной информации.

Окончательно прозревает наконец-то и СНК. В мае 1922 г. принимается радикальное предложение — отказаться от поставки 800 паровозов из Швеции, тем более что 750 единиц должны поступить только в 1923–1925 гг. Ломоносов бушует, настаивает, чтобы заказ был сокращен только наполовину — до 500 штук. Но это уже никого не интересует: производство паровозов разворачивается в России[1568].

Стремясь удержать ситуацию под контролем, Ломоносов все же в упорном противостоянии с Москвой, ссылаясь на январское поручение СТО, подписанное Цюрупой[1569], добивается заключения 28 июля 1922 г. нового соглашения с «Нюдквист и Хольм» о заказе, сокращенном до вышеупомянутых 500 паровозов. Но главное: СНК готовит постановление о дополнительном выделении средств на 1922–1924 гг. по смете НКПС. Более того, Ломоносову удается сохранить за собой финансовые потоки: «…Перевести первые две суммы, т. е. 14 400 000 зол. руб. в соответствующей контрвалюте неотлагательно в распоряжение тов. Ломоносова»[1570]. И больше всего в этом документе впечатляет слово «неотлагательно». Скорее всего, Ломоносову на руку сыграло то обстоятельство, что в НКПС пока не предъявляли претензий к качеству поставляемых паровозов, а обвинения в его адрес в финансовых злоупотреблениях так и остались без достаточного документального подтверждения. 1 июля 1922 г. Политбюро ЦК РКП(б) приняло к сведению, что «во всем ходе расследования комиссии и в собранных ею материалах не имеется никаких данных для заподозрения личной добросовестности главы Миссии т. Ломоносова при проведении порученных ему заданий». Ну, а поскольку железнодорожной миссией «самостоятельные задания» выполнены, то ее можно и ликвидировать, «приняв за основу предложение т. Ломоносова». Самого же т. Ломоносова немедленно командировать «за границу для участия в аннулировании заказов на паровозы в Швеции»[1571].

Надо сказать, такой вариант полностью отвечал интересам главы РЖМ: срочно за границу по приказу самого Политбюро. Что может быть важнее и неотложнее? Но эта задумка Ломоносова не очень соотносилась с замыслами Ленина, который упорно продолжал навязывать его Дзержинскому, теперь уже в качестве члена Коллегии НКПС. Не могу утверждать, была ли это единственная цель вождя, но, судя по переписке, Владимир Ильич или иные партийные руководители, выступавшие якобы от его имени, очень хотели заполучить Юрия Владимировича назад в Россию, чему тот упорно сопротивлялся. К делу подключился Каменев, который, сославшись на указание вождя и явно стремясь погасить подозрения Ломоносова, в примирительном тоне 16 июля 1922 г. рекомендовал ему «поскорее развязаться с поручением П[олит]бюро». Владимир Ильич уверен, сообщил он Юрию Владимировичу, что «Вы и тов. Дзержинский сработаетесь и поведете железные дороги как следует, по пути возрождения». Вроде бы все хорошо, но далее идут строки, которые явно не могли не напрячь адресата: «Надо всю энергию теперь перенести сюда, в Россию, на работу на русских заводах и общее налаживание дела. Мы все согласны с мнением Ильича. Я лично думаю, что Вы должны поскорее покончить с заграницей, приезжать сюда и вступить в коллегию. Бросьте колебания и оттяжки. Это — худшая политика. Вы тут найдете полную поддержку, прежде всего в лице Дзержинского»[1572].

Не знаю, как вы, уважаемые читатели, но я почему-то очень хорошо представил себе, как, прочитав о поддержке, да еще полной, со стороны тов. Дзержинского, Ломоносов почувствовал неприятный холодок под сердцем. Своим вмешательством Каменев, скорее, еще больше усилил подозрения профессора, особенно прямо подтвердив, что требование о возвращении в Россию является коллективным. Кто такие «Мы» расшифровывать Юрию Владимировичу не требовалось — он и так хорошо знал: Политбюро. Ну, а уж слова о неверно выбранной тактике уклонений тем более разъяснять не надо: так обычно следователь начинает общение с подозреваемым. Дескать, запираться бесполезно, мы и так все знаем, давай выкладывай начистоту… И не столько потеря заграничного комфорта пугала профессора, сколько неопределенность собственной судьбы. Что там, в России, ожидает его?

Ломоносов прекрасно осознавал, что к нему возникнет много вопросов. Как показали предыдущие события, его аргументация в пользу обоснованности произведенных им расходов на функционирование миссии, которая представлялась ему предельно логичной, убедительной и прозрачной, не воспринималась в Москве с достаточной степенью доверия. И это его откровенно пугало. Он отлично понимал, насколько изменилась ситуация в стране, где от предыдущей финансовой вольности и снисходительного отношения к удовлетворению за счет казны собственных прихотей крупными советскими чиновниками постепенно приходили к режиму разумной экономии и даже аскетичности, продвигаемому, хотя бы внешне, напоказ для партийной массы, Сталиным.

Ломоносов словно воочию увидел себя в кабинете Кацнельсона[1573], который уже достаточно проявил себя на новом посту начальника не так давно образованного Экономического управления ГПУ[1574]. Зиновий Борисович стал широко известен после своей статьи в центральной прессе об арестах «черных биржевиков», обвиненных в крупномасштабных валютных спекуляциях. Особое звучание делу придавал тот факт (о нем не забыл упомянуть сам Ленин в интервью английским журналистам), что валютчики оказались крепко связаны с иностранными дипломатами, от которых и получали иностранные наличные для своих операций. Ну а главное, вывозили за границу платину и золото в слитках[1575]. Здесь уже явно попахивало политикой, что по тем временам определенно грозило тяжким наказанием, вплоть до расстрела. Теперь, после того как сам Владимир Ильич в интервью английским газетам, ссылаясь на статью Кацнельсона, прямо упомянул последнего по фамилии и привел в качестве убедительного доказательства законности действий советских властей против биржевых спекулянтов его статью, никому и в голову не могло прийти поставить под сомнение деятельность «экономистов» от ГПУ и самого их начальника.

А спросить Кацнельсону было о чем, хотя бы о договоре на ремонт паровозов в Эстонии, против которого столь рьяно выступал Красин и который вопреки воле главы НКВТ заключил Юрий Владимирович: всего на 200 единиц. Да еще, как назло, в день создания ВЧК — 20 декабря 1921 г. Теперь это дело находилось в производстве ГПУ, правда, Транспортного отдела. Но перенести бумаги из одного кабинета на Лубянке в другой несложно. Ведь по договору эстонские заводы обязывались к 1 января 1923 г. отремонтировать 35 локомотивов, а сделали всего 4. Не лучше обстояло дело и в дальнейшем: 4 за январь вместо 50, 5 за февраль вместо 57, 6 за март вместо 58, ну и дальше — не очень. При этом, как и шведы, эстонцы тут же получили аванс: 20 % от общей суммы договора — 200 × 7150 долларов США за единицу, причем все недостающие и поломанные части надлежало заказывать и оплачивать отдельно с выдачей соответствующего аванса. И платеж только в долларах. Перевод через банк «по указанию» эстонцев. Именно так: по указанию. Как ни крути, а по тем временам очень круто![1576]

Юрий Владимирович, помимо своей воли, даже на мгновение зажмурился, представив себе хищные глазки Кацнельсона, вопрошающего о суммах, широко потраченных им на «представительские цели», — никаких документов по оправданию подобной щедрости в наличии не имелось. А доброжелателей, точнее недоброжелателей, у кого-кого, а у Юрия Владимировича хватало: все «нужные» люди, командированные за границу из России, с удовольствием пользовались его гостеприимством. И ведь никто из них теперь не поможет — все отрекутся. Они-то и раньше не отказывали себе в удовольствии по возвращении в Москву позлословить о «расточительности» совершенно распоясавшегося железнодорожного профессора. Ломоносову было понятно, что это откровенное проявление мелкой зависти менее удачливых, чем он, советских функционеров. Особый шок вызывали даваемые им в самых роскошных ресторанах Стокгольма завтраки, которые «отличались невероятным обилием рыбных блюд и вина; это были лукулловские пиршества, продолжавшиеся с 12 до 3 часов. А обеды затягивались иногда до глубокой ночи»[1577].

Надо отметить, что в этом Ломоносов являл полную противоположность Красину, который всегда очень внимательно относился к своему питанию, стараясь соблюдать умеренность во всем, кроме власти, денег и женщин, разумеется. Красина бесило обжорство Ломоносова. Его раздражала сама необходимость подолгу засиживаться за столом, даже если этого требовали интересы дела, хотя он неплохо разбирался в винах — сказалось вольготное годичное проживание в Крыму в имении богатого винодела-сибиряка. «Француз ничего не может сделать, не устроив сперва банкет, — возмущался Красин в период работы в Париже навязываемым ему местными традициями стилем общения бизнесменов. — Прежде чем заключить какую-нибудь сделку, нужно съесть как минимум два громадных ужина вместе с людьми, с которыми ведешь переговоры. Еда там вкусная, но для меня это смерть!»[1578] Так стоит ли удивляться, что эти два антипода не могли ужиться вместе даже в тех сферах, где их интересы вполне могли совпадать. Стоило им договориться, и денег с лихвой хватило бы на обоих. И все было бы тихо. Так нет, не срослось.

Что же касается Кацнельсона, то Ломоносову приходилось лично зреть «грозу» советских коррупционеров и растратчиков, но, как говорится, со стороны — во время посещения кремлевской «столовки». И он даже своим видом произвел на него, тертого в финансовых межведомственных чиновничьих баталиях калача, удручающее впечатление. А теперь, когда Кацнельсон стал еще и начальником Финансового отдела ВСНХ, совмещая это с деятельностью главного экономиста ГПУ, свидания с ним было не избежать: дружеская беседа могла начаться в ВСНХ, а потом плавно переместиться в камеру внутренней тюрьмы ГПУ. В дополнительных объяснениях, чем это грозит, Юрий Владимирович не нуждался. Тем более до него доходили слухи о том, что Кацнельсон и его подручные особо интересуются жильем, принадлежащим подозреваемым в экономических преступлениях против республики Советов. У арестованных саботажников и растратчиков квартиры изымались под предлогом необходимости предоставления жилплощади в Москве «выдвиженцам» из провинции, которыми новый режим старался укрепить партийную прослойку в совучреждениях. Судьба же семей прежних владельцев никого не интересовала, в лучшем случае тех попросту выбрасывали с пожитками на улицу, а в худшем — их ждало принудительное выселение из столицы. Однако по какому-то странному стечению обстоятельств квартиры, изъятые сотрудниками Экономического управления ГПУ, не возвращались ведомствам, в распоряжении которых находились эти дома, а заселяли их какие-то странные люди, явно хорошо знакомые кому-то очень влиятельному на Лубянке. Дело дошло до открытого конфликта с Госбанком СССР, чье руководство возмутилось фактом вселения неизвестных им лиц в ведомственные дома, принадлежащие банку, хозяев которых — высокопоставленных сотрудников Госбанка — незадолго до этого арестовали по обвинению во вредительстве и саботаже. Тотальному разгрому подвергся персонал Валютного отдела банка, и это тоже служило нехорошим признаком для Ломоносова. Но интерес, особенно подогреваемый деньгами, сильнее страха. И Юрий Владимирович уже не мог остановиться. Богатство манило его, а золото питало тщеславие.

Так что, еще несколько раз перечитав послание Каменева, Юрий Владимирович именно так и поступил, как советовал Лев Борисович: включил механизм «оттяжки», отделавшись неопределенным ответом. Главное его содержание: профессор устал и заскучал по научно-преподавательской деятельности, ибо убедился, что в этом и состоит его призвание. И, казалось, сработало: от него на время отстали.

Но уже 18 сентября 1922 г. к делу подключился сам вождь, который и на койке в Горках почему-то не забывал о Ломоносове: «Считаю абсолютно необходимым, чтобы Вы с максимальной быстротой вернулись на работу в Россию и не на профессуру в Киеве (как вы писали Каменеву и Дзержинскому), а в НКПС либо на местную работу»[1579].

Получив подобную записку Ленина, Юрий Владимирович прибегает к варианту «Б». Он понимает, что времени терять нельзя и тема строительства паровозов как причина продолжить безбедно существовать за границей исчерпана, изжила себя. Да еще Дзержинский, как ему удалось узнать не без помощи искренне благодарной Фотиевой, горячо поддержал пожелания Владимира Ильича, заявив, что горит нетерпением видеть Ломоносова в кресле члена Коллегии НКПС. А может быть, на солдатской табуретке в комнате допросов Кацнельсона? — мелькнула у него мысль.

Ослушаться вождя в такой ситуации крайне опасно, ведь его благосклонность — главная гарантия безопасности Ломоносова. Но вот научный прогресс не остановить! И кому быть во главе этого процесса, как не профессору? Необходима идея, которая по своей технической новизне затмит все его прошлые прегрешения и вновь вернет ему титул железнодорожного гуру. А главное — позволит оправдать уклонение от возвращения на родину. Победить в подобной ситуации можно, только перехватив у своих оппонентов инициативу. И он решает действовать на поле, где ему нет равных, — инновационном. Ломоносов, основываясь на своих исследованиях, выдвигает встречный проект создания дизельного локомотива и, естественно, направляет его с личным письмом соответствующего содержания на утверждение Ленину. Его единственная жизненная стезя определилась — «путь научного творчества». Правда, на воплощение замысла в металле потребуется 5–7 лет упорного труда в подходящем месте, например в университетском городишке в Германии. Стоить Советской России это будет гроши, а экономический эффект — исчисляться миллионами.

Срабатывает: 21 октября 1922 г. Ленин, на время вернувшийся к делам, требует одобрить проект дизельного локомотива Ломоносова. Опираясь на это решение и используя его как охранную грамоту, Ломоносов даже появляется в Москве. По известным только ему каналам он добивается личного приема у Ленина. 1 ноября 1922 г. Ленин шифротелеграммой предлагает Дзержинскому, который находится на отдыхе в Сухуми, взять к себе Ломоносова на должность заместителя наркома. Для Юрия Владимировича вариант вполне подходящий: занять кресло заместителя в тот момент, когда сам нарком отсутствует, а перспективы его возвращения отдаленно-неопределенные, т. е. идея очевидна — перетянуть на себя все его обязанности.

В ответ на столь радикальный кадровый ход вождя Феликс Эдмундович, чувствуя себя, по выражению одного старого большевика, неуютно «под напором Владимира Ильича», вполне сознательно затягивает время и, явно не желая вступать в противоречие с вождем, просит подождать с решением вопроса о назначении. Очевидно, состояние здоровья Ленина не являлось для него секретом. В принципе, подобный подход отвечал и интересам профессора. Так что в итоге желания Дзержинского и Ломоносова совпали: после активной переписки по этому вопросу оба остались на прежних позициях.

Затянувшаяся пауза дает Ломоносову возможность ускользнуть из СССР: вновь выручает Совнарком. 31 октября СНК одобряет действия тов. Ломоносова, позволяет заказать три тепловоза и даже выделяет средства — 1,75 млн шведских крон. Вернувшись в родную загранстихию и не дожидаясь дальнейших согласований, 15 декабря 1922 г. Юрий Владимирович подписывает контракт на строительство двух тепловозов — дизель-электрического и дизель-гидравлического — на заводе Гогенцоллерна с установкой двух дизелей фирмы MAN и электрооборудования швейцарской компании «Браун Бовери»[1580] на сумму в один миллион шведских крон[1581]. «Идея тепловоза впервые во всемирной литературе подана в 1906 г. мной»[1582], — с гордостью заявляет он. Так что дать техническое обоснование выгодности проекта для него не составляет проблемы, тем более что идея действительно имеет большие народнохозяйственные перспективы.

А для себя, родимого, он учреждает Тепловозное бюро НКПС в Германии, председателем которого, естественно, утверждается проф. Ломоносов. Но постепенно становится ясно, что организация производства в Германии тепловозов за государственный счет — это лишь благовидный предлог для уклонения от возвращения в СССР.

16 декабря 1922 г. резко ухудшается состояние здоровья Ленина.

Что касается вышеупомянутой комиссии СНК во главе с Аванесовым, то здесь произошли довольно странные трансформации. Варлаам Александрович, который поначалу выступал резким обличителем деятельности главы РЖМ, не уставал перечислять грешки Ломоносова, хорошенько покатавшись по заграницам и вкусив всех благ загнивающего буржуазного общества, внезапно превратился в довольно покладистого, близорукого ревизора. В конечном итоге возглавляемая им команда после упорных трудов всего-то и обнаружила отсутствие каких-либо оправдательных документов как минимум на 30 тыс. крон, которые Ломоносов, по его заявлению, израсходовал «на взятки»[1583]. В общем, гора родила мышь. Естественно, это нашли пока недостаточным для передачи дела в суд, но рекомендовали более тщательную проверку по линии Рабкрина. А проверять-то было чего… К слову, повторная проверка выявила самовольное расходование Ломоносовым средств на 336 тыс. крон, а кроме того, из кассы ушло на «движимое имущество — 210 тыс., на представительство (приемы, обеды и т. п.) — 315 тыс., на подачки нужным людям — еще свыше 50 тыс.»[1584].

Мне трудно судить, насколько принципиален был в своей деятельности Аванесов, которого Ломоносов всячески обхаживал, но в его беспристрастности есть определенные сомнения. Возможно, здесь на руку Ломоносову сыграло то обстоятельство, что осенью 1922 г., как мы помним, временно вернулся к работе Ленин, здоровье которого несколько улучшилось после стационарного лечения. А Аванесов, человек весьма опытный и к тому же хорошо информированный, мог почувствовать, какого результата ожидает от него вождь. Не будем сбрасывать со счетов и тот факт, что близким контактом, а скорее подельником, Ломоносова являлся бывший нарком финансов и полпред в Ревеле Гуковский, прямо вовлеченный в поставки русского золота за границу. Так вот он, по некоторым свидетельствам современников, располагал хорошими выходами на Аванесова. Этот Гуковский систематически запугивал Соломона своими связями в столице, в первую очередь протекцией со стороны Чичерина и Крестинского, а также влиятельными друзьями в ВЧК. Вот, допускаю, вполне типичный пример дружеской беседы двух советских, если так можно сказать, дипломатов. Гуковский, если верить Соломону, частенько ему твердил: «Я настою, и вас отзовут, и не только отзовут, а еще и познакомят с тем учреждением, где мой друг Аванесов членом коллегии… с ВЧК…[1585] И вас не спасут ни ваш друг Красин, ни ваш друг Менжинский, этот чекистский Дон-Кихот, от подвалов ВЧК и от того, чтобы Вы под гул грузовика переселились в лучший мир…»[1586]

Имел ли место подобный диалог в действительности — большой вопрос. Ведь Соломон, как ни крути, невозвращенец. И все эти упоминания о «грузовике», шумом мотора которого якобы старались заглушить звуки выстрелов во время расстрелов в подвалах Лубянки, уж очень напоминают более поздние фантазии эмигрантской печати.

А пока суть да дело, заграничная паровозная контора ликвидируется. Общие расходы Российской железнодорожной миссии (РЖМ) Ю. В. Ломоносова с ноября 1920 по апрель 1923 г. составили немногим более 82 млн зол. руб. или 65,3 т чистого золота. Этими средствами оплачены 600 паровозов, заказанных через фирму «Виктор Берг» (Viktor Berg), часть из которых была изготовлена на заводе «Геншель и сын» (Genshel & Sohn)[1587], и 500 локомотивов фирмы «Нюдквист и Хольм». Еще 6,85 т в пересчете на золото образовали аванс, выданный «Нюдквист и Хольм» на расширение производства и изготовление первой партии паровозов. В итоге расход золота России на железнодорожные закупки за рубежом в этот период — 70,35 т золота[1588]. И это при том что в 1922 г. советский экспорт составил 49,8 млн рублей, а импорт — 212,6 млн.[1589]

Но продолжается работа комиссии, разбирающейся с греховным наследством РЖМ. Между тем положение для Ломоносова осложняется. С начала 1923 г. Ленин в результате тяжелейшего инсульта окончательно утрачивает работоспособность, а с 12 марта начинают публиковаться официальные бюллетени о состоянии его здоровья. Понятно, что эта ситуация не оставляет равнодушными ни Ломоносова, ни Красина. В государстве ощущается некоторый вакуум власти.

Недоброжелатели теперь уже бывшего главы РЖМ, но все еще советского загранслужащего Ломоносова резко активизируются. Надо сказать, беспокойство за свою судьбу нарастает у многих: как-то оно сложится? «Владимира Ильича состояние плохое, и на восстановление работоспособности нет никакой надежды, разрушены важнейшие центры речи и движения, — пишет Красин через месяц, 8 июля 1923 г., законной супруге. — Пытались было учить его говорить и ходить, но после небольших успехов пошло опять на ухудшение, и даже лето и тепло не помогают. Это не для широкого распространения»[1590].

В этой ситуации Ломоносов отлично понимает, что необходимо пойти на какой-то компромисс с советскими властями, дабы сохранить шанс на дальнейшее финансирование своей деятельности за границей. В итоге он по прибытии в Москву соглашается занять пост председателя Совета Высшего технического комитета НКПС. Но уже через день после назначения (28 марта 1923 г.) «неотложные дела» вновь потребовали его срочного выезда за границу, теперь уже для сдачи дел по линии Совнаркома, уполномоченным которого он являлся. Надо сказать, Ломоносов и далее упорно придерживается этой линии поведения, появляясь на родине лишь наездами, стремясь максимально сократить время своего пребывания в СССР.

Очевидно, Ломоносов не из тех, кто легко сдается. В октябре 1923 г. он подает предварительный отчет о работе миссии и свою пояснительную записку «размером с приключенческий роман». Ломоносов прекрасно сознавал, что его будущее на советской службе полностью зависит от того, удастся ли ему очистить свое имя от выдвигаемых обвинений в глазах СНК и Политбюро. Он продолжает настаивать на своей невиновности, требуя, чтобы либо одобрили его отчет, либо отдали его под суд. Возможно, кто-то в Москве счел настойчивость Ломоносова назойливостью. Как результат, 1 января 1924 г. завершается и его деятельность в качестве главы Научно-технического комитета, как теперь именуется бывший Высший технический комитет НКПС.

Но это совершенно не мешает СНК создать в декабре 1924 г. новую межведомственную комиссию для подготовки заключения по отчету РЖМ, в состав которой вошли представители НКФ, НКВТ и НКПС. Не буду вдаваться в детали, но подготовленный новым составом ревизоров документ носил для Юрия Владимировича убийственный характер. Обвинениям в злоупотреблении не было числа, вплоть до претензии, что не только «широко расходовались деньги на оборудование квартир» для Ломоносова и его жены, но и «для последней покупались на казенный счет даже белье и интимнейшие предметы дамского туалета»[1591].

Однако Ломоносов не падает духом. Он развивает бурную деятельность, засыпая инстанции письмами и подключая свои связи в госаппарате. А в феврале 1925 г. внезапно идет в весьма решительное наступление: пишет письмо Дзержинскому, требуя своего полного оправдания[1592]. И это не жест отчаяния. Свой тщательно продуманный демарш Ломоносов подкрепил весьма весомыми аргументами, причем не изложенными на бумаге, а исполненными в железе.

22 января 1925 г., т. е. в первую годовщину смерти В. И. Ленина, в Москву прибыл первый построенный в Германии под руководством председателя Тепловозного бюро НКПС тепловоз ЮЭ № 001, к тому же успешно прошедший за границей все испытания. Этим фактом Юрий Владимирович как бы подчеркивал: вот оно, живое воплощение идеи, практичность и экономическую целесообразность которой столь гениально смог оценить вождь. И теперь завет Владимира Ильича выполнен! И сделал это не кто иной, как он, Ломоносов. Объективности ради, следует признать: ход отменный. Дзержинский в весьма сложной ситуации: как судить человека, столь ревностно и добросовестно выполнившего завет Великого Ленина?

Теперь и члены Политбюро, предварительно прокатившись на тепловозе, сменили праведный гнев на милость и 27 января 1925 г. согласились с подготовленным в недрах НКПС проектом решения: «Считая, что дальнейшая работа Ломоносова в этой области может дать нам ряд блестящих технических усовершенствований в транспортном хозяйстве, дающих экономию, далеко покрывающую суммы, за расходование которых предлагают Ломоносова предать суду, предлагаем: „Поручить СНК СССР направить дело о предании суду Ломоносова к ликвидации, ограничившись в крайнем случае лишь выговором“»[1593].

И здесь необходимо отметить очень интересный факт. Несмотря на все усилия, даже Феликсу Эдмундовичу очень долго не удавалось получить в свое распоряжение материалы комиссии по проверке деятельности Ломоносова, хотя формально он являлся начальником Аванесова по линии ВЧК. Внезапно выяснилось, что, когда дело касалось золота и иностранной валюты, даже всесильный Феликс оказывался не таким уж всесильным. Таковы советские реалии тех лет.

А Юрий Владимирович, воодушевленный успехом, даже решается приехать осенью 1925 г. в Москву. И… ничего не происходит. Покрутившись там и пообещав остаться, Ломоносов, заручившись согласием на продолжение его работы в НКПС… укатил в Берлин. А дальше, понимая, что в СССР уже практически не осталось при власти никого, кто мог бы более или менее твердо гарантировать его безопасность после смерти Дзержинского, Ломоносов перестает реагировать на вызовы в Москву и все более настойчивые требования от НКПС возвратиться в СССР. Итог предсказуем: его уволили и попросили съехать с казенной квартиры в Берлине.

Верный себе Ломоносов и это событие обставил с присущей ему во всем театральностью. Даже свое решение не возвращаться в Россию он представил публике с известной долей артистичности. Созвав весь штат своих служащих и угостив обильным обедом, Юрий Владимирович построил их полукругом и произнес длинную речь с подробнейшим пояснением, почему он не может больше работать на большевиков. Распрощавшись с присутствующими со слезами на глазах, он вышел из комнаты, но затем «вернулся опять, снял свои галоши, поставил их посреди комнаты и ушел: „Я отряхнул прах с ног своих“»[1594]. Вот так псевдонедобольшевик, царский статский генерал Ломоносов отрекся вторично — в этот раз уже от нового мира.

И хотя формально Ломоносов оставался гражданином СССР еще десять лет, демонстративно дистанцируясь от русской эмиграции, отношения с советскими ведомствами все же не заладились. По данным разведки, Ломоносов и после отказа возвращаться на родину поддерживал «связи с крупными специалистами НКПС» при командировках тех в Берлин[1595]. Из праздного профессионального любопытства, просто из желания побыть в привычном кругу «своих» или по чьему-то заданию — вопрос и по сей день открытый.

В 1927 г. Ломоносов прямо отказывается от возвращения в СССР и переезжает к сыну в Великобританию. Затем живет в странах Западной Европы, США и в итоге с британским паспортом, лишенный в 1945 г. советского гражданства, в 1950 г. оседает в Канаде. Да, именно в Канаде, через которую и шли огромные партии русского золота, выталкиваемого Барком за границу в интересах англичан и американцев. Умер Юрий Владимирович в Монреале в ноябре 1952 г. Необходимо отметить, что, хотя некоторые исследователи считают Ломоносова создателем первого в мире действующего магистрального тепловоза, особо проявить себя в эмиграции ему так и не удалось — ни в амплуа изобретателя, ни в сфере преподавания, ни в бизнесе. Все его начинания ушли в песок. Вершиной его карьеры так и осталось место главы РЖМ.

Надо сказать, российские авторы почти единогласны в своих оценках деятельности Ломоносова. А. А. Иголкин: «Абсолютно уверенно можно утверждать: никто не позволил бы одному человеку украсть четверть (или даже пятую часть) золотого запаса страны. Что-то — и немало — к Ломоносову прилипло, но лишь потому, что дело было слишком тонкое и деликатное, и никакого контроля за ним доверить почему-то было нельзя ни Красину, ни даже Дзержинскому. Ломоносов выполнял прямые директивы Ленина»[1596].

Еще дальше в своих выводах пошел А. Г. Мосякин, который утверждает: «Изначально советское золото завозилось в Швецию с целью его дальнейшей продажи на мировом рынке. Закупка паровозов в Швеции была удобной ширмой для продажи золота в третьи страны. Этим золотом уполномоченные Москвой лица до поры распоряжались весьма вольготно… Делалось это с ведома высшего советского руководства — трех членов Политбюро ЦК РКП(б)[1597], которые распоряжались золотом, используя „паровозную сделку“ в качестве операции прикрытия, за которой можно было продавать золото за границей, а вырученную валюту использовать на свои и партийные нужды и цели»[1598].

И хотя Ломоносов украл, конечно, не четверть и не пятую часть золотого запаса страны, а значительно меньше, но пограбил он Родину знатно.

А мне все не дает покоя тепловоз. Ведь создал, и по сей день пользуемся. Как Россия с ее просторами может без тепловоза? Вот то-то.

Глава 19. «Красные купцы» с буржуазным отливом

Пароход «Красин», не имея на борту радиостанции, в тумане ударился о борт ледокола «Ленин» и разворотил себе форштевень.

Из телеграммы начальника отряда судов Карской экспедиции, сентябрь 1921 г., Северный морской путь

Красин встал во главе только что созданного Наркомата внешней торговли РСФСР (НКВТ)[1599] 11 июня 1920 г. Назначение это явно не было случайным и, по-видимому, полностью соответствовало желаниям и устремлениям Красина, ведь еще 10 февраля 1920 г. СНК рассмотрел подготовленные им «Тезисы по внешней торговле». В этом документе Леонид Борисович, являвшийся на тот момент по совместительству еще и главой Народного комиссариата торговли и промышленности, постарался максимально закрепить за еще существовавшим только в его воображении НКВТ, а точнее за собой лично, монопольное право осуществлять и контролировать «все переговоры и сношения с иностранными державами, представителями заграничных банков, консорциумов, фирм и т. д. по вопросам внешнего товаро-оборота». И чтобы «ни одно из ведомств и учреждений РСФСР, включая и кооперативные организации», не имело «права вести переговоры и заключать какие-либо сделки по ввозу и вывозу, иначе как с предварительного разрешения и под контролем Народного комиссариата внешней торговли»[1600]. Читаешь эти строки, и становится совершенно очевидным, что этот документ писался явно «под себя, любимого». Своя рука — владыка.

Не стоит даже особо пояснять, почему в условиях внешней блокады, тотальной разрухи в экономике и на транспорте, голода и отсутствия достаточного количества топлива как в промышленности и на железной дороге, так и для удовлетворения потребностей населения это была одна из важнейших должностей в правительстве республики. Именно на НКВТ возлагалась функция осуществления монополии внешней торговли, защита которой и стала на многие годы одним из главных устремлений Красина. Сама эта чрезвычайная форма управления товарообменом с другими странами введена декретом СНК РСФСР от 22 апреля 1918 г. Красин выступал ее ярым сторонником, и образование НКВТ фактически являлось мерой по реализации этого положения. Красина за глаза в советском истеблишменте именовали не иначе как «красным купцом», который руководит наркоматом как «своей лавочкой». Чего тут больше — ревности к успеху соперника или идеологического осуждения — сказать трудно. Но он действительно крайне неформально подходил к управлению ведомством. А правами обладал огромными.

Не следует сбрасывать со счетов и процветавшую среди советских работников в Москве невероятную зависть к тем, кто имел возможность выезжать в служебные командировки за границу. Однако принадлежность к клубу избранных несла в себе и определенную опасность, делала любого человека более уязвимым перед недоброжелателями, ведь для обвинений в «буржуазном перерождении» никаких особых доказательств не требовалось. Критерии этого самого «перерождения» были чрезвычайно размыты. Похвастает жена какого-нибудь совзагранработника на работе перед подругами новеньким платьицем: «А это мне мой из Парижу привез!» Те вроде бы в ударе от восторга: «Из самого Парижу?» — а в душе проклинают более удачливую подругу и втайне давятся слюной зависти: вот бы мне такого муженька, а еще лучше любовничка. И… бац: готово! В парткоме/профкоме/комитете комсомола на столе у ответственного и очень принципиального работника важное сообщение от неравнодушных к соблюдению норм советской морали и социалистического общежития активистов — перерожденец-де затесался/затесалась в наши стройные и сплоченные ряды. А тут, глядишь, очередное мероприятие по дальнейшему совершенствованию госаппарата, а то и куда хуже — партийная «чистка» от примкнувших, но идейно незрелых. И только что счастливая обладательница нового, по последней парижской моде, наряда в слезах на улице. Добро пожаловать на биржу труда. А оттуда только один путь — на швейную фабрику строчить солдатские шинели или на ткацкое производство, где от летающих в воздухе мельчайших части пряжи через полчаса у непривычного человека пропадает голос: горло забито непонятно из чего сформировавшимся хлопковым комком.

Заместитель председателя Совнаркома Рыков, так тот прямо считал, что работники внешней торговли, «попав за границу, подвергались развращающему воздействию условий западной жизни и вырождались в средней руки „буржуев“»[1601]. Очень сильно большевики мимикрировали: в России подчеркнуто носили сапоги, военные френчи, а выезжая за границу, одевались по последней парижской моде, как они ее трактовали, естественно. Даже члены партии «со стажем» настолько боялись этой «болезни красных глаз», что прибегали к весьма нетривиальным методам маскировки собственного «заграничного» достатка. Так, один из старых большевиков, заметив, что его «буржуазный» коллега, то есть «спец», заказал за границей у портного костюмы разных цветов, предостерег его от подобного легкомыслия в выборе. В итоге оба решили пошить по несколько костюмов из ткани разного качества и плотности, но абсолютно одинакового цвета. Внешне и не отличишь. Самому приятно и удобно, а для окружения практически незаметно. Такой вот эффект хамелеона по-советски. И захочется кому-то «стукнуть» на коллегу в ГПУ о его жизни на широкую ногу, а фактики-то где?[1602]

И все же работать во Внешторге было престижно. И Красину приходилось не только пристраивать к себе в ведомство по поручению вождя нужных людей, но и «устраивать материально». И такие возможности и ресурсы для этого в его распоряжении имелись. В одном только берлинском торгпредстве числилось более 800 сотрудников, а всего в штате НКВТ состояло свыше 25 тысяч должностей[1603]. Не забывал при этом и родственников, хотя не только их. В 1924 г., когда Красин и сам все чаще задумывался об эмиграции, он направил бывшего мужа своей супруги Виктора Окса представителем Нефтесиндиката в Англию. Откуда тот, понятное дело, в СССР так и не вернулся.

Еще до назначения Красина в НКВТ 27 апреля 1920 г. Дзержинский и Шейнман, тогда заместитель главы НКФ, подписали секретную шифротелеграмму: «Грузы, идущие из-за границы в адрес Наркомвнешторга, не подлежат вскрытию и досмотру. В случае возникновения какого-либо подозрения представители ЧК могут наложить свои печати на вагоны сопровождения таковых до пункта назначения, присутствуя при вскрытии»[1604]. Понятно, в условиях тотального дефицита желающих контролировать — «а что везут?» — да и просто поглазеть на иностранные дивности найдется в изобилии. Это уж памятно из нашего недавнего прошлого и советским загранработникам. Когда те, кто на самом краю границы — и пограничники, и таможенники — были лишены возможности взглянуть на эту самую заграницу хотя бы одним глазком. Вот и вызревало в них годами справедливое чувство классовой ненависти и товарной зависти к тем, кто «туда», по их мнению, «на дурняка», на государственные денежки катался. Хотя и оснований для подозрений в не совсем законном характере груза бывало предостаточно.

Разумеется, в условиях экономической блокады считалось, что для удовлетворения потребностей молодой республики в импорте все меры хороши. Сам В. И. Ленин прямо говорил о допустимости «полулегальных» форм сотрудничества с зарубежными бизнесменами. Понятно, что в этой ситуации Красин «сделался, так сказать, шефом государственной контрабанды»[1605]. А уж опыта нелегальной работы ему было не занимать. Не будем забывать, Красин с дореволюционных времен располагал отличными связями в Швеции и Финляндии, которые теперь стали ключевыми пунктами в организации поставок в Россию и вывозе из страны драгоценных металлов. Причем не все его контакты представляли собой образцово законопослушных бизнесменов. Многие имели связь с контрабандистами, через таких людей в первую революцию и шли поставки в Россию динамита и пироксилина. Иногда средства на приобретение крупных партий вооружения для подпольщиков поступали от иностранных спецслужб, в тот период главным образом от резидента японской разведки в Швеции Мотодзиро Акаси. Именно он профинансировал приобретение оружия для нелегальной переброски в Россию на пароходе «Джон Графтон». Приняв на борт прямо в море 16 тыс. винтовок, 3 тыс. револьверов, 3 млн патронов к ним и несколько тонн динамита, «Джон Графтон», отчаливший из Лондона, в сентябре 1905 г. через Копенгаген и Стокгольм начал свой извилистый путь к берегам России. Но злоумышленникам не повезло: пароход сел на мель у финского берега, оружие в итоге досталось властям[1606].

Хорошо зная хватку Красина в отношении всего, что касалось денег, а также то обстоятельство, что он буквально с первого дня взялся за создание за границей системы совзагранбанков, учрежденных и функционировавших в соответствии с западным банковским законодательством, но представлявших по существу подконтрольные прообразу Государственного банка СССР, Народному банку РСФСР, дочерние кредитные организации, Ленин сделал упреждающий ход и провел решение, чтобы все заключаемые Красиным «на золотую монету договоры предварительно шли на утверждение Политбюро». Очевидно, Владимир Ильич опасался создания заграничной империи Красина, неподконтрольной Москве, но существующей за ее счет. Он четко осознавал, что Красин на это способен и, почувствовав слабину Кремля, может пуститься во все тяжкие.

Естественно, Красин был крайне недоволен этим обстоятельством, сочтя его проявлением недоверия и чуть ли не личным оскорблением. Он жестко и бурно протестовал. Но Ленин остался неумолим: «Крайне необходимо экономить золото изо всех сил. Политбюро не видит деловых оснований для отмены своего решения»[1607]. И Леониду Борисовичу, как неоднократно бывало и прежде, пришлось смириться.

Хорошо изучивший характер Красина Ломоносов отмечал, что тот был не склонен идти на обострение в отношениях не только с руководителями высшего уровня, но даже с собственными подчиненными. Обходить острые углы и склонять голову перед высшими инстанциями, ну хотя бы внешне, — полностью в духе Леонида Борисовича. Знакомым Юрий Владимирович не стеснялся говорить об «особенностях» реагирования Красина на острые ситуации — сперва вспылить, закатить истерику, а потом «скиснуть» и замять дело[1608]. Так произошло и на сей раз: Красин смирился, но внутренне не подчинился[1609]. И мы будем иметь возможность в этом убедиться. При его опыте и знаниях ему ничего не стоило обосновать любое свое решение и ввести в заблуждение самую высокую «Инстанцию», ибо там попросту не нашлось бы равных ему профессионалов.

Для сношений со штаб-квартирами фирм, занимавшихся, например, импортом леса из России, для их приемщиков на местах разрабатывались совместно с шифротделами посольства СССР в Лондоне специальные коммерческие шифры, позволявшие защищать от конкурентов информацию о пароходах, грузе, номенклатуре товаров. Обычная торговая практика, хорошо известная в Европе буквально с момента изобретения телеграфа. И поначалу все работало. Но вот сидит уполномоченный ГПУ в Архангельске, скучает от серых будней и страдает: иностранцев мало, а результат по выявлению шпионажа к отчетной дате дай. А тут шифровки на телеграфе, да еще и для связи с некоторыми «из бывших». Ну как тут упустить такой прекрасный шанс отличиться? Немного ловкости рук, и дело о шпионской сети готово. Ну, а далее по принципу: «То, что вы на свободе, не ваша заслуга, а наша недоработка». И здесь для получения признания все методы хороши. Понятно, что подобное не способствовало развитию внешней торговли.

«Россия вовлечена в интересный эксперимент, который они [большевики] начали с чистого листа, — заявил Ллойд-Джордж еще 20 января 1918 г., доверительно беседуя с издателем и своим близким другом лордом Ридделлом. — Нам остается только дождаться его окончания и посмотреть, что они сделают»[1610]. А дальше Лондон стал действовать в привычной ему манере двойных стандартов. И хотя в стране сохранялось официально признанное представительство России во главе с посланником Набоковым, кстати, финансировавшееся английским правительством, в Великобритании начал работать пусть и неофициально, но все же как-то криво признанный советский полпред Литвинов. А признанный потому, что добился ареста всех средств, находившихся на счетах российского посольства, и получил право пользоваться шифрами и посылать дипломатических курьеров[1611].

Следует отметить, что Ллойд-Джордж как раз очень к месту предложил снять торговое эмбарго с России и начать консультации, которые поначалу представлялись как контакт с российским кооперативным союзом. Первые признаки изменения настроений в отношении правительства большевиков на Западе очень хорошо уловил только что прибывший в Лондон из Петрограда в декабре 1918 г. бывший министр финансов и премьер-министр В. Н. Коковцов. «В Англии, а того больше в Америке, положительно никто не хочет вмешиваться в русские дела, их не понимают пока. Англичане в руках лейбористов, и сам успех Ллойд-Джорджа на выборах[1612] был результатом сделки: он обещал рабочим, что Англия в Россию не пойдет, а рабочим здесь представляется, что большевики — это социалисты, друзья и защитники бедного пролетариата», — отмечал он[1613].

Коковцов весьма точно угадал тенденцию в настроениях в Великобритании. Постепенно понимание происходящего приходило и к правящей верхушке большевиков. Примечательно, что одним из первых политиков в Советской России, которые предполагали именно такое развитие событий, был Красин. «Если военное положение будет развиваться, как мы предполагаем, — мирные переговоры неизбежны, — писал Красин еще 25 октября 1919 г. жене в Швецию. — Дальнейшая затяжка войны вряд ли выгодна даже нашим настоящим врагам, и если до зимы Деникину не удастся нас добить (а вряд ли ему это удастся), то, пожалуй, Англия поймет, что в ее собственных интересах попытаться справиться с большевиками в экономической области на почве некоторых ограниченных, но мирных сношений»[1614].

Уже в июне 1921 г. Красин начал в Лондоне переговоры о концессионном соглашении с Лесли Уркартом, человеком достойным того, чтобы уделить ему несколько строк. Этот многоопытный деловар 25 лет провел в России, владел крупными горными предприятиями, прекрасно изъяснялся на великом и могучем «и внешностью напоминал скорее русского просвещенного помещика, чем английского предпринимателя»[1615]. До революции Уркарт являлся председателем Русско-Азиатского объединенного общества, которому принадлежали многие металлургические заводы и золотые прииски. С Красиным был знаком еще по Баку, где англичанин не только работал на компанию нефтепромышленника-старообрядца Шибаева (управлял нефтепромышленными фирмами «Товарищества С. М. Шибаев», «Олениум» и «Борна»), но и некоторое время совмещал бизнес с обязанностями британского генерального консула.

Казалось бы, для проекта все складывалось благоприятно. В середине июля 1921 г. Красин находился в Москве. Ленин не возражал против сдачи в концессию 4 предприятий. Внешне все были «за». Особенно после того, как Ленин одернул тех, кто пытался тормозить процесс предоставления концессий. «Зарубите себе и всем на носу: архижелательны концессии. Нет ничего вреднее и гибельнее для коммунизма, как коммунистическое самохвальство — сами сладим», — сказал, как отрезал, вождь[1616]. В августе в Москву подтянулся и сам Уркарт. Переговоры активно шли и в сентябре.

Красин после длительного торга согласовал предоставление концессии на долевое отчисление в 25 %. Политбюро вроде бы также склонялось к решению пойти на сделку с капиталистом, тем более лицом весьма влиятельным среди западных бизнесменов. И все же предчувствие возможного провала концессионного соглашения с Уркартом не давало Красину покоя. Червь сомнения шевелился у него в сознании: а вдруг не выгорит? Казалось бы, напрасно, после таких-то слов самого Ильича дело должно было сладиться. Должно было…

Но затем все застопорилось. Более того, в октябре Уркарт резко ужесточил позицию, рассчитывая, по-видимому, добиться большего при давлении на Москву с помощью массированного шантажа и угроз: Уркарт, сам будучи держателем крупного пакета облигаций царского правительства, помимо всего прочего, являлся президентом Ассоциации британских кредиторов России — всех, кто в свое время утратил бизнес в результате революции или имел к России требования по долговым обязательствам. Немаловажное значение имело и то обстоятельство, что один только он лично подал иск к советскому правительству о возмещении убытков на утраченную собственность на сумму в 56 млн ф. ст., что делало его голос среди «кинутых» большевиками кредиторов весьма весомым. Так что предмет для торга был основательный.

К тому же летом 1921 г. Красину удалось совершить крупную товарообменную операцию (сельхозмашины и инвентарь для крестьян и охотников-промысловиков — на кожсырье, асбест, графит, шерсть и волос на сумму 517 602 ф. ст.) с западными компаниями во время Карской экспедиции. Для этой цели через «Аркос» за границей были приобретены пять судов, одно из которых получило имя «Л. Красин», а другое — «Внешторг». Также удалось выкупить у англичан заказанный еще в годы мировой войны русский ледокол «Александр Невский», который вышел в море из Эдинбурга 3 августа 1921 г. под флагом РСФСР и новым названием «Ленин».

Я не буду вдаваться в детали этой экспедиции, в организации которой принимали активное участие Красин и аппарат НКВТ, отмечу, что в целом операция удалась: для Сибири доставили по Енисею, Оби и Иртышу 658 532 пуда импортных грузов. Одних плугов поступило 15 тыс. штук и столько же запасных лемехов. И хотя на обратном пути были утрачены во льдах два парохода («Обь» и «Енисей»), жители Архангельска и региона получили свыше 400 тыс. пудов сибирского хлеба. Никто из членов экипажей не погиб.

Не обошлось и без курьезов, а может быть, и от предостережений сверху, с самых небес. Так, с затонувшего «Енисея» удалось даже подобрать живым поросенка — любимца команды, который самостоятельно держался на поверхности, дожидаясь спасателей на шлюпке. А вот корабельной собаке и петуху с курами повезло меньше. Кроме того, удача отвернулась от именного парохода «Л. Красин», который, не имея на борту радиостанции, в тумане ударился о борт «Ленина» и разворотил себе форштевень[1617]. Как видим, все же Владимир Ильич был круче Леонида Борисовича. Во всем. И вскоре это подтвердилось, правда, не совсем приятным для Красина образом.

Когда после подписания торгового соглашения с Великобританией Красин находился еще в Лондоне, на него вместо благодарности обрушилась лавина обвинений за срыв заданий по закупке хлеба для голодающих городов России. А далее Ленин внезапно поменял задачи НКВТ, выдвинув на первый план поиск кредитных ресурсов за рубежом, что, согласитесь, не совсем отвечает задачам торгового ведомства.

«Всякие займы нам очень нужны, — пишет Ленин Красину в июне 1921 г., — ибо главное теперь — получить, и притом немедленно, товарный фонд для обмена на хлеб с крестьянами. Этой непосредственной цели теперь надо подчинить всю политику Наркомвнешторга»[1618].

Надо признать, это ленинское указание полностью отвечало и взглядам самого Красина, который не переставал с самых высоких трибун повторять, что одна из главных задач внешней политики состоит «в получении экономической помощи: займов, кредитов и т. д.»[1619].

Понятно, такой подход устраивал далеко не всех, особенно в НКИД, где не желали копаться в «финансово-экономических мелочах», когда речь шла о пожаре мировой революции. Вот она — первоочередная задача советской дипломатии — раздуть ее пламя как можно сильнее, да и пошире — в Азии, Индокитае, Африке. А тут иди выпрашивай у буржуев какие-то там кредиты. Унизительно для революционера! Но Красин видел выход из сложившегося в стране положения, особенно возникших несколько позже ножниц в цене на сельскохозяйственную и промышленную продукцию, полностью подрывавших интерес крестьян к наращиванию производства продовольствия в товарных объемах, в получении внешнего займа. Более того, он был готов идти и дальше в отказе от догм большевистского экстремизма в экономике. По его убеждению, спасти власть мог только «кредит на восстановление крестьянского хозяйства, т. е. перемена курса внешней политики»[1620]. А без увеличения объемов и улучшения качества товарного предложения страну ожидал неизбежный крах. Устойчивое производство — вот ключ ко всему. Нельзя выживать до бесконечности, только проедая то, что досталось от прежнего режима, от проклятого капитализма, ориентированного исключительно на прибыль. Золотая кубышка стремительно пустеет, а пополнять ее нечем. «…Мы тратим, расходуем, проедаем больше, чем мы производим»[1621], — раздражал Красин своими речами ортодоксальных большевиков-экстремистов. И в этом, по его мнению, состояла главная опасность для страны.

Безусловно, неприятные вести об угрозе массового голода на Волге портили настроение. Но, помимо приобретения продовольствия, Красина волновали вещи более важные: продажа золота и драгоценных камней. Ибо с 1920 г. НКВТ стал главным экспортером золота, «через который за два года было вывезено драгметалла на сумму около 600 млн руб., из коих не более трети было потрачено на закупку импортных товаров, остальное куда-то делось»[1622]. Но если мировые цены на золото все же хоть как-то можно отслеживать, то при реализации драгоценных камней, которых в распоряжении Красина находилось на десятки миллионов рублей, это абсолютно исключено. Каждый бриллиант, алмаз или другой вид драгоценного камня уникален и нуждается в индивидуальной оценке.

На деле же зачастую драгоценные камни поступали просто навалом. «От меня не потребовали даже расписку в получе-нии, — рассказывал о своих делах один из „реализаторов“ ценностей, известный нам Гуковский, — просто взяли и послали весь пакет на мое имя за одной только печатью. Я стал выбирать из пакета камни и изделия, а бумаги выбрасывал в сорную корзину… Ну, вот, через несколько дней мне понадобилось взять из корзины клочок бумаги. Запустил я в нее руку, и вдруг мне попался какой-то твердый предмет, обернутый в бумагу. Я вытащил. Что такое?.. Хе-хе-хе!.. Это оказалась диадема императрицы Александры Федоровны, хе-хе-хе! Оказалось, что я ее по нечаянности выбросил в корзину»[1623].

Трудно сказать, насколько эта история отвечает реальному положению дел и насколько здесь расцвела авторская фантазия. Но неоспорим тот факт, что на 18 октября 1920 г. Гуковскому было «отпущено» драгоценных камней на «149 885 франков довоенной оценки»[1624]. И это не чей-то рассказ — это документ. Итак, в распоряжении Гуковского действительно было драгоценных камней на 6000 ф. ст. Как ни крути, а сумма по тем временам огромная.

26 октября 1920 г. по личной инициативе Ленина принято постановление СНК о продаже за рубеж русских художественных ценностей. Этим вопросом с 1919 г. в качестве комиссара Экспертной комиссии ведала М. Ф. Андреева[1625], которая отбирала из национализированных произведений искусства, предметов роскоши и антиквариата то, что имело художественное значение. Из остальных вещей формировались экспортные товарные фонды. (Вдумайтесь только: экспортные товарные фонды! Словно это какие-то поделки народных промыслов, при всем уважении к их создателям.) А между тем М. Горький активно занимался выбиванием авто и других благ для комиссии, не стесняясь дергать Ленина, который, в свою очередь, давил на ВЧК, требуя лимузины для удовлетворения запросов выдающегося пролетарского писателя на «нужды Экспертной комиссии». Экспертам из этой самой комиссии надо было торопиться — дел, т. е. конфискованных драгоценностей и произведений искусства, прорва! И сам грозный и всевластный В. Р. Менжинский спешил заверить вождя, что все будет исполнено.

Словно коробейники, советские представители «Комиссии по реализации государственных ценностей» разъезжали по столицам Европы, предлагая на выбор россыпь «коронных драгоценностей и коронных регалий». А этих самых русских коронных ценностей, по далеко не полной оценке, накопилось 23 500 карат бриллиантов, 1000 карат изумрудов, 1700 карат сапфиров, 6000 карат жемчуга и множество других драгоценных камней, которые никто толком-то и не подсчитал[1626].

Ленин между тем торопит «соратничков», требует задействовать «экстренные» ресурсы для подготовки драгоценностей к продаже: «Надо принять срочные меры для ускорения разбора ценностей. Если опоздаем, то за них в Европе и Америке ничего не дадут»[1627]. Не случайно одним из толкачей этой работы поставлен А. Г. Шлихтер[1628], успевший к тому времени «прославиться» как организатор продразверстки на посту народного комиссара продовольствия РСФСР и УССР. Этот ученый-экономист, как его величали в советское время, жестко выступал за практику насильственной конфискации продотрядами хлеба у крестьян. Он также показал себя беспощадным, но малоуспешным борцом с тамбовскими селянами, восставшими против беззастенчивых поборов со стороны властей. Именно такому человеку Ленин и поручил следить за праведным грабежом. Примечательно, что в июле 1921 г. Шлихтер по личному указанию вождя встречался с Красиным и Литвиновым как главными организаторами перекачки конфискованных у прежних владельцев культурных ценностей, а главное — драгоценностей, через Лондон и Ревель. При этом он настойчиво требует от Красина сделать все возможное для ускорения соглашения «с фирмой платиновой и бриллиантовой»[1629], избегая указывать их названия в документах.

Но что же так беспокоило вождя? И почему «ничего не дадут»? Отчего он так всячески торопил и понукал Шлихтера действовать быстрее, словно ценности в кладовых Гохрана жгли ему руки? Бриллианты упадут в цене? Не думаю. Скорее всего, Ильича тревожило другое. Он опасался, что в мире очень скоро узнают, что продают большевики, как попали к ним эти драгоценности и главное — какова судьба их прежних владельцев.

И Ленин оказался прав. В Амстердаме «авторитетные» ювелиры отказывались покупать украшения целиком, соглашаясь брать только драгоценные камни без оправы. Типа, если что, то мы, дескать, «не в курсе». Но тут вдруг выяснилось, что эти реликвии уже предлагались на рынке… дельцами от Коминтерна. Драгоценные предметы были тайно изъяты… из Гохрана. Чтобы представить масштаб подобной «работы», отмечу, что с января 1920 до середины 1921 г. и только по линии НКВТ, согласно подсчетам А. Г. Мосякина, получено для реализации за границей драгоценных камней на сумму около 120 млн руб.[1630]

Андреева настолько переутомилась на столь ответственной работе, что попросила назначить ее по линии НКВТ за границу для организации этой самой распродажи. Естественно, просьбу «пламенной коммунистки» удовлетворили. Андреева неутомимо трудилась в Германии, Дании и Швеции. Была занята важным делом: организовывала сбор помощи голодающим. Надо сказать, Красин не терял ее из виду, бывая за границей, встречался с Марией Федоровной и даже брал ее с собой в поездки. Такая вот нержавеющая дружба.

Красин настолько втянулся в реализацию драгоценных камней, что попытался даже в какой-то момент официально пристроить к этому делу свою любовницу Чункевич[1631], к которой был ну уж очень привязан (о чем речь впереди). Понятно, такое важное дело кому попадя не доверишь. Безусловно, все обставили как надо, в лучших традициях бюрократического жанра. Заместитель Красина по НКВТ Лежава сочинил и отбил шефу в Лондон запрос относительно гражданки Чункевич, а тот, в свою очередь, ответил, что знает такую, согласен с предложением командировать ее в Англию. Но не просто так, а с товаром, и «предлагает брать материалы в размере, соответствующем действительной личной потребности. Таковая в данном случае может быть изрядна, но не следует преувеличивать». Понятно, конспирация, да и вражеская таможня не дремлет. Ну, а если вкратце, то дайте ей драгоценностей, сколько унесет, но не зарывайтесь.

Лежава, имея столь веский документ наркома НКВТ, 28 октября 1920 г. сочиняет бумагу главе Наркомфина Крестинскому, где уже с полным на то основанием предлагает кандидатуру мадам, которая, кстати, не только «хорошо известна тов. Красину» (что святая правда), но и «профессионально и хорошо знакома с делом реализации драгоценных камней». И вот Чункевич предстает уже незаменимым специалистом, которого и в Гохране характеризуют самым положительным образом.

Нарком финансов поручает своему заместителю разобраться и доложить. Далее с положительным заключением уже 9 ноября 1920 г. заместитель НКФ сообщает в ЦК РКП(б), что предлагаемый способ реализации ценностей представляется ему «вполне целесообразным, если Чункевич действительно является специалисткой по драгоценным камням». Конечно, в таком случае и Политбюро не возражает и, рассмотрев 14 ноября «предложение тов. Красина о способе реализации бриллиантов», передает вопрос на решение Оргбюро ЦК. Там тоже не стали особо вникать, поддержав предложение предшествующих инстанций. Как видим, побочным результатом этого документооборота стало то, что ставки поднялись: если прежде речь шла только о драгоценных камнях, то Политбюро озаботилось уже и бриллиантами.

Откровенно говоря, не знаю, как вы, читатели, а я устал описывать всю эту процедуру прохождения явно воровского решения по всем этажам партийной вертикали. И все это делалось не только для того, чтобы воспользоваться случаем срубить деньжонок, но главным образом для того, чтобы удовлетворить прихоть заскучавшего по женской ласке советского деятеля. Ведь в тот момент, если сопоставить даты, Красин находился в активном поиске новой любовницы. Однако в подобной ситуации и хорошо «проверенная» прежняя дама сердца была вполне к месту.

Безусловно, меня можно упрекнуть, что эти подробности личной жизни героя нашего исследования не совсем уместны. Я же исхожу из того, что читатель должен представлять атмосферу времени и то, как работал бюрократический аппарат, казалось бы, самого репрессивного режима, когда это было необходимо для удовлетворения запросов представителей его высшего звена. Скажу честно, я и сам не представлял, что подобное могло происходить на заре советской власти, настолько нам вбили в голову идеализированные образы революционеров, с чьими портретами трудящиеся выходили на праздничные демонстрации, чьи имена и по сей день носят улицы наших городов. Я не призываю ничего разрушать. Я просто полагаю, что мы имеем право знать.

Мне трудно судить, так как я не видел документов, насколько глубоко эта активная особа была вовлечена в вывоз ценностей из СССР, но, судя по ее дальнейшей жизни во Франции, Чункевич преуспела. Сама она потом кивала на Красина, будто именно он в своем личном багаже переместил через все кордоны и пикеты принадлежащий ей «капитал» — 300 тыс. американских долларов, 120 тыс. шведских крон плюс вдобавок россыпь золотишка и дамских безделушек[1632].

Мы еще вернемся к этому вопросу, а пока прервемся на один эпизод, без знания которого будет сложно понять всю палитру событий, происходивших вокруг Наркомата внешней торговли, а следовательно, и самого Красина в те годы. Я уже упоминал, что работать в этом ведомстве было чрезвычайно престижно, да и попросту более сытно.

Вообще-то надо отметить, что Красин очень внимательно относился к подбору людей в НКВТ, особенно тех, кого брал к себе в заместители. Так, Лежава до 1921 г. возглавлял Цент-росоюз, который Леонид Борисович умело приладил под свои нужды. Затем его на этом посту сменил член Коллегии наркомата Л. М. Хинчук[1633], которого Красин с должности председателя Центросоюза делает заместителем наркома, а заняв пост посла в Великобритании, перетаскивает в 1926 г. в качестве торгпреда в Лондон. Полагаю, и заместитель Фрумкин появился в своем кресле в НКВТ не случайно.

Итак, в 1920 или 1921 г. Красин знакомится в Берлине с молодой актрисой и театральной художницей объединения «Мир искусства» Тамарой Миклашевской[1634]. В Берлине она работала в организованной М. Горьким Комиссии по сохранению культурных ценностей.

Сами обстоятельства этого знакомства настолько интригующие, что стоит о них сказать несколько слов. Казалось бы, ну что тут загадочного, рядовое событие, но, судя по имеющейся информации, на момент знакомства с Леонидом Борисовичем Тамара Миклашевская являлась… Вы угадали, гражданской женой Моисея Фрумкина, тогда еще заместителя наркома продовольствия[1635]. А что такое быть при начальнике, ведающем распределением продуктов питания в те голодные годы, вполне понятно людям советской эпохи. Да, с наркомами они вряд ли сталкивались, но с заведующими гастрономами, по степени влияния едва ли уступавшими чикагским мафиози, приходилось встречаться уж точно. И в Берлине она оказалась не просто так, а благодаря протекции все того же Фрумкина.

Якобы желая угодить очень влиятельному начальнику и зная его мужские слабости, тот «подставил» ее Красину, рассчитывая заручиться его особым расположением. Вполне возможно, как часто бывает, Моисей Ильич к тому моменту стал тяготиться этой связью: ну, Тамара ему просто надоела. И надо признать: он преуспел. Леонид Борисович буквально утонул. Очень скоро Тамара становится — нет, не любовницей, их у Красина и до этого было предостаточно, — а его «параллельной женой» (не мое определение, у кого-то, каюсь, подсмотрел). В общем, молодая и желанная женщина затмевает для Красина все ценное и любимое, что существовало для него в этой жизни ранее. Его охватывает всепоглощающая влюбленность, и он часами, словно к нему на время вернулась юность, гуляет с Тамарой по Берлину. «Вспоминаю и Вас, мой миленький, здесь ведь нет почти улицы, на которой мы не были бы с тобой вместе»[1636], — пишет он, попав через несколько лет вновь в столицу Германии по служебным делам, объекту своего обожания о тех счастливых днях, беззаботно проведенных там вместе.

А сам Моисей Фрумкин, «человек с острыми, бегающими глазками», косивший под пролетария, в неизменной косоворотке[1637], с апреля 1922 г. становится… заместителем наркома внешней торговли, т. е. прямым подчиненным Красина. Насколько повлияло на это назначение все вышеизложенное, я судить не берусь. Скорее всего, просто совпадение. Поговаривают, этот вариант Моисей Ильич провернул не без подсказки брата, заинтересованного в переходе своего близкого родственника в ведомство, имеющее прямой доступ к загранице и иностранной валюте. Но это только догадки. Вполне возможно, Красин и Фрумкин сблизились через общих знакомых по Баку, где оба находились продолжительное время до революции, занимались партийной работой. Что интересно, сам Моисей Ильич в автобиографии, написанной уже после смерти Красина, перечисляя свои контакты в партии, в том числе дореволюционные, ни разу не упоминает Леонида Борисовича, а только ограничивается указанием на знакомство с другими старыми членами ВКП(б). Согласитесь, выглядит это более чем странно. Зато Фрумкин подчеркивает свою близость с В. И. Лениным и И. В. Сталиным.

Надо сказать, умелый Моисей Ильич настолько освоился в НКВТ, что и уход Красина не поколебал его позиций. Так, 3 июля 1926 г. вымотанный бесконечной борьбой со всесильной финансово-торговой бюрократией Ф. Э. Дзержинский писал Валериану Куйбышеву[1638]: «Я лично и мои друзья по работе тоже „устали“ от этого положения невыразимо. Полное бессилие. Сами ничего не можем. Все в руках функционеров — Шейнмана и Фрумкина. Так нельзя. Все пишем, пишем, пишем. Так нельзя»[1639]. Наверное, трудно было бороться с таким деятелем, как Арон Львович, ведь его подпись красовалась на каждом червонце. И он, только он решал вопрос о том, позволит ли Госбанк дополнительные лимиты за счет эмиссии на расширение кредитования промышленности, чего так упорно добивался Дзержинский.

Переговоры между Красиным и Уркартом возобновились в Берлине, где они 9 сентября 1922 г. и подписали концессионное соглашение. Западная пресса однозначно рассматривала это как большой успех России в восстановлении нормальных деловых отношений с капиталистическим миром. А побороться в тот раз было за что: Уркарт по факту получал в аренду свою бывшую собственность в России на 99 лет. Советское правительство обязывалось уже через два месяца после ратификации предоставить Уркарту 150 тыс. ф. ст., а всего объем инвестиций по соглашению составлял 2 млн ф. ст. (20 млн руб. золотом).

Красин был на подъеме. Казалось бы, ничто не предвещало беды. «Договор мною заключен в Берлине, могу сказать, блестяще», — спешит он поделиться радостью с женой[1640]. Он придавал этому вопросу такое большое значение, что решил сам вылететь с документом в Москву, куда и прибыл после некоторых приключений 14 сентября 1922 г. Дело предстояло непростое, особенно при утверждении договора в СНК «при наших головотяпских порядках». Ибо, писал Красин, «тут многие умники, частью по невежеству, а иные, может быть, и по христианскому желанию подложить ближнему свинью, начинают что-то мудрить, морщить носы и, что называется, воротить рыло. Мне приходится дождаться двух-трех решающих заседаний и дать генеральный бой»[1641].

Надо признать, и на этот раз интуиция Красина не подвела. Садясь в самолет, он не знал, какой его поджидает неприятный сюрприз. Однако удар Красин получил оттуда, откуда менее всего ожидал: резко против концессии возразил… Ленин! 4 сентября он направил Сталину записку, в которой в качестве условия одобрения концессии выставил требование предоставления российской стороне «большого займа». При этом Ленин сослался на заключение комиссии, которая выступила против передачи предприятий иностранцам.

Когда подолгу читаешь архивные документы и личную переписку, относящиеся к деятельности того или иного человека, то со временем начинаешь невольно отмечать его любимые идиомы. Так вот, Красину явно пришлось по душе прекрасное русское выражение «подложить свинью». Он довольно часто употребляет его не только в частных письмах, но и в официальных документах, вплоть до шифротелеграмм. Следует признать, что в реальной жизни он и сам не брезговал воплощением этого постулата в жизнь, не гнушаясь воспользоваться подвернувшимся случаем, дабы насолить своим недоброжелателям, делая это зачастую чужими руками. Ну, это так, к слову.

12 сентября Ленин, опять же через Сталина, направляет в Политбюро новую записку с предложением отклонить соглашение. При этом он не стесняется в определениях: «Это кабала и грабеж»[1642]. Нельзя создавать прецедент — вот основная мысль вождя. Подобный поворот был настолько неожиданным, что даже члены Политбюро пришли в замешательство. Предложенный компромиссный вариант жестко отвергается. Узнав о столь резкой смене позиции вождя, Красин буквально опешил.

Возможно, в тот момент ему было необходимо убедить самого себя в правильности того решения, которое у него вызрело. Верный своему подходу, Леонид Борисович пошел на жесткий демарш, открыто демонстрируя, прежде всего вождю, готовность рискнуть всем, но добиться поставленной цели. Ведь в те минуты, когда он писал супруге это письмо, перед ним на столе лежала другое, пока еще не отправленное послание. Красину предстояло решиться на шаг, который мог изменить не только всю его собственную жизнь, но и отразиться на судьбе детей, точнее, их благополучии и безбедном, беспечном существовании. В нем кипело возмущение, и он выплеснул свой гнев на бумагу.

«Дезавуирование меня правительством, — писал он руководителю этого самого органа, то бишь Ленину, — сделает невозможным пребывание мое на каких-либо правительственных должностях и будет иметь, по всей вероятности, и некоторые неблагоприятные политические результаты. Мой долг Вас, как главу правительства, об этом предупредить»[1643]. Заволновался не только Чичерин, что вполне естественно, но и некоторые другие наркомы, дипломаты.

Однако Ленин остался глух ко всем этим стонам и угрозам, ропот не смутил его. Почему? Скорее всего, у него попросту закипело, как частенько бывает у тяжело больного человека, когда ему перечат. Но, возможно, существовали и другие причины. Я их еще коснусь.

5 октября 1922 г. Политбюро на очередном заседании не проголосовало за предложение о ратификации. На следующий день концессионное соглашение с Уркартом отверг и пленум ЦК РКП(б). Да и вряд ли стоило ожидать другого. Ну, а СНК попросту продублировал эти решения. Красин, прежде абсолютно уверенный в положительном результате, был раздавлен. Однако если сопоставить цепь событий, то становится очевидным, что случившееся в октябре 1922 г. — скорее всего, месть вождя за попытки Красина отстранить Ломоносова от золотого сундука, чего не мог допустить Ленин. Владимир Ильич, как мне представляется, рассматривал концессионное соглашение с Уркартом, с которым, кстати, встречался лично и остался очень доволен беседой, в качестве подготовки Красина к собственному вхождению в крупный бизнес. Гарантировать это Леониду Борисовичу мог только Уркарт. Ленин прекрасно понимал, насколько это поражение болезненно для его теперь уже явного оппонента. Возможно, таким путем он хотел добиться самоустранения от дел Красина, для которого успех выпестованного им проекта чрезвычайно важен. Ведь Леонид Борисович не стесняется превосходных степеней в оценке собственных достижений. Характеризуя выработанное им с Уркартом концессионное соглашение и свой вклад в укрепление международных позиций России, он пишет супруге накануне решающего заседания Политбюро ЦК РКП(б): «Мною 9 сентября заключен в Берлине договор, по отзыву всей мировой печати, превосходящий по своему значению все доселе заключ[енные] нами договоры плюс Генуя и Гаага, но здешние мудрецы, пославшие меня 24 августа лететь в Берлин и обратно, теперь, что называется, воротят рыло. Дела у нас тут настолько серьезны становятся, что я подумываю об уходе с работы этой совсем: слишком велико непонимание руководящих сфер и их неделовитость, так что буквально опускаются руки. Таким образом, мои милые, нам еще предстоит довольно крупная ломка всех наших жизненных обстоятельств и условий. Возможно, это и к лучшему, можно будет несколько отдохнуть и разобраться в этой сутолоке. Я твердо решил уйти из пра[вительст]ва, если не проведу этого дела, но, пока не проиграл его во всех инстанциях, должен бороться до конца»[1644]. Причем Красин прямо указывает дату проведения пленума ЦК РКП(б), куда затем должен быть вынесен на рассмотрение вопрос о концессии. Мог ли Ленин знать о подобных настроениях Леонида Борисовича? Безусловно. Да и нет никакой гарантии, что письма Красина к жене не перлюстрировали. И вождь решил вышибить товарища-оппонента из седла.

Ленин буквально добивает Красина тем, что провал дела, в которое тот вложил столько сил, не остается кремлевской тайной. Владимир Ильич выносит эту тему на новый уровень, дав несколько интервью британским журналистам. Причем представляет дело таким образом, будто этот вопрос прорабатывался без его участия, у него за спиной, почти тайно. Ведь он, будучи болен, не мог принимать участия в его подготовке. Ну и, конечно, Владимир Ильич не забывает упомянуть о настроениях народных масс, которые, разумеется, против. При этом он вновь выдвигает политические условия правительству Англии, без выполнения которых нельзя рассчитывать на успех в концессионных проектах. И хотя Ленин в следующем интервью британской прессе вроде бы и не исключает возможность предоставления концессии Уркарту, осадочек остается.

Возможно, особенно болезненным для Красина стал тот факт, что Ленин высказал эти соображения в новом интервью А. Рэнсому из «Манчестер гардиан»[1645]. Да, именно тому человеку, который, напомню, при всех разногласиях был особенно близок к Ллойд-Джорджу и являлся для него ценным источником информации о событиях в России. И пусть Рэнсому в этот раз не удалось лично встретиться с Владимиром Ильичом, но по Москве он потерся. А при его связях много чего узнал, в том числе и о шатком положении Красина. Естественно, Леонид Борисович прекрасно сознавал, что Рэнсом не преминет лично донести эту информацию до ушей Ллойд-Джорджа. А это уже чревато потерей уважения в глазах делового партнера, что чрезвычайно опасно для бизнесмена, каковым Красин по существу и являлся. В такой сложный момент это особенно некстати: Красину срочно необходима встреча с Ллойд-Джорджем, пусть уже и утратившим пост премьер-министра. И он этот вопрос усиленно прорабатывает.

Более того, пленум ЦК РКП(б), отвергнув соглашение о концессии, замахнулся на самое святое, на любимое детище Леонида Борисовича — монополию внешней торговли, допустив изъятия из этого основополагающего принципа. Впрочем, Красин, будучи верен себе, все же решает не идти на обострение. Его обещания уйти с должности так и остаются ничем не подкрепленными угрозами. Ведь он прекрасно видит те возможности, какие предоставляет ему нынешнее его положение. Но в письмах дает волю эмоциям. «Все труды, работа, энергия пропали даром, и небольшое количество ослов и болванов разрушило всю мою работу с такой же легкостью, с какой мальчишка одним ударом разрывает тонкое плетение паука»[1646], — горько сетует он супруге.

Правда, Красину в тот раз в итоге удалось отбиться. «С монополией внешней торговли мы одержали решительную победу и разбили всех ее врагов наголову, — пишет он жене в феврале 1923 г., имея в виду заседание упомянутого пленума, буквально через несколько дней после возвращения в Москву из Италии, где встречался с Муссолини. — Тут на нашу позицию встали полностью Ленин и Троцкий, и всей остальной публике оставалось только принять решение, диаметрально противоположное тому, какое было принято осенью»[1647]. Но на этом беды Красина не закончились. Гром грянул неожиданно. А ведь, казалось, ничто не предвещало большой беды.

Ситуация между тем в корне изменилась, ибо с введением нэпа такое положение перестало удовлетворять крупные предприятия. Это в полной мере проявилось на XII съезде РКП(б)[1648], где оппоненты решили добить Красина окончательно. Дело дошло до того, что вопрос концессии Уркарта, казалось бы, уже закрытый, был вынесен на съезд, и Зиновьев, выступивший с отчетным докладом ЦК, жестко раскритиковал саму идею этого проекта Леонида Борисовича, не пожалев гневных слов из штатного набора партийного сарказма и обильно сдобрив свою речь массой крайне негативных эпитетов. Это страшный удар по Красину, в первую очередь по его самолюбию.

Зиновьев выступил за вольный экспорт и импорт определенных товаров и создание свободных экономических зон. В какой-то момент он внезапно обрушился с резкими нападками и на самого Красина, хотя до этого похвалил его за договор с Германией о поставках российского зерна, заключенный на выгодных для СССР условиях. При этом партийный функционер не ограничился чисто торговыми вопросами. Зиновьев прямо обвинил Леонида Борисовича едва ли не в стремлении не только поколебать руководящую роль, но и уничтожить диктатуру партии большевиков в управлении страной, подчеркнув, что «т. Красин совершенно неправ и находится на грани того, чтобы сделать очень и очень большую ошибку»[1649]. Он даже ухитрился ввернуть в свою речь пару слов о Ллойд-Джордже, чье имя в советской прессе в последние годы по понятным причинам часто соседствовало с упоминанием о Красине.

Безусловно, столь враждебный выпад со стороны члена Политбюро ЦК, «претендующего на роль главного идеолога партии», да еще сопровождавшийся подобными намеками, был весьма опасен. Надо сказать, и некоторые другие выступающие, в первую очередь его «заклятый друг» Каменев, не остались в стороне и, обвинив Красина во всех смертных грехах, добавили перца, приписав ему стремление превратить партию «просто в агитпункт», лишить ее влияния на принятие важных хозяйственных решений. Опять к месту и не очень упоминали Ллойд-Джорджа, Уркарта, а самого Леонида Борисовича упрекали в паникерстве, заявляя, что «политика т. Красина, [это] политика беспрерывных паник»[1650].

Услышав подобное, Красин не стал отсиживаться в обороне. В ответном выступлении он по пунктам разгромил обвинения со стороны Зиновьева. Особенно его задело «легкое отношение» докладчика к вопросам признания Советской России де-юре. Красина явно покоробило то, что это важнейшее, по его мнению, достижение во внешней политике вообще и его лично воспринимается столь легкомысленно, можно сказать, как преходящее. И, поднявшись на высокую трибуну съезда, он не пожелал себя сдерживать ни в эмоциях, ни в выражениях.

«Это не безделица, которою можно кидаться», — не стал уклоняться Леонид Борисович от жесткого выпада в адрес Зиновьева, явно намекая на отсутствие в его работе собственных заметных достижений. Но все же в итоге, следуя своей излюбленной тактике ведения дискуссий, «дав свечу», Красин не пошел на обострение. Критика некоторых партийных функционеров — это да. Отдельных недостатков в работе органов РКП(б) и правительства — тоже пойдет. А вот «поступиться принципами» он себе позволить не мог, ибо от этих самых принципов зависело его личное благополучие. И дальше Леонид Борисович привычно заскользил по рельсам «генеральной линии», следуя всем ее изменениям и поворотам, только стрелки вовремя переводя на стыках. «Вся государственная работа должна стоять под строжайшим контролем партии… только партия, только Центральный Комитет партии может быть тем последним решающим органом, который всякий вопрос, имеющий жизненное значение для нашего государства, должен решать»[1651], — полетело в зал с трибуны. Наверное, в тот момент Красин думал о «мудрых» решениях ЦК по Уркарту.

Но, не ограничившись отпором Зиновьеву по общеполитическим вопросам, Леонид Борисович решил в полной мере использовать трибуну съезда и со всей яростью бросился на защиту своего главного детища — монополии внешней торговли, ибо без ее сохранения собственные позиции Красина в партии и государстве девальвировались до роли рядового наркома в длинном ряду себе подобных, которые ничем, кроме как собственным письменным столом, не распоряжались. А такого поворота Красин допустить не мог. Здесь Леонид Борисович выхватил из ножен свой сверкающий меч революционного достижения, демонстрируя деятельность выпестованного им «Аркоса» в качестве неоспоримого примера успешного воплощения в жизнь принципа монополии внешней торговли. Ибо «Аркос» — это единственное общество, через которое оформлялись все без исключения англо-российские торговые сделки.

Красин невероятно гордился достижениями «Аркоса». Настолько, что не удержался и в противовес нападкам Зиновьева, публично дезавуируя все его обвинения, в своем выступлении на съезде похвастался тем, чего никто, кроме него, предъявить делегатам не мог. Он заговорил о деньгах, которые благодаря «Аркосу», т. е. понимай — ему лично, не утекли за границу, а пришли в Советскую республику! Через компанию было получено из английских источников кредитов на 49 млн руб. золотом, т. е. на 4,9 млн ф. ст.[1652] Сумма, безусловно, не такая уж впечатляющая по сравнению с теми объемами золота, которые уходили из страны, но надо учитывать обстоятельства. Да и кто из делегатов мог об этом знать? А те, кто знал, предпочитали помалкивать: уж больно щекотливая тема.

Конечно, Красин мог в тот день полностью уничтожить репутацию Зиновьева, размазать его по столу президиума съезда. Он был прекрасно осведомлен о проделках Зиновьева, который цинично и бесконтрольно под предлогом обеспечения нужд Коминтерна вволю «доил» золотой резерв республики, используя доступ к иностранной валюте сугубо в личных интересах. Сибарит, эпикуреец и ловелас Зиновьев буквально вагонами ввозил через Ревель из-за границы за государственный счет деликатесные продукты, экзотические по тем временам фрукты, дорогую французскую парфюмерию, шелковые чулки и еще массу дефицитных в голодающей России товаров, которыми щедро одаривал своих многочисленных любовниц и круг прославлявших его гениальность прихлебателей.

Дело было организовано самым нехитрым образом. В одном из торговых представительств, в основном в Ревеле, где и хранилось советское, то бишь царское, золото, появлялся некий «курьер Коминтерна» с записочкой, подписанной самим (!) Зиновьевым. А в ней — выдать имярек «двести тысяч германских золотых марок и оказать ему всяческое содействие в осуществлении возложенных на него поручений по покупкам в Берлине для надобностей Коминтерна товаров»[1653]. И все. Дело наисекретнейшее, законное, революционное…

И вскоре с прибывшего парохода в первоочередном порядке, отодвигая в сторону военные материалы, грузились вагоны для Коминтерна. И все знали, что в этих многочисленных коробках и ящиках и для чьих «нужд». Конечно, кое-что перепадало и на мировую революцию, но, как говорится, по остаточному принципу.

Однако об этом радетели за народное благосостояние начали публично говорить, обличать и возмущаться только после того, как в своем большинстве стали бегунками, невозвращенцами. А тогда, когда им приносили писульки Зиновьева, возможно, и кряхтели, и бормотали себе что-то под нос, но послушно выплачивали требуемые суммы золотом из казны. Почему-то в тех обстоятельствах никто из них не протестовал, не отказывался выполнять явно незаконные распоряжения начальства, а покорно повиновался. Свое благополучие, пусть и временное, дороже.

Леонид Борисович также строго соблюдал клановую дисциплину, никогда не переходил «красные линии», оставляя неведомым для рядовых партийцев то, в какой роскоши жили некоторые их вожди, пламенно призывавшие на митингах к самоограничениям во всем и самопожертвованию во имя идеалов революции. Эта шокирующая правда могла разрушить все, что успели нажить лидеры большевиков, в том числе и уютный мирок самого Красина. По сути, Леонид Борисович ничем не отличался от Зиновьева и ему подобных. Если же говорить откровенно, то в действительности общество «Аркос» за эти годы, по существу, стало личной вотчиной самого Красина, где все было подчинено обслуживанию его интересов и реализации его собственных проектов. «Контора» превратилась в удобное место, куда Леонид Борисович пристраивал особо доверенных лиц, если у них возникали проблемы с трудоустройством за границей и им требовалось где-то пересидеть неспокойные времена. Помимо прочего, Красин, нисколько не стесняясь, активно использовал кассу компании для покрытия не только личных расходов (а комфорт он любил и ценил), но и затрат на содержание семьи. К этому вопросу мы еще вернемся. Однако в целом «Аркос», эту «лавочку Красина», как иногда величали компанию (хотя, впрочем, это говорили и о НКВТ), ждало славное и полное интересных событий бурное будущее.

А в тот момент Красину после его зажигательной речи даже похлопали. Но это служило слабым утешением для такого амбициозного и самовлюбленного деятеля, как Леонид Борисович. Реванш самолюбия в форме личного выпада против Зиновьева, и не более того. От присутствующих делегатов не укрылось чувство глубокой личной обиды, уязвленности, пронизывающее все выступление Красина, в конечном итоге беззащитности перед критикой, что явно указывало на снижение степени влияния и защищенности его в партийной верхушке. В конце концов Ленину при поддержке Троцкого удалось добиться сохранения принципа монополии внешней торговли, что и было закреплено решением XII съезда РКП(б).

Этот успех на определенное время укрепил положение Красина в советской иерархии, даже сообщив ему чувство некоторой эйфории. «…Несмотря на жестокие атаки нэпа на монополию внешней торговли, — подчеркивает Красин в одном из писем жене в октябре 1923 г., — настроение в отношении меня сугубо благожелательное и благоприятное». Он давно «не чувствовал себя в такой степени господином положения в своей сфере работы, как сегодня»[1654]. Но все ли обстояло столь благополучно? Ведь в состав ЦК Красина так и не избрали. Это ставило «Никитича», старого члена партии, в положение какого-то классово чуждого истинным большевикам «спеца», который вроде бы нужен и полезен в силу своих профессиональных навыков и знаний, но все же не до конца свой.

Увы, все это нисколько не компенсировало того поражения, которое потерпел Красин как администратор, нарком в деле Уркарта. Это было даже больше, чем аппаратное поражение, — личное оскорбление, публичное унижение. К тому времени Леонид и Лесли очень сблизились, настолько, что многие из окружения наркома считали, будто они были уж чересчур близки. Красин часто бывал в поместье Уркарта под Лондоном. Британец проявлял трогательную заботу о детях Красина. Искренне или с корыстным умыслом, «с дальним прицелом», судить не берусь. Скорее всего, верно и то, и другое. Столь тесная дружба с советским послом (пусть и считающимся официально только торговым представителем), демонстрировавшим особое расположение к крупному предпринимателю, а значит и к его делу, вызвала на местной бирже ажиотаж вокруг акций компаний, тому принадлежавших. Это послужило основой для слухов, будто Красин и Уркарт вели свою игру, затягивая переговоры и создавая вокруг них интригу, что якобы позволило им обоим хорошо нажиться на биржевых спекуляциях с акциями.

Для нас же важно, что данный эпизод позволяет нам проследить влияние связанных с ним событий на настроение Красина, его переживания, отношения с другими людьми. Ведь ему суждено было заниматься и другими концессиями, но именно дело Уркарта стало для Леонида Борисовича чем-то очень личным. По этой причине я и уделил ему столько внимания. Концессию в итоге получил консорциум незадолго до того скончавшегося Джекоба Шиффа[1655], чьи интересы лоббировал Троцкий. Но и там далеко не все ладилось.

А теперь самое время вернуться к весьма важным для Красина обстоятельствам, а именно к отношениям с Ллойд-Джорджем. И здесь мы сталкивается с некоторой неопределенностью. Уже в сентябре 1922 г. вновь прорабатывается возможность встречи Красина с Ллойд-Джорджем в Лондоне[1656]. Вроде бы особо и не по рангу наркому внешней торговли встречаться с премьер-министром, ведь для этого уровня есть министр иностранных дел либо, на худой конец, министр торговли. Но, полагаю, помимо чисто финансовых вопросов, а к тому моменту, несомненно, у Красина и Ллойд-Джорджа уже сложились определенные деловые отношения и взаимовыгодное, можно сказать, сотрудничество в области торговли золотом начало приносить свои плоды, британский политик хотел бы обсудить вопрос, который крайне волновал Лондон: взаимодействие Москвы и Берлина. Оказавшись на положении парий после окончания войны, обе страны начали активно искать точки взаимного притяжения.

Англичан раздражал тот факт, что, по данным британской разведки, Красин имел непосредственное отношение к установлению сотрудничества между Россией и Германией в военной области, что было для Лондона крайне болезненным вопросом, поскольку Версальским мирным договором немцам запрещалось, в частности, иметь боевую авиацию и танковые войска. А здесь именно Красин в сентябре 1921 г. приложил руку к учреждению совместного «Общества по развитию промышленных предприятий». Несмотря на безобидное на первый взгляд название, оно открывало путь к созданию на территории России центров по испытанию самых современных видов германской боевой техники. И уже на следующий год немецкие офицеры появились под Смоленском: там начал действовать один из специальных объектов, где проходили подготовку пилоты боевой авиации.

Судьба словно бы подшутила над Красиным. 12 сентября 1922 г. он по срочным делам, связанным с уже известной нам концессией Уркарта, вылетел из Кёнигсберга в Москву. Леонид Борисович, конечно, не ведал, что на тот момент, когда легкий самолет, на борту которого он находился, упорно боролся с сильным встречным ветром, судьба его проекта уже предрешена. Ленин только что через Сталина повторно направил в Политбюро записку с предложением отвергнуть соглашение.

Вскоре из-за непредвиденных погодных обстоятельств, требовавших форсированной работы двигателя, кончился бензин, и самолет совершил вынужденную посадку недалеко от Витебска. Пока искали горючее, прошло едва ли не полдня. Но когда вновь поднялись в небо, то попали в бурю, и опять волею судьбы были вынуждены сесть, благо случилось это на аэродроме недалеко от Смоленска. И здесь Красин неожиданно для себя попал в общество «разных авиационных немцев». Там и пришлось заночевать наркому[1657]. Так, совершенно случайно, Красин столкнулся с результатами своей деятельности, которая и привела немецких военных летчиков на просторы России, где они оказались вне досягаемости длинных рук Антанты, стремившейся не допустить возрождения боевого потенциала недавно разгромленной Германии.

Несмотря на все неурядицы и опасности, Красину нравилось летать. Ему явно доставляли удовольствие те риски, с которыми тогда было связано передвижение аэропланом. Особенно ему приятно щекотало нервы ощущение опасности при взлете и посадке самолета, когда имелись реальные шансы не только получить тяжелые увечья при аварии, но и сгореть заживо. Впрочем, он совершенно обоснованно пришел к выводу, что передвигаться по воздуху куда как безопаснее, чем пользоваться на твердой земле автомобилем. У старого боевого коня явно взыграла кровь, когда Леонид Борисович вновь ощутил возбуждающее чувство смертельной угрозы, как в те далекие годы, в бытность его молодым боевиком, с азартом идущим на «эксы» во имя пополнения партийной кассы. И хотя, с точки зрения нормального человека, это заурядная уголовщина, щедро политая кровью случайных жертв при ограблении банков или нападениях на охраняемые кареты казначейства, но для Красина, полагаю, весь процесс выглядел захватывающе романтичным. Здесь настоящие революционеры, каким, безусловно, считал себя Красин, без колебаний пускали в ход не только револьверы, но и мощные, начиненные пироксилином, бомбы. Кто-кто, а инженер Красин, хорошо освоивший подрывное дело при строительстве железной дороги вокруг Байкала, знал в этом толк. И теперь, в пору кабинетных битв и аппаратных интриг новой советской повседневной бюрократической реальности, ему явно не хватало этого удивительного ощущения грабительской горячки, когда жизнь и смерть идут в паре, когда результат шальных действий материализуется мгновенно: секунды, и ты держишь в руках кожаный инкассаторский мешок, опечатанный сургучной печатью Государственного казначейства, плотно набитый кредитными билетами. И ты герой, предмет для обожания посвященных в тайны дела соратников и, что немаловажно, — юных и обворожительных соратниц.

Смею предположить, именно подобные чувства эйфории, удовлетворения от быстрого достижения поставленной цели, напоминавшие бандитский азарт молодости, и будили в нем перелеты на аэроплане, позволявшие избавиться от скуки железнодорожной тряски и необходимости вести беспредметные разговоры с попутчиками. В воздухе же можно было побыть наедине со своими мыслями и воспоминаниями. Красин — человек действия, а потому — аэроплан.

И все же, несмотря на провальную попытку заключить концессионное соглашение с Уркартом, Красин, как и прежде, остается весьма популярной фигурой среди западных бизнесменов, большевиком, которому доверяет и на влияние и помощь которого рассчитывает деловой мир Великобритании. Во всем этом концессионном марафоне есть весьма любопытный эпизод, который довольно наглядно демонстрирует те мотивы, по каким западные предприниматели решались заводить бизнес в коммунистической России. Иногда это было не только стремление вернуть контроль над утраченной после революции собственностью.

«Мне деньги не нужны, да и новые дела меня мало интересуют», — заявил с порога весьма известный голландский бизнесмен, заявившийся к Красину. Леонид Борисович удивленно взглянул на необычного посетителя: в 1921 г. деньги были нужны всем, без исключения. И в первую очередь ему самому. Но странного посетителя это нисколько не смутило, и он продолжил с неменьшим энтузиазмом: «Я внук Карла Маркса, того человека, идеи которого воодушевляют вождей русской революции. Поэтому я хочу быть первым строителем большого электрического завода в России и предлагаю построить завод электрических лампочек»[1658].

Красин, сам хорошо знакомый с отраслью и всячески поддерживавший план электрификации России, быстро нашел общий язык с Ф., как его обозначает, вероятно для большей конспирации, Семен Либерман. Для меня очевидно, что этим таинственным Ф. был Джерард Филипс[1659], чей отец действительно приходился двоюродным братом (первым кузеном) К. Марксу. Сегодня нам не надо рассказывать о том, что за фирма «Филипс», лично у меня, вон, телевизор с ее названием. Отлично работает, надо сказать. К слову, в итоге, несмотря на всяческую поддержку со стороны Красина и захватывающую политическую упаковку — внук самого Маркса! — дело не сладилось: опередила какая-то вроде бы немецкая компания.

Но со временем становится очевидным, что Леониду Борисовичу все сложнее усидеть на двух стульях, совмещая длительные командировки за границу с руководством функционированием НКВТ. Это, как мы уже видели, приводит к многочисленным конфликтам, в том числе и с Лениным. Безусловно, сыграл здесь свою роль и фактор РЖМ. Особенно после ухода Владимира Ильича с политической арены Леонида Борисовича начала тяготить необходимость управлять столь сложным организмом, как НКВТ, где дела шли далеко не безоблачно. Все это угнетает Красина.

Возможно, сказывались проблемы со здоровьем. Допускаю, что именно по этой причине Леонид Борисович даже с некоторым облегчением воспринял исчезновение НКВТ как самостоятельного ведомства в результате поглощения его Наркоматом торговли и создания нового монстра — Наркомата внешней и внутренней торговли[1660]. Так же безропотно он согласился занять должность заместителя вновь назначенного наркома Цюрупы. Как вспоминают современники, даже приходя на работу, в новом ведомстве Красин большую часть дня проводил в своем кабинете, лежа на диване. Он полностью утратил интерес ко всему, что не касалось его здоровья и обустройства семейных дел. Леонид Борисович попросту тянул время, дожидаясь распоряжения о его направлении на дипломатическую работу за границу.

Но при всех волнениях и передрягах тех дней Красин не забывает о главном — о деньгах, советуя жене обращаться к его верным помощникам в этом щекотливом вопросе — Берзину[1661] и Стомонякову. Его все чаще охватывают приступы панического страха, что ему так и не удастся выехать за пределы СССР, а значит, его семья может быть обречена на самое, по его представлениям, страшное — нищету и прозябание. Весь его предыдущий жизненный опыт это неопровержимо доказывал.

Годы подпольной революционной борьбы создали у Красина обостренное стремление к обеспечению собственной безопасности. У него было сильно развито предчувствие приближающейся опасности, выработанное опытом нелегальной работы, арестами, ссылками, негласным и гласным надзором полиции, а главное — тотальной и непрерывной слежкой. Он буквально кожей ощущал сгущение атмосферы угрозы личной безопасности вокруг себя. Да и как могло быть иначе, ведь уже в декабре 1889 г. петербургская охранка установила за ним тайное наблюдение[1662]. А вскоре, в 1890 г., последовал и первый арест: правда, весьма безобидно закончившийся для студента-бунтовщика — четыре дня с друзьями провел в участке. Однако начальство института решило не ограничиваться полицейским внушением, и Леонида вместе с младшим братом Германом отчисляют из вуза, как и два десятка других зачинщиков беспорядков. К счастью, ссылка в Казань продлилась недолго, и уже в сентябре им с братом как способным к техническим наукам студентам позволили вновь вернуться в столицу и приступить к занятиям. Неприятности не охладили революционный пыл Леонида. И скоро он, получив свой первый псевдоним «Василий Никитич», твердо становится на путь борьбы с режимом, следует признать, обошедшимся с ним весьма гуманно даже по временам моего студенчества. Может быть, поэтому урок и не пошел впрок: новый арест, повторное исключение из института и высылка в Нижний Новгород (Колыму еще не посылали осваивать).

Стремясь выйти из-под плотного надзора полиции, Красин и в армию пошел добровольно, хотя уже работал мастером, а по факту инженером на заводе промышленных горнов. Но ему надоедала полиция, требовавшая у владельца завода уволить недоучку без диплома.

И вот Красин — унтер-офицер полевого инженерного батальона, хотя в казарме появлялся нечасто, предпочитая снимать частную квартиру. Положение вольноопределяющегося не только сокращало с трех до полутора лет срок армейской службы, но и позволяло достаточно много вольностей. Благо условия и благосклонное отношение начальства этому способствовали. На правах невесты навещала его некая курсистка Любочка Миловидова[1663] (о ней речь впереди). Помимо любовных утех, у молодых оставалось время и на революционные дела. Служил Красин мастером на строительстве Ярославской железной дороги. Откровенно говоря, нам трудно сегодня представить, чтобы исключенного из института за революционную деятельность и высланного из столицы студента, которому запрещено посещать крупные города, взяли добровольцем в армию, да еще и на привилегированном положении, но такова была реальность «кровавого» царского режима.

Более того, даже отсидев затем 10 месяцев за революционную деятельность в Таганской тюрьме в Москве, после того как его арестовали вместе с братом Германом[1664] на съемной квартире (а вышли на него опять же через Миловидову — все дело в страсти), ему в 1893 г. разрешили вернуться на службу, сохранив воинское звание. Только «в наказание» перевели дослуживать в 12-й Великолукский пехотный полк в Тулу, правда, сначала поместили на казарменное положение. Но ненадолго. Здесь вновь оказался востребованным инженерный талант Красина: командир полка поручил ему наблюдение за постройкой нового учебного лагеря. Режим был настолько «жесткий», что он мог неделями кататься с Любочкой, посещая местные достопримечательности, в частности Ясную Поляну. Здесь ему даже удалось подискутировать с великим писателем о марксизме. Но Лев Толстой не стал особо тратить время на этот пустой, с его точки зрения, спор, просто повернулся и ушел. Вскоре Красина и вовсе демобилизовали в запас, хотя военный министр предлагал лишить его звания и поместить на четыре месяца в военную тюрьму. Но бумага где-то затерялась. Бывает. Россия, знаете ли, бюрократия.

Потом бывали еще аресты, но прямых улик против Красина не обнаруживалось. Возможно, отчасти сказывалась и хорошая осведомленность самого Леонида в тонкостях полицейской работы. Отец революционера Борис Иванович служил ни много ни мало начальником полицейского управления Тюменского округа, размеры которого и представить-то страшно. Это и сейчас огромный край, а тогда — ни тебе дорог, ни вездеходов, ни вертолетов. Отец часто брал двух старших мальчиков с собой в служебные поездки, а сыскное дело он знал хорошо, ибо поднялся до своей высокой должности с самых низов. А мальчишки, они такие, тем более смышленые, — как губки впитывали в себя все разговоры взрослых. И уж точно с малолетства знали, что такое засады, облавы, да и грабежи и убийства тогда в Сибири случались нередко. Борис Иванович — честный служака царю и отечеству — был большой мастак раскручивать подобные дела, за что и поощрялся регулярно начальством. Правда, и в его судьбу, как утверждал Леонид Борисович, в итоге все же вмешалась политика: в 1887 г. его осудили то ли за взяточничество, то ли за превышение служебных полномочий. Суд, не особо вдаваясь в детали, лишил его всех чинов и приговорил к ссылке в Иркутскую губернию. В общем, из Сибири в Сибирь. И хотя в итоге Борису Ивановичу вернули все чины и награды, восстановив в правах, но приговор так и не отменили[1665]. Понятно, что все это не добавило братьям Красиным любви к царскому режиму.

Время за решеткой Леонид также проводил не без толку, упорно используя свой «отдых» на нарах за счет казны для самообразования, особенно для изучения иностранных языков, в первую очередь немецкого, как главного на то время средства познания технического прогресса. Это явно не типичный подпольщик-агитатор, склонный к пространным пустопорожним разглагольствованиям о светлом будущем общества социального равенства, а убежденный боевик с инженерным уклоном, внешностью и манерами потомственного интеллигента. С таким охранке и ее филерам было трудно совладать. За ним твердо закрепилось звание мастера конспирации, хотя Красин еще не раз попадал в серьезные передряги, в том числе и с финской полицией, которая даже арестовала его в столь любимой им Куоккале. И пусть при обысках особо подозрительного вновь ничего не нашли, ему реально грозила виселица, попади он в Россию из Великого княжества. Но все обошлось. Финская полиция не очень-то считалась с запросами из Петербурга и всегда старалась найти формальный повод, чтобы их не выполнять. Так произошло и с Красиным: его отпустили за день до того, как поступили документы на экстрадицию в большую Россию. А дальше дело техники, и вот он уже на борту парохода по пути в Швецию[1666].

Работая как-то в архивах Хельсинки, я обратил внимание на наличие массы документов, свидетельствовавших о том, что власти Финляндии весьма лояльно относились к деятельности русских революционеров на своей территории, где царская полиция практически не имела никаких прав. Только на линиях железной дороги и станциях действовали немногочисленные посты русской жандармерии, полномочия которой ограничивались буквально шириной колеи чугунки. Финская же полиция жестко преследовала простых российских торговцев или крестьян, безжалостно штрафуя их за мнимые нарушения. В финских архивах мне приходилось читать многочисленные рапорты жандармских офицеров генерал-губернатору, где они возмущались подобным поведением местных сил правопорядка, пытаясь защищать права русских подданных, однако это был глас вопиющего в пустыне. В то же время финская полиция превращалась в слепых котят, когда дело касалось политических противников царского режима, если только уж очень разухабистые российские боевики, среди которых особенно много встречалось латышей по национальности, не совершали в Финляндии дерзкие уголовные преступления. Они, совершенно не стесняясь гостеприимных хозяев, грабили банки с целью пополнения партийной кассы.

Бесценный опыт многолетних игр в прятки с царской охранкой пригодился Красину и при новом режиме. А его заступничество реально помогло сохранить многих прекрасных специалистов, крайне нужных стране, от страшного и зачастую слепого красного террора[1667]. Но теперь времена изменились. И с него, влиятельнейшего Красина, могут спросить за многое, в том числе даже за невинные мужские шалости (которые вроде бы и не очень-то осуждались однопартийцами) с женами тех, кого он спасал из-под ареста: чем не предлог для обвинения в злоупотреблении служебным положением в наркомате? Благо хоть слово «харрасмент» тогда в русский обиход еще не вошло. А то бы и за это могли привлечь. Зато хорошо распинали за «разложение в быту». Правда, за это как будто не сажали, но вот из партии попереть могли. А это уже первый шаг к тюремной камере и арестантской робе.

Так что Красин четко сознавал, что в итоге дело может дойти и до него. А поводов поволноваться было более чем достаточно. Еще в январе 1922 г. Ленин, недовольный непозволительными промедлениями при закупках зерна за границей, писал Красину: «Если не купите в январе и феврале 15 миллионов пудов хлеба, уволим с должности и исключим из партии. Хлеб нужен до зарезу. Волокита нетерпима. Аппарат Внешторга плох. С валютой волокита»[1668].

Или вот, например, иной случай. Вроде бы невинный, но это как посмотреть или подать в нужный момент. Леонид Борисович активно использует служебные возможности для трудоустройства своих многочисленных родственников в подведомственный ему аппарат, в первую очередь в организации, занимающиеся продовольственным снабжением армии и государственных органов. Не оставляет их своей заботой, включая направления в зарубежные командировки, что практически немыслимо в те годы в Советской России. Сестру Софью[1669] в 1922 г. посылает в Швецию, вроде бы по служебной необходимости, но на деле на отдых. И даже готов под надуманным предлогом специально завернуть в Стокгольм, чтобы захватить с собой сестру на несколько дней в Италию, в Венецию, ради свидания с отдыхающими там племянницами[1670]. Вот это размах!

Со временем, особенно по возвращении в Москву после продолжительных зарубежных вояжей, происходящие в России перемены начинают пугать Красина, тем более учитывая характер его деятельности, а также некоторые вольности, которые он себе позволяет в вопросах пополнения собственного бюджета, в частности приватные торгово-экспортные операции. В стране создается специальная Комиссия по борьбе со взяточничеством. Ее председателем ожидаемо назначают Дзержинского. 25 сентября 1922 г. Феликс Эдмундович обращается со специальным письмом в Политбюро ЦК РКП(б). «Взятка, — пишет железный чекист, — стала чем-то обыкновенным и обязательным, о ней говорят открыто, как о чем-то узаконенном: взятки буквально разлагают личный состав государственных и кооперативных учреждений, взятка срывает наши хозяйственные планы и обескровливает государственные ресурсы; взятка становится рычагом в хозяйственной жизни Республики: атмосфера взяточничества захлестнула и нашу партийную среду».

И что же Красин? Он в чрезвычайном смятении. «Вводят уголовный и гражданский кодекс и шпарят расстрелы за обычную какую-нибудь взятку, — делится он своими переживаниями с супругой. — Конечно, коррупция везде страшная, но репрессиями ни черта не поделаешь, надо тут более глубокие меры и терпение, только с годами все эти безобразия можно изжить…»[1671] Похоже, опасения, будоражащие душу Красина, постепенно передаются и его близким.

Очевидно, что привычный Красину миропорядок вседозволенности для больших советских сановников, в котором он весьма комфортно устроился, начинает рушиться. И, наверное, где-то в глубине души Красин прекрасно сознает, что и он сам, и его действия прекрасно укладываются в эту самую общегосударственную атмосферу коррупции.

Взять хотя бы то, как он отмазывал своего пасынка от призыва в армию в тяжелейшее для Советской России время начала 1919 г. «Володя[1672], вероятно, возьмет место в Минске в продовольственной армии, что его спасет от солдатчины: он ведь призывной, а свидетельствуют очень либерально, и вид у него далеко не больного, — совершенно откровенно пишет он жене об этом. — Посылать его на Украину пока опасаюсь, но, когда там положение более определится, можно будет перевести его еще в более хлебные места»[1673]. И вскоре такое «хлебное место» находится — Минск. «Он служит в военно-продовольственных комиссиях, которые мне подчинены, почему и разрешение от меня требуется. Уверен, что там ему живется не плохо: город небольшой, там и еда, и дрова есть, это сейчас главное»[1674]. Ну, а раз «мне подчинены… и разрешение от меня требуется», то великовозрастный оболтус уже там, а не в казарме. А в том, что Володя Кудрей действительно оболтус, мы еще убедимся. Примерно так же Красин «отмазывает» от армии и второго сына жены. При этом не стесняется называть имена тех старых большевиков, на помощь которых он рассчитывает в данном вопросе. Как тут не вспомнить Афганистан или Чечню, где, как говорили с горечью бойцы, воевала не советская или российская армия, а рабоче-крестьянская — по социальному составу, разумеется. «Не стучись беда в панельный дом…»

Так что нельзя исключать наступления такого момента, когда и к самому Леониду Борисовичу могут прийти и спросить за его грешки, пусть и незначительные, как он сам, вероятно, считал, но грешки. А раз они есть, то остальное — вопрос, как на них посмотреть. Ведь могут вспомнить все: и трудоустройство в подведомственные ему организации родственников, и направление их за рубеж за государственный счет, и перевод денег семье за границу по различным схемам, да и многое другое…

Например, назначения по линии НКВТ за границу бывшего мужа его жены — Окса[1675]. Или, того хуже, нелегальный вывоз за границу драгоценностей и валюты его давней любовницей Марией Чункевич. А это в условиях беспощадной классовой борьбы с контрабандой со стороны контрреволюционных элементов — такое преступление, что и на ВМСЗ, высшую меру социальной защиты[1676], тянет. Красину ли не знать? Это вам не невинные шалости со льготами для родственников.

Вообще надо отметить, что мысли Красина постоянно заняты тем, как «вызволить из Питера Володю и Нину», и он обещает жене «принять все меры» для этого[1677]. В итоге Леониду Борисовичу удалось пристроить доставившего ему столько хлопот Володю Кудрея за границей, в одном из подведомственных ему учреждений в Берлине, где тот «бьет баклуши и благополучно возвращается к образу жизни, от которого в Советской России его все-таки отучили». Болтается без дела в состоянии «утомительного ничегонеделания», а «для него праздность, кабаки и среда шулеров, прощелыг и сутенеров гораздо хуже всякой болезни… Морально же он сильно разложился, и заставить его войти в норму будет очень нелегко». Крепко стал выпивать, особенно после пребывания в Италии[1678].

Как видим, пасынок его здорово подводит. Красин опасается, что информация о его «художествах» в Италии и Берлине попадет в эмигрантские газеты, которые, надо признать, весьма внимательно читали в ВЧК и ЦК. И в его душе поселяется червячок страха. Пусть пока совсем крошечный, но уж очень живучий и беспокойный. Что ж, в итоге Красин своими талантами получил признание на Западе и добился расположения Ллойд-Джорджа, с которым продолжал поддерживать контакт и неоднократно встречаться. С другой стороны, эти неформальные отношения, теперь уже, вполне возможно, подкрепленные и совместным деловым интересом, создавали для него дополнительные риски, поскольку вызывали крайнее неудовольствие со стороны английских коммунистов, которые доносили на Леонида Борисовича в Москву. Личное влияние Красина зависело от доверия Ленина, и по мере того, как здоровье вождя ослабевало, а противоречия между ними из-за неуемной активности Ломоносова обострялись, защитная зона, обеспечивающая личную неприкасаемость Красина, истончалась. И Леонид Борисович все чаще начинает задумываться о том, как бы по-новому спланировать свою жизнь, «частным лицом попасть в Америку, прочесть там несколько лекций, а там уже будет видно, что и где делать». «До весны проживем в Лондоне, — пишет он жене уже в октябре 1922 г., — а там надо будет, вероятно, думать о какой-либо перемене места, так как на вольный заработок в Англии не проживешь, надо выбирать страну подешевле»[1679]. И он предпринимает для этого конкретные шаги, постепенно выводя за границу всех своих родственников и детей супруги от предыдущих браков. Он понимает, что в случае его невозвращения в СССР им уготована роль заложников.

Надо сказать, подобные намерения Красин высказывал задолго до того времени, как в Москве стали закручивать гайки. В сложных ситуациях аппаратных битв, когда что-то шло не так, как он планировал, либо ужимались его полномочия, Красин, приходя в возбуждение, не сдерживал себя в выражениях, зачастую высказывая мысли, которые, вероятно, волновали его постоянно. Давайте вспомним эпизод, когда по настоянию Ленина главой делегации на торговых переговорах в Лондоне назначили Каменева, отодвинув Красина на вторые роли. Это чрезвычайно оскорбило Леонида Борисовича, и он, если верить Соломону, «дал волю гневу: „Черт с ними, с этими мерзавцами! Никуда я не поеду… перевалю за границу… слава Богу, в Европе меня знают… двери у ‘Сименс и Шуккерт’ всегда для меня открыты… я им покажу!.. Ленин увидит, что со мной шутки плохи!“»[1680]

Необходимо признать, что Красин в своих сомнениях и терзаниях насчет «запасного аэродрома» был не одинок: эти мысли посещали многих старых членов партии. И некоторые из них, даже занимавшие ответственные посты, отваживались говорить об этом, пусть и не публично, а так, в частном порядке… Ленину. И Владимир Ильич, что называется, входил в положение. Он просит Красина «дать место в Берлине» одному из старейших большевиков Григорию Шкловскому[1681]: «Я не хлопочу за „пост“ для него, а только за возможность жить за границей: семья его просит. Здесь не могут»[1682]. Конечно же, Красин тоже вошел в положение: место, несмотря на все «тормоза», нашлось[1683]. Ну, а почему не могут — объяснять никому не требовалось. Все понимали. Однако, хотя место в торгпредстве имелось, ЦК и Политбюро решения на выезд Шкловского не оформляли. Тот даже стал поговаривать о самоубийстве: уж никак не мог он прижиться в новом обществе, за создание которого столько лет боролся. Даже Ленин, легко распоряжавшийся чужими судьбами, вынужден отметить: «Что-то гадкое в этой истории»[1684]. Вождю пришлось, что говорится, «поднажать» на Стомонякова, Лутовинова, да и самого Красина, чтобы «старейший большевик» оказался в вожделенной Германии. Правда, самого Шкловского в конечном итоге и это не спасло: 10 октября 1937 г. он осужден «особой тройкой»: ВМН. Всего три буквы в этой страшной аббревиатуре — высшая мера наказания, а попросту — расстрел. Он-то в СССР вернулся, а здесь ему, видимо, так и не смогли простить женитьбу на дочери крупнейшего лесопромышленника Белоруссии. Смертные приговоры тогда настолько вошли в советскую жизнь, что все чаще вместо ВМСЗ стали говорить ВМН. Так короче и проще.

Леонида Борисовича все больше беспокоили тревожные новости о стремительно ухудшающемся состоянии вождя, что могло означать только одно — жестокую борьбу за передел власти в Москве. Размышляя об этом, он даже невольно поежился, вспоминая, как меняется отношение к нему со стороны верного ленинского соглядатая Фотиевой от посещения к посещению Кремля: с каждым разом она становилась все более холодной и категоричной, а иногда даже не считала нужным скрывать раздражение в ответ на его вопросы о причинах вызова к вождю или его настроении. Это был плохой знак. Уж кто-кто, а она точно улавливала перемены в отношении Владимира Ильича к старым соратникам по партии. Да, покачал головой Леонид Борисович, без интриг Ломоносова тут явно не обошлось. И как-то не к месту почему-то припомнилось Красину, что под постановлением СНК о «красном терроре» от 5 сентября 1918 г. стоит и ее подпись.

Чем дальше, тем чаще Красин возвращается к мысли о необходимости покинуть Россию и перебраться на жительство в место поспокойнее, пусть даже менее сытное для него лично. Занятый этими размышлениями, Красин почти с отвращением вновь бегло перечитал присланные ему из Москвы, как тогда было принято говорить, «установочные документы» по работе с кадрами загранучреждений. Резанула глаза фраза о необходимости «вычищения» всех, оказывающих «сопротивление орабочению и окоммунизации», укрепления руководящего состава «выдвиженцами», большего доверия в работе к новым кадрам. Особо его раздражало указание добиться такого положения, чтобы «среднее звено полностью окоммунизировано»[1685]. Он несколько раз перечитал это выражение, где явно не хватало глагола «было», но того, кто это написал, нелепость построения предложения, с точки зрения правил русского языка, нисколько не смущала. «Явно писал очередной выдвиженец», — подумалось ему. Откровенно говоря, его все больше и больше смущало расцветающее пышным цветом спецеедство, стремительно набиравшее обороты. «На многих фабриках, особенно в провинции, до сих пор еще гонение на спецов, выживание их из квартир»[1686] продолжается, и это пугало даже его, столь популярного и авторитетного в партии человека, чьим именем назывались пароходы, электростанции и фабрики.

Хотя и этот вопрос — поиска комфортного пристанища — после заключения торгового договора с Англией был для него в принципе решен: Ллойд-Джордж человек надежный, именно такой, с каким и стоит иметь дело. Казалось бы, в пользу подобного выбора достаточно аргументов. Взять хотя бы девочек. Дочери Красина, получившие образование в частных британских учебных заведениях, воспитанные в буржуазной среде и морали, мечтали сделать «хорошие партии». И, надо сказать, средней и младшей дочерям это вполне удалось[1687]. Начиная где-то с 1923 г. Красин все чаще задается вопросом: а верно ли он поступает, не давая детям возможности «пустить корни как следует и в заграничной» обстановке?[1688] Да и что могло ожидать в России этих девиц, привыкших к яркой светской жизни и увлеченно играющих в новомодный в Англии «hockey» (именно так Красин зачастую пишет это слово в письмах)?

К тому же личное расположение к нему такого влиятельного политика с мировым именем, как Ллойд-Джордж, буквально открывает ему двери в высшие кабинеты власти практически во всей Европе. Так, встретиться с ним посчитал за честь недавно пришедший к власти Муссолини[1689], восходящая звезда на политическом небосклоне Италии. Он лично (4 декабря 1922 г.) принял в Риме Леонида Борисовича, который находился там как бы проездом на отдых в городке Таормина[1690]. И, конечно же, Красин в красках расписал Муссолини (не забыв особо указать на свои любимые концессии) те «громадные экономические возможности», которые откроются, если Италия «решится затратить некоторые капиталы на работу в России»[1691]. И тот, по мнению Красина, безусловно, заинтересовался.

Вероятно, Бенито Муссолини счел необходимым наладить личный контакт с Красиным после инцидента с обыском в советском представительстве 1 ноября 1922 г., поскольку убедился во время Генуэзской конференции, что этот большевик является столь значимой фигурой. И хотя лично Красин особыми достижениями в ходе ее работы не отметился, разве что вновь весьма к месту продемонстрировал западным оппонентам торговое соглашение с Великобританией от марта 1921 г., где было зафиксировано взаимное обязательство об отказе от враждебной пропаганды, Муссолини для себя отметил, что даже Ллойд-Джордж и лорд Керзон готовы разговаривать с этим человеком и зачастую считаются с его мнением. Сам Красин полагал встречу с Муссолини большим успехом. Ему явно доставило удовольствие услышать в декабре 1923 г. от итальянского посланника, как сам премьер-министр (о титуле Дуче пока речь не шла) упомянул в беседе с ним: дескать, «у него (Муссолини) решительный поворот в русском вопросе произошел еще в прошлом году после разговора» с Красиным[1692].

Надо отметить, тогда, при первой встрече, благосклонность Муссолини, который «проявляет желание с нами пококетничать»[1693], позволила Красину и его спутнице не ограничиваться Римом и Таорминой. Неаполь, Помпеи, Сицилия… — вся Италия была к их услугам.

Ну, а дальше последовало приятное: надо же утомленному неравной борьбой с международным империализмом большевику погреть косточки после скучного пребывания в составе советской делегации в промозглой Голландии, где «ветер сшибает с ног, на море буря, и само оно имеет вид грязной лужи». Одним словом — «возмутительная погода». «…Да и серость эта небесная надоела изрядно, забыли, какое небо бывает синее»[1694].

Вот читаешь вышеприведенное письмо Леонида Борисовича от 6 июля 1922 г. и невольно приходишь в ужас от тяжелой доли дипломата (хотя бывает и такое, по личному опыту знаю), особенно от климата Нидерландов[1695]. Но уже через пару-тройку дней, оторвавшись от важных государственных дел, нарком пишет другое письмо. В нем тоже и про плохую погоду, и про «свинцовое осеннее небо, холод», и про «страшное уныние». И вдруг: «Как у тебя с визой? Если ты ее получишь, я был бы счастлив с тобой здесь увидеться. И даже незачем оставаться в Роттердаме, а можно бы остановиться в Гааге или даже в Schweningen’е (это в 10 минутах от Гааги, морское купание, где мы живем). Если конференция пойдет как сейчас, то у меня довольно много времени и мы много могли бы быть вместе»[1696]. Оказывается, дело совсем не в погоде, а в женщине, другой женщине, появившейся в жизни Леонида Борисовича и быстро завладевшей всеми его чувствами и мыслями. Как это произошло, мы уже с вами знаем.

Естественно, как истинный джентльмен Красин отправился на курорт не один, прихватив с собою Тому, Тамарочку Миклашевскую. Понятное дело, в связи со служебной необходимостью. Ну, и не то чтобы он не приглашал законную супругу с собой на отдых. Но делал это как-то вскользь, неопределенно, ссылаясь на неясность собственных планов: «Отпуск мне дан, но когда я его использую — неизвестно»[1697]. И Любови Васильевне пришлось отправиться в Италию одной, ибо супруг на тот момент был чрезвычайно занят делами. Так в очередной раз пришлось ей проглотить эту горькую пилюлю, смирив свою, подпитываемую ревностью, гордыню.

И вот здесь возникает интересный вопрос: была ли его молодая любовница в тот момент беременна от Леонида Борисовича? Судя по его письмам жене, в феврале 1923 г. супруга Фрумкина родила. При этом Красин расписывает своей супруге ужасные условия, в которых ей приходилось произвести на свет ребенка.

Однако вернемся к делам семейным наших героев. Здесь на себя обращает внимание одно интересное обстоятельство. С начала 1923 г. Красин все чаще начинает намекать на собственные финансовые проблемы, связывая это с «вечно растущими расходами» и «падением курса рубля». Описывая повседневную жизнь в советской столице, он явно не скупится на черные краски, тем более что это ему ничего не стоит: «Тут надо либо быть в какой-то вечной противной охоте за всякими случаями и способами, чтобы если не улучшить, то хоть удержать на прежнем уровне автоматически ухудшающееся из-за растущей дороговизны положение, либо стоически вести спартанский образ жизни, вроде Фрумкина, который чуть-чуть не уморил жену, предоставив ей рожать в какой-то демократической лечебнице, не умея и не желая пойти в какую-то инстанцию, попросить несколько бумажных миллиардов, без чего ни хорошего доктора, ни теплой и чистой постели не получишь»[1698].

Ну, на счет «спартанского образа жизни» Фрумкина я, откровенно говоря, сомневаюсь. Но вот почему Красин все это написал Любови Васильевне, тут позволю себе высказать догадку. Возможно, ему очень не хотелось, чтобы проявлявшая в последнее время все большее беспокойство супруга приехала в столь деликатный момент в Москву. Либо он стремился хоть в чем-то успокоить жену, сыграть на ее ревности: вот, мол, как плохо приходится разлучнице. Хотя, безусловно, я наверняка не знаю — была ли у Фрумкина к тому моменту другая спутница жизни или речь все же идет о Тамаре.

Если это так, то равнодушие, которое проявил Фрумкин к своей супруге, пусть и неофициальной, вполне объяснимо: он знал, что ребенок не его. А Красин, описывая страдания роженицы Любови Васильевне, хотел несколько успокоить законную супругу: всегда приятно узнать о неприятностях соперницы.

Но, возможно, это и не так, ну не совсем так. Судя по данным, которые я почерпнул из интереснейшей книги Вадима Эрлихмана «Леонид Красин: Красный лорд», Миклашевская родила Леониду Борисовичу дочь Тамару 17 сентября 1923 г. И Красин всегда признавал ее своей, обожая «любимых моих девочек»[1699]. То есть обеих Тамар.

Тогда остается только признать: отдых в Таормине настолько благоприятно сказался на состоянии здоровья Леонида Борисовича, что число его потомков в установленные природой сроки благополучно увеличилось. Вопрос, конечно, интересный, но адресуем его биографам Леонида Борисовича (я на эту роль, безусловно, не претендую): пусть разбираются в сих хитросплетениях богатой событиями жизни Красина. Я же больше о деньгах. Отмечу только, что до последних дней Леонид Борисович вспоминал время, проведенное с Тамарой в отеле «Эксельсиор-палас»[1700], как самые чудесные моменты бытия, как «праздник, который всегда с тобой»[1701]. Да и как забыть тот потрясающий вид, открывавшийся с балкона сверкающего новизной роскошного номера на городок Таормину, на переливающуюся лазурью морскую бухту. И здесь она, молодая, желанная, главное — всегда рядом, из крови и горячей плоти, стоит только протянуть руку. И когда Леониду Борисовичу в моменты тяжелых приступов болезни становилось особенно невыносимо больно, появлялась она, Тамара, словно из дымки голубого тумана Ионического моря, и обязательно на балконе «Эксельсиора».

Однако по возвращении в Москву дела у Красина пошли не лучшим образом. Да, он добился от Муссолини вроде бы обещания нормализовать российско-итальянские отношения и заключить торговый договор. Успех? Безусловно. Но здесь, как назло, стали ходить упорные слухи, будто Красин настолько переродился в общении с британскими капиталистами, что буквально согласился на капитуляцию перед империалистами. При этом на полном серьезе утверждалось, что Ллойд-Джордж перед отъездом в Геную якобы заявил: «Я имею обещание от Красина, что Россией будет возвращена частная собственность иностранцев и уплачены долги»[1702].

И тут было не важно: говорил это Красин или нет. Ибо главная проблема состояла в урезании полномочий Красина, а цель партократии — в получении доступа к благам заграничного товарообмена. На этом фоне вновь обострилась борьба вокруг вопроса сохранения монополии внешней торговли. Дело в том, что Красин продолжал занимать пост главы НКВТ и рассматривал любые попытки поставить под вопрос целесообразность ее сохранения как прямое посягательство на свои исключительные права. Он яростно отстаивал монополию своего ведомства, а точнее свою собственную, на полный контроль товарооборота с зарубежьем. И это ему до поры до времени удавалось.

Но здесь вновь помог его величество случай.

9 мая 1923 г. лорд Керзон, ну, тот самый, который отказался в свое время пожать руку Красину, выступил с документом, который в итоге нам всем известен как «ультиматум Керзона». В общем, лорд Керзон прочно вошел в мировую историю и линией, и ультиматумом.

Конечно, документ не носил такого помпезного названия, но столь коротким и емким определением советской пропаганде казалось проще мобилизовать массы трудящихся на гневное осуждение и борьбу с документом, которого в России никто и не читал, кроме, возможно, узкого круга специалистов в Москве. По факту же этот демарш главы Форин-офиса связан с торговым договором 1921 г., точнее, с теми нарушениями, которые англичане приписывали СССР. И здесь, не считая претензий по поводу захвата британских рыболовецких судов, вновь все сводилось главным образом к обвинениям в проведении большевиками широкомасштабной антибританской пропаганды на Востоке — яблоко раздора закатилось в сакральные для Лондона Кабул и Тегеран. В общем-то, как видим, ничего не изменилось по сравнению с XIX в. И это явление совершенно не зависит от того, кого коронуют в Москве или кто сидит в Кремле. Да и сейчас вроде бы то же самое. Я не буду подробно останавливаться на роли Красина в урегулировании этого вопроса, отмечу только, что он не преминул воспользоваться представившимся шансом проявить свои дипломатические способности в Лондоне. К тому же 10 мая 1923 г. в ресторане в Лозанне террорист застрелил Воровского, который должен был заменить Красина на должности торгпреда в Лондоне. Звезды сошлись.

Но официально, конечно, Красин бросился спасать свое достижение — торговый договор — и объявился в Лондоне уже 13 мая, совершив для этого весьма длительный по тем временам авиаперелет из Москвы через Берлин. И стало ясно, что его там помнят, и пресса вновь доброжелательно внимала речам своего советского любимца, пылко и образно защищавшего свое детище. Если не торговля, то что? Война? Войны, понятно, никто не хотел, уж больно свежи были воспоминания о мировой бойне. И Красина слушали. Даже строптивому Керзону пришлось несколько поумерить свое чванство истинного джентльмена и лично встретиться с Леонидом Борисовичем.

Надо сказать, это стало большим личным достижением Красина, и не столько в глазах Лондона, сколько перед весьма нелояльным к нему руководством Наркоминдела. Ведь до этого глава Форин-офиса лорд Керзон неоднократно отказывался принять Леонида Борисовича, которого англичане считали до момента установления дипломатических отношений с Россией в 1924 г. только торговым представителем. Красина терпели, ибо было выгодно, в первую очередь из-за поставок русского золота. Возможно, лорд Керзон так и не забыл толчка в спину, которым Ллойд-Джордж заставил его все же протянуть руку Красину при первой встрече.

Самого Красина этот «наглый отказ» крайне оскорблял, и он даже подумывал отказаться от назначения, находя его «политически нецелесообразным». «…Я с удовольствием воспользовался бы удобным предлогом уйти из Лондона, где меня Бонар Лоу и Керзон не пожелали принять», — пишет он супруге 25 февраля 1923 г. Останавливало только то обстоятельство, что иначе у его детей не будет оснований легально пребывать в Великобритании[1703].

Так почему же Бонар Лоу был столь жесток с Красиным? Ведь именно он, являясь председателем палаты общин[1704], внес 22 марта 1917 г. на ее рассмотрение резолюцию, где предлагалось по случаю свержения Николая II «направить Думе братское приветствие» и «сердечно поздравить русский народ» с воцарением свободы. «Я полагаю, — заявил, в частности, Бонар Лоу, — не нам судить, а тем более осуждать тех, кто решил принять участие в правительстве союзной нам страны…»[1705] Казалось бы, политик довольно лояльный к новым властям России, пусть и не к большевикам, и вдруг такое.

Джордж Керзон. [Из открытых источников]

Полагаю, Бонар Лоу, сменивший Ллойд-Джорджа на посту премьер-министра, имел достаточно причин для личной неприязни к Красину. В кабинете своего предшественника он занимал пост канцлера Казначейства и был лично причастен к операциям с русским золотом: его имя неоднократно упоминается в архивных документах. Возможно, Бонар Лоу считал, что Красин сошелся слишком близко с Ллойд-Джорджем. Нельзя исключать и того обстоятельства, что он знал об их совместном золотом бизнесе и считал, будто его незаслуженно обошли гешефтом. А такое не прощается. Простая человеческая зависть. А здесь такая возможность отыграться, пусть и не на обидчике, но человеке, очень близком к нему. Конечно, все это только мои предположения, но кто знает…

Тут забеспокоились в Москве: не слишком ли торопливо Красин сдает позиции империалистам? 31 мая 1923 г. Политбюро принимает решение прямо указать Красину, что он «может входить в сношения с английским правительством только по прямому поручению из Москвы и только в пределах, даваемых Москвою». Но и этим дело не ограничилось. Меморандум Керзона следовало «опубликовать немедленно после его опубликования за границей, поручив редакциям газет открыть самую острую кампанию, направленную против английских требований»[1706]. Ведь ситуация в корне изменилась. Внезапно умер непримиримый Бонар Лоу, и на смену ему пришел более покладистый, как тогда считали в ЦК, Стэнли Болдуин[1707] (знали бы они, какое в недалеком будущем их ждет разочарование). Стоит ли так торопиться соглашаться поумерить пыл агитаторов в Афганистане?

Кстати, Стэнли Болдуин, служа в британском Казначействе, тоже занимался в 1917 г. операциями с русским золотом: и его имя мне приходилось видеть в архивных документах Банка Англии. Такая вот тесная компания любителей золотишка была у власти тогда в Лондоне.

И все же в конечном итоге советской стороне пришлось пойти на значительные уступки и даже выплатить компенсации некоторым подданным короны. Так, например, супруга одного из расстрелянных получила 10 тыс. ф. ст. — ровно столько, сколько и запросили англичане. Примечательно, что одно из основных требований к Москве касалось прекращения пропаганды в Афганистане и отзыва некоторых советских представителей. В итоге Красин вынужден был пообещать, что советское правительство «будет воздерживаться от поощрения народов Азии» к действиям, способным нанести ущерб британским интересам, «в особенности в Индии и независимом государстве Афганистан»[1708]. Как видим, афганский синдром у Лондона носит давнюю и хроническую форму. Как тут вновь не вспомнить генерала Комарова и приграничный конфликт 1885 г., когда Россия и Великобритания оказались в «шаге от войны».

И вдруг на всем этом фоне сомнений и колебаний по поводу выбора дальнейшего жизненного пути в письмах Красина появляются нотки, несколько отдающие языком пролетарского плаката: «Впрочем, насчет России ребятам тоже надо подумать. Не след им обангличаниваться и бросать родину, а краше и лучше нашей страны и нашего народа все равно ни в каких Европах ничего нет». Хотя в этом же письме, несколькими строчками выше, он пишет: «…Неволить вас к переезду или его форсировать не хочу, думаю, что вам остаться там можно будет, если даже придется перейти на более скромное положение»[1709]. В чем дело, неужели Леонид Борисович «прозрел» и в мгновение ока перевоспитался политически?

Но если внимательнее еще раз перечитать письмо к Любови Васильевне, то как-то плохо стыкуются противоположные по сути мысли в пределах одного письма. Вот взять абзац про родину и лучший в мире народ. Так он почему-то написан отдельно, прямо как для чужих глаз. Не подстраховывается ли Красин, подозревая, что письмо могут прочитать те, кто за ним приглядывает? Такое вот превентивное симулирование горячей любви к отчизне социалистической. А жена уж поймет как надо, а чтобы не поторопилась с выводами, он добавляет: «Ну да об этом еще успеем лично все вместе поговорить». И это только один пример.

Надо сказать, со временем Красин все больше и больше подозревает, что его личную почту контролируют. После смерти Ленина он в этом уже убежден. Его буквально приводят в бешенство задержки с доставкой корреспонденции. «Даже если считать, что письма, отправляемые „специальной почтой“ [по срочному тарифу. — С. Т.], пользуются особым вниманием потомков гоголевских почтмейстеров и городничих, и то 4 дня безбожно длинный срок, и сколько угодно копий можно было бы снять с письма и при 3-часовой задержке, — пишет он Миклашевской, словно предупреждая ее быть осторожней в любовных посланиях к нему. — Впрочем, я отнюдь не хочу этим сказать, что письмо непременно было где-нибудь на прочтении, вернее, оно просто провалялось в какой-нибудь из передаточных инстанций»[1710]. Однако в переписке Красина нет-нет да и проскакивают фразы типа: «пишу тебе письмо это с оказией и потому несколько свободнее себя чувствую, чем когда по почте…»[1711]

Безусловно, кремлевских властелинов, тем более в условиях обострения борьбы за власть по мере ухудшения состояния здоровья Ленина, не могла не интересовать «личная жизнь» наркомов, особенно если она настолько сложная и запутанная, как в случае Красина: здесь всегда можно найти на что надавить в нужный момент. Вполне вероятно, все дело и в ослаблении позиций самого Красина в партии и государственном аппарате. Его даже иногда стали «забывать» включать в состав делегаций на переговоры по особо важным для СССР международным вопросам, как в ноябре 1922 г. на конференцию в Лозанне по черноморским проливам. Куда уж показательнее. А после возвращения из Лондона и переговоров с Керзоном положение только ухудшилось: нападки возобновились с новой силой. Очень часто происходило это не в открытую, а за спиной. По московским коридорам власти поползли пересуды. Тем более что становилось все более очевидным: Красин разрывается между двумя семьями, а точнее женами — прежней и молодой, не столь поднадоевшей Тамарой. А тут еще и рождение очередной дочери от новой пассии.

Для меня представляется очевидным, что подтачивание позиций Красина связано именно с уходом с политической арены Ильича. Да, он занимался организацией сохранения тела вождя и даже в числе наиболее близких соратников нес гроб с телом Ленина.

Под наплывом эмоций Леонид Борисович не удержался и, хотя все больше подозревал, что всю его переписку читают, даже заметил в письме Тамаре в свойственной ему двусмысленной манере: «Да, умел В. И. жить, умел он и умереть»[1712]. Ну, если с «умереть» понятно — массы людей пришли проститься, несмотря на сильнейший мороз, то вот что имел в виду Красин под «умел жить» — не совсем.

Однако все эти церемониальные почести «соратника вождя» мало чем могли помочь ему в поиске нового положения в неофициальной партийной иерархии. Да, ему отвели почетное место, но у гроба. Нет ли в этом намека, что его время ушло вместе с покойным? Но все эти переживания Леонид Борисович хранил в себе, ведь внешне в его судьбе все выглядело более чем благополучно…

На XIII съезде партии Красин впервые после многолетнего перерыва избран членом ЦК. Возможно, подтверждению партийного статуса Красина способствовал факт недавнего официального признания Великобританией СССР, в чем заслуги Леонида Борисовича трудно было не замечать. Но, скорее всего, Сталин пытался таким образом успокоить брожение умов среди коммунистов после смерти Ленина, проведя в ЦК старого соратника Владимира Ильича. Ведь главную задачу Сталин видел в устранении Троцкого из структуры принятия принципиальных решений в партии. И это при поддержке Каменева и Зиновьева генеральному секретарю удалось. Наступил новый этап внутрипартийной борьбы, когда за Львом Давидовичем предстояло последовать тем, кто сегодня так опрометчиво содействовал устремлениям Иосифа Виссарионовича. А Красин уже в силу состояния здоровья, сосредоточенности на внешнеполитических вопросах и самоустранения от внутренних проблем государства представлялся человеком безобидным и неопасным. Так что вполне подходящая кандидатура для членства в ЦК.

Но надо сказать, что все эти внешние проявления укрепления его положения уже мало интересовали Красина. Равно как и повторное избрание в декабре 1925 г. на XIV съезде партии в члены ЦК, как бы в подтверждение отсутствия к нему претензий со стороны Сталина. А возможно, в Кремле сочли, что негоже держать на таком важном посту посла в Лондоне человека, не имеющего подтверждения статусности в правящей партии, чем, безусловно, являлось членство в Центральном комитете.

Все это партийное действо с его ритуалами по-прежнему оставляет Красина равнодушным: на заседаниях он занят тем, что пишет письма своей возлюбленной, Тамарушке-красавице: «Я соскучился очень по тебе и очень тебя бы хотел иметь рядом со мной… и посидеть бы с тобой близко совсем, и приласкать»[1713]. Не знаю, но мне почему-то представляется, что именно об этом думал Леонид Борисович во время партийного доклада на съезде. И эти три точки пропуска в тексте не Красин поставил. Это, скорее всего, изъяла часть фразы из письма его дочь, когда готовила письма к публикации. А что там было написано, это уж зависит от пределов фантазии каждого. И почему нет? Ведь строки эти ложились на бумагу в последние минуты 1925 г., а под Новый год принято загадывать желания.

Не знаю, как для всех сторон нашего традиционного треугольника, а для нас, исследователей-историков, любвеобилие Леонида Борисовича стало большой удачей: появился новый источник информации. Письма ко второй жене. Верный своим привычкам, он так же добросовестно пишет Тамаре в Берлин, где та находится с новорожденной, затем в Петроград и Москву. Наверное, это непросто даже для Красина. И он невольно начинает повторяться.

Итак, напомню: правительство лейбористов (22 января — 4 ноября 1924 г.) Рамси Макдональда (которого в политических кругах по-свойски называли Джеймсом) признало СССР де-юре. Поначалу, вспоминал советник представительства СССР в Великобритании Ян Берзин, общение Москвы и Лондона было «несколько похоже на сказку, сначала добрую, потом злую, но все-таки сказку». А пока этап злой сказки не наступил, дела напоказ шли на лад. «Когда отказ в дипломатическом признании какого-либо народа связан с отказом от торговли с этим народом, то это безумие обходится весьма дорого»[1714], — напишет Макдональд в своей книге «Внешняя политика рабочей партии». Наверное, неплохо бы сегодня в Лондоне кое-кому эту работу перечитать.

Правительство Макдональда (он же занимал и пост министра иностранных дел) и его заместитель в МИД Артур Понсонби вели себя вполне лояльно, если не сказать дружески. «Полпред имел свободный доступ ко всем членам правительства, — вспоминал свидетель тех событий, тогда советник полпредства, И. М. Майский. — Разумеется, в отношении нас строго соблюдались все требования дипломатического этикета. Но самое главное, в течение этих девяти месяцев нам удалось закончить с правительством переговоры об урегулировании старых претензий английской стороны, корнями уходящих еще в царские времена… Это урегулирование нас не вполне удовлетворяло, но все-таки это было урегулирование, которое открывало дорогу для нормализации политических и экономических отношений между обеими странами в будущем»[1715].

Джеймс Рамси Макдональд. 1920-е. [Из открытых источников]

Правительство лейбористов предложило создать англо-советскую комиссию, за что с готовностью ухватились в Москве. И здесь снова, как черт из табакерки, возник Красин. Леонид Борисович расценил это как хорошую возможность возобновить вопрос о британских кредитах, чего, понятно, не могло быть без хоть какой-то видимости урегулирования по-прежнему остро стоящей проблемы задолженностей по старым обязательствам России и выплаты компенсаций британским компаниям и подданным.

Казалось бы, вот место для Леонида Борисовича — гуру в этих вопросах. Но в апреле 1924 г. делегацию по урегулированию возглавлял Раковский. Рядом с ним Шейнман, торгпред в Берлине Б. С. Стомоняков и член ЦИК А. А. Иоффе[1716]. Как видим, люди известные, хотя и не очень сведущие в лондонских лабиринтах. А о Красине вновь благополучно «забыли», хотя он непосредственно участвовал в разработке плана переговоров[1717]. С британской стороны основную партию вел первая скрипка кабинета А. Понсонби. Поскольку Макдональд, напомню, занимал и пост министра иностранных дел, то все бремя переговоров легло на его заместителя. Комиссия начала заседания с 16 апреля (всего состоялось 11 пленарных заседаний).

Христиан Георгиевич Раковский. 1922. [РГАСПИ. Ф. 491. Оп. 2. Д. 199]

Но начало работы комиссии омрачило появление в прессе 14 апреля 1924 г. «Меморандума банкиров», который подписали директора всех крупнейших банков Великобритании. Банкиры требовали признания всех государственных и частных долгов, «справедливого соглашения о реституции частной собственности», национализированной большевиками, отмены декрета о национализации промышленности и банков[1718]. Этот демарш сразу накалил обстановку вокруг переговоров.

Советская сторона, демонстрируя решительную глухоту, придерживалась стандартной линии — признать госдолги при условии получения соответствующего кредита и при этом демонстративно игнорировать бывших собственников национализированного в СССР имущества, противопоставляя им претензии советского правительства и частных лиц по интервенции. А зверств те же англичане совершили на Русском Севере достаточно. Одни концлагеря чего стоят! Безусловно, это очень упрощенный подход, но это и не объект нашего исследования.

30 июля 1924 г. Политбюро рассмотрело проект договора с Великобританией и приняло ряд поправок к нему, поскольку предложения противной стороны носили весьма жесткий характер, требуя предоставления «справедливой и эффективной компенсации» бывшим собственникам национализированных предприятий на территории СССР, принадлежавших до октября 1917 г. подданным британской короны. Также Лондон накладывал многочисленные ограничения на использование кредита, в котором нуждалась советская сторона, обязывая производить закупки только в Великобритании, а сам заем дополнительно обеспечить предоставлением специального «залога»[1719]. Фактически предлагалась схема, которую англичане столь успешно культивировали в отношениях с царским правительством. Правда, появилось и нечто оригинальное: англичане предъявили претензии на 800 тыс. ф. ст. в качестве компенсации ущерба «британским подданным, подвергшимся тюремному заключению либо другим формам преследования личности» от советских властей. Всего же их претензии достигали суммы в 39 млн ф. ст.

Конечно, Москва не могла пойти на такие условия. И личность Раковского как переговорщика вызывала все больше вопросов. Судя по письмам к жене, Красин тоже не сидел без дела, способствуя созданию в Москве впечатления, что Раковский уж слишком гуттаперчевый и чрезмерно поддается нажиму англичан, недостаточно твердо отстаивая советскую позицию. Одним словом, Красин в борьбе за желанное кресло вел себя в отношении конкурента точно так, как в свое время Литвинов в отношении него. Он жадно ловил каждый слух о возможном вызове Раковского «сюда», т. е. в Москву. «Раковский, как кажется, зашел слишком далеко в своей уступчивости, и я не знаю, как ему удастся согласовать обещание с тем, на что может пойти Москва», — писал он жене еще в июне 1924 г. из советской столицы[1720]. Возможно, Красина задевало и то, что Раковский получил указание вернуться к вопросу заключения нового, переработанного в Москве концессионного соглашения с Уркартом. А уж этого Леонид Борисович не мог ему простить вдвойне, хотя и откровенно насмехался над наивностью тех, кто надеялся, будто столь опытный бизнесмен пойдет на заведомо невыгодные для себя условия. И хотя это еще не конец истории с провалом концессии, предвидение Красина сбылось.

Однако срыв конференции был невыгоден и опасен и для правительства Макдональда, которое предпочло поторопиться и закрыть щекотливый вопрос. 8 августа 1924 г. Советский Союз и Великобритания подписали соглашение об урегулировании, а точнее два договора — общий и отдельно торговый[1721]. По этому второму договору и следовало договориться (простите за каламбур) как можно скорее.

Уже 21 августа 1924 г. Политбюро принимает решение, хотя и с оговорками, оплатить претензии держателей старых займов России и компенсировать в размере 2/3 стоимость национализированной собственности британских подданных. Однако все это станет возможным только при условии предоставления Лондоном нового займа СССР в 40 млн ф. ст. Причем Москва готова помахать пленительной морковкой, пообещав 60 % этой суммы направить на заказы британской промышленности. А вот судьба остальных денег не должна никак интересовать власти королевства, ибо их предполагается получить наличными.

Но большевики бы не были большевиками, если бы при этом не попытались найти место, в которое можно чувствительно толкануть Лондон. Одновременно Политбюро потребовало от Раковского «выяснить точный размер капитала СССР, находящегося в английских банках». И Раковский «выяснил»: 60 млн ф. ст. Откуда он взял эти ошеломляющие цифры — остается загадкой. Англичане, да и то неофициально, признавали всего 4,5 млн ф. ст. и только в банке Берингов[1722]. Такой ответ откровенно разочаровал Кремль. Притом разочаровали не столько цифры, сколько сам Раковский, помимо обязанностей посла исполнявший к тому же и роль торгпреда. Поползли слухи, что ему в Лондоне осталось царствовать недолго: подыскивают замену…

Но здесь, как нельзя кстати, подоспела публикация в издаваемой коммунистической партией газете «Уоркерс уикли» материала с призывом к военнослужащим не стрелять в бастующих рабочих и обратить свое оружие против угнетателей (т. н. дело Кэмпбелла[1723]). А тут еще появившееся в «Дейли мейл» в аккурат за четыре дня до выборов т. н. письмо Зиновьева от 15 сентября 1924 г., в котором глава Коминтерна[1724] призывал… ну пусть якобы британских коммунистов активизировать подрывную работу в армии и на флоте. И хоть сегодня большинство исследователей сходятся во мнении, что здесь без МИ-5 не обошлось и это фейк, но дело было сделано. В результате на выборах 25 октября 1924 г. лейбористы потерпели сокрушительное поражение.

Что интересно, в Москве срочно, на уровне все того же Политбюро, стали прорабатывать вопрос приезда в СССР Маккенны. Да, того самого Маккенны, который в качестве министра финансов вышибал из Барка золотой запас России. Правда, к тому времени он ушел в «частную» жизнь — стал президентом «Мидленд-банка» и весьма влиятельным членом Совета иностранных вкладчиков. Вот уж кто мог точно знать, сколько же денег, вырученных за царское золото, «зажал» Лондон. Да и сам «Мидленд-банк» с депозитами в 335 млн ф. ст. и корреспондентскими счетами в 650 банках, являвшийся по тем временам крупнейшей кредитной организацией мира, не мог не завораживать воображение кремлевских заседателей. Так о чем же еще можно говорить с Маккенной, как не о золоте и новом кредите? Вероятно, к тому времени в Москве стали известны определенные нюансы в подходе бывшего министра финансов к возобновлению кредитных отношений с Россией. И главное состояло в том, что Маккенна не требовал от СССР немедленной выплаты компенсаций за национализированное имущество, ибо, по его мнению, возможности для этого у Советов отсутствовали. Важнее всего, подчеркивал президент «Мидленд-банка», чтобы «они признали в принципе наличие задолженности за эту собственность»[1725]. Это позволит снять напряжение вокруг данного вопроса. Явно банкир был не прочь возобновить прибыльный бизнес с Россией, столь хорошо ему знакомый по опыту курирования Барка.

Но вернемся к делам московским. У Красина все большее раздражение вызывала повседневная реальность жизни советской элиты. Особенно его нервировали входившие в силу требования повсеместной экономии и бережливости, строгого контроля за рациональным расходованием государственных средств, все сильнее напоминавшие знаменитую экономию на свечных огарках времен Николая I. Любые расходы из кассы подведомственных ему учреждений требовали бесконечных обоснований и согласований. Столь приятный дух революционной легкости в распоряжении вверенными тебе ресурсами стремительно улетучивался. «Свинцовый зад бюрократии перевесил голову революции», — именно так характеризует Лев Троцкий набирающие оборот тенденции в государственном и партийном строительстве[1726].

Красин менее романтичен и более категоричен в своих выводах. «Вообще же тут идет отчаянное жмотство, и экономию предписывают сугубую и во всем — с души прет», — делится он своими переживаниями в одном из писем супруге[1727].

Но здесь судьба преподнесла Леониду Борисовичу неожиданный сюрприз. Жизнь показала, что игнорировать интересы столь мощных кредиторов, как Лондон и Париж, у Москвы дольше не получается. Договариваться все же придется, по крайней мере, делать вид, что Москва готова договариваться. И вот Красин, несколько неожиданно для себя, в Париже. Дело в том, что после того, как с подачи лейбористов Великобритания признала СССР, в Западной Европе все словно прозрели: пришло время и им установить дипломатические отношения с Москвой. Дошло до того, что левоцентристское правительство Эдуарда Эррио[1728] почти одновременно с признанием пожелало видеть советским послом во Франции Красина: уж больно он понравился премьеру в ходе личных переговоров по вопросу о возвращении СССР кораблей Черноморского флота, угнанных из Севастополя в Бизерту[1729] во время эвакуации армии генерала Врангеля и переданных впоследствии Франции.

Да и молва об умении, а главное, желании Леонида Борисовича договариваться с западными странами достигла и Парижа. Итак, с июля 1924 г. Красин во Франции. Надо сказать, сам он восторга по этому поводу не испытывает: все его деловые и семейные интересы прочно завязаны на Лондон. Там его семья, там его деньги. К тому же его вгоняют в тоску затяжные дожди, обрушившиеся тогда на Париж. Леонид Борисович все чаще впадает в меланхолию. «…Вот прожил жизнь и никаких полезных вещей, а главное хлеба, за всю свою жизнь не произвел, все на меня другие работают, а я будто занимаюсь толчением воды в ступе или во всяком случае вещами, полезность которых еще надо доказывать»[1730], — слезливо жалится Татарин (именно так он подписывал свои послания к Миклашевской) в одном из писем. Уж явно рассчитывал на сочувствие от возлюбленной, которой писал очень часто, иногда каждый день.

А накануне отъезда из Москвы у Красина состоялся любопытный разговор с Рыковым. Алексей Иванович не стал ходить вокруг да около, а прямо поинтересовался у Леонида Борисовича, как тот намерен на оклад посла содержать две семьи, особенно зная склонность Любови Васильевны спускать деньги на красивую жизнь? Красин назвал необходимую дополнительную сумму — 100 ф. ст. в месяц. Условились, что деньги будут поступать через Горбунова из специального фонда председателя СНК. Этим и ограничится круг посвященных. А Горбунов позаботится переправить их Красину за границу через одного из надежных товарищей, на роль которого согласился Крестинский. На том и порешили. Но прошло больше месяца, а средства Крестинскому в Берлин так и не поступили. Красин, по словам последнего, начал проявлять беспокойство. Однако вскоре Горбунов урегулировал этот вопрос, и деньги стали приходить. Крестинский исправно пересылал их в Париж Любови Васильевне, получая взамен соответствующие расписки[1731].

Крестинский приводит этот факт, а также то обстоятельство, что его постоянно торопили из Парижа с присылкой денег, в качестве доказательства отсутствия у Красина значительных накоплений. Но на этот вопрос можно взглянуть и с другой стороны: не демонстрировал ли Красин таким образом первой супруге, что денег у него нет? Леонид Борисович явно не горел желанием посвящать Любовь Васильевну во все детали своего финансового положения, поскольку к тому времени полностью утратил к ней доверие, а главным образом какую-либо сердечную привязанность. Теперь все его помыслы были устремлены к другой. Тамара и Леночка (так Красин стал называть их дочь после смерти Ленина) — вот его отрада и будущее, и их благополучие для него превыше всего.

А пока мадам Красина-первая, особа весьма деятельная, особенно когда могла вольно распоряжаться деньгами, зачастую ей не принадлежавшими, т. е. государственными или народными, как тогда было принято говорить, осваивала французские просторы. «Любовь Васильевна, — отмечает В. Эрлихман, — охотно игравшая в Лондоне роль торгпредши, перебралась в Париж вместе с дочками, чтобы с еще большим удовольствием играть роль супруги посла»[1732]. И первое, за что она взялась, — обновление за казенный счет здания посольства. Надо признать, к тому времени она вполне смирилась с наличием у ее супруга второй семьи, закрепив за собой роль первой жены султана, что, впрочем, вполне ее устраивало. Любовь Васильевну беспокоило только одно — деньги. И пока Красин мог обеспечивать ей и дочерям более чем безбедное существование, она совершенно комфортно чувствовала себя в роли официальной спутницы жизни столь известного и популярного деятеля, каковым на тот момент являлся Красин, которого она зачастую именовала просто Л. Б. Необходимо отметить, что так ярко проявившаяся в тот период алчность не развилась у Любови Васильевны в последние годы, когда здоровье Красина пошатнулось и стало необходимо задуматься о будущем. Как вспоминал близко знавший ее с молодых лет Соломон, уже к моменту возобновления отношений с Красиным в 1902 г. в ней «не было ничего общего с той курсисткой Миловидовой»: «Жизнь и нужда наложили на нее свою тяжелую руку, и от былого идеализма в ней не осталось уже ничего. Это была зрелая женщина, очень себе на уме, с обывательской хитрецой, с явно выраженными мещанскими стремлениями извлечь из каждого, что можно, для себя и своих, с тяготением к мещанской, дурного тона „шикарности“»[1733]. Они встретились в Крыму, где Леонид Борисович в очередной раз «скрывался» от полиции, а Любовь Васильевна отдыхала с детьми. Старая любовь не ржавеет: страсти закипели вновь. А вскоре, не разводясь с прежним мужем Виктором Оксом, настойчивая дама появилась в доме Красина в Баку с тремя детьми и заявила, что собирается с ним жить. И Леонид Борисович согласился: якобы ему очень докучало внимание местных незамужних дам[1734]. Лично я верю в эту версию биографов Красина с трудом, но факт есть факт: Любовь Васильевна вернулась в жизнь Леонида Борисовича.

Сам же Красин считал время, проведенное в Париже в переговорах о взаимных финансовых претензиях, потерянным впустую. Он рвался в милый его сердцу Лондон — туда, где бурлила политическая и деловая жизнь, а главное, находился мировой финансовый центр. В своих письмах к жене Красин называет Англию «ваш волшебный остров»[1735]. Как видим, Великобритания всегда была притягательным местом для жизни семей крупных функционеров страны, пусть они и именовались большевиками, а не демократами или патриотами. Что-то в этом все же есть…

Тем более, в Великобритании даже в среде высших слоев буржуазии наметились явные подвижки. В который раз Леонид Борисович просматривал полученное из Лондона донесение резидентуры советской разведки, которой удалось раздобыть протокол закрытого совещания президента «Мидленд-банка» с представителями Генерального совета Конгресса профсоюзов[1736] о возможности кредитования России от 9 марта 1926 г.[1737] Уж кого-кого, а Маккенну Красин знал прекрасно. Он отлично понимал, что бывший министр финансов неспроста совершенно «опустил тему [британских] кредитов царскому режиму и займов, предоставленных во время войны». При этом, оправдывая политику «Мидленд-банка» в отношении «Аркоса», он заявил, что дисконтирует векселя общества под обычный процент. А в ответ на критику в адрес возглавляемого им банка за кредитование торговли с Советами заметил, что банк предоставляет средства под товары, которые уже погружены на британские корабли в портах СССР и находятся в пути. Притом добавил, что «Мидленд-банк» намерен делать это и в дальнейшем[1738].

Когда Красин впервые прочитал это сообщение, он даже вздрогнул, запнувшись на словах «царский режим». «Неужели так в подлиннике? — подумалось Леониду Борисовичу. — Или так, по привычке, написали тамошние чекисты?» Красин не успокоился, пока не получил подтверждение: да, все верно — «the Czarist regime». Это был знак, который нельзя переоценить.

«Лед тронулся», — улыбнулся Красин. К тому же он знал, что Маккенна поддерживает очень тесный контакт с Кейнсом, своим бывшим помощником по Казначейству. А тот не так давно, в сентябре 1925 г., побывал в России на праздновании юбилея Академии наук. Много встречался, читал лекции, даже выступил перед сотрудниками Госплана СССР. Еще тогда Красин обратил внимание на этот факт, отметив в письме к Любови Васильевне: «Вообще посещаемость СССР иностранцами сильно возросла, и уже делается модой поехать в Москву»[1739]. После этой поездки Кейнс очень подробно информировал Маккенну о своих впечатлениях. И это окончательно убедило главу «Мидленд-банка» в том, что Советы стоят прочно и надо с ними сотрудничать.

И здесь настроение Красина испортилось: пока надо делать реальные дела в Лондоне, он прозябает в Париже. А тут еще эти французы заявляют вообще о каких-то фантастических суммах претензий к России за национализированное имущество и т. д. — 15 млрд фр. или 600 млн ф. ст., совсем берега потеряли. А он, Красин, должен во всем этом ковыряться, без всяких надежд на прогресс. В этих вопросах он всегда придерживался четкой позиции: предельное сокращение размера долга до разумного предела (в случае с Францией до одного миллиарда франков) и выдача правительственной гарантии на размещение нового займа, желательно на вдвое большую сумму, определенный процент от суммы которого, допустим, в виде половины ставки по кредиту, будет идти на погашение задолженности и, возможно, некоторых претензий крайне ограниченного числа лиц. При этом Красин аргументировал свою позицию тем, что значительная часть суммы кредита будет использована на оплату товаров и заказов в стране-кредиторе, чем будет способствовать поддержанию местной экономики. Однако было понятно, что любое согласие СССР на выплату хотя бы по части претензий со стороны западных кредиторов неизбежно приведет к росту котировок царских ценных бумаг, что в случае Франции особенно актуально. Десятки тысяч мелких рантье только и ждут случая, чтобы зубами вцепиться в советские деньги. Это явление широко наблюдалось после наполеоновских войн, когда Россия стала платить по своим прежним обязательствам, которые лихо взлетели в цене от 2–12 % от номинала во время пребывания Наполеона I со своим разношерстным воинством в Москве до 100 % после начала бегства «великой армии».

Памятуя все это, в итоге в Политбюро пришли к заключению, что можно признать предельную сумму долга перед Францией в 300 млн руб. (где-то 750 млн франков, если считать через эталонную тогда валюту — английский фунт стерлингов). И то в случае гарантии предоставления товарных кредитов на аналогичную сумму на срок от трех до пяти лет[1740]. В дальнейшем было решено согласиться на увеличение размера долга до 400 млн рублей при условии срока выплаты не менее чем 50 лет при средней ежегодной выплате процентов и погашении основной суммы в размере 25 млн руб.

Надо сказать, в советском руководстве уже давно не было единства по этому вопросу. Еще 15 октября 1921 г. Чичерин предлагал признать долги царской России на уровне правительства, назвав необходимость смены курса в этом вопросе «резким поворотом». Это предложение вызвало крайне негативную реакцию у Ленина, который указал, что с целым рядом стран удается договориться и ради удовлетворения аппетитов только Англии и Франции, которые «хотят нас ограбить», «по-моему, никаких уступок и шагов делать не следует». А раз так, то «на их „недовольство“ этим не будем обращать внимания»[1741]. А что касается долгов, то вполне будет достаточно и заявлений Красина.

Так что впасть в меланхолию советскому послу было очень даже легко. В силу нестабильности политической ситуации во Франции и резкой критики со стороны правых Эррио, признав СССР, затем «задергался» и, «чтобы успокоить напуганных буржуа и показать себя благонадежным»[1742], начал демонстрировать жесткий подход к развитию двусторонних отношений. Как результат, переговоры забуксовали, один кабинет настолько быстро сменялся другим, что на полноценную проработку сложных вопросов, которыми, несомненно, являлись проблемы урегулирования российской задолженности по многочисленным займам прежнего режима, а равно и выплаты компенсаций, просто не хватало времени. Стоит только раззнакомиться с одним министром, не успеешь оглянуться, как в его кресле сидит совсем другой человек, «а когда в доме пожар, то о цвете обоев уже мало разговаривают»[1743]. «…Из-за ихних министерских и других кризисов я привязан к этому месту и все еще точно не могу сказать, когда можно будет отсюда вырваться! Каждый день предпринимаю разные попытки как-либо двинуть дело, но что поделаешь с людьми, которые сами не знают, что с ними будет завтра. Надо удивляться расхлябанности этой пресловутой демократии!»[1744] — делится Красин своими горестями с Миклашевской.

Возможно, в силу и этих обстоятельств Леонид Борисович расценивал пребывание в Париже скорее как замаскированную ссылку, попытку недоброжелателей изолировать его от операций с советским золотом, чем как важную государственную миссию. Это ощущение усиливалось тем, что ответственные за безопасность товарищи из посольства всячески ограничивали передвижение Красина по городу, поскольку у ворот резиденции задержали вооруженную револьвером экзальтированную даму, якобы намеревавшуюся его убить. К тому же Леонида Борисовича сразу узнают на улице, вокруг собираются зеваки, что его чрезмерно нервирует. Такова дань популярности.

На новом месте Красин незамедлительно предпринял попытку вернуться к любимому делу — торговле драгоценными металлами, ведь с 1923 г. он, наравне с Сокольниковым, отвечал за экспорт платины. С этим фактом связаны интересные события.

Необходимо отметить, что, поиздержавшись в золоте, большевистская верхушка неожиданно для себя обнаружила новый источник дохода — платину. Цена на нее с 1911 по 1915 г. превышала этот показатель для золота и составляла 9,5 ф. ст. (44,85 долл. США) за 1 унцию. А к январю 1920 г. поднялась до 38,1 ф. ст. (145 долл. США) за 1 унцию.

Стремительный рост цен на платину и открытие нового Клондайка буквально поразили воображение правящей верхушки в Москве, ведь добыча этого металла в России прогрессировала довольно успешно. И к 1913 г. в империи производилось 90,5 % всей мировой добычи платины — 157 735 унций или 5 072 кг (в то время как Колумбия — вторая по объемам — произвела 483 кг, или 8,6 %). Надо сказать, Россия имела давнюю традицию добычи этого драгоценного металла, но прежнее руководство страны никак не могло найти ему применение. Идеи внедрить платину в обращение, дабы компенсировать нехватку золота, занимали еще знаменитого министра финансов Александра I и Николая I Е. Ф. Канкрина. Пытались чеканить и монету из платины, однако она так и не нашла своего места на рынке. В основном этот металл использовался для создания драгоценностей с царским вензелем (перстней, табакерок), которые служили в качестве наградного фонда. Поощрение такого вида как для военных, так и для гражданских чиновников широко практиковалось при монархии.

Четырехкратный рост цен на платину буквально взорвал ситуацию: на мировой рынок хлынула масса товара. Результат получился ожидаемый: 28 июня 1920 г. цена резко упала — до 18 ф. ст. (71,5 долл. США) за 1 унцию. Перед советскими представителями за границей настоятельно ставилась задача хоть насильно, но продать хотя бы несколько унций, дабы избежать обвинений в саботаже указаний инстанции. Но выходило здесь не очень: спрос был куда хуже, чем на золото.

Множество советских деятелей пустились во все тяжкие, лишь бы только успеть урвать хотя бы свою малую часть от стремительно сокращающегося драгоценного пирога России. Валютная лихорадка охватила все ведомства, которые бросились яростно доказывать, что именно им крайне необходимы фонды в иностранной валюте, выдвигая для их получения любые предлоги, главное — добиться возможности запустить руки в закрома Гохрана. А разве могло быть иначе? Ведь Ленин четко сформулировал задачи, стоящие перед этой структурой: «…дело Гохрана: собрать, сохранить, реализовать»[1745]. Первые две задачи вполне понятны, а вот по третьей возникают вопросы: в интересах кого реализовать и кто будет этот процесс контролировать? Вот тут-то и развернулась основная борьба.

Невероятную активность в этой сфере развил Каменев. Буквально сразу же возле него появились некие французские купцы, подсунувшие ему проект создания «смешанного общества», которому надлежало незамедлительно предоставить 60 пудов платины (почитай, тонну!) для реализации за границей. Каменев, только 14 сентября 1922 г. занявший пост заместителя председателя СНК РСФСР и заместителя председателя СТО, всячески лоббируя сделку, не поленился лично позвонить по телефону Сталину уже 13 ноября и настойчиво попросил его незамедлительно завизировать договор. Ознакомившись с документами, поступившими от Каменева, Сталин буквально взбеленился. «В этом проекте договора нет никаких элементов „смешанности“ (платина вся наша, у французов нет никакой платины, они просто комиссионеры по продаже платины, причем надо полагать, что, так как платина является почти монопольным товаром, они, французы, постараются продать минимум платины для того, чтобы угодить американским продавцам платины и дать им возможность продать американскую платину втридорога), а, наоборот, весь договор представляет сплошное издевательство над Россией», — писал он Ленину в тот же день. Сталин посоветовал Каменеву договор аннулировать, а взамен предложить «французам известный процент с общей суммы реализуемой платины за комиссию»[1746]. О чем и написал Ленину. В результате столь энергичной позиции Сталина вопрос о создании «смешанного общества» был закрыт, а грабительский проект Каменева — похоронен.

Но к середине 1923 г. платина вновь возросла в цене до 115 долл. США за 1 унцию. На рынке царствовала Колумбия, где в 1923 г. было произведено 45 тыс. унций платины. Россия несколько отстала, но все же сохранила приличный уровень добычи — 30 тыс. унций. В следующем 1924 г. в России произведено уже 55 тыс. унций платины[1747].

И вот этим богатством следовало попытаться разумно воспользоваться. Сталин, пытаясь если не предотвратить расхищение валютного фонда страны, то хотя бы как-то упорядочить процесс экспорта, настоял, чтобы операции с платиной были переданы в ведение Сокольникова и Красина — наиболее компетентных, на его взгляд, в этом вопросе людей в советском руководстве. И в итоге своего добился. Весной 1923 г. прошли первые сделки по продаже платины за границу.

Нельзя сказать, что Красина новое поручение сильно вдохновило. В июле 1923 г. он становится наркомом внешней торговли теперь уже СССР. Но для себя он все решил: «Настроение хорошее, на все вещи смотрю с точки зрения „наплевать“ и так и дальше предполагаю»[1748].

И вот теперь назначение в Париж с сохранением должности наркома. К тому времени Красин уже серьезно болен, хотя некоторое облегчение и восстановление работоспособности принес длительный отдых с дочерьми в августе — сентябре 1924 г. в Венеции, под крылышком его поклонника Муссолини, и дурацкие указания из Москвы, типа расширения любой ценой экспортных продаж платины, заставляют его страдать еще больше, чувствуя собственное бессилие перед системой[1749].

Все это укрепляло самого Леонида Борисовича во мнении, что новое поручение партии на самом деле являлось не чем иным, как имитацией кипучей деятельности, что откровенно бесило его. К тому же резко ухудшилось его здоровье: трудно стоять, сидеть, большую часть времени он проводит лежа. Все чаще, пристрастившись делать это еще в Москве, прибегает к процедуре переливания «молодой крови». Причем в Париже поначалу донорами выступают его дочери. Чаще других Катя. «Доноров у меня три своих, — отмечает он в одном из парижских писем, — гоняю я их с собой при перекочевках, как стадо своих коров»[1750]. Применяются и другие методы лечения, зачастую весьма болезненные. Правда, все неприятности несколько скрашивает приезд в Париж Марочки Чункевич, которую он не забывает посещать иногда даже сразу после медицинских манипуляций[1751].

Но это совершенно не мешает ему пространно, в малейших деталях описывать свое лечение другой, столь же горячо любимой женщине. «Болезнь, должно быть, давно ко мне подкрадывалась, и периоды зеленого цвета лица и повышенной утомляемости, вероятно, вызывались у меня уменьшением числа красных шариков, — делится он своими невзгодами с Тамарочкой Миклашевской. — Я теперь тоже на даче, полчаса езды от Парижа… В город я езжу 2 раза в неделю, на переливания, в очень покойном автомобиле, могу даже, если захочу, растянуться в нем и ехать лежа»[1752].

Признаюсь, меня поражает, как при своем положении и таком состоянии здоровья Красин умудряется писать такое количество столь пространных писем Миклашевской. Вероятно, образ любимой женщины, молодой и полной сил, поддерживает его жгучую надежду на выздоровление, он упорно борется со своим тяжелым недугом («врачи, склонные к оптимизму, находят, будто бы и тут есть заметные улучшения»), ибо имеет главную цель — вернуться в Лондон. Но тут же проскакивают и нотки отчаяния, если не обреченности: «Нельзя длительно вести жизнь вампира, питаемого даже честной коммунистической кровью»[1753].

И хотя Красин, как мы видим, не утратил чувства юмора, намекая, что среди его многочисленных доноров есть немало французов левых убеждений и он теперь подлинный интернационалист по крови, положение мало располагает к радостному восприятию окружающей реальности: на болезненное состояние накладываются сложности работы, когда ему приходится принуждать себя заниматься делами, мало рассчитывая на успех.

СССР даже принял участие в марте 1925 г. в выставке в Лионе, где в советском павильоне были стенды с образцами советской платины в слитках и изделиях. Когда Красин прибыл для осмотра экспозиции, то пришел в негодование. «Вы что, всерьез собираетесь торговать на ярмарке платиной? Что вы, с ума сошли? Платину же не продают на ярмарке!» — обрушился он на организаторов.

Всего предполагалось продать в Париже 70 тыс. унций платины одной партией по цене 110 долл. за унцию. Но местные фирмы соглашались максимум на 3200 унций — примерно 100 кг. По твердой цене никто не хотел рисковать. Все стремились работать за комиссию[1754].

Надо сказать, и усиленная распродажа платины не спасла положения: денег на проводимую Сталиным индустриализацию требовалось все больше, а золота в закромах, несмотря на определенные успехи в наращивании его добычи, становилось все меньше. Вряд ли лоточные методы торговли платиной могли исправить ситуацию с резервами. Пройдет не так много времени, и Шейнман, впадавший в подлинные истерики на совещаниях по вопросам дополнительной эмиссии рубля, 16 июля 1928 г. письменно предупредит председателя СНК Рыкова, что «ножницы, образовавшиеся ввиду роста денежной массы и сокращения золотых ресурсов, будут продолжать раздвигаться и в IV квартале, и в I квартале, как ввиду потребностей внутреннего рынка, так и в связи с предстоящим вывозом золота», из-за чего «продолжать эмиссию с соблюдением действующих узаконений нет возможности», а «вопрос о мероприятиях по восстановлению наших золотых ресурсов больше не терпит никакого, хотя бы самого краткого, отлагательства»[1755].

Возможно, дополнительную досаду у Красина вызвал тот факт, что теперь большое влияние в области торговли платиной приобрел его недавний подчиненный Лазерсон, который, оперившись, отдалился от ставшего к тому времени уж слишком назойливым покровителя и сменил должность представителя валютного управления в Лондоне на заведование коммерческой частью генеральной агентуры Наркомфина в Берлине?[1756] Трудно сказать, но очевидно одно: подобный дилетантский подход не мог удовлетворить Красина, ему было тесно во Франции, где почти все его раздражало. Возможно, исключение составляли только визиты к Марочке Чункевич. И хотя к тому времени у него там под рукой находился выкупленный при его участии «Евробанк» (Eurobank)[1757], по факту Красин стремился в милую его сердцу Англию, хотя и понимал отсутствие перспектив в решении этого вопроса. «Так бесплодно и глупо было это годичное сидение в Париже», — писал он жене[1758]. Позволю себе предположить, что Красина в первую очередь злит не несговорчивость французов, а то, что его устранили из Лондона — на тот момент основного финансового центра мировой экономики и, главное, — торговли золотом. Денежные потоки, которые идут в том числе и через фактически управляемый им Московский народный банк, из Парижа ему попросту трудно контролировать. Он буквально рвется в Лондон. Вероятно, к этому побуждает его и стремительно ухудшающееся состояние здоровья. Красину все хуже, он подолгу лечится, практически перестает работать. Дело настолько плохо, что ему приходится все чаще переливать кровь. Французские врачи уже прямо говорят его дочерям, которыми вновь выступают донорами, что положение их отца практически безнадежно.

Очевидно, Леонид Борисович, сознавая, что его жизненный путь близится к завершению, стремится в Лондон только с одной целью: урегулировать свои финансовые дела, дабы обеспечить безбедную жизнь обеим любимым женщинам и дочерям. Хотя, как и каждый тяжело больной человек, Красин не теряет надежду на счастливый билет, на внезапное исцеление.

Надо сказать, перед отъездом в Париж ситуация для Красина складывалась не лучшим образом. С уходом в мир иной вождя «господин положения» занервничал. «Весть была неожиданная, как удар молнии из ясного неба», — так передал свои чувства Красин в момент получения известия о смерти Ленина в письме Тамаре Миклашевской — наиболее близкому на тот момент в его жизни человеку. И далее он добавляет фразу, смысл, которой, на мой взгляд, весьма символичен для понимания состояния Леонида Борисовича: «Ну вот, теперь будем жить без него»[1759]. Прошло всего лишь два дня, как не стало Ленина — руководителя, партнера и на каком-то этапе соперника, вполне понятного и привычного для Красина. Несмотря на все противоречия, они в конце концов притерлись друг к другу, понимали расстановку сил, границы возможного и в целом уважали взаимные интересы.

И вот теперь вся эта отлаженная система отношений рухнула. Нужно снова искать свое место в советской иерархии, что на текущий момент означало для Красина необходимость определиться с выбором покровителя. Леонид Борисович понимал, что обеспечить его безопасность и благополучие может только Сталин. Леонида Борисовича в то время очень заботит отношение к нему Иосифа Виссарионовича, стремительно набирающего политический вес. Ибо он сознает, что именно от Сталина во многом зависит решение этой проблемы. Но здесь существовали некоторые сложности, ибо не все гладко было в последнее время в их отношениях, особенно в принципиальных для Красина вопросах, таких как сфера его исключительных полномочий.

Со своей стороны, Сталин в 1920-х гг. неоднократно высказывался за ослабление или даже отмену монополии внешней торговли. Его поддерживал Сокольников, полагавший, что в целях преодоления товарного голода хотя бы ограниченному кругу предприятий, в частности государственным трестам, кооперативам, следует разрешить самим приобретать товары за рубежом. Все наркоматы, поощряемые сговорчивостью Зиновьева и Бухарина, буквально рвались напрямую торговать с иностранными партнерами. Это создавало крайне сложную ситуацию для НКВТ, который многие рассматривали как бюрократическую препону на пути эффективного хозяйствования. Красин же полагал, что импорт дешевых товаров разрушит неокрепшую советскую экономику. В сентябре 1925 г. он встречался со Сталиным по этому вопросу «и, к удивлению, он [Сталин] занял очень примирительную позицию». Хотя после недавнего конфликта по вопросу передачи в концессию иностранцам золотодобычи Красин определенно нервничал: как скажется этот факт на его отношениях с генеральным секретарем? Ибо тогда прошло решение, против которого выступал Сталин, но за которое ратовал Леонид Борисович. Мелочь вроде бы, но кто его знает. Остальные функционеры колебались. Даже Троцкий, отмечает Красин, «путается сейчас самым невозможным и позорным образом и лишний раз подтверждает для меня лично давно очевидную неспособность свою разбираться как следует в хозяйственных вопросах, не говоря уже о всякой публике помельче»[1760]. Хотя, следует признать, мнение последнего в то время уже значило немного.

Вполне возможно, к тому времени Сталин еще не забыл их совместного громкого дела в Тифлисе, когда по разработанному Красиным плану группа боевиков во главе с самим «товарищем Коба» 25 июня 1907 г. «взяла» инкассаторскую карету, перевозившую около 300 тыс. рублей в Тифлисское отделение Государственного банка. Тогда этот «экс» прогремел, считай, на всю Европу, ибо партийных активистов ловили по всем западным столицам при попытке обменять банкноты достоинством в 500 руб. на местную валюту: царские власти разослали номера купюр, похищенных при дерзком налете, полиции всех ведущих европейских стран.

И здесь дополнительным источником беспокойства становится совершенно, казалось бы, далекий факт. В Париже, например, «присел» по этой причине будущий нарком иностранных дел Литвинов, тогда еще некто М. М. Валлах. Это происшествие и заложило во многом основы глубокой взаимной неприязни. Красин считал именно Литвинова ответственным за провал операции по обмену 500-рублевых купюр из-за нарушения правил конспирации. Литвинов отнесся к делу предельно легкомысленно, совершенно не продумал легенду появления у него этих денег. Был задержан французской полицией при попытке обмена в банке одной из банкнот на иностранную валюту. При аресте растерялся. В ходе обыска на квартире у него нашли еще несколько билетов из той же партии. Французы не выдали Литвинова России, а ограничились лишь выдворением из страны, но осадочек, как говорится, остался.

Самому Красину удалось избежать широко раскинутых полицейских сетей: благодаря хорошему знанию химии он сумел при помощи сообщников предварительно «подправить» серийные номера на банкнотах и не только успешно пополнить таким образом партийную кассу, но и существенно улучшить собственное материальное положение[1761]. Правда, тогда не обошлось без скандала. Ленин, прознав про «фарт» Красина, потребовал переправить ему часть денег в эмиграцию. Но Леонид Борисович резонно предположил, что в России для подполья они нужны больше. Владимир Ильич обиду вроде бы проглотил, но оскорбление запомнил. Осадочек остался надолго.

И вот теперь судьба Красина во многом оказалась в руках Литвинова[1762]. И как эта неприязнь, имевшая столь давние и прочные корни, могла сказаться, гадать особо не приходится, ибо конфликт между ними, по образному выражению Ленина — «кашу»[1763], так и не удалось устранить. «Каша» осталась, несмотря на личное вмешательство вождя, уговоры и разбирательства на Политбюро ЦК. Решение вопроса с заменой Раковского в Лондоне, явно не без усилий Литвинова, затягивалось, хотя сам Христиан Георгиевич, как и многие болгары, обожавший Францию и все, что с ней связано, был явно не против перебраться в Париж. Красин нервничал. «…Я все более теряю вкус к дипломатической работе, и она меня влечет к себе все меньше и меньше», — делится он своими ощущениями с супругой в те дни[1764].

Ситуацию мог разрулить только лично Сталин. И, о чудо, вскоре после памятной встречи в сентябре 1925 г. вопрос об «обмене послов» — переводе Красина в Лондон, а Раковского в Париж — был рассмотрен Политбюро ЦК ВКП(б) 22 октября 1925 г. и оформлен решением ЦИК СССР от 30 октября 1925 г.

Но Красин, хотя и с удовлетворением, в отличие от членов своей семьи, воспринял эту перемену в своем положении, все же считал действия Москвы запоздалыми. Опять-таки, возможно, сказывались проблемы со здоровьем.

1 мая 1926 г. в Англии начинается забастовка горняков в знак протеста против локдауна, объявленного владельцами шахт. 3–12 мая в их поддержку проходит всеобщая стачка, в которой приняло участие более 5 млн трудящихся наиболее важных отраслей экономики. Политбюро решает прекратить поставки в Великобританию угля и нефти морским путем в знак солидарности с бастующими. Британским пролетариям направлено около 12 млн руб. помощи «от советских рабочих» (хотя иногда деньги шли прямо из госбюджета в счет «будущих пожертвований» пролетариев уже советских).

Конечно, Политбюро не имело никакого отношения к решению рабочих батумского порта прекратить погрузку бензина на английские пароходы «Валлетта» и «Люминус» — международная солидарность профсоюзов, знаете ли. Что делать, если у докеров Батуми такой мощный профсоюз и столь обостренное чувство солидарности с английскими горняками. Здесь как бы повторилась ситуация лета 1920 г., когда батумские докеры, несмотря на угрозы британских военных, отказывались обрабатывать грузы, предназначенные для армии генерала Врангеля в Крыму, а транспорт с бензином так вообще сожгли. В общем, пролетарская совесть не позволяла им выполнять заказы, преступные с точки зрения рабочей солидарности, что тогда, что теперь. Пришлось так и ответить британским дипломатам в Москве. Но в итоге советским властям после больших усилий все же удалось уговорить принципиальных докеров порта Батуми, и суда были загружены.

Однако тут очень не ко времени прогрохотал громкий дипломатический скандал, когда тогдашний премьер-министр Стэнли Болдуин, процитировав конкретные документы, раскрыл факты причастности советских дипломатических структур к поддержке бастующих, которые стали ему известны от службы дешифровки британского МИД. То, что удавалось скрывать годами, вылезло на поверхность: англичане давно и на постоянной основе читают шифропереписку советского посольства[1765].

Итак, дорога в вожделенный Лондон была открыта. Но реально она заняла у Леонида Борисовича почти год: к новому месту службы он прибыл вместе с Любовью Васильевной только 28 сентября 1926 г. (дочери с удовольствием остались в Париже). Все это время с момента решения ЦИК СССР он проходил лечение во Франции. Как заметил в своих воспоминаниях И. М. Майский, работавший тогда в посольстве советником и, как он сам утверждал, являвшийся его «непосредственным» помощником, «Красин приехал в Лондон с большими планами и надеждами»[1766]. Но все же главное, что двигало Леонидом Борисовичем, — не дать бесследно исчезнуть тем сокровищам, которые ему удалось создать не без участия Ллойд-Джорджа.

Кстати, вскоре после приятной новости о переводе в Лондон произошло событие, известие о котором довольно сильно отравило настроение Леониду Борисовичу, особенно после истории с концессией Лесли Уркарта. 14 декабря 1925 г. в Москве были заключены концессионные соглашения сроком на 45 лет на разработку японскими компаниями угольных и нефтяных месторождений на Северном Сахалине.

Надо отметить, японцы давно и целеустремленно шли к этой цели: их неудержимо влекла нефть Сахалина. Юга острова им было мало. Еще в 1916 г. они обращались к правительству России с просьбой разрешить разведку на нефть на Северном Сахалине. Но в Петрограде отреагировали на эту инициативу негативно, опасаясь крайне активных соседей[1767].

Ну, а с учетом неразберихи, воцарившейся в России после октября 1917 г., для японцев открылись огромные возможности. Ситуация на Сахалине резко изменилась с апреля 1918 г. Японцы, почувствовав свою силу, перешли к конкретным действиям. В северной части острова появились крупные партии японских геологов-нефтяников, которые, прикрываясь договорами с российскими купцами, рьяно занялись разведкой. В мае 1919 г. в Токио был образован консорциум «Хокусин кай»[1768], созданный специально для добычи нефти на русском Сахалине. Фактически им руководило военно-морское ведомство Японии. В апреле 1920 г. японцы уже открыто оккупировали весь остров. Они даже оказали давление на американскую нефтяную фирму, представители которой пытались начать работы на Сахалине, и вынудили янки временно отказаться от этой идеи. Японцы начали активную хищническую эксплуатацию месторождения, теперь известного как Охтинское, пробурив несколько десятков скважин. Вывоз нефти, а она оказалась очень высокого качества, в Японию шел в значительных объемах и совершенно бесконтрольно со стороны России. Когда в сентябре 1923 г. мощное землетрясение разрушило стратегические нефтехранилища японского флота на побережье Токийского залива и 2 млн т нефтепродуктов просто вылились в море, именно за счет сахалинской нефти японцам удалось восполнить утраченные ресурсы[1769]. Вынужденные в 1925 г. вернуть СССР на условиях Портсмутского договора Северный Сахалин, японцы добились от Москвы согласия на ведение там хозяйственной деятельности, в частности получение концессий.

С советской стороны документы о концессиях подписали председатель Высшего совета народного хозяйства (ВСНХ) СССР Ф. Э. Дзержинский и, что особенно уязвило Красина, нарком иностранных дел М. М. Литвинов. (Конечно, невольно вспоминается пословица: что позволено Юпитеру, то не позволено быку. Кто есть кто, определяйте сами. Но ведь именно Дзержинский и Литвинов сделали все, чтобы расстроить сделку с Уркартом.) С японской — глава Северно-Сахалинской компании нефтяных предприятий (The Northern Sakhalin Company of Petroleum Enterprises, Кита Сагарен Секио Кигио Кумиай), адмирал в отставке Сигэцугу Накадзато. Но здесь присутствовала маленькая хитрость Токио: на самом деле, по японским документам, Накадзато находился в резерве флота, т. е. был действующим военным. В советских материалах он известен как «представитель военно-морского ведомства Японии Сигэцугу Накадзато».

Однако для нас определенно представляет интерес то обстоятельство, что речь в данном случае идет об известном уже нам капитане 1-го ранга Сигэцугу Накадзато — командире крейсера «Касуга», на котором из Владивостока безвозвратно уходило за кордон русское золото. Просто этот офицер к тому времени уже стал адмиралом.

Под нефтяную концессию отводилось 5940 акров нефтяных полей Северного Сахалина. Также разрешалось вести разведку на нефть еще на площади в 433 квадратные мили. По результатам 50 % обнаруженных запасов углеводородов отходило японцам. Не буду расписывать все детали концессионного соглашения, но они были весьма привлекательны для японцев[1770].

Надо признать, вице-адмирал Накадзато оказался не только отличным капитаном крейсера, но и хорошим хозяйственником. Образованная в июне 1926 г. в Токио акционерная Северно-Сахалинская нефтяная компания[1771] под его руководством действовала весьма эффективно. Уже в 1931 г. на Охтинском месторождении японцами были добыты 200 тыс. т нефти. Своего пика производства Северно-Сахалинская нефтяная компания достигла в 1933 г. и продолжала промысел до 1944 г., хотя к 1940 г. добыча упала до 43,7 тыс. т. Особую заинтересованность в Северно-Сахалинской нефтяной компании проявляло Морское министерство Японии, которому требовалось топливо для боевого флота[1772]. Сам же Сигэцугу Накадзато в отставку вышел только в 1938 г.

Лишь в середине 1943 г. японцы отказались от вышеупомянутых концессий на Северном Сахалине, и то под большим давлением со стороны СССР как союзника США по антигитлеровской коалиции. Окончательное соглашение о прекращении действия договора о концессиях подписано в 1944 г. Советский Союз выплатил японской стороне символическую компенсацию в 5 млн рублей. За 18 лет эксплуатации на месторождениях острова добыто свыше 2 млн т нефти, которая пошла главным образом военному флоту Японии. Некоторые исследователи считают, что нежелание Японии вступать в войну с СССР, несмотря на все потуги Берлина заставить союзника нанести удар на Востоке, было во многом продиктовано стремлением Токио сохранить источники нефти на Сахалине. Ведь Япония, вовлеченная к тому времени в крупномасштабную войну с США и Великобританией, крайне нуждалась в топливе для своего флота, авиации и армии.

А пока в Лондоне старина Ллойд-Джордж явно скучал без Красина. Надо сказать, это чувство привязанности сохранилось у него на долгие годы. И стоило только затронуть тему англо-советских торговых связей, он незамедлительно вспоминал Леонида Борисовича. «Я знал Красина — это был очень умный, образованный и честный человек», — неизменно заявлял он.

С назначением Красина вновь в британскую столицу Ллойд-Джордж сделал все, чтобы не упускать из виду деятельность Леонида Борисовича. Доверить столь деликатное задание он мог только одному человеку — Фрэнсис Стивенсон. Тем более что она была теперь лично заинтересована в делах с Красиным, поскольку именно это сотрудничество обеспечивало бесперебойное поступление средств, столь необходимых ей для развития приобретенного на ее имя поместья. А стоило это недешево! И верная Фрэнсис не подвела. «Секретарша Ллойд-Джорджа сделалась другом семьи Красина», — особо отметил Семен Либерман[1773]. И это интереснейшее для нас свидетельство!

Полагаю, к тому моменту Красин для себя уже окончательно принял важнейшее решение: не возвращать в СССР семью после своего ухода с должности посла в Великобритании. В начале 1926 г. он с пометкой «private and confidential» пишет жене: «На случай, если бы в официальном моем положении произошла перемена (в Лондоне), я постараюсь бы, конечно, минимум до лета оставить вас там, а после либо перейти на более приватное положение и жить в Англии же, или переселиться куда-либо, где дети смогли бы учиться, например, в Швейцарию или во Францию, и где жизнь не столь дорога»[1774]. Как намеревался поступить он сам? Утверждать твердо я не могу, но вполне допускаю, что и сам Леонид Борисович мог бы стать еще одним из высокопоставленных советских невозвращенцев. Думать так нам дает основания его фраза из упомянутого письма. Давайте перечитаем ее еще раз: «…после либо перейти на более приватное положение и жить в Англии же, или переселиться куда-либо…» Да, психологически он был готов «вообще развязаться с Россией» и перебраться «куда-либо». Как мы помним, одним из таких «куда-либо» могли стать США. И если ранее Красина останавливают опасения по поводу путешествия через океан при постоянной угрозе кораблям со стороны германских подводных лодок и поэтому куда лучше подобрать соответствующую работу, «что даст мне возможность бывать или даже жить в Берлине»[1775], то с окончанием войны эти препятствия отпали. Теперь Америка не кажется такой уж далекой.

Рисковал ли Красин в случае такого выбора своей дальнейшей судьбы? Полагаю, особо нет. Вряд ли в Кремле решились бы тронуть настолько известного в мире человека. Скорее всего, попытались бы договориться, откупиться в крайнем случае. Нашли бы (или создали специально под него) какую-нибудь малозначимую, но неплохо оплачиваемую должность в обмен на обещание помалкивать. Пример тому — А. Л. Шейнман. Но это все только предположения… Л. Д. Троцкого тоже долго не трогали.

Внешне Красин пока что никак не демонстрирует своих намерений. Он активно включается в работу, благо наступает временное улучшение состояния здоровья. Одним из первых встречается со своим старым знакомым Остином Чемберленом, занимающим теперь кресло главы МИД. И диалог вроде бы налаживается.

Надо сказать, результаты первых контактов Красина в Лондоне устраивали далеко не всех в Москве. Многие из советских руководителей полагали, что полпред в Великобритании занимает соглашательскую позицию, постепенно сдавая интересы СССР. «Англия все больше и больше нас окружает стальными сетями», — пишет Ф. Э. Дзержинский В. В. Куйбышеву 3 июля 1926 г.[1776] Именно так виделась многим тогда в столице СССР политика Лондона.

Дзержинский — к тому моменту уже очень печальный рыцарь революции — не мог смириться с тем, что творилось в стране: коррупция и взяточничество достигли невиданного размаха, поражая все живое в народном хозяйстве. Измотанный бесконечной борьбой с Шейнманом, Фрумкиным и десятками им подобных «совбуров», то бишь советских бюрократов, когда «маленькая бумажка проходит через 32 руки», а «согласования вопросов превращаются у нас часто в карикатуру», Феликс Эдмундович подает в отставку с поста председателя ВСНХ.

Дзержинский скоропостижно умер после предельно эмоционального и жесткого выступления на пленуме ЦК 20 июля 1926 г.[1777]

Красин, вероятно, в силу того, что сам был тяжело болен и, допускаю, задумывался, сколько ему еще раз отмерено встречать утро, весьма остро отреагировал на кончину Дзержинского. «Очень огорчило меня только что полученное известие о смерти Феликса Эдм[ундовича Дзержинского]. Чистый и честный был человек, рыцарь без страха и упрека»[1778], — делился он своими переживаниями с Тамарой Миклашевской.

Период относительно нормальной работоспособности Красина оказался недолгим. Опять начались регулярные переливания крови — английские врачи следовали в том же русле, что и французские. Вскоре доноров среди персонала посольства стало не хватать: промежутки между процедурами становились все короче и короче, равно как и эффект от их проведения. Приходилось уже и среди членов советской колонии изыскивать все новых и новых подходящих желающих поделиться своей кровью с послом. Затем состояние Красина резко ухудшилось: он слабел на глазах и практически не выходил из своей спальни. Прием по случаю 7 ноября проводила… Любовь Васильевна: ей было не привыкать к роли «первой леди» советской колонии.

Надо сказать, Любовь Васильевна еще в первый период пребывания Красина в Лондоне очень быстро освоилась в местных условиях, открыв у себя в особняке своего рода светский салон, куда также имели доступ известные и состоятельные лица из числа русской эмиграции. Семен Либерман, чей сын учился в частной школе в Англии и жил в семье Красина, являлся для Леонида Борисовича надежным и постоянным источником информации об устройстве этого интимного мирка, созданного супругой вокруг «пламенного революционера». «Лица, желавшие повидать Красина, обращались обычно к Любови Васильевне, которая их приглашала на чай»[1779]. И, следует признать, Любовь Васильевна имела на Красина «громадное влияние»[1780].

А далее — семья за столом, и тут появляется Красин. «Среди гостей, которых ему представляла Любовь Васильевна, было немало русских эмигрантов, ненавидевших советскую власть и не скрывавших своих политических взглядов. Но они охотно вступали в коммерческие отношения с Россией и были очень полезны, почти необходимы в первый период деятельности Красина в Лондоне». «Через этих близких к нему лиц [уж не любовниц ли?] в его среду подчас проникали не совсем чистоплотные, рваческие элементы, с откровенной надеждой нажиться на связях с советским послом»[1781].

После смерти Красина его супруга никогда не приезжала в СССР, а осталась охранять, как она выражалась, роскошный семейный особняк в Лондоне. Москву же больше заботили настойчивые слухи, циркулировавшие на Западе, о многомиллионном наследстве, которое досталось после Красина его жене. Уж очень было любопытно ее об этом настойчиво поспрошать. Но Любовь Васильевна оставалась настороже. «Эти ужасные большевики употребляют все свое пропагандистское искусство для того, чтобы уговорить меня уехать с ними, — жаловалась она в перехваченном чекистами письме к дочери Кате. — Трудно будет жить за границей, но коммунистический рай не тянет меня»[1782].

Глава 20. Маленькие тайны огромной личности

У выдающихся людей тоже бывают простительные слабости. Были они и у Ллойд-Джорджа, скрытые от посторонних взоров (по крайней мере, он так думал). Первая — женщины, вторая — любовь к золотой монете, точнее, к неограниченному, в понятии нормального человеческого потребления, количеству соверенов. И если первая страсть, вносящая в жизнь мужчины удовольствия и разнообразие, вполне понятна, пусть и не всегда безобидна и простительна, то вторая, как правило, более порочная, толкающая на преступления, но именно она наиболее всепоглощающая, ибо только она дает ощущение полной власти, зачастую тайной, но от того не менее значимой и осязаемой.

Ллойд-Джордж, в отличие от многих других британских политиков и аристократов, был мужчиной правильной ориентации. Настолько правильной, что, как отмечал его многолетний ближайший помощник, «не любил видеть мужчин в своем окружении»[1783]. В то же время Ллойд-Джордж был ну очень уж увлекающимся! Сексуальные аппетиты политика явно зашкаливали. Он не мог, а скорее всего, по моему убеждению, не хотел останавливаться. Прекрасно сознавал, чем рискует, и постоянно находился на грани фола. Но, по-моему, это постоянное ощущение опасности только добавляло остроты в его стремление к романтическим приключениям. Ах, как они похожи в этом с Красиным. Возможно, отчасти и по этой причине оба политика хорошо ладили и понимали друг друга, словно настроенные на одну волну — жажду самых первородных мужских удовольствий в дамских объятиях.

«У него были все качества, необходимые великому политическому лидеру, кроме — самоограничения», — как-то заметил о Ллойд-Джордже один из хорошо знавших его друзей. Действительно, поистине неутомимый, он всегда пребывал в непреходящем поиске новых партнерш, новых ощущений, новых страстей. Порой казалось, что секс необходим ему как подзарядка аккумуляторов энергией, ибо после очередного романтического приключения он весь как бы взрывался потоком идей, буквально рвался в бой с политическими противниками. Особенно благоприятно отражались новые интриги на его ораторских способностях. В такие дни Ллойд-Джордж выступал с необычайной страстностью. Казалось, его магия с какой-то неотвратимой силой обрушивается на аудиторию, заставляя всех ему слепо верить, почитая за истину каждое произнесенное им слово. В такие моменты он воздействует на людей, словно гипнотизер. И ему все равно, кто перед ним — всего несколько человек или полный стадион публики.

Надо сказать, в поисках сексуального удовлетворения для Ллойд-Джорджа не существовало ни моральных тормозов, ни этических границ. Он не удержался даже от романа с женой своего старшего сына. И с годами его сексуальная активность мало менялась. Седина не мешала ему чувствовать себя неотразимым хищником, хотя это, увы, уже далеко не соответствовало действительности. Его обвиняли в том, что он управлял собственным имением и штатом служащих, словно «частным борделем», где ни одна более-менее привлекательная женщина не могла избежать его домогательств. За что сотрудницы дружно именовали Ллойд-Джорджа «старым козлом»[1784]. И все же они — и пишбарышни, и архивистки его приватного секретариата, и многочисленные работницы обширного поместья — терпели домогательства политика. Причина одна — он был богат и обеспечивал им в самые трудные времена безбедное существование.

Но меня мало заботят семейные проблемы Ллойд-Джорджа, его отношения с законной супругой, равно как и то, у кого из дам высшего британского общества действительно были с ним романы, а кому эти отношения просто приписывают или они придумывают их сами, дабы хоть таким образом погреться в лучах славы великого политика. Из всех его любовниц меня интересует только одна — Фрэнсис Стивенсон. Их роман длился десятилетиями, а точнее, до последнего дня жизни Ллойд-Джорджа. Похоже, только эта женщина действительно занимала особое место в его жизни. Судя по всему, это была весьма одаренная личность, способная на искреннюю преданность и самопожертвование ради мужчины и политика, которым она восхищалась.

О, Фрэнсис не назвать безумно влюбленной глупышкой. Влюбленность и первоначальное ослепление, когда объект восторженного обожания идеален и совершенно лишен присущих любому живому человеку недостатков, довольно быстро выветриваются при столкновении с реальностью. На смену вожделению очень часто приходит не просто скоротечная ревнивая ярость, а жгучее желание отомстить за собственные заблуждения, сделать нестерпимо больно тому, для кого еще вчера ты была готова на все.

Нет, Фрэнсис Стивенсон — очень умная, рассудительная, практичная, а в чем-то и глубоко циничная особа. Но этот цинизм совершенно особого свойства: она умела ждать, ждать долго и терпеливо, чтобы затем по-своему, по-женски отомстить. Нет, она не была уж очень злым человеком, но никогда, никому, ничего не прощала.

Мне же всегда более важным казался вопрос: а что же именно влекло к ней Ллойд-Джорджа? Почему с годами она не утратила для него привлекательности, не наскучила, не стала тягостным наследием веселых первых лет знакомства? Полагаю, главное ее качество, которое позволило ей оставаться при этом великом политике, состояло в том, что она умела быть преданной. Нет, не верной, в общепринятом понимании отношений между мужчиной и женщиной, а именно преданной. Ллойд-Джордж мог ей доверять. И он ей доверил — политическую карьеру, деловую репутацию, а главное — свои деньги, персональный пенсионный фонд, так сказать. И не ошибся с выбором — Фрэнсис его не подвела.

Со своей многолетней пассией, ставшей впоследствии его официальной любовницей (а этот высокий титул в глазах общества надо заслужить!), Ллойд-Джордж впервые встретился в 1911 г., когда Фрэнсис Стивенсон работала летним репетитором у его дочери Меган[1785]. Фрэнсис появилась в доме главы Казначейства не случайно: она была школьной подружкой его умершей в 1907 г. в результате неудачной операции старшей дочери Мэйр[1786]. Роман закрутился в 1912 г. Встречались они преимущественно в загородном доме «Уолтон»[1787] на окраине гольф-клуба «Уолтон-Хит»[1788], членом которого Ллойд-Джордж стал еще в 1907 г. Конечно, это уютное гнездышко служило не только для любовных утех, ведь Ллойд-Джордж прежде всего являлся политиком. Есть многочисленные свидетельства того, что он активно использовал гольф-клуб «Уолтон-Хит» для тайных встреч, обсуждая с партнерами во время игры наиболее чувствительные политические вопросы.

Этот дом для него в 1913 г., когда, напомню, Ллойд-Джордж занимал пост министра финансов, построил его близкий друг (если у него вообще имелись друзья) и владелец клуба, издатель, уже хорошо нам известный Джордж Ридделл. Ему были ведомы все секреты Ллойд-Джорджа. И уж, конечно, Ридделл был в курсе его амурных упражнений, зачастую выступая организатором тайных свиданий. Немало сделано им и для зашифровки похождений шалунишки Дэвида. Несколько раз любовники оказывались на грани провала, и дело могло кончиться грандиозным скандалом на страницах газет. Поэтому Ллойд-Джордж предпочитал соблюдать конспирацию: он ехал в «Уолтон» на автомобиле, а Фрэнсис добиралась пригородным поездом. Помоложе все-таки.

Но скандал в итоге грянул, пусть и не на сексуальной почве. В сентябре 1917 г. в нескольких газетах одномоментно появились статьи о том, что премьер-министр покинул свой офис и провел ночь в поместье «Уолтон», как только узнал о приближении к Лондону немецких дирижаблей с бомбами. И это в принципе правда, ибо Ллойд-Джордж панически боялся воздушных налетов. Но газетные недоброжелатели премьер-министра в тот раз промахнулись: в упомянутую ночь Ллойд-Джордж ехал в поезде с одного излюбленного немцами объекта для бомбежек на другой. Скандал раздуть не удалось. Честь премьера была спасена.

Знал Ридделл в деталях и тайну многолетней связи известного политика с секретаршей (моложе его более чем на 20 лет), однако никогда не раскрывал любовников. Фрэнсис Стивенсон вынужденно сделала в продолжение этой связи несколько абортов, но молчала. Всегда. Сам лорд Ридделл очень сблизился с Фрэнсис, которой явно симпатизировал, и относился к ней и ее секретам предельно бережно. Трудно сказать, в чем причина, но между ними, несмотря на все их душевное родство и взаимное притяжение, никогда не было сексуальных отношений.

Что же касается Фрэнсис, то она довольно быстро приобрела огромное влияние на патрона. Дело дошло до того, что в качестве личного помощника она перебралась вместе с Ллойд-Джорджем в резиденцию премьер-министра на Даунинг-стрит, 10. Впервые за всю историю королевства женщина стала личным секретарем премьер-министра! Но даже недоброжелатели отмечали, что со своими рабочими обязанностями она справлялась безупречно. К тому времени об отношениях Ллойд-Джорджа со Стивенсон было уже широко известно. В 1918 г. ее даже удостоили высшей британской награды — креста для гражданских государственных служащих, а на Парижской мирной конференции она открыто сопровождала шефа.

Обзаведясь пятью детьми в браке и дочерью с Фрэнсис Стивенсон, Ллойд-Джордж бесконечно менял любовниц. Но и законная супруга, и официальная любовница все это покорно сносили, ничем не выдавая, по крайней мере публично, своего недовольства.

Однажды Ллойд-Джордж в редком для его скрытной натуры приступе откровенности заявил одному из своих друзей: «Если бы вышло наружу все, что я творил в этой гостинице[1789] на протяжении 40 лет, то ты не представляешь, сколько раз я должен был бы уйти в отставку из политики». Так что характеристика «жеребец, который не пропускает ни одной юбки» — точно о нем.

Фрэнсис Стивенсон тоже не желала быть понуро-покорной страдалицей, а стремилась получить от жизни все доступные ей удовольствия. Поступала под стать своему шефу: крутила роман с более подходящим ей по возрасту функционером-активистом Либеральной партии, полковником Томасом Твидом[1790]. Выбор достойный: красавец Томас — герой войны, за выдающуюся храбрость в боях награжден высшим военным крестом, а главное — настоящий джентльмен, сделавший стремительную карьеру от лейтенанта до полковника не на балах и в кабинетах, а под огнем, на фронте. В те годы это наилучшая характеристика для начинающего политика. Их роман с Фрэнсис Стивенсон (по принятой в нашей стране классификации подобных отношений его с полным основанием можно назвать служебным) завязался в 1927–1928 гг. и продолжался шесть лет. Притом Фрэнсис продолжала физические отношения с Ллойд-Джорджем, но это их с Твидом не смущало[1791]. Так что иногда перед очередным абортом (а их насчитывалось по крайней мере три) она не могла точно сказать, от кого нынче беременна. Вполне возможно, не все они явились результатом пылкой страсти босса[1792]. В детали этой связи был опять-таки посвящен лорд Ридделл. Но он свято соблюдал обет молчания. А узнал Ллойд-Джордж о бурном романе в своем ближайшем окружении лишь в декабре 1932 г. от «членов семьи», которые услышали о нем от прислуги. Как вспоминает его личный секретарь Силвестер, «он [Ллойд Джордж] был ужасно огорчен. Никогда в жизни я не видел его столь раздавленным печалью»[1793]. Да, безусловно, когда твои ближайшие сотрудники, которым ты свято доверяешь, нагло наставляют тебе рога за спиной, — пережить такое непросто. Но, полагаю, Ллойд-Джордж это вполне заслужил и, судя по дальнейшим делам, вскоре смирился. Да и какой у него оставался выбор? Даже если ты всесильный политик, все равно не сможешь оттолкнуть человека, у которого в руках самое для тебя святое — богатство. Но об этом чуть позже.

Возможно, Ллойд-Джордж, поразмыслив на досуге после первого приступа горя от «измены», пришел к заключению, что все складывается не так уж и плохо: Фрэнсис при нем, и все остается на своих местах, не нарушая привычный ход событий. Тем более, молодая пассия ни на что не претендует, и это главное, ибо не может угрожать его политическому авторитету. Однако, по мнению некоторых биографов Фрэнсис Стивенсон, она сама в первый период их связи вовсе не горела желанием в молодые годы официально оформить свои отношения с Ллойд-Джорджем. «Моя дорогая, я не хочу выходить за него замуж, — заявляет списанная с Фрэнсис героиня в неопубликованном автобиографическом романе. — Он может привыкнуть ко мне, как привык к своей зубной щетке, или помазку для бритья, или какому-нибудь другому предмету, абсолютно ему необходимому. Он будет испытывать ужасный дискомфорт, если их не окажется под рукой. Но их наличие он воспринимает не иначе как должное…»[1794] Мне представляется, что основное здесь весьма точно подмечено: важнее всего для Ллойд-Джорджа — комфорт. Так зачем же менять это чудесное равновесие на его противоположность — дискомфорт? Ответ, полагаю, очевиден. Не такой Ллойд-Джордж был человек, чтобы все разрушить из-за минутной слабости или ярости. Главное в его натуре — прагматизм. Ну, хотя бы в вопросе о том, что такое верность или измена. Тут он имел много оснований спросить об этом самого себя.

Куда интереснее в этой ситуации вопрос, древний, как и наш мир: а кто отец?

В октябре 1929 г. Фрэнсис Стивенсон родила девочку, которую нарекли Дженнифер Лонгфорд[1795]. По мнению современных британских исследователей, ее отцом был именно Томас Твид. Характерно, что сама Фрэнсис Стивенсон ее существование никогда официально не признавала. Дженнифер Лонгфорд также родила дочь — Рут Лонгфорд. И теперь та утверждает, что приходится внучкой Ллойд-Джорджу[1796]. Хотя сама же и призналась в интервью компании «Би-Би-Си Уэльса»: «Моя мать не была полностью уверена в том, кто являлся ее отцом»[1797]. Спросить не у кого, поскольку Дженнифер ушла из жизни в 2012 г., а на основании каких данных «британские ученые» делают вывод, что ее отец — Томас Твид, мне неведомо.

Ллойд-Джордж с дочерью Дженнифер. 1930-е. [Из открытых источников]

И вот здесь мы подходим к очень интересному моменту. Дело в том, что девочка — дочь или не дочь Ллойд-Джорджа — выросла в чудесном месте — поместье «Чарт» (Churt). Но жила она в отдельном доме, предназначенном исключительно для нее. Так вот что это за место такое таинственное?

В 1921 г. Фрэнсис Стивенсон, казалось бы, еще вчера не имевшая ни гроша за душой, внезапно покупает участок земли в 60 акров в деревне Чарт[1798]! Не вызывает сомнения, что деньги на это приобретение она могла получить только от Ллойд-Джорджа. А тот, при всем его политическом влиянии, был весьма небогат, чрезвычайно скареден, однако, как мы уже поняли, очень любвеобилен. Дэвид крайне нуждается в средствах на содержание, помимо законной семьи, многочисленных любовниц — как героинь бесконечных временных увлечений, так и уже хорошо знакомой нам Фрэнсис Стивенсон.

Современников, как и нынешних британских исследователей, по сей день занимает вопрос, откуда появились в личных фондах Ллойд-Джорджа огромные суммы, позволявшие ему не только приобрести обширное поместье, содержать многочисленный штат прислуги и целую роту личных секретарей и ассистентов (которые, кстати, и писали его многотомные мемуары), но и покупать газеты, точнее, перекупать их редакционную политику, не говоря уже о негласной финансовой поддержке лично ему преданных политиков и партийных функционеров. Хотя все его приближенные знали, что его огромное поместье (о нем речь впереди) не приносит ничего, кроме убытков.

То, что политик был нечист на руку и широко одаривал покровительством людей, которые делали щедрые негласные взносы в его личный пенсионный фонд, не составляло секрета. Но этого явно не хватило бы на подобные вложения в недвижимость. И здесь бросается в глаза одно совпадение.

Деньжата у Фрэнсис Стивенсон завелись именно в 1921 г. Сразу же после того, как возобновились операции с русским, теперь уже советским, золотом. А Фрэнсис — дама с размахом. Вскоре новая владелица расширяет поместье до 700 акров, скупая все прилегающие территории. Затем на обширных просторах вырастает роскошный, с весьма романтическим или слегка фривольным названием, дворец Брон-и-де (Bron-y-de)[1799]. Стройка ведется грандиозная. В имение вкладываются огромные деньги, поскольку почвы там бедные. Для орошения бурятся многочисленные скважины. Создана внушительная фруктовая плантация. «Ллойд-Джордж возвел множество домов с коттеджами и оранжереями. Малышка Дженнифер получила свой собственный сад!» — то ли недоумевает, то ли возмущается А. Силвестер. Мед с пасек этого имения продавался даже в столь известном и сегодня магазине, как «Хэрродс». Ллойд-Джордж не гнушался торговать всем, чем мог, не только своим политическим влиянием. И все же, по признанию того же А. Силвестера, «сельскохозяйственная часть в имении абсолютно испоганена, и беспокойство нарастает среди всего штата служащих»[1800]. А людей, надо признать, там трудилось немало[1801].

Ллойд-Джорджа в Великобритании часто называли «маленьким валлийским волшебником»[1802]. И в это нетрудно поверить, ибо деньги на всю вышеописанную роскошь возникли как бы из ниоткуда. «„Чарт“ превращается с каждым днем во все большую тайну для меня, — писал личный секретарь Ллойд-Джорджа А. Силвестер. — Никто не знает о реальной финансовой подоплеке этого дела»[1803].

О чрезмерной «бережливости», если не сказать скаредности, Ллойд-Джорджа свидетельствует и тот факт, что, когда в 1933 г. вышло первое издание его военных мемуаров, Силвестер был вынужден за собственный счет купить книгу, поскольку его патрон не нашел целесообразным подарить экземпляр своему верному помощнику. Правда, Ллойд-Джордж с удовольствием подписал ее собственноручно, хотя обычно делал это крайне неохотно[1804].

И это пишет не какой-нибудь захудалый репортер с чужих слов, а человек, который, казалось бы, знал о Ллойд-Джордже все, недаром же его прозвали «глазами и ушами» Великого. Особенно Силвестер сблизился с Ллойд-Джорджем после его отставки в 1922 г. Это был поступок, требовавший твердости характера. Ведь надо признать, что вскоре после ухода с поста премьер-министра вокруг внезапно появившегося состояния Ллойд-Джорджа поползли слухи. Заговорили о его незаконном обогащении, чрезмерном эгоизме, стремлении работать только на собственное благосостояние. Авторитет политика как общепризнанного лидера нации сильно пошатнулся. Прямо о том, что источником внезапно свалившегося на Ллойд-Джорджа «счастья» послужило русское золото, вроде бы и не говорили, хотя постоянно подчеркивали полную замутненность этого вопроса, на который никто не находил сколько-нибудь вразумительного ответа.

Г. А. Соломон, который после И. Э. Гуковского тоже занимался экспортом экспроприированных у буржуазии бриллиантов, вспоминал, что в этих операциях участвовали некий «капитан Кон», прибывший из Англии и называвший себя другом Ллойд-Джорджа, некто Абрагам из Парижа и Бредфорд из Лондона[1805]. Но, будем объективны, представиться другом столь известного человека мог кто угодно, и не всегда с честными намерениями. Так что это явно не доказательство. Но почему все-таки Ллойд-Джорджа, а не кого-то другого?

Став личным секретарем Ллойд-Джорджа, Силвестер оставался им до смерти последнего в 1945 г. Под его началом работало до 20 человек в лондонском офисе шефа, который, обратите внимание, опять-таки финансировал его деятельность из своих личных средств. Впоследствии Ллойд-Джордж настолько утратил счет деньгам, по-видимому, уверовав в их неисчерпаемость, что даже перестал лично подписывать чеки, ибо считал это занятие не стоящим его усилий[1806].

Ну, а Фрэнсис Стивенсон дождалась своего часа. Свои отношения «влюбленные» легализовали только через три с лишним десятилетия после смерти первой супруги политика. Жениху тогда уже исполнилось восемьдесят, да и невеста готовилась разменять N-й десяток лет. Сама церемония бракосочетания состоялась 23 октября 1943 г. «Молодых» поздравили король и действующий премьер-министр. «Ллойд-Джордж был безмерно счастлив», — подчеркивает в своем дневнике А. Силвестер, не забыв, правда, перед тем подробно описать все сложности, сопутствовавшие заключению этого брака. Недовольство поступком отца открыто высказывали взрослые дети от первой жены. Вполне вероятно, им было что терять, так как из-под носа уходило завидное наследство. «Это не была религиозная церемония, — продолжает Силвестер. — Это был юридический акт, связывающий обе стороны». Ллойд-Джордж, равно как и Фрэнсис Стивенсон, отвечая на вопрос регистрирующего брак чиновника, «говорили четким и уверенным голосом»[1807].

Фрэнсис Стивенсон и Ллойд-Джордж. [Из открытых источников]

Не знаю, как выглядел Ллойд-Джордж в день свадьбы, но за несколько лет до этого события с ним встречался наш известный дипломат. «Передо мной был человек невысокого роста, но крепкого сложения, прочно стоящий на земле, — рассказывает И. М. Майский. — Первое, что поражало в нем, были ярко-голубые блестящие глаза и огромная шапка снежно-белых, слегка взлохмаченных волос. Эти волосы окружали его голову, точно волшебное сияние. Такие же снежно-белые усы были подстрижены по-русски… По серебру волос и по возрасту (70 лет!) Ллойд-Джорджа следовало бы отнести к разряду стариков. Однако слово „старик“ как-то плохо вязалось с его внешностью: в голосе Ллойд-Джорджа, в его жестах и движениях чувствовалось еще так много сил и энергии, а в его румяном загорелом лице было еще так много свежести и здоровья!»[1808] Поверим этому незаинтересованному свидетелю.

Брак этот во многом стал возможен благодаря большой проницательности и такту, присущим Силвестеру, который много лет верой и правдой служил своему патрону и сделал немало, чтобы Ллойд-Джордж, вопреки многочисленным преградам, наконец-то вновь обрел семейное счастье. Политик, мягко говоря, не отличавшийся особой щедростью в отношении вознаграждения своих сотрудников, настолько расчувствовался, что в знак благодарности даже подарил ему «ящик яблок» из сада собственного поместья. «Это был первый подарок, сделанный им мне за много лет»[1809], — со всей предельной откровенностью и оттенком горькой иронии отметил Силвестер.

Кстати, сам Силвестер, мягко говоря, недолюбливал Фрэнсис Стивенсон. Ллойд-Джорджу стоило больших усилий удержать его на прежнем посту. И Фрэнсис ему этого не забыла, показала свой характер, о котором мы уже говорили: уволила Силвестера сразу же после смерти мужа. В 55 лет тот остался без работы и мог существовать только на средства в 1000 ф. ст., пожалованные ему согласно последней воле покойного патрона, при смерти которого он, кстати, присутствовал.

Вскоре у него изъяли все его личные дневники, в которых он фиксировал всю деятельность Ллойд-Джорджа, будучи посвященным в наиболее деликатные вопросы, и информацию о членах семьи политика. Но у Силвестера, отлично владевшего стенографией, сохранились копии, которые он держал отдельно. На их основании он и издал свои дневники в 1949 г.

А. Силвестер, проживший почти век, будучи личным секретарем и доверенным лицом трех премьер-министров (в том числе Бонара Лоу, как мы уже знаем, тоже причастного к операциям с русским золотом), а начиная с памятного для нас 1921 г. и персонально Ллойд-Джорджа, имел доступ ко всем личным документам и дневникам патрона. До этого Силвестер исполнял те же обязанности при секретаре Имперского комитета обороны, военного кабинета и с 1916 по 1921 г. — главе Имперского военного кабинета. Участник Парижской мирной конференции 1919 г., Силвестер находился в «сердце управления военной кампанией союзников». Я перечислил должности, которые занимал A. Силвестер, чтобы вы полнее могли себе представить степень осведомленности этого человека. Так что он знал, о чем говорил: у Ллойд-Джорджа не было реальных законных источников обогащения. Недаром же Ллойд-Джордж любил в публичных выступлениях, говоря о себе в ходе предвыборных кампаний, повторять изречение Апостола Петра из Священного Писания:«…Серебра и золота нет у меня»[1810]. Но откуда-то они взялись!

Глава 21. Высокие помыслы и простые человеческие страсти

…Я всегда и постоянно о тебе думаю…[1811]

Из письма Леонида Красина к Тамаре Миклашевской, Париж, декабрь 1924 г.

Красин прежде всего был человеком со своими достоинствами и недостатками, пристрастиями и увлечениями. В его жизни доминировали два фактора — деньги и женщины. Наверное, приоритеты надо расставить, скорее, наоборот — женщины и деньги. Просто первый вариант звучит как-то приятнее, в общем легче читается.

Нет сомнений, Леонид Борисович был одним из тех редких людей, о которых говорят, что деньги сами идут к ним в руки. Конечно, есть и иная версия данного высказывания: у которых деньги липнут к рукам. Так что выбирайте вариант, который, по вашему мнению, больше подходит к случаю Красина. Лично я не могу сказать, что деньги липли к его рукам, это не то, не тот смысл. Но его руки притягивали деньги, словно мощный магнит.

Ну и, конечно, Леонид Борисович относился к той категории нормальных мужчин, которые обладают большим и щедрым сердцем, где находится место для любви сразу к нескольким представительницам прекрасной половины человечества. Уж этого таланта было у него не отнять. Я специально не стал собирать в одном разделе всю информацию о роли женщин в жизни Красина. Она рассеяна и по другим главам, поскольку для нас важно понять влияние событий в интимной жизни Леонида Борисовича на мотивацию его поступков в той или иной ситуации. А роль женского вопроса тут огромна. И, не зная, что происходит в данный конкретный момент в лично-сексуальной жизни Красина, постичь логику его действий бывает крайне затруднительно. Пусть читатель простит меня за это. Но у нас же не бульварный роман, а исторический, почти что документальный. Почти… А элементов некоторой авторской фантазии никто не отменял.

Надо сказать, помимо временных пассий, которые периодически возникали в тени Красина, у него в 1918–1919 гг. была и одна страсть, которая держала его в напряжении довольно длительное время. Звали ее Мария Чункевич (или Цюнкевич, как мы уже знаем). Эта оборотистая польская авантюристка, дочь бедного чиновника, начав с работы продавщицей в магазине, сумела сменить несколько мужей, постепенно поднимаясь по социальной лестнице, равнодушно переступая через обломки их судеб и разгромленные ею состояния. Ее запросы все время росли и незадолго до революционных потрясений она бросила очередного мужа-помещика, прихватив помимо его денег и его фамилию, и сошлась с известным московским фабрикантом. Здесь уже появились и собственный особняк, и доходные дома, и драгоценности.

Как в действительности эта экзальтированная дама появилась в жизни Красина, доподлинно не известно, однако, по некоторым намекам, в начале революции Красин спас Чункевич от ба-а-льших неприятностей, возможно, даже смерти — времена были лихие. Зная, что Леонид Борисович нередко привлекал в свою постель и других дамочек, которым помогал решить проблемы с властями, о чем имеются многочисленные свидетельства близких ему людей, вполне допускаю, что эта версия отвечает действительности. Но те феи быстро уходили из его жизни, а эта осталась надолго, точнее навсегда, ведь даже после смерти Леонида Борисовича она активно вмешивалась в дела его семьи, в первую очередь финансовые.

С первых минут знакомства роман с Красиным развивался бурно, со скоростью ураганного ветра. И очень быстро они оказались в одной постели, в которой наш пламенный большевик пригрелся настолько, что вполне охотно время от времени отдыхал в ней душой и телом буквально до последних лет жизни.

Очевидно, для Красина большое значение имели личный комфорт, жизненные удобства, поэтому обычный номер в «Метрополе», где его поселили поначалу, его не удовлетворил. И хотя в своих воспоминаниях «скромница» Любовь Васильевна превозносит неприхотливость супруга, который якобы «ненавидел роскошь и показуху любого сорта»[1812], Красин добился для себя, как он сам пишет, «целых апартаментов» — три комнаты с ванной и передней — вполне «совершенно министерское помещение». И опять-таки в «Метрополе». «Имею автомобиль, очень хороший, жалко лишь, с бензином день ото дня становится труднее». В итоге квартирный вопрос, тот самый, который испортил москвичей, решен: «Живу в „Метрополе“, квартира отлична, если будут топить достаточно»[1813]. И жил, пока топили. Затем переехал на квартиру, предоставленную Гуковским. А в номере, который продолжал числиться за ним, почему-то забыл большие запасы провизии, настолько большие, что часть продуктов успела испортиться!

Красин, как я уже отмечал, всегда старался дистанцироваться от участия в репрессиях и в первые годы после революции держал себя очень независимо по отношению к Чека. К нему, наркому путей сообщения или внешней торговли, многие обращались в то время за поддержкой и защитой. И бывало множество случаев, когда Красин «повелительно требовал по телефону: — Освободите немедленно такого-то, он мне необходим для работы. Я за него ручаюсь!» Ну, а, как водится, поскольку очень часто за арестованных мужей приходили просить жены, то некоторые из них, особенно молодые и привлекательные, вскоре оказывались на частной квартире наркома в городе. Чего только не сделаешь ради горячо любимого человека! В этом и было одно из преимуществ жизни вне стен Кремля.

Но опыт старого подпольщика подсказывал Красину, что одной «конспиративной» точки явно недостаточно для надежного укрытия от вездесущих глаз бдительных советских граждан. Поэтому, помимо упомянутого укромного местечка, которое опекал Гуковский, Леонид Борисович довольно подолгу проживал в другом уютном гнездышке на Ильинке. Он себя чувствовал там весьма комфортно, да и хозяйка, Мария Чункевич или Марочка, как он любил ее называть в наиболее экзотические моменты общения, была не против погреть телом такого покровителя, обеспечивавшего ей достаток с избытком в столь полное лишений время недостачи всего и всегда. Кстати, после отъезда Чункевич за границу в этой квартирке прочно, на годы, обосновалась младшая сестра Красина Софья Борисовна Лушникова (Красина). Так что Марочка смогла стать своей и для родных Леонида Борисовича, которые смотрели на его интрижки без осуждения, по-родственному.

Менялись города, квартиры, постельное белье, но оставалась тяга к успокоительному теплу, исходящему от тела мадам Чункевич. Благо не без помощи, разумеется, Красина оборотистой польке удавалось следовать за ним и за границу, в том числе в Париж, куда она перебралась вместе с драгоценностями. И вновь не без активного содействия Леонида Борисовича[1814].

Кстати, эта история имела продолжение уже после смерти Красина. В апреле 1927 г. в советское посольство в Париже явилась весьма эффектная, хотя и полнеющая, роскошно одетая, слегка за сорок блондинка и потребовала встречи с послом, якобы по важному вопросу, касающемуся Красина. Хотя Раковский, как вспоминает Ломоносов, по манерам и повадкам «был весельчак и бонвиван»[1815], и, конечно, его интересовали и загадочная дама, и все, что связано с его предшественником на посту и аппаратным соперником, посол все же попробовал уклониться от столь щекотливой беседы. Но Чункевич, чью фамилию, написанную по-польски, Раковский прочитал как Чункиевич, проявила такую энергичную настойчивость, что ему пришлось покориться. И мадам не разочаровала слушателя: поведала ему много интересного о своих интимных отношениях с Красиным. И не только рассказала, но и предъявила доказательства: письма Леонида Борисовича к ней, содержание которых не оставляло места для сомнений в их взаимной привязанности. Не буду описывать все детали этой беседы, вы можете прочитать их в книге В. Д. Гениса «Неверные слуги режима»; отмечу только: главные ее претензии состояли в том, что Красин не вернул ей, как обещал, значительные денежные средства, которые она ему якобы передала для безопасного перемещения за границу.

Раковский оказался в сложном положении. С одной стороны, он не мог замолчать факты, которые стали ему известны от Чункевич, с другой — ему не хотелось выглядеть клеветником, оговаривающим товарища по партии, который не может себя защитить. Скорее всего, именно по этой причине, изложив все обстоятельства разговора с мадам в секретной записке в Москву, Раковский подстелил соломки, скорее для себя, чем для своего предшественника. «К этому всему, — указал он, — я прибавлю знак вопроса, так как мне трудно верится, что, несмотря на все свое легкомыслие, Кр[асин] занимался провозом денег частных спекулянтов»[1816].

В Москве к этому «сигналу» отнеслись серьезно. К расследованию дела о «наследстве» Красина по заданию ЦК подключился Иностранный отдел ГПУ (ИНО ОГПУ), а попросту говоря, внешняя разведка. Чекисты получили данные (правда, требующие дополнительной проверки), что Мария Клементьевна Чункевич, на тот момент уже Зинкевич, «состояла в связи с Красиным, любовницей которого, по слухам, она была. Есть сведения, будто бы она являлась для Красина посредницей при продаже бриллиантов, привезенных из СССР. Вообще же она является до известной степени специалисткой по продаже драгоценностей и на этом деле нажила себе за границей большое состояние. Имеет собственный дом в Париже в одном из самых дорогих кварталов (район парка Монсо), имение во Франции (которое она теперь продает) и собственный автомобиль»[1817].

Когда читаешь этот документ, который подписал не кто-нибудь из рядовых чекистов, а сам легендарный М. А. Трилиссер[1818] — начальник ИНО ОГПУ, то невольно возникает ощущение, что советские разведчики либо мало что знали, либо упорно недоговаривали. Лично я склоняюсь ко второму. Отсюда все эти «по слухам», «будто бы», «до известной степени». Чекистам было известно намного больше, чем они готовы были сказать: времена уже наступили такие, что о шалостях крупных партийных деятелей докладывать «наверх» становилось все накладнее… для себя. Кто его знает, как отреагируют в Политбюро и ЦК, ведь подобные сведения бросали тень на всю высшую партийную номенклатуру. Новую знать трогать опасно! А тут, помимо камешков, вылезали истории с закупками оружия через «Аркос», да и с наличием каких-то неучтенных сейфов, принадлежавших Красину, в других местах, в частности в Лондоне. Безусловно, в ГПУ ведали, кому можно задать вопросы на эту тему, да уж вряд ли удастся. Знать достоверно мог только один человек — Ллойд-Джордж, ну а как его спросить? Поэтому наследники Дзержинского вроде бы и сообщили запрашиваемые инстанцией сведения, демонстрируя свою осведомленность, но в то же время в такой форме, которая не давала возможности бросить тень подозрения в коррупции на светлое имя выдающегося большевика и соратника В. И. Ленина. А то как его именем новый ледокол называть? Короче, ЧК сказала — мы в стороне, пусть уж лучше ЦКК разбирается, дела-то партийные. Полагаю, на Лубянке все знали, но не хотели влезать во внутрипартийные разборки. Время пока не пришло. Так-то оно спокойнее. А то ведь назревал международный скандал, и не шуточный, когда две дамы сердца Леонида Борисовича выразили намерение бороться за его наследство в буржуазном суде, обвиняя друг друга в воровстве имущества, художественных ценностей и присвоении чужих денег мошенническим путем. И проблема эта возникла не в один день и не на пустом месте.

Так Раковский, помимо своей воли, оказался втянут в скандал между мадам Красиной и Чункевич, которые бросали друг другу обвинения в воровстве, шантаже и прочих грехах. Любовь Васильевна подозревала Марочку в том, что та обманным путем выманила у нее 3000 ф. ст. Теперь же Красина якобы осталась без гроша. Лишена средств на содержание девочек и оплату их образования. Отмечу только, что перед Раковским Москва поставила совершенно другую задачу — заманить вдову Красина в Москву, любыми путями убедить ее вернуться в СССР. Что же касается Чункевич, то следы этой самозваной «графини» затерялись после того, как авантюристка попала в тюрьму по обвинению в мошенничестве с драгоценностями. Конец истории закономерный, с одним уточнением — тюрьма польская, Чункевич туда вполне обоснованно отправил суд г. Кракова. И, конечно, главным на процессе стал не состав совершенного ею преступления, а многочисленные интервью журналистам о том, как она была любовницей Красина, который ей эти самые бриллианты якобы и надарил.

Поскольку эта история выходит за рамки объекта моего исследования, вновь порекомендую всем, кто заинтересуется деталями этого дела, обратиться к упомянутой книге В. Д. Гениса.

Л. Б. Красин, как и многие другие лидеры большевиков, не питал особой приверженности к принципу супружеской верности. Любовница, а то и вторая семья считались едва ли не свидетельством хорошего тона среди «пламенных революционеров» того времени. «Леонид Борисович был весьма неравнодушен к слабому полу. Он имел успех у женщин и отвечал им взаимностью, что, разумеется, доставляло немало огорчений его супруге»[1819]. То, «что Л. Б. [Леонид Борисович] вообще легко сходится с женщинами», спокойно засвидетельствовала в беседе с Крестинским его младшая сестра Софья Лушникова[1820]. Уж она-то хорошо знала нрав своего братца.

С первой женой, Любовью Васильевной Миловидовой, Красин познакомился еще в студенческие годы в Санкт-Петербурге, учась с 1887 г. в Технологическом институте на химическом факультете. Кстати, при первой встрече Любовь была с подругой — Надеждой Крупской, тоже курсисткой. Но потом они расстались, когда его исключили из института. До того момента, когда они встретились вновь в 1902 г. и Любовь Васильевна стала гражданской женой Красина, она дважды успела побывать замужем и родить трех детей. Официально они с Красиным заключили брак только в 1915 г., дабы легализовать статус ее детей от предыдущих замужеств. Примерно с 1910 г. Любовь Васильевна по большей части жила за границей и в России бывала наездами. Дочери Людмила (старшая)[1821], Екатерина (средняя)[1822], Любовь (младшая)[1823] родились уже во время совместной жизни с Красиным, но все до официального брака. Несмотря на все сложности, Леониду Борисовичу удалось оформить для дочерей советское гражданство.

Трудно сказать, что так влекло Леонида Борисовича к этой женщине, по существу предавшей его в молодости, но она имела на него огромное влияние. Его близкий друг Соломон, знавший жену Леонида Борисовича долгие годы и бывший, мягко говоря, не очень высокого мнения о его избраннице, удивлялся тому, насколько умело она контролировала мужа. «Красин нередко в тяжелые минуты и раньше, и в эпоху нашей с ним советской службы жаловался мне на свою жену и на то, что семья его и, в частности, Любовь Васильевна тратят поистине громадные суммы, — отмечал Георгий Александрович. — Женщина безусловно ничтожная, но хитрая, она по-женски правильно нашла слабые места в его характере и умела на них играть, заставляя Леонида, в сущности, плясать под ее дудку»[1824]. Ну, с музыкальными инструментами и хореографией все понятно, но, к сожалению, Соломон не конкретизировал именно те слабые места характера Красина, которые нашла Любовь Васильевна. А нам было бы полезно знать о них побольше.

По мере чтения писем Красина супруге подспудно начинаешь ощущать, особенно с осени 1918 г., что автор умышленно утрирует бытовые трудности проживания в России, притом постоянно подчеркивая свое привилегированное положение как народного комиссара, то бишь министра. Хотя до этого он писал о повседневной жизни в России как вполне комфортной для обывателя. «…За мое питание не беспокойся, я прекрасно ем и не экономлю в деньгах», — успокаивает Красин супругу. Москва, по его словам, в этом плане даже выигрывает по сравнению с некоторыми европейскими столицами, в первую очередь стран, потерпевших в войне поражение. В городе работают хорошие рестораны, «не говоря уже о „Праге“, где за 50 руб. можно поесть, как и за 100 марок не поешь в Берлине»[1825].

Мне трудно судить о реальном характере отношений четы Красиных, отслеживая логику только одной стороны их эпистолярного диалога, но чувствуется, что Леониду Борисовичу комфортнее жить одному, переложив на супругу заботы о воспитании дочерей, к которым он, несомненно, очень привязан. Основная задача этой переписки сохранить контакт с семьей, убедив жену (опять же главным образом описывая ужасы жизни в Москве для детей и невозможность дать им достойное образование в условиях революционной России), что им пока лучше жить отдельно: «Родимый мой дружочек, очень тебя прошу, уж как-нибудь ты укрепись, а главное, не чувствуй ты там себя несчастной, покинутой, помни, что я все время о тебе думаю и самую эту разлуку ради тебя и ребят несу»[1826].

Хотя супруга как-то смирилась с интрижками мужа-шалунишки в ответ на щедрые поступления, обеспечивающие ей и детям вполне комфортную жизнь в благодатной Швеции, и стала их воспринимать как часть некоего пакетного соглашения, где одной из сторон даруется особая привилегия, некоторые из увлечений Леонида Борисовича становились опасными для ее благополучия. Опять же по причине необходимости значительных финансовых затрат на их поддержание.

Красин не останавливается перед прямой ложью жене, утверждая, будто члены семей высшего руководства страны лишены пайков. «Гнетет всех… сознание неуверенности в возможности регулярно получать продовольствие, — зачем-то запугивает он супругу в письме от 14 марта 1919 г. — Тут у нас такое идиотское устройство, что сами народные комиссары питаются в Кремле в столовой, семьи же их не могут из этой столовой получать еду и потому… пробавляются неизвестно как и чем»[1827].

Но постоянно врать и не запутаться сложно даже для Красина. «Питаюсь я хорошо, благодаря, конечно, возможности пищу получать в казенной столовой, хотя далеко не шикарной в кулинарном отношении, но всегда с хлебом и свежей провизией»[1828], — сообщает он вскоре жене, словно и не было прежних страшилок.

Между тем с середины 1923 г. отношения с первой женой заметно обострились: «Получил твои письма. На многие темы не хочу отвечать, чтобы не вступать в полемику. Но это мне не мешает очень тебя любить, я тебя никогда не разлюблю и всегда буду с тобой жить»[1829]. И мотивчик «никогда не разлюблю и никогда тебя не брошу» настойчиво повторяется из письма в письмо.

Итак, совершенно понятно, что речь идет о Тамаре Миклашевской. Обстоятельства знакомства Красина с этой, с некоторой натяжкой можно сказать, юной особой нам уже известны. Следует заметить, что этот роман наделал немало шуму в послереволюционной Москве, а о Красине ходили слухи чуть ли не как о растлителе малолетних, хотя его новой избраннице было в момент начала их связи 27 лет. Но все же разница любовников в возрасте в 23 года, которая сегодня рассматривается едва ли не как норма, тогда поражала воображение и создавала обширное поле для самых уродливых фантазий.

Конечно, подобное развитие событий Любовь Васильевна больше игнорировать не могла. Пытаясь восстановить контроль над заигравшимся в любовь супругом, она с дочерью Людмилой в декабре 1923 г. приезжает к Красину в Москву, где и остается до июня 1924 г. Вероятно, на этот отчаянный для нее, ненавидящей всем сердцем российский образ жизни, шаг подтолкнуло рождение у Миклашевской в сентябре 1923 г. дочери.

Опытная дама чувствует, что у соперницы появился весомый инструмент влияния на супруга — прелестная кроха Тамара, в которой Леонид Борисович души не чает: «Ребеночек очень миленький и хороший остался у меня в памяти. Даже удивительно, какой он милый, обыкновенно ведь они бывают слишком жалкие в этом возрасте…»[1830] Ситуация осложняется тем, что в самом конце ноября 1923 г. из Берлина в Петроград вместе с малышкой возвращается Тамара Миклашевская. Но тут выясняется, что условия жизни там не столь комфортны, как в новой столице Советской России. Возникают проблемы с питанием для малютки.

Леонид Борисович со всей страстью бросается на выручку, даже присутствие законной супруги не охлаждает пыл заботливого отца. Красин организует доставки из Москвы в Питер молока и кефира (такие были времена) для дочурки. С этой целью на Неву командируется особо доверенное лицо — личный водитель.

Но жизнь вдали от молодой любимой женщины, к тому же воспитывающей его малютку-дочь, становится для Красина невыносимой. Да, Леонид Борисович с возрастом стал более сентиментален, ему уже явно не хватает внимания Тамары, свежей, желанной, а оно крайне необходимо для восполнения жизненных сил, тем более что их отношения уже ни для кого не секрет. А Любовь Васильевна в силу своего характера и вполне понятной и объяснимой ревности не может возместить супругу дефицит ласки. И Красин решает переправить вожделенный источник вдохновения поближе к себе, в Москву, дабы иметь возможность припадать к нему как можно чаще.

Тамара Миклашевская, видя трепетное отношение Леонида Борисовича к малютке, тоже не упускает своего. Еще находясь в Берлине, она начала откровенно давить на Красина, требуя перевести ее с дочкой из Петрограда, куда ей вскоре предстояло вернуться из Берлина, в столицу. Но решить проклятый квартирный вопрос через советские органы никак не удавалось, даже заместитель председателя СНК и глава РКИ РСФСР Цюрупа не мог помочь. И тогда Красин решил пойти проверенным путем: заполучить гнездышко для Тамарочек через «Аркос». Для чего общество срочно приобрело на берегу Москвы-реки строящийся дом, естественно, для нужд сотрудников конторы. «Места там везде чудесные. Квартира будет хорошая, комнат 5, и дом, судя по осмотру, очень прилично заложен»[1831], — успокаивал он нетерпеливую возлюбленную.

Однако положение усложняется тем, что Любовь Васильевна рассматривает свое пребывание в России как меру исключительно вынужденную, временную. Напомню, первая семья Красина с 1921 г. после переезда из Швеции постоянно проживала в Лондоне. И Любовь Васильевна, и Людмила буквально бредят тем днем, когда они смогут покинуть нагоняющую на них тоску советскую столицу. Но сроки отъезда все время переносятся, а порой перспектива вновь увидеть Лондон вообще кажется эфемерной.

У Любови Васильевны складывается ощущение, будто Леонида Борисовича специально заперли в Москве, вынудив провести здесь с женой и средней дочерью зиму, чтобы вселить в ее душу неуверенность в завтрашнем дне супруга и посеять в сердце девочки смуту сомнений в благополучии отца. Она полагала, что таким образом его многочисленные противники рассчитывали подорвать эмоциональное равновесие мужа и вынудить его капитулировать, бежав из страны, а не сражаться за сохранение монополии внешней торговли. Их раздражал диктат НКВТ, который в условиях нэпа связывал руки крупной частной торговле, лишая стоящих за номинальными владельцами бизнеса аппаратчиков огромных барышей, в том числе и валютных, поскольку наличные английские фунты стерлингов и американские доллары свободно ходили в СССР повсеместно. Пока что каких-либо реальных валютных ограничений не наблюдалось. Выезд за границу для рядовых граждан оставался почти свободным, стоило только заплатить за загранпаспорт солидную пошлину, и лети, голубь, к сладкой жизни. Самые дорогие зарубежные курорты были переполнены советскими чиновниками, их женами и любовницами. А в инстанциях никак не могли согласовать хотя бы запрет на заграничные командировки совслужащим вместе с семьями: документ подолгу не визировали, тщательно изучая на каждом важном канцелярском столе. Скоро этому празднику сытой жизни (не для всех, разумеется) наступит конец, а пока никто не решался взять на себя ответственность и наступить на хвост гидре (модное тогда словечко для обозначения всяческого негатива) коррупционной вакханалии, царящей в государственном и партийном аппарате. Все, что я написал, — сущая правда, хотя в это верится с трудом. И все это при наличии в стране ЦК, ЦКК, ГПУ и т. д. Но так действительно было. Здесь я вдруг задумался: а есть ли у гидры хвост? Да какая разница!

Паника столь сильно охватила дом Красина, что Людмила как-то спросила у Либермана, разрешат ли им снова выехать за границу, ибо она слышала от взрослых, что Сталин «органически не выносит отца, а фактически Коба сейчас хозяин положения»[1832]. Конечно, представляется странным, что девочка-подросток выражается именно таким образом. Но автор явно хотел передать эту мысль, не решившись приписать сии слова ни самому Красину, ни его супруге, а вот для дочки — вполне подходящая роль. Главное — дать понять, насколько сложная возникла ситуация для самого Красина, и показать, что и он сам, и его семья это понимали. Как по мне, это, скорее, суждение самого Либермана, хотя и вполне отвечающее реальному положению дел. Но, полагаю, в такой обстановке Красин и сам был не против поскорее отправить Любовь Васильевну с дочерью из Москвы, дабы развязать себе руки и поскорее заняться делами параллельной семьи.

В верхах тем временем царит полная неопределенность. Никто не уверен в своем будущем, а это крайне угнетает, ведет к склокам, слухам, интригам. Причина подобного положения одна — состояние здоровья В. И. Ленина. И такая ситуация сохраняется уже более полугода. «…Положение очень неопределенное, по-настоящему никто не знает, кто именно хозяин положения. Ленина положение безнадежное. Может быть, выживет, но никогда не восстановит работоспособности», — делится своими переживаниями Леонид Борисович в письме к Тамаре Миклашевской[1833].

Но в январе 1924 г. шаткая ситуация понятным образом разрешается. «Смерть пришла как избавительница… И умереть он сумел с наибольшим возможным в данный момент и при данных обстоятельствах политическим результатом»[1834], — именно так отреагировал на уход из жизни Владимира Ильича Красин в письме любимой Тамарочке.

Леонид Борисович прекрасно сознает, что завершилась целая эпоха — эпоха Ильича. И как теперь пойдут его дела — вопрос открытый. Но Красину удается пока сохранить свои позиции, и он решается на кардинальные изменения: две Тамары переезжают поближе к нему, в столицу. Дело дошло до того, что Красин не только перевел Миклашевскую на работу в Наркомат внешней торговли, но и дал ей свою фамилию — Миклашевская-Красина.

В апреле 1924 г. Тамара Миклашевская переходит из художественного музея на работу в НКВТ, становится заместителем начальника отдела. А вскоре Тамара превращается в Тамару Владимировну: в наркомате, в объединении «Союзпромэкспорт», она занимает должность директора Правления («даже директор!», подшучивает над ней Красин). В ее ведении экспорт изделий художественных промыслов и фарфора. Ну, а после смерти мужа, или Красина (кому как нравится), уезжает работать в торгпредство в милой ее сердцу Германии. К чести Тамары Владимировны, она не стала переживать за кордоном тяжелые для Родины времена и вернулась в СССР. В общем, достойный уважения человек. А любовь — естественное чувство, сердцу не прикажешь. И лучше тут не скажешь.

После ухода из жизни Красина Любовь Васильевна длительное время добивалась назначения ей пенсии, засыпая жалобами различные инстанции. Она утверждала, что на 50 ф. ст., которые ей временно вместо обещанных ранее 500 долларов в месяц выплачивало посольство в Лондоне, прожить невозможно. При этом Красина, как докладывал Раковский в Москву, пыталась «взваливать вину на… Ильича, посоветовавшего якобы Красину обеспечить свою семью»[1835]. И хотя, понятное дело, Раковскому очевидна клевета на вождя со стороны вдовы, сегодня, когда знаешь даже далеко не полные данные о том, как вершились финансовые дела на заре советской власти, подобное предположение выглядит не таким уж нереальным.

Надо сказать, советские власти куда благосклоннее отнеслись ко «второй» семье Красина. По смерти Леонида Борисовича Тамарочке — «младшей дочери тов. Красина», как записано в решении ЦИК, назначили ежемесячную выплату в 150 руб.[1836]

Раковский вынужден был разбираться со всеми этими скандальными выкрутасами, взаимными обвинениями и вымогательствами со стороны Любови Васильевны, параллельно стремясь убедить мадам Красину вернуться в Москву. Однако та категорически отказывалась, приводя, как ей казалось, весомые доводы в пользу того, чтобы задержаться в Великобритании. И вновь главным, как мы видим, в этом торге являлись деньги.

«Несчастная вдова» вступила в жесткий торг с верхушкой большевиков, угрожая Кремлю публикацией сенсационных «мемуаров» и личных писем Ленина и документов из архива Красина, если ей не возобновят выплату персональной пенсии, которой ее лишили с сентября 1927 г. Но шантаж не возымел действия, и 17 апреля 1928 г. было принято секретное постановление Политбюро «О Кр.»[1837]. «Кр.» — это, сами понимаете, для секретности, чтобы враги не догадались. А порешили твердо — с Красиной в переговоры не вступать и ничего у нее не выкупать. И, как мы знаем, ретивая вдова выполнила свою угрозу.

Здесь считаю необходимым подчеркнуть, что наиболее неприятным в уже упоминавшейся ранее в связи с Людендорфом книге воспоминаний о муже, каковую Любовь Васильевна все же издала в 1929 г. в Лондоне на английском языке[1838], для лидеров ВКП(б) являлось именно «обильное цитирование» его беззащитной вдовой писем супруга, «в которых ленинский нарком представал отнюдь не столь „пламенным большевиком“, каким его изображала официальная советская пропаганда»[1839]. И в этом я, безусловно, соглашусь с автором этих строк В. Д. Генисом.

Красин придавал деньгам и их накоплению очень большое значение. Отвечая за сбор средств на нужды партии, о чем я уже неоднократно упоминал, он хорошо прочувствовал ту силу и власть над людьми, которые дает золото (а тогда в большинстве стран Европы господствовал золотой стандарт) тому, кто им располагает. В то же время Красин очень дорожил своим официальным положением известного инженера, работающего на крупные иностранные фирмы, и был крайне требователен к тщательному соблюдению мер конспирации.

Красин прожил четыре года в Баку, где «был вхож в высшее бакинское общество»: «Обладавший даром красноречия, стройный, высокий, симпатичный, хорошо одетый, всегда подтянутый, начитанный, развитой, с изысканными манерами, обаятельный, он не мог не производить впечатления на окружающих, равно и на нефтяных магнатов, банкиров, судовладельцев, и местную власть»[1840].

Однако весь этот внешний лоск и превосходные манеры, которые многократно отмечают представители западной элиты, общавшиеся с Красиным, никак не соотносились с его методами ведения дел. В плане достижения цели, т. е. получения денежных средств, Леонид Борисович совершенно не тяготился какими-либо моральными ограничениями, полагая, что на войне, а именно так он оценивал свою борьбу с царским режимом, все средства хороши. Все исследователи деятельности партии большевиков того периода сходятся в одном — Красин обладал уникальным талантом аккумулировать деньги для партии. Надо признать, это качество проявилось у него еще в студенческие годы, когда, учась в Санкт-Петербурге, в интересах революционного кружка он «со товарищи» обложили в прямом смысле данью не только столовую института, находящуюся под полным студенческим управлением, но и другие общественные организации молодежи. Конечно, сегодня мы бы назвали это рэкетом, но тогда все делалось во имя светлых идеалов.

В 1905 г. Красин в Виши встретился с миллионером С. Т. Морозовым, финансировавшим ранее большевиков, которого к тому времени родные лишили права распоряжаться капиталами семьи. Тот факт, что Савва Тимофеевич щедро спонсировал революционеров, хорошо известен, и я не буду на нем останавливаться. Во всей этой истории меня интересует только роль Красина, через которого и текли старообрядческие пожертвования на революционное подполье.

Морозова на Красина вывел М. Горький, которого Леониду Борисовичу также удалось мобилизовать на сбор средств для партии за границей, в первую очередь в США. Промышленник, сам инженер-химик по образованию, искал человека, который мог бы построить современную электростанцию для его фабрик в Орехово-Зуево. Но никто не брался за эту работу. Красин буквально очаровал Морозова. Тот предложил ему возглавить этот проект, и в конце 1904 г. Красин переехал в Орехово-Зуево. Теперь Красину приходилось обманывать не только царскую охранку, но и частную службу безопасности семьи Морозовых, поскольку мать магната, имевшая огромное влияние на бизнес, не доверяла не только Красину, но и сыну. Это создавало проблему для Красина, который рассматривал Морозова как дойную корову в интересах партии, но мать Саввы Тимофеевича позволяла платить ему только оклад в 2 000 руб. в месяц[1841].

Почти сразу после той встречи в Виши был обнаружен труп Морозова. Покончил ли он жизнь самоубийством или его убили — не ясно до сих пор. Однако возникли серьезные подозрения, что убийцей мог являться именно Красин.

В первую революцию Красин возглавлял БТГ — боевую техническую группу при ЦК РСДРП, которая отвечала за подготовку бомб и снабжение оружием, а также налеты с целью добычи денежных средств. А. Нагловский вспоминал о 1905 г.: «В те дни большевиками были собраны значительные суммы. Партия стала копить оружие. Организовалась и первая большевицкая боевая дружина в 25 человек, поступившая в распоряжение заведовавшего тогда всеми дружинами большевиков — Л. Б. Красина»[1842]. Ему удалось нелегально доставить в Россию огромное количество оружия, которым оснащались боевые дружины. Был даже организован международный обмен опытом по созданию СВУ, и русские бомбисты выезжали за границу с целью изучения технологии изготовления в подпольных условиях мощных бомб. Даже их названия говорят о том, что их конструкция разработана за рубежом. В частности, такую помощь оказывал известный балканский анархист Наум Тюхекчиев[1843], проживавший в Македонии. Соответственно «македонцами» назывались русские самодельные ручные гранаты, почти серийное производство которых наладили большевики при участии Красина. Для этого он создавал специальные предприятия-прикрытия под видом фабрик кустарных игрушек или фотолабораторий[1844]. Отличное знание химии, изучением которой он увлекся еще во время учебы в реальном училище в Тюмени, помогло Красину отладить все технологические процессы изготовления взрывчатых веществ и взрывателей. Недаром Тамара Миклашевская и через много лет именовала его в порывах нежности «моим Хромиком», образуя это на первый взгляд странное ласкательно-интимное имя от детского семейного прозвища Леонида Борисовича «Хром»: строго в соответствии с таблицей Д. И. Менделеева.

Однако, когда дошло до открытого вооруженного противостояния с войсками в Москве, очень быстро выяснилось, что все усилия БТГ мизер на фоне реальных потребностей в оружии и боеприпасах для обеспечения организованного сопротивления армии. Восставших ожидал полный разгром. Казавшиеся на бумаге большими цифры нелегального ввоза револьверов и винтовок, на которые были затрачены огромные деньги, обернулись жалкими крохами при реальных уличных боях. Красин, вложивший в эту работу много сил и средств и очень гордившийся своими достижениями, на некоторое время буквально впал в депрессию от осознания всей тщетности собственных усилий. Несколько поправил дела очередной «экс», который удалось осуществить в марте 1906 г. в Москве эсерам-максималистам. При ограблении Московского банка взаимного кредита «взяли» 875 тыс. руб. Часть денег передали Красину на финансирование подпольной работы. Возможно, в качестве выплаты доли за предоставленное для налета оружие[1845]. Это пришлось как нельзя кстати, ведь готовился очередной съезд партии, что требовало больших расходов.

Красин при помощи местных социал-демократов организует IV съезд РСДРП в Стокгольме. Он делал на это событие большую ставку, чтобы вернуть свое исключительное положение в партии[1846]. На заседаниях Красин резко высказался за продолжение вооруженной борьбы. Причины провала восстания он видел только в недостаточно четком планировании и нехватке оружия. Не вдаваясь в детали внутрипартийной склоки, отмечу главное, на мое усмотрение, для понимания взглядов героя нашего исследования. Следует признать, что большевики не без влияния Красина приняли весьма оригинальное решение: активнее грабить отделения Государственного банка и казначейства с целью получения необходимых средств для покупки оружия. Конечно, частные банки тоже признавались весьма подходящими объектами для этих целей. Хотя Леонид Борисович по-прежнему остается главным казначеем партии, энтузиазм его заметно поугас, а авторитет в партийной среде пошатнулся.

Заметную роль в жизни и карьере Леонида Борисовича сыграла его работа на германский электротехнический концерн «Сименс-Шуккерт». Вынужденный покинуть Россию, Красин устроился на работу в Берлине на завод компании. Поначалу ему платили крайне скромное жалованье — 250 марок в месяц, т. е. где-то 120 руб. Понятно, что на такие деньги достойно существовать его большой семье, особенно после развращающей привычки крупного менеджера частной компании жить на широкую ногу в России, оказалось крайне трудно. Дело дошло до того, что Леониду Борисовичу пришлось подрабатывать переводами научных и технических текстов с немецкого на русский. Это было крайне унизительно для его самолюбия. Но затем работа в передовой, нацеленной на технический прогресс компании его, как человека с богатой инженерной фантазией, захватила полностью. Она по-настоящему приносила Леониду Борисовичу удовольствие. К тому же, окунувшись в реальную жизнь политической социал-демократической эмиграции, осознав всю глубину грызни между различными группами, обусловленной в первую очередь борьбой за финансовые ресурсы, Красин разочаровался в революционной сущности большевиков и их методах борьбы с режимом, все больше склонявшихся в сторону парламентаризма. Это во многом и обусловило его отход от ленинского крыла партии. В итоге дело дошло до постановки сторонниками Ленина вопроса об исключения его из партии. Но все это уже не имело для Красина большого значения, особенно после смещения его в августе 1908 г. с поста главного казначея партии и обвинения в феврале 1909 г. в растрате, хотя он и протестовал против подобного решения. Работа в концерне полностью поглотила его. Тягостное впечатление произвела на Красина смерть тяжело болевшего туберкулезом и горячо им любимого младшего брата Александра, который покончил с собой в Москве 10 сентября 1909 г. Опасаясь ареста, Красин так и не смог с ним проститься, что удручающе на него подействовало. В итоге внутрипартийные дрязги, внушившие Красину отвращение к деятельности вчерашних соратников, плодотворно сказались на его положении в «Сименс-Шуккерт»[1847].

Для продвижения в иерархии компании Красин принял германское подданство, не отказываясь в то же время от русского. Быстро выдвинулся и уже к началу 1911 г. стал первым заместителем руководителя берлинского отделения компании. «Сименс-Шуккерт» предложила Красину пост коммерческого директора компании в Москве. Немцы в январе 1911 г. даже сделали официальный запрос в Департамент полиции, заверив российские власти, что Красин отошел от политической борьбы и вел себя в Берлине безупречно. Но с первого раза дозволения на возвращение в Россию не последовало. Красину пришлось уже самому обращаться в МВД с просьбой разрешить вернуться на родину, поскольку он выехал из империи вполне легально. После переписки и препирательств между Департаментом полиции и Охранным отделением Красину все же позволили вернуться, хотя негласно тут же взяли под полицейский надзор. Ссориться с такой известной фирмой, как «Сименс-Шуккерт», в условиях, когда быстро растущая промышленность страны крайне нуждалась в современных технических средствах, правительству явно не хотелось.

Примечательно, что до 1917 г., помимо Л. Б. Красина, на предприятиях «Сименса» работали многие видные большевики: С. А. Аллилуев, В. В. Воровский, Б. С. Стомоняков и некоторые другие[1848].

Красин оправдал ожидания Совета директоров немецкой компании: объемы продаж возросли настолько, что вскоре он занял должность генерального директора и перебрался из Москвы в столицу. Здесь он незамедлительно заимел квартиру, а вскоре приобрел и дом в курортном местечке Куоккала на территории Финляндии. Надо сказать, это место ему приглянулось давно, еще с осени 1905 г., когда здесь в арендованном за партийный счет особняке с комфортом разместился Ленин. А теперь его добрым соседом оказался Владимир Маяковский. Не пребывание ли в этих живописных краях навеяло великому пролетарскому поэту образ заката, который «в 140 солнц сиял»? Вполне может быть. Места-то там романтические. Недаром, вот, и выдающийся Илья Ефимович Репин ими настолько вдохновился, что, несмотря на все уговоры переехать в СССР, так и остался до конца своих дней в теперь уже заграничном поселке. И лично мне греет сердце, что даже коммунисты после возвращения населенного пункта в Россию переименовали его в Репино. А то ведь могло бы быть и Красино. Слава Богу, не случилось.

А пока жизнь в большом просторном доме в Куоккале протекала беззаботно. Здесь находилось место не только детям с многочисленными няньками и гувернантками, но и друзьям, приезжавшим погостить иногда на день-другой, а чаще на недельку. Да и родственники Красина — братья Герман и Борис, сестра Софья с удовольствием навещали то место. Мать Антонину Григорьевну[1849] Леонид Борисович поселил на соседней даче. Довольно часто здесь появлялся и бывший муж хозяйки дома Виктор Окс, с которым Красин, как человек широких взглядов, попросту сдружился[1850].

Благо на высоком руководящем посту в «Сименс-Шуккерт», «обеспечивавшем ему блестящее материальное положение»[1851], Красин мог себе многое позволить: его доход по должности, по данным, полученным в ходе расследования ЦКК партии большевиков, составлял тогда 96 тыс. руб. в год[1852]. В таком расслабленном благополучии и застало Красина начало мировой войны.

Надо сказать, Красин активно, без малейших колебаний поддержал усилия властей по мобилизации производства на нужды обороны. Безопасность страны ему казалась «важнее победы международного социализма»[1853]. В России с 1916 г. производилось принудительное преобразование компаний с зарубежными владельцами в общества с участием в их капитале правительства. Предприятия «Сименс-Шуккерт», как фирмы, принадлежащей подданным враждебного государства, фактически подверглись национализации[1854]. Красин сохранил должность генерального управляющего. Он знакомится с А. И. Путиловым, который являлся членом Правления русского общества «Сименс-Шуккерт», и производит на него такое впечатление, что тот предлагает ему стать управляющим Акционерным обществом механических, гильзовых и трубочных заводов П. В. Барановского (известным как Пороховой завод Барановского)[1855], находившимся под контролем Русско-Азиатского банка и акционерного общества «Электросила». А чтобы контролировать финансовые потоки, Путилов продвигает Красина еще и в члены Совета директоров крупнейшего в стране Русско-Азиатского банка, что обеспечивало Красину ежегодный дополнительный доход примерно в 200 тыс. руб.[1856] Именно благодаря этому, как утверждает Либерман, «через финансировавший банк его связи и знакомства простирались очень далеко»[1857], в том числе и среди зарубежных бизнесменов, устойчивые контакты с которыми очень пригодились ему и в будущем. Кстати, две встречи с Лениным в апреле 1917 г., на которых Владимир Ильич и Леонид Борисович пытались преодолеть давние разногласия, проходили именно в конторе Порохового завода Барановского.

Начало мировой войны не только не подорвало, а, наоборот, укрепило материальное благополучие Красина. Деньги, на сей раз вполне законные, буквально потекли к нему рекой. Складывается впечатление, будто начиная с 1916 г. денег у Красина становится столько, что он просто не знает, что с ними делать. У него буквально развивается зуд приобретательства: он все время одержим идеей, что бы еще такое прикупить в личную собственность. И не последнюю роль в этом играет наличие канала поставки дефицитных товаров из Швеции, где по его протекции обеспечивает плодотворное взаимодействие к взаимной выгоде Воровский.

Похоже, когда дела на фронте для русской армии пошли не лучшим образом, то поначалу Леонид Борисович не видел большой угрозы стабильности существующего в стране режима. Так, пользуясь моментом, он прикупил дом с садом в Царском Селе. Но после свержения монархии настроение Красина резко поменялось.

И все же он не терял надежды, что ситуация в стране нормализуется. Имея крепкую деловую хватку, он понимал, что обесценивающийся рубль («курс, несмотря на победоносное наступление, все падает!») необходимо вкладывать в более стабильные активы. В июне 1917 г. Красин, несмотря на нестабильность в стране, занят приобретением участка дровяного леса в районе Луги, который «можно будет, кажется, продать на корню», и подготовкой к разработке залежей сланцев в Изенгофе, купленных годом ранее. Однако «финансирование этого дела продвигается медленно… и вообще деловая публика настроена выжидательно»[1858]. Но и в этой ситуации неутомимого энтузиаста энергетики не покидали надежды на постройку недалеко от перспективного предприятия, в процветании которого Леонид Борисович не сомневался, собственного имения, где нашлось бы место для особняков не только для него лично, но и всех членов семьи и даже близких и особо надежных друзей[1859]. Вероятно, эти мечты не покидали Красина до конца жизни, ибо документы на земли в Изенгофе со сланцевыми залежами нашли у него в «секретном сейфе», который Леонид Борисович предусмотрительно завел в Стокгольме[1860].

Любовь Васильевна с дочерьми тем временем выехала в Швецию, а затем в Норвегию, где снимала виллу недалеко от Осло. 11 июля 1917 г. Красин писал жене: «Я, как и раньше, главную беду и опасность вижу в расстройстве транспорта, продовольственных затруднениях и в ужасающем падении производительности всякого почти труда. Всякий, не исключая интеллигентов, инженеров и пр. до министров включительно, делает 1/2, если не 1/3 против того, что он мог бы делать, не из-за лени, а из-за неорганизованности, неумения приспособиться к новым обстоятельствам, из-за этой атмосферы неуверенности, испуга, возбуждения, всеобщей сумятицы!»[1861] В конечном итоге выбор супруги остановился на Швеции, где Красин, как мы помним, установил широкие связи среди местных социал-демократов еще со времен подготовки работы IV съезда РСДРП[1862]. И с августа 1917 г. Любовь Васильевна основательно обустроилась в Стокгольме, куда ее из Осло перевез Красин. Что ж, это же не в ссылку в российскую провинциальную глушь ехать, куда она еще курсисткой практично не пожелала последовать за возлюбленным Ленечкой из столицы: зачем ей гонимый неудачник без гроша за душой. Своих мотивов она, впрочем, и тогда не скрывала, хотя и поясняла отказ необходимостью закончить собственное образование.

Любочка упорхнула в Лозаннский университет учиться медицине, поскольку в России это было для женщины сложнее. В конце декабря того памятного 1895 г., когда Красину по желанию полиции после трехмесячной отсидки пришлось сменить камеру воронежской тюрьмы на пасторали вологодской деревеньки, как ему объявили, годика этак на три, она написала гонимому царизмом Ленечке полное нежностей письмо с весьма интересной фразой в конце: «Захлебываюсь от жажды знаний и занятий». Но, похоже, Любочка захлебывалась совсем от другого: новой любви. Еще в Петербурге в ее жизни появился молодой языковед-индолог Дмитрий Кудрявский. И он так ярко и красочно рассказывал о таинственном Востоке, что она по уши в него влюбилась. А вскоре они и поженились. На следующий год в семье появился сын Володя[1863].

Следует признать, что Леонид Борисович стойко перенес и этот удар судьбы. Молодость оставалась при нем, а женским вниманием он, как мы знаем, никогда обделен не был. Да и Любочка не сплоховала. Ее супруг, ранее как-то равнодушный к политике, перековался и стал убежденным марксистом. Правда, ненадолго: его вера в идеи Маркса — Энгельса продлилась ровно столько, сколько существовал их брак. После расставания с Любой Дмитрий очень быстро охладел не только к бывшей жене, но и к марксизму. Такова проза жизни.

И вот наконец-то свершилось: власть у большевиков. Красину бы праздновать столь выстраданную им победу, ликовать. Однако настроение у Леонида Борисовича отнюдь не триумфаторское: с крушением старого режима ситуация в его материальном положении резко изменилась — прежние источники щедрого поступления средств внезапно иссякли.

Красин постоянно занят поиском денег для содержания семьи в Швеции. Его ум неустанно работает, анализируя происходящие изменения на предмет возможности извлечь выгоду из любого представившегося шанса. И неважно, что за окном 1917 г. и только что свершилась революция, о которой он так долго мечтал вместе с другими соратниками по партии. Насущный хлеб важнее.

А больше всего Леонида Борисовича в дни вооруженной борьбы большевиков с последними защитниками Временного правительства волнует… вино. Нет, не для того, чтобы скрасить свой быт и с удовольствием выпить за ужином. Его волнует, как вывезти вино из России на Запад, в Швецию, чтобы получить вожделенную иностранную валюту. В распоряжении Леонида Борисовича 60 тыс. литров вина: товара, надо отметить, тогда дефицитного. Но в условиях военного положения на его вывоз требуется специальный документ. Однако Красин находит выход: необходимость выполнения оборонного заказа. И кто посмеет отказать, когда на дворе война? «…Получить разрешение на вывоз было тоже нелегко, — пишет он 14 ноября 1917 г. жене, — и если я и добьюсь толку, то лишь через Сименса, под предлогом, что С[именсу] нужна валюта для расчета по военным заказам, а иначе как продажей вина валюты достать нельзя. Вин крепче 15 градусов к вывозу не разрешают, и, след[овательно], не удастся вывезти ни мадеры, ни портвейна, а лишь красн[ое] и бел[ое вино]»[1864]. В этом весь Красин — всегда найдет выход, особенно если на кону стоит личная выгода. Он и в дальнейшем не отказывается от мечты о распродаже содержимого царских винных подвалов, стремясь привлечь к ней своего доверенного Соломона.

Не остается в стороне от этих деловых инициатив и супруга. Так, жена подбрасывает идеи из Швеции, например, о закупке «цепей автомобильных». Заметьте, не «автомобильных цепей», как мы бы сказали в большинстве своем, а именно как в прейскуранте — «цепей автомобильных». Красин собирался предложить их военному ведомству. Но цена в 34 шведских кроны за изделие показалась дороговатой[1865]. Я не знаю, состоялась ли эта сделка. Возможно, и удалось ее реализовать. Замечу только, что на дворе ноябрь 1917 г. Все поют о разорванных цепях рабства и свободе, а Красин думает, кому бы эти цепи подороже продать!

Красин, еще не отучившийся мыслить категориями подлинного бизнесмена, обращает свой взор в ту сферу, которая представляется ему в этот момент наиболее перспективной, — банковское дело, ибо, по его глубокому убеждению, без денег не может существовать ни один режим. И здесь он видит выход в привлечении иностранного капитала, предпочитая действовать через понятных и близких ему по менталитету людей — иностранцев. Его захватывает проект создания банка, с которым носился тогда Ашберг. Он настолько доверял Ашбергу, что подумывал, как бы устроить к нему в банк сына от первого брака своей жены, Владимира. 1 декабря 1917 г. он пишет супруге: «Вот если будем открывать тут банк, тогда можно будет дать и ему какую-нибудь должность. Есть такой проект учреждения здесь „демократического банка“ для финансирования всяких муниципальных, кооперативных и прочих начинаний»[1866]. Обратите внимание на «будем», что, естественно, подразумевает — «мы будем», т. е. Красин и Ашберг. Но Ленин забодал этот проект.

Как утверждает сам Ашберг в воспоминаниях «Странствующий еврей с Гласбрюксгатан», он познакомился с Красиным еще в 1915 г., когда приехал в Петроград в попытке организовать для России заем у консорциума американских банков. «В „Русско-Азиатском банке“, — пишет Ашберг, — я впервые встретился с руководителем крупной фирмы „Сименс“ в России Леонидом Красиным, и скоро мы стали друзьями. Первые десять лет советской власти он играл в ней важную роль». Поверим Ашбергу, хотя никаких других подтверждений этому факту нет. Вновь Ашберг посетил Петроград весной 1917 г., когда побывал в редакции газеты «Правда». Скорее всего, тогда им и были установлены контакты с большевиками[1867].

В ноябре 1918 г. Ашберг вновь в Петрограде. И здесь он точно возобновил контакт с Красиным, а возможно, Красин сам вышел на него, видя в нем человека, который может решить его проблему. Очевидно одно: Красин, зная шведа еще по довоенной работе в банке, с большой степенью доверия относился к Ашбергу и был столь высокого мнения о его деловой чистоплотности, что не боялся использовать его как почтовый ящик. «Пошлю его [письмо] через Ашберга. Он, вероятно, знает ваш адрес и, как европеец, не захалатит письма, как это может случиться в посольстве»[1868]. Имеется в виду, советском.

Ну, а шведское посольство в России всячески продвигало интересы Ашберга, фактически создавая для него классические условия для ведения вербовочной работы среди советских служащих. 16 декабря 1918 г. Красин пишет жене «относительно хлопот» по поводу выезда в Стокгольм: «Прошение в шведское консульство я уже подал, и они-то мне и посоветовали просить содействия у Ашберга и Линдброма для вящего ускорения дела»[1869].

Сам Ашберг не скрывал, что действовал в России в тесном контакте с посольством Швеции, согласовывая свои поступки лично с послом, а был им генерал Брэндстрём[1870] — «человек старой военной закалки, поклонник Германии и германского милитаризма». Итак, продолжим: «Я всегда держал генерала Брэндстрёма в курсе всех моих дел в России, моих переговоров с царским правительством. Он проявлял к этому большой интерес, был внимателен ко мне и доброжелателен». Напомню, это не мои слова, а самого Ашберга. Так вот, этот Брэндстрём, продолжаю цитировать Ашберга, «не любил Россию и презирал коррумпированную российскую власть. Не одобрил он и русскую революцию, так как считал ее руководителей бунтовщиками и авантюристами».

Под стать отцу была и его дочь Эльса[1871], которая, чему уж тут удивляться, также преклонялась перед Германией. В 1915 г., пройдя подготовку в русском Красном Кресте, она стала сестрой милосердия и вызвалась ухаживать за пленными немцами в Сибири. Что ж, они называли ее «сибирским ангелом», возможно, заслуженно. И когда она, выйдя замуж за немца-профессора, поселилась в Германии, то Гитлер вскоре после прихода к власти предложил ей возглавить германский Красный Крест. К чести Эльсы, она отказалась и была вынуждена вместе с мужем уехать в США.

Так мог ли такой «человек старой военной закалки» остаться в стороне и не поделиться информацией со старыми друзьями в Берлине? Полагаю, ответ вам ясен. И такой вот «дипломат» решал судьбу Красина.

Не менее актуальным для Красина являлся вопрос, как переслать семье за границу имеющиеся в его распоряжении средства. Надо признать, это было непросто, учитывая соответствующие запросы его супруги, которая по-прежнему проживала с детьми в Стокгольме на «прекрасной вилле»[1872]. Вероятно, именно необходимость получения гарантированного источника высокого постоянного дохода отчасти явилась причиной того, что Красин согласился позабыть прежние разногласия и обиды на вождей партии и вновь примкнуть к большевикам. Хотя очевидно, что пошел он на это с явной неохотой. При этом Красин даже имел неосторожность в своем ближнем окружении, отказываясь легко забыть прошлое, не скрывать своего критического отношения к Самому вождю революции. «Фанатик-то он фанатик, а видит ясно, куда мы залезли, — говорил о Ленине Красин, относившийся к октябрьской верхушке большевиков тоже с нескрываемым презрением»[1873].

Для Ленина и его соратников возвращение Красина в партийный строй имело важное значение как фактор привлечения на свою сторону неангажированных высококвалифицированных специалистов прежнего режима, многие из которых в студенческие годы в той или иной форме переболели социал-демократической лихорадкой. «Большое влияние оказывал Красин на круги интеллигенции за пределами коммунистической партии, — отмечает хорошо знавший Леонида Борисовича Семен Либерман. — Он сделался центром притяжения для тех инженеров и экономистов, которые некогда, в молодости, сочувствовали большевистскому течению. Но впоследствии от него отошли. Им гораздо легче было сойтись с Красиным, чем с Троцким или Лениным»[1874].

Сам же Красин принял это решение после длительных колебаний: он долго присматривался — чья возьмет? Явно очень боялся прогадать. 8 декабря 1917 г. Красин пишет жене: «Опасения твои, милый мой друг, что я так с бухты-барахты присоединюсь к б[ольшеви]кам, совершенно неосновательны. Я с самого начала заявил им, что во многом не разделяю их принципиальной точки зрения, тактику считаю самоубийственной… Ты знаешь, что я всю революцию сидел спокойно в стороне, ибо от моего участия в том периоде не много прибавилось бы и у меня не было сознания обязательности лично для меня этой работы»[1875]. Только в достаточной степени убедившись в стабильности нового режима, Красин решился на этот шаг окончательно, поскольку прежде сотрудничал с Лениным избирательно, откликаясь на некоторые обращения последнего.

Как изменились взгляды Красина на ситуацию в стране, достаточно хорошо видно из другого письма к супруге, которое он написал ровно через год после предыдущего — 16 декабря 1918 г.: «Б[ольшевики] твердо держат власть в своих руках, проводят энергично множество важных и иногда нужных реформ, а в результате получаются одни черепки. Совершенно как обезьяна в посудной лавке. И грех, и смех. Греха, впрочем, больше, так как разрушаются последние остатки экономического и производственного аппарата, и возможности бороться с разрухой суживаются до минимума»[1876].

При этом Красин не отказывается от идеи найти для проживания семьи более комфортное место, чем Швеция, власти которой не очень жаловали Леонида Борисовича. Ему рассказали, что его супругу «так преследуют антантовские шпики, что она даже в город не решается выезжать». Красин решает действовать через Ашберга, который и ранее помогал ему улаживать дела в Швеции. Он пишет жене 22 мая 1919 г.: «Неужели через того же Брунстрема [Брэндстрёма?] или Ашберга нельзя было бы добиться прекращения этого свинства, с которым мы достаточно уже имели дела еще в царские времена. Сан-Совер[1877] мне тоже клялся и божился навести в этом отношении порядок»[1878].

Самым безопасным, пусть и не самым сытым, местом выглядела Германия, где, как писал Красин, «знакомых у меня теперь 1/2 Берлина во всех сферах»[1879]. Это его намерение не было секретом для его контактов среди иностранцев. Свое содействие в решении вопросов въезда в Германию в случае необходимости предлагали «старик Сименс»[1880], с которым Красин неоднократно встречался в Берлине в мае — июне 1918 г., и немецкий посол в Дании граф Ранцау[1881], ставший вскоре министром иностранных дел. Последний обещал Красину организовать переезд семьи в Данию (через Ранцау, «если уж очень голодно будет в Швеции… я вас всегда сумею перетащить в Данию»). И Леонид Борисович тут же начал активно действовать в этом направлении, дав поручение подобрать в Копенгагене квартиру в 4–5 комнат с удобствами и договорившись с Воровским о выдаче жене паспорта дипломатического курьера в Данию, если она, паче чаяния, пожелает предварительно посмотреть квартиру. Снимать эту квартиру по деньгам представляется ему вполне посильным, да и жизнь там в смысле продовольствия куда как вольготней, а цены ниже на 20–30 %. К тому же и французская школа для девочек имеется[1882].

В Москве Красин получает (ведь теперь он совслужащий) 4 000 руб. в месяц. Три тысячи из них переводит жене. «…Этого мне хватит вполне, принимая сравнительно льготные цены на квартиры и в наших столовых. Четыре тысячи в месяц — это в советской республике почти невиданная сумма». Однако постоянно предупреждает жену: «Но все же, миланчик, с деньгами будь поосторожнее, неизвестно еще, что всех нас ждет впереди»[1883].

И хотя поначалу финансовые дела у деятелей нового режима вроде бы обстоят неплохо, но червь неуверенности в завтрашнем дне подтачивает моральный дух пламенного революционера. «Посылаю тебе, миланчик, бумагу комиссара финансов о выплате тебе денег с 15 августа по 3 тысячи рублей в месяц, — пишет он супруге 24 октября 1918 г. — Значит, за август — 1500, за сентябрь — 3 тысячи и за октябрь — 3 тысячи. Должны, судя по тексту письма, выплатить по казенному курсу [выделено мною. — С. Т.], то есть около 7500 × 2 = 15 000 крон. Это было бы неплохо. Только в скором времени хотят Воровского и всех заграничников сократить, и не будут считать крону по 52 коп., тогда и твои 3000 рублей сморщатся, вероятно, до 3000 крон»[1884].

Здесь обращает на себя внимание любопытная деталь, а именно — «выплатить по казенному курсу», т. е., как мы сказали бы сегодня, по официальному курсу, который, смею предположить, мог значительно отличаться от реального рыночного курса рубля. Совершенно очевидно, что речь идет о возможности за счет государственной казны получить куда как более значительную сумму в иностранной валюте, чем стоил тогда рубль. Понятно, что подобная привилегия могла быть доступна исключительно представителям высших органов государственной власти новой, послереволюционной России, где социальная справедливость и равенство были главными ценностями всей политической системы, на словах, разумеется.

Довольно много места в личной переписке Красина занимают описания условий жизни в России, положения со снабжением и цен на продовольствие, дрова, предметы первой необходимости («чай стоит сейчас 800 руб., сахар 200 руб. за фунт, но и за эту цену не всегда можно их иметь»). Он несколько раз указывает размеры средств, необходимых, по его мнению, для нормального существования в Москве, подчеркивая, что таких огромных денег совершенно невозможно получить: «Жить здесь при теперешней голодовке сколько-нибудь сносно — надо не меньше 30 000 в месяц, да и тут нельзя поручиться, что в доме не лопнут трубы и весь дом не замерзнет, как и было в минувшую зиму со многими»[1885].

Красин, располагая значительными денежными ресурсами, был явно не прочь воспользоваться трудностями бывших богатых людей в России, скупая у них атрибуты «былой роскоши». Так, передавая жене с известным нам И. Э. Гуковским[1886], выезжавшим в Ревель, «хорошее котиковое пальто» и «палантин, которым, надеюсь, останетесь довольны»[1887] (допускаю, он все же купил их у «бывших», а не получил через склад реквизированных вещей), Леонид Борисович не испытывал мук совести. Через Гуковского, пользовавшегося доверием Красина, шла переписка и в дальнейшем. Он же, напомню, занимался поиском частной квартиры для Красина, который хотел иметь место, где бы он мог быть абсолютно свободен «от каких-то посещений». Хотя скорее, могу предположить, имел бы возможность встречаться, с кем пожелает, вдали от любопытных глаз. Еще одним звеном в цепочке связей Красина с семьей служил Ян Берзин.

Следует отметить, что у Красина было очень много общего в прошлом с Гуковским, особенно в том, что касается страсти к частному предпринимательству. Возможно, именно поэтому они поначалу хорошо понимали друг друга. Гуковский в юности увлекался революционными идеями, но эта романтика ему быстро наскучила, он отошел от подпольной деятельности, всецело отдался стремлению к личному обогащению и, надо сказать, на этом поприще весьма преуспел. Вскоре ему удалось занять пост директора Бакинско-Астраханского нефтепромышленного и транспортного акционерного общества, а в 1914 г. и основать в Санкт-Петербурге собственную фирму «И. Э. Гуковский». Он установил тесные деловые связи с А. И. Манташевым, являвшимся доверенным лицом Ротшильдов в России[1888]. Этот факт представляется мне настолько важным, что я позволю себе подробнее на нем остановиться. Сегодня имя знаменитого в свое время «нефтяного короля» несколько подзабыто, и если кому-то оно и покажется знакомым, так это москвичам, которые уж наверняка хоть раз да слышали о знаменитой «конюшне Манташева» в районе Беговой поблизости от Московского ипподрома. Однако будет не совсем точно увязывать ее появление с Александром Ивановичем, поскольку построена она уже по заказу его сына Левона, заядлого любителя лошадей и вообще прожигателя жизни. Но в свое время имя Манташева гремело на всю Россию. Принадлежащие ему танкеры везли российскую нефть в Японию, Индию, Китай. А Нефтепромышленное и торговое общество «А. И. Манташев и К°» в 1904 г. по объемам добычи бакинской нефти уступало только фирме «Братья Нобель» и Каспийско-Черноморскому нефтепромышленному и торговому обществу братьев Ротшильд.

Вполне логично, что хорошо разбиравшийся с дореволюционных времен в бухгалтерском учете Гуковский, имея опыт работы маклером на бирже в Баку, не мог пройти мимо тех возможностей, которые предоставляли галопирующая инфляция в России и бесконтрольный доступ к крупным суммам в иностранной валюте и главное — золоту.

Не вдаваясь в детали, отмечу, что в итоге Гуковский был обвинен в растратах и снят с постов наркома финансов и руководителя Нефтяного комиссариата. Но это не помешало ему в итоге занять должность полпреда РСФСР в Эстонии. Здесь и расцвели буйно все «таланты» его авантюрной натуры. После загадочной смерти Гуковского по возвращении в Россию выяснилось, что у него имелись депозиты на крупные суммы в эстонских банках. Литвинов, сменивший в Ревеле Соломона, пытался получить эти деньги, но безуспешно[1889].

Красин активно привлекает к решению своих личных вопросов многочисленных знакомых из числа влиятельных иностранцев. Неоднократно указывает на якобы имеющиеся финансовые обязательства перед ним зарубежных партнеров по дореволюционному бизнесу, ожидая получения от них денег в определенные сроки.

Уезжая из Стокгольма в Германию, Красин оставил жене «опись», как он сам называл этот документ, где подробно указал, кто и сколько ему должен и какие средства причитаются ему из различных источников. Опись хранилась в личном сейфе жены. Он также заранее подготовил расписки в получении денег на различные суммы, чтобы выдавать их людям, передававшим средства его супруге[1890]. Следует отметить, что все письма Красина переполнены замечаниями о тех, через кого он передавал средства для семьи из России. Часто это были иностранцы. Соотечественников, за редким исключением, Леонид Борисович особо не жаловал. Красин очень много и подобно пишет о способах обмена валют, курсе, предостерегает жену от ошибок, которые та могла бы допустить, производя обмен, рекомендует держать деньги по возможности «в первоначальной американской валюте»[1891].

Однако, несмотря на все усилия Красина, его супруга начинает капризничать, и проявляется это в первую очередь в вопросе денег. Любовь Васильевна, не стесняясь, заявляет посланным от Красина людям «о денежных затруднениях», чем приводит мужа в крайнее недоумение: «Мне казалось, что оставленного Вацлавом Вацлавовичем [Воровским] должно было хватить не менее как на 8–10 месяцев. Не понимаю, в чем тут дело»[1892].

В итоге Красин вынужден напомнить жене, что она может требовать денег с адвоката Хельберга (Helberg), полуофициального торгового представителя РСФСР в Дании. Помимо всего прочего, Хельберг частным образом вел личные денежные дела Красина, в том числе организованные им по неформальным каналам поставки российского льна. «Средства у него должны быть независимо ни от каких продаж льна и проч.», — инструктирует он супругу. Настраивая ее на жесткий подход к «выбиванию своего», Леонид Борисович напоминает, что адвокат должен выплачивать ей начиная с 1 января 1920 г. «еще на полгода в том же размере». И далее делает приписку: «Вопрос, как и где держать деньги, обсуди и посоветуйся с добросовестными и знающими людьми. Я боюсь, как бы из-за какого-нибудь произвольного распоряжения ты вдруг не осталась там без средств. Эти подлецы ведь никакими средствами не брезгуют! Денег тебе должны выдать около 34 000 крон»[1893]. Трудно сказать, кого Красин подразумевал под «этими подлецами», вероятно, не очень надежных деловых партнеров. Но тут важно другое. Представьте себе, как это выглядит с точки зрения нашего времени, если принять во внимание, что это пишет о своих частных денежных делах не какой-нибудь рядовой торговец, а человек, занимающий важнейший государственный пост, — министр!

Соломон, близкий и, похоже, единственный, если так можно сказать, друг Красина, был посвящен в его семейные, в том числе и финансовые, проблемы, имел возможность за долгие годы знакомства хорошо изучить характер и запросы избранницы Леонида Борисовича. Да и сам Красин в моменты нечастых откровений порой отчасти приоткрывал перед ним занавес внутрисемейных трений, похоже, весьма его раздражавших. «Он часто говорил, — вспоминает Соломон, — что его жена — человек совершенно непрактичный, не приспособленный к жизни, не знающий ее и глядящий на жизнь сквозь розовые очки своего прекраснодушия и идеализма… Правда, такой взгляд на его жену не соответствовал действительности… Передо мной предстал образ уже немолодой, но усиленно молодящейся женщины, не только определенно практической, но и мелочно расчетливой, себе на уме, прячущей под личиной так не идущей ей институтской внешности и непонимания дел житейских обыкновенные жадность и скопидомство, и даже самую мелочную скупость. Однако сущность эту она не проявляла ни по отношению к себе, ни к детям, на которых, наоборот, ничего не жалела, воспитывая в них стремление к „шику“ и роскоши»[1894].

Как видим, и Соломон, и Красин вполне сходятся в том, что Любовь Васильевна была не прочь потрясти тугую мошну супруга. Но они абсолютно расходятся в толковании причин такого поведения Любови Васильевны. Леонид Борисович, ослепленный привязанностью к жене, предпочитает сводить все проблемы к ее непрактичности, тогда как Георгий Александрович усматривает в качестве основного мотива ее легкомысленной расточительности лживость и всепоглощающую алчность.

Мне сложно сказать, действительно ли жене Красина не хватало получаемых от мужа средств или это такая форма изощренной мести, чтобы лишить его душевного равновесия на фоне доходящих до нее известий о его вольной холостяцкой жизни в России. Либо супруга, как дама весьма опытная и пережившая два развода, подумывала над тем, как создать «подушку безопасности» на будущее, если Красин в силу необходимости содержать любовниц не сможет обеспечивать привычный для нее уровень жизни за границей. А пока семья регулярно отдыхает в Италии или в Виши во Франции — на самых дорогих курортах.

Но со временем все становится очевидным: Красину начинают слишком дорого обходиться интрижки на стороне. Сколько еще он способен вытянуть ситуацию финансово, когда ему приходится содержать нескольких женщин одновременно? Однозначного ответа на этот вопрос нет. И Любовь Васильевну начинают терзать главные сомнения: а продолжится ли денежный поток от Красина и не слишком ли много он расходует на свои новые увлечения? «Милая маманичка. Получил твои письма уже по отходе поезда из Берлина. Очень жалею, что ты там беспокоишься по этому поводу: я думал, что мы с тобой поцеловались и я тебе искренне от всего сердца сказал, что минутное возбуждение мое прошло, ты уже перестанешь об этом думать и тревожиться. Не надо, миленький мой, ей-богу, не надо. — стремится он всячески погасить непреходящую тревогу жены. — Ну, а что касается твоего вопроса, то я тебя заверяю и на сей день, и на будущие времена, тебе нечего опасаться, чтобы хоть самая малая крупица, которая принадлежит тебе или детям, могла бы найти какое-нибудь другое употребление. Я не могу сейчас об этом всем писать подробнее, но прошу тебя учесть только что сказанное и твердо в это верить»[1895].

Но Любовь Васильевну так просто не проведешь. За годы совместной жизни с Леонидом Борисовичем она «твердо» усвоила: верить Красину на слово в вопросах денег и женщин нельзя. А последние события ее в этом только еще сильнее убедили.

Красин оказался в своего рода западне: он приучил жену сорить деньгами, а детей — не знать отказа ни в чем. И вот теперь вопрос денег встает особенно остро. Он не мог уже обеспечивать все возрастающие денежные запросы заграничной семьи: «Меня очень мало тревожит, что все поправки и пр. по долгу идут на мой счет. Никакого у меня своего счета нет, а будет ли это по счету Аркоса или Делегации — не все ли в конце концов равно: я ведь даже не коплю и беру у Республики лишь то, что проживаю, и, если по соображениям представительским приходится тратить больше, надо платить, а из какой статьи — разница небольшая. Мне недавно Кл[ассон] писал, что по долгу расходы за два м[есяца] свыше 135 фунтов стерлингов, я ему ответил, что надо расходы оплачивать и что я напишу тебе, с другой стороны, чтобы от всяких лишних расходов и затрат воздерживаться. Верно ли, что вы там завели-таки какой-то небольшой автомобиль? Если это так, меня это очень огорчит, абсолютно это ненужная, бестактная и лично мне могущая быть очень неприятная выдумка. Прошу ее безотлагательно ликвидировать. Надо же, в самом деле, считаться с особенностью и моего положения и не подвергать меня нареканиям, и вовсе не способствующим ни моей работе, ни чему другому»[1896]. Сам Леонид Борисович, к слову, обожал роскошные авто. В 1923 г. у него появилась новая «испано-суиза», конфискованная, как водится, у какого-то буржуя. Но это Красина совсем не смущало, да и почему такая мелочь должна беспокоить бескомпромиссного борца за всеобщую социальную справедливость?

Что Красин «был человек довольно мало разборчивый в своих знакомствах и связях и легко относившийся к вопросам отчетности»[1897], отмечали многие близко знавшие его люди, в частности Крестинский. А насколько легко — мы уже имели возможность разобраться.

Безусловно, в своем стремлении к комфорту и сытости Красин не представлял исключения. Подобных любителей красивой жизни среди верхушки большевиков было предостаточно (те же, кто не мог себе ее позволить, им откровенно завидовали). Они сидели, «замкнувшись, в комфортабельных квартирах и кабинетах, среди наворованных ценностей… покачивали свои ожиревшие тела на мягких рессорах дорогих автомобилей и салон-вагонов; наслаждались, как могли, среди общей нищеты и разрухи жизнью и властью»[1898]. Конечно, Красина нельзя отнести к людям с избыточным весом, это, скорее, о Зиновьеве. А так все остальное в целом верно. Я же привел эту цитату потому, что автор данного пассажа, уже встречавшийся нам С. В. Дмитриевский — сам еще тот проходимец — занимал пост управляющего делами НКПС, т. е. являлся советским чиновником, по должности обязанным обеспечивать быт и снабжение всем необходимым первого лица своего ведомства. Ему ли не знать вкусов и прихотей босса, даже если тот перешел к тому времени в другое ведомство? Слава-то осталась… Между тем поговаривали, что Дмитриевский появился в своем кресле не просто так, а с ведома Дзержинского. Так это или нет, но Дмитриевский, служа в НКПС, о себе тоже не забывал: жил в отдельном особняке, разъезжал на служебном авто, имел лошадей и предостаточно продовольствия.

И все же признаем, что все основания для досады на расточительность Любови Васильевны у Красина были. Дело в том, что теперь на него давил груз ответственности и за новую семью, а его параллельная супруга проявляла все больше настойчивости, требуя забрать ее с дочкой из Петрограда в столицу. Понятно, в такой ситуации даже для аркосовской кассы содержание двух семейств Леонида Борисовича становилось заметной нагрузкой, если не непосильной ношей.

Следует отметить, что привыкшая к роскошной жизни супруга Красина не обладала таким качеством образцовой хозяйки, как бережливость, скорее наоборот: любая прихоть ее или дочерей удовлетворялась практически мгновенно, без учета текущего финансового положения семьи и какого-либо беспокойства о будущем. Но прежний подход, возведенный Красиным в принцип: я «беру у Республики лишь то, что проживаю», — становится потенциально опасным для него лично. И он не может больше игнорировать эти перемены. Красин вновь и вновь настоятельно советует супруге «избавиться от большого трена», т. е. жизни на широкую ногу (фр. grand train). А детям — «перейти на более скромное положение»[1899]. Но его уговоры и увещевания, порой уже больше похожие на мольбы, остаются гласом вопиющего в пустыне. Никто не хочет хотя бы попытаться отказаться от столь приятной неги роскоши.

Красина явно беспокоят слухи о наличии у него значительного состояния. Особенно усердствуют «белогвардейские» газеты, подавая его как «чуть ли не богатейшего человека Европы»[1900]. Насколько отвечали действительности эти слухи? Мне трудно сказать, но совершенно очевидно, что активное сотрудничество Красина и Ллойд-Джорджа ко взаимной выгоде в финансовой сфере не могло пройти совершенно не замеченным квалифицированными специалистами банковского дела, каких было немало среди русских эмигрантов. Взять того же Барка или Давыдова. Вряд ли Петра Львовича оставило равнодушным появление нового делового партнера у патрона. Хотя какой он Ллойд-Джорджу партнер? Так, прислуга-приживалка…

Конечно, Барк не мог открыто выступить против такого поворота фортуны, но, вполне вероятно, испытывал определенный дискомфорт и ревность по этому поводу. Кроме того, нельзя сбрасывать со счетов и тот факт, что только с 1 января по 15 мая 1921 г. НКВТ выданы, согласно секретной справке НКФ, 1,058 млн соверенов, «причем назначение [этих денег] неизвестно»[1901]. А это чистая золотая монета, самая что ни на есть ликвидная наличность. Не будем забывать, именно Красин на тот момент возглавлял НКВТ и находился на пике власти и влияния, фактически бесконтрольно распоряжаясь валютными средствами. Причем в данном случае речь шла об английской золотой монете, совершенно обезличенной, которая могла свободно быть пущена в обращение практически в любой стране мира. Отследить источники ее происхождения и поступления было невозможно. Ведь на ней, в отличие от банкнот, нет даже серийных номеров. Не требовались ни аффинаж, ни клеймение.

И уж как-то не совсем вписывается в озабоченность «живущего на зарплату» и вечно озадаченного поиском денег Красина записка, подготовленная в аппарате Политбюро ЦК партии. Согласно этой бумаге, никем, кстати, не подписанной, по состоянию на 18 октября 1920 г., т. е. примерно в те же сроки, когда он писал вышеприведенные письма жене, Красину «отпущено» из доставшегося большевикам царского фонда 3 пуда золота в слитках, да еще и драгоценных камней на 51,886 млн рублей[1902]. Когда именно он получил указанные ценности и как распорядился этими средствами — загадка и по сей день.

Погоня за обладанием иностранной валютой поглощает Красина всецело. 9 апреля 1922 г. он пишет жене: «Вообще же в Москве положение много легче и лучше этой зимой, чем в прошлые годы, особенно у кого есть хоть какая-либо зацепка в виде иностранной валюты. Торговля идет вовсю, и за хорошие деньги можно все достать. Правда, курс советского рубля падает стремительно, и обывателю, живущему на жалование, приходится ежемесячно вопить о прибавках и всякими правдами и неправдами подрабатывать как-либо на стороне»[1903]. Да и сам Красин стал оказывать помощь детям супруги от предыдущих браков в английских фунтах стерлингов. Так, он, помимо дорогой зимней одежды, дает ее сыну Андрею[1904] 50 фунтов. Сумма, скажем прямо, по тем временам огромная: лейтенант британского Королевского флота получал тогда оклад в лучшем случае в 20–25 фунтов в месяц. Красин также договаривается об иностранных визах для Андрея, чтобы тот мог приехать в Италию и даже в Лондон повидаться с матерью.

Надо сказать, когда читаешь переписку с Миклашевской, то невольно ловишь себя на мысли: когда же возникнет вопрос о деньгах? Но его нет. Полная противоположность переписке с Любовью Васильевной, где все вертится вокруг денег. Правда, до поры до времени…

Вполне возможно, Красин в итоге решил сконцентрировать все нити управления личным достоянием у себя, лишив Любовь Васильевну доступа к деньгам в шведских банках. Об этом рассказывает Штоль, относя это событие к 1924 г., ведь он был посвящен в финансовые дела Красина (через него шли переводы семье)[1905], хранил ключи от банковского сейфа и, по его словам, даже оплачивал его аренду. Штоль наблюдал, как Красина клала в сейф тяжелые свертки весом по несколько килограммов, которые, по его мнению, могли содержать золотые слитки и монету[1906].

Надо отметить, в последние два года жизни Красин активно пытается собрать воедино все свои деньги. Очевидно, что он человек далеко не бедный. Например, Леонид Борисович точно не помнил, сколько у него хранилось денег в железном шкафу в посольстве в Париже: 700 или 1000 ф. ст. «плюс немного червонцев и серебра». Даже сумма разницы в 300 ф. ст. сама по себе запредельная[1907]. Мне трудно точно установить, какой Красин получал оклад в иностранной валюте, но, зная систему оплаты в советских загранучреждениях, могу предположить, что он мог максимум на 30–35 % превышать должностной оклад советника постпредства — дипломата достаточно высокого ранга. Так вот, оклад бежавшего на Запад в 1928 г. советника постпредства Григория Зиновьевича Беседовского[1908] равнялся 225 долл. США в месяц или примерно 47 ф. ст. Что касается заработка служащих в СССР, то зарплата министра составляла 210 золотых рублей в месяц. Самый большой, персональный, оклад был установлен для начальника Валютного управления Наркомфина: на март 1923 г. — 310 золотых рублей в месяц[1909]. Делим на 10, выходит — 21 и 31 ф. ст. Скажем прямо, негусто.

А каково приходилось тогда простым советским гражданам, пусть и крупным ученым, специалистам, но не занимавшим важных государственных постов? Приведу только один пример, правда, относящийся к более позднему периоду, когда, будем объективны, жизнь в стране в целом улучшилась. Я всегда с большим интересом относился к судьбе нашего известнейшего и умнейшего, судя по его воспоминаниям, академика-судостроителя А. Н. Крылова[1910], чье имя и по сей день носит знаменитый институт в Санкт-Петербурге. Вот выдержка из письма Алексея Николаевича своей дочери — кстати, супруге другого нашего выдающегося ученого-физика Петра Леонидовича Капицы[1911], которая в то время проживала с мужем за границей. «Милая Аня[1912], — пишет академик, выполняющий важнейшие оборонные заказы для страны, — сегодня получил посылку кофе, — спасибо, но ты сделала ошибку. Я тебе писал, что надо посылать не более двух килограммов, т. е. четырех английских фунтов, ты же насыпала в жестянку 2 кг 600 г, поэтому за 2 кг взяли пошлину 5 руб., а за 600 г избыточных — по 2 р. 50 к. за 100 г, т. е. 15 руб. Имей это в виду, и если что попрошу прислать и укажу норму, то надо ее соблюдать точно»[1913].

Так что для советского человека, даже хорошо обеспеченного, 15 рублей, а это 1 фунт стерлингов 10 шиллингов, уже считались приличной суммой. А вот для Леонида Борисовича… Предположим, оклад Красина составлял 65–70 ф. ст. Конечно, у него могли быть персональные надбавки, но вряд ли они превышали размер должностного оклада посла. Именно по этой причине рискну предположить, что забыть о сумме в 300 ф. ст., т. е. разнице, о которой упоминает Красин, мог только очень богатый человек, имеющий множество источников дохода, так много, что он просто не в силах достоверно помнить, сколько денег у него лежит в кубышке в тот или иной момент времени. Это как рачительная белка, которая в сезон урожая прячет орешки «про запас», на трудные голодные зимние времена, а потом забывает места своих тайничков. А зная о трепетном отношении Леонида Борисовича к деньгам, а также о его постоянных трениях с супругой по поводу ее непомерных расходов, не могу исключить, что Красин имел в то время мощный приток денег. Обеспечить такой приток в состоянии только один надежный источник — золото.

Полагаю, вряд ли Красин, живи он на одну зарплату (нет, это не проклятие из известного советского анекдота), забыл бы, сколько у него там сотен фунтов стерлингов случайно завалялось в сейфе.

Но в какой-то момент, по-видимому, произошел сбой в возможностях Красина в полном объеме пользоваться тем, что ему неофициально принадлежало. Что-то могло, например, случиться с человеком, который выполнял функцию непосредственного личного доверенного Красина в цепочке стабильного поступления денег. Вряд ли Красин мог иметь счета в банках на значительные суммы непосредственно на свое имя — риск провала и утечки информации в таком случае был бы слишком велик. А Леонид Борисович, как опытный подпольщик, прекрасно знавший требования конспирации и основополагающие принципы нелегальной работы, никогда бы на это не пошел.

Именно тогда встал вопрос о дальнейшей судьбе Миклашевской с дочерью. Ну, а Тамара Владимировна все более переживает за переезд в Москву, квартиру, которую ей с дочкой все никак не удается «выбить», за служебный автомобиль Красина, которым она привыкла пользоваться, пока ее покровитель работал в столице и за границей. Леонид Борисович обещает, извиняется, разъясняет, что с машиной надо быть осторожнее, чтобы не пошли разговоры да пересуды. Вполне вероятно, что Красин заботится о ней по-другому: обеспечивает трудоустройство, должности, продвигает по карьерной лестнице в НКВТ. Надо признать, Тамара Владимировна человек деятельный и трудящийся, в отличие от первой супруги Красина.

Но вдруг во второй половине 1926 г. ситуация меняется. Миклашевская тоже начинает просить денег. Что же произошло? Вполне допускаю, что она, поскольку Красин очень подробно описывает ей свое состояние здоровья, осознала: скоро можно лишиться покровителя, который обеспечивал ей и дочери вполне комфортное существование, — и, по-видимому, заволновалась. Да и вся эта история с Квятковским, которого обвиняют в многочисленных финансовых злоупотреблениях, не добавляет ей спокойствия, ведь именно на «Аркосе» во многом держалось материальное благополучие клана Красина. По крайней мере, та видимая часть, которая была Тамаре Владимировне известна. К тому же комиссариат, где по-прежнему работала Миклашевская, возглавил Каменев, который, как мы хорошо понимаем, не мог испытывать большой любви к супруге столь ловко обошедшего его когда-то на повороте соперника. Тамару явно напугало нескрываемое намерение Льва Борисовича затеять весьма модную тогда в СССР процедуру «чистки» вверенного ему партией ведомства. «Аппарат наркомата находится в полном разложении», — нимало не стесняясь отписал он в Политбюро ЦК ВКП(б), едва ознакомившись с делами. Что тогда понимали под «разложением», определить несложно: да что угодно, что не понравилось новому начальнику или особо ретивым активистам. Случай Тамары Владимировны подходил для таких целей как нельзя лучше. При этом, конечно, Каменев в своей «телеге» (да, тогда это выражение тоже существовало) не забыл упомянуть предшественников по должности — Красина, «который сегодня уезжает в Англию», и Шейнмана, назначенного в Госбанк[1914]. Чтобы там, «наверху», сразу поняли, с кого партии следует спросить за этот провал.

Ясно одно: звенящий пленяющим слух перезвоном монет ручеек из золотых пещер Алибабы-Красина заметно ослабевает: «…Посылаю вам пока 150 долларов. Напиши мне, миленький, хватит ли тебе этого пока, и, если тебе не очень трудно, сообщи мне тоже, какие расходы ты ожидаешь в ноябре. Ты меня извини, что я об этом спрашиваю, но мне удобнее и легче приготовить заблаговременно чисто технически. А вообще ты на этот счет не беспокойся, справимся с текущими всеми расходами»[1915].

Это письмо Миклашевской Красин подписал 23 октября 1926 г., т. е. всего за месяц до своей кончины. Так что с ноябрьскими расходами Тамаре Владимировне придется справляться уже самостоятельно. Вполне вероятно, Любовь Васильевна настолько окружила супруга своей трогательной заботой, что по факту лишила возможности свободно распоряжаться собственными накоплениями. Поэтому-то и иссяк родничок финансовой подпитки молодой жены, ну, или второй семьи.

Что же касается вышеупомянутых 150 долларов, то позволю себе высказать некоторое предположение. Эту скромную сумму Леонид Борисович, возможно, «перехватил» у своего хорошего друга Укварта, когда ему удалось ненадолго ускользнуть из-под бдительного ока супруги под предлогом важной деловой встречи. Это произошло 15 октября 1926 г. при посещении Красиным управляющего Банком Англии Монтегю Нормана, о чем я уже упоминал. Тогда-то Укварт и оказал Красину «дружескую услугу». И это нормально: в такой важной просьбе на столь понятные нужды ни один порядочный мужчина другому не откажет.

Красин умер в ночь на 24 ноября 1926 г. на 57-м году жизни. Диагноз — злокачественное малокровие.

На этом вроде бы можно поставить точку. Но я не могу сделать этого по одной причине.

12 мая 1927 г. на торгпредство СССР в Лондоне и столь дорогой сердцу Красина «Аркос» был совершен полицейский налет. Проведен обыск, изъяты секретные и шифрованные материалы, а также сами шифры и коды. 27 мая 1927 г. британское правительство разорвало дипломатические отношения с СССР. Уже на следующий день Политбюро ЦК приняло решение «привести в порядок финансовые операции Госбанка по обслуживанию революционного движения в других странах с точки зрения максимальной конспирации [выделено мною. — С. Т.]». Всем полпредам дали строжайшее указание в течение 4 дней «немедленно уничтожить все секретные материалы, не являющиеся абсолютно необходимыми для текущей работы», включая те, что имели отношение к резидентурам разведки Красной армии, ГПУ и Коминтерна. Всем учреждениям запретили использовать коды и шифры для неторговых целей[1916].

Посольство и торгпредство было решено закрыть, но Моснарбанк Политбюро ЦК велело сохранить в Лондоне любой ценой, хотя и позволило перевести в Москву все средства, кроме сумм, крайне необходимых для работы. Ситуация обострилась настолько, что председателю Госбанка СССР Шейнману поручили срочно проработать возможность использования для операций за рубежом, в том числе и неофициальных, других валют вместо английского фунта стерлингов, а дело организовать так, чтобы «получателями числились бы другие кредитные учреждения или иные учреждения, помимо Государственного банка». Предполагалось до минимума сократить переводы средств через банки, а передавать наличные «с оказией». Фунтами дозволялось рассчитываться только при проведении официальных операций или, как писали в секретных документах, «исключительно для абсолютно легальных целей». Госбанку надлежало организовать регистрацию всех «проходящих у них английских фунтов». К этой работе могли допускаться исключительно проверенные сотрудники и только члены партии[1917]. Главная задача состояла в том, чтобы, говоря языком партийных документов, «не дать врагам лишнего повода утверждать о переплетении Советской власти с Коминтерном»[1918].

Как видим, задачи перед руководителем Государственного банка СССР были поставлены сверхсерьезные. А вот тут-то и обнаружилось слабое звено. Шейнман стал упорно добиваться от Политбюро разрешения на выезд в Германию на лечение по причине слабости здоровья. И в конце концов в июле 1928 г. он его получает — срок два месяца.

Колебания руководства ВКП(б) можно понять: в последние месяцы заграничные учреждения СССР захлестнула волна отказов сотрудников возвращаться на родину. Зачастую даже старые члены партии предпочитали Елисейские поля или иные привлекательные места зарубежных стран неповторимой красоте пейзажей отечественных просторов. Это явление приобрело настолько тревожные масштабы, что вопрос о «невозвращенцах», а именно так стали именовать «бегунков», летом 1928 г. рассматривался в Секретариате ЦК ВКП(б). К тому времени насчитывалось 123 таких случая. Среди этих людей оказались 18 членов партии, причем треть с дореволюционным стажем. Было решено «привлечь к ответственности тех, кто давал рекомендации невозвращенцам», и впредь «максимально усилить проверку посылаемых на работу за границу, не допуская туда лиц, в чем-либо скомпрометированных или прошлое которых не ясно»[1919]. В загранучреждениях начались массовые «чистки». И. М. Майский в письме наркому иностранных дел требует «в самом срочном порядке провести партпроверку в Прибалтике, Скандинавии». В НКИД — создать секретную комиссию, «которая просмотрела бы одного за другим всех заграничных работников и со всей тщательностью отобрала бы из них тех, которых можно оставить за границей». Атмосфера всеобщей подозрительности и недоверия в коллективах нарастала.

Конечно, перед руководителями загранучреждений безотлагательно был жестко поставлен вопрос «очистки их от лиц социально чуждых, примазавшихся, обюрократившихся, разложившихся и поддерживающих связь с антисоветскими элементами». Но, несмотря на все меры предосторожности и ураганную «чистку», развернувшуюся среди загранработников, а может быть, именно благодаря ей за последующие полтора года число невозвращенцев увеличилось более чем вдвое и составило, согласно данным Разведотдела ГПУ на 5 июня 1930 г., 277 чел., причем 34 из них являлись коммунистами. И если в 1921 г. зарегистрированы всего три случая невозвращения (один коммунист), в 1922 г. — соответственно 5 и 2, в 1923 г. — 3 и 1, то дальше из загранучреждений народ буквально хлынул, сбегая при каждом удобном случае, только бы не возвращаться в Советскую Россию[1920].

Иван Михайлович Майский и Уинстон Черчилль. [Из открытых источников]

Возможно, отчасти и по этой причине в Москве забеспокоились, когда отведенные на лечение сроки прошли, а глава Государственного банка СССР как-то не выказывал желания торопиться собирать вещи в обратную дорогу. Когда же в ноябре 1928 г. Москва стала настоятельно приглашать его вернуться домой, Арон Львович резко отказался. Судя по всему, Шейнман настолько владел всей информацией по золоту, что Сталин пока не решился его трогать. Более того, с санкции все того же Политбюро в январе — феврале 1929 г. Шейнман, все еще в качестве главы Госбанка СССР, проводит ряд встреч в США, в том числе с председателем ФРС Р. Янгом[1921] и помощником госсекретаря Ридом Кларком[1922].

В Москве напряженно ожидали — вернется ли «блудный сын» партии и глава Госбанка из США или предпочтет остаться за океаном? И, когда Шейнман появился в Берлине, в Кремле облегченно выдохнули: вроде бы удалось избежать скандала с очередным «бегунком». Вопрос о работниках «совхозучреждений за границей», отказавшихся вернуться в СССР, настолько обострился, что его было решено вынести на обсуждение в ЦК ВКП(б). И вскоре последовали жесткие указания, в частности: «пересмотреть состав ответственных работников беспартийных с целью устранения тех, кто не зарекомендовал себя лояльно по отношению к СССР»[1923].

А Шейнман вроде бы успокоился и даже проявлял некоторые признаки намерения вернуться в Москву. 1 марта 1929 г. Арон Львович направляет Рыкову отчет о командировке в США. Сообщает, что в ходе встречи с Янгом «речь шла об отмене запрета на ввоз советского золота и об установлении непосредственных сношений между нашим госбанком и их системой». По мнению Шейнмана, глава ФРС с пониманием отнесся к его аргументам. Вместе с тем Арон Львович отмечает, что наиболее перспективным направлением в части получения кредитования является все же развитие контактов с крупными частными банками США, теми, кто преимущественно и финансирует американскую экономику. И Шейнман предпринимает ряд шагов в данном направлении. Он встречается с членом правления «Кун, Лёб и К°» Отто Каном[1924] и вице-президентом «Нэшнл сити банк оф Нью-Йорк»[1925].

По приезде Шейнмана в Берлин советские власти предпринимают ряд шагов с целью успокоить его, убедить, будто ему ничто не угрожает при возвращении в СССР. Для отвода глаз Рыков даже информирует Арона Львовича о текущих делах в народном хозяйстве страны, в частности о запасах зерна.

Я не буду вдаваться во все детали ухищрений Москвы в попытке вернуть высокопоставленного заблудшего члена партии на родину, но дело вроде бы сладилось: в одном из писем Шейнман даже указывает примерную дату своего возвращения в СССР. Но затем ситуация внезапно меняется, и меняется кардинально. И происходит это после встречи в Берлине с Уайзом, специально прибывшим туда для переговоров с Шейнманом. Мне, естественно, неизвестно содержание их беседы, но почему-то именно после этого разговора Арон Львович неожиданно меняет свое мнение: он не едет в Москву. Я же могу только предполагать, что после смерти Красина, с которым, как мы помним, Уайз был очень близок, Лондону понадобился человек, способный заменить ушедшего из жизни Леонида Борисовича в качестве примера высокопоставленного политического беженца от «ужасов советского режима на Западе». Да, помимо того, что Шейнман, безусловно, владел столь необходимыми для англичан сведениями о тайнах русского золотого фонда вне пределов СССР, он мог служить достаточно авторитетным образцом для подражания тем, кто еще колебался — возвращаться ли на родину или остаться за границей? Таким людям иногда требовался какой-то психологический толчок, чтобы принять столь ответственное для дальнейшей жизни, да и судьбы близких решение. И выбор британских властей и, естественно, спецслужб пал на Шейнмана. Очевидно, Арон Львович давно находился в поле зрения британской разведки.

Для нас же важнейшим фактом является то, что и Уайз, и Рэнсом были близкими контактами Ллойд-Джорджа. Да, к тому времени бывший премьер не занимал уже важных государственных постов, но это ни в коей мере не уменьшало его политического влияния. По-видимому, именно Ллойд-Джордж выступил инициатором обработки Шейнмана на предмет невозвращения в СССР: ему требовалась замена Красину. Он рассчитывал, что Арон Львович окажется столь же полезным в продолжении золотого бизнеса, как и Леонид Борисович.

20 апреля 1929 г. члены пленума ЦК буквально остолбенели, узнав о решении Шейнмана выйти из партии и не возвращаться в СССР. Это нанесло серьезный удар по авторитету ВКП(б).

Удался ли замысел англичан? Полагаю, лишь отчасти. Действительно, 8 ноября 1929 г. нарком внешней и внутренней торговли А. И. Микоян[1926] писал членам Политбюро, что примеры Шейнмана и Беседовского оказались «заразительными для колеблющихся». Как результат, за 1929 г. зафиксированы 75 случаев отказа от возвращения в СССР сотрудников загранучреждений, 10 из них являлись членами ВКП(б), а только с января по май 1930 г. насчитывались уже 45 невозвращенцев.

А вот что касается второго, то я не уверен: Арон Львович оказался тертым калачом. Настолько тертым, что кураторов его разработки в МИ-6 ждало разочарование. Безусловно, Шейнман был хорошо осведомлен о том, что происходило на родине. В Кремле запаниковали: по работе во Внешторге он знал все должности прикрытия и имел доступ к шифропереписке. Удар по разведке получился мощнейший. Но Сталин вновь запретил спецслужбам его трогать, что крайне удивительно: тогда с предателями не церемонились. Возникает законный вопрос: «Почему?» Вполне допускаю, что Шейнман владел информацией об особом банке, созданном по решению Политбюро за границей, которым в полной тайне владел СССР через особо доверенных агентов-иностранцев. Более того, специально подыскивался иностранный гражданин, который мог бы являться «хранителем резервных фондов», вероятно, и партии, а не только государства, ибо решение принималось высшим, пусть и неформально, органом ВКП(б). Ведь именно наиболее надежный партиец Шейнман отвечал за воплощение в жизнь этих идей. Это решение являлось настолько секретным, что даже самые высшие партийные функционеры получили только выписки по отдельным пунктам. Но Арон Львович знал все[1927]. Данную версию подтверждает и Беседовский, по утверждению которого на личном текущем счету Шейнмана «находились весьма крупные суммы из секретных фондов». Именно поэтому специальная комиссия, в состав которой входил и Трилиссер, приняла решение с Шейнманом договариваться, а «ОГПУ немедленно установить тщательную, но осторожно организованную слежку за Шейнманом». Уговорить вернуться Арона Львовича так и не удалось. Но он обещал молчать, за что ему полагалась ежемесячная пенсия в 1000 марок[1928].

Более того, в начале 1933 г. Арон Львович перебрался в Лондон, где ему даже предоставили хорошо оплачиваемую работу: теперь он заведующий лондонской конторой ВАО «Интурист». И на время все успокоилось. Правда, и здесь Арон Львович умудрился переругаться не только с сотрудниками своего офиса, но и с британскими партнерами, что резко сократило и так не очень полноводный ручеек желающих за свой счет посетить СССР. Зато, как и в любом другом достойном «советском учреждении», резко увеличился поток кляуз и взаимных обвинений. Недовольные активно «сигнализировали» в Москву, в ЦК партии. А за Шейнманом стали замечать одну причуду: он до смерти боялся подниматься на борт советских теплоходов, хотя его положение требовало обязательного личного присутствия при отходе лайнеров с туристами, направлявшимися в СССР.

В октябре 1937 г. Шейнман уже окончательно отказался вернуться в Советский Союз. В Политбюро сочли, что он достаточно долго занимал должность директора лондонского отделения «Интуриста». Нового назначения Арону Львовичу не предложили: время бояться разоблачений миновало. Пришлось бывшему советскому наркому и главе Госбанка СССР переквалифицироваться в кладовщика одной из лондонских фабрик. Шейнман благополучно скончался в Великобритании в 1944 г., пребывая с 1939 г. в гордом статусе подданного британской короны.

Была ли уготована подобная участь и Красину, останься он жив и реши не возвращаться в СССР, где его, скорее всего, ждала бы незавидная судьба, как некоторых его особо доверенных подручных? Я не знаю, да и не может этого знать никто.

Вместо эпилога

ЦКК партии, чьи сотрудники изучали размеры капитала, который, возможно, остался после смерти Леонида Борисовича, пришли к заключению, что «у т. Красина не могут быть какие-либо личные, более или менее значительные, средства, что тов. Красин неоднократно за эти годы обращался к партии и советскому правительству за материальной поддержкой для его семьи, и такая помощь ему оказывалась до самого последнего времени. ЦКК констатирует, что даже после смерти Красина его семья обращалась за помощью к партии, как абсолютно будто бы ничем не обеспеченная»[1929]. Понятно, в те недобрые времена никто не хотел брать на себя ответственность за однозначность выводов, отсюда и появилось «будто бы». Тем не менее ясно: несмотря на высокие дореволюционные доходы, легальных источников, позволяющих сформировать значительное состояние, Красин не имел. Ну, и, конечно, впечатляет вывод: «ЦКК считает совершенно недостойным, недопустимым для члена Коммунистической партии и тем более для члена ЦК сокрытие от своей партии факта наличия в сейфе личных, более или менее значительных, средств и тем более обращение при этом к партии за материальной помощью для семьи»[1930]. Конечно, далее шли обширные рассуждения о недостойном поведении Красина, дискредитации им чести коммуниста и вреде делу ВКП(б), авторитету советской власти и так далее. Но за всем этим многословием скрывается одно: в ЦКК не уверены, что Красин не оставил после себя значительного тайного капитала. Что касается источников его формирования, то они были очевидны, хотя так и не установлены. Судя по всему, Сталин и Политбюро решили не предавать дело огласке, и портреты Красина остались на почетных местах, правда, на всякий случай выплату пенсии вдове прекратили. А ледокол, носящий его имя, и сегодня пришвартован у набережной Невы в Санкт-Петербурге. Как по мне, достойное решение: зачем бросать камни вслед ушедшему из жизни товарищу, сами не святые!

Страна рвалась вперед! Но государственная казна была пуста. Уже к 1923 г. ее опустошили борцы за социальную справедливость. Сталин прекрасно сознавал, что идет расхищение остатков золотого фонда царской России. С позиций своего положения он тогда еще не мог этому эффективно противодействовать, хотя и пытался противостоять неприкрытому грабежу национального достояния, масштабы которого могли лишить страну будущего. Видя собственную перспективу на десятилетия, он понимал, что эти ресурсы ему еще понадобятся. Именно по этой причине беззастенчивое разбазаривание богатств страны вызывали у него глухое бешенство. Поэтому, получив достаточную полноту власти и упрочив свое положение в структуре управления страной, Сталин незамедлительно начал масштабную программу по восстановлению добычи драгоценных металлов. Как шутили западные газеты, советский лидер подхватил вирус «золотой лихорадки». В 1925 г. в стране действовали 11 государственных золотодобывающих трестов. По словам работавшего в СССР в Главном управлении золотоплатиновой промышленности («Главзолото»)[1931] американского инженера Джона Литтлпейджа[1932], произошло это после того, как Иосиф Виссарионович прочитал книгу француза Блеза Сандрара[1933] «Золото Саттера» о золотодобыче в Калифорнии. Сталин, утверждает Литтл-пейдж, настолько увлекся этой книгой, что потом изучил всю литературу по золотодобыче, которая только была ему доступна. Американец знал, что говорил. Литтлпейдж не только сделал в Стране Советов головокружительную карьеру, став заместителем управляющего Золотым трестом СССР, но и, оставаясь гражданином США, удостоился ордена Трудового Красного Знамени. Несмотря на начавшиеся в стране репрессии среди промышленников и иностранных специалистов, Литтлпейджу удалось с семьей вернуться в 1937 г. (!) в США, где он даже написал свои известные воспоминания «В поисках советского золота» (книга вышла в том же году). Кстати, в ней нет ни слова о репрессиях.

Уже в конце 1933 г. в СССР добывалось вдвое больше золота, чем составляла среднегодовая золотодобыча в царской России в 1909–1913 гг., — свыше 130 т. А в 1937 г. СССР вышел на второе место в мире по этому показателю. Конечно, здесь встает вопрос о том, какой ценой достигались такие результаты. Но страна не могла ждать, внешняя угроза СССР с каждым годом нарастала.

В затылок коллективизации шагала индустриализация. И здесь нет сарказма. Задачи стояли столь огромные и амбициозные, что думать о людях, как бы цинично это ни звучало сегодня, было просто некогда. Нашим вождям казалось, русский народ все выдержит. Безжалостно? Да. Такова горькая правда. Но и энтузиазма хватало с лихвой. Вот и пишет 3 августа 1933 г. все тот же академик А. Н. Крылов дочери за границу: «Я терпеть не могу, когда подошвы у сапог намокают, поэтому всегда подбиваю резиновые подошвы, а у меня извелись гвозди. Привези с полфунта гвоздей обойных малых, но не проволочных, если найдешь, то красной меди, они лучше расклепываются, а если нет, то и железных»[1934]. Кстати, Алексей Николаевич принимал активное участие в разработке проекта по доставке морем в Россию паровозов, тех самых, из Швеции. А отсутствие требовавшихся для подбивки сапожных подошв гвоздей (!) совершенно не мешало А. Н. Крылову возрождать мощный Рабоче-крестьянский Красный флот. И ведь построили! А дочь академика Аня с супругом Петром Леонидовичем Капицей вернулись в Россию, не убоявшись нехватки не только гвоздей.

Конечно, не все успели. Грянула великая война. Но и в тяжелейшем 1942 г. в стране были добыты 173,8 т золота! В системе «Главзолота» действовали 30 государственных золотодобывающих трестов, 2 аффинажных предприятия, сотни специализированных фабрик, заводов, управлений. 119 огромных драг денно и нощно мыли золото для Победы[1935]. Оно снова стало необходимо для поставки оружия из США и Великобритании, ведь при всяких там ленд-лизах значительная часть товаров по-прежнему оплачивалась золотом!

И светлый день Победы настал. Так что и корабли построили, и ядерную энергетику, не говоря уже о «бомбе», но и ее создали. На том и держимся… Такая у нас страна, такие у нас люди.

Если сравнивать с днем сегодняшним, то золотые резервы Российской империи накануне Первой мировой войны выглядят весьма скромно. Так, в 2018 г. запасы монетарного золота Банка России выросли почти на 15 %. Банк только за один 2018 г. закупил 8,8 млн унций золота (около 274 т), а общие резервы Банка России достигли рекордного показателя в 67,9 млн унций (2 112 т). Таким образом, в условиях нестабильности в мировой экономике Банк России продолжает уверенно накапливать резервы драгоценного металла, ведь в 2012 г. его золотой запас составлял 895,7 т. Всего же в 2018 г. в России было произведено 314,4 т золота (непосредственная добыча составила 264,4 т; 34,6 т — это результат вторичной переработки; еще 15,4 т — попутное золото). На экспорт ушли только 17 т золота, т. е. в 3,3 раза меньше, чем годом ранее. Около 87 % всего произведенного золота закупил Банк России в резервы[1936]. Порадовал и 2019 г., ибо, по некоторым источникам, общее производство золота в России составило уже 351,4 т или 11,3 млн унций. Наверное, когда эта книга дойдет до читателей, появятся уже и другие цифры. Я верю, что они нас порадуют.

От себя все же добавлю, не могу об этом не сказать. Что касается роли королевской семьи в судьбе семьи царской, то давайте вспомним полный драматизма вопль отчаяния Георга V, зафиксированный им в своем дневнике 16 марта 1917 г. Да, в тот день, когда он получил известие о низложении Николая II. «Я в отчаянии», — записал он тогда, получив последние сведения из Петрограда. Сегодня я лично далеко не уверен в том, что так было на самом деле. Возможно, это мгновенный душевный порыв. Но позже пришло понимание, что отстранение от власти дорогого Никки — не только трагедия, но и возможность…

Недаром Корин Холл, которую в Великобритании считают одним из ведущих специалистов в вопросах истории британской королевской семьи, назвала одну из глав своей книги «Предательство короля Георга»[1937]. Выводы делайте сами, мои уважаемые читатели. Я рассказал все, что знал… Ну, почти… Но это совсем другая история.

Примечания

1

Георг V (George V; 1865–1936) — сын Эдуарда VII, на троне с 6 мая 1910 г. по день смерти.

2

Хендерсон Артур (Arthur Henderson; 1863–1935) — выходец из рабочей семьи, сын служанки, вынужденный с детства работать в связи с ранней смертью отца-текстильщика, стал активистом профсоюзного движения, а затем и депутатом парламента от лейбористов. Был известен в рабочей среде как «Дядюшка Артур». Во время Первой мировой войны лидер лейбористов, с декабря 1916 г. министр без портфеля в правительстве Ллойд-Джорджа. Выступал «за войну до победного конца», хотя и потерял старшего сына — капитана пехоты — на фронте. После Февральской революции 1917 г. приезжал в Россию, вел переговоры с Временным правительством и Петроградским советом. Министр внутренних дел в первом и иностранных дел во втором кабинетах Макдональда (1924, 1929–1931). Поддерживал политику развития отношений с СССР.

3

Rose K. King George V. London, 1983. P. 369.

4

Стамфордхем Артур Джон (Arthur John Bigge, 1st Baron Stamfordham, Lord Stamfordham; 1849–1931) — подполковник британской армии, личный секретарь и доверенное лицо короля Георга V вплоть до своей кончины. Являлся также личным секретарем королевы Виктории в течение последних лет ее правления. Приходится дедом Майклу Эдварду Адину (Michael Edward Adeane, Baron Adeane; 1910–1984), с 1953 по 1972 г. — личному секретарю королевы Елизаветы II. Молодым лейтенантом артиллерии будущий лорд Стамфордхем принимал участие в войне с зулусами в Южной Африке. Якобы был вызван лично к королеве Виктории с целью изложить ей обстоятельства гибели в той колониальной войне единственного сына Наполеона III — имперского принца Наполеона (1856–1879), считавшегося бонапартистами Наполеоном IV и состоявшего на британской военной службе в звании лейтенанта. Стамфордхем настолько приглянулся королеве, что она оставила его при дворе, где в итоге он дорос до личного секретаря монарха. После смерти Виктории стал работать с наследником, который и унаследовал престол после Эдуарда VII. Имел огромное влияние на Георга V. Сын Стамфордхема погиб в 1915 г. во Франции, будучи капитаном королевских стрелков.

5

Хранитель тайного кошелька и казначей короля (Keeper of the Privy Purse) несет ответственность за финансовое управление королевского дома, в первую очередь за получение частных доходов семьи от недвижимого имущества и из других источников. Имеет штатного заместителя. Хранитель тайного кошелька встречается с сувереном не реже одного раза в неделю. Должность существует с этим же названием и сегодня.

6

Понсонби Фредерик (Frederick Edward Grey Ponsonby, 1st Baron Sysonby; 1867–1935) — сын видного британского генерала, придворного и личного секретаря королевы Виктории, известный как Фриц (Fritz). По сложившейся в роду многовековой традиции начинал карьеру офицером армии, участвовал во второй англо-бурской и Первой мировой войнах. При этом с 1894 г. состоял на придворной службе: с 1897 г. помощник личного секретаря королевы Виктории, затем короля Эдварда VII (1901–1910), а после Георга V (1910–1914). Далее по 1935 г. занимал должность хранителя тайного кошелька и казначея короля, являясь с 1928 по 1935 г. комендантом и управляющим (губернатором) королевской резиденции Виндзор. Будучи выходцем из знаменитой и влиятельной в империи аристократической семьи и высокопоставленным придворным в третьем поколении, пользовался абсолютным доверием трех монархов. В течение 15 лет вел все личные финансовые дела Георга V. Оставил ряд трудов по военной истории, а также мемуары о службе при дворце «Воспоминания о трех царствованиях» («Recollections of Three Reigns»).

7

Макдональд Джеймс Рамси (James Ramsay MacDonald; 1866–1937) — первый премьер-министр Великобритании из лейбористов (22 января — 4 ноября 1924 г., 5 июня 1929 — 7 июня 1935 г.). Вновь занял кресло премьер-министра после выборов в мае 1929 г., по результатам которых лейбористы получили в парламенте 288 мест, опередив консерваторов и либералов.

8

Признание СССР со стороны Великобритании было настолько важно для советской стороны, что когда 3 мая 1924 г. германская полиция провела обыск в здании советского торгпредства в Берлине и арестовала несколько его сотрудников, то в Москве, а точнее в Политбюро, сочли это попыткой «оказать давление на лондонские переговоры для затруднения положения Макдональда и усиления позиций ведущих на него атак консерваторов». Однако из Лондона случившееся выглядело по-другому. Раковский, наоборот, считал, что эти события укрепили позиции Макдональда, поскольку «подорвали пропагандистский миф о наличии тайного союза между СССР и Германией, направленного против Англии и Франции». Красин же вообще полагал, что не стоит раздувать неприятный инцидент (Политбюро ЦК РКП[б] — ВКП[б] и Европа: Решения «особой папки», 1923–1939. М., 2001. С. 29–30).

9

История дипломатии: в 3 т. / под ред. В. П. Потемкина. М., 1941–1945. Т. 3: Дипломатия в новейшее время (1919–1939). С. 292.

10

Раковский Христиан Георгиевич (Крыстьо Георгиев Станчев; 1873–1941) — советский государственный и политический деятель болгарского происхождения. Участвовал в революционном движении на Балканах, во Франции, Германии, России, на Украине. С 23 июля 1923 (хотя назначен 5 июля 1923 г.) по октябрь 1925 г. полномочный представитель СССР в Великобритании, в 1925–1927 гг. посол СССР во Франции. В 1927 г. исключен из партии и сослан в Астрахань. Затем в 1934 г. покаялся, и его восстановили в партии. В 1937 г. арестован под предлогом участия во внутрипартийной борьбе. С началом Великой Отечественной войны расстрелян. В 1988 г. реабилитирован.

11

Чемберлен Джозеф Остин (Joseph Austen Chamberlain; 1863–1937) — министр иностранных дел Великобритании (3 ноября 1924 — 4 июня 1929 г.), ранее неоднократно занимал министерские посты, в том числе дважды был канцлером Казначейства (министром финансов). Занимал резко антисоветскую позицию, хотя в вопросах торговли выступал за нормализацию связей с Россией.

12

23 февраля 1927 г. министр иностранных дел Великобритании Чемберлен направил советскому правительству ноту, в которой обвинил СССР в ведении «антибританской пропаганды», а также потребовал прекратить военную поддержку гоминьдановского правительства в Китае. В ответ в СССР последовала мощная пропагандистская кампания, вошедшая в историю как «Наш ответ Чемберлену». Эта тема стала предметом многих анекдотов советского времени.

13

22 мая 1918 г. декретом СНК, подписанным Лениным и Чичериным, были упразднены звания послов, посланников и других дипломатических представителей и введены должности полномочных представителей РСФСР, то бишь полпредов.

14

Сокольников Григорий Яковлевич (Гирш Яковлевич Бриллиант; 1888–1939) — советский государственный деятель, талантливый администратор и экономист. В 1917 г. на правах товарища (заместителя) управляющего Государственным банком руководил национализацией банковской системы страны, автор проекта декрета по этому вопросу. Возглавлял советскую делегацию при подписании Брестского мира с Германией 3 марта 1918 г. Активный участник Гражданской войны, занимал должности вплоть до командующего фронтом. С 1921 г. в Народном комиссариате финансов, в 1922 г. фактически возглавил это ведомство, а с осени этого года народный комиссар (министр) финансов (до 1926 г.). Возглавлял Комиссию по делам о смешанных обществах при СТО (создана постановлением СТО от 15 февраля 1922 г.). В ее функции входило и рассмотрение дел об образовании кредитных учреждений. С 4 апреля 1922 г. учрежден Главный комитет по делам о концессиях и акционерных обществах при СТО. В 1922–1924 гг. Сокольников руководил проведением денежной реформы, введением в оборот золотой монеты — знаменитого конвертируемого «червонца». Сторонник жесткой кредитно-финансовой политики. В 1928–1929 гг. председатель Нефтесиндиката СССР. С ноября 1929 по сентябрь 1932 г. полномочный представитель СССР в Великобритании. С 1932 г. заместитель наркома НКИД. Затем на хозяйственной работе. В июле 1936 г. арестован по надуманному обвинению, приговорен к 10 годам тюрьмы. В 1939 г. по наущению администрации убит в местах заключения уголовником. В 1988 г. реабилитирован.

15

Политбюро ЦК РКП(б) — ВКП(б) и Европа. С. 182.

16

В своем совершенно секретном докладе народному комиссару по военным и морским делам СССР от 6 июня 1930 г. начальник Управления моторизации и механизации РККА И. Халепский по итогам переговоров в Великобритании докладывал, что англичане охотнее всего пошли на контакт и готовы допустить на свои заводы наших инженеров. У фирмы «Виккерс Армстронг» (Vickers Armstrong Ltd.) закуплены образцы 20 танкеток, 15 малых и 15 «мидиум» (так в документе, т. е. средних) танков. «Фирма обязалась продать нам чертежи: а) эскизные, б) сборочные, в) монтажные, г) инспекционно-производственные. Также фирма обязалась из всех купленных танков доставить нам сначала опытную партию по 3 шт. каждого типа, с которыми мы сами произведем испытание, после чего мы имеем право внести изменения в конструкцию по своему усмотрению… Фирма обязалась за особую плату дать все необходимые части по нашим спецификациям» (РГВА. Ф. 31 811. Оп. 1. Д. 38. Л. 39–53). Это яркий пример того, на что были готовы идти британцы ради торговли с СССР в условиях кризиса. Советская военная делегация во главе с Иннокентием Андреевичем Халепским (1893–1938), дослужившимся перед репрессиями до звания командарма 2-го ранга (условно соответствует генерал-полковнику), прибыла в Англию 30 января 1930 г. Визит и переговоры получились очень плодотворными. На базе английских танков создавались собственные боевые машины. Звучит ужасающе, но Халепского обвинили в участии в военно-фашистском заговоре в РККА и расстреляли уже в день суда.

17

Барк Петр Львович (1869–1937) — выпускник Санкт-Петербург-ского университета. Начал службу в Министерстве финансов в Особенной канцелярии по кредитной части. С 1894 г. в Государственном банке, стажировался в Берлине в банкирском доме Мендельсона. С 1897 по 1905 г. в Петербургской конторе Государственного банка, директор конторы по отделу заграничных операций. С 1898 г. председатель Правления Ссудного банка Персии. С 1905 г. управляющий Петербургской конторой Государственного банка. В 1906 г. товарищ управляющего Государственным банком. В 1914–1917 гг. министр финансов России. Личность далеко не однозначная. Оставил обширные воспоминания.

18

Вдовствующую императрицу Марию Федоровну вывезли из Крыма на английском линкоре. Как вспоминал впоследствии британский вице-адмирал Фрэнсис Придхем (Sir Francis Pridham; 1886–1975), тогда — первый лейтенант, на которого была возложена задача эвакуации императрицы, линкор «Мальборо» в апреле 1919 г. принял на борт около 80 чел.: из них 12 являлись представителями рода Романовых, включая двух детей, а также генералиссимуса великого князя Николая Николаевича. Кроме того, на борт попали 25 придворных особ обоего пола, 36 слуг, кухарок, горничных и прочих помощников. И хотя во многих мемуарах, в частности графини Зинаиды Менгден, описывается, как в результате многочисленных обысков и досмотров со стороны революционных властей у беженцев изъяли практически все ценности, Придхем пишет, что главную проблему составило не размещение пассажиров, а «тонны и тонны принадлежащего им багажа». В погрузке в порту Ялты помогала команда из офицеров царской армии примерно в 120 чел., многих из которых он, исходя из воинской солидарности, также взял на «Мальборо». В итоге в результате трехдневных усилий команды и добровольных грузчиков в трюмах и на палубе оказалось не менее 200 тонн багажа беженцев. Возможно, контролеры не так уж тщательно обыскивали царских домочадцев, или те научились хорошо прятать наиболее ценные вещи. В знак благодарности команде «Мальборо» члены императорской семьи оставили свои автографы на фотографии линкора. «В течение всего этого времени, — подчеркивает британский моряк, — на борт прибывали разные люди, которые просили о встрече с императрицей Марией и горячо умоляли ее забрать их с собой. И я боюсь, что ее величество пребывала в депрессии от этих патетических воззваний о спасении, на которые она была не в состоянии ответить» (Pridham F. Close of a Dynasty. London, 1956. [Интернет-ресурс]). Так что, возможно, заблуждается Корин Холл, утверждая, что «только немногим из семьи удалось вывезти из России контрабандой свои ювелирные коллекции и другие ценности. Другие в эмиграции столкнулись с полной зависимостью от щедрости своей более удачливой родни. Многие из этих родственников были внуками британской королевы Виктории, с которыми они вместе играли в Осборне и Балморале» (Hall C. To Free the Romanovs: Royal Kinship and Betrayal in Europe, 1917–1919. Stroud, Gloucestershire, 2018. Р. 16). Очевидно, что у Марии Федоровны нашлось чем поживиться даже британской королеве.

19

Мария Текская (Victoria Mary Augusta Louise Olga Pauline Claudine Agnes of Teck; 1867–1953) — супруга Георга V, мать Эдуарда VIII и Георга VI, бабушка Елизаветы II. Теперь в биографии королевы в Википедии скромно указано: «Мария Текская всю жизнь собирала предметы искусства и драгоценности, связанные с другими королевскими семьями. Благодаря ее усилиям [курсив мой. — С. Т.] в коллекции британского монарха сегодня находятся ювелирные украшения, некогда принадлежавшие российской императрице Марии Федоровне, матери Николая II». Вот так-то!

20

Милюков Павел Николаевич (1859–1943) — историк, публицист, политический деятель, член партии кадетов. Министр иностранных дел Временного правительства в 1917 г., после переворота в эмиграции.

21

Jacobson J. When the Soviet Union Entered World Politics. London, 1994. P. 253.

22

Либерман С. Дела и люди: На советской стройке. Нью-Йорк, 1944. [Интернет-ресурс]. Гл. VIII.

23

Jacobson J. When the Soviet Union Entered World Politics. P. 253.

24

Каменев (Розенфельд) Лев Борисович (1883–1936) — советский государственный и партийный деятель, с марта 1919 г. член Политбюро ЦК РКП(б). Я кратко остановлюсь только на тех фактах его биографии, которые важны для нашего исследования. Впервые студент-юрист Розенфельд был арестован по политическому делу в 1902 г. за участие в студенческой демонстрации и выслан в Тифлис. Осенью 1902 г. выехал в Париж, где и познакомился с Лениным. Однако уже на следующий год вернулся в Россию, где вел агитационную работу, подстрекая железнодорожников к забастовке. На момент Февральской революции 1917 г. находился в ссылке в Сибири. В ноябре 1917 г. входил в состав делегации на мирных переговорах с Германией в Брест-Литовске. В январе 1918 г. отправился во Францию в качестве посла, но там отказались признать его полномочия. В марте 1918 г. арестован финскими властями на Аландских островах при возвращении в Россию. Освобожден 3 августа 1918 г. в обмен на задержанных в Петрограде финнов. 14 сентября 1922 г. назначен заместителем председателя СНК и заместителем председателя СТО РСФСР, сохранил эти посты после образования СССР. Был женат на родной сестре Троцкого Ольге Давидовне Бронштейн. Примечательно, что именно Каменев 3 апреля 1922 г. предложил назначить Сталина генеральным секретарем ЦК РКП(б) в связи с болезнью Ленина. Репрессирован в 1936 г.

25

XIV съезд Всесоюзной Коммунистической партии (б), декабрь 1925 года: Стеногр. отчет. М.; Л., 1926. С. 331, 335.

26

Шейнман Арон Львович (1886–1944) — родился в Царстве Польском в купеческой семье. В партии большевиков с 1903 г. Подвергался арестам и даже посидел в тюрьме. В 1908–1909 гг. служил в армии в пехоте рядовым. Затем работал конторщиком в банках. Четыре года провел в эмиграции в Германии и Швейцарии. До февраля 1917 г. служил в армии в Финляндии. Обосновавшись там по заданию ЦК партии, с марта 1917 г. являлся членом Гельсингфорсского комитета РСДРП(б). После занятия Гельсингфорса немцами — заместитель наркома финансов РСФСР. Осенью 1918 г. назначен руководителем скандинавской торговой миссии, советским финансовым атташе в Швеции. 24 октября 1918 г. ему предоставлены полномочия для ведения переговоров в Дании, Норвегии и Швеции. Выслан вместе с другими большевиками в начале 1919 г., назначен членом Коллегии Наркомата продовольствия. С февраля 1920 г. член Коллегии Наркомата торговли и промышленности и заместитель наркома. В отсутствие Красина фактически исполнял его обязанности. В июле 1920 г. Политбюро ЦК РКП(б) назначает его полномочным представителем РСФСР в меньшевистской Грузии. В апреле 1921 г. отозван по его просьбе и направлен в Берлин для лечения и участия в переговорах о заключении торгового договора. Подписал ряд соглашений с Германией. Затем член Коллегии Наркомата финансов и заместитель наркома. В октябре 1921 г. назначен председателем Правления Государственного банка РСФСР (с июля 1923 г. Госбанк СССР) и членом Коллегии Наркомфина. Отличался очень скандальным характером. В итоге 8 мая 1923 г. не сработавшись с Сокольниковым, пишет Сталину письмо с просьбой об отставке с поста председателя Правления Госбанка. Но отставка не принята. В январе 1924 г. Шейнман вновь просит перевести его в НКИД или на партийную работу. В 1925 г. назначается наркомом внутренней торговли. А после объединения ведомства с НКВТ с ноября 1925 г. — заместитель наркома внешней и внутренней торговли. С января 1926 г. после отставки Сокольникова вновь председатель Правления Госбанка СССР и заместитель наркома финансов. В июле 1928 г. в официальном отпуске в Германии, куда уехал вместе с женой. В октябре отпуск продлили еще на два месяца, поручив при этом выехать в командировку в США для переговоров с банками. Шейнман пишет письмо Рыкову и просит денег, так как уже вынужден в Берлине жить в долг. В ноябре 1928 г. Политбюро разрешило ему остаться на лечение в Германии. В начале 1929 г. выезжает в США. В апреле 1929 г. выведен из состава Политбюро и освобожден от должности председателя Правления Госбанка СССР. До 1937 г. работал директором конторы ВАО «Интурист» в Лондоне. В 1939 г. стал британским подданным.

27

XIV съезд Всесоюзной Коммунистической партии (б). С. 358.

28

Иголкин А. А. Ленинский нарком: у истоков советской коррупции // Новый исторический вестник. 2004. № 1(10). С. 22.

29

Прокопенко И. Григорий Сокольников: Невыученные уроки нэпа. М., 2021. С. 354.

30

Витте Сергей Юльевич (1849–1915) — российский государственный деятель. Министр путей сообщения (1892), министр финансов (1892–1903), председатель Комитета министров (1903–1906), председатель Совета министров (1905–1906). Член Государственного совета (с 1903 г.), граф (с 1905 г.), действительный тайный советник (1899). Существует обширная литература, посвященная этому выдающемуся человеку. По этой причине такой коротенькой сноской я и ограничусь. Кого интересует личность Сергея Юльевича, тот может обратиться к моей монографии: Татаринов С. В. Россия, век ХIХ: Финансово-экономические кризисы и Государственный банк: в 2 т. М., 2019.

31

Решение Политбюро ЦК РКП(б) от 25 ноября 1924 г. (Политбюро ЦК РКП[б] — ВКП[б] и Европа. С. 52).

32

Майский Иван Михайлович (Ян Ляховецкий; 1884–1975) — советский дипломат, историк, публицист. Учился в Санкт-Петербургском университете, откуда был исключен за политическую деятельность. В 1903 г. вступил в РСДРП. Участник революционных событий 1905–1907 гг. В 1906 г. арестован и отправлен в ссылку в Тобол. В 1908 г. эмигрировал в Германию, где в 1912 г. закончил Мюнхенский университет. Затем перебрался в Англию. В 1917 г. вернулся в Россию, входил в руководящие органы Временного правительства. В феврале 1921 г. после разрыва с меньшевиками принят в РКП(б). С 1922 г. на дипломатической работе: в 1925–1927 гг. советник полпредства СССР в Великобритании, в 1927–1929 гг. — в Японии, в 1929–1932 гг. полпред в Финляндии, в 1932–1943 гг. полпред/посол в Великобритании. Вроде бы и не пострадал в результате первой волны репрессий, но был вынужден каяться и виниться в политической близорукости. Писал в автобиографии, что «проглядел врагов народа в непосредственной близости». Из состава полпредства, например, подверглись репрессиям военный атташе В. К. Путна, торгпред А. В. Озерский, второй секретарь С. П. Столяр (Жигалов Б. С. И. М. Майский: Портрет советского дипломата по материалам его «Дневника», писем и мемуаров. Томск, 2014). В 1943–1946 гг. Майский — заместитель наркома иностранных дел СССР. В феврале 1953 г. арестован, в 1955 г. освобожден, в 1960 г. реабилитирован.

33

Понсонби Артур (Arthur Augustus William Harry Ponsonby; 1871–1946). Родной брат Фредерика Понсонби. Был членом парламента, известным политическим деятелем, парламентским заместителем министра иностранных дел. В этом качестве активно работал с советским посольством в Лондоне, на что и указывает в своих воспоминаниях известный дипломат И. М. Майский.

34

Майский И. М. Избранная переписка с иностранными корреспондентами, 1916–1975: в 2 кн. М., 2011. Кн. 1: 1916–1941. С. 312.

35

Jacobson J. When the Soviet Union Entered World Politics. P. 253.

36

История дипломатии. Т. 3. С. 294.

37

Абакумов Виктор Семенович (1908–1954) — из рабочих, с 1932 г. в органах ОГПУ — НКВД. Во время Великой Отечественной войны заместитель наркома обороны и начальник Главного управления контрразведки «Смерш». Генерал-полковник (1945), министр государственной безопасности СССР (1946–1951). 12 июля 1951 г. арестован, расстрелян.

38

К сожалению, мне не удалось пока обнаружить дополнительные сведения о дальнейшей судьбе профессора И. Е. Ильинского (р. 1893), бывшего преподавателя политэкономии Военной академии им. Фрунзе, на момент ареста безработного.

39

Лубянка. Сталин и МГБ СССР, март 1946 — март 1953: Документы высших органов партийной и государственной власти. М., 2007. С. 44–45.

40

Бокарев Ю. П. Денежные реформы в России и Европе 20-х годов // НЭП в контексте исторического развития России ХХ века. М., 2001. С. 138.

41

Черчилль Уинстон Леонард Спенсер (Winston Leonard Spencer Churchill, Sir; 1874–1965) — премьер-министр Великобритании (1940–1945, 1951–1955). Журналист, писатель, художник. С 1910 г. министр внутренних дел, с октября 1911 по 25 ноября 1915 г. первый лорд Адмиралтейства, затем по май 1916 г. командир пехотного батальона на фронте. С июля 1917 г. министр вооружений, с января 1919 г. военный министр, с февраля 1921 по 1922 г. министр колоний. С ноября 1924 по май 1929 г. канцлер Казначейства. Дальнейшая политическая карьера У. Черчилля хорошо известна.

42

Соколов А. Вопросы денежного обращения и кредита в англо-советских отношениях начала 1920-х годов. [Интернет-ресурс].

43

Ллойд-Джордж Дэвид (David Lloyd George; 1863–1945) — из семьи учителя, адвокат, с 1890 г. депутат парламента от Либеральной партии. В 1905–1908 гг. министр торговли, с апреля 1908 по 25 мая 1915 г. министр финансов, затем по 9 июля 1916 г. министр вооружений, 9 июля — 5 декабря 1916 г. военный министр. Премьер-министр Великобритании с 6 декабря 1916 по 19 октября 1922 г., лидер Либеральной партии в 1916–1922 гг. После выгодного для Турции окончания войны с Грецией, которую поддерживала Англия, 20 октября 1922 г. подал в отставку.

44

Хорн/Горн Роберт (Robert Horne, Sir; 1871–1940) — шотландский бизнесмен, юрист, член парламента и профсоюзный деятель. В 1919–1920 гг. занимал пост министра труда в правительстве Ллойд-Джорджа.; затем с марта 1920 по апрель 1921 г. президент Торгового совета, с апреля 1921 по октябрь 1922 г. министр финансов.

45

Московский народный банк — учрежден в 1911 г. на основании устава, утвержденного Министерством финансов. В Лондоне с 1915 г. действовал как «Moscow Narodny Bank», в 1919 г. преобразован в самостоятельный банк, действующий в соответствии с английским правом, — «Moscow Narodny Bank Limited».

46

Красин Леонид Борисович (1870–1926) — студентом-технологом примкнул к социал-демократическому движению (основной партийный псевдоним «Никитич», но были и другие, весьма даже экзотические: «Лошадь», например). Благодаря своим высоким деловым качествам и хорошему образованию уже в 1905–1908 гг. стал «казначеем» партии большевиков. Являлся приверженцем решительных действий: «Его радикализм граничил с фанатизмом» (O’Connor T. E. Engineer of Revolution. London, 1992. [Интернет-ресурс]). На этой почве у Красина уже в 1907 г. возникли разногласия с Лениным, а это привело к тому, что в 1908 г. его оттеснили от распоряжения финансами. Красин обиделся и полностью отошел от революционного движения. Как квалифицированный инженер-электрик быстро продвинулся в германской электротехнической компании «Сименс-Шуккерт», заняв в 1911 г. пост заместителя директора берлинского филиала. Затем в 1912 г. фирма направляет его в Россию в качестве директора филиала, получив специальное разрешение царских властей. Вскоре он становится ее генеральным представителем в России и владельцем большого пакета акций. С началом Первой мировой войны руководит предприятиями фирмы, поставленными под государственный контроль. Есть сведения, что в октябре 1917 г. Красин присутствовал на заседании ЦК РСДРП(б), окончательно решившем вопрос о вооруженном восстании. Но на службу к большевикам пошел только в конце 1917 г. Семью (жену и трех дочерей) еще в период Временного правительства предусмотрительно вывез в Скандинавию. На XIII и XIV съездах партии (1924 и 1925 гг.) избирался членом ЦК.

47

Замок Балморал (Balmoral Castle) — частная резиденция английских королей в Шотландии, известная с XIV в. Расположен на берегу реки Ди в области Абердиншир. В сентябре 1896 г. там гостил Николай II и встречался с королевой Викторией.

48

Rose K. King George V. P. 288.

49

И данный случай не уникален. Как-то в ходе одного из охотничьих марафонов в декабре 1913 г. было добыто около четырех тысяч куропаток (точнее, 3 937), из которых опять-таки свыше тысячи якобы убил лично король (Doherty P. Their Fate is Our Fate: How Birds Foretell Threats to Our Health and Our World. New York, 2013. P. 51).

50

Поместье Доней (Dawnay Estates, North Yorkshire).

51

Nicolson H. King George the Fifth: His Life and Reign. New York, 1953. Р. 172.

52

Королева Виктория (1819–1901) — по матери немка (мать — принцесса Саксен-Кобург-Заальфельская Мария Луиза Виктория; 1786–1861). На троне с 20 июня 1837 г., где сменила Вильгельма IV. В браке родила 9 детей.

53

Абергелди (Abergeldie) — замок в Шотландии, известный с ХVI в., расположенный недалеко от замка и одноименного поместья королевской резиденции Балморал. Это место очень любил Георг V и всячески его развивал. В сентябре 1896 г. там же охотился и Николай II. Правда, царю тогда не повезло, и, проведя целый день под проливным дождем на охоте, он подстрелил только одного оленя и единственную куропатку. Но все это не помешало ему оставить на чай служащим королевского дворца и егерям 1000 ф. ст.!

54

The Monarchy and the British Nation, 1780 to the Present. London, 2007. P. 211.

55

Имеется в виду в т. ч. и дядя Берти, Альберт-Эдуард (1841–1910), будущий король Эдуард VII, в то время наследник престола, принц Уэльский (см. ниже, примеч. 66).

56

Дневники императора Николая II (1894–1918): в 2 т. М., 2011–2013. Т. 1: 1894–1904. С. 297.

57

Rose K. King George V. P. 288.

58

Правда, королева капитулировала еще раньше, когда приобрела привезенные в Лондон советскими представителями предметы из коллекции Фаберже, принадлежавшие ранее царской семье. Уж больно новые власти России нуждались в твердой валюте.

59

Майский И. М. Воспоминания советского дипломата, 1925–1945 гг. Ташкент, 1980. С. 120.

60

Кузнецов В. В. По следам царского золота. СПб., 2003. С. 196–203.

61

Политбюро ЦК РКП(б) — ВКП(б) и Европа. С. 182.

62

Мордвинов А. А. Из пережитого: Воспоминания флигель-адъютанта императора Николая II: [в 2 т.] М., 2014. Т. 1. С. 309–310.

63

Мордвинов Анатолий Александрович (1870–1940) — выпускник Николаевского кадетского корпуса и одноименных кавалерийского училища и академии Генерального штаба, полковник. Его сближению с царской семьей послужила женитьба на дочери придворного преподавателя английского языка Карла Иосифовича Хиса/Хита (Charles Heath), к которому Николай II был очень привязан. В семье его называли Old Man (Старик). У Мордвинова сложились очень близкие, доверительные отношения с великим князем Михаилом Александровичем, личным адъютантом которого он стал в 1906 г., и его младшей сестрой великой княгиней Ольгой Александровной. После конфликта с великим князем из-за его брака с разведенной женщиной Анатолия Александровича в марте 1913 г. назначили флигель-адъютантом императора. Несмотря на то что у Николая II было около 50 адъютантов, Анатолий Александрович находился на особом положении и много времени проводил с монархом. С началом войны он в личной свите царя. В этот период он особо близок к императору и его семье, вплоть до момента отречения от престола. Так что Мордвинов имел возможность наблюдать многие события, лично принимая в них участие, чем и ценны его воспоминания, хотя, конечно, они далеко не беспристрастны.

64

Лемке М. К. 250 дней в царской ставке (25 сентября 1915 — 2 июля 1916). Пб., 1920. С. 552.

65

Педжет Артур (Arthur Paget, Sir; 1851–1928) — выходец из знатного рода, дослужившийся до звания генерала, служил в колониях, где участвовал в разных войнах, в т. ч. с бурами. До начала войны занимал пост главнокомандующего армией в Ирландии. Затем состоял на различных второстепенных должностях. Был известен вздорным характером. На русских офицеров произвел впечатление надменного аристократа, чрезвычайно чванливого чинуши, каким, похоже, и являлся.

66

Эдуард VII, дядя Берти, Альберт-Эдуард (Edward VII; 1841–1910) — отец короля Георга V, старший сын королевы Виктории. На троне с января 1901 г. Был женат (с 1863 г.) на Александре, принцессе Датской (1844–1925), родной сестре императрицы Марии Федоровны — супруги Александра III и матери Николая II. На троне с января 1901 г. по день смерти.

67

Мордвинов А. А. Из пережитого. Т. 1. С. 362.

68

Политбюро ЦК РКП(б) — ВКП(б) и Европа. С. 238.

69

Жигалов Б. С. И. М. Майский. С. 32.

70

1 сентября 1932 г. Политбюро постановит:

«…г) Освободить т. Сокольникова, согласно его просьбы, от обязанностей полпреда в Англии.

д) Предрешить назначение полпредом в Англию т. Майского, со вступлением его в обязанности полпреда не позднее 15 октября с. г.

е) Предложить т. Сокольникову выехать в Лондон и оставаться там до приезда нового полпреда (до 15 октября)» (Политбюро ЦК РКП[б] — ВКП[б] и Европа. С. 286).

71

Rose K. King George V. P. 369.

72

Литвинов Максим Максимович (Меер-Генох Моисеевич Валлах; 1876–1951) — видный советский дипломат и государственный деятель. Родился в Западной Белоруссии в семье торговца. Служил вольно-определяющимся в царской армии. Работал управляющим сахарным заводом в Киеве. Участвовал в социал-демократическом движении с 1898 г. В период революции 1905–1907 гг., находясь во Франции, занимался закупкой и нелегальной поставкой оружия в Россию, получая на эти цели деньги от американских банкиров, в частности Джекоба Шиффа, и японской разведки. После 1907 г. жил в Англии. Работал домашним учителем, агентом туристического бюро, фирмы по продаже сельскохозяйственных машин, в издательстве. Последним местом работы Литвинова перед назначением его советским полпредом якобы была должность секретаря директора Московского кооперативного народного банка в Лондоне. Однако, как утверждал Г. А. Соломон, в годы эмиграции Литвинов трудился также в фирме «Виккерс», одним из владельцев которой являлся знаменитый оружейный король Бэзил Захаров (человек, достойный отдельного рассказа). Удачно женился на дочери видного сионистского деятеля, приобрел состояние и связи на Западе. С 1918 г. на дипломатической работе в Лондоне, хотя британцы не признавали официально его полномочий. С ноября 1918 г. член Коллегии НКИД, с 1921 по 1930 г. заместитель наркома по иностранным делам РСФСР/СССР, в 1930–1939 гг. нарком по иностранным делам СССР. После отстранения от должности в 1936 г. до начала Великой Отечественной войны оставался не у дел. В 1941–1943 гг. посол СССР в США.

73

С 1920 г. сконцентрированным в Гохране золотом распоряжалось Политбюро ЦК РКП(б). Литвинов был назначен СНК РСФСР «особо-уполномоченным» по золотовалютным операциям за границей 25 марта 1920 г. и отчитывался непосредственно перед Политбюро ЦК РКП(б) (Мосякин А. Г. Золото Российской империи и большевики, 1917–1922: Документы с комментариями и анализом: в 3 т. М., 2021. Т. 1. С. 165; Т. 3. С. 6). 19 ноября 1921 г. последовало жесткое указание Ленина всем ведомствам, включая ВЧК, сдать в Гохран «все ценные вещи» (Ленин В. И. ПСС. Т. 54. С. 23).

74

Центросоюз — Всероссийский союз потребительских и кооперативных обществ. Необходимо отметить, что во главе этого общества с 1920 г. стоят люди, близкие к Красину, — Лежава (см. примеч. 60 к гл. 18) и затем в 1921–1926 гг. Л. М. Хинчук (см. примеч. 35 к гл. 19).

75

Иден Энтони (Robert Antony Eden; 1897–1977) — британский государственный деятель, дипломат, консерватор. В 1923–1957 гг. член палаты общин, в 1931–1934 гг. статс-секретарь (министр) по иностранным делам, в 1934 г. лорд хранитель печати, в 1935–1938, 1940–1945, 1951–1955 гг. министр иностранных дел. Участник Тегеранской, Крымской и Потсдамской конференций. В 1955–1957 гг. премьер-министр. Убежденный сторонник сохранения британской колониальной империи.

76

Сталин И. В. Сочинения. Тверь, 2006. С. 86–87.

77

Николай I (1796–1855) — император Всероссийский с декабря 1825 по март 1855 г.

78

Непир Чарльз (Charles Napier, Sir; 1786–1860) — британский адмирал, прослуживший в королевском флоте 60 лет, участник многих войн. По результатам участия в сирийской войне 1840 г. награжден Николаем I Георгиевским крестом (III степени). Особую известность получил во время Крымской кампании, командуя до осени 1854 г. балтийской эскадрой. Однако по результатам экспедиции на Балтику, которая кончилась полным провалом, впал в немилость. Ему была отведена, по определению британской прессы, роль козла отпущения из-за отсутствия реальных побед над российским флотом. Но это не помешало Непиру продолжить успешную политическую карьеру, вновь избравшись в парламент уже в феврале 1855 г. Непир яростно защищал свою тактику ведения кампании в Балтийском море. После войны посетил Санкт-Петербург, где встретил благожелательный прием. Очень любопытная личность. (Подробнее см.: Татаринов С. В. Россия, век XIX: Финансово-экономические кризисы и Государственный банк: в 2 т. М., 2019. Т. 1.)

79

У кораблей, как и у людей, бывают очень странные судьбы. К крошечному сторожевику «Разведчик» судьба была весьма благосклонна. Он не только пережил множество своих сверстников — грозных броненосцев, но и успел повоевать в составе Ладожской флотилии в советско-финскую войну, принять участие в обороне Ленинграда, боевом тралении в качестве тральщика в Финском заливе и даже послужить гидрографическим судном, завершив свой боевой и трудовой путь только в 1958 г.

80

Баттенберг/Маунтбеттен Джордж Луис Генри Виктор Серж (George Louis Victor Henry Serge Battenberg/Mountbatten, 2nd Marquess of Milford Haven; 1892–1938) — умер от рака костей.

81

Крейсер «Нью Зиланд» (HMS New Zealand; спущен на воду в 1911 г.) был подарен королевскому флоту в 1912 г. правительством Новой Зеландии: длина — 180 м, ширина — 24,4 м, полное водоизмещение — 22 490 англ. т, скорость почти 25 узлов (около 46 км в час), неплохое вооружение, экипаж — 800 чел. Участвовал в заходах с дружеским визитом в Ригу, Ревель, Кронштадт. Во время Первой мировой войны принимал участие во многих морских баталиях, будучи флагманом адмирала Дэвида Битти. Имел прямые попадания снарядов крупных калибров с германских кораблей.

82

Дневники императора Николая II (1894–1918): в 2 т. М., 2011–2013. Т. 2: 1905–1918. Ч. 2: 1914–1918. С. 37.

83

В воспоминаниях русского морского офицера Н. Саблина, командовавшего судном сопровождения царской яхты «Александрия» «Разведчик», предоставленным в распоряжение гостя, сохранился портрет Джорджа Баттенберга: «Принц был очень красив, мил, элегантен и проявлял такую любезность, что сразу стал вести себя со мной как good fellow [приятель], что так естественно и принято у англичан вообще в некоторых случаях, но, надо сказать, не всегда, потому что англичане большие снобы. А когда они действительно джентльмены, то уже настоящие и природные, и выходит это у них очень естественно» (Саблин Н. Десять лет на императорской яхте «Штандарт». СПб., 2008. С. 340).

84

К счастью, история сохранила для нас довольно много снимков пребывания Джорджи в Петергофе. Неизменно в морском мундире, он в кругу царской семьи во главе с императором — полковником гвардии. У всех абсолютно счастливые лица. Так было…

85

Баттенберг Альберт Виктор Николас Луис Фрэнсис (Albert Victor Nicholas Lоuis Francis Battenberg; 1900–1979) — имя Альберт добавлено по просьбе королевы Виктории в память о ее супруге принце Альберте. В дальнейшем мальчику было суждено стать 1-м графом Маунтбеттеном Бирманским. Его ждала интересная и полная событий жизнь. Но об этом я расскажу отдельно. Впрочем, очень скоро.

86

Баттенберг Луис/Людвиг Александр (Prince Lоuis Alexander of Battenberg, Count of Battenberg; 1854–1921) — в дальнейшем Луис Александр Маунтбеттен, 1-й маркиз Милфорд-Хейвен.

87

Крейсер «Инвинсибл» (HMS Invincible) водоизмещением 20 750 т и стоимостью 2 млн ф. ст. спущен на воду в 1907 г. По воле судьбы этому «Непобедимому» суждено было погибнуть в Ютландском сражении. Конечно, тогда еще никто не мог предвидеть, что крейсер взорвется от прямого попадания снаряда крупного калибра в средний пороховой погреб, переломится надвое и уйдет под воду за 90 секунд. Из состава всего экипажа в 1026 матросов и офицеров, включая адмирала, спасется только 6 чел.

88

Баттенберг/Маунтбеттен Виктория (Victoria Battenberg Mount-batten, Marchioness of Milford Haven; 1863–1950) — урожденная Виктория Альберта Елизавета Мария Гессен-Дармштадтская, внучка королевы Виктории. В 1884 г. вышла замуж за принца Людвига Александра Баттенберга.

89

Александра Федоровна, урожденная принцесса Алиса Виктория Елена Луиза Беатриса Гессен-Дармштадтская (Alix Victoria Helene Luise Beatrix von Hessen und bei Rhein [Hessen-Darmstadt]; 1872–1918) — супруг именовал ее Аликс. Приходилась внучкой королеве Виктории по матери. В браке родила 5 детей: Ольгу (1895), Татьяну (1897), Марию (1899), Анастасию (1901), Алексея (1904).

90

Елизавета Федоровна, урожденная принцесса Елизавета Александра Луиза Алиса Гессен-Дармштадтская (Elisabeth Alexandra Luise Alice von Hessen und bei Rhein [Hessen-Darmstadt]; 1864–1918) — в 1884 г. сочеталась браком с великим князем Сергеем Александровичем, братом Александра III, который приходился ей двоюродным дядей. Своих детей не имела. После смерти мужа прославилась благотворительностью. Казнена большевиками.

91

Сергей Александрович (1857–1905) — пятый сын Александра II, великий князь. Участник русско-турецкой войны 1877–1878 гг., генерал-лейтенант. С 1891 г. московский генерал-губернатор. Убит террористами.

92

Георг III (George III; 1738–1820) — король Великобритании с 1814 г.

93

Мария Александровна, урожденная принцесса Максимилиана Вильгельмина Августа София Мария Гессен-Дармштадтская (Maximiliane Wilhelmine Auguste Sophie Marie von Hessen und bei Rhein [Hessen-Darmstadt]; 1824–1880) — супруга Александра II с 1841 г., императрица (1855–1880). Родила в браке 8 детей.

94

Hough R. Louis & Victoria: The First Mountbattens. London, 1974. P. 182–183.

95

Крейсер «Кинг Георг V» (HMS King George V) начал ходовые испытания в 1912 г. Крестным отцом крейсера был сам Георг V. С июня 1915 г. флагманский корабль британского флота. Этот визит в Германию был его первым заграничным заходом. Празднования посвящались завершению работ по расширению Кильского канала. Стоил крейсер около 2 млн ф. ст. Экипаж составлял 1 114 чел. Принимал участие в Ютландском сражении. Из боя вышел без потерь. «Кинг Георг V» — единственный корабль британского флота, на борт которого поднимался кайзер Германии Вильгельм II. В этом есть своя ирония: Вильгельм II приходился двоюродным братом Георгу V (чей отец был родным братом матери кайзера).

96

Вильгельм II (Wilhelm II; 1859–1941) — последний германский император и король Пруссии с 1888 по 1918 г. Его мать Виктория была старшей дочерью королевы Виктории. Приходился двоюродным братом Георгу V и императрице Александре Федоровне. После отречения проживал в Голландии.

97

Уоррендер Джордж Джон Скотт (George John Scott Warrender, Sir; 1860–1917) — вице-адмирал. Вскоре после визита в Киль назначен командующим флотом. Однако в ходе войны себя не проявил, и его уволили по состоянию здоровья, хотя он был отличным спортсменом-теннисистом. Умер в собственном имении.

98

Таненбаум Б. Гений власти: Великий Черчилль. [Интернет-ресурс].

99

Лихарев Д. В. Адмирал Дэвид Битти и британский флот в первой половине ХХ века. СПб., 1997. [Интернет-ресурс].

100

Григорович Иван Константинович (1853–1930) — русский государственный деятель, адмирал, последний морской министр Российской империи. После окончания Морского училища (Морского кадетского корпуса) служил на разных флотах, командовал кораблями. В 1896–1898 гг. морской агент в Великобритании. Командовал броненосцем «Цесаревич», который был торпедирован в 1904 г. японским миноносцем, но экипаж под командованием Григоровича спас корабль и продолжал бой. Во время осады Порт-Артура — командир порта, где отлично себя проявил. В марте 1917 г. назначен морским министром. Хорошо проявил себя во время Первой мировой войны. После Февральской революции 1917 г. уволен. Работал в архиве. С 1924 г. в эмиграции во Франции. Возможно, выехать из страны помогли родственные связи: был женат на дальней родственнице В. И. Ленина. Его прах, согласно воле покойного, в 2005 г. возвращен на родину: похоронен в семейном склепе на Никольском кладбище Александро-Невской лавры в Санкт-Петербурге.

101

Помимо упомянутых кораблей в состав эскадры входили линейные крейсеры «Принсесс Ройял» (HMS Princess Royal) и «Квин Мэри» (HMS Queen Mary).

102

Действительно, линейный крейсер «Лайон» (HMS Lion; спущен на воду в 1910 г.) впечатлял: длина — 213,4 м, ширина — 27 м, полное водоизмещение — 29 680 англ. т, скорость почти 28 узлов (около 53 км в час), мощное вооружение, экипаж — 997 чел. Непросто сложилась судьба крейсера во время Первой мировой войны. Участвуя в 1915 г. в морском сражении у Доггер-банки, «Лайон» получил от огня германских кораблей серьезные повреждения, что заставило его капитана выйти из боя. 17 снарядов огромного калибра 210, 280 и 305 мм разворотили левый борт крейсера, орудийные башни и надстройки. Пострадали десятки матросов и офицеров.

103

Битти Дэвид (David Beatty; 1871–1936) — наиболее популярный адмирал британского флота в 1914 г., известный флотоводец, первый лорд Адмиралтейства в 1919–1927 гг. Участник колониальных войн в Судане и Китае и многих морских сражений. В ходе визита в Кронштадт выполнял специальную дипломатическую миссию: довел до сведения Николая II, что для короля Георга V условием развития союзнических отношений между Россией и Великобританией является учет «интересов Лондона» в Персии.

104

Дневники императора Николая II. Т. 2. Ч. 2. С. 38.

105

Саблин Н. Десять лет на императорской яхте «Штандарт». С. 341–342.

106

Татьяна Николаевна Романова (1898–1918) — великая княжна.

107

Михаил Михайлович Романов (1861–1929) — великий князь, второй сын самого младшего из сыновей Николая I, генерал-фельдмаршала Михаила Николаевича (1832–1909), т. е. внук Николая I. Поначалу у молодого офицера лейб-гвардии Егерского полка все шло хорошо. Друзья по полку его очень любили. Но случилась любовь: в 1891 г., находясь за границей, он вопреки всем канонам женился на графине Софье Николаевне Меренберг (1868–1927, с 1892 г. — графиня де Торби), старшем ребенке в семье принца Николая Вильгельма Нассауского (Nikolaus Wilhelm zu Nassau; 1832–1905) и Натальи Александровны Пушкиной-Дубельт, графини Меренберг (1836–1913), дочери великого поэта. Александр III болезненно воспринял этот брак и запретил Михаилу Михайловичу возвращаться в Россию, уволив его со службы. Только Николай II снял опалу и восстановил великого князя на службе. Но в Россию он так и не вернулся, обосновавшись с 1910 г. в Великобритании, где занимался бизнесом.

108

Де Торби Надежда Михайловна (1896–1963), она же принцесса Нада Баттенберг, леди Нада Маунтбеттен, маркиза Милфорд-Хейвен (Lady Nada Mountbatten, Marchioness of Milford Haven).

109

The Daily Mirror. 1916. Nov. 16.

110

Daily Sketch. 1916. Nov. 16.

111

Дневники императора Николая II. Т. 2. Ч. 2. С. 39.

112

Сазонов С. Д. Воспоминания. Минск, 2002. С. 166.

113

Сазонов Сергей Дмитриевич (1860–1927) — из дворян Рязанской губернии, выпускник Александровского лицея. С 1883 г. на дипломатической службе. В 1894 г. назначен вторым секретарем посольства России в Лондоне. С 1894 г. секретарь русской миссии при Ватикане. С 1904 г. советник посольства в Лондоне. Затем с 1906 г. министр-резидент при Ватикане, с 1907 г. посланник в США. С сентября 1910 по июль 1916 г. министр иностранных дел России. В январе 1917 г. назначен послом в Великобритании, но выехать туда не успел. После октября 1917 г. участник белого движения. В 1919 г. министр иностранных дел в правительствах А. В. Колчака и А. И. Деникина. Потом в эмиграции. Несколько лет жил в Польше, где ему в знак признательности за симпатии к полякам даже вернули поместье под Белостоком. «Я питал большую личную симпатию к Сазонову, — вспоминал П. Л. Барк. — Хотя в моих докладах в Совете министров по поводу английских кредитов я не получал от него надлежащей поддержки, на которую был вправе рассчитывать, это нисколько не отражалось на наших дружеских отношениях» (Барк П. Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи: [в 2 т.] М., 2017. Т. 2. С. 196). Однако лично у меня это признание Барка не вызывает доверия. Сазонов всегда поддерживал Барка, явно больше переживая за комфортный и понятный для него Лондон, чем за чуждый ему по духу Петроград. Умер в Ницце. Оставил мемуары.

114

«Лютцов» (SMS Lutzow) тогда потопил британский линейный крейсер «Инвинсибл» и участвовал в потоплении крейсера «Дефенс» (HMS Defence), но и сам получил настолько серьезные повреждения, что его пришлось затопить собственному экипажу.

115

Вильгельм II приходился двоюродным братом русской императрице Александре Федоровне (их матери были родными сестрами).

116

Вильгельм II с первых дней жизни имел физический недостаток — левая рука из-за родовой травмы была на 15 см короче правой. Кайзеру пришлось в будущем всячески скрывать это увечье, например, садясь боком к фотоаппарату.

117

Саблин Н. Десять лет на императорской яхте «Штандарт». СПб., 2008. С. 143.

118

«Wacht am Rhein» (нем.) — «Стража на Рейне», неофициальный гимн Германии.

119

Кильский канал — судоходный канал, соединяющий Балтийское и Северное моря, протяженностью около 100 км, позволяющий сократить путь с плаванием вокруг Ютландского полуострова на 519 км. Канал был открыт в 1895 г. при личном участии Вильгельма II. Помимо гражданского судоходства, имел важное военное значение, позволяя перебрасывать за короткое время между морями боевые корабли, включая дредноуты, по внутренним водам Германии.

120

Дядя Гарри, или Генрих Альберт Вильгельм, принц Прусский (Heinrich Albert Wilhelm, Prinz von Preußen; 1862–1929) — гросс-адмирал, сын императора Фридриха III (Friedrich III; 1831–1888) и Виктории Великобританской, единственный выживший брат Вильгельма II. Выпускник Военно-морской академии в Берлине. Реально командовал многими боевыми кораблями. С 1903 г. во главе германской эскадры, базировавшейся в Циндао. Во время Первой мировой войны командовал немецкими военно-морскими силами на Балтике. Действовал очень умело, был весьма популярен. Меньшими силами фактически блокировал русский флот на Балтике. Имел также воинское звание адмирала флота Великобритании. Представлял брата на церемонии коронации Николая II, с которым, а также с императрицей, поддерживал весьма дружеские отношения. После 1918 г. в изгнании. Умер от рака горла, будучи, как и отец, заядлым курильщиком.

121

Саблин Н. Десять лет на императорской яхте «Штандарт». С. 144.

122

Гуль Р. Я унес Россию: Апология эмиграции: в 3 т. Нью-Йорк, 1984–1989. Т. 2: Россия во Франции. С. 229.

123

Rose K. King George V. London, 1983. P. 208.

124

Этот факт особо отмечает и П. Л. Барк: «Король Георг V поразил меня своим сходством с Государем. Я впервые видел его в 1911 г. в Эдинбурге, куда он прибыл вскоре после своей коронации, и тогда уже заметил это сходство, но оно не бросилось мне так в глаза, потому что я видел короля только издали. Теперь же, когда я беседовал с ним, я был изумлен этим родственным сходством; фигура, лицо, глаза, цвет волос и бороды — все напоминало Государя, и будь они вместе и одеты в одинаковое форменное платье, я думаю, издали трудно было их отличить. Государя это сходство очень занимало, и, когда я, по возвращении, докладывал ему о своей аудиенции у Короля Георга V, он спросил меня со своей чарующей улыбкой: „Когда вы беседовали с Королем, вам не казалось, что я сижу против вас?“» (Барк П. Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи: [в 2 т.] М., 2017. Т. 1. С. 404).

125

Мордвинов А. А. Из пережитого: Воспоминания флигель-адъютанта императора Николая II: [в 2 т.] М., 2014. Т. 1. С. 379.

126

Майский И. М. Воспоминания советского дипломата, 1925–1945 гг. Ташкент, 1980. С. 119.

127

Менгден З. Воспоминания княгини Зинаиды Менгден, переданные в разговорах. Копенгаген, 2014. С. 115.

128

Менгден Зинаида Георгиевна (1878–1950) — графиня, фрейлина императрицы Марии Федоровны с 1912 г. Оставалась с ней до конца жизни. Автор мемуаров.

129

Извольский Александр Петрович (1856–1919) — дипломат, министр иностранных дел России в 1906–1910 гг. С 1875 г. в МИД. Работал в дипломатических представительствах в Бухаресте, Вашингтоне, Ватикане, Белграде, Мюнхене, Токио, Копенгагене. С 1910 г. после ухода с поста министра — посол России во Франции по май 1917 г. Об отставке Извольского просто известили запиской в конверте, что он больше не посол. «Он [Извольский. — С. Т.] должен был сделать что-нибудь, чтобы заслужить такого рода отставку от такой сволочи, — которая стоит у власти в Петербурге», — пометил в своем дневнике 2 июня 1917 г. лорд Берти (Лорд Берти [Берти Ф.]. За кулисами Антанты: Дневник британского посла в Париже, 1914–1919. М.; Л., 1927. С. 141). Активно поддерживал белое движение.

130

Николсон Артур (Arthur Nicholson, Sir; 1849–1928) — в будущем лорд Карнок (Lord Carnock), занимал должность посла Великобритании в России с 1906 по 1910 г.

131

«Uneasy friendship» (Tompkins R. C. Anglo-Russian Diplomatic Relations, 1907–1914: PhD thesis. North Texas State University, 1975. P. 313).

132

Извольский А. П. Воспоминания. М., 1924. С. 186.

133

Саймон Джон (John Simon, 1st Viscount Simon; 1873–1954) — член парламента с 1906 г., генеральный атторней в 1913–1915 гг., министр внутренних дел дважды: в 1915–1916 (ушел в отставку в знак протеста против введения обязательного призыва на военную службу) и в 1935–1937 гг. В 1917–1918 гг. заведовал военными закупками во Франции. Министр иностранных дел (1931–1935), министр финансов (1937–1940), канцлер (1940–1945).

134

Lord Riddell’s War Diary, 1914–1918. London, 1933. P. 4–5.

135

Мендельсон Роберт, фон (Georg Alexander Robert von Mendelssohn; 1857–1917) — старший брат Пьера Франца, с 1884 г. являлся партнером в банке. В 1908 г. сменил Эрнста фон Мендельсон-Бартольди на посту главы банка «Мендельсон и Кo» (Mendelssohn & Co.). Являлся членом советов директоров или наблюдательных советов многих других кредитных организаций. Известный коллекционер искусства и меценат.

Мендельсон Пьер Франц, фон (Pierre Franz Walther von Mendelssohn; 1865–1935) — совладелец компании с 1892 г. и старший исполнительный менеджер компании с 1917 г. Приходился младшим братом Роберту Мендельсону. Был членом Совета директоров Рейхсбанка. Занимал высокие посты в различных экономических ведомствах и международных организациях. Покупал русское золото у большевиков (Мосякин А. Г. Золото Российской империи и большевики, 1917–1922: Документы с комментариями и анализом: в 3 т. М., 2021. Т. 2. С. 47).

136

Мендельсон-Бартольди Эрнст, фон (Ernst Moses Felix von Mendelssohn-Bartholdy; 1846–1909) — владелец банка «Мендельсон и Кo», придворный российский банкир. Отец банкира Пауля Роберта Мендельсон-Бартольди (Paul Robert Ernst von Mendelssohn Bartholdy; 1875–1935).

Банкирский дом «Мендельсон и Кo» основан в 1795 г. Просуществовал до 1938 г., когда банк был ликвидирован и его дела переданы «Дойче банку». Активно работал на рынке российских гособлигаций и железнодорожных займов с середины ХlХ в. «Мендельсон и Кo» — придворный российский банк.

137

Романов Б. А. Россия и Маньчжурия (1892–1906): Очерки по истории внешней политики самодержавия в эпоху империализма. Л., 1928. С. 514.

138

Коковцов Владимир Николаевич (1853–1943) — известный государственный деятель, публицист, граф, выпускник Александровского лицея, студент Петербургского университета, министр финансов (1904–1905, 1906–1914), председатель Совета министров Российской империи (1911–1914). Начинал в тюремном ведомстве, изучал положение в этой сфере в ходе продолжительной командировки за границу. Занимал должности товарища государственного секретаря и государственного секретаря, товарища министра финансов. Выполнял важные дипломатические поручения за рубежом. После 1917 г. был арестован большевиками. Бежал за границу. В Париже возглавлял банк. Умер во Франции. Автор обширных воспоминаний. Существует множество оценок его личных и деловых качеств диаметрально противоположного толка.

139

Ягов Готлиб, фон (Gottlieb von Jagow; 1863–1935) — выпускник Боннского университета, известный немецкий дипломат, статс-секретарь (министр) по иностранным делам Германии с января 1913 по 22 ноября 1916 г.

140

Барк П. Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи: [в 2 т.] М., 2017. Т. 1. С. 208–209.

141

Беляев С. Г. П. Л. Барк и финансовая политика России. СПб., 2002. С. 412.

142

Сидоров А. Л. Финансовое положение России в годы первой мировой войны (1914–1917). М., 1960. С. 98.

143

На состоявшемся в 1912 г. в Генеральном штабе совещании представители Главного артиллерийского управления доказывали, «что норма в 1000 выстрелов на орудие, принятая у нас, совершенно достаточная», тогда как немцы считали, что имевшегося у них запаса в 3000 снарядов на ствол явно недостаточно (Воспоминания генерала А. С. Лукомского: [в 2 т.] Берлин, 1922. Т. 1. С. 36).

144

Сухомлинов Владимир Александрович (1848–1926) — выпускник знаменитого Николаевского кавалерийского училища и Академии Генерального штаба, участник войны 1877–1878 гг., публицист, генерал от кавалерии, с декабря 1908 г. начальник Генерального штаба, военный министр с марта 1909 по 13 июня 1915 г. После неудач на фронте отставлен с поста министра, а затем и уволен с военной службы и в апреле 1916 г. исключен из членов Государственного совета. В мае 1916 г. арестован и заключен в Петропавловскую крепость, но с октября находился под домашним арестом. В сентябре осужден и признан виновным в государственной измене. Вновь вернулся в Петропавловскую крепость. Освобожден по амнистии 1 мая 1918 г. и выехал в Финляндию, а затем перебрался в Германию, где и оставался до конца жизни. «Сомнительный человек, этот генерал Сухомлинов… Шестьдесят шесть лет от роду; под башмаком у довольно красивой жены, которая на тридцать лет моложе его; умный, ловкий, хитрый; рабски почтительный перед императором; друг Распутина; окруженный негодяями, которые служат ему посредниками для его интриг и уловок; утративший привычку к работе и сберегающий все свои силы для супружеских утех…» (Палеолог М. Царская Россия во время Мировой войны. М.; Пг., 1923. С. 103). Якобы запись от августа 1914 г. Следует признать, что характеристика французского посла во многом схожа с широко встречающейся в отечественной мемуарной литературе.

145

Сухомлинов В. А. Воспоминания. Берлин, 1926. С. 222.

146

Там же. С. 224.

147

Лорд Берти [Берти Ф.]. За кулисами Антанты: Дневник британского посла в Париже, 1914–1919. М.; Л., 1927. С. 20.

148

Берти Фрэнсис (Francis Leverson Bertie, 1st Viscount Bertie of Thame; 1844–1919) — британский дипломат, посол в Италии в 1903–1905 гг. и во Франции с 1905 по 1918 г. Выпускник престижного Итона, пришел в МИД Великобритании в 1863 г.

149

Мне неоднократно приходилось бывать в этом историческом комплексе зданий Банка Франции, работая в его богатых архивах. Тулузский отель, построенный еще при Наполеоне, напоминает скорее крепость. Да так оно и есть: этому зданию неоднократно приходилось выдерживать осады разъяренных парижан, требовавших обмена. Со своей стороны, должен отметить, что в Банке Франции невероятно трепетно относятся к собственной истории, сохранению исторической памяти и богатого национального культурного наследия. Лично я и мои коллеги всегда получали максимальное содействие со стороны сотрудников исторической службы Банка Франции в поиске документов о нашем совместном финансовом прошлом.

150

Здесь Лиакват Ахамед допускает неточность: Паллен стал управляющим Банком Франции в 1898 г.

151

Паллен Жорж (Georges Pallain; 1847–1923) — личность весьма примечательная в истории Банка Франции. Выходец из небогатой семьи, получивший юридическое образование, он принимал участие в обороне Парижа во время франко-прусской войны. Заметно выделялся профессионализмом на общем фоне, чем обратил на себя внимание министра финансов. С 1877 г. руководитель аппарата кабинета министров Франции. В 1885 г. назначен генеральным директором таможенной службы и оставался на этом посту 13 лет. С января 1898 по 1921 г. управляющий Банком Франции. Пользовался огромным авторитетом как умелый управленец в условиях кризисов. Находился во главе Банка Франции на протяжении самого большого срока в его истории.

152

Ахамед Л. Повелители финансов. М., 2010. С. 71.

153

Николай Николаевич (Младший) (1856–1929) — великий князь, генерал от кавалерии, верховный главнокомандующий русской армией со 2 августа 1914 по сентябрь 1915 г. Выпускник Николаевского инженерного училища и Академии Генерального штаба. Участник русско-турецкой войны 1877–1878 гг., где проявил большую личную храбрость и отвагу. Отстранение Николая Николаевича от должности верховного многие историки считают большой ошибкой императора Николая II. В дальнейшем удачно командовал войсками на Кавказе, добившись успехов в сражениях с турками. После 1919 г. в эмиграции в Италии. Затем в пригороде Парижа.

154

Бьюкенен Джордж Уильям (George William Buchanan; 1854–1924) — британский дипломат, посол Великобритании в России в 1910–1918 гг. До этого работал в Софии и Гааге. После России в 1919–1921 гг. посол в Италии. Почетный гражданин Москвы (1916).

155

Фредерикс Владимир Борисович (1838–1927) — министр императорского двора (1897–1917), генерал от кавалерии. Пользовался полным доверием Николая II, хотя в политику не вмешивался, занимался чисто хозяйственными вопросами. Перед 1917 г. был тяжело болен и страдал потерей памяти. После революции его почти не тронули, и в 1924 г. советские власти разрешили ему выехать в Финляндию.

156

Дневники императора Николая II (1894–1918): в 2 т. М., 2011–2013. Т. 2. Ч. 2. С. 47.

157

Диллон Эмиль Джозеф (Emile Joseph Dillon; 1854–1933) — сын ирландца и англичанки, полиглот, родившийся в Дублине, большую часть жизни провел в России, где с 1887 по 1914 г. работал корреспондентом «Дейли телеграф». Был другом С. Ю. Витте, которого сопровождал на переговорах в Портсмуте как представитель лондонской «Дейли ньюс». Одно время даже являлся профессором Харьковского университета. В 1928 г. приезжал в СССР. Прогресс в развитии страны произвел на него большое впечатление.

158

Dillon E. J. Why Russia Went to War // Contemporary Review (New York). 1914. Oct. Р. 458–459.

159

Следует признать, что В. Н. Коковцов был также не лучшего мнения о своем оппоненте. «Председатель Комитета министров Коковцов, обычно крайне осторожный в высказываниях, характеризуя политику военного ведомства, однажды заявил в крайне жесткой форме: „Что можно сделать, если военным министром состоит господин, единственным желанием которого является доложить императору своим вкрадчивым баритоном именно то, что тому будет приятно слышать“, хотя он, Сухомлинов, точно знает, что это абсолютно не соответствует реальному положению дел!» (Nekludoff A. Diplomatic Reminiscences before and during the World War, 1911–1917. New York, 1920. Р. 79).

160

Воспоминания Сухомлинова. М.; Л., 1926. С. 177.

161

Коковцов В. Н. Из моего прошлого (1903–1919). Минск, 2004. С. 733.

162

Вышнеградский Иван Алексеевич (1830/2[?] — 1895) — известный ученый-механик, учился в Германии, Бельгии, Франции и Великобритании, профессор Михайловской артиллерийской академии, член Государственного совета по Департаменту государственной экономии, министр финансов (с 1 января 1887 по 30 августа 1892 г.). Крупный предприниматель в железнодорожной и промышленной отраслях, сделавший состояние на поставках взрывчатых веществ и порохов военному ведомству. Имел не совсем хорошую деловую репутацию. Отличался чрезвычайной работоспособностью. Добился резкого повышения доходов бюджета и накопления золотых резервов государства. Однако его достижения были омрачены голодом 1891 г., в возникновении которого его безосновательно обвиняли — якобы по причине форсирования экспорта зерна с целью увеличения поступления иностранной валюты. (Подробнее о его деятельности см.: Татаринов С. В. Россия, век XIX: Финансово-экономические кризисы и Государственный банк: в 2 т. М., 2019.)

163

Russian Public Finance during the War. London; Oxford, 1928. Р. 234.

164

Коковцов В. Н. Из моего прошлого. С. 699.

165

«Риддер, Пибоди и К°» (Ridder, Peabody & Co.) — основана в 1839 г. Занималась торговлей золотом, инвестициями в железные дороги, сберегательные банки, страхование, недвижимость.

166

Имперский банк Канады (Imperial Bank of Canada) — создан в 1873 г. в Торонто. Просуществовал до 1956 г., когда слился с другим банком.

167

Bank of England Archive (Архив Банка Англии). M7/156. The Bank of England, 1914–1921. Vol. 2. P. 248–250. Рукопись не опубликована.

168

Ганелин Р. Ш. Россия и США, 1914–1917 гг. Л., 1969. С. 10.

169

Янушкевич Николай Николаевич (1868–1918) — в то время начальник штаба верховного главнокомандующего русской армией великого князя Николая Николаевича. Хотя генерал от инфантерии Янушкевич до начала войны и занимал пост начальника российского Генерального штаба, сам он никакого боевого опыта не имел, крупными войсковыми соединениями не командовал и не знал даже штабной работы, а был чисто кабинетным военным теоретиком, занимавшимся академической преподавательской работой, преуспевшим в службе не военной, а придворной…

170

Жилинский Яков Григорьевич (1853–1918) — генерал от кавалерии, начальник Генерального штаба (1911–1914). С начала войны главнокомандующий армиями Северо-Западного фронта, считается главным виновником гибели 2-й русской армии в Пруссии. С сентября 1917 г. в отставке. Расстрелян большевиками.

171

Стратегический очерк войны, 1914–1918. М., 1920–1923. Ч. 1. С. 53.

172

Палеолог М. Царская Россия во время Мировой войны. С. 120.

173

Палеолог Морис (Maurice Paléologue; 1859–1944) — французский историк, писатель, пожизненный член Французской академии. С 1880 г. работал в МИД Франции и посольствах за рубежом. С января 1914 по июль 1917 г. посол в России. Своим назначением во многом обязан близким отношениям с президентом республики Р. Пуанкаре, которого знал еще с лицея. Активно поддерживал западную интервенцию в Советскую Россию.

174

Следует отметить, что М. Палеолог явно любил употреблять слово «энтузиазм», описывая реакцию в России на начало войны с Германией. Так, в своих мемуарах он пишет 31 июля 1914 г. о реакции населения столицы на приказ о мобилизации: «Во всем городе, как в простонародных частях города, так и в богатых и аристократических, единодушный энтузиазм» (Палеолог М. Царская Россия во время Мировой войны. С. 65). И подобных примеров довольно много. Это явно звучало в унисон ожиданиям его шефов в Париже.

175

Пуанкаре Р. На службе Франции: Воспоминания за девять лет: [в 2 кн.] М., 1936. Кн. 1. С. 69. По всей видимости, президент ознакомился с посольской телеграммой из России, где, полагаю, красочно расписывается реакция населения на пребывание в Москве императора.

176

Вивиани Жан Рафаэль Адриан Рене (Jean Raphaël Adrien René Viviani; 1863–1925) — известный адвокат, политический и государственный деятель, премьер-министр, министр иностранных дел Франции с июня 1914 по октябрь 1915 г. Затем министр юстиции (1915–1917).

177

Нуланс Жозеф (Joseph Noulens; 1864–1939) — французский дипломат и политический деятель. Военный министр Франции (1913–1914), министр финансов (1914–1915). По мнению П. Л. Барка, «оказался совершенно неподготовленным к разрешению весьма сложных задач по финансовому управлению, возникших с открытием военных действий» (Барк П. Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи. Т. 1. С. 379). Летом 1917 г. назначен послом Франции в России. Успел наладить хорошие отношения с А. Ф. Керенским. Проводил политику игнорирования власти большевиков. Но затем пошел на установление контактов. В апреле 1918 г. дал известное интервью, в котором поддержал высадку японских войск во Владивостоке и потребовал вооруженного вмешательства стран Антанты в ход дел в России. Даже когда советское правительство отказалось признать его в качестве посла, не уехал из России и продолжил участвовать в борьбе с большевиками. Был связан с мятежом Чехословацкого корпуса и деятельностью британской агентуры в России. Выдвигал идею финансирования белых войск на Севере России (совместно с Джоном Кейнсом, см. ниже, примеч. 115) в обмен на поставки леса (кредит в 15 млн руб. под обеспечение высококачественной древесиной стоимостью в 20 млн руб.). В 1919 г. возглавил международную ассоциацию кредиторов, требовавшую в качестве условия признания правительства большевиков уплаты новой Россией всех царских долгов. В 1921 г. назначен председателем комиссии международной помощи России, созданной якобы для содействия голодающим, но реально занимавшейся экономической разведкой с целью подготовки новой интервенции.

178

Пуанкаре Р. На службе Франции. Кн. 1. С. 70.

179

Ахамед Л. Повелители финансов. С. 73.

180

Пуанкаре Раймон Николя Ландри (Raymond Nicolas Landry Poincaré; 1860–1934) — адвокат, известный французский государственный деятель, президент Третьей республики в 1913–1920 гг., трижды премьер-министр Франции. Дважды посещал Россию с целью поддержания союзнических отношений. Являлся ярым сторонником войны до ее начала, из-за чего получил прозвище Poincaré la guerrе (Пуанкаре-война). Интересно, что в послужном списке Пуанкаре есть также должность министра финансов (1895 г., 1906 г. и после войны в 1926–1928 гг.).

181

Пуанкаре Р. На службе Франции. Кн. 1. С. 91.

182

Санкт-Петербург переименован в Петроград указом императора от 31 августа 1914 г.

183

Пуанкаре Р. На службе Франции. Кн. 1. С. 56–57.

184

Там же. С. 121.

185

Мольтке Хельмут Иоганнес Людвиг, фон, или Мольтке-младший (Helmuth Johannes Ludwig von Moltke; 1848–1916) — граф, германский военный деятель, генерал-полковник, начальник полевого Генерального штаба, идеолог немецкой стратегии первого этапа войны, племянник знаменитого стратега Мольтке-старшего.

186

Самсонов Александр Васильевич (1859–1914) — генерал от кавалерии, участник русско-турецкой 1877–1878 гг. и русско-японской 1904–1905 гг. войн, где показал себя с наилучшей стороны. Погиб при выходе из окружения, по некоторым данным, застрелился.

187

Палеолог М. Царская Россия во время Мировой войны. С. 123.

188

Бьюкенен Дж. Мемуары дипломата. М., 1925. С. 135.

189

Мильеран Этьен Александр (Étienne Alexandre Millerand; 1859–1943) — военный министр Франции (1914–1915), президент республики (1920–1924). Будучи известным адвокатом, выступал в политических процессах, в частности, в т. н. деле русских анархистов в Париже (1890). Затем занимал должность министра торговли. После войны, начиная с 1920 г., некоторое время был премьер-министром и министром иностранных дел Франции.

190

Пуанкаре Р. На службе Франции. Кн. 1. С. 121.

191

Лорд Берти. За кулисами Антанты. С. 27.

192

Барк П. Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи. Т. 1. С. 367.

193

Стратегический очерк войны. Ч. 1. С. 62.

194

Пэрс Бернард (Bernard Pares; 1867–1949) — британский журналист, публицист, писатель, историк. Впервые посетил Россию в 1898 г. Специализировался на русской культуре. Во время Первой мировой войны корреспондент на русском фронте. С 1919 г. при адмирале Колчаке в качестве представителя правительства Великобритании. Затем преподавал в университетах.

195

Pares B. Day by Day with the Russian Army, 1914–1915. London, 1915. P. 33, 36.

196

Акаси Мотодзиро (1864–1919) — барон, выпускник Императорской военной академии, известный и поныне японский разведчик, дослужившийся до генерала и занимавший в 1918–1919 гг. должность генерал-губернатора Тайваня. До своего назначения в Европу в качестве военного атташе в 1900 г. прошел многие военные конфликты, приобретя значительный разведывательный опыт. Поработав над созданием разветвленной агентурной сети и официальных прикрытий для японских разведчиков в Германии, Швейцарии и Швеции, в 1901 г. был назначен военным атташе Императорской армии при японском посольстве во Франции. Помимо вербовки агентуры из числа иностранцев, активно вовлекал в тайную работу в интересах Токио японских бизнесменов, постоянно проживавших в Европе. В 1902 г. переведен в Санкт-Петербург. Особенно отличился в годы русско-японской войны, организуя разведку для японской армии в Порт-Артуре. Много путешествовал по России, но противодействие русской контрразведки вынудило его в 1904 г. осесть в Хельсинки. Ему якобы даже удалось завербовать уроженца Одессы Розенблюма, в дальнейшем известного британского агента Сиднея Рейли (1873–1925), и направить его для сбора секретных данных в Порт-Артур. Акаси также занимался организацией поставок оружия для русских оппозиционеров, включая анархистов и мусульманских экстремистов на Кавказе, которых щедро финансировал. За особые успехи ему очень рано, по японским меркам, присвоили звание полковника Императорской армии Японии. Как дважды докладывал императору премьер-министр Японии фельдмаршал Аритомо Ямагата (1838–1922), полковник Акаси для победы в войне сделал «больше, чем 10 дивизий в Маньчжурии». В Швейцарии Акаси якобы встречался даже с В. И. Лениным, многими другими российскими деятелями, включая М. Горького, П. Н. Милюкова, а также попа Гапона. Ему приписывают организацию покушения на министра внутренних дел России фон Плеве. Судя по всему, Акаси был весьма одаренным человеком, поскольку являлся довольно популярным поэтом и неплохим художником.

197

Dickinson F. R. Japan: The Origins of World War I. New York, 2003. Р. 325.

198

Грей Эдуард (Edward Grey, 1st Viscount Grey of Fallodon; 1862–1933) — выходец из аристократической семьи, располагал большими родственными связями, виконт. Начал свою карьеру после университета в 1884 г. в качестве личного секретаря министра финансов. В 23 года стал самым молодым членом нижней палаты парламента. В 1892–1895 гг. заместитель министра иностранных дел, с 1905 по декабрь 1916 г. министр иностранных дел. Ушел в оппозицию с приходом Ллойд-Джорджа на пост премьер-министра. В 1919–1920 гг. посол в США. Сторонник активной внешней политики и колониальной экспансии в Африке. Заключил соглашение с Россией, способствовавшее оформлению Антанты.

199

Полутов А. В. Перевозка российского золота на кораблях японского военно-морского флота из Владивостока в Японию и Канаду в 1916–1917 гг. // Актуальные проблемы современной Японии. Вып. XXV. М., 2012. С. 157.

200

Барк же утверждает, что эта информация исходила от посла графа Бенкендорфа, который писал из Лондона, что британское правительство готово открыть России кредит на 20 млн фунтов стерлингов «при условии, если Императорское правительство вышлет в Лондон из запаса Государственного банка золота на 8 млн фунтов стерлингов (80 млн рублей)» (Барк П. Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи. Т. 1. С. 307–308).

201

Withers H. War and Lombard Street. London, 1924. P. 128–129.

202

Bank of England Archive. M7/156. The Bank of England, 1914–1921. Vol. 2. P. 248–250.

203

Выступление Барка на заседании правительства 16/29 сентября 1914 г. (Совет министров Российской империи в годы Первой мировой войны: Бумаги А. Н. Яхонтова. [Записи заседаний и переписка]. СПб., 1999. С. 69–70).

204

Совет министров Российской империи в годы Первой мировой войны. С. 71.

205

Барк П. Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи. Т. 1. С. 309–310.

206

Сам Барк весьма ревностно относился к тому вопросу, как он будет выглядеть в глазах потомков. Так, в ноябре 1922 г. он писал из Лондона бывшему помощнику управляющего делами Совета министров А. Н. Яхонтову относительно подготовленных им к публикации записок «Тяжелые дни»: «Я не вполне разделяю ваше мнение, что беспристрастному историку достаточно воспроизвести серию фактов, мне кажется, что собрание фактов без объяснения мотивов, без описания различных инцидентов, которые могли бы дать полную картину известного исторического периода, не представляет полной правды» (Совет министров Российской империи в годы Первой мировой войны. С. 450). Совершенно очевидно, что записи с заседаний Совета министров, сделанные А. Н. Яхонтовым, расходились во многом с воспоминаниями самого Барка, в которых он явно хотел предстать не тем, кем был на самом деле.

207

Яхонтов Аркадий Николаевич (1876–1938) — выпускник Александровского лицея, личный секретарь председателя Совета министров П. А. Столыпина. С мая 1914 по октябрь 1916 г. помощник управляющего делами Совета министров. В 1918–1920 гг. начальник отдела Управления финансов правительства Юга России. Публицист. Автор мемуаров и исторических очерков.

208

Барк П. Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи. Т. 2. С. 194–195.

209

Брэдбери Джон (John Swanwick Bradbury; 1872–1950) — известный британский экономист, государственный деятель, выпускник Оксфорда. В 1905–1908 гг. личный секретарь премьер-министра. С 1905 г. на службе в Казначействе, личный секретарь канцлера Казначейства Асквита, затем постоянный секретарь Казначейства (1913–1919). В ходе всей войны оставался главным экономическим советником правительства. Ллойд-Джордж характеризует Джона Брэдбери как «талантливого руководителя финансового аппарата», советами которого он имел возможность постоянно пользоваться (Ллойд Джордж Д. Военные мемуары: [в 6 т.] М., 1934–1938. Т. 1–2. С. 97). Вошел в историю страны благодаря неофициальному названию купюры в 1 фунт — «фунт Брэдбери».

210

Все переводы архивных документов и цитат с английского и французского языков выполнены автором или по его заказу. Возможно, имеются другие версии переводов, однако они автору неизвестны или, по его мнению, не совсем точно передают содержание оригинальных текстов.

211

Ремитировать — переводить деньги посредством векселей, гасить задолженность в иностранной валюте с помощью ремессы.

212

Bank of England Archive. CS/184, AL 3064/4. Gold from Russia. P. 47–49. Этот и последующие документы публикуются впервые. Некоторые из них были ранее использованы автором в периодической печати, в частности в журналах.

213

Бенкендорф Александр Константинович (1849–1917) — граф, русский дипломат из остзейского рода Бенкендорфов. С 1868 г. на службе в Министерстве иностранных дел. Состоял при миссии России во Флоренции и Риме. В 1883 г. стал церемониймейстером двора с оставлением в ведомстве иностранных дел. С 1897 по 1902 г. являлся посланником России в Дании. В 1902–1916 гг. бессменный посол России в Великобритании. Принимал участие в англо-русских переговорах 1903 и 1907 гг. относительно политики на Среднем Востоке и в Лондонской конференции послов великих держав в декабре 1912 г. Во время войны неоднократно заключал с российской стороны многосторонние соглашения и декларации, в том числе Соглашение между Россией, Францией, Великобританией, Италией об условиях вступления Италии в войну (1915) и Декларацию между Россией, Францией, Великобританией, Италией, Японией о незаключении сепаратного мира (1915), а также двусторонние акты с Великобританией о принятии соглашения о необходимых мерах для обеспечения военных грузов и об американских поставках (1916). Деятельность Бенкендорфа на посту посла в Великобритании часто вызывала критику в России. Так, влиятельный член кабинета А. В. Кривошеин, говоря о позиции Бенкендорфа по поставкам российского золота в Англию, заявил на одном из заседаний: «Безобразие, что граф Бенкендорф законные интересы не понимает и боится, даже ноты не решился передать. Торгашество»(Совет министров Российской империи в годы Первой мировой войны. С. 69).

214

Барк П. Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи. Т. 1. С. 310.

215

Стааль Егор Егорович (Георг Фридрих Карл фон Стааль; 1822–1907) — барон, российский дипломат и государственный деятель, чрезвычайный посланник в Вюртемберге (1871–1884), чрезвычайный посланник в Баварии (1883–1884), чрезвычайный и полномочный посол в Великобритании (1884–1904).

216

Барк П. Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи. Т. 2. С. 195.

217

Шаховский Всеволод Николаевич (1874–1954) — князь, русский государственный деятель, министр торговли и промышленности (1915–1917), действительный статский советник. Окончил Морской кадетский корпус. Служил во флоте, затем в Министерстве финансов (с 1898 г.), Главном управлении торговым мореплаванием и портами (1902–1905), Министерстве торговли и промышленности (с 1905 г.). После Февральской революции 1917 г. арестован. В 1919 г. эмигрировал в Данию. В 1920 г. переехал во Францию.

218

Шаховский В. Н. Sic transit gloria mundi. (Так проходит мирская слава.) 1893–1917 гг. Париж, 1952. С. 163.

219

Рутковский Мечислав-Иосиф Владиславович (1853–?) — окончил Институт инженеров путей сообщения. На государственной службе с 1874 г., действительный статский советник, в Министерстве финансов с 1891 г. (Список личного состава Министерства финансов за 1912 г. СПб., 1912. С. 12). С сентября 1914 по октябрь 1915 г. находился в Лондоне в качестве представителя Министерства торговли и промышленности, председатель Англо-Русской комиссии по снабжению, атташе по торговым вопросам посольства Российской империи. В 1897 г. занимал должность коммерческого агента в Вашингтоне, ведая также вопросами развития российской торговли со странами Латинской Америки, в частности Бразилии. До этого, как инженер-путеец, Рутковский был командирован в США для приемки оборудования из заказов по линии МПС. В октябре 1898 г. принято решение «О причислении агентов Министерства финансов к императорским посольствам и миссиям». В 1904 г. Рутковский переведен на работу в Лондон. А в 1912 г. в связи с учреждением должностей агентов Министерства торговли и промышленности за границей аппарат агентов Министерства финансов повсеместно упразднен, за исключением Парижа (ПСЗ III. Т. 32. Отд. 1. № 37 148). «Должен отметить, — вспоминал князь В. Н. Шаховский, — что С. Д. Сазонов оказывал всегда свое покровительство Рутковскому, который был агентом и в то время, когда Сергей Дмитриевич служил секретарем лондонского посольства» (Шаховский В. Н. Sic transit gloria mundi. С. 161). Автор ряда работ по железнодорожному делу и международной торговле, в частности хлебной.

220

Барк П. Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи. Т. 1. С. 312.

221

Петров Ю. А. Финансовое положение до февраля 1917 г. // Россия в годы Первой мировой войны: Экономическое положение, социальные процессы, политический кризис. М., 2014. С. 379.

222

Барк П. Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи. Т. 1. С. 312–313.

223

Кривошеин Александр Васильевич (1857–1921) — российский государственный деятель (его отец был сыном крепостного крестьянина), выпускник юридического факультета Санкт-Петербургского университета, главноуправляющий земледелием и землеустройством (с 1908 по октябрь 1915 г.), по существу — министр сельского хозяйства, активный участник воплощения в жизнь столыпинской аграрной реформы. С октября 1906 г. управляющий Дворянским земельным и Крестьянским поземельным банками. Пользовался большим доверием как П. А. Столыпина, так и Николая II, который даже предложил ему в январе 1914 г. пост председателя Совета министров. Кривошеин отказался. С августа 1915 г. возглавлял Особое совещание по продовольственному делу. После октября 1917 г. на антибольшевистских позициях. В декабре 1919 — феврале 1920 г. начальник Управления снабжения правительства при главнокомандующем генерале А. И. Деникине. Уехал за границу, но затем по приглашению генерала П. Н. Врангеля вернулся из эмиграции в Крым, где был назначен и. о. председателя сформированного в Крыму правительства Юга России. Затем эмигрировал, жил в Париже и Берлине.

224

Подробно вопросы создания военного капитала министром финансов России Е. Ф. Канкриным рассмотрены в моей работе: Татаринов С. В. Россия, век XIX. Т. 1. Согласно правилам от 26 февраля 1890 г. был учрежден Военный фонд, в котором накапливались средства на период войны (ПСЗ III. Т. 10. Отд. 1. № 6609).

225

Барк П. Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи. Т. 1. С. 313.

226

Совет министров Российской империи в годы Первой мировой войны. С. 75–76.

227

Барк П. Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи. Т. 1. С. 317.

228

Там же.

229

Там же. С. 318.

230

Беляев С. Г. П. Л. Барк и финансовая политика России. С. 381.

231

Международные отношения в эпоху империализма: Документы из архивов царского и Временного правительства, 1878–1917. М., 1935. Сер. III. Т. 8. Ч. 1. С. 316.

232

Ганелин Р. Ш. Россия и США. С. 15.

233

US, Senate. Hearings before the Special Committee Investigating the Munition Industry. 73rd–74th Cong., 1934–1937. Pt. 25. P. 7666.

234

Bank of England Archive. M7/156. The Bank of England, 1914–1921. Vol. 2. P. 5.

235

Никифоров Дмитрий Иванович (1866–1966) — выпускник юридического факультета Санкт-Петербургского университета. В Министерстве финансов с 1891 г. С 1914 по декабрь 1916 г. директор кредитной канцелярии. После октября 1917 г. перебрался в Крым, где возглавил местное Министерство финансов. В итоге после многочисленных переездов оказался в Добровольческой армии генерала Деникина, где занимал различные должности, в т. ч. с сентября 1919 г. — управляющего Государственным банком. До 1920 г. состоял начальником кредитной части Управления финансов Вооруженных сил Юга России в Новороссийске, откуда эмигрировал в Сербию, затем переехал в Великобританию и окончательно осел в США.

236

Тимковский Александр Корнилиевич (1892–?) — окончил Императорский Новороссийский университет (г. Одесса), на государственной службе с 1908 г., надворный советник. Сотрудник Особенной канцелярии по кредитной части Министерства финансов России, с 1915 г. начальник II отделения (вопросы процентных бумаг, надзор за выдачей казенных ссуд) указанной канцелярии (по-видимому, получил повышение по итогам командировки в Великобританию).

237

Bank of England Archive. CS/184, AL 3064/4. Gold from Russia. P. 2.

238

Управление страхования военных рисков (War Risks Insurance Office) было создано 4 августа 1914 г., т. е. уже в день, когда Англия объявила войну Германии. Об этом объявил в палате общин канцлер Казначейства (министр финансов) Дэвид Ллойд-Джордж. Данная мера была призвана обеспечить контроль государства над всеми морскими перевозками с целью гарантирования снабжения страны продовольствием во время войны и сохранения в тайне информации обо всех маршрутах движения судов, а привела к тому, что правительство фактически превратилось в главного страховщика и перестраховщика последней инстанции. Это первый опыт британских властей в прямом применении системы страхования для обеспечения усилий государства по ведению войны.

239

Оуэн Дуглас (Douglas Owen; 1850–1920) — являлся авторитетным адвокатом, специализировавшимся на морском праве. Был секретарем компании «Союз морского страхования». Занимал должность председателя Управления страхования военных рисков в 1914 г.

240

Броненосный крейсер его величества 1-го класса «Дрейк» (HMS Drake) построен в начале XX в. в составе серии из 4 единиц. Корабли были спроектированы для противостояния французским броненосным крейсерам в войне на торговых путях. Также они были рассчитаны на противостояние новому русскому броненосному крейсеру «Громобой», пусть не быстроходному, но солидно бронированному и вооруженному, поскольку уже существующим английским крейсерам не хватало скорости для противодействия французам и мощи для противодействия русскому крейсеру. Имел высокую для своего времени скорость в 23 узла. Следует отметить, что в 1916–1917 гг. «Дрейк» привлекался к доставке партий русской платины и золота в Канаду (май, июнь 1916 г. — 434 и 628 ящиков платины соответственно, март 1917 г. — 782 ящика золота, октябрь 1917 г. — 652 ящика платины).

241

Океанский пассажирский пароход «Мантуа» (HMS Mantua) построен в начале ХХ в. С началом Первой мировой войны применялся королевским военным флотом в качестве вспомогательного крейсера, для чего был оснащен артиллерийскими орудиями.

242

Bank of England Archive. CS/184, AL 3064/4. Gold from Russia. P. 3.

243

Нэйрн Джон Гордон (John Gordon Nairne, Sir, 1st Baronet; 1861–1945) — начал работу в Банке Англии в 1893 г. рядовым кассиром. В официальном лондонском издании «Газетт» за 14 декабря 1893 г. опубликовано объявление Банка Англии, что Джону Гордону Нэйрну «предоставлено право подписывать счета и ноты по поручению управляющего Банком Англии». В штатном расписании за 1901 г. уже значится как заместитель главного кассира Банка Англии. Главный кассир — с 1902 по 1918 г., а в 1925–1931 гг. является членом Совета директоров Банка Англии По-видимому, это был человек многих талантов и высоких деловых качеств, так как в 1927–1932 гг. он занимал пост члена Совета управляющих британской государственной радиовещательной корпорацией «Би-Би-Си» (BBC). Вероятно, правительство Великобритании высоко оценило вклад Нэйрна в операции с русским золотом, так как в августе 1917 г. он возведен в титул баронета Британской империи (The Gazette. 1917. Aug. 7).

244

Банк братьев Беринг (Barings Bank; 1762–1995) являлся одним из старейших торговых банков мира. Бизнес Берингов был тесно связан с Россией (все, кто интересуется этим вопросом, могут обратиться к моей книге «Россия, век ХIХ: Финансово-экономические кризисы и Государственный банк»). В конце ХIХ в. банк сконцентрировался на операциях с международными облигациями США и Аргентины, что едва не привело его к краху в 1890 г. Компания тесно сотрудничала с королем Георгом V, укрепив таким образом близкие отношения с британской монархией, которые сохранились вплоть до краха банка Берингов в 1995 г. К слову, принцесса Диана была праправнучкой одного из членов семьи Берингов. Потомки пяти ветвей из семейного древа Берингов удостаивались звания пэра: барон Ревелсток, граф Нортбрук, барон Ашбертон, барон Ховик Глендейлский, граф Кромер. Крах банка наступил в 1995 г. в результате рискованных операций на рынке ценных бумаг одного из сотрудников. Дело вышло громкое, поэтому не буду вдаваться в детали. Мне выпала уникальная возможность поработать в архиве банка в Лондоне, где мне удалось обнаружить интереснейшие материалы о связях банка с нашей страной на разных этапах ее исторического пути. Многие из этих документов я использую при написании моих книг.

245

Беринг Джон (John Baring, 2nd Baron Revelstoke; 1863–1929) — потомственный банкир, старший сын лорда Ревелстока 1-го, или Эдварда Чарльза Беринга (Edward Charles Baring, 1st Baron Revelstoke; 1828–1897). Его отец — один из известнейших финансистов своего времени, старший партнер «Братьев Беринг и К°» (Baring Brothers and Co.) до 1890 г., член Совета директоров Банка Англии (1879–1891), председатель страховой компании «Ллойд» (1887–1892); являлся старшим партнером в семейном предприятии, пока его не вынудили уйти из-за кризиса в банке, имел 7 сыновей и 3 дочерей; прославился огромным вкладом в развитие железнодорожного дела. Человек невероятно одаренный, неординарный. Десятилетиями вел бизнес с Россией. Сам Джон Беринг с 20 лет работал в фирме Берингов: в 1890 г. становится партнером, а затем и старшим партнером «Братьев Беринг и К°». Директор Банка Англии (с 1898 по май 1918 г.). Здесь не могу удержаться, чтобы повторно не привести один, на мой взгляд, весьма интересный факт, о котором я уже как-то писал. Дело в том, что Джон Беринг с 1904 по 1929 г. проживал в Лондоне по адресу Карлтон-Хаус-террас, 3, т. е. на улице, где в XIX — начале XX в. традиционно селились премьер-министры. В этом же доме после Второй мировой войны находился офис британской разведки МИ-6, который занимался обработкой радиоперехвата и разведывательной информации. Заместителем начальника «Секции Y» МИ-6 был знаменитый советский разведчик Джордж Блейк (р. 1922). После задержания в 1961 г. по подозрению в работе на Советский Союз его туда привезли для допроса. Сейчас в этом здании находится Королевская инженерная академия. Такие вот выкрутасы истории. Кого заинтересует деятельность отца и сына Ревелстоков, смотрите мою книгу «Россия, век ХIХ: Финансово-экономические кризисы и Государственный банк».

246

Романов Б. А. Россия и Маньчжурия. С. 526.

247

Bank of England Archive. CS/184, AL 3064/4. Gold from Russia. P. 6.

248

Сидоров А. Л. Финансовое положение России в годы первой мировой войны. С. 98, 105.

249

Кейнс Джон Мейнард (John Maynard Keynes, 1st Baron Keynes; 1883–1946) — потомственный английский экономист, основатель кейнсианского направления в экономической теории. Кавалер ордена Бани. Активно и успешно занимался частными инвестициями, что позволило ему сколотить неплохое состояние (на момент смерти его портфель оценивался в 400 тыс. ф. ст.). С 1906 г. в Департаменте по делам Индии и Королевской комиссии по финансам и валюте колонии. В период с 1915 по 1919 г. служил в Министерстве финансов. Особо не буду распространяться о его взглядах на экономику и научной деятельности, они широко известны. Отмечу только, что Россия плотно вошла в жизнь Кейнса. В 1925 г. он женился на русской балерине из труппы Дягилева Лидии Васильевне Лопуховой (1892–1981), с которой поддерживал отношения с 1918 г. Неоднократно посещал СССР (в 1925, 1928, 1935 гг.).

250

Keynes J. M. The Prospects of Money // Economic Journal. 1914. Dec.

251

Bank of England Archive. CS/184, AL 3064/4. Gold from Russia. P. 8.

252

Маниковский А. А. Боевое снабжение русской армии в мировую войну. М., 1937. С. 264–276.

253

Orbell J. A Private Banking House at War: Barings and Russia, 1914–17 // Crisis and Renewal in Twentieth Century Banking: Exploring the History and Archives of Banking at Times of Political and Social Stress / European Association for Banking History. Ljubljana, 2001. [Интернет-ресурс].

254

Уже Наркомфин СССР в 1943 г. оценил стоимость данного золота в 75,3 млн руб. (По следам золота царской России // Исторический архив. 1994. № 1. С. 124).

255

Bank of England Archive. CS/184, AL 3064/4. Gold from Russia.P. 15.

256

Кларк Уильям (William Clarke; 1922–2011) — известный британский журналист, банкир и историк, снискавший известность рядом книг, посвященных финансовой истории, экономике и финансам, в первую очередь лондонскому Сити. Имел обширные связи в банковских кругах, особенно в Банке Англии, который считался очень близким партнером газеты «Таймс», где длительное время работал Кларк. Когда в 1966 г. под патронажем Банка Англии и британского правительства был создан Комитет по невидимому экспорту (Committee on Invisible Export), нацеленный на развитие этого вида деятельности, Кларк поначалу возглавил в нем аналитическое подразделение, а вскоре встал во главе всей организации. В конце своей долгой и насыщенной событиями жизни Кларк активно занимался темой русского золота и богатства царской семьи. Опубликовал несколько книг. Последнюю в 2009 г. в возрасте 86 лет.

257

В британских источниках его также именуют вооруженным военным транспортом. Уильям Кларк в своей книге «Золото Романовых: Пропавшее богатство царей» («Romanoff Gold: The Lost Fortunes of the Tsars») называет корабль «P & O liner „Mantois“».

258

Грант Уильям Лоутер (William Lowther Grant, Sir; 1864–1929) — с 1884 г. британский морской офицер, вице-адмирал. В 1918 г. произведен в полные адмиралы.

259

Clarke W. Romanoff Gold: The Lost Fortunes of the Tsars. London, 2007. Р. 258–259.

260

Трошина Т. И. Великая война… Забытая война… Архангельск в годы Первой мировой войны (1914–1918 гг.). Архангельск, 2008. С. 16.

261

Бодров А. В. Доставка военных грузов через порты Севера России // Порох, золото и сталь: Военно-техническое сотрудничество в годы Первой мировой войны. СПб., 2017. С. 432.

262

Русин Александр Иванович (1861–1956) — из семьи священника, выпускник Морского училища и Николаевской морской академии, которой впоследствии и руководил, одновременно занимая должность директора Морского корпуса. Военный разведчик. Адмирал. С июня 1914 по апрель 1917 г. начальник Морского генерального штаба. Служил на Балтике и Дальнем Востоке. Участник дальних походов. Командовал миноносцами и броненосцем «Слава». В 1899–1904 гг. морской агент в Японии. Входил в состав российской делегации во главе с С. Ю. Витте на мирных переговорах в Портсмуте. Прославился созданием эффективной агентурной сети. Еще в августе 1903 г. предупреждал, что Япония усиленно готовится к войне с Россией. Участник русско-японской войны. Во время Первой мировой войны осуществлял руководство боевой деятельностью российского флота, возглавлял разработку военно-морских операций. Убежденный монархист. Отказался поддержать обращение высших военачальников к Николаю II с просьбой об отречении от престола. С апреля 1917 г. в отставке. Эмигрировал во Францию. В 1939 г. переехал в Марокко. Умер в Касабланке, где и похоронен.

263

Горемыкин Иван Логгинович (1839–1917) — российский государственный деятель, последний действительный тайный советник 1-го класса, министр внутренних дел (1895–1899), председатель Совета министров (1906 г. и с января 1914 по январь 1916 г.). Убит бандитами при разгроме имения близ Сочи.

264

Морские записки. Нью-Йорк, 1945. Т. 3. № 1. С. 4.

265

Лемке М. К. 250 дней в царской ставке (25 сентября 1915 — 2 июля 1916). Пб., 1920. С. 542.

266

Авербах Е. И. Законодательные акты, вызванные войною 1914 г. с Германиею, Австро-Венгриею и Турциею. Вильна, 1914. С. 331.

267

И это при том, что, не будем забывать, Рутковский фактически являлся председателем Англо-Русской комиссии (комитета) по снабжению, призванной ведать всеми вопросами военных закупок в Великобритании и последующих поставок в Россию. Однако, поскольку британские представители так и не были назначены в ее состав, по существу комиссия осталась этаким чисто русским «междусобойчиком», решения которого мало на что влияли (Виноградов П. В. Русско-английское военно-экономическое сотрудничество в годы Первой мировой войны // Великая война, 1914–1918: [Альманах]. Вып. 3. М., 2017. С. 50).

268

Лорд Берти. За кулисами Антанты. С. 37.

269

Orbell J. A Private Banking House at War.

270

Коковцов В. Н. Из моего прошлого. С. 873.

271

Подробнее см.: Татаринов С. В. Россия, век XIX.

272

Bank of England Archive. CS/184, AL 3064/4. Gold from Russia. P. 22.

273

Ibid. P. 51.

274

Брэдбери настолько торопился, что письмо написал лично, хотя делал это крайне редко, либо не хотел посвящать секретарей в детали происходящего (Ibid. P. 54–55).

275

Ibid. Doc. 19. P. 26.

276

Фарре Гаспар (Gaspard Farrer; 1860–1946) — был старшим партнером в банке «Братья Беринг и К°». О его важной роли в этом семейном банке говорит тот факт, что он единственный из сотрудников компании, не член клана, удостоился чести быть изображенным на знаменитой картине известного английского портретиста Эмброуза Макэвоя (Ambrose McEvoy; 1878–1927) вместе с Джоном и Сесилом Берингами и директором банка Альфредом Милдмеем (Alfred Mildmay; 1871–1944). Последний был внуком знаменитого Александра Беринга — члена Совета директоров Банка Англии и партнера в банке с 1824 г. Альфред Милдмей прославился в банковских кругах Лондона знаменитой фразой: «Когда не уверен — не делай ничего» («When in doubt, do nothing»). Все это как-то дало повод известному английскому экономисту и философу XIX в. Уолтеру Бэджету заметить, что в Банке Англии, отвечавшем за финансовую стабильность Лондона, а с ним и всего мира, решения принимали «управляющие, которые то и дело менялись; совет директоров, члены которого избирались слишком молодыми, чтобы оценить их готовность к такой работе; руководящая группа, где определяющим фактором была выслуга лет, а закономерным итогом — преклонный возраст» (Ахамед Л. Повелители финансов. С. 79).

277

Bank of England Archive. CS/184, AL 3064/4. Gold from Russia. P. 59.

278

Ibid. P. 19.

279

Неклюдов Анатолий Васильевич (1856–1943) — выходец из семьи с дипломатическими традициями, выпускник Московского университета. С 1881 г. в МИД России. Работал в посольствах в Болгарии, Турции, Сербии, Германии, Франции. В 1914–1917 гг. являлся чрезвычайным и полномочным послом в Швеции. В апреле 1917 г. назначен Временным правительством послом в Испании. Но уже в августе ушел со службы в связи с несогласием с проводимой политикой. В эмиграции во Франции. Оставил воспоминания.

280

Райхенау Франц, фон (Franz von Reichenau; 1857–1940) — дипломат, юрист. Посол Германии в Чили, Бразилии, Югославии, Швеции (1911–1914), Аргентине. Считал, что Швеция может в итоге стать частью Германской империи.

281

Лорд Берти. За кулисами Антанты. С. 102–103.

282

Канлифф Уолтер (Walter Cunliffe, Lord, 1st Baron Cunliffe; 1855–1920) — родился в семье банкира, второй по старшинству ребенок в семье из четырех сыновей и двух дочерей. С 1880 г. занимался банковским бизнесом. В 1890 г. совместно с двумя братьями учредил коммерческий банк «Братья Канлифф» (Cunliffe Brothers), который просуществовал как самостоятельная кредитная организация до момента слияния с другим банком в 1920 г. С 1895 г. входил в состав Совета директоров Банка Англии. Занимал пост управляющего Банком Англии с 17 апреля 1913 до 27 марта 1918 г. Имел репутацию жесткого бизнесмена с тяжелым характером, что часто приводило к конфликтам. В 1918 г. возглавил т. н. Комитет Канлиффа (Cunliffe Committee), призванный разработать экономическую политику страны на послевоенное время и в качестве главной меры по успешному развитию страны высказавшийся за скорейшее восстановление золотого стандарта после окончания состояния войны. Страстный охотник на крупную дичь. Был дважды женат (первая супруга умерла). Имел от второй жены трех сыновей и трех дочерей. Проживал в Лондоне по адресу Брук-стрит, 86.

283

Железнодорожный вокзал Юстон (London Euston) — одна из старейших и наиболее крупных железнодорожных станций на пути из Ливерпуля, расположен в местечке Кэмден на северо-западе Лондона. Был открыт еще в июле 1837 г.

284

Bank of England Archive. CS/184, AL 3064/4. Gold from Russia. P. 28–29.

285

Несколько иную версию этой операции предлагает в своей книге известный советский историк, директор Института истории АН СССР А. Л. Сидоров. Дабы не растекаться в комментариях, приведу фрагмент из его работы, а читатель, обладающий теперь полной информацией по данному вопросу, уж сам пусть делает выводы: «Отправка золота в Англию на сумму 75,3 млн. руб. (8 млн. ф. ст.) была проведена в обстановке исключительной тайны в октябре 1914 г. Английский крейсер „Дрэйк“ и военный транспорт „Мантуа“ остановились в море на расстоянии 50 верст от Архангельска. Золото туда доставлялось ночью. „Несмотря на это, немцы оказались осведомленными об этом, и суда эти на обратном пути в Англию подверглись атаке немецких подводных лодок“. Все же золото благополучно доставили в Ливерпуль 29 октября (н. ст.), и, хотя это было еще золото русского правительства, ни посол, ни финансовый агент Рутковский не интересовались его дальнейшей отправкой. Сопровождавший партию золота чиновник Тимковский вынужден был обратиться за содействием к адмиралу Гранту, у которого попросил организовать „прямую доставку золота в Английский банк специальным поездом с военной охраной“» (Сидоров А. Л. Финансовое положение России в годы первой мировой войны. С. 231).

286

Bank of England Archive. CS/184, AL 3064/4. Gold from Russia. P. 31.

287

По следам золота царской России. С. 124.

288

Bank of England Archive. CS/184, AL 3064/4. Gold from Russia. P. 31.

289

Ibid. Doc. 27. P. 34–35.

290

Ibid. Doc. 28. P. 36.

291

Ibid. P. 74.

292

The Great Northern Telegraph Company (Limited).

293

Харви Эрнест Масгрейв (Ernest Musgrave Harvey, 1st Baronet; 1867–1955) — c 1902 г. заместитель главного кассира, главный кассир Банка Англии с 9 мая 1918 по 1925 г., заместитель управляющего Банком Англии в 1929–1936 гг.

294

The London and North Western Railway Co. (LNWR или L&NWR) — британская железнодорожная компания, действовавшая с 1846 по 1922 г. В конце ХlХ в. была крупнейшей акционерной компанией в мире. Головная контора находилась на вокзале Юстон.

295

Bank of England Archive. CS/184, AL 3064/4. Gold from Russia. P. 38–39.

296

Withers H. War and Lombard Street. P. 33.

297

The Times. 1914. Dec. 5.

298

Пуанкаре Р. На службе Франции. Кн. 1. С. 260.

299

Там же.

300

Сидоров А. Л. Финансовое положение России в годы первой мировой войны. С. 234.

301

Красный архив. 1924. № 5. С. 52.

302

Сидоров А. Л. Финансовое положение России в годы первой мировой войны. С. 240.

303

Китченер Горацио Герберт (Horatio Herbert Kitchener; 1850–1916) — британский фельдмаршал (1909), граф, участник жестоких колониальных войн в Африке, в частности в Судане и англо-бурской, служил главнокомандующим в Индии. С 6 августа 1914 г. военный министр Великобритании. Был близок со многими крупными банкирами, в частности Ротшильдами и домом Морганов.

304

Лорд Берти. За кулисами Антанты. С. 40.

305

Sylvester A. J. Life with Lloyd George: The Diary of A. J. Sylvester. London, 1975. Р. 296–297.

306

Bank of England Archive. CS/184, AL 3064/4. Gold from Russia. P. 85.

307

The Times. 1915. Jan. 7.

308

Lawson W. R. British War Finance, 1914–15. London, 1915. Р. 35.

309

Шигалин Г. И. Военная экономика в Первую мировую войну. М., 1956. С. 125.

310

The Times. 1915. Jan. 18.

311

Справедливости ради, необходимо отметить, что подобные настроения в Лондоне были. Впоследствии Ллойд-Джордж утверждал, что Канлифф совершил только одну ошибку, когда, «как началась война… он и его коллеги добивались прекращения хождения золотой монеты (остановки платежей в золоте)». Но Ллойд-Джордж, по его словам, при поддержке Асквита «настоял, что это будет ошибкой» (Lord Riddell’s War Diary, 1914–1918. London, 1933. P. 60–61).

312

Withers H. War and Lombard Street. P. 40.

313

Ротшильд Эдмонд Джеймс, де (Edmond James de Rothschild; 1845–1934) — потомок основателя французской ветви Ротшильдов, известный французский филантроп, организатор и финансист переселения евреев в Палестину. Выделял значительные средства на переезд и обустройство еврейских эмигрантов. Банковскими делами занимался мало.

314

Вилла «Шато де Булонь» в Булонь-сюр-Сене была куплена Джеймсом Ротшильдом в 1817 г. у банкира Жана-Шарля Давилье (Jean-Charles Joachim Davilliers; 1758–1846), который с января по сентябрь 1836 г. являлся управляющим, замещая д’Аргу, а с 1801 г. регентом Банка Франции. Дом стоит посреди парка в 100 акров. Вилла перешла по наследству младшему сыну Эдмонду.

315

Лорд Берти. За кулисами Антанты. С. 21.

316

Барк П. Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи: [в 2 т.] М., 2017. Т. 1. С. 303.

317

Сидоров А. Л. Финансовое положение России в годы первой мировой войны (1914–1917). М., 1960. С. 240.

318

Лорд Берти [Берти Ф.]. За кулисами Антанты: Дневник британского посла в Париже, 1914–1919. М.; Л., 1927. С. 44.

319

Рибо Александр Феликс Жозеф (Alexandre Félix Joseph Ribot; 1842–1923) — известный французский адвокат, политик и государственный деятель, неоднократно занимавший различные министерские посты и возглавлявший кабинет министров Франции, в т. ч. в июне 1914 г. и с марта по сентябрь 1917 г. С 26 августа 1914 по март 1917 г. министр финансов республики. Сторонник франко-российского сближения.

320

Данилов Юрий Никифорович (1866–1937) — генерал от инфантерии, окончил Киевский кадетский корпус, Михайловское артиллерийское училище, Николаевскую академию Генерального штаба. В начале Первой мировой войны занимал должность генерал-квартирмейстера Генерального штаба, но со сменой верховного главнокомандующего служил на командных и штабных должностях в действующей армии. Перешел на службу в Красную армию — возглавлял группу военных экспертов при советской делегации на переговорах в Брест-Литовске, но выступил против заключения Брестского мира и ушел в отставку. Уехал на Украину и служил в дальнейшем в белой армии. После разгрома в Крыму — в эмиграции. Автор исторических трудов.

321

Данилов Ю. Н. Россия в мировой войне, 1914–1915 гг. Берлин, 1924. С. 28.

322

Барк П. Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи. Т. 1. С. 305.

323

Коковцов В. Н. Из моего прошлого (1903–1919). Минск, 2004. С. 728–729.

324

Барк П. Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи. Т. 1. С. 305–306.

325

Бьюкенен Дж. Мемуары дипломата. М., 1925. С. 138.

326

Пуанкаре Р. На службе Франции: Воспоминания за девять лет: [в 2 кн.] М., 1936. Кн. 1. С. 231.

327

Это подтвердилось и в ходе визита П. Л. Барка в Париж. В телеграмме о своей встрече с Р. Пуанкаре Барк отмечал: «Президента смущают различные выступления и заявления графа Витте и нахождение его во главе Комитета финансов» (Барк П. Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи. Т. 1. С. 305; Т. 2. С. 415). Конечно, здесь надо учитывать и степень искренности в этом вопросе Барка, явно тяготившегося таким опекуном, как Витте, который тенью нависал у него за спиной в качестве главы комитета — влиятельного и с 1907 г. официально утвержденного императором органа государственного управления.

328

Палеолог М. Царская Россия во время Мировой войны. М.; Пг., 1923. С. 224.

329

Беляев С. Г. П. Л. Барк и финансовая политика России. СПб., 2002. С. 368.

330

Красный архив. 1924. № 5. С. 50–51.

331

Сидоров А. Л. Финансовое положение России в годы первой мировой войны. С. 245–246.

332

Интересно, что до прибытия в Средиземное море по приказу союзного командования крейсер «Аскольд» действовал совместно с английскими кораблями в Тихом и Индийском океанах, занимался поиском германских крейсеров из эскадры вице-адмирала М. фон Шпее, конвоировал союзные транспорты. В Средиземном море участвовал в обстреле береговых батарей противника в ходе десантной операции в Галлиполи, нес дозорную службу, высаживал диверсионные группы.

333

Гомберг Октав (Octave Homberg; 1876–1941) — французский писатель, политик, банкир, возглавлявший фактически принадлежащий государству Банк Индокитая, занимавшийся колониальными владениями Франции, включая эмиссию местной валюты, и операциями с Китаем.

334

Монтегю Эдвин (Edwin Samuel Montagu; 1879–1924) — заместитель канцлера Казначейства.

335

Федосьев Сергей Григорьевич (1880–1937) — выпускник Александровского лицея, действительный статский советник, с 1914 г. директор Общей канцелярии Министерства финансов. В 1916 г. назначен товарищем (заместителем) министра финансов. С ноября 1916 г. государственный контролер. Участвовал в администрации адмирала Колчака в 1918 г. Затем в эмиграции в Англии и Франции, умер в Париже.

336

Шателен Сергей Андреевич (1873–1946) — выпускник Училища правоведения, действительный статский советник, с 1914 г. занимал должность директора Департамента таможенных сборов, Общей канцелярии Министерства финансов. В 1917 г. назначен товарищем (заместителем) министра финансов. Близкий Барку человек. Затем в эмиграции в Великобритании, где работал в банке (возможно, по протекции Барка).

337

Рафалович Артур Германович (1853–1921) — представитель одесского клана банкиров и крупных торговцев Рафаловичей. Агент Министерства финансов России во Франции в 1894–1917 гг. Экономист, публицист. Располагал широкими связями в деловом мире Франции, США и других западных стран. Как вспоминает издатель и близкий друг Ллойд-Джорджа лорд Ридделл, канцлеру Казначейства запомнился русский переводчик в Париже, в роли которого выступал банкир: «Его лицо показалось Ллойд-Джорджу знакомым. В итоге он оказался братом жены известного ирландского политика-националиста, миссис Уильям О’Брайен» (Lord Riddell’s War Diary, 1914–1918. London, 1933. P. 61–62). Полагаю, вы уже поняли, что этим переводчиком был Артур Рафалович, сестра которого София (1860–1960) вышла замуж за ирландского публициста и общественного деятеля, члена парламента Уильяма O’Брайена (William O’Brien; 1852–1928). Кстати, София помимо того, что принесла мужу огромное приданое, которое английские власти отобрали в виде многочисленных судебных штрафов за политическую деятельность супруга, на новой родине стала известной писательницей и… ярой ирландской националисткой.

338

Барк П. Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи. Т. 1. С. 338–339.

339

Красный архив. 1924. № 5. С. 52.

340

Барк П. Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи. Т. 1. С. 341.

341

Делькассе Теофиль (Théophile Delcassé; 1852–1923) — французский политический деятель, один из создателей Антанты. Сторонник сближения с Россией и Великобританией в противовес Германии. В 1911–1913 гг. морской министр. С февраля 1913 по март 1914 г. посол Франции в Санкт-Петербурге. Министр иностранных дел в 1898–1905 гг. и с августа 1914 по октябрь 1915 г.

342

Ллойд-Джордж в частных разговорах, особенно в ходе застольной беседы с друзьями, любил возвращаться к этому эпизоду: «При моей первой конференции [февраль 1915 г., Париж] с французским и русским министрами финансов я попросил его [Канлиффа. — С. Т.] разъяснить наш взгляд на проблему золота. Он что-то невнятно промычал, и это было все объяснение» (в оригинале еще круче — «трижды хрюкнул»: «He gave three grunts»). (Lord Riddell’s War Diary. P. 370.)

343

Ахамед Л. Повелители финансов. М., 2010. С. 81.

344

Sylvester A. J. Life with Lloyd George: The Diary of A. J. Sylvester. London, 1975. Р. 75.

345

Lord Riddell’s War Diary. P. 60.

346

Барк П. Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи. Т. 1. С. 400.

347

Sylvester A. J. Life with Lloyd George. P. 242.

348

Барк П. Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи. Т. 1. С. 337.

349

Как вспоминает сам Барк, узнав от Рибо, что Ллойд-Джордж говорит по-французски, он «этому был очень рад, так как английским языком владел далеко не так свободно, как французским, и не мог объясняться по-английски с той же легкостью, как по-французски». Барк ответил на приветствие Ллойд-Джорджа «по-французски и рассчитывал на этом языке продолжать разговор, но эти расчеты оказались напрасны». Ллойд-Джордж «попросил разрешения говорить на родном ему языке» (Барк П. Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи. Т. 1. С. 336, 337).

350

Международные отношения в эпоху империализма: Документы из архивов царского и Временного правительства, 1878–1917. М., 1935. Сер. III. Т. 7. Ч. 1. С. 250.

351

Пуанкаре Р. На службе Франции. Кн. 1. С. 317–318.

352

Этот вывод находит подтверждение и в воспоминаниях президента Франции: «Рибо все более тревожат растущие финансовые затруднения. За последний квартал 1915 г. новые заказы военного министерства в Соединенных Штатах составят полтораста миллионов. Вместе с прежними расходами и тремястами пятьюдесятью миллионами бонов, которые мы должны будем выплатить Америке, это составит около трех миллиардов. Выплатить их золотом будет невозможно. Стало быть, надо будет получить либо кредиты в Америке, либо финансовую помощь от Англии» (Там же. С. 473).

353

Или: «Ллойд-Джордж со свойственной ему ясностью…»(Барк П. Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи. Т. 1. С. 342, 347).

354

Там же. С. 371.

355

Красный архив. 1924. № 5. С. 52.

356

Fisk H. E. The Inter-Ally Debts: An Analysis of War and Post-War Public Finance. New York, 1924. Р. 105.

357

Пуанкаре Р. На службе Франции. Кн. 1. С. 314–315.

358

Барк П. Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи. Т. 2. С. 341–342, 368, 419.

359

Пуанкаре Р. На службе Франции. Кн. 1. С. 316.

360

Морган Джон/Джек Пирпонт, младший (John Pierpont «Jack» Morgan, Jr.; 1867–1943) — после смерти отца возглавил банк «Дж. П. Морган и К°», сыграл заметную роль в финансировании Первой мировой войны. Президент США Вудро Вильсон поначалу с подозрением относился к политике банка «Дж. П. Морган и К°», но затем в ходе войны нашел общий язык с банкирами. Пройдет совсем немного времени, и Морган-младший станет активным посредником в продаже в США царского золота большевиками, речь шла примерно о 400 т золота. Здесь ему активно помогал «красный банкир» Ашберг. Но это совсем другая история.

361

Horn M. Britain, France, and the Financing of the First World War. London, 2002. P. 97.

362

Bank of England Archive. M7/156. The Bank of England, 1914–1921. Vol. 2. P. 246.

363

Барк П. Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи. Т. 2. С. 427.

364

Отчет о поездке миссии под председательством вице-адмирала Русина в Англию и Францию. Пг., 1915. С. 5.

365

Там же. С. 4–5, 6.

366

Dillon E. J. Why Russia Went to War // Contemporary Review. 1915. Feb. Р. 300–301.

367

Красный архив. 1924. № 5. С. 51.

368

Барк П. Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи. Т. 1. С. 365.

369

Сидоров А. Л. Финансовое положение России в годы первой мировой войны. С. 246.

370

Барк П. Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи. Т. 1. С. 308.

371

Беляев С. Г. П. Л. Барк и финансовая политика России. С. 371–372.

372

Барк П. Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи. Т. 1. С. 358.

373

Пуанкаре Р. На службе Франции: Воспоминания за девять лет: [в 2 кн.] М., 1936. Кн. 1. С. 315.

374

Барк П. Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи: [в 2 т.] М., 2017. Т. 1. С. 337.

375

Вот как, например, Барк преподносит в своих воспоминаниях провальные для России результаты переговоров в Париже в феврале 1915 г.: «По счастливому стечению обстоятельств интересы России и Англии на конференции не оказались противоположными, очень скоро найден был между Ллойд-Джорджем и мною компромиссный путь для улаживания некоторых разноречий, и на моей стороне оказался такой блестящий союзник, как английский канцлер казначейства, против нападения коего совместно со мной опытному в парламентских дебатах Рибо трудно было устоять» (Там же. С. 366). Совершенно очевидно, кто в этом дуэте был первой скрипкой и вел партию.

376

Ридделл Джордж (George Allardice Riddell, 1st Baron Riddell; 1865–1934) — британский бизнесмен, писатель и издатель, который с 1903 г. владел рядом популярных газет, в том числе и «Ньюс оф зе уорлд». Автор известных мемуаров.

377

Lord Riddell’s War Diary, 1914–1918. London, 1933. P. 61.

378

Правда, эту фразу верный своим принципам Барк вложил в уста Эдуарда Грея.

379

Асквит Герберт Генри (Herbert Henry Asquith; 1852–1928) — лидер Либеральной партии, адвокат, выходец из семьи торговца шерстью. С 1886 г. депутат парламента, министр внутренних дел (запомнился жестким подавлением забастовочного движения). В 1905–1908 гг. канцлер Казначейства. С 1908 по декабрь 1916 г. премьер-министр Великобритании. Его старший сын Реймонд (Raymond Herbert Asquith; 1878–1916), подававший большие надежды не только как ученый-правовед, но и как политик, погиб в 1916 г. во время атаки на фронте. Реймонд категорически отказался от должности при штабе и по его настоянию был отправлен на фронт во Францию вместе с солдатами, которыми командовал, ибо не хотел расставаться с ними перед лицом опасностей войны. Сам Герберт Асквит боевым рискам предпочитал общение с красивыми женщинами, которых его вторая супруга именовала «гаремом». По мнению некоторых современников, склонный к жизни в роскоши и злоупотреблению алкоголем премьер-министр мало интересовался проблемами войны, предаваясь приятному времяпрепровождению. Несколько иную характеристику находим в воспоминаниях П. Л. Барка: «Маститый Асквит, перешагнувший семидесятилетний возраст [на 1915 г. это не соответствовало действительности. — С. Т.], был опытным и спокойным политическим деятелем, не раз выводившим государственный корабль из разбушевавшихся волн политического океана; казалось, что и в тяжелую годину войны не найти лучшего кормчего, который мог бы бесстрашно и бесстрастно стоять у руля во время величайших опасностей» (Барк П. Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи. Т. 1. С. 390).

380

«Сравнительно молодой, полный энергии Черчилль — морской министр, заслуживший широкое доверие своими деловыми выступлениями в парламенте и решительными распоряжениями во флоте» (Там же).

381

Там же.

382

Lord Riddell’s War Diary. P. 59–60.

383

Лемке М. К. 250 дней в царской ставке (25 сентября 1915 — 2 июля 1916). Пб., 1920. С. 172.

384

Морган Джон Пирпонт, старший (John Pierpont Morgan, Sr.; 1837–1913) — крупный американский предприниматель, банкир и финансист, железнодорожный магнат, основатель компании «Дженерал электрик» и банкирского дома «Дж. П. Морган и К°» (1893), доминировавшего на рынке США в конце XIX — начале XX столетия. Известный коллекционер произведений искусства и драгоценных камней.

385

Спринг-Райс Сесил (Cecil Spring-Rice; 1859–1918) — известный британский дипломат, посол в Персии, Швеции и будущий знаменитый посол в Вашингтоне (1912–1918), во многом благодаря усилиям которого США вышли из состояния нейтралитета и приняли участие в Первой мировой войне. Интересно, что был женат на дочери американского посла в России (1894–1895), а до этого в Персии (1891–1894) Фрэнка Кавендиша Ласселса (Frank Cavendish Lascelles, Sir; 1841–1920). С 1903 г. исполнял обязанности временного поверенного в делах Великобритании в Санкт-Петербурге (замещал посла). Один из немногих, кто довольно точно предсказал войну России с Японией. Во время переговоров о займе 1906 г. возглавлял британскую дипломатическую миссию в Санкт-Петербурге. Также стоял у начала переговоров о создании тройственного союза — Антанты. Имел и опыт деятельности в финансовой сфере: в течение двух лет возглавлял офис по управлению государственным долгом в Каире. Полагаю важным отметить, что Спринг-Райс с молодости был близким другом знаменитого лорда Керзона. Спринг-Райс также вошел в историю английской литературы как поэт-лирик, автор слов известного патриотического гимна «Клянусь тебе, моя страна» («I Vow to Thee, My Country»).

386

Рузвельт Теодор (Theodore Roosevelt; 1858–1919) — 26-й президент США (1901–1909). В 1895 г. назначен шефом полиции Нью-Йорка. С 1897 г. заместитель военно-морского министра. Участник испано-американской войны, командир добровольческого кавалерийского полка (1898). В 1901 г. вице-президент США, после убийства президента приведен в сентябре того же года к присяге в качестве президента. В итоге занял этот пост самым молодым за всю историю США. За посредничество в заключении русско-японского мирного договора в Портсмуте получил в 1906 г. Нобелевскую премию мира.

387

Боевой дух (фр.).

388

Барк П. Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи. Т. 1. С. 389.

389

Ллойд Джордж Д. Военные мемуары: [в 6 т.] М., 1934–1938. Т. 3. С. 346.

390

Барк П. Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи. Т. 1. С. 396–397.

391

Головин Н. Н. Военные усилия России в Мировой войне: в 2 т. Париж, 1939. Т. 2. С. 42.

392

Колышко Иосиф Иосифович (1861–1938) — выходец из польской дворянской семьи, в молодости — офицер-кавалерист, выпускник Николаевского кавалерийского училища (1880). Но строй — не его призвание. Вскоре по выходе в отставку юный авантюрист попадает в близкое окружение князя В. П. Мещерского, известного своей нетрадиционной сексуальной ориентацией и повышенным интересом к молодым мужчинам. Именно по его протекции не лишенный умения бойко писать Колышко становится автором «Гражданина». А уже в 1883 г. он чиновник для особых поручений при министре внутренних дел. Затем сближение с С. Ю. Витте, только что занявшим в 1892 г. пост министра путей сообщения, и Колышко уже чиновник этого ведомства. Но вскоре их пути с Витте на время разошлись. К тому же при новом министре Колышко попался на вымогательстве крупной взятки и с местом члена Совета временного управления казенных дорог в 1894 г. пришлось распрощаться. Но с 1901 г. Колышко снова под крылом Витте в Министерстве финансов, где и пребывал до 1917 г., дослужившись до чина действительного статского советника. Входил в состав правлений многих акционерных компаний. Подозревался в работе на германскую разведку.

393

Колышко И. И. Великий распад: Воспоминания. СПб., 2009. С. 329.

394

War Memoirs of David Lloyd George. [6 vols.] London, 1933–1936. Vol. 1. Р. 462.

395

Nekludoff A. Diplomatic Reminiscences before and during the World War, 1911–1917. New York, 1920. Р. 241.

396

Совет министров Российской империи в годы Первой мировой войны: Бумаги А. Н. Яхонтова. (Записи заседаний и переписка). СПб., 1999. С. 433. Письмо Александру Александровичу Риттиху (1868–1930), занимавшему пост министра земледелия России в 1916–1917 гг. Барк очень ценил этого человека. Еще больше они сблизились в эмиграции в Лондоне, где Риттих занимался банковским бизнесом.

397

Международные отношения в эпоху империализма: Документы из архивов царского и Временного правительства, 1878–1917. М., 1935. Сер. III. Т. 7. Ч. 2. С. 322.

398

Стивенсон Фрэнсис (Frances Stevenson; 1888–1972) — поскольку вся ее жизнь изложена в основном тексте книги, пока этим и ограничимся.

399

Хэнбери-Уильямс (в дореволюционных изданиях часто — Вильямс) Джон (John Hanbury Williams, Sir; 1859–1946) — генерал-майор, участник второй англо-бурской войны 1899–1902 гг. Глава британской военной миссии связи при русской ставке с прямым доступом к Николаю II. Автор книги «Император Николай II, каким я знал его» («The Emperor Nicholas II, as I Knew Him»).

400

Hanbury-Williams J. The Emperor Nicholas II, as I Knew Him. London, 1922. Р. 126.

401

Вилтон/Вильтон Роберт (Robert Archibald Wilton; 1868–1925) — сын британского горного инженера, родившийся во время командировки отца в Россию, известный британский журналист, а по совместительству разведчик, работавший на «Сикрет интеллидженс сервис», освещавший российскую тематику сначала в «Нью-Йорк геральд», а затем в «Таймс». В период Первой мировой войны много времени провел в рядах русской действующей армии на Восточном фронте и даже был удостоен за личное мужество креста Святого Георгия, который всегда с гордостью носил. После прихода к власти большевиков перебрался в Сибирь. Автор книг о последних днях монархии. Оставил после себя очень популярные воспоминания, посвященные царской семье в годы революции и ссылки, вплоть до ее гибели (Telberg G. G., Wilton R. The Last Days of the Romanovs. New York, 1920. P. 213, 224–225). Затем перебрался к Колчаку и бежал из России в Париж после краха его «правления».

402

Telberg G. G., Wilton R. The Last Days of the Romanovs. Р. 273.

403

Так, у императора было 928 тыс. руб., у императрицы — немногим более 1 млн руб., у цесаревича — 1 425 тыс. руб. Что касается великих княжон, то Ольга имела 3 186 тыс. руб., Татьяна — 2 119 тыс. руб., Мария — 1 854 тыс. руб., Анастасия — 1 613 тыс. руб. (Кузнецов В. В. По следам царского золота. СПб., 2003. С. 50).

404

Наумов Александр Николаевич (1868–1950) — крупный землевладелец из потомственных дворян Самарской губернии, выпускник юридического факультета Московского университета. По свидетельствам современников, в молодости отличался большим интересом к наукам и обширными знаниями в разных сферах, хотя держался с товарищами отчужденно. В гимназии сидел за одной партой с В. И. Ульяновым. Оставил в своих воспоминаниях подробный портрет будущего вождя революции. Ульянов закончил гимназию с золотой медалью, Наумов — с серебряной. Имел опыт работы в земстве, с 1902 г. ставропольский уездный предводитель дворянства. В 1909–1916 гг. избирался членом Государственного совета. В декабре 1907 г. получил при дворе должность егермейстера, отвечал за организацию царских охот. С августа 1915 г. член Верховной следственной комиссии, расследовавшей злоупотребления чинов военного ведомства при военных поставках. С ноября 1915 по июль 1916 г. занимал пост министра земледелия и председателя Особого совещания по продовольственному делу. До 1920 г. проживал в Крыму, затем — в эмиграции.

405

Наумов А. Н. Из уцелевших воспоминаний, 1868–1917: в 2 кн. Нью-Йорк, 1954–1955. Кн. 2. С. 367.

406

Уорд Дадли (Dudley Ward) был членом Русского комитета от Казначейства. Полагаю, речь идет об очень близком к Ллойд-Джорджу человеке, Уильяме Дадли Уорде (William Dudley Ward; 1877–1946) — известном британском аристократе, а по совместительству офицере военно-морской разведки.

407

Harrod R. The Life of John Maynard Keynes. London, 1951. [Интернет-ресурс].

408

Игнатьев В. И. Некоторые факты и итоги 4 лет гражданскойвойны (1917–1921 гг.) // Белый Север, 1918–1920 гг.: Мемуары и документы: в 2 кн. Архангельск, 1993. Кн. 1. С. 145.

409

Уилсон/Вилсон Стэнли (Stanley Wilson; 1868–1938) — влиятельный политический деятель, в 1900–1922 гг. депутат парламента от Консервативной партии, сын крупного судовладельца. Во время войны как британский офицер был захвачен в плен на нейтральном греческом судне экипажем австрийской подводной лодки. Освобожден в 1917 г.

410

Kettle M. Churchill and The Archangel Fiasco, November 1918 — July 1919. London, 2005. P. 176.

411

Игнатьев В. И. Некоторые факты и итоги 4 лет гражданской войны. С. 145.

412

Отчет о поездке миссии под председательством вице-адмирала Русина в Англию и Францию. Пг., 1915. С. 17–18.

413

Морской журнал (Прага). 1929. № 12. С. 266.

414

Hanbury-Williams J. The Emperor Nicholas II, as I Knew Him. Р. 96–99.

415

Лемке М. К. 250 дней в царской ставке (25 сентября 1915 — 2 июля 1916). Пб., 1920. С. 527.

416

Броненосный крейсер 1-го класса «Токива» («Вечнозеленый») типа «Асахи» заложен в 1897 г. в Великобритании. Принимал участие в русско-японской войне 1904–1905 гг. в составе 2-й эскадры японского Императорского флота. В августе 1914 г. в составе 2-й эскадры адмирала Хирохару Като участвовал в блокаде германской колонии Циндао. В октябре 1914 г. в составе японско-английской эскадры искал германские рейдеры в Индийском океане. В 1917 г. нес патрульную службу на Гавайях.

417

«Титосэ» (известен также как «Читозе»/«Читосэ») — бронепалубный крейсер, построен в США за счет средств, полученных по контрибуции от Китая, и спущен на воду в Сан-Франциско в 1898 г. Примечательно, что момент спуска лично снял на кинопленку знаменитый американский инженер-изобретатель Томас Эдисон. Как заявил на церемонии японский консул, почему-то в чине генерала, в переводе название корабля значит «Тысяча лет мира». За основу проекта взят тип крейсеров «Такасаго», которые строились по заказу аргентинского флота в Великобритании. Один из двух крейсеров типа «Касуга», построенных по второй чрезвычайной программе пополнения флота 1896 г. Водоизмещение 4,7 тыс. т. Длина 115 м. Принимал активное участие в русско-японской войне, в частности, был флагманским кораблем при первом внезапном нападении на русскую эскадру в Порт-Артуре 8–9 февраля 1904 г., положившем начало полномасштабной войне. Обстреливал русские крейсеры «Аскольд» (крейсер 1-го ранга) и «Новик» (крейсер 2-го ранга). 25 февраля в другом бою его команда смогла уничтожить русский миноносец. Во время боя в Желтом море 10 августа 1904 г. при прорыве русской эскадры во Владивосток участвовал в нападении на «Новик», который ему все же удалось потопить при преследовании. После расстрела им выбросившегося на мель «Новика» часть уцелевших членов экипажа последнего присоединились к русскому гарнизону на берегу и участвовала в дальнейшем в партизанских действиях против японского десанта на о. Сахалин. Большинство — эвакуировалось во Владивосток, не пожелав воевать в пехоте. Также с крейсера были сняты два 120-мм орудия для действий в береговой обороне. Японцы в итоге подняли «Новик», отремонтировали и ввели в состав Императорского флота. В ходе Цусимского сражения, где «Титосэ» вновь выступал в роли флагмана, его команде удалось нанести определенный ущерб российским кораблям, повредив крейсер «Изумруд» и, по утверждениям японских историков, потопив один миноносец. Также он вел бой против крейсера «Аврора». С началом Первой мировой войны занимался патрулированием между Сингапуром и Борнео (Калимантан).

418

«Касуга» — японский броненосный крейсер 1-го класса, головной корабль своего типа, участник русско-японской войны (см. примеч. 5 к гл. 7). Крейсеры «Касуга» и «Ниссин» (оба водоизмещением по 7 628 т) были заложены весной 1902 г. на верфи Ансальдо в г. Сестри-Поненте недалеко от Генуи. Первоначально предназначались для аргентинского флота и носили имена «Митра» и «Рока», весной 1903 г. их переименовали в «Бернардино Ривадавия» и «Мариано Морено». Однако, пока они строились, Аргентине и Чили удалось уладить конфликт, и договор предусматривал сокращение числа новых боевых кораблей. К тому моменту на воду уже были спущены строившиеся в Англии броненосные суда для чилийского флота «Конститусьон» и «Либертад». В итоге на рынке сразу оказались как минимум четыре боевых корабля, которые срочно требовалось продать. Арбитрами в этом деле выступали англичане, а покупателей бросились искать как аргентинские дипломаты, так и итальянские судостроители, и даже адмиралы. Конечно же, не обошлось и без России: к сделке незамедлительно подключился банкирский дом Ротшильдов, который и предложил ей купить суда. Итальянцы пытались сделать всяческую рекламу своим изделиям, подчеркивая, что корабли очень современные, развивают ход до 18–20 узлов, имеют мощное вооружение и хорошо бронированы. Однако российское морское ведомство отказалось их приобретать, исходя из указания императора строить флот на собственных верфях. Японцы же шли на все, чтобы усилить свои ВМС, готовясь к войне с Россией, и в декабре 1903 г. Токио купил крейсеры, получившие теперь названия «Касуга» и «Ниссин». Интересно, что «Касугу» Япония перекупила на частный кредит американского банкира Джекоба Шиффа (см. примеч. 57 к гл. 19). Уже в январе 1904 г. они спешно покинули Геную, имея на борту сборную команду из англичан и итальянцев-механиков под командованием британских офицеров Д. Ф. Ли («Касуга») и Х. Пейнтера («Ниссин»). Русские крейсеры, находившиеся в Средиземном море, могли легко перехватить эти небоеспособные суда и потопить их. Но никто из русских адмиралов даже не почесался. 16 февраля 1904 г., т. е. уже после начала войны, «Касуга» и «Ниссин» прибыли в Йокосуку, а уже в начале апреля вышли к Порт-Артуру для прикрытия постановки морских мин. 10 августа 1904 г. в составе японского Объединенного флота приняли участие в сражении с русской эскадрой, пытавшейся прорваться из блокированного Порт-Артура во Владивосток, в Желтом море. «Касуга» получил три прямых попадания.

419

Семенов В. И. Расплата. СПб., 1907. [Интернет-ресурс].

420

Шульц Максимилиан Федорович (Maximilian Herbert Gottlieb von Schultz; 1862–1919) — выпускник Морского кадетского корпуса, служил на боевых кораблях на командных должностях, стал признанным на флоте специалистом водолазного дела и подводных работ. Участник военной кампании в Китае 1900–1901 гг., командовал десантным отрядом при штурме крепостей и походе на Пекин. Участвовал в русско-японской войне, обороне Порт-Артура, командовал крейсером «Новик» (с 18 марта 1904 г.). Лично наблюдал гибель броненосца «Петропавловск» с командующим эскадрой адмиралом С. О. Макаровым, рядом с которым находился его родной брат, капитан 2-го ранга Константин Шульц. В ходе прорыва во Владивосток крейсер «Новик», несмотря на плохое техническое состояние котлов, участвовал в бою 10 августа 1904 г., получил три надводные пробоины. Затем, пройдя незамеченным в виду Токио, у берегов Сахалина принял в одиночку неравный бой с японским броненосцем «Цусима», сильно превосходившим русский крейсер в огневой мощи. Получив серьезные повреждения, «Новик» выбросился на камни, экипаж сошел на берег. Так что «Титосэ» расстреливал беззащитный корабль, а заодно и русский поселок на берегу. Команда и командир «Новика» стали признанными героями войны. За этот подвиг Шульц награжден орденом Св. Георгия IV степени. В ноябре 1913 г. назначен командующим Сибирской военной флотилией. Участия в Гражданской войне не принимал, отказался примкнуть к белым, но был арестован ЧК и расстрелян. Максимилиан Федорович был очень одаренным человеком. Профессионально увлекался фотографией. Многие безымянные снимки русско-японской войны, которые вы видите в Интернете, сделаны именно Шульцем.

421

Идэ Кэндзи (1870–1946) — на английском его должность обозначена самими японцами как «Commanding Officer of the Fleet». Выбор Идэ для этого похода явно не случаен. Большая часть его службы была посвящена разведке. Еще в 1897 г. военно-морской атташе Японии в США лейтенант Идэ занимался приобретением технологий для строительства подводного флота. По итогам своих походов с погружениями на американских кораблях он подготовил обстоятельный разведывательный доклад. В результате пять подводных лодок для японского флота построены на американских верфях как раз к русско-японской войне. В 1913 г. капитан Идэ, занимавший до этого должность японского военно-морского атташе в Великобритании, назначен командиром крейсера «Ивате», который также участвовал в перевозке российского золота. В 1921 г. тогда уже заместитель морского министра Японии вице-адмирал Идэ стал широко известен в США, дав американским журналистам обширное интервью, в котором пытался убедить их в оборонной направленности японского флота. В 1923 г. Идэ, входивший в состав высшего органа военного управления империи — Военного совета, совершил девятимесячную поездку в США и Европу, где изучал не только оборонные вопросы, но и проблемы нефтедобычи, как, например, в Техасе. В 1924 г. ему присвоено звание адмирала. Интересно, что в том же году будущий шеф гитлеровской военной разведки «абвер» капитан ВМС Германии Канарис специально прибыл в Японию для переговоров по вопросам сотрудничества в развитии имперского подводного флота и военно-морской разведки, где много работал с адмиралом Идэ. Речь шла о передаче японцам передовых немецких технологий в подводном судостроении (Schuler F. E. Secret Wars and Secret Policies in the Americas, 1842–1929. New Mexico, 2010. P. 376). Не будем забывать, что именно союзники после окончания Первой мировой войны передали японскому флоту несколько наиболее современных трофейных немецких подводных лодок.

422

Сираиси Наосукэ (1868–1945) — выпускник-медалист Военно-морской академии 1890 г. Участник русско-японской войны. Назначен командиром крейсера «Токива» в августе 1915 г. В 1918 г. присвоено звание контр-адмирала.

423

Хадзи Канcиро — назначен командиром «Титосэ». В декабре 1919 г. произведен в контр-адмиралы. Других сведений пока обнаружить не удалось.

424

Шаховский В. Н. Sic transit gloria mundi. (Так проходит мирская слава.) 1893–1917 гг. Париж, 1952. С. 161.

425

Russian Public Finance during the War. London; Oxford, 1928. Р. 127.

426

Авербах Е. И. Законодательные акты, вызванные войною 1914–1916 гг.: в 4 т. Пг., 1915–1916. Т. 2. С. 594–595.

427

Шаховский В. Н. Sic transit gloria mundi. С. 161.

428

Поливанов Алексей Андреевич (1955–1920) — генерал от инфантерии, выпускник Николаевского инженерного училища и одноименной инженерной академии, военный издатель и публицист, участник русско-турецкой войны 1877–1878 гг., в ходе которой получил тяжелое ранение. В 1905–1906 гг. начальник Главного штаба, затем по 1912 г. помощник военного министра. После увольнения от должности член Государственного совета. С 13 июня 1915 по 15 марта 1916 г. военный министр, председатель Особого совещания по обороне государства. После октября 1917 г. временно не у дел, но в июле 1918 г. арестован. После освобождения с февраля 1920 г. на службе в Красной армии. Умер в сентябре 1920 г. от тифа во время советско-польских переговоров в Риге.

429

Яхонтов А. Н. Тяжелые дни // Архив русской революции. Т. 18. Берлин, 1926. С. 37.

430

Жоффр Жозеф Жак Сезер (Joseph Jacques Césaire Joffre; 1852–1931) — маршал Франции. Участник франко-прусской войны 1871 г. и колониальных конфликтов. С началом войны — главнокомандующий армиями Севера и Северо-Востока. После сражения 5–12 сентября 1914 г. на Марне («чудо на Марне»), в результате которого англо-французским войскам удалось отбить наступление немцев на Париж, назначен в декабре 1915 г. главнокомандующим всеми армиями, коим оставался по декабрь 1916 г. После октября 1917 г. выступал за военную интервенцию против большевиков в России.

431

Пуанкаре Р. На службе Франции: Воспоминания за девять лет: [в 2 кн.] М., 1936. Кн. 2. С. 26.

432

Лорд Берти [Берти Ф.]. За кулисами Антанты: Дневник британского посла в Париже, 1914–1919. М.; Л., 1927. С. 71–72.

433

Там же. С. 69.

434

Маккенна/Мак-Кенна Реджинальд (Reginald McKenna; 1863–1943) — британский банкир, политик либерального толка, депутат парламента (с 1895 г.), занимал посты первого лорда Адмиралтейства (1908–1911), где выступил в поддержку расширенного строительства броненосного флота, министра внутренних дел, канцлера Казначейства (министра финансов) с 25 мая 1915 по 10 декабря 1916 г. Отметился резким повышением подоходного налога, акцизов на чай, кофе, табак и высоким таможенным обложением (33,3 %) импорта предметов роскоши. Состоял в крайне натянутых отношениях с управляющим Банком Англии лордом Канлиффом. Выступал против призыва женатых мужчин в армию, что в итоге привело к конфликту с Ллойд-Джорджем, отставки которого с поста военного министра он добивался. В декабре 1916 г. ушел в отставку после назначения Ллойд-Джорджа премьер-министром. Затем занимался политикой в парламенте и после проигрыша на выборах в 1918 г. возглавил «Мидленд-банк» (Midland Bank; основан в 1836 г.).

435

Horn M. Britain, France, and the Financing of the First World War. London, 2002. P. 111.

436

Записка Особенной канцелярии по кредитной части, 23 марта 1916 г. (РГИА. Ф. 563. Оп. 2. Д. 531. С. 16).

437

Grady H. British War Finance, 1914–1919. London, 1927. Р. 130–131.

438

Bank of England Archive. M7/156. The Bank of England, 1914–1921. Vol. 2. P. 268.

439

Пуанкаре Р. На службе Франции. Кн. 1. С. 439.

440

Яхонтов А. Н. Тяжелые дни. С. 88.

441

Барк П. Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи: [в 2 т.] М., 2017. Т. 2. С. 93.

442

Яхонтов А. Н. Тяжелые дни. С. 88.

443

Там же. С. 88–89.

444

Шаховский В. Н. Sic transit gloria mundi. С. 161.

445

Всеподданнейший доклад от 8 октября 1915 г. (Барк П. Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи. Т. 2. С. 462).

446

Харитонов Петр Алексеевич (1852–1916) — выпускник Императорского училища правоведения в Санкт-Петербурге, длительное время работавший в Министерстве юстиции. С 1907 по январь 1916 г. государственный контролер, а в 1915 г. также временно исполнял обязанности министра финансов.

447

Horn M. Britain, France, and the Financing of the First World War. P. 109–110.

448

Яхонтов А. Н. Тяжелые дни. С. 88–89.

449

Шаховский В. Н. Sic transit gloria mundi. С. 161–162.

450

Яхонтов А. Н. Тяжелые дни. С. 88–89.

451

Шаховский В. Н. Sic transit gloria mundi. С. 162.

452

Там же.

453

Авербах Е. И. Законодательные акты, вызванные войною 1914–1916 гг. Т. 3. С. 52–53.

454

Всеподданнейший доклад от 8 октября 1915 г. (Барк П. Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи. Т. 2. С. 459–460).

455

По следам золота царской России // Исторический архив. 1994. № 1. С. 125.

456

Щербатов Николай Борисович (1868–1943) — выпускник Пажеского корпуса, занимал пост управляющего МВД с июня по сентябрь 1915 г. Если чем и прославился этот государственный деятель, проведший значительную часть своей жизни в собственном имении в Полтавской губернии, так это успехами в разведении лошадей. Он был выдающимся коннозаводчиком, действительно специалистом с мировым именем. Умер в эмиграции в Германии.

457

Яхонтов А. Н. Тяжелые дни. С. 35.

458

Suomen Pankin arkisto (Архив Банка Финляндии). K. 263. Kosk. Suomen Pankin valuuttakauppaa, 1916–1917. Публикуется впервые.

459

Барк П. Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи. Т. 2. С. 92.

460

Лорд Берти. За кулисами Антанты. С. 73.

461

Палеолог М. Царская Россия во время Мировой войны. М.; Пг., 1923. С. 131.

462

Bank of England Archive. M7/156. The Bank of England, 1914–1921. Vol. 2. P. 267. Текст в обратном переводе с английского.

463

Всеподданнейший доклад от 8 октября 1915 г. (Барк П. Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи. Т. 2. С. 459–460).

464

Там же. Т. 1. С. 402; Т. 2. С. 462.

465

Anglo-Russian Society in London. Программа заседания, апрель 1925 г.

466

Всеподданнейший доклад от 8 октября 1915 г. (Барк П. Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи. Т. 2. С. 465).

467

Bank of England Archive. C 5/189, AC 588, AL 3066/4. Russia — Agreement. Р. 30–31.

468

По следам золота царской России. С. 125.

469

В состав комитета (London Exchange Committee), заседания которого в первые годы существования проходили практически ежедневно, первоначально вошли управляющий Банком Англии Канлифф и его заместитель Брайен Кокейн (Brien Cokayne). В мае 1916 г. к нему присоединился представитель банкирского дома Берингов (см. примеч. 110 к гл. 3). В августе 1917 г. в его состав от Министерства финансов вошел финансовый секретарь Стэнли Болдуин. На мой взгляд, данный факт может свидетельствовать о возросшей роли дома Берингов в вопросах финансирования военных расходов, в первую очередь в операциях с иностранной валютой. Решения комитета вскоре стали носить обязательный характер. Он был распущен 31 декабря 1919 г.

470

Bank of England Archive. M7/156. The Bank of England, 1914–1921. Vol. 2. P. 149.

471

Сам Коковцов видел в Барке протеже Витте, рассматривая свою отставку и его назначение как происки последнего: «Он [Витте. — С. Т.] всеми силами стремился к моему устранению, видя в этом главное условие для нового своего появления на арене государственной деятельности. Как только он почуял, что мое положение поколеблено, что охота на меня ведется со всех сторон и имеет твердую опору наверху, — он сразу же совершенно отшатнулся от меня, начал открыто бранить и осуждать» (Коковцов В. Н. Из моего прошлого [1903–1919]. Минск, 2004. С. 731).

472

Барк П. Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи. Т. 2. С. 110, 111.

473

Russian Public Finance during the War. Р. 123.

474

РГИА. Ф. 563. Оп. 2. Д. 531. Л. 14 об.

475

Мори Кэнго (1875–1934) — карьерный сотрудник Министерства финансов Японии. Дипломат, участник Парижской мирной конференции. В немногочисленных отечественных источниках по этой проблеме Кэнго Мори именуется заместителем министра финансов Японии по иностранным делам. Однако сам японский дипломат в официальных документах в различные британские инстанции, подписанных им лично, называет свою должность несколько скромнее: Financial Commissioner, Imperial Japanese Government. По этой причине я полагаю, что точнее будет определить служебное положение Мори как «финансовый уполномоченный императорского правительства Японии». Встречаются также упоминания об этом японском чиновнике как о финансовом атташе посольства Японии в Лондоне.

476

Трежери-Чемберс, Уайтхолл (Treasury Chambers, Whitehall).

477

Рамси/Рамсей Малькольм (Malcolm Graham Ramsay, Sir; 1871–1946) — в Казначействе с 1897 г., личный секретарь премьер-министра Бальфура (1902–1905), помощник/заместитель секретаря Казначейства (1914–1919), контролер и главный аудитор (1921–1931). Имя заместителя государственного казначея Малькольма Рамси (Malcolm G. Ramsay) довольно часто встречается в финансовых документах времен Первой мировой войны, в частности по вопросам размещения британских ценных бумаг в США через банк «Дж. П. Морган и К°». Как заместитель главы Казначейства отвечал за банковские вопросы, валютный обмен и отношения с союзниками. Интересно, что Кейнс работал под его началом (Dostaler G. Keynes and His Battles. New York, 2007. Р. 133).

478

Бишопсгейт, 7.

479

Bank of England Archive. C 5/189, AC 588, AL 3066/4. Russia — Agreement. Р. 1.

480

Головин А. С., Виноградов П. В. Торговый порт Владивостока в системе транспортных связей стран Антанты в годы Первой мировой войны // Общество: философия, история, культура. 2018. № 1. С. 63–67.

481

Борден Роберт Лэрд (Robert Laird Borden, Sir; 1854–1937) — юрист, премьер-министр Канады в 1911–1920 гг.

482

Жуковская Н. Ю. Экономическая дипломатия Канады в годы Первой мировой войны: Между «имперскими узами» и «национальными интересами» // Страны Северной Америки и война. Волгоград, 2014. С. 103.

483

Такэтоми Токитоси (1856–1938) — японский политик и журналист, выходец из древнего самурайского рода, 12 сроков проработавший депутатом парламента. До августа 1915 г. занимал пост министра связи, после чего был назначен на должность министра финансов, на которой находился до октября 1916 г. Затем назначен в верхнюю палату парламента (палату пэров). В отличие от других министров финансов, в частности российских, в качестве политика и депутата парламента «всегда выступал против сокращения военных расходов» и поддерживал выделение крупных ассигнований на перевооружение японской армии накануне войны с Россией (Banno J. The Establishment of the Japanese Constitution System. London, 2004. [Интернет-ресурс]).

484

Такэсита Исаму (1870–1949). Подробнее о жизни этого человека — в тексте книги.

485

Dickinson F. R. Japan: The Origins of World War I. New York, 2003. Р. 325.

486

Bank of England Archive. C 5/189, AC 588, AL 3066/4. Russia — Agreement. Р. 2–3.

487

Ibid. Р. 20–21.

488

Ibid. Р. 5–6.

489

Представительство компании в Лондоне находилось в то время по адресу: Трафальгар-сквер, Чаринг-Кросс, 62–65. «Доминион экспресс» занималась доставкой почты, грузов и денежных переводов из Европы в Канаду и США. По состоянию на 1911 г. имела представительство в Берлине (Люнебургер-штрассе, 22), Гамбурге, Вене, Гётеборге.

490

Bank of England Archive. C 5/189, AC 588, AL 3066/4. Russia — Agreement, Р. 8–10. Для нас же особо важен тот факт, что управляющий Банком Англии, помимо сугубо официальных каналов, поддерживал и личные, прямо скажем, неформальные контакты с высокопоставленными японскими сановниками. «По вашей просьбе я направил в адрес японского Министра финансов ваше теплое послание с высокой оценкой содействия правительства Японии в этом вопросе. Со своей стороны, хочу от имени японского правительства выразить наше удовлетворение той любезностью, с которой вы помогали выполнить наши пожелания», — читаем в упомянутом письме Кэнго Мори (Ibid.). Такой подход в корне отличается от стиля общения руководства Банка Англии с российскими представителями, находящимися в Петрограде.

491

E. Capel-Cure & Co., Limited, Insurance Brokers. Находилась по адресу: Фенчерч-стрит, 5.

492

Като Томосабуро (1861–1923) — кадровый офицер японского Императорского флота, участник русско-японской войны 1904–1906 гг. Во время Цусимского сражения 27 мая 1905 г. начальник штаба главнокомандующего Объединенным флотом Японии адмирала Того. В 1906 г. назначен заместителем министра флота Японии. В 1908 г. получил звание вице-адмирала, в 1913 г. занял должность главнокомандующего Объединенным флотом Японии. С августа 1915 г. в звании адмирала занял пост министра флота. В 1921 г. представлял Японию на Вашингтонской военно-морской конференции стран-победительниц, куда Советская Россия не была приглашена. С июня 1922 по август 1923 г. премьер-министр Японии. Ему присвоено уникальное воинское звание «маршал-адмирал» флота.

493

Майдзуру — порт в северной части префектуры Киото на острове Хонсю в заливе Вакаса Японского моря.

494

Нава Матахатиро — с июля 1918 г. полный адмирал.

495

Полутов А. В. Перевозка российского золота на кораблях японского военно-морского флота из Владивостока в Японию и Канаду в 1916–1917 гг. С. 159.

496

Замен Конрад Евгеньевич (Konrad Heinrich Ernst von Sahmen, в православии — Кодрат/Кондрат; 1874–1959) — русский финансист, с 1913 г. заместитель директора (вице-директор) Особенной канцелярии по кредитной части. По июнь 1916 г. находился в длительной командировке в Лондоне в представительстве России по вопросам военного снабжения. Затем с 19 декабря 1916 по 13 ноября 1917 г. директор Особенной канцелярии по кредитной части, которой подчинялся и Монетный двор. Уволен из Министерства финансов большевиками «без права на пенсию». В дальнейшем примкнул к противникам советской власти и занимался вопросами финансового обеспечения армии адмирала Колчака. С 1919 г. в эмиграции в Лондоне, где с 1921 г. один из директоров Лондонского и Восточного торгового банка (London and Eastern Trade Bank). Затем с 1927 г. в Вене (работал в Венском коммерческом банке). С 1932 г. в Париже.

497

Bank of England Archive. C 5/189, AC 588, AL 3066/4. Russia — Agreement. Р. 14–15.

498

Иноуэ Кацуносукэ (1861–1929) — известный японский дипломат. Занимал должность посла Японии в Великобритании в 1913–1916 гг. До этого работал на дипломатических постах в Бельгии, Германии и Чили. Для нас особый интерес представляет тот факт, что после работы в Лондоне Иноуэ являлся директором южного участка КВЖД, который был отторгнут у России после войны с Японией согласно Портсмутскому мирному договору и стал именоваться Южно-Маньчжурской железной дорогой.

499

Исии Кикудзиро (1866–1945) — выпускник Токийского университета. Во время боксерского восстания в Китае был дипломатическим представителем при 5-й пехотной дивизии японской армии, поддерживая контакты с представителями иностранных армий, в т. ч. и российской. С 1912 по 1915 г. являлся послом Японии во Франции, после чего занял пост министра иностранных дел. Сыграл важную роль в нормализации российско-японских отношений. Затем с 1916 г. находился в США в качестве специального посланника. Активно вел переговоры с американцами, пытаясь снизить уровень противоречий в связи с крупномасштабной японской интервенцией на российском Дальнем Востоке и в Сибири, которая обеспокоила даже США. Автор известной работы «Дипломатические комментарии», изданной в т. ч. и на русском языке.

500

Bank of England Archive. C 5/189, AC 588, AL 3066/4. Russia — Agreement. Р. 16.

501

Ibid. Р. 22.

502

Международные отношения в эпоху империализма: Документы из архивов царского и Временного правительства, 1878–1917. М., 1935. Сер. III. Т. 9. С. 600.

503

Bank of England Archive. C 5/189, AC 588, AL 3066/4. Russia — Agreement. Р. 30–31.

504

Ibid. Р. 32.

505

Кроме того, Э. Харви предложил сэкономить на печатании особых бланков облигаций для указанной операции, поскольку они «не будут свободно обращаться», ограничившись использованием стандартного клише, сделав там просто допечатки, а также сократить количество номиналов до двух — 100 тыс. и 10 тыс. фунтов стерлингов Ibid. Doc. 20. Р. 35–36; Doc. 24. Р. 39).

506

Кокейн Брайен (Brien Cokayne, Sir; 1864–1932) — британский бизнесмен и банкир, заместитель управляющего Банком Англии с15 апреля 1915 по 27 марта 1918 г. Управляющий Банком Англии с 28 марта 1918 по 30 марта 1920 г.

507

Bank of England Archive. C 5/189, AC 588, AL 3066/4. Russia — Agreement. Р. 33–34.

508

Международные отношения в эпоху империализма. Сер. III. Т. 9. С. 626.

509

Dostaler G. Keynes and His Battles. Р. 133. Примечательно, что его мать Флоренс была известной общественной деятельницей и не менее успешной писательницей.

510

Йокосука — военно-морской округ, являлся первым из четырех основных административных округов Императорского флота Японии. Включал Токийский залив и тихоокеанское побережье центрального и северного Хонсю до полуострова Симокита. Штаб и арсенал находились на одноименной военно-морской базе в г. Йокосука.

511

«Мёве» (Möwe) — немецкий вспомогательный крейсер, представлявший собой коммерческий рейдер, спущенный на воду в 1914 г. С ноября 1915 г. вошел в состав действующего имперского флота. Сразу отличился, поскольку на поставленных им минах подорвался и затонул британский броненосный крейсер «Кинг Эдуард VII» (HMS King Edward VII).

512

Bank of England Archive. C 5/189, AC 588, AL 3066/4. Russia — Agreement. Р. 45.

513

Трепов Александр Федорович (1862–1928) — член Особого совещания по обороне, министр путей сообщения с начала ноября 1915 г., глава Совещания министров по обеспечению продовольствием и топливом, председатель Совета министров с 10 ноября по 27 декабря 1916 г., с января 1917 г. последний председатель Государственного совета.

514

Совет министров Российской империи в годы Первой мировой войны: Бумаги А. Н. Яхонтова. (Записи заседаний и переписка). СПб., 1999. С. 307.

515

Римский-Корсаков Петр Воинович (1861–1927) — из династии Римских-Корсаковых, племянник известного композитора. Организатор промышленного производства, педагог, контр-адмирал. В 1913–1917 гг. командир Владивостокского порта. После 1917 г. проживал в Эстонии, но затем вернулся в Россию. С 1922 г. преподавал в военно-морском училище в Ленинграде.

516

Пемеллер Виктор Васильевич (1869–?) — выпускник гимназии, лютеранин. В Министерстве финансов с 1894 г. В 1915 г. назначен чиновником для особых поручений министерства и и. о. ревизора Особенной канцелярии по кредитной части. К октябрю 1917 г. его служебное положение не изменилось.

517

Bank of England Archive. C 5/189, AC 588, AL 3066/4. Russia — Agreement. Р. 41. Необходимо отметить, что здесь названия должностей указанных офицеров даны в переводе с английского, в то же время с японского они переводятся как «старший ревизор крейсера».

518

Вполне возможно, речь идет о Евгении Владимировиче Жихареве (р. 1882), работавшем в Государственном банке с 1904 г. С августа 1912 г. помощник кассира первого разряда Отдела кредитных билетов Государственного банка.

519

Рождественский Николай Дмитриевич (1866–?) — в системе Государственного банка работал с 1913 г. С 1914 г. младший техник Отдела кредитных билетов Государственного банка. Выпускник Горного института, горный инженер.

520

Полутов А. В. Перевозка российского золота на кораблях японского военно-морского флота из Владивостока в Японию и Канаду в 1916–1917 гг. С. 161.

521

«Йокогама спеши банк» (Yokohama Specie Bank) был основан в 1880 г. в г. Йокогаме. С 1880 г. имел отделение в Нью-Йорке, а с 1881 г. и в Лондоне. Последнее находилось по адресу: Бишопсгейт, 7.

522

Bank of England Archive. C 5/189, AC 588, AL 3066/4. Russia — Agreement. Р. 57.

523

Полутов А. В. Перевозка российского золота на кораблях японского военно-морского флота из Владивостока в Японию и Канаду в 1916–1917 гг. С. 158.

524

Романов Георгий Михайлович (1863–1919) — внук Николая I, великий князь. Известен как выдающийся нумизмат, автор ряда трудов по монетному делу Российской империи, почетный член Академии наук. Оставив военную службу по состоянию здоровья, был назначен управляющим Русского музея в Санкт-Петербурге, которому и передал свою нумизматическую коллекцию. Во время войны состоял при ставке Николая II, неоднократно выезжал на фронт с целью изучения положения в войсках. После революции и гибели Георгия Михайловича его коллекция вывезена за границу и распродана супругой в Великобритании и США.

525

Тайсё (Ёсихито; 1879–1926) — 123-й император Японии, правивший страной в 1912–1926 гг., британский фельдмаршал.

526

Канъин/Кан-Ин Котохито (1865–1945) — был шестым в очереди на японский императорский трон, профессиональный военный. Родился в Киото, шестнадцатым ребенком в одной из императорских ветвей, усыновлен одним из императоров Японии. В итоге стал потенциальным наследником и приемным братом императора Мэйдзи, правившего с 1867 по 1912 г. Служил военным атташе Японии во Франции, а также участвовал в русско-японской войне 1904–1905 гг., хотя и был одним из богатейших людей страны. В 1912 г. возглавил Высший военный совет Японии в звании полного генерала. В 1919 г. стал самым молодым в истории японской армии фельдмаршалом. С 1931 по 1940 г. начальник Генерального штаба. Отличался большой жесткостью в распоряжениях при ведении боевых действий, в первую очередь в Китае. Санкционировал применение отравляющих веществ, в частности горчичного газа.

527

Палеолог М. Дневник французского посла. М., 2018. С. 311.

528

Для сглаживания резких колебаний курса расшалившегося рубля Расчетный отдел в Петрограде временами производил интервенции на валютном рынке. По факту было введено «регулируемое плавание рубля». При этом «в рамках Расчетного отдела курс рубля к фунту стерлингов был значительно менее „рыночным“, чем курс рубля, например, к датской кроне. Стабильность рубля, буквально понимаемая через обменный курс к фунту стерлингов, не могла подменить роль валютного курса как индикатора состояния денежной системы и экономики страны». Действовали режимы продажи иностранной валюты по льготным курсам для оплаты импорта частными предприятиями материалов, необходимых для выпуска военной продукции. «Деятельность Министерства финансов России строилась в годы мировой войны таким образом, как будто в лице Великобритании, Франции и США существовала международная финансовая организация, поддерживающая стабильность российской валюты». Среднесрочное кредитование России со стороны союзников очень напоминает «нынешний „расширенный кредитный механизм“ МВФ» (Ткаченко Л. С. Валютное регулирование при переходе от золотого стандарта к плавающему курсу национальной валюты [на примере России в годы Первой мировой войны]: Дис. … канд. экон. наук. СПб., 2002).

529

The Mercury. 1916. Feb. 12.

530

Лемке М. К. 250 дней в царской ставке. С. 261.

531

Tompkins R. C. Anglo-Russian Diplomatic Relations, 1907–1914: PhD thesis. North Texas State University, 1975. P. 323.

532

Сборник договоров России с другими государствами, 1856–1917. М., 1952. С. 429.

533

Название «Йокогама cпеши банк» нам уже встречалось. Несмотря на частный характер, эта кредитная организация пользовалась особым доверием со стороны Банка Японии, который осуществлял через нее все секретные операции в интересах государства за рубежом. Как правило, управление «Йокогама спеши банком» являлось решающим условием для назначения на пост главы Банка Японии. С 1913 по 1919 г. «Йокогама спеши банк» возглавлял видный японский банкир Дзюнносукэ Иноуэ (1869–1932). «Звезда в новом поколении международных японских финансистов», как его назвал Марк Метцлер (Metzler M. Lever of Empire: The International Gold Standard and the Crisis of Liberalism in Prewar Japan. London, 2006. Р. 10). Иноуэ был нежеланным шестым ребенком в бедной крестьянской семье. Его в 7 лет усыновил и воспитал деревенский школьный учитель. И что примечательно, начинал он свою карьеру в Банке Японии. Именно с поста руководителя «Йокогама спеши банка» он стал управляющим Банком Японии (с 13 марта 1919 по сентябрь 1923 г. и в 1927–1928 гг.), а затем министром финансов в 1923–1924 и 1929–1931 гг. С 1897 г. работал в отделении «Йокогама спеши банка» в Лондоне, хотя сначала его пытались устроить как стажера в Банк Англии на два года. Именно в период, когда Иноуэ возглавлял Министерство финансов, в Японии был восстановлен в 1930 г. золотой стандарт.

534

Bank of England Archive. C 5/189, AC 588, AL 3066/4. Russia — Agreement. Р. 62–63.

535

Ibid. Р. 77.

536

Расположен на западном побережье острова Ванкувер и образует вход в залив Алберни.

537

Письмо от 17 февраля 1916 г. (Bank of England Archive. C 5/189, AC 588, AL 3066/4. Russia — Agreement. Р. 90).

538

Красный архив. 1926. № 15. С. 223.

539

Как мне удалось установить, Джордж Браун (George McLaren Brown, Esq.; 1865–1939) происходил из семьи успешного железнодорожного предпринимателя. С 1887 г. работал в компании «Канадская тихоокеанская железная дорога» (Canadian Pacific Railway). Был хорошо известен в Канаде как крупный железнодорожный деятель, представляя интересы компаний в переговорах по поводу отвода земель под строительство линий с правительством на уровне премьер-министра, генерального прокурора, министров юстиции, финансов, сельского хозяйства и т. д. С 1910 г. главный представитель компании в Европе. За время войны приобрел огромный авторитет как отличный организатор перевозки канадских войск и грузов через океан. За особые заслуги получил звание полковника, награжден высшими орденами Британской империи.

540

Bank of England Archive. C 5/189, AC 588, AL 3066/4. Russia — Agreement. Р. 101.

541

Виккерс В. Г. Р. (V. G. R. Vickers; р. 1866) — занимал должность менеджера международного департамента компании «Доминион экспресс» и являлся суперинтендантом управления Атлантики, возглавляя перевозки из Европы в Бостон через дочернюю компанию «Доминион экспресс» — «Маритайм экспресс». В дальнейшем — вице-президент фирмы.

542

Бовилл Томас (Thomas Cooper Boville; 1860–1948) — родился в Ирландии. Затем его семья эмигрировала в Канаду, поселившись в Оттаве. В 1878 г. с почетной медалью закончил наиболее престижную школу Оттавы. Затем учился в Университете Торонто. С 1883 г. работал в Министерстве финансов Канады на различных должностях. В 1910–1920 гг. занимал пост заместителя министра финансов Канады. Активно занимался вопросами банковской системы Канады. Имя Бовилла встречается в канадских источниках тех лет довольно часто, однако сведения об этом человеке крайне скудны, хотя известно, что он оставил автобиографические записки.

543

Стаут У. С. (W. S. Stout) — директор компании «Доминион экспресс» (Торонто).

544

Эскуаймолт (Esquimalt) — верфь военно-морских сил Великобритании, база занимает примерно 41 км^2 у южной оконечности острова Ванкувер, на берегу пролива Хуан-де-Фука, внутри и за пределами муниципалитета Эскуаймолт.

545

Bank of England Archive. C 5/189, AC 588, AL 3066/4. Russia — Agreement. Р. 113–116.

546

Чэлмерс Роберт (Robert Chalmers, 1st Baron Chalmers; 1858–1938) — британский политик и чиновник, с 1882 г. работал в структурах Казначейства. В 1903–1907 гг. помощник секретаря Казначейства, затем по 1911 г. возглавлял службу внутренних доходов Великобритании (аналог налогового управления). В 1911–1913 гг. постоянный секретарь Казначейства (высший пост государственного чиновника в ведомстве, второй по значению среди государственных служащих в королевстве). Далее по 1915 г. губернатор Цейлона, где обвинялся в терроре против местного населения и особо жестоких методах насаждения колониальных порядков. Вернулся на работу в Казначейство в 1916 г. (по 1919 г.). Востоковед, изучавший буддизм, и переводчик. Автор многочисленных научных трудов. Педагог, преподавал в Кембридже. В ходе Первой мировой войны на фронте погибли два его сына — офицеры британской армии.

547

Bank of England Archive. C 5/189, AC 588, AL 3066/4. Russia — Agreement. Р. 137.

548

Как утверждает А. Л. Сидоров, «Россия купила в Японии три старых военных судна стоимостью около 15 млн иен». И хотя он почему-то не называет их, полагаю, учитывая сроки события, речь идет именно об указанных кораблях. В зачет этой суммы должны были пойти средства контрибуции с китайского правительства по боксерскому восстанию. Однако договориться не удалось (Сидоров А. Л. Финансовое положение России в годы первой мировой войны [1914–1917]. М., 1960. С. 397, 402).

549

Барк П. Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи. Т. 1. С. 399–400.

550

Ахамед Л. Повелители финансов. М., 2010. С. 79.

551

Барк П. Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи. Т. 1. С. 399–400.

552

Силвестер Альберт Джеймс (Albert James Sylvester; 1889–1989) — сын бедного фермера, знавший толк в реальной экономике сельского хозяйства, самоучка, освоивший стенографию и зарабатывавший этим себе на жизнь частными заказами. Затем, впервые в истории внедрив стенографирование заседаний кабинета министров, стал быстро продвигаться по службе.

553

The Real Lloyd George // Journal of Liberal History. 2006. No. 51. P. 8.

554

Bank of England Archive. C 5/189, AC 588, AL 3066/4. Russia — Agreement. Р. 140.

555

Ibid. Р. 141.

556

РГИА. Ф. 563. Оп. 2. Д. 531. Л. 2.

557

Штюрмер Борис Владимирович (1848–1917) — из дворян Тверской губернии, крупный землевладелец. С 1872 г. после окончания юридического факультета Санкт-Петербургского университета на государственной службе, преимущественно в Министерстве императорского двора (заведовал церемониальной частью). С 1894 г. губернатор Новгородской и Ярославской губерний. С 1903 г. служил в МВД. С января 1916 г. назначен председателем Совета министров, с марта одновременно исполнял обязанности главы МВД, а с июля и МИД России. 10 ноября 1916 г. уволен в отставку. После февраля 1917 г. арестован и заключен в Петропавловскую крепость. Затем переведен в больницу тюрьмы «Кресты», где и умер 2 сентября 1917 г.

558

Палеолог М. Дневник посла. М., 2003. С. 484–485.

559

Там же. С. 487.

560

Bank of England Archive. C 5/189, AC 588, AL 3066/4. Russia — Agreement. Р. 146.

561

Грин Уильям Конингем (William Conyngham Green, Sir; 1854–1934) — британский дипломат, посол Великобритании в Швейцарии (1901–1905), Румынии (1906–1910), Дании (1911–1912) и Японии (1912–1919).

562

Полутов А. В. Перевозка российского золота на кораблях японского военно-морского флота из Владивостока в Японию и Канаду в 1916–1917 гг. С. 162–163.

563

Тома Альбер (Albert Thomas; 1878–1932) — сын пекаря, ярый республиканец, социалист, публицист. Получив высшее образование, проявлял большие склонности к научной работе, но выбрал политическую карьеру. Активно сотрудничал с левыми газетами. Считался специалистом по России, поскольку еще до 1914 г. побывал в нашей стране, где специально изучал работу Транссибирской магистрали. Когда в сентябре 1914 г. стало ясно, что расход снарядов превышает все прогнозы и довоенные запасы вооружения скоро иссякнут, Тома было поручено в кратчайшие сроки организовать масштабное производство боеприпасов и винтовок. В мае 1915 г. он назначен заместителем министра вооружений Франции, хотя ранее этот пост неизменно занимали военные. Когда вскоре (в мае 1915 г.) в Великобритании появилось Министерство вооружений, Тома удалось установить отличные деловые отношения с его главой Ллойд-Джорджем. После войны — первый генеральный секретарь Международной организации труда (МОТ), одним из основателей которой он и являлся.

564

Палеолог М. Царская Россия накануне революции. М.; Пг., 1923. С. 119–120.

565

Барк П. Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи. Т. 2. С. 182.

566

Айрапетов О. Р. Генералы, либералы и предприниматели: Работа на фронт и на революцию (1907–1917). М., 2003. С. 177.

567

Беляев Михаил Алексеевич (1864–1918) — генерал от инфантерии, выпускник Михайловского артиллерийского училища и Николаевской академии Генерального штаба, участник русско-японской войны. За боевые отличия награжден Золотым оружием, хотя и был в основном кабинетным работником. По отзывам сослуживцев, на войне ничем особым себя не проявил, поскольку заведовал полевым казначейством, отвечавшим за выдачу денежного содержания. 1 августа 1914 г. по результатам проведения мобилизации назначен и. д. начальника Генерального штаба, утвержден в должности в апреле 1916 г. 3 января 1917 г. назначен военным министром по протекции императрицы Александры Федоровны («за верность трону»). Стал последним военным министром Российской империи. Арестован Временным правительством, которое безуспешно пыталось обвинить его в злоупотреблениях. Освобожден после октябрьского переворота, но затем в 1918 г. арестован ВЧК и расстрелян, хотя никакого участия в общественной деятельности не принимал.

568

Палеолог М. Царская Россия накануне революции. С. 123.

569

Красный архив. 1934. № 64. С. 11.

570

Малиновский Родион Яковлевич (1898–1967) — советский государственный деятель, военачальник, маршал Советского Союза, министр обороны СССР в 1957–1967 гг. Участник Первой мировой, Гражданской, Великой Отечественной войн, а также в качестве военного советника — гражданской войны в Испании, где известен как «колонель Малино» (1937–1938). С 1916 г. в составе русского экспедиционного корпуса воевал во Франции. Был тяжело ранен. После революции 1917 г. и подавления волнений в русских частях записался во французский Иностранный легион, а затем продолжил воевать с немцами и служить в составе Русского легиона чести до августа 1919 г. Потом кружным путем вернулся в Россию, служил в Красной армии. В 1945 г. командовал Забайкальским фронтом в войне с Японией.

571

Bank of England Archive. C 5/189, AC 588, AL 3066/4. Russia — Agreement. Р. 147 (28 апреля 1916 г.), 152 (секретная депеша № 1483 от 29 апреля 1916 г.).

572

Барк П. Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи. Т. 2. С. 467–469.

573

Накадзато Сигэцугу (1871–1945) — выпускник-медалист Военно-морской академии 1893 г. Служил на различных кораблях. В 1908 г. находился в длительной служебной командировке в Великобритании. С декабря 1915 г. командир крейсера «Касуга», с декабря 1916 г. — крейсера «Ивате» (запомните этот факт). В декабре 1918 г. ему присвоено звание контр-адмирала, в декабре 1922 г. — вице-адмирала. С июня 1925 г. в резерве ВМФ. И здесь начинается новая, особая жизнь адмирала (см. основной текст).

574

Симаноути Канта — других сведений обнаружить не удалось.

575

Dostaler G. Keynes and His Battles. Р. 133.

576

Bank of England Archive. C 5/189, AC 588, AL 3066/4. Russia — Agreement. Р. 166.

577

Шипов Иван Павлович (1865–1919) — в 1894–1897 гг. вице-директор Особенной канцелярии по кредитной части, с 1897 г. директор Общей канцелярии Министерства финансов, в 1902–1905 гг. директор департамента Государственного казначейства. В 1905–1906 гг. министр финансов Российской империи, с 1906 г. член Комитета финансов, с 1908 по 1909 г. министр торговли и промышленности, а с 1914 по 1917 г. последний царский управляющий Государственным банком. С приходом к власти большевиков Шипов встал в оппозицию. Как записал в своем дневнике 6 ноября 1917 г. один из сотрудников Министерства финансов, вероятно, Сергей Константинович Белгард (ориентировочно 1891–1918?): «В субботу (4.11.1917) был арестован и увезен в Смольный И. П. Шипов… С чиновниками нашего ведомства большевики в Смольном были изысканно любезны и только, ничего не добившись, перешли на угрозы, что, если им не дать ассигновки на 15 миллионов, они захватят Государственный банк и возьмут столько, сколько им понадобится» (Интернет-ресурс). Но сотрудничество не сложилось. И уже 13 ноября 1917 г. И. П. Шипова уволили из банка «без права на пенсию».

578

Никитин Дмитрий Тимофеевич (1862–?) — выпускник физико-математического факультета Петербургского университета. В Государственном банке с 1887 г. Работал в Пензенском, Мензелинском и Оренбургском отделениях. Затем с 1893 г. последовательно был управляющим отделениями Государственного банка в Кременчуге, Курске, Тифлисе и Ялте. С 1907 по 1910 г. занимал должность управляющего Московской конторой Государственного банка. В 1910–1917 гг. товарищ управляющего Государственным банком. В апреле 1912 г. утвержден Николаем II членом Совета Государственного банка от Министерства финансов. (Сведения предоставлены А. В. Бугровым.)

579

Вестфаль Анатолий Федорович (1855–1917) — в системе Государственного банка работал с 1873 г. С 1906 г. директор отделения заграничных операций Петербургской конторы банка. На документе имеется более поздняя пометка от руки от 28 ноября 1917 г. о том, что, по информации из Петрограда, господин Вестфаль скончался. (Прошу обратить внимание на эту, казалось бы, второстепенную деталь, которая подтверждает, что в Банке Англии очень ревниво следили за соблюдением бухгалтерских правил при оформлении операций.)

580

Барк П. Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи. Т. 2. С. 468.

581

Ллойд Джордж Д. Военные мемуары: [в 6 т.] М., 1934–1938. Т. 1–2. С. 94.

582

Бунзен Морис Уильям Эрнест, де (Maurice de Bunsen; 1852–1932) — известный британский дипломат, член королевского Тайного совета. На дипломатической службе с 1877 г. Работал в посольствах во многих странах, в т. ч. в Японии. Был послом в Лиссабоне, Мадриде, Вене. Вошел в историю дипломатии как глава Комитета де Бунзена, созданного в 1915 г. для определения британской политики военного времени в отношении Османской империи.

583

Bank of England Archive. C 5/189, AC 588, AL 3066/4. Russia — Agreement. Р. 161.

584

Ibid. Р. 165.

585

Как я уже указывал, судьба этого крейсера на первом этапе связана с крейсером «Касуга» (см. примеч. 4 к гл. 6). И в первую боевую операцию они также отправились к Порт-Артуру вместе. В ночь на 13 апреля 1904 г. произошел бой с русскими кораблями, в результате чего был потоплен миноносец «Страшный», в одиночку сражавшийся с целым отрядом японских судов. Утром 13 апреля корабли русской эскадры атаковали японский флот. Не буду описывать деталей сражения, но в результате целого ряда трагических обстоятельств подорвался на мине, постановку которых и прикрывали «Ниссин» и «Касуга», броненосец «Петропавловск». Большая часть членов его экипажа, в т. ч. выдающийся русский флотоводец вице-адмирал Степан Осипович Макаров, погибла. Вместе с «Петропавловском» ушел в пучину и высоко чтимый мною художник-баталист и литератор Верещагин. В последующие дни «Ниссин» и «Касуга» участвовали в обстреле гавани и самого города Порт-Артур. Их огнем были повреждены броненосец «Ретвизан» и канонерская лодка. На берегу ранено несколько матросов, а также погибли местные жители-китайцы. «Ниссин» участвовал в Цусимском сражении, где его экипаж в результате попаданий снарядов в крейсер понес одни из самых больших потерь: 96 раненых и убитых. 10 августа 1904 г. в составе японского Объединенного флота «Ниссин» принял в Желтом море бой с русской эскадрой, попытавшейся прорваться из Порт-Артура во Владивосток. Крейсер получил серьезные повреждения. 16 членов экипажа, включая 6 офицеров, были убиты и 31 ранен. В промежутке между русско-японской и Первой мировой войнами «Ниссин» занимался рутинной службой мирного времени, расцвечиваемой иногда зарубежными походами. В 1914 г. уже основательно устаревший корабль в составе союзных эскадр участвовал в охоте за немецкими крейсерами в Тихом океане, а в конце войны был переведен на Средиземное море. Примечательно, что при Цусиме на борту «Ниссина» получил ранение (потерял два пальца на левой руке в результате попадания русского снаряда в щит орудия) молодой офицер Исороку Ямамото (1884–1943) — будущий командующий ВМС Японии и автор плана нападения на Пёрл-Харбор. Он хорошо изучил американцев, проходя курс в Гарварде (1919–1921) и являясь военно-морским атташе в США (1926–1928). Вот так в судьбе корабля переплелись интересы России и США. Не знаю, возможно, именно по данной причине этот корабль особо пришелся по душе нашим коммерсантам: в Интернете активно рекламируется сборная модель крейсера «Ниссин», стоящая, правда, немалых денег.

586

Полутов А. В. Перевозка российского золота на кораблях японского военно-морского флота из Владивостока в Японию и Канаду в 1916–1917 гг. // Актуальные проблемы современной Японии. Вып. XXV. М., 2012. С. 164.

587

Имеется в виду управляющий Банком Англии и его заместитель. Именно с ними, как следует из архивных документов, несколько раз встречался Кэнго Мори для обсуждения вопроса о пропорции раздела новой партии золота.

588

Bank of England Archive. C 5/189, AC 588, AL 3066/4. Russia — Agreement. Р. 173.

589

Russian Public Finance during the War. London; Oxford, 1928. Р. 125.

590

Палеолог М. Дневник посла. М., 2003. С. 491.

591

Полутов А. В. Перевозка российского золота на кораблях японского военно-морского флота из Владивостока в Японию и Канаду в 1916–1917 гг. С. 163.

592

Bank of England Archive. C 5/189, AC 588, AL 3066/4. Russia — Agreement. Р. 177.

593

Ibid. Р. 179.

594

Ibid. Р. 182.

595

Russian Public Finance during the War. Р. 128, 143.

596

Bank of England Archive. C 5/189, AC 588, AL 3066/4. Russia — Agreement. Р. 184–185.

597

Гранд-Флит (Grand Fleet) — в дословном переводе «Большой флот». Так именовали королевские ВМС в годы Первой мировой войны.

598

Помимо этого, в Ютландском сражении 674 британских моряка получили ранения и 177 попали в плен. Германский флот потерял убитыми 2 551 чел., 507 были ранены.

599

Крейсер «Хэмпшир» (HMS Hampshire) являлся одним из шести кораблей серии броненосных крейсеров типа «Девоншир». Спущен на воду в 1903 г., водоизмещение 10 850 т, скорость — 22,3 узла. Вплоть до начала войны входил в состав эскадры, базировавшейся в портах Китая. Принимал участие в Ютландском сражении, где были разгромлены основные силы немецкого флота, однако непосредственно в морском бою не участвовал.

600

Лорд Берти [Берти Ф.]. За кулисами Антанты: Дневник британского посла в Париже, 1914–1919. М.; Л., 1927. С. 102.

601

Федоров В. Г. В поисках оружия. М., 1964. С. 180–181.

602

См. журнал «Вокруг света», декабрь 1994 г.

603

Совет министров Российской империи в годы Первой мировой войны: Бумаги А. Н. Яхонтова. (Записи заседаний и переписка). СПб., 1999. С. 433.

604

П. Л. Барк как-то в беседе с императором накануне своей командировки в Великобританию в том памятном июне 1916 г. даже намекнул, что может разделить участь Китченера, вероятно, используя факт гибели английского министра с целью вызвать у Николая II особую симпатию к собственной миссии, связанной с таким большим личным риском для жизни (Барк П. Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи: [в 2 т.] М., 2017. Т. 2. С. 190).

605

Так в тексте.

606

П. Л. Барк довольно подробно остановился на этом трагическом эпизоде в своих воспоминаниях, отметив, что печальное происшествие коснулось судьбы близко знакомого ему человека: «В Англии в это время находился О’Бейрн, много лет состоявший советником при английском посольстве в Петрограде. Он был очень умным и выдающимся дипломатом, основательно изучил русскую жизнь и русские политические условия и имел в Петрограде много друзей. Во время войны он был переведен на пост посланника в Софию, когда же Болгария примкнула к нашим врагам, он вернулся в Лондон и состоял в распоряжении министра иностранных дел. Вполне понятно, что для Китченера было очень важно иметь своим спутником такого знатока России, и поэтому он пригласил О’Бейрна сопровождать его в Петроград. По какой-то оплошности тот опоздал на поезд, с коим Китченер выехал из Лондона, и с вокзала телеграфировал ему вслед, может ли он поспеть к отходу броненосца, если возьмет экстренный поезд. Получив утвердительный ответ, он из собственных средств заплатил за экстренный поезд, догнал Китченера и погиб вместе с ним» (Барк П. Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи. Т. 2. С. 184).

607

Лорд Берти. За кулисами Антанты. С. 102–103.

608

Эту мысль об осведомленности немецкой разведки о маршруте «Хэмпшира», когда на нем следовала в Архангельск английская военная делегация, подчеркивает и Барк, отмечая, что «германцы узнали о предстоящем путешествии Китченера и наставили значительное количество мин на пути следования его корабля». Возможно, для придания остроты ситуации Барк указывает, что он как раз собирался в очередную поездку в Великобританию, а Китченер предложил ему подождать его прибытия в Россию, чтобы затем «совершить вместе путь в Англию». «Весьма вероятно, — продолжает он, — что если бы Китченер избег опасности на своем пути в Россию, то он не избежал бы гибели на обратном пути, причем я разделил бы его участь» (Барк П. Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи. Т. 2. С. 183–184). Так это или нет, но поверим автору на слово. Теперь тоже модно рассказывать об опоздании на самолет, который потерпел крушение. Хотя такой случай лично мне известен.

609

Bank of England Archive. C 5/189, AC 588, AL 3066/4. Russia — Agreement. Р. 211.

610

Как указывает Барк (который, к слову, везде подчеркивает, что именно К. Е. фон Замен, хотя тот предпочитал писать свою фамилию на французский манер — де Замен), последний «был командирован в конце 1914 г. в Англию и Францию для выяснения наших расчетов с корреспондентами Министерства финансов, сношения с которыми очень затруднялись ввиду долгого времени, требовавшегося для пересылки почты через Швецию и Норвегию» (Барк П. Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи. Т. 1. С. 339).

611

Bank of England Archive. C 5/189, AC 588, AL 3066/4. Russia — Agreement. Р. 212.

612

Шингарев Андрей Иванович (1869–1918) — русский общественный и политический деятель, врач, публицист. Выпускник Московского университета: окончил физико-математический и медицинский факультеты. Участник революционных событий 1905–1907 гг. в Воронеже. Член ЦК партии кадетов (1907–1918). В 1915–1917 гг. председатель Военно-морской комиссии Государственной думы. В марте — мае 1917 г. министр земледелия Временного правительства. В декабре 1917 г. арестован большевиками и убит караулом в больнице, куда был переведен на лечение, при не выясненных до конца обстоятельствах.

613

Красный архив. 1934. № 64. С. 6–7.

614

Сам Замен, понятное дело, в те годы больше предпочитал аристократическое французское «де», чем обличительное для русского патриотического уха «фон».

615

Барк П. Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи. Т. 2. С. 184–185.

616

Bank of England Archive. C 5/189, AC 588, AL 3066/4. Russia — Agreement. Р. 237.

617

Авербах Е. И. Законодательные акты, вызванные войною 1914–1916 гг.: в 4 т. Пг., 1915–1916. Т. 4. С. 550–552.

618

Угет/Угхет/Угетти Сергей Антониевич (1884–1963) — сын подданного Испании, артиста, директора и режиссера частной итальянской оперы в Санкт-Петербурге Антония Угетти и солистки этой же труппы Е. Е. Ерофеевой, православный, выпускник экономического отделения Санкт-Петербургского политехнического института. С 1910 г. младший помощник столоначальника Особенной канцелярии по кредитной части Министерства финансов, коллежский асессор. С 1916 г. сотрудник финансового подразделения российского представительства в Лондоне, а с декабря того же года агент Министерства финансов России в США и заведующий финансовым отделом Русского заготовительного комитета. В некоторых документах именуется как финансовый атташе российского дипломатического представительства в Вашингтоне (хотя МИД царской России отказался причислить его к штату посольства), в качестве которого и признавался местными властями, вопреки протестам советских представителей, до установления дипломатических отношений между СССР и США в 1933 г. По некоторым данным, в августе 1917 г. был назначен председателем Русской закупочной комиссии в Вашингтоне. Также выступал как финансовый агент адмирала Колчака. После 1933 г., став гражданином США, работал в частных американских компаниях.

619

Bank of England Archive. C 5/189, AC 588, AL 3066/4. Russia — Agreement. Р. 213.

620

Лавровский Николай Александрович (1878–?) — в системе Государственного банка работал с 1903 г. С 1911 г. старший делопроизводитель Отдела кредитных билетов Государственного банка. Выпускник Харьковского университета.

621

Смирнов Анатолий Дмитриевич (1888–?) — в системе Государственного банка работал с 1912 г. С 1914 г. помощник контролера первого разряда Отдела кредитных билетов Государственного банка. Выпускник Императорского Московского университета.

622

Юз Генрих Эдуардович (1882–?) — в системе Государственного банка работал с 1911 г. С 1913 г. помощник бухгалтера второго разряда Центральной бухгалтерии Государственного банка.

623

Смирнов Сергей Николаевич (1878–?) — в Государственном банке с 1909 г. С 1910 г. старший кассир Отдела кредитных билетов Государственного банка. Выпускник Петербургского университета.

624

Норман Вениамин Васильевич (Benjamin Norman; 1858–?) — в Государственном банке с 1896 г. С 1903 г. старший бухгалтер отделения денежных вкладов и перевода сумм Петербургской конторы банка.

625

Головин Н. Н. Военные усилия России в Мировой войне: в 2 т. Париж, 1939. Т. 2. С. 164.

626

Письмо финансового отдела представительства Японии в Лондоне в Банк Англии (Bank of England Archive. C 5/189, AC 588, AL 3066/4. Russia — Agreement. Р. 218).

627

Головин Н. Н. Военные усилия России в Мировой войне. Т. 2. С. 160.

628

Палеолог М. Дневник посла. С. 520–521.

629

Bank of England Archive. C 5/189, AC 588, AL 3066/4. Russia — Agreement. Р. 228.

630

«Транспортный вопрос стоит очень остро, — писал в своем дневнике в августе 1916 г. британский посол в Париже. — Состояние Архангельской дороги улучшилось, но грузы, доставляемые из Соединенных Штатов, скопляются во Владивостоке, и движение их скоро приостановится. Пробка образовалась в Челябинске, так как пропускная способность железнодорожной сети Европейской России недостаточна» (Лорд Берти. За кулисами Антанты. С. 108).

631

Виноградов П. В. Морские перевозки и их роль в снабжении русской армии стратегическими материалами в годы Первой мировой войны // Известия Рос. гос. педагог. ун-та им. А. И. Герцена. 2008. № 60. С. 79.

632

Именно на этом докладе император и утвердил вышеупомянутый указ от 14 июня 1916 г., где упоминается место подписания — «Царская Ставка».

633

РГИА. Ф. 563. Оп. 2. Д. 531. Л. 5 об.

634

Там же. Л. 5 об. — 6 об.

635

Hughes M. Inside the Enigma: British Officials in Russia, 1900–1939. London, 1979. Р. 56.

636

РГИА. Ф. 563. Оп. 2. Д. 531. Л. 6 об.

637

Ашберг Улоф (Olof Aschberg; 1877–1960) — с 1912 г. глава и собственник Нового банка (Nya Banken) в Стокгольме, шведский банкир. Всегда жадно смотрел на Россию. Особую известность приобрел после 1917 г., сблизившись с новыми властями России, особенно с Л. Б. Красиным, отвечавшим за финансы у большевиков до революции (см.: Голубев С. А., Татаринов С. В. «Экс» в Гельсингфорсе. М., 2012). Его даже именовали не иначе как «красным банкиром» или «частным банкиром советских лидеров». Известен своей причастностью ко многим финансовым аферам, в частности к вывозу из России золота и печально знаменитому «паровозному делу». C августа 1922 г. генеральный директор Роскомбанка, преобразованного затем во Внешэкономбанк.

638

«Нэшнл сити банк» (National City Bank) контролировался корпорацией «Стандард ойл Рокфеллер» (Standard Oil Rockefeller).

639

В документах «Нэшнл сити банка» за 1915 г. Сэмюэл Макроберт Рич (Samuel MacRobert Ritch) также значится как председатель Совета директоров принадлежащей банку инвестиционной компании «Нэшнл сити компани» (National City Company).

640

Марш Рольф (Rolph Marsh) — других сведений обнаружить не удалось.

641

Sutton A. C. Wall Street and the Bolshevik Revolution. 2001. [Интернет-ресурс].

642

РГИА. Ф. 563. Оп. 2. Д. 531. Л. 1 об.

643

Там же. Л. 2 об.

644

Там же. Л. 1 об.

645

Там же. Л. 3.

646

Сидоров А. Л. Финансовое положение России в годы первой мировой войны (1914–1917). М., 1960. С. 390–391.

647

Лорд Берти. За кулисами Антанты. С. 73.

648

Икэнака Кэнъити (1882–1954) — профессиональный разведчик, посвятивший свою жизнь работе против России. В 1925 г. после нормализации отношений между странами стал первым военно-морским атташе Японии в СССР. По возвращении из командировки командует крейсером «Конго» и с сентября 1929 г. легким крейсером «Исудзу». В декабре 1930 г. за успешную работу в СССР произведен в контр-адмиралы.

649

Мисима Ятаро (1867–1919) — японский бизнесмен и банкир, выпускник Корнеллского университета (США). Управляющий Банком Японии с февраля 1913 по март 1919 г. (умер на посту). Член палаты пэров. В 1911–1913 гг. возглавлял «Йокогама спеши банк».

650

Bank of England Archive. C 5/189, AC 588, AL 3066/4. Russia — Agreement. Р. 244.

651

Полутов А. В. Перевозка российского золота на кораблях японского военно-морского флота из Владивостока в Японию и Канаду в 1916–1917 гг. С. 164.

652

Крылов Дмитрий Дмитриевич (1853–1919) — генерал-лейтенант, выпускник 2-го военного Константиновского училища, артиллерист, участник русско-турецкой войны 1877–1878 гг. В дальнейшем служил по линии крепостной артиллерии. Умер во Владивостоке.

653

«Монгугай» — минный заградитель русского флота на Тихом океане. Построен в 1896 г. в Германии как товарный пароход, но в 1904 г. выкуплен флотом и использовался как военный транспорт. В 1911 г. во время капитального ремонта во Владивостоке переоборудован в минный заградитель. В конце 1916 г. списан из состава флота. В дальнейшем использовался как грузовой пароход. В годы Гражданской войны много раз переходил от белых к красным и наоборот. Завершил свой век в 1951 г.!

654

Гримм Э. Д. Сборник договоров и других документов по истории международных отношений на Дальнем Востоке (1842–1925). М., 1927. С. 189–192.

655

Фалькенгайн Э. Верховное командование 1914–1916 в его важнейших решениях. М., 1923. С. 145.

656

Ленин В. И. О сепаратном мире // ПСС. Т. 30. С. 188.

657

Dillon E. J. The Inside Story of the Peace Conference. London, 1920. P. 326.

658

«Contemporary Review» — популярный британский журнал, посвященный наиболее актуальным проблемам современности, издававшийся с 1866 по 2013 г. Позиционировал себя как чтение для интеллектуалов.

659

Лемке М. К. 250 дней в царской ставке (25 сентября 1915 — 2 июля 1916). Пб., 1920. С. 526.

660

Исии К. Дипломатические комментарии. М., 1942. С. 85. Примечательно, что известный американский историк и дипломат Кэннон в своей книге приводит именно эту обширнейшую цитату из книги Исии. Правда, Кэннон цитирует японского автора очень пространно. Я ограничусь только ее кратким изложением.

661

Полутов А. В. Перевозка российского золота на кораблях японского военно-морского флота из Владивостока в Японию и Канаду в 1916–1917 гг. С. 166.

662

Там же. С. 167.

663

Там же. С. 164.

664

Колышко И. И. Великий распад: Воспоминания. СПб., 2009. С. 269.

665

Барк П. Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи. Т. 2. С. 199.

666

Первоначально планировалось, что японские крейсеры достигнут порта назначения в Канаде 4 августа. Но хорошие погодные условия позволили ускорить переход (Bank of England Archive. C 5/189, AC 588, AL 3066/4. Russia — Agreement. Р. 257).

667

Ibid. Р. 258.

668

Ibid. Р. 260.

669

Ibid. Р. 262.

670

Дословно: «Believe me».

671

Барк П. Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи. Т. 1. С. 399.

672

Имеется в виду генерал-губернатор — официальное должностное лицо, представляющее короля в стране Содружества, формально глава исполнительной власти. Примечательно, что генерал-губернатором Канады с 1911 по октябрь 1916 г. являлся британский фельдмаршал Артур Уильям Патрик, принц Великобритании, герцог Коннахтский и Стратернский (Arthur William Patrick, Duke of Connaught and Strathearn; 1850–1942) — третий сын королевы Виктории, родившийся, кстати, в Букингемском дворце. К тому же он, не будем забывать о немецких корнях династии, в свое время отказался от права на престол герцогства Саксен-Кобург-Готского, оставшись в итоге всего лишь германским генерал-фельдмаршалом. Но его племянник, занявший трон герцогства, в Первую мировую войну поддержал Германию (кузен — король Георг V лишил его за это британских орденов, а парламент — всех титулов). Зато он стал потом при Гитлере группенфюрером. Кстати, женат принц Артур был на дочери выдающегося прусского генерал-фельдмаршала. Хотя это как посмотреть, поскольку его тесть также был и русским генерал-фельдмаршалом. Конечно, человек такого происхождения мог претендовать на личные каналы связи с послами империи, которые «по дружбе» или официально сообщали ему весьма важные сведения, в т. ч. и о транспортировке русского золота. Но, полагаю, британской контрразведке было не дотянуться до члена королевской семьи, даже когда он говорил немного больше, чем ему подобало как должностному лицу.

673

Ludendorff E. My War Memories. 2 vols. London, 1919. Vol. 1. P. 312–313.

674

Bank of England Archive. C 5/189, AC 588, AL 3066/4. Russia — Agreement. Р. 264, 272.

675

Ibid. Р. 268.

676

Палеолог М. Дневник французского посла. М., 2018. С. 295.

677

Письмо С. А. Ермолаева Дж. Г. Нэйрну (Bank of England Archive. C 5/189, AC 588, AL 3066/4. Russia — Agreement. Р. 287).

678

Авербах Е. И. Законодательные акты, вызванные войною 1914–1916 гг. Т. 4. С. 711–713.

679

К сожалению, сведения о жизни Сергея Петровича Ермолаева (1878–1948) весьма скудны. Мне пришлось собирать данные о нем буквально по крупицам. Окончив Александровский лицей в 1899 г. с золотой медалью, Ермолаев до назначения в Великобританию успел поработать вице-директором Сибирского торгового банка. Помимо этого, Сергей Петрович также работал и. о. директора отделения Русско-Азиатского банка в Тяньцзине. После 1917 г. на родину не вернулся и остался в эмиграции. По не выясненным пока причинам переехал в Аргентину, где и похоронен на Британском кладбище.

680

По-видимому, назначение Ермолаева состоялось в начале августа, поскольку в документах Банка Англии имеется пометка от руки, датированная 4 августа 1916 г., где впервые упоминается это событие.

681

РГИА. Ф. 563. Оп. 2. Д. 535. Л. 2.

682

Там же. Л. 1 об.

683

Там же. Л. 2.

684

Там же.

685

Там же. Л. 6–7.

686

Там же. Л. 11–12.

687

Там же. Л. 4.

688

Особенная канцелярия по кредитной части Министерства финансов. № 1858, 27 (ст. ст.) августа 1916 г.

689

РГИА. Ф. 563. Оп. 2. Д. 535. Л. 6, 8, 10.

690

Михельсон Александр Александрович (1864–1919) — генерал-лейтенант, окончил Николаевское инженерное училище. В 1906–1910 гг. военный агент в Германии, затем служил на штабных и командных должностях. Во время войны командир полка, но в результате травмы ноги не мог больше находиться на фронте. С 1915 г. председатель Комиссии по учету и распределению иностранной валюты (ВАЛКО), с мая 1917 г. начальник Главного управления по заграничному снабжению (Главзагран).

691

Сидоров А. Л. Финансовое положение России в годы первой мировой войны. С. 407–408.

692

РГИА. Ф. 563. Оп. 2. Д. 535. Л. 11 об. В дальнейшем соглашение с «Фиатом» увеличилось до 140 млн лир. (Для сведения: 100 ит. лир = 37 руб. 50 коп. по паритету.)

693

Bank of England Archive. C 5/189, AC 588, AL 3066/4. Russia — Agreement. Р. 280–282.

694

РГИА. Ф. 563. Оп. 2. Д. 535. Л. 5.

695

Указ от 21 августа (ст. ст.) 1916 г. (Авербах Е. И. Законодательные акты, вызванные войною 1914–1916 гг. Т. 4. С. 681).

696

Там же. С. 696.

697

РГИА. Ф. 563. Оп. 2. Д. 538. Л. 2.

698

Там же. Л. 2–2 об.

699

Там же.

700

Там же. Л. 3.

701

Барк П. Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи. Т. 1. С. 347.

702

Авербах Е. И. Законодательные акты, вызванные войною 1914–1916 гг. Т. 4. С. 263–268.

703

Палеолог М. Дневник посла. С. 590.

704

Хит Томас Литтл (Thomas Little Heath; 1861–1940) — постоянный секретарь Казначейства с 1913 г. Выдающийся британский ученый-математик, историк науки, специалист по древнегреческой математике, прославившийся своими работами, посвященными Архимеду. В 1919 г. перешел на работу из Министерства финансов в Национальное бюро долгов. Кавалер высших орденов королевства.

705

Bank of England Archive. C 5/180, 4718. Account Russian Gold to Ottawa via Vladivostok. Р. 1.

706

Ibid. Р. 2.

707

Ibid. Р. 8.

708

Ханки Морис (Maurice Hankey, Sir, 1st Baron Hankey; 1877–1963) — был большим другом Э. Монтегю, с которым его связывали тесные личные отношения. Для нас Ханки крайне интересен и тем, что в 1902–1906 гг., т. е. в пору самого тесного сотрудничества Великобритании с Японией на почве противодействия России, будучи тогда офицером британской военно-морской разведки, являлся ее главным аналитиком по этому вопросу. Да отличился так, что в 1908 г. был назначен заместителем морского министра и представителем в Имперском комитете обороны, созданном в 1902 г. по итогам крайне неудачной для Британии англо-бурской войны совещательном органе при премьер-министре, призванном координировать взаимодействие сухопутных сил и ВМС. Именно по рекомендации этого комитета в 1909 г. в Великобритании были созданы контрразведка (МИ-5) и внешняя разведка (знаменитая SIS — «Сикрет интеллидженс сервис», или МИ-6). Морис Ханки в 1912 г. возглавил Имперский комитет обороны и сохранял эту позицию в течение следующих 26 лет. Когда в 1916 г. Ллойд-Джордж занял пост премьер-министра, Морис Ханки возглавил аппарат небольшого, но самого главного органа управления при патроне — военного кабинета. Конечно, это далеко не полный перечень должностей этого талантливого разведчика-аналитика. Интересно, что, выйдя в отставку в 1938 г., Ханки стал директором правительства Великобритании в компании по управлению Суэцким каналом. С началом Второй мировой войны Ханки вновь оказался востребован правительством его величества на разных высоких постах. Но уже после окончания войны он резко выступил в печати против международных трибуналов над нацистскими и японскими военными преступниками, заявив, что союзники не имели права их судить. Его обширные рукописные дневники до сих пор не опубликованы и хранятся в фондах архива Черчилля. Для нас же особо важно то, что именно такой человек, как Морис Ханки, правил и «подчищал» рукопись мемуаров Ллойд-Джорджа. Недаром книга, посвященная жизни Ханки, написанная высокопоставленным офицером британской разведки (заместителем директора военно-морской разведки) Стивеном Роскиллом, называется «Ханки: Человек-тайна» (Roskill S. W. Hankey: Man of Secrets. 3 vols. London, 1970–1974). И этих тайн автору хватило на три тома.

709

Dostaler G. Keynes and His Battles. New York, 2007. Р. 133.

710

Bank of England Archive. C 5/180, 4718. Account Russian Gold to Ottawa via Vladivostok. Р. 9.

711

Гермониус Эдуард Карлович (1864–1938) — русский инженер-металлург, оружейник, генерал-лейтенант. Выпускник Михайловского артиллерийского училища и одноименной академии. Специализировался на выпуске вооружения, работая на Ижевских оружейном и сталелитейном заводах. Затем начальник Самарского трубочного завода (производил взрыватели для артиллерийских снарядов), строительство которого и возглавлял. С началом Первой мировой войны находился в командировках в Японии, Великобритании и США, где организовывал закупки вооружения для русской армии. Входил в состав Англо-Русского комитета по снабжению. С 1916 г. председатель Русского правительственного комитета в Лондоне. После октября 1917 г. занимался вопросами снабжения белых армий. В конце жизни пережил большую личную трагедию. Его сын Вадим примкнул к большевикам. Сделал хорошую карьеру в Красной армии, дослужившись до должности командира корпуса. Ему присвоили воинское звание комдива, т. е. генерала. В 1937 г. был арестован по вымышленному обвинению и расстрелян. Узнав о гибели сына, Эдуард Карлович, проживавший к тому времени в Бейруте, вскоре умер, не вынеся горя. Имя Эдуарда Карловича очень часто упоминается в воспоминаниях крупных политических деятелей разных стран периода Первой мировой войны. В 1956 г. Вадим Эдуардович Гермониус был реабилитирован.

712

Мильнер/Милнер Альфред (Alfred Milner, 1st Viscount Milner; 1854–1925) — британский публицист, политический деятель, министр без портфеля в кабинете Ллойд-Джорджа, в 1916–1918 гг. одна из наиболее важных фигур военного кабинета, глава Особой комиссии по снабжению. Начинал как один из секретарей крупного британского банкира и политика, члена Совета директоров Банка Англии Джорджа Гошена. Указанный факт представляет для нас особый интерес. (Кого заинтересует деятельность Дж. Гошена, подробнее см.: Татаринов С. В. Россия, век ХIХ: Финансово-экономические кризисы и Государственный банк: в 2 т. М., 2019). Был видным администратором по проведению колониальной политики Великобритании в Египте, где занимался финансовыми вопросами, и Южной Африке. Неоднократно упоминается в дневниках Николая II.

713

Экономическое положение России накануне Великой Октябрьской социалистической революции: в 3 ч. М.; Л., 1957–1967. Ч. 2. С. 484.

714

Письмо от 2 ноября 1916 г. (Bank of England Archive. C 5/180, 4718. Account Russian Gold to Ottawa via Vladivostok. Р. 6).

715

Дневники императора Николая II (1894–1918): в 2 т. М., 2011–2013. Т. 2. Ч. 2. С. 257.

716

Кейнс Дж. Беглый взгляд на Россию. М., 1991. С. 137–138.

717

Bank of England Archive. C 5/180, 4718. Account Russian Gold to Ottawa via Vladivostok. Р. 16.

718

Ibid. Р. 14.

719

Ibid. Р. 23–24.

720

Ibid. Р. 27–28.

721

Шифротелеграмма № 1143 от 2 декабря 1916 г. (Ibid. Р. 29).

722

С 1899 г. 1 пуд = 16,38 кг = 40 фунтов = 1280 лотов = 3840 золотников = 368 640 долей. Часто вес в золотниках и долях указывался для монет того времени из драгоценных металлов.

723

Шифротелеграммы № 1815 и 1816 от 3 декабря 1916 г. из Петрограда за подписью Замена (Bank of England Archive. C 5/180, 4718. Account Russian Gold to Ottawa via Vladivostok. Р. 30–32).

724

Вырезка из газеты за субботу 2 декабря 1916 г. (без названия издания).

725

Маниковский А. А. Боевое снабжение русской армии в мировую войну. М., 1937. С. 105.

726

Виноградов П. В. Русско-английское военно-экономическое сотрудничество в годы Первой мировой войны // Великая война, 1914–1918: (Альманах). Вып. 3. М., 2017. С. 52.

727

Bank of England Archive. C 5/180, 4718. Account Russian Gold to Ottawa via Vladivostok. Р. 32–33.

728

Ibid. Р. 34.

729

Ibid. Р. 35.

730

Крейсер «Идзумо» водоизмещением 9,5 тыс. т, построенный по заказу японского Императорского флота, был спущен на воду 19 сентября 1899 г. в г. Эльсвик (Англия). В августе 1914 г. участвовал в операциях по защите морского судоходства союзников у берегов США.

731

Крейсер «Ивате» — броненосный крейсер 1-го класса водоизмещением 9,5 тыс. т. Как и «Идзумо», спущен на воду в г. Эльсвик (Англия) в марте 1900 г. Участвовал в русско-японской войне 1904–1905 гг., в частности, в бою с Владивостокским отрядом русских крейсеров, боестолкновении у Ульсана в Желтом море и Цусимском сражении. Оставался в боевом строю во время Первой и Второй мировых войн (подробнее о судьбе крейсера по тексту книги).

732

Bank of England Archive. C 5/180, 4718. Account Russian Gold to Ottawa via Vladivostok. Р. 38–39.

733

Ibid. Р. 40–41.

734

Ibid. Р. 47.

735

Ibid. Р. 53.

736

Иида Хисацунэ (1869–1956) — с медалью окончил Военно-морскую академию (19-й выпуск). С 1892 г. во флоте. Тяжело ранен в Цусимском сражении (на «Ивате»). Служил в Морском генеральном штабе. В 1908 г. проходил обучение в военно-морском колледже в Великобритании. В декабре 1916 г. назначен командиром крейсера «Сацума». Затем начальник штаба 3-го флота (март — декабрь 1917 г.), в задачи которого входило обеспечение японской интервенции в Китае, а с 1918 г. и в России. В 1917–1920 гг. военно-морской атташе Японии в Великобритании. Командовал несколькими флотами. В декабре 1917 г. произведен в контр-адмиралы, в декабре 1921 г. — в вице-адмиралы.

737

Комаки Сидзэн (1876–1939) — офицер военно-морской разведки Японии, командовал крейсерами и линкорами, контр-адмирал (1921). Упоминается также его имя как члена призового суда, где рассматривалось дело о конфискации немецкого парохода «Цзуймо» за контрабанду военных материалов (каменный уголь, ГСМ). В 1922 г. командовал линкором «Муцу», где принимал на борту будущего короля Великобритании принца Виндзорского и сопровождавшего его лейтенанта флота Луиса Маунтбеттена (младшего брата Джорджа Баттенберга — помните, гостившего у царской семьи в1913 г.?).

738

Bank of England Archive. C 5/180, 4718. Account Russian Gold to Ottawa via Vladivostok. Р. 56.

739

Ibid. Р. 59.

740

War Memoirs of David Lloyd George. [6 vols.] London, 1933–1936. Vol. 1. Р. 62. (В русском переводе встречается несколько иной вариант: «Я узнаю их по запаху». Однако моя версия представляется мне более точной. Запах — это одно, но представить достопочтенного банкира и лорда в процессе улавливания оттенков аромата векселя с помощью своего носа — совершенно другое.)

741

Bank of England Archive. C 5/180, 4718. Account Russian Gold to Ottawa via Vladivostok. Р. 55.

742

Dostaler G. Keynes and His Battles. Р. 133.

743

Bank of England Archive. C 5/180, 4718. Account Russian Gold to Ottawa via Vladivostok. Р. 65.

744

«Russian Gold to Ottawa via Vladivostok».

745

Bank of England Archive. C 5/180, 4718. Account Russian Gold to Ottawa via Vladivostok. Р. 67.

746

Ibid. Р. 66.

747

Ibid. Р. 68.

748

Сидоров А. Л. Финансовое положение России в годы первой мировой войны. С. 405.

749

Кобаяси Кэндзо (1877–?) — вице-адмирал японского флота (с декабря 1923 г.).

750

Bank of England Archive. C 5/180, 4718. Account Russian Gold to Ottawa via Vladivostok. Р. 48–49.

751

Полутов А. В. Перевозка российского золота на кораблях японского военно-морского флота из Владивостока в Японию и Канаду в 1916–1917 гг. С. 170.

752

Лорд Берти [Берти Ф.]. За кулисами Антанты: Дневник британского посла в Париже, 1914–1919. М.; Л., 1927. С. 151.

753

Ротмистр — офицерский чин в кавалерии, соответствующий капитану армии; штаб-ротмистр — офицерский чин в кавалерии, соответствующий штабс-капитану армии.

754

Палеолог М. Дневник посла. М., 2003. С. 662.

755

Ludendorff E. My War Memories. 2 vols. London, 1919. Vol. 1. P. 306.

756

Бодров А. В. Доставка военных грузов через порты Севера Рос-сии // Порох, золото и сталь: Военно-техническое сотрудничество в годы Первой мировой войны. СПб., 2017. С. 418.

757

Bank of England Archive. C 5/180, 4718. Account Russian Gold to Ottawa via Vladivostok. Р. 72.

758

Ludendorff E. My War Memories. Vol. 1. P. 312.

759

Троцкий (Бронштейн) Лев Давидович (1879–1940) — из семьи землевладельца Херсонской губернии. По материнской линии приходился племянником петербургским миллионерам Абраму и Давиду Львовичам Животовским. В революционном движении с 1897 г. Один из лидеров РСДРП. Играл видную роль в Октябрьском восстании 1917 г. В 1917–1927 гг. один из руководителей партии большевиков и советского правительства. В 1929 г. выслан за границу. В 1940 г. в Мехико убит агентом НКВД. Остальное о Льве Давидовиче можно прочитать. Литературы достаточно.

760

Троцкий Л. Моя жизнь: Опыт автобиографии: в 2 т. Берлин, 1930. Т. 1. С. 310.

761

Saxon T. S. Anglo-Japanese Naval Cooperation, 1914–1918. Newport, 2000. Р. 8.

762

Палеолог М. Дневник посла. С. 680.

763

№ 35 600. Получено 18 января 1917 г. (Bank of England Archive. C 5/180, 4718. Account Russian Gold to Ottawa via Vladivostok. Р. 74).

764

Ibid. Р. 79–80.

765

Бальфур Артур Джеймс (Arthur James Balfour, 1st Earl of Balfour; 1848–1930) — британский государственный деятель, член парламента с 1874 г., консерватор. В 1902–1905 гг. 50-й премьер-министр Великобритании, унаследовавший пост от своего дяди. В 1915–1916 гг. первый лорд Адмиралтейства, в декабре 1916 — октябре 1919 г. министр иностранных дел.

766

Сидоров А. Л. Финансовое положение России в годы первой мировой войны (1914–1917). М., 1960. С. 425.

767

Bank of England Archive. C 5/180, 4718. Account Russian Gold to Ottawa via Vladivostok. Р. 81, 83.

768

Петров Ю. А. Финансовое положение до февраля 1917 г. // Россия в годы Первой мировой войны: Экономическое положение, социальные процессы, политический кризис. М., 2014. С. 380.

769

В 1919 г. проводились работы по подъему золота с затонувшего корабля, в результате чего удалось спасти еще 315 слитков на 484 209.2.10 ф. ст. Этот металл был приобретен Банком Англии. На следующий год подняли на поверхность еще часть груза, находившегося на борту крейсер «Лаурентик». Всего же в ходе спасательных операций, продолжавшихся до 1924 г., удалось доставить на поверхность 3186 золотых слитков, которые вернулись в британскую казну. 25 слитков так и не нашли.

770

Public Record Office (Государственный архив, Великобритания). Бальфур — Ллойд-Джорджу, 16 января 1917 г.

771

Hough R. Louis & Victoria: The First Mountbattens. London, 1974. P. 183.

772

В дневнике Николая II за этот период неоднократно упоминаются Виктория и Людвиг Баттенберги, причем имя супруги из этой четы царь пишет всегда по-русски, а мужа — неизменно как Ludwig (Дневники императора Николая II [1894–1918]: в 2 т. М., 2011–2013. Т. 1. С. 271–278).

773

Лобанов-Ростовский Алексей Борисович (1824–1896) — русский дипломат, действительный тайный советник, министр иностранных дел (1895–1896). До назначения министром работал в Австрии и, по признаниям современников, совершенно не стремился занять этот пост, опасаясь быть вовлеченным в придворные интриги. К сожалению, плохие предчувствия князя подтвердились: у него не сложились отношения со многими вельможами, в частности с министром финансов С. Ю. Витте. В силу характера Алексей Борисович тяжело переносил их стычки. Находясь на посту министра, внезапно скончался накануне важного визита императора за рубеж. «Князь Лобанов считался трудно заменимым. За него говорил его большой служебный опыт. Он был и дипломатом, и одно время губернатором, и товарищем министра внутренних дел, и опять дипломатом, в последнее время — послом в Вене. Импонировали его широкий ум, большая самостоятельность и независимость богатого человека и большое барство» (Лопухин В. Б. Записки бывшего директора департамента Министерства иностранных дел. СПб., 2008. С. 71).

774

Солсбери Роберт (Robert Gascoyne-Cecil, Lord Salisbury, 3rd Marquess of Salisbury; 1830–1903) — британский политик-консерватор, трижды занимавший пост премьер-министра страны, в том числе с 1895 по 1902 г. В качестве министра иностранных дел (1878–1880) принимал участие в Берлинском конгрессе, где сделал все, чтобы минимизировать успехи России после победы в русско-турецкой войне 1877–1878 гг.

775

Lord Riddell’s War Diary, 1914–1918. London, 1933. P. 226.

776

Hough R. Louis & Victoria. P. 324.

777

Bank of England Archive. C 5/180, 4718. Account Russian Gold to Ottawa via Vladivostok. Р. 84.

778

Напомню, Бьюкенен занимал должность посла Великобритании в России с 1910 г.

779

Buchanan G. My Mission to Russia and Other Diplomatic Memories. 2 vols. London, 1923. Vol. 2. Р. 53.

780

Гурко Василий Иосифович (1864–1937) — генерал от кавалерии, сын известного русского военачальника, героя русско-турецкой войны 1877–1878 гг. генерал-фельдмаршала Иосифа Владимировича Гурко (1828–1901), выпускник Пажеского корпуса, во время англо-бурской войны 1899–1900 гг. военный агент при войсках буров, затем военный агент в Берлине, участник русско-японской войны. Первую мировую войну встретил в должности командира кавалерийской дивизии. Затем командовал корпусом, армией. С 11 ноября 1916 по 17 февраля 1917 г. исполнял обязанности начальника штаба верховного главнокомандующего. После Февральской революции командовал Западным фронтом, пытался восстановить порядок и дисциплину в войсках. В апреле 1917 г. арестован как убежденный монархист. После амнистии получил разрешение эмигрировать в Англию, куда прибыл 15 октября 1917 г. Автор воспоминаний «Война и революция в России: Мемуары командующего Западным фронтом, 1914–1917».

781

Генерал Гурко заявил также на переговорах с союзниками в феврале 1917 г., что 7,5 млн из числа мобилизованных составляют действующую армию, а 2,5 млн чел. состоят в запасных частях (Buchanan G. My Mission to Russia and Other Diplomatic Memories. Vol. 2. Р. 53–54).

782

Головин Н. Н. Военные усилия России в Мировой войне: в 2 т. Париж, 1939. Т. 2. С. 120.

783

Маниковский А. А. Боевое снабжение русской армии в мировую войну. М., 1937. С. 695.

784

Ллойд Джордж Д. Военные мемуары: [в 6 т.] М., 1934–1938. Т. 3. С. 348.

785

Сидоров А. Л. Финансовое положение России в годы первой мировой войны. С. 416.

786

Там же. С. 427.

787

Вильсон Генри Хьюз (Henry Hughes Wilson, Sir; 1864–1922) — британский военачальник, начальник Генерального штаба (1918–1922), фельдмаршал (1919). Посещал Россию еще до войны и лично знал русскую императрицу до ее замужества.

788

Думерг Гастон (Gaston Doumergue; 1863–1937) — министр колоний (1902–1905, 1914–1917), премьер-министр, министр иностранных дел (1913–1914, 1934), президент Франции (1924–1931).

789

М. А. Беляев (см. примеч. 153 к гл. 6), напомню, назначен военным министром только 3 января 1917 г.

790

Сидоров А. Л. Финансовое положение России в годы первой мировой войны. С. 420.

791

Гринхал Э. Альбер Тома и координация союзниками производства вооружений // Порох, золото и сталь. С. 59.

792

Экономическое положение России накануне Великой Октябрьской социалистической революции: в 3 ч. М.; Л., 1957–1967. Ч. 2. С. 451.

793

Сидоров А. Л. Финансовое положение России в годы первой мировой войны. С. 423.

794

Айрапетов О. Р. Генералы, либералы и предприниматели: Работа на фронт и на революцию (1907–1917). М., 2003. С. 214.

795

Палеолог М. Дневник посла. С. 724.

796

Баддели Винсент Уилберфорс (Vincent Wilberforce Baddeley; 1874–1961) — с 1901 г. личный секретарь первых лордов Адмиралтейства, а затем первый помощник секретаря и заместитель секретаря Адмиралтейства (1921–1935). С 1935 по 1953 г. директор одной из крупнейших страховых компаний «Алайенс ашуранс компани» (Alliance Assurance Company).

797

Телеграмма № 849 от 30 января 1917 г. (Bank of England Archive. C 5/180, 4718. Account Russian Gold to Ottawa via Vladivostok. Р. 86).

798

Ibid. Р. 88.

799

Ibid. Р. 89–90.

800

Ibid. Р. 94.

801

Ibid. Р. 80.

802

Saxon T. S. Anglo-Japanese Naval Cooperation. Р. 8.

803

Bank of England Archive. C 5/180, 4718. Account Russian Gold to Ottawa via Vladivostok. Р. 91.

804

Это не учитывая объемы драгоценного металла, находящегося в пути.

805

Bank of England Archive. C 5/180, 4718. Account Russian Gold to Ottawa via Vladivostok. Р. 104–105.

806

Сидоров А. Л. Финансовое положение России в годы первой мировой войны. С. 426–427.

807

McKee C. T. British Perceptions of Tsar Nicholas II and Empress Alexandra Fedorovna, 1894–1918: PhD thesis. University College London, 2014. Р. 249.

808

Ludendorff E. My War Memories. Vol. 1. P. 314.

809

Bank of England Archive. C 5/180, 4718. Account Russian Gold to Ottawa via Vladivostok. Р. 99–100.

810

Ibid. Р. 102.

811

Лукомский Александр Сергеевич (1868–1939) — генерал-лейтенант, выпускник Полтавского кадетского корпуса, Николаевского инженерного училища и Николаевской академии Генерального штаба. Затем служил на штабных должностях. В июне 1915 г. назначен помощником военного министра. С апреля 1916 г. командир пехотной дивизии, в составе которой принял участие в знаменитом Брусиловском прорыве. Затем начальник штаба армии. Барк высоко оценивал личные качества этого военачальника: «Он был выдающийся знаток своего дела, очень энергичный и распорядительный, и был хорошо осведомлен о всех нуждах армии» (Барк П. Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи: [в 2 т.] М., 2017. Т. 2. С. 187). В августе 1917 г. Лукомский как монархист заключен Временным правительством в тюрьму, откуда бежал 19 ноября 1917 г. Воевал в белой армии. Был арестован большевиками, но чудом спасся. С марта 1920 г. в эмиграции, где являлся помощником великого князя Николая Николаевича — бывшего верховного главнокомандующего. Умер во Франции.

812

Воспоминания генерала А. С. Лукомского. Берлин, 1922. Т. 1. С. 118–119.

813

Барк П. Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи. Т. 2. С. 122.

814

Трошина Т. И. Великая война… Забытая война… Архангельск в годы Первой мировой войны (1914–1918 гг.). Архангельск, 2008. С. 59.

815

Во время работы в Исламской Республике Иран мне неоднократно приходилось видеть по телевидению художественные фильмы местного производства, где смаковались детали развала и голода в частях русского корпуса в Персии в период Первой мировой войны. Показывались наши нищенствующие солдаты, что служило явным утешением самолюбию иранцев, хорошо помнящих о тех поражениях, которые потерпела Персия в многочисленных войнах XIX в. с Россией, связанных с огромными территориальными потерями для их страны. (Кого заинтересует эта тема, см.: Татаринов С. В. Россия, век ХIХ.)

816

Economic and Social History of the World War: War and Insurance. London, 1927. Р. 43–44.

817

Bank of England Archive. C 5/180, 4718. Account Russian Gold to Ottawa via Vladivostok. Р. 70.

818

Dillon E. J. The Inside Story of the Peace Conference. London, 1920. P. 324.

819

HMS Aboukir, HMS Hogue, HMS Cressy.

820

Коростовец Иван Яковлевич (1862–1933) — из дворян Полтавской губернии, русский дипломат-востоковед. С 1899 г. чиновник по дипломатической части при главном начальнике Квантунской области, с декабря того же года в Порт-Артуре. Участвовал в военной операции во время боксерского восстания в Китае. С 1902 г. генконсул в Бушире. В 1905 г. секретарь Витте при заключении Портсмутского мира с Японией. Автор многих книг о Китае. К моменту описываемых событий завершил командировку в качестве посла России в Персии и был членом совета Министерства иностранных дел по июнь 1917 г. Отказался сотрудничать с советской властью и эмигрировал из страны. Жил в Берлине, Париже, совершил путешествие в Китай.

821

После отставки с поста председателя Совета министров и министра финансов в январе 1914 г. Коковцов хотя и был назначен членом Государственного совета, однако фактически оказался не у дел: «Меня никто ни о чем не спрашивал. Меня ни разу ни на какое совещание не приглашали. Министр финансов Барк, очевидно, под впечатлением нашей первой и последней беседы в день моего увольнения со мной вовсе не встречался» (Коковцов В. Н. Из моего прошлого [1903–1919]. Минск, 2004. С. 777). Министр земледелия А. В. Кривошеин в августе 1915 г. как-то даже заявил на заседании Совета министров, «что граф В. Н. Коковцов вообще держится в стороне и ни во что не вмешивается» (Яхонтов А. Н. Тяжелые дни // Архив русской революции. Т. 18. Берлин, 1926. С. 63).

822

И. Я. Коростовец, личный секретарь С. Ю. Витте, писал: «Витте предпочитает Шипова и, видимо, питает к нему большое расположение, ценя его как добросовестного исполнителя и преданного человека» (Страница из истории русской дипломатии: Русско-японские переговоры в Портсмуте в 1905 г.: Дневник И. Я. Коростовец, секретаря графа Витте. Пекин, 1923. С. 12). Кстати, именно Шипову Витте поручил готовить и редактировать окончательные версии документов для передачи в качестве ответа на японские требования к России на переговорах в Портсмуте.

823

Сохранились фотографии, на которых Такэсита лично сопровождает Т. Рузвельта во время русско-японских переговоров в Портсмуте.

824

Сегодня это совершенно откровенно признается в Японии: «Хотя Рузвельт настоятельно внешне якобы придерживался нейтралитета и подчеркнуто не вставал ни на чью сторону, для японцев было совершенно очевидно, что он является другом Японии» (Minohara T. Consequences of the Russian-Japanese War in East Asia: The Portsmouth Conference and the Establishment of a New World Order // Issue & Insights. 2007. Vol. 7. No. 4. P. 92).

825

Как пишет современный австралийский историк Питер Камерон Мауч, характеризуя уровень контактов этого разведчика в Белом доме, для японской делегации, прибывшей в США в июне 1917 г. с целью переговоров о разделе сфер влияния в Китае и условиях вступления США в Первую мировую войну, «непредвиденным бонусом явился приезд в США Такэситы, ибо это предоставило шанс встретиться с бывшим президентом Теодором Рузвельтом. Исаму Такэсита служил в качестве [военно-морского] атташе в посольстве Японии в Вашингтоне большую часть срока пребывания Рузвельта на президентском посту. И у них сложились теснейшие отношения» (Mauch P. Sailor Diplomat: Nomura Kichisaburo and the Japanese-American War. London, 2011. P. 52).

826

Лёб Уильям, младший (William Loeb, Jr.; 1866–1937) — сын прусского эмигранта, превратившийся в одного из наиболее влиятельных политиков США благодаря своей близости к президенту. Фактически был главным советником Т. Рузвельта, который ему безгранично доверял и назвал в своих мемуарах «лучшим секретарем, которого когда-либо имел любой из президентов» США. В дальнейшем занимал высокое положение в бизнесе.

827

Ямасита Ёсицугу/Ёсиаки (1865–1935) — выходец из обедневшей самурайской семьи, признанный специалист в искусстве дзюдо, профессор. Преподавал дзюдо в Токийском императорском университете.

828

Маклейн Джон (John McLane; 1852–1911) — американский политик, губернатор штата Нью-Гэмпшир в 1905–1907 гг.

829

Существование указанной фотографии не является плодом вымысла автора. Этот коллективный фотоснимок несет на себе подлинные автографы глав делегаций России и Японии. Точное количество оригинальных экземпляров снимка неизвестно. Но можно предположить, что каждый из запечатленных на нем получил его в подарок. Время от времени они появляются на аукционах фотодокументов в США.

830

Комура Дзютаро (1855–1911) — известный политический деятель и дипломат, получивший образование в США, в 1898 г. назначен послом в США. Специалист по отношениям с Россией, подписал в 1896 г. меморандум Комуры — Вебера (Вебер Карл Иванович [1841–1910] — известный российский дипломат и кореевед), регулирующий отношения двух стран в Корее и право на размещение там российских военных контингентов. Министр иностранных дел Японии с 1901 г. (и в 1908–1911 гг.). При его активном участии заключен англо-японский союзный договор 1902 г., фактически направленный против России. В одно время был губернатором захваченных японцами территорий в Маньчжурии. Подписал Портсмутский мирный договор 1905 г. С 1906 по 1908 г. посол в Великобритании.

831

Такахира Когоро (1854–1926) — карьерный дипломат, работавший в Китае и Европе, посол Японии в США в 1900–1909 гг.

832

Сато Аимаро (1857–1934) — известный японский дипломат и писатель, посол Японии в США в 1916–1918 гг.

833

Розен Роман Романович (1847–1921) — российский дипломат, барон. После университета с 1868 г. в МИД. Работал в посольствах в Японии, США, Мексике, Сербии, Баварии, Греции. С 1903 г. посол в Японии. Предвидя войну, настаивал на укреплении военного присутствия в Маньчжурии и усилении оборонного потенциала Порт-Артура. В ходе переговоров в Портсмуте был вторым уполномоченным России. В 1916 г. в составе думской делегации выезжал в Лондон, Париж и Рим. Придерживался, по мнению многих историков, прогерманских взглядов. После революции эмигрировал в США, где и погиб, попав в Нью-Йорке под автобус. См.: Rosen R. Forty Years of Diplomacy. 2 vols. London; New York, 1922.

834

Отмечу, что к тому времени И. П. Шипов уже встречался с П. Л. Барком, с которым познакомился, когда еще работал вице-директором Особенной канцелярии по кредитной части. Сам Барк на тот момент являлся секретарем при управляющем Государственным банком (Барк П. Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи: [в 2 т.] М., 2017. Т. 1. С. 195).

835

Вот какую запись оставил в своем дневнике 13 марта 1915 г. президент Франции Р. Пуанкаре: «Узнали о смерти графа Витте. Эта смерть чуть ли не имеет для Антанты значение выигранного сражения. Царь [Николай II. — С. Т.] не любил его и говорил мне о нем в нелестных выражениях. Но все же можно было опасаться его влияния, которое чаще всего направлено в пользу Германии» (Пуанкаре Р. На службе Франции: Воспоминания за девять лет: [в 2 кн.] М., 1936. Кн. 1. С. 352).

836

Об этом прямо заявил на личной встрече с Барком президент Франции Пуанкаре 2 февраля 1915 г., сказав, что «граф Витте был и остается германофилом» (Барк П. Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи. Т. 1. С. 355).

837

Mauch P. Sailor Diplomat. P. 43.

838

Кого из моих читателей заинтересует эта малоизвестная ныне страница истории, рекомендую прочитать книгу И. С. Исакова «Операции японцев против Циндао в 1914 г.» (СПб., 2002). Впервые это интересное исследование увидело свет в 1936 г. Его автор, капитан l-го ранга Исаков, тогда находился в опале, поскольку был обвинен в гибели подводной лодки со всем экипажем, и многим рисковал, издавая в те годы такую книгу. Но рискнул. И сегодня мы знаем его как прославленного в годы Великой Отечественной войны флотоводца, адмирала флота Советского Союза Ивана Степановича Исакова (Ованеса Исаакяна). Говорят, Сталин заметил эту книгу. И уже в январе 1937 г. Исаков вторично был назначен начальником штаба Балтийского флота. А вскоре стал и адмиралом. Такая вот судьба.

839

Нитобэ Инадзо (1862–1933) — выходец из известного самурайского рода, автор знаменитого трактата «Бусидо: Душа Японии». С 1884 г. в течение трех лет изучал политику и экономику в США, что и предопределило направление его будущей деятельности.

840

Nitobe I. The Intercourse between The United States and Japan: An Historical Sketch. Baltimore, 1891. P. 23–24.

841

Но не буду притворяться, что меня не заинтересовала оценка Инадзо Нитобэ отношений Японии с США. И вот что я прочитал: «В наш век парового двигателя океан — это скорее средство объединяющее, чем разделяющее разные земли. Именно по этой причине водное пространство, лежащее между Японией и Америкой, называют океаном Великого Мира. Но мирные и дружеские отношения между двумя нациями определяются не только их географическим положением. Одаренные представители одной страны, проживающие в другой, благодаря их такту, справедливости и симпатии только укрепляют эти узы дружбы… В душе каждого японца имплантировано глубокое чувство доброжелательности по отношению к Америке. И это действительно правда, ибо быть американцем — значит быть любимым и уважаемым человеком» (Nitobe I. The Intercourse between The United States and Japan. P. 100). Так писал японский мыслитель в 1891 г. Конечно, при всей своей гениальности, он не мог предвидеть ни Пёрл-Харбора, ни концентрационных лагерей для американских граждан японского происхождения в США, ни Хиросимы с Нагасаки. Но такова истина дружбы с США: от объятий пылкой любви до атомной удавки на твоей шее не так уж и далеко.

842

Палеолог М. Дневник посла. М., 2003. С. 616.

843

14/27 октября 1916 г. (Дневники императора Николая II [1894–1918]: в 2 т. М., 2011–2013. Т. 2. Ч. 2. С. 259).

844

5 сентября 1915 г. Николай II принял на себя звание верховного главнокомандующего.

845

Очень часто Морской штаб верховного главнокомандующего в документах или воспоминаниях именуют военно-морским отделом ставки царя.

846

Поход эскадры, получившей свое неофициальное название по окрашенным в белый цвет корпусам кораблей, начался в декабре 1907 г. и завершился только в феврале 1909 г. — буквально накануне окончания срока президентства Рузвельта.

847

Номура Китисабуро (1877–1964) — японский разведчик, военно-морской и политический деятель, дипломат. Выпускник 1898 г. 26-го класса Военно-морской академии Японии, офицер флота с 1903 г. Участник русско-японской войны. С марта 1908 г. военно-морской атташе в Австрии, затем в Германии. С сентября 1914 по июнь 1918 г. военно-морской атташе в США. Входил в состав японской делегации на Парижской мирной конференции. Начальник военно-морской разведки с 1922 г. Контр-адмирал, вице-адмирал, полный адмирал (1922, 1926, 1933). Выйдя в отставку в 1937 г., в 1939 г. назначается министром иностранных дел. С ноября 1940 г. посол Японии в США. После нападения на Пёрл-Харбор 7 декабря 1941 г. интернирован. Обменян в 1942 г. После войны занимался бизнесом и политикой. Интересно, что в разное время служил на крейсерах «Титосэ», «Якумо» и «Токива», на которых и вывозилось русское золото.

848

Стивенс Джон (John Frank Stevens; 1853–1943) — прибыл в Россию в 1917 г. уже после свержения монархии. Развернул активную деятельность, стараясь подмять под американский контроль железнодорожное сообщение по Транссибу. После свержения буржуазного правительства в Петрограде перебирается в оккупированную Маньчжурию, где возглавляет союзный комитет по управлению еще недавно российской КВЖД. Там он находится до окончания союзной оккупации Маньчжурии в 1923 г. После ухода американских войск возвращается в США. За деятельность в России награжден одним из высших орденов по представлению Военного министерства США.

849

Ф. Д. Рузвельт занимал пост заместителя военно-морского министра США с марта 1913 по август 1920 г.

850

Бенсон Уильям Шеферд (William Shepherd Benson; 1855–1932) — после окончания Военно-морской академии проходил службу в ВМС США на командных и штабных должностях. В 1915 г. в звании вице-адмирала назначен первым начальником военно-морских операций (Chief of Naval Operation). Отвечал за подготовку флота к возможной войне с Германией. В 1916 г. произведен в адмиралы. С вступлением США в апреле 1917 г. в войну руководил операциями флота на море, а также организацией переброски американских войск в Европу. Участвовал в мирных переговорах с Германией.

851

Уилер Пост (Post Wheеler; 1869–1956) — американский журналист и дипломат. В 1906 г. поступил на дипломатическую службу, имея богатый опыт корреспондента-международника. В 1906–1909 гг. работал в посольстве США в Японии, в 1909–1911 гг. — в Санкт-Петербурге, в 1912–1913 гг. — в Риме. С 1914 по 1916 г. временный поверенный в делах США в Токио. Затем работал в Стокгольме, Лондоне и многих других столицах. Автор ряда книг о фольклоре России, Албании, Японии, а также сборников поэзии и русских сказок.

852

Setzekom E. B. U. S. Entering the Great War, 1917–1918: The U. S. Army before the War. [Интернет-ресурс].

853

Mauch P. Sailor Diplomat. P. 51.

854

Ibid.

855

Schencking J. C. The Imperial Japanese Navy and the First World War: Unprecedented Opportunities and Harsh Realities // The Decade of the Great War: Japan and the Wider World in the 1910s. Leiden, 2014. P. 84–85.

856

Dillon E. J. The Inside Story of the Peace Conference. London, 1920. P. 335.

857

Исии К. Дипломатические комментарии. М., 1942. С. 34.

858

Такэсита командовал крейсером «Идзумо» с 10 июля 1909 по 4 апреля 1910 г.

859

Как иронию судьбы, можно отметить тот факт, что в декабре 1941 г. команде крейсера «Идзумо» удалось захватить в Шанхае в качестве трофея американскую патрульную канонерскую лодку «Уэйк» (USS Wake) и потопить другую — британскую «Петерел» (HMS Peterel). Тогда погибли 6 английских моряков. Так потворство японской агрессии в отношении России аукнулось США и Великобритании через десятилетия.

860

Тот же «Идзумо», а также крейсеры «Ивате» и «Токива» принимали участие и в знаменитом бою на коротких дистанциях с Владивостокским отрядом крейсеров 1/14 августа 1904 г. Тогда «Идзумо» получил 20 пробоин, а на «Ивате» одним снарядом, выпущенным с русского крейсера «Россия» или «Громобой», были убиты 40 и ранены 37 чел. Всего японцы потеряли 44 чел. безвозвратно. К сожалению, в этом бою героически погиб крейсер «Рюрик», экипаж которого сражался до последней возможности, а затем затопил корабль. Примечательно, что на крейсере «Россия» в составе штаба командующего находился Л. Ф. Кербер (запомните это имя, оно еще нам встретится). В ходе боя тяжелое ранение получил старший офицер крейсера, и Кербер, хорошо знавший команду по прежней службе на корабле, заменил его в бою, да так и остался там в этой должности. В столкновении при Ульсане в «Идзумо» попало свыше 20 русских снарядов, но потери составили только 3 чел. убитыми и 16 ранеными. В ходе Цусимского сражения 27–28 мая 1905 г. «Идзумо» также получил повреждения от огня броненосца «Император Николай Первый». Погибли 4 японских моряка, и еще 26 были ранены. Примечательно, что «Идзумо» в 1912 г. выполнял специальную миссию в Мексике под командованием вице-адмирала Дэндзо Мори. Уже тогда в Токио задумались над идеей использовать Мексику в качестве плацдарма в будущем противостоянии с США за контроль над АТР.

861

Броненосный крейсер «Якумо» — единственный крейсер японского флота, построенный в Германии в апреле 1900 г. с крупповской броней. Водоизмещение около 10 300 т, главный калибр — 4 орудия калибра 203 мм и 12 — 152 мм.

862

Не будем забывать, что в ходе Цусимского сражения на борту японских кораблей находилось немало офицеров британского Королевского флота, исключительно в качестве наблюдателей, разумеется. Этакие военно-морские туристы. Поглазеть захотелось.

863

Рид Аллен (Allen Bevins Reed; 1884–1965) — офицер флота, возглавлявший впоследствии Управление по расследованию чрезвычайных происшествий ВМС США. Командовал крейсером «Нью Орлеан», на котором в 1934 г. совершал морские переходы президент США Ф. Д. Рузвельт. В 1935–1939 гг. возглавлял Управление МТО Штаба морских операций. Был признанным специалистом в вопросах военной экономики. Во время Второй мировой войны входил в число руководителей Агентства оборонной промышленности.

864

Полутов А. В. Перевозка российского золота на кораблях японского военно-морского флота из Владивостока в Японию и Канаду в 1916–1917 гг. // Актуальные проблемы современной Японии. Вып. XXV. М., 2012. С. 170.

865

Bank of England Archive. C 5/180, 4718. Account Russian Gold to Ottawa via Vladivostok. Р. 112–115.

866

Ibid. Р. 108.

867

Уайт Томас (William Thomas White, Sir; 1866–1955) — получил юридическое образование в Торонто. Занимался бизнесом в «Нэшнл траст компани» (National Trust Company). Имел обширные связи в финансовых и деловых кругах. В 1911 г. был избран в парламент Канады от Консервативной партии. С 1911 по 1921 г. министр финансов и генеральный администратор доходов Канады.

868

Bank of England Archive. C 5/180, 4718. Account Russian Gold to Ottawa via Vladivostok. Р. 106–107.

869

Экономическое положение России накануне Великой Октябрьской социалистической революции: в 3 ч. М.; Л., 1957–1967. Ч. 2. С. 447.

870

Бодров А. В. Доставка военных грузов через порты Севера Рос-сии // Порох, золото и сталь: Военно-техническое сотрудничество в годы Первой мировой войны. СПб., 2017. С. 421.

871

Bank of England Archive. C 5/180, 4718. Account Russian Gold to Ottawa via Vladivostok. Р. 119.

872

Ibid. Р. 123–124.

873

Ibid. Р. 125.

874

Ibid. Р. 131–132.

875

Именно этот вариант организации связи через посольство Японии в Лондоне настоятельно просил реализовать Кэнго Мори, что, по его мнению, позволило бы действовать оперативно и без лишних проволочек, не отвлекаясь на формальные дипломатические процедуры, существовавшие в отношениях иностранных посольств и МИД Японии (Ibid. Р. 133–134).

876

Полутов А. В. Перевозка российского золота на кораблях японского военно-морского флота из Владивостока в Японию и Канаду в 1916–1917 гг. С. 172.

877

Bank of England Archive. C 5/180, 4718. Account Russian Gold to Ottawa via Vladivostok. Р. 176.

878

Палеолог М. Дневник посла. М., 2003. С. 713.

879

Линкоры «Катори» и «Касима» на тот момент входили в состав 1-го боевого отряда Объединенного флота Японии. Заказанные накануне русско-японской войны в Великобритании «Касима» и «Катори» не успели в ней поучаствовать, поскольку были готовы только в 1906 г. В августе 1918 г. оба корабля обеспечивали высадку японских войск в ходе интервенции в Сибири. «Катори» к тому же являлся флагманским кораблем командующего японской группировкой в центре дальневосточной золотодобычи Николаевске (ныне Николаевск-на-Амуре). В 1921 г. «Катори» в сопровождении «Касимы» входил в состав специального отряда, который обеспечивал визит наследного принца Хирохито в «союзную и дружественную» Великобританию, а затем и в Европу. Именно Хирохито, тогда уже японскому императору (на троне с 1926 по 1989 г.), предстояло править империей в годы Второй мировой войны.

880

Bank of England Archive. C 5/180, 4718. Account Russian Gold to Ottawa via Vladivostok. Р. 138–139.

881

Крупенский Василий Николаевич (1869–1945) — российский дипломат, выпускник Александровского лицея. В 1916 г. был назначен послом в Токио. До этого работал в посольствах России в США и Китае. Оставался на своем посту и после октября 1917 г., всячески пытаясь поддерживать антибольшевистские силы на Дальнем Востоке и в Сибири. Старался оказать содействие адмиралу А. В. Колчаку в налаживании отношений с военно-политическим руководством Японии. В 1921 г. оставил свой пост и переехал в Рим к брату, который до этого длительное время был послом России в Италии. В 1931 г. перебрался во Францию.

882

Сидоров А. Л. Финансовое положение России в годы первой мировой войны (1914–1917). М., 1960. С. 405.

883

Bank of England Archive. C 5/180, 4718. Account Russian Gold to Ottawa via Vladivostok. Р. 147.

884

Ibid. Р. 158.

885

Ibid. Р. 146.

886

Ibid. Р. 159–160.

887

Японская военно-морская база Курэ расположена в естественной бухте Внутреннего Японского моря.

888

Bank of England Archive. C 5/180, 4718. Account Russian Gold to Ottawa via Vladivostok. Р. 152.

889

Бодров А. В. Проблемы доставки из-за границы военных грузов для русской армии. С. 426.

890

Bank of England Archive. C 5/180, 4718. Account Russian Gold to Ottawa via Vladivostok. Р. 165–168.

891

Письмо по этому же вопросу было направлено Банком Англии и в Казначейство. В нем, в частности, указывалось, что «чрезвычайно важно всеми силами попытаться убедить российское правительство дать распоряжение своим представителям во Владивостоке без промедления передать золото и таким образом избежать дальнейшего ожидания со стороны японских военных кораблей» (Ibid. Р. 169–171).

892

Hall C. To Free the Romanovs: Royal Kinship and Betrayal in Europe, 1917–1919. London, 2018. Р. 45.

893

Nicolson H. King George the Fifth: His Life and Reign. New York, 1953. Р. 299.

894

Nicolson H. King George the Fifth: His Life and Reign. New York, 1953. Р. 299.

895

Бьюкенен Мэриел (Meriel Buchanan; 1886–1959) — дочь британского посла в России. В период войны медсестра-волонтер в военном госпитале в Петрограде. Автор многих публикаций о своей жизни в России. Кого заинтересуют события тех лет, рекомендую прочитать весьма интересную книгу воспоминаний: Buchanan M. Petrograd, the City of Trouble, 1914–1918. London, 1918. Доступна в Интернете. См. также: Idem. The Dissolution of an Empire. London, 1932; Idem. Ambassador’s Daughter. London, 1958.

896

Buchanan M. The Dissolution of an Empire. London, 1932. Р. 190.

897

War Memoirs of David Lloyd George. [6 vols.] London, 1933–1936. Vol. 1. Р. 972.

898

Hall C. To Free the Romanovs: Royal Kinship and Betrayal in Europe, 1917–1919. London, 2018. Р. 48–49.

899

Набоков Влад. Временное Правительство // Архив русской революции. Т. 1. Берлин, 1925. С. 31–32.

900

War Memoirs of David Lloyd George. Vol. 1. Р. 972.

901

Buchanan M. The Dissolution of an Empire. Р. 191.

902

Hughes M. Inside the Enigma: British Officials in Russia, 1900–1939. London, 1979. P. 80.

903

Buchanan M. The Dissolution of an Empire. Р. 191.

904

Протокол Лондонской конференции (Ллойд Джордж Д. Военные мемуары: [в 6 т.] М., 1934–1938. Т. 3. С. 348).

905

Sylvester A. J. Life with Lloyd George: The Diary of A. J. Sylvester. London, 1975. Р. 146, 148.

906

Лоу Эндрю Бонар (Andrew Bonar Law; 1858–1923) — британский консервативный политик, член парламента с 1900 г. С 1911 г. лидер Консервативной партии. С 10 декабря 1916 по 10 января 1919 г. занимал пост канцлера Казначейства (министра финансов). С октября 1922 г. премьер-министр (по день своей кончины 22 мая 1923 г.), сменил на этом посту Ллойд-Джорджа.

907

Хардинг Артур (Arthur Henry Hardinge; 1859–1933) — британский дипломат, выходец из очень влиятельной семьи, его отец был губернатором Гибралтара. Начал свою дипломатическую карьеру в Испании в 1883 г. В 1885 г. получил назначение в посольство в России (оставил воспоминания об этом периоде). Затем работал в странах Африки и Ближнего Востока, включая Египет и Персию (где всячески предупреждал о необходимости остановить экспансию России в этой стране). Посол в Мадриде в 1913–1919 гг. В конце жизни примкнул к британским фашистам.

908

Rose K. King George V. London, 1983. P. 211.

909

Hall C. To Free the Romanovs. Р. 49.

910

Как указывает Гарольд Николсон, Георг V «сомневался в мудрости этого решения», имея в виду предоставление убежища царской семье в Великобритании (Nicolson H. King George the Fifth. Р. 301).

911

Rose K. King George V. P. 211.

912

На личные же нужды члены царской семьи получали из казны ежегодные фиксированные выплаты, которые в последний раз произведены в январе 1917 г.: император — 250 тыс. руб., императрица — 200 тыс., цесаревич — 100 тыс., великие княжны — 33–75 тыс. руб. в зависимости от возраста и 45,5 тыс. на содержание прислуги. Конечно, у каждого члена семьи монарха были и свои собственные капиталы (Кузнецов В. В. По следам царского золота. СПб., 2003. С. 47–50).

913

Кого заинтересует вопрос формирования капиталов царской семьи в ХIХ в., в т. ч. управление личными инвестициями, подробную информацию по этому вопросу можно найти в моей книге «Россия, век XIX: Финансово-экономические кризисы и Государственный банк».

914

О счете Александра III в Банке Англии см.: Петров Ю., Татаринов С. Александр III и… деньги. Личные // Родина. 2011. № 8. С. 135–136.

915

Петров Ю., Татаринов С. «Сберкнижка» императора: Счет Николая II в Банке Англии // Родина. 2010. № 10. С. 100–102.

916

Кузнецов В. В. По следам царского золота. С. 51. (Кузнецов ссылается на: Масси Р. К. Романовы: Последняя глава. Смоленск, 1996. С. 267.)

917

Боханов А. Н. Император Николай II. М., 1998. С. 450–451.

918

Сандрингем (Sandringham) — поместье в графстве Норфолк на северо-западе Англии, с 1862 г. королевская резиденция. Там в 1913 г. гостила императрица Мария Федоровна — вдова Александра III. При Эдуарде VII там имелось 365 комнат — по одной на каждый день года. В настоящее время Елизавета II — внучка Эдуарда VII, внучатая племянница Марии Федоровны — традиционно встречает там Рождество. Весьма подробно отдых в резиденции Сандрингем описан в воспоминаниях придворного А. А. Мордвинова, который сопровождал гостившего там осенью 1908 г. великого князя Михаила Александровича (Мордвинов А. А. Из пережитого: Воспоминания флигель-адъютанта императора Николая II: [в 2 т.] М., 2014. Т. 1. Гл. 14).

919

McKee C. T. British Perceptions of Tsar Nicholas II and Empress Alexandra Fedorovna, 1894–1918: PhD thesis. University College London, 2014. P. 305–306.

920

Hall C. To Free the Romanovs. Р. 49–50.

921

War Memoirs of David Lloyd George. Vol. 1. Р. 973.

922

Палеолог М. Дневник посла. М., 2003. С. 765.

923

War Memoirs of David Lloyd George. Vol. 1. Р. 969.

924

Hoey B. Mountbatten: The Private Story. London, 1994. Р. 62.

925

Ludendorff E. My War Memories. 2 vols. London, 1919. Vol. 2. P. 414.

926

Hall C. To Free the Romanovs. Р. 50–51.

927

Svoboda F. Looking for Stability: Repercussions of the Russian Revolution in the Work of John Maynard Keynes // Panoeconomicus. 2017. Vol. 64. No. 4. P. 477–492.

928

War Memoirs of David Lloyd George. Vol. 1. Р. 970–971.

929

Российская революция 1917 года: Власть, общество, культура: в 2 т. М., 2017. Т. 1. С. 82.

930

Rose K. King George V. P. 210.

931

War Memoirs of David Lloyd George. Vol. 1. Р. 971.

932

Nicolson H. King George the Fifth. Р. 299.

933

Набоков Константин Дмитриевич (1872–1927) — русский дипломат, выпускник юридического факультета Петербургского университета. С 1896 г. в МИД. Участник мирных переговоров с Японией в Портсмуте. Работал в посольствах в Бельгии, США, в генеральном консульстве в Калькутте (Индия). С 1916 г. советник посольства в Великобритании. После октября 1917 г. жил в Норвегии, умер в Лондоне. Дядя известного писателя В. Набокова.

934

Бенкендорф ушел из жизни 29 декабря 1916 г.

935

Палеолог М. Дневник французского посла. М., 2018. С. 422.

936

War Memoirs of David Lloyd George. Vol. 1. Р. 971.

937

Sylvester A. J. Life with Lloyd George. Р. 297, 321.

938

Hall C. To Free the Romanovs. Р. 51.

939

Ibid.

940

Nicolson H. King George the Fifth. Р. 301.

941

Письмо от 2 апреля 1917 г. (Rose K. King George V. P. 211).

942

Hall C. To Free the Romanovs. Р. 52.

943

Nicolson H. King George the Fifth. Р. 301.

944

Томсон Бэзил (Basil Thomson, Sir; 1861–1939) — известный колониальный чиновник и очень успешный писатель, чьи романы пользовались в свое время большой популярностью. По возвращении в метрополию длительное время служил начальником наиболее известных британских тюрем. В 1913 г. возглавил Департамент уголовных расследований лондонской полиции (CID — Criminal Investigation Department at New Scotland Yard), который во время войны фактически стал действовать как оперативная часть британской военной разведки. Именно этот департамент руководит всей работой полицейских детективов в штатском. Сам Томсон, тесно сотрудничавший с МИ-5, вскоре приобрел репутацию «охотника за шпионами». Особую известность ему принесло дело танцовщицы Маты Хари, обвиненной в работе на германскую разведку и впоследствии казненной. В 1919 г. был назначен директором национальной разведки. Отмечу только, что CID также отвечает за охрану королевской семьи и основных членов правительства Великобритании. На русском языке изданы некоторые книги Бэзила Томсона, в частности «Шпионаж во время войны».

945

Hall C. To Free the Romanovs. Р. 52.

946

Nicolson H. King George the Fifth. Р. 302.

947

Hall C. To Free the Romanovs. Р. 53.

948

Rose K. King George V. P. 209.

949

Nicolson H. King George the Fifth. Р. 302.

950

Пенлеве Поль (Рaul Painlevé; 1863–1933) — известный французский ученый-математик и политический деятель. В марте 1917 г. назначен на пост военного министра. До этого активно занимался военными разработками в области воздухоплавания и морского флота. Именно Пенлеве отдал приказ сначала изолировать, а потом и открыть артогонь по солдатам русского экспедиционного корпуса во Франции в сентябре 1917 г., когда часть военнослужащих отказалась идти в бой после огромных потерь в предыдущих сражениях и потребовала отправки в Россию. В результате, по официальным данным, 9 русских солдат были убиты и 46 ранены. После чего оставшихся в живых — около 2 тыс. чел. — направили в концентрационные лагеря в Северной Африке и Франции. Следует отметить, что потери среди русских солдат, которые перешли на службу в Иностранный легион французской армии, приданный марокканской дивизии, составили в дальнейших сражениях 85 %. Как уже говорилось, русских и арабов бросали на самые опасные участки. Пенлеве затем трижды занимал пост премьер-министра Франции, впервые с 12 сентября по 16 ноября 1917 г.

951

Nicolson H. King George the Fifth. Р. 302.

952

Дословно это звучит довольно оскорбительно: «a Boche by birth».

953

Hall C. To Free the Romanovs. Р. 57.

954

Палеолог М. Дневник посла. С. 557.

955

Hoey B. Mountbatten. Р. 63.

956

Танеева (Вырубова) А. А. Страницы моей жизни. Берлин, 1923. С. 154.

957

Hall C. To Free the Romanovs. Р. 57.

958

Hoey B. Mountbatten. Р. 53.

959

Баттенберг Виктория Алиса Елизавета Юлия Мария (Victoria Alice Elizabeth Julia Marie von Battenberg; 1885–1969) — супруга греческого принца Андрея (1882–1944), сына короля Георга I (убит в марте 1913 г.) и внучки Николая I, великой княжны Ольги Константиновны (1851–1926). Мать принца Филиппа (1921–2021), мужа Елизаветы II. Алиса похоронена в той же церкви Святой Марии Магдалины на склоне Елеонской горы, что и ее тетя, великая княгиня Елизавета Федоровна.

960

Кузнецов В. В. По следам царского золота. С. 105.

961

Романова Е. В. Россия в британской стратегии ведения войны (март 1917 — ноябрь 1918 г.) // Великая война, 1914–1918: [Альманах]. Вып. 3. М., 2017. С. 29.

962

Поскольку для меня каждый раз головоломка — кто, кому, как и кем приходится, хотел бы еще раз уточнить: Виктория Евгения Баттенберг (1887–1969) — принцесса, дочь принца Генриха Баттенберга (1858–1896), родного брата Людвига/Луиса Александра Баттенберга — была женой короля Испании Альфонса XIII (на троне в 1886–1931 гг.), т. е. она прабабушка короля Испании (с 2014 г.) Филиппа VI. Таким образом, Альфонс XIII был женат на племяннице Виктории Баттенберг. Этим и вызвано обращение к нему.

963

Hall C. To Free the Romanovs. Р. 54.

964

Ibid.

965

Милюков П. Н. Воспоминания (1859–1917): в 2 т. Нью-Йорк, 1955. Т. 2. С. 356.

966

Гринхал Э. Альбер Тома и координация союзниками производства вооружений // Порох, золото и сталь: Военно-техническое сотрудничество в годы Первой мировой войны. СПб., 2017. С. 59–60.

967

Милюков П. Н. Воспоминания. Т. 2. С. 357.

968

Галкина Ю. М. Французская военная миссия в России в годы Первой мировой войны: Дис. … канд. ист. наук. Екатеринбург, 2018. С. 25.

969

Дэвидсон Артур (Arthur Davidson, Sir; 1856–1922) — начинал на военном поприще, воевал в составе британского контингента в Афганистане и в Южной Африке с бурами. В звании полковника уволен из армии и перешел на службу в дворцовое ведомство. Был помощником королевы Виктории (1895–1901), затем ассистентом личного секретаря Эдуарда VII (1901–1910). С 1910 г. являлся руководителем протокола Георга V.

970

Вдовствующая королева Великобритании Александра (Alexandra of Denmark; 1844–1925) — с 1863 г. супруга короля Эдуарда VII и мать Георга V. Сыграла заметную роль в организации спасения Марии Федоровны, которую удалось вывезти из Крыма на английском линкоре. По ее приезде в Англию некоторое время сестры жили вместе.

971

Hall C. To Free the Romanovs. Р. 55.

972

Ibid. Р. 976.

973

Rose K. King George V. P. 210.

974

War Memoirs of David Lloyd George. Vol. 1. Р. 971–972.

975

Необходимо признать, что поначалу Георгия Михайловича не очень опечалило низложение императора. Но по мере того, как его собственное положение ухудшалось и появилась угроза личной безопасности, его настроение менялось. Известие о гибели царской семьи повергло его в панику. «Я совершенно раздавлен тем, что здесь произошло», — писал он в письме супруге в Англию (Кузнецов В. В. По следам царского золота. С. 101).

976

Романовский Александр Георгиевич, князь, 7-й герцог Лихтенбергский (1881–1942) — член императорского дома с титулом «его императорское высочество». Правнук Николая I и праправнук Павла I. Домашнее прозвище — «Сандро». Офицер гвардии. Участник Первой мировой войны. Был абсолютно лоялен Николаю II. После октября 1917 г. жил во Франции.

977

Buchanan M. The Dissolution of an Empire. Р. 192–193.

978

Коковцов В. Н. Из моего прошлого (1903–1919). Минск, 2004. С. 873.

979

Полутов А. В. Перевозка российского золота на кораблях японского военно-морского флота из Владивостока в Японию и Канаду в 1916–1917 гг. // Актуальные проблемы современной Японии. Вып. XXV. М., 2012. С. 172.

980

Bank of England Archive. C 5/180, 4718. Account Russian Gold to Ottawa via Vladivostok. Р. 157.

981

Ibid. Р. 163–164.

982

Полутов А. В. Перевозка российского золота на кораблях японского военно-морского флота из Владивостока в Японию и Канаду в 1916–1917 гг. С. 173.

983

Bank of England Archive. C 5/180, 4718. Account Russian Gold to Ottawa via Vladivostok. Р. 173.

984

Ibid. Р. 174.

985

По следам золота царской России // Исторический архив. 1994. № 1. С. 127.

986

Bank of England Archive. C 5/180, 4718. Account Russian Gold to Ottawa via Vladivostok. Р. 174.

987

Ibid. Р. 175.

988

Экономическое положение России накануне Великой Октябрьской социалистической революции: в 3 ч. М.; Л., 1957–1967. Ч. 2. С. 394.

989

Bank of England Archive. C 5/180, 4718. Account Russian Gold to Ottawa via Vladivostok. Р. 185.

990

Ibid. Р. 182–183.

991

Ibid. Р. 193.

992

Ibid. Р. 196.

993

Телеграмма из Петрограда № 50/2708 от 23 марта 1917 г. (Ibid. Р. 187.)

994

Ibid. Р. 188–189.

995

Ibid. Р. 190.

996

Ibid. Р. 202–203.

997

Будницкий О. В. «Нерв войны»: К истории заграничных займов России в период Первой мировой войны 1914–1918 гг. // Петр Андреевич Зайончковский: Сб. статей и воспоминаний к столетию историка. М., 2008. С. 784.

998

Sylvester A. J. Life with Lloyd George: The Diary of A. J. Sylvester. London, 1975. Р. 306.

999

Экономическое положение России накануне Великой Октябрьской социалистической революции. Ч. 2. С. 395.

1000

Там же. С. 581.

1001

Так в тексте. Очевидно, имеется в виду Государственный банк.

1002

Bank of England Archive. C 5/180, 4718. Account Russian Gold to Ottawa via Vladivostok. Р. 211–212.

1003

Ивамура Тоситакэ (1866–1943) — офицер императорского флота, участник русско-японской войны. По итогам похода с русским золотом в декабре 1917 г. произведен в вице-адмиралы и назначен командиром крупнейшей японской военно-морской базы Йокосука (в должности по декабрь 1919 г.).

1004

В результате во время учебного похода отряд крейсеров посетил ряд портов в Калифорнии, на Гавайях и в южной части Тихого океана.

1005

Экономическое положение России накануне Великой Октябрьской социалистической революции. Ч. 2. С. 484.

1006

Bank of England Archive. C 5/180, 4718. Account Russian Gold to Ottawa via Vladivostok. Р. 250.

1007

Палеолог М. Дневник посла. М., 2003. С. 812–813.

1008

Bank of England Archive. C 5/180, 4718. Account Russian Gold to Ottawa via Vladivostok. Р. 250.

1009

Ibid. Р. 253.

1010

Bank of England Archive. M7/156. The Bank of England, 1914–1921. Vol. 2. Р. 237–238.

1011

Bank of England Archive. C 5/180, 4718. Account Russian Gold to Ottawa via Vladivostok. Р. 259.

1012

Романова Е. В. Россия в британской стратегии ведения войны (март 1917 — ноябрь 1918 г.) // Великая война, 1914–1918: [Альманах]. Вып. 3. М., 2017. С. 27.

1013

Bank of England Archive. C 5/180, 4718. Account Russian Gold to Ottawa via Vladivostok. Р. 261; M7/156. The Bank of England, 1914–1921. Vol. 2. P. 245.

1014

Новикова И. Н. «Транзитный вопрос» в российско-английских отношениях в годы Первой мировой войны // Великая война. Вып. 3. С. 84.

1015

Экономическое положение России накануне Великой Октябрьской социалистической революции. Ч. 2. С. 489, 494.

1016

Гринхал Э. Альбер Тома и координация союзниками производства вооружений // Порох, золото и сталь: Военно-техническое сотрудничество в годы Первой мировой войны. СПб., 2017. С. 60.

1017

Сидоров А. Л. Финансовое положение России в годы первой мировой войны (1914–1917). М., 1960. С. 414.

1018

Палеолог М. Дневник посла. Запись от 22 мая 1917 г.

1019

Архипов Василий Сергеевич (1906–1985) — советский военачальник, генерал-полковник танковых войск, дважды Герой Советского Союза. В Великую Отечественную войну первый бой принял 26 июня 1941 г. А окончил войну командиром 53-й гвардейской танковой бригады, генерал-майором. Совершенно обоснованно был представлен к награждению и третьей медалью «Золотая Звезда» Героя Советского Союза, но в штабах уж больно обзавидовались: заменили на орден Красного Знамени, пятый (!) в жизни героя.

1020

Архипов В. С. Время танковых атак. М., 2009. С. 53–54.

1021

Исх. № 15 200 от 11 мая 1917 г. (Bank of England Archive. C 5/180, 4718. Account Russian Gold to Ottawa via Vladivostok. Р. 263).

1022

По следам золота царской России. С. 127.

1023

Bank of England Archive. C 5/180, 4718. Account Russian Gold to Ottawa via Vladivostok. Р. 288.

1024

Бодров А. В. Доставка военных грузов через порты Севера Рос-сии // Порох, золото и сталь. С. 423.

1025

Gibson R. H., Prendergast M. The German Submarine War, 1914–1918. London, 1931. Р. 190, 203, 234.

1026

Economic and Social History of the World War: War and Insurance. London, 1927. Р. 44.

1027

Bank of England Archive. C 5/180, 4718. Account Russian Gold to Ottawa via Vladivostok. Р. 296.

1028

Экономическое положение России накануне Великой Октябрьской социалистической революции. Ч. 2. С. 493–494.

1029

Bank of England Archive. C 5/180, 4718. Account Russian Gold to Ottawa via Vladivostok. Р. 297–298.

1030

Bank of England Archive. M7/156. The Bank of England, 1914–1921. Vol. 2. P. 149–150.

1031

Bank of England Archive. C 5/180, 4718. Account Russian Gold to Ottawa via Vladivostok. Р. 318.

1032

Ibid. Р. 309–310.

1033

Полутов А. В. Перевозка российского золота на кораблях японского военно-морского флота из Владивостока в Японию и Канаду в 1916–1917 гг. С. 174.

1034

Bank of England Archive. M7/156. The Bank of England, 1914–1921. Vol. 2. P. 268–269.

1035

Bank of England Archive. C 5/180, 4718. Account Russian Gold to Ottawa via Vladivostok. Р. 252.

1036

Будницкий О. В. «Нерв войны». С. 783.

1037

Революционное общество по личным воспоминаниям В. А. Ауэрбаха // Архив русской революции. Т. 16. Берлин, 1925. С. 57.

1038

Bank of England Archive. M7/156. The Bank of England, 1914–1921. Vol. 1. P. 30.

1039

Ibid. Vol. 2. P. 150.

1040

Grady H. British War Finance, 1914–1919. London, 1927. Р. 145–146.

1041

Bank of England Archive. M7/156. The Bank of England, 1914–1921. Vol. 2. P. 150.

1042

Ibid. P. 152–154.

1043

Ibid. P. 262.

1044

Lord Riddell’s War Diary, 1914–1918. London, 1933. P. 370.

1045

Moulton H. G., Pasvolsky L. War Debts and World Prosperity. Washington, 1932. Р. 31.

1046

В настоящее время профессор Стивен Маркс (Steven Gary Marks; р. 1958) является профессором русской истории университета Клемсон (Clemson University; Южная Каролина, США). Автор многочисленных книг и статей по истории России XIX–XX вв.

1047

Marks S. G. War Finance (Russian Empire) // International Encyclopedia of the First World War, 1914–1918. [Интернет-ресурс].

1048

Bank of England Archive. M7/156. The Bank of England, 1914–1921. Vol. 2. P. 272.

1049

Сидоров А. Л. Финансовое положение России в годы первой мировой войны. С. 35, 105.

1050

Русский золотой запас за границей / изд. Министерства финансов. СПб., 1913. С. 12.

1051

Lawson W. R. British War Finance, 1914–15. London, 1915. Р. 321, 324.

1052

Экономическое положение России накануне Великой Октябрьской социалистической революции. Ч. 2. С. 390.

1053

Шарапов С. Ф. У очага хищений: Политическая фантазия. М., 2010. С. 533.

1054

Барк П. Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи: [в 2 т.] М., 2017. Т. 2. С. 122.

1055

Путилов Алексей Иванович (1866–1940?) — промышленник и банкир, участник многих акционерных обществ. С 1890 г. в Министерстве финансов. Известен своей близостью к С. Ю. Витте, был его личным секретарем, директором Общей канцелярии министерства. С октября 1905 по апрель 1906 г. товарищ министра финансов И. П. Шипова. Управляющий Дворянским и Крестьянским банками. Действительный статский советник. Член Правления, директор-распорядитель Русско-Китайского банка (1908–1910), затем председатель Правления Русско-Азиатского банка. Глава крупнейшего военно-промышленного концерна (артиллерия, боеприпасы, боевые корабли), владевшего Путиловским, Балтийским, Невским и другими заводами. После октября 1917 г. в эмиграции. Красин продолжал поддерживать с ним контакт и за границей: встречались летом 1921 г. в Париже.

1056

Давыдов Леонид Федорович (1866–1941) — выпускник Санкт-Петербургского университета, действительный статский советник, с 1893 г. сотрудник Министерства финансов, представитель правительства, член правления Русско-Китайского банка с 1899 г. С 1905 г. вице-директор, в 1908–1914 гг. директор Особенной канцелярии по кредитной части. По другим источникам, назначен на должность директора Особенной канцелярии по кредитной части 24 марта 1903 г., но это, скорее всего, ошибка. Снят с должности в 1913 г. (Высшие и центральные государственные учреждения России, 1801–1917 гг.: в 4 т. СПб., 1998–2004. Т. 2. С. 138). Затем директор Русского для внешней торговли банка. После октября 1917 г. в эмиграции во Франции. продолжил заниматься банковским бизнесом. С 1923 г. управлял в Париже Русским для внешней торговли банком (Ф. В. Письма экономиста. Письмо шестое // Двуглавый орел [Берлин]. 1922. Вып. 31. С. 36–37).

1057

Если кого из читателей заинтересует этот вопрос, то подробно об истории создания и деятельности Особенной канцелярии по кредитной части в XIX — начале XX в. вы можете прочитать в моей книге «Россия, век XIX: Финансово-экономические кризисы и Государственный банк».

1058

Шарапов С. Ф. Избранное. М., 2010. С. 537.

1059

Кларксон Дэвид (David M. Clarkson, Jr.; 1861–1913) — уроженец Нью-Йорка. Работал на российском Дальнем Востоке, Камчатке, Сахалине с начала 1890-х гг., владелец торгового дома «ТД Кларксон и К°».

1060

Шарапов С. Ф. У очага хищений. С. 532.

1061

Шарапов Сергей Федорович (1855–1911) — русский журналист и издатель, писатель, специализировавшийся на вопросах экономики и военного дела. Ведущий сотрудник известной столичной газеты либерального толка «Новое время» (издавалась с 1868 по 1917 г.). Автор популярного фантастического политико-социального романа «Диктатор: Политическая фантазия». Монархист. Участник войны в Боснии (1876–1878) в качестве добровольца. По мнению некоторых историков, часть идей Шарапова в области организации денежного обращения была реализована в советский период.

1062

Кого заинтересует более детально история Русско-Китайского банка, рекомендую: Лукоянов И. В. «Не отстать от держав…» Россия на Дальнем Востоке в конце XIX — начале XX в. СПб., 2008.

1063

Плеске Эдуард (Эдуард-Теодор) Дмитриевич (1852–1904) — в Министерстве финансов с 1872 г. В 1888–1889 гг. вице-директор Департамента окладных сборов; в 1889–1892 гг. вице-директор кредитной канцелярии, с 1892 по 1894 г. директор этой же канцелярии. В 1892–1894 гг. управляющий делами Комитета финансов. Управляющий Государственным банком с июля 1894 до августа 1903 г. В 1903–1904 гг. министр финансов Российской империи. Один из ближайших сотрудников С. Ю. Витте.

1064

Менжинский Александр Рудольфович (1867–?) — известный финансовый деятель царской России. После окончания Петербургского университета (1889) около 20 лет прослужил в Особенной канцелярии по кредитной части Министерства финансов. Действительный статский советник. В 1909 г. в связи с созданием Соединенного банка перешел в его Правление и оставался в нем до 1917 г. Одновременно с этим входил в правления большого числа различных акционерных обществ.

1065

Менжинский Вячеслав Рудольфович (1874–1934) — сын петербургского профессора, преподавателя Пажеского корпуса и Императорской Римско-католической духовной академии. Окончил юридический факультет Петербургского университета. В революционном движении с середины 1890-х гг. С декабря 1907 г. в эмиграции: жил в Бельгии, Англии, Италии, Франции, США, Швейцарии. В годы Первой мировой войны сотрудничал в газете «Наше слово». В 1915–1917 гг. работал в парижской конторе «Лионского кредита». По возвращении в Россию после Октябрьской революции в 1917–1918 гг. комиссар Военно-революционного комитета Петроградского совета при Министерстве финансов и Государственном банке. С ноября 1917 по январь 1918 г. заместитель наркома, затем нарком финансов по март 1918 г. С апреля 1918 г. генеральный консул РСФСР в Берлине. В 1919 г. назначен наркомом РКИ Украинской Советской Республики, в 1919–1923 гг. член Президиума ВЧК, в 1923–1926 гг. заместитель, а в 1926–1934 гг. председатель ОГПУ. Литератор.

1066

Список личного состава Министерства финансов за 1912 г. СПб., 1912. С. 33.

1067

См. также: Лукоянов И. В. «Не отстать от держав…» С. 299–327; Самойлов Н. А. Российские планы организации управления городом Дальний на рубеже XIX–XX вв. // Вестник Санкт-Петербургского ун-та. Сер. 2. 2008. Вып. 4. Ч. 1. С. 147.

1068

Барк П. Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи. Т. 1. С. 195.

1069

Шарапов С. Ф. У очага хищений. С. 537.

1070

Кстати, московский офис банка располагался по адресу Ильинка, 12. В этом прекрасном здании сейчас много важных государственных учреждений, включая Министерство культуры. А они плохое место не выберут.

1071

Коншин Алексей Владимирович (1859–?) — выпускник Московского государственного университета по математическому факультету (1881). В Министерстве финансов с 1890 г. С 1897 г. в Государственном банке. Управляющий банком в 1909–1914 гг. Затем по 1917 г. председатель Правления Русского торгово-промышленного банка. Кстати, единственный управляющий Государственным банком, родившийся в Москве.

1072

Барк П. Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи. Т. 2. С. 385–386.

1073

Необходимо отметить, что уже с 1889 г. германская разведка заметно активизировала свою работу на восточном направлении, для чего при Генеральном штабе была создана специальная «секция IIIb». Особое внимание уделялось подданным Российской империи немецкой национальности, в первую очередь офицерам запаса. При въезде в Германию «их методично допрашивали, а при выезде по возможности инструктировали» (Фляйшхауэр Е. И. Русская революция: Ленин и Людендорф [1905–1917]. М., 2020. С. 9). Могли ли немецкие спецслужбы пройти мимо молодого перспективного господина с такой характерной русской фамилией, как Барк? Вряд ли.

1074

Pares B. Sir Peter Bark // The Slavonic and East European Review. Vol. 16. London, 1937–1938. Р. 191.

1075

Уркарт (Уркварт/Эркарт) Джон Лесли (Lesley Urquhart; 1874–1933) — родившийся и проведший детство в Турции шотландский горный инженер и предприниматель. Прекрасно владел русским и азербайджанским языками.

1076

Норман Монтегю (Montagu Collet Norman; 1871–1950) — заместитель управляющего Банком Англии с 28 марта 1918 по 30 марта 1920 г. Управляющий Банком Англии с 1 апреля 1920 г.

1077

Шахт Яльмар (Hjalmar Schacht; 1877–1970) — немецкий экономист, банкир, с 1916 г. один из директоров НБГ, с 1922 г. директор «Данатбанка», с декабря 1923 по апрель 1930 г. президент Рейхсбанка. В 1930 г. из-за разногласий с правительством ушел из Рейхсбанка. Являлся представителем Дж. П. Моргана в Германии. В 1933 г. после прихода Гитлера к власти вернулся в Рейхсбанк. Оставался на посту президента банка до 1939 г., совмещая это с должностью министра экономики (август 1934 — ноябрь 1937 г.), хотя именно в этот период у него начинаются трения с Гитлером. В 1944 г. арестован гестапо при расследовании покушения на фюрера. Был оправдан в ходе Нюрнбергского процесса. В 1948 г. возвратился к прежней коммерческой деятельности, в 1953 г. опубликовал мемуары «76 лет моей жизни». В 1955 г. основал частный банкирский дом в Дюссельдорфе.

1078

Майский И. М. Воспоминания советского дипломата, 1925–1945 гг. Ташкент, 1980. С. 21–22.

1079

Декрет от 30 декабря 1917 г. / 12 января 1918 г. (Декреты Советской власти: в 18 т. М., 1957–2009. Т. 1. С. 308).

1080

«Старая Леди с Треднидл-стрит» (The Old Lady of Threadneedle Street) — общепринятое название Банка Англии в местной прессе.

1081

Беляев С. Г. П. Л. Барк и финансовая политика России. СПб., 2002. С. 27.

1082

Куликов С. В. «Непотопляемый Барк»: финансист и политик // Барк П. Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи. Т. 1. С. 75.

1083

Pares B. Sir Peter Bark. Р. 191.

1084

Ахамед Л. Повелители финансов. М., 2010. С. 34.

1085

Brown Shipley & Co. Limited — существующая и сегодня британская инвестиционная и кредитная компания со штаб-квартирой в Лондоне (рядом с главным историческим зданием Банка Англии), основанная в 1800 г. Предоставляет услуги, в т. ч. консультационные, частным и корпоративным клиентам в области планирования управления финансовыми активами, инвестициями и организации кредитования. С момента своего основания действовала как торговый банк, но с 1946 г. является компанией с ограниченной ответственностью. В последние годы заметно расширила свою деятельность, открыв новые офисы в Манчестере, Эдинбурге и Бирмингеме.

1086

Brown Brothers & Co. — основан в 1818 г. в Филадельфии как инвестиционный банк, просуществовал до 1931 г., когда слился с фирмой «Братья Харриман» (Harriman Brothers & Co.), образовав компанию по управлению активами и частными состояниями «Братья Браун, Харриман и К°» (Brown Brothers Harriman & Co.), существующую и по сей день.

1087

Ахамед Л. Повелители финансов. С. 33.

1088

Там же. С. 33, 37.

1089

Особенность перевода, имеется в виду управляющий Банком Англии.

1090

Ахамед Л. Повелители финансов. С. 82–83.

1091

Bank of England Archive. M7/156. The Bank of England, 1914–1921. Vol. 1. P. 1.

1092

Ахамед Л. Повелители финансов. С. 90.

1093

Виленкин Григорий Абрамович (1864–1930) — действительный статский советник, чиновник Министерства финансов, выходец из богатой еврейской семьи. Выпускник Дерптского университета. В Министерство финансов приглашен С. Ю. Витте в 1895 г. Поначалу назначен на должность помощника финансового агента в Лондоне, а с 1904 г. — финансовый агент правительства России в США, участник переговоров в Портсмуте в качестве секретаря и переводчика Витте. Затем с 1906 г. торговый представитель в Японии. В 1910 г. вновь в США. В России больше известен его родной младший брат — известный московский юрист и герой войны, полный георгиевский кавалер Александр Абрамович Виленкин (1883–1918), расстрелянный большевиками. Г. А. Виленкин был женат на Ирме Зелигман (Irma Seligman; 1871–1958) — дочери немецкого банкира Абрама Зелигмана (Abraham Seligman; 1833–1885), брата Иосифа Зелигмана (Joseph Seligman; 1819–1880), видного американского банкира, владельца банка «И. и В. Зелигман и Ко» (J. & W. Seligman & Co.), являвшегося одним из основателей «Стандард ойл компани» (Standard Oil Company) и «Дженерал моторс корпорейшн» (General Motors Corporation), инвестировавшего в железные дороги и ценные бумаги в России, строительство Панамского канала. Ирма приходилась двоюродной сестрой сверхбогатому американскому банкиру Исааку Ньютону Зелигману (Isaac Newton Seligman; 1855–1917) и внучкой основателям и совладельцам инвестиционного банка «Кун, Лёб и К°» (Kuhn, Loeb & Co.), выходцам из Германии Соломону Лёбу (Solomon Loeb; 1828–1903) и Абраму Куну (Abraham Kuhn; 1819–1892). Она также была племянницей чрезвычайно влиятельного американского банкира Джекоба (Якоба) Шиффа (был женат на Терезе — дочери Соломона Лёба и его супруги, сестры Абрама Куна). С 1875 г. Джекоб Шифф являлся компаньоном «Кун, Лёб и К°». Кстати, в 1883 г. другая дочь С. Лёба, Гута (1865–1956), стала женой Исаака Зелигмана.

1094

Коковцов В. Н. Из моего прошлого (1903–1919). Минск, 2004. С. 874.

1095

Наумов А. Н. Из уцелевших воспоминаний, 1868–1917: в 2 кн. Нью-Йорк, 1954–1955. Кн. 2. С. 367–368.

1096

Там же. С. 367.

1097

Кстати, великая княгиня Ксения Александровна перебралась в Англию, а великая княгиня Ольга Александровна осталась в Дании во дворце, где проживала до дня своей смерти императрица. Но довольно скоро ее оттуда с супругом и детьми попросили съехать по распоряжению короля Христиана Х. Пришлось им искать другое пристанище. Но это уже совсем другая история.

1098

Кузнецов В. В. По следам царского золота. СПб., 2003. С. 196–203.

1099

Вопросы истории. 2002. № 3. С. 110.

1100

Угет С. А. Финансово-экономический обзор С. Ш. А. за июль — сентябрь 1922 г.: Рукопись. Нью-Йорк, 1923. С. 2.

1101

Будницкий О. В. «Нерв войны». С. 777.

1102

Погребецкий Александр Ильич (1892–1952/53) — известный общественный деятель партии эсеров, экономист-востоковед, банкир, публицист, бонист. Работал «управляющим Народным банком» в Иркутске, а также в финансовых учреждениях правительства адмирала Колчака (с конца 1917 по декабрь 1919 г.). Затем возглавлял финансовую структуру Политического центра, контролировавшегося эсерами и меньшевиками. В 1920–1921 гг. управляющий Ведомством финансов Временного правительства Дальнего Востока — Приморской земской управы. С 1921 г. жил в Харбине. Работал высокооплачиваемым заведующим счетно-финансовым отделом Правления КВЖД. Получил советский паспорт, который впоследствии был аннулирован, но после продажи КВЖД китайцам в СССР не вернулся, а остался в Китае, где стал соучредителем Коммерческого банка. В 1948 г. после прихода к власти в Китае коммунистов переехал в Израиль.

1103

Бернацкий Михаил Владимирович (1876–1943) — экономист, профессор политической экономии и публицист. С 25 сентября 1917 г. министр финансов Временного правительства. Известен как «отец керенок». После октября арестован, освобожден, эмигрировал. Затем входил в состав различных «белых» правительств генералов Деникина и Врангеля, занимался финансовыми вопросами. После внезапного ухода из Одессы французских интервентов, когда эвакуировать ценности местного отделения Госбанка не успели, резво рванул в Константинополь, прихватив с собой значительные суммы наличных и ценных бумаг в валюте. Эти средства якобы потратил на нужды армии Деникина. Много разъезжал по западным столицам, размещая заказы на печать денег, а также выбивая средства, имевшиеся в распоряжении у Рафаловича, Замена, Угета (последний делился не очень охотно). После разгрома Врангеля бежал сначала в Италию, затем переехал в Париж.

1104

Миллер Карл Карлович (1874–1943) — агент Министерства финансов в Японии, родной брат генерала Евгения Карловича Миллера, заведовавшего финансовыми вопросами у генерала Врангеля; с 1930 по 1937 г. возглавлял Русский общевоинский союз (РОВС). Был похищен агентами НКВД в Париже и вывезен в СССР, где расстрелян.

1105

Погребецкий А. И. Денежное обращение и денежные знаки Дальнего Востока за период Войны и Революции (1914–1924). Харбин, 1924. С. 12.

1106

Шигалин Г. И. Военная экономика в Первую мировую войну. М., 1956. [Интернет-ресурс].

1107

Авербах Е. И. Законодательные акты, вызванные войною 1914–1916 гг.: в 4 т. Пг., 1915–1916. Т. 2. С. 526–527.

1108

Рыков Алексей Иванович (1881–1938) — революционер, советский партийный и государственный деятель. В 1918–1921 гг. председатель ВСНХ РСФСР, чрезвычайный уполномоченный по снабжению Красной армии (Чусоснабарм). В 1921–1923 гг. заместитель председателя Совнаркома и СТО. С февраля 1924 по 1929 г. председатель Совнаркома СССР, а по существу, премьер-министр. Член Политбюро ЦК РКП(б)/ВКП(б) в 1922–1930 гг. Арестован в феврале 1937 г., расстрелян в марте 1938 г.

1109

Либерман С. Дела и люди: На советской стройке. Нью-Йорк, 1944. [Интернет-ресурс]. Гл. VII.

1110

Гуль Р. Я унес Россию: Апология эмиграции: в 3 т. Нью-Йорк, 1984–1989. Т. 2. С. 245.

1111

Красин Л. Б. Письма жене и детям, 1917–1926 // Вопросы истории. 2002. № 2. С. 112–113.

1112

Дмитриевский Сергей Васильевич (1893–1964) — учился на юридическом факультете Санкт-Петербургского университета, сотрудничал в различных периодических изданиях. В молодости участвовал в революционном движении — примкнул к эсерам, подвергался арестам. До 1918 г. выступал в прессе с антибольшевистских позиций. Но затем перешел на сторону РКП(б). С 1919 г. в советском аппарате. В 1920–1921 гг. начальник Административного управления, управделами НКПС. С февраля 1922 г. уполномоченный НКПС при РЖМ. Затем с ноября 1924 г. управделами НКИД СССР, в 1920-х гг. управделами/советник торговых представительств в Берлине и с июня 1927 г. в Швеции. С 1930 г. невозвращенец. Поначалу обосновался в Париже, но затем перебрался в Стокгольм, где занимался преподаванием. Автор ряда публикаций.

1113

Дмитриевский С. В. Сталин: Предтеча национальной революции. М., 2003. С. 300.

1114

Вопросы истории. 2002. № 2. С. 93.

1115

Там же. С. 92.

1116

Там же. С. 112.

1117

Ломоносов Ю. В. В Народном комиссариате путей сообщения (ноябрь 1919 — январь 1920) // Минувшее: Исторический альманах (Париж). 1991. № 10. С. 43.

1118

Ломоносов Юрий Владимирович (1876–1952) — выпускник Московского кадетского корпуса, окончил Санкт-Петербургский институт инженеров путей сообщения. Работал на различных должностях на железных дорогах. Довольно быстро, несмотря на молодость, стал профессором Киевского политехнического института (1901–1907), а также Варшавского политехнического института и Института инженеров путей сообщения. В 1905 г. защитил докторскую диссертацию по динамике локомотивов. С 13 лет вел дневник. Автор многотомных воспоминаний, которые, впрочем, как мне известно, пока не опубликованы. В 1897 г. женился на дочери управляющего Московско-Казанской железной дорогой Софье Александровне Антонович. В браке родились дети — Мария и Владимир. После развода с первой женой по результатам бурного романа сочетался браком со своей бывшей секретаршей Раисой Николаевной (Ревеккой Израилевной) Розен, которая была моложе его на 12 лет. Кстати, тоже отметилась в революционном движении, за что даже провела четыре месяца в тюрьме. Сын — Георгий (р. 1908).

1119

Вопросы истории. 2002. № 2. С. 100.

1120

Там же. № 3. С. 88.

1121

Либерман С. Дела и люди. Гл. ХI.

1122

Высший совет народного хозяйства (ВСНХ) — орган управления народным хозяйством РСФСР с 1917 по 1932 г. Действовал при Совете народных комиссаров (СНК) с задачей организации «народного хозяйства и государственных финансов». Своеобразный межотраслевой народный комиссариат. Руководство деятельностью ВСНХ осуществляли пленум, Президиум и бюро.

1123

Ларсонс [Лазерсон] М. Я. В советском лабиринте: Эпизоды и силуэты. Париж, 1932. С. 115.

1124

Бахметьев Борис Александрович (1880–1951) — русский ученый и общественный деятель, профессор Петербургского политехнического института. Крупный специалист в области гидродинамики, оставивший заметный след как в отечественной, так и в американской науке (в эмиграции профессор Колумбийского университета в Нью-Йорке). В 1917 г. назначен заместителем министра торговли и промышленности Временного правительства. С апреля 1917 г. посол России в США. Коллекционер произведений российской живописи. До назначения послом являлся в США представителем Общеземского и Городского союзов.

1125

Генис В. Д. Неверные слуги режима: Первые советские невозвращенцы (1920–1933): в 2 кн. М., 2009–2012. Кн. 1. С. 440.

1126

Sutton A. S. Wall Street and the Bolshevik Revolution. 2001. [Интернет-ресурс]. Chap. IХ.

1127

Совет по военной торговле США (U. S. War Trade Board) создан декретом президента США в октябре 1917 г. В его функции входил контроль за экспортно-импортными операциями с целью предотвращения использования противниками стратегических товаров и финансовых ресурсов США. В ноябре 1918 г. совет учредил специальное «русское бюро» (War Trade Board of the United States Russian Bureau) по экономическому содействию России — понятно, антибольшевистским силам.

1128

Чадборн Томас (Thomas Lincoln Chadbourne; 1871–1938) — известный американский юрист, причастный к созданию многих транснациональных корпораций. Особенно прославился в годы Великой депрессии. Был очень близок к президенту США В. Вильсону.

1129

Иголкин А. А. Ленинский нарком: у истоков советской коррупции // Новый исторический вестник. 2004. № 1(10). С. 24.

1130

Вопросы истории. 2002. № 2. С. 98–99.

1131

Троцкий Л. Моя жизнь: Опыт автобиографии: в 2 т. Берлин, 1930. Т. 2. С. 198.

1132

Петерс Яков Христофорович (1886–1938) — российский революционер. Заместитель председателя ВЧК. Участник революционных событий 1905–1907 гг. Был арестован, но оправдан в конце 1908 г. Бежал в Гамбург, потом перебрался в Лондон. В Англии в декабре 1910 г. арестовывался по подозрению в участии в ограблении, при котором были убиты полицейские. Отпущен судом через 5 месяцев за недостатком доказательств. В Лондоне женился на дочери банкира, хотя до этого крутил роман с Клэр Шеридан. В 1914 г. в семье Петерса родилась дочь. До 1917 г. являлся управляющим отдела импорта крупной торговой компании. После Февральской революции 1917 г. через Мурманск возвратился в Петроград. С октября член Коллегии ВЧК, заместитель Ф. Э. Дзержинского. Зимой 1919–1920 гг. заместитель председателя Особого комитета СТО по проведению военного положения на железных дорогах. После упразднения в феврале 1922 г. ВЧК начальник Восточного отдела Государственного политического управления при НКВД РСФСР (ГПУ, с ноября 1923 г. ОГПУ при СНК СССР). Затем занимался разведкой. В октябре 1929 г. освобожден от обязанностей члена Коллегии ОГПУ, работал в партийных органах. Расстрелян.

1133

Ломоносов Ю. В. В Народном комиссариате путей сообщения. С. 18.

1134

Там же.

1135

Там же. С. 16.

1136

Советские власти продолжали печатать «керенки» нон-стоп до тех пор, пока не истощились запасы бумаги и краски.

1137

Либерман С. Дела и люди. Гл. Х.

1138

Ломоносов Ю. В. В Народном комиссариате путей сообщения. С. 16.

1139

Генис В. Д. Неверные слуги режима. Кн. 1. С. 442.

1140

Лазерсон/Ларсонс Морис/Моисей Яковлевич (при рождении: Лазерсон Матасия Зусманович; 1887–1951/1952) — выпускник юридического факультета Санкт-Петербургского университета 1910 г. (по другим данным, окончил политехнический институт в Риге). Возможно, имел два образования. Занимался адвокатской практикой. С 1914 г. управляющий делами правления, директор торгового отдела крупной горнодобывающей компании со штаб-квартирой в Санкт-Петербурге. После октября 1917 г. вроде бы в оппозиции, но с сентября 1918 г. (по протекции Крестинского) — финансовый советник советского постпредства в Германии. Затем в НКФ. В тот период тесно связан с В. Р. Менжинским, тогда генеральным консулом в Берлине. В ходе одной из командировок якобы не смог вернуться в Россию, получил латвийское гражданство и осел в Германии. В 1920–1921 гг. в РЖМ — финансовый советник. Выполнял секретные миссии по продаже золота в Скандинавии, Испании, Италии, Франции, Германии, Швейцарии. В 1923–1925 гг. заместитель начальника Валютного управления НКФ. Занимался продажей драгметаллов и культурных ценностей за рубежом. В апреле 1925 г. отказался вернуться из загранкомандировки и стал невозвращенцем. Осел в Латвии, сменив фамилию на Ларсонс. Избирался депутатом сейма. В 1939 г. эмигрировал в США. По другим источникам, поселился в Швейцарии, во времена Гитлера работал на немецкие газеты. С 1940 г. жил в Сиднее, работал журналистом на радио, активно участвовал в деятельности еврейских организаций. В 1945 г. стал британским подданным. Оставил мемуары.

1141

Ларсонс М. Я. В советском лабиринте. С. 115–116.

1142

Вопросы истории. 2002. № 2. С. 111, 112.

1143

Ленин В. И. ПСС. Т. 51. С. 100.

1144

Гуль Р. Я унес Россию. Т. 2. С. 260.

1145

Юденич Николай Николаевич (1862–1933) — генерал от инфантерии. Участник русско-японской войны, ранен. В Первую мировую войну сражался на Кавказском фронте с турками. Уволен Керенским из армии. Нелегально перешел в Финляндию в январе 1919 г. При финансовой помощи адмирала Колчака в сентябре — октябре 1919 г. организовал второй поход на Петроград силами Северо-Западной армии. К середине октября белые вышли на подступы к Петрограду и взяли Царское Село. 22 октября красные перешли в контрнаступление. Остатки белых войск отступили в Эстонию, где были разоружены. С весны 1920 г. в эмиграции во Франции. Отошел от политической деятельности.

1146

Нагловский Александр Дмитриевич (1885–1941) — член РСДРП, меньшевик, с 1917 г. — большевик. Окончил Институт инженеров путей сообщения. С 1921 по 1922 г. уполномоченный НКВТ в Италии. В 1922–1923 гг. сотрудник РЖМ, затем в торгпредстве в Германии. Невозвращенец с 1929 г.

1147

Зиновьев Григорий Евсеевич (Радомысльский Овсей-Герш Аронович; 1883–1936) — советский политический деятель, один из главных лидеров партии. Кандидат в члены, член Политбюро ЦК РКП(б)/ВКП(б) (1919–1921, 1921–1926), Оргбюро ЦК РКП(б) (1923–1924). Выходец из состоятельной семьи. Член партии с 1901 г. С 1902 г. в эмиграции (Берлин, Париж, Берн). Участник революции 1905 г. Затем снова в эмиграции. С декабря 1917 г. председатель Петроградского совета, руководил обороной города. Отличался особой жестокостью. С марта 1919 по 1926 г. возглавлял Коминтерн. Ушел с поста в результате конфликта со Сталиным. Трижды исключался из партии. Расстрелян. Этим и ограничусь.

1148

Эрлихман В. В. Леонид Красин: Красный лорд. М., 2022. С. 251–252.

1149

Вопросы истории. 2002. № 3. С. 81.

1150

Там же. С. 91.

1151

Ломоносов Ю. В. В Народном комиссариате путей сообщения. С. 24.

1152

Там же. С. 42.

1153

Фомин Василий Васильевич (1884–1938) — из рабочих, российский революционер и советский государственный деятель. Участник революции 1905–1907 гг. Был арестован. В 1918–1920 гг. член Коллегии и начальник отделов ВЧК, комиссар Центрального управления военных сообщений. С 1921 г. заместитель наркома путей сообщения. Затем работал на руководящих должностях в правительстве. Расстрелян в 1938 г. (Генис В. Д. Неверные слуги режима. Кн. 1. С. 446).

1154

Ломоносов Ю. В. В Народном комиссариате путей сообщения. С. 19.

1155

Там же. С. 38.

1156

Ларсонс М. Я. В советском лабиринте. С. 116.

1157

Там же. С. 119.

1158

Там же.

1159

Фотиева Лидия Александровна (1881–1975) — личный секретарь Ленина (1918–1924), член партии большевиков с 1904 г., секретарь СНК и Совета труда и обороны в 1918–1930 гг. Окончила гимназию в Рязани, училась в Московской консерватории (1899–1917). За участие в студенческом движении была сослана в Пермь. Поддерживала переписку с супругой Ленина Н. К. Крупской. В 1904–1905 гг. находилась в эмиграции в Женеве и Париже. В 1934 г. окончила Плановую академию, затем работала в Главэнерго, Всесоюзном теплотехническом институте. С 1938 г. сотрудник Центрального музея В. И. Ленина. Автор воспоминаний о В. И. Ленине. По дороге на работу частенько бросается в глаза указатель — ул. Фотиевой. Кстати, помимо Москвы ее имя носит улица и в Санкт-Петербурге.

1160

Бричкина Софья Борисовна (1883–1967) — с 1919 г. заведующая канцелярией, секретарь СНК (куда переведена решением пленума ЦК от 4 мая 1919 г.: Известия ЦК КПСС. 1989. № 12. С. 158), секретарь-протоколист Политбюро ЦК и пленумов ЦК, одновременно заместитель управляющего делами ЦК партии. Больше известна как «заместитель Фотиевой». Пользовалась покровительством особо доверенного лица Ленина, Марии Игнатьевны Гляссер. По воспоминаниям современников, была большой интриганкой. В 1921–1935 гг. работала в Коминтерне. Якобы была в курсе дел по финансированию зарубежных компартий. См.: Лев Мехлис: Тень вождя. М., 2018.

1161

Ломоносов Ю. В. В Народном комиссариате путей сообщения. С. 29.

1162

Там же. С. 39.

1163

Ларсонс М. Я. В советском лабиринте. С. 116.

1164

Иголкин А. А. Ленинский нарком. С. 50.

1165

Ломоносов Ю. В. В Народном комиссариате путей сообщения. С. 50.

1166

Сохранилось воспоминание современника о своеобразной манере Ф. Э. Дзержинского участвовать в заседаниях СНК. «Не помню, чтоб Дзержинский просидел когда-нибудь заседание совнаркома целиком, — пишет невозвращенец Нагловский. — Но он очень часто заходил, молча садился и так же молча уходил среди заседания. Высокий, неопрятно одетый, в больших сапогах, грязной гимнастерке, Дзержинский в головке большевиков симпатией не пользовался. Но к нему люди были „привязаны страхом“. И страх этот ощущался даже среди наркомов. У Дзержинского были неприятные прозрачные больные глаза. Он мог длительно „позабыть“ их на каком-нибудь предмете или на человеке. Уставится и не сводит стеклянные с расширенными зрачками глаза. Этого взгляда побаивались многие» (Гуль Р. Я унес Россию. Т. 2. С. 249). Наверное, трудно ожидать объективности от человека, ставшего на путь предательства, особенно если это касается главного чекиста. Но мне представляется интересным само восприятие революционной реальности эмиграцией: что было важным для нее в советских лидерах, что видели одни и чего не видели другие?

1167

Ломоносов Ю. В. В Народном комиссариате путей сообщения. С. 40–41.

1168

Там же. С. 41.

1169

Trotsky L. My Life: An Attempt of Autobiography. New York, 1930. Р. 364–365.

1170

Троцкий Л. Моя жизнь. Т. 2. С. 197–198.

1171

Ломоносов Ю. В. В Народном комиссариате путей сообщения. С. 51, 52.

1172

Михайлов И. Д. Эволюция русского транспорта, 1913–1925. М., 1925. С. 111–112.

1173

Колышко И. И. Великий распад: Воспоминания. СПб., 2009. С. 265.

1174

Государственный банк РСФСР был восстановлен 4 октября 1921 г. В состав его первого Правления входили Г. М. Аркус, С. Я. Гинцбург, А. И. Ефимович, З. С. Каценеленбаум, Н. Н. Кутлер, П. А. Садырин, Я. Н. Таргулов, Н. Г. Туманов, А. Г. Хрущев, А. И. Швецов, А. Л. Шейнман, М. Е. Шефтель и А. Д. Шлезингер. Я специально привел имена этих людей, многие из них оставили заметный след в экономической истории страны, но судьба их зачастую трагична. Затем были созданы Всероссийский кооперативный банк (февраль 1922 г.), Промышленный банк (сентябрь 1922 г.), Сельскохозяйственный банк (февраль 1924 г.).

1175

По следам золота царской России // Исторический архив. 1994. № 1. С. 127.

1176

Архив русской революции. 1991. Т. 5–6. С. 103.

1177

Toniolo G. Central Bank Cooperation at the Bank for International Settlement, 1930–1973. New York, 2005. P. 205.

1178

Ларсонс М. Я. В советском лабиринте. С. 126.

1179

Sylvester A. J. Life with Lloyd George: The Diary of A. J. Sylvester. London, 1975. Р. 146.

1180

В последующем Красин и Ллойд-Джордж встречались многократно. Только в июне 1920 г. таких личных встреч было не менее трех — 7-го, 16-го и 29-го. Всего же, с некоторыми перерывами, переговоры шли полгода.

1181

Керзон Джордж Натаниел (George Nathaniel Curzon, Lord; 1859–1925) — английский государственный деятель, публицист и путешественник. В 1899–1906 гг. вице-король Индии, с 23 октября 1919 по 22 января 1924 г. министр иностранных дел, один из главных организаторов интервенции против Советской России. К слову, с января по декабрь 1916 г. Керзон возглавлял Комитет по контролю за тоннажем (Shipping Control Committee), где всячески противился выделению достаточного количества транспортных судов для военных поставок в Россию.

1182

Майский И. М. Воспоминания советского дипломата, 1925–1945 гг. Ташкент, 1980. С. 127.

1183

Bennet G. H. British Foreign Policy during the Curzon Period, 1919–1924. London, 1995. P. 192.

1184

White S. Britain and the Bolshevik Revolution: A Study in the Politics of Diplomacy, 1920–1924. London, 1979. P. 3.

1185

Philips T. The Secret Twenties: Intelligence, the Russians and the Jazz Age. London, 2017. [Интернет-ресурс].

1186

Высший экономический совет (Supreme Economic Council) — создан в феврале 1919 г. на Парижской мирной конференции, по сути — орган Антанты.

1187

Lord Riddell’s Intimate Diary of the Peace Conference and after, 1918–1923. London, 1934. Р. 199.

1188

White S. Britain and the Bolshevik Revolution. P. 3–4.

1189

После высадки англичан в Архангельске и Мурманске 4 августа 1918 г. ВЧК были арестованы свыше 200 граждан Великобритании и Франции. Закрыто британское представительство. Далее события развивались по нарастающей. Вслед за убийством Урицкого и покушением на Ленина 30 августа 1918 г. захвачено английское посольство в Петрограде, а попытавшийся противодействовать этому военно-морской атташе капитан Ф. Н. А. Кроми убит. В руки нападавших попало значительное количество документов. В начале сентября состоялся суд над главой британского представительства Р. Б. Локкартом. Его приговорили к расстрелу вместе с другими британскими подданными. В ответ англичане арестовали М. М. Литвинова, который в итоге и был обменян на задержанных в России иностранцев. Литвинов покинул Англию 28 сентября и уже между 4 и 7 октября 1918 г. находился в Стокгольме.

1190

Ларсонс [Лазерсон] М. Я. В советском лабиринте: Эпизоды и силуэты. Париж, 1932. С. 134.

1191

Копию документа см.: Мосякин А. Г. Золото Российской империи и большевики, 1917–1922: Документы с комментариями и анализом: в 3 т. М., 2021. Т. 3. С. 87.

1192

Формально в мае 1920 г. было подписано соглашение (так называемое красинское) между Центросоюзом и «Шведским объединением по экспорту», в соответствии с которым осуществлен обмен торговыми делегациями. Но по факту эти представительства выполняли более широкие функции и действовали в таком качестве вплоть до установления между Швецией и СССР дипломатических отношений.

1193

О’Коннор Т. Э. Инженер революции: Красин и большевики, 1870–1926. М., 1993. С. 214.

1194

Фляйшхауэр Е. И. Русская революция: Ленин и Людендорф (1905–1917). М., 2020. С. 43.

1195

Либерман С. Дела и люди: На советской стройке. Нью-Йорк, 1944. [Интернет-ресурс]. Гл. X.

1196

Bennet G. H. British Foreign Policy during the Curzon Period. P. 192.

1197

Lord Riddell’s Intimate Diary of the Peace Conference and after. Р. 198.

1198

Танака Гиити (1863–1929) — в будущем известнейший японский военный и государственный деятель, а с сентября 1898 по апрель 1902 г. — помощник военного атташе в Санкт-Петербурге. Судя по всему, это был незаурядный разведчик. Настолько хорошо выучил русский язык, что каждое воскресенье посещал литургию в православной церкви. Первый боевой опыт получил еще до назначения в Россию в ходе Первой японо-китайской войны (июль 1894 — апрель 1895 г.). Участвовал в войне с Россией в качестве адъютанта генерала Гэнтаро Кодамы. В итоге этот выходец из самурайской семьи не только стал бароном, полным генералом, министром армии, но и премьер-министром Японии (1927–1929), министром иностранных и внутренних дел, по делам колоний. Именно он вошел в историю как автор знаменитого Меморандума Танаки, в котором излагался план стратегии завоевания мира Японией. Принимал активное участие в японской интервенции в Приморье, поддержке белого движения. Его судьба — еще одно подтверждение того, какое значение придавало руководство Японии работе против России: для нее отбирали лучших из лучших.

1199

Фляйшхауэр Е. И. Русская революция. С. 38.

1200

Третье сражение на Эне (27 мая — 6 июня 1918 г.). Немецкие войска к 3 июня подошли к Парижу на 56 км.

1201

Встреча была организована германскими военными с соблюдением мер предосторожности в одном из имений недалеко от французской крепости Манбенде. Причем в целях конспирации небольшой замок, куда прибыл немецкий военачальник всего лишь с тремя сопровождающими, включая водителя, даже не охранялся.

1202

Ludendorff E. My War Memories. 2 vols. London, 1919. Vol. 2.P. 413.

1203

Красин Л. Б. Письма жене и детям, 1917–1926 // Вопросы истории. 2002. № 2. С. 100.

1204

Скоропадский Павел Петрович (1873–1945) — генерал-лейтенант русской армии. После потери власти в Киеве бежал в Германию, где и погиб во время авианалета в конце Второй мировой войны.

1205

Вопросы истории. 2002. № 2. С. 108.

1206

Письма Л. Б. Красина к Т. В. Миклашевской-Красиной // Вопросы истории. 2005. № 10. С. 64.

1207

Советско-германские отношения от переговоров в Брест-Литовске до подписания Рапалльского соглашения: в 2 т. М., 1968–1971. Т. 1. С. 641.

1208

Исторический архив. 1998. № 1. С. 137.

1209

Москва, со своей стороны, также считала подобный вариант несправедливым и неоднократно требовала вернуть золото «в полное распоряжение советского правительства». Но, понятно, безрезультатно (Политбюро ЦК РКП[б] — ВКП[б] и Европа: Решения «особой папки», 1923–1939. М., 2001. С. 131). В итоге французам все же пришлось отдать англичанам половину в счет оплаты предыдущих военных поставок.

1210

Ullman J. R. Anglo-Soviet Relations, 1917–1921. 3 vols. Princeton, N. J., 1961–1972. Vol. 3: The Anglo-Soviet Accord. P. 455.

1211

О’Коннор Т. Э. Инженер революции. С. 121.

1212

Вопросы истории. 2002. № 2. С. 101.

1213

Фляйшхауэр Е. И. Русская революция. С. 43.

1214

Krasin L. Leonid Krasin: His Life and Work, by his wife Lubow Krasin. London, 1929. P. 31.

1215

Тиссен Ф. Я заплатил Гитлеру: Исповедь немецкого магната, 1939–1945. М., 2008. С. 74.

1216

Вопросы истории. 2002. № 1. С. 87–88.

1217

Геддес Эрик (Eric Campbell Geddes; 1875–1937) — бизнесмен, представитель консерваторов, депутат парламента, человек бурной биографии, несмотря на аристократическое происхождение, проработавший несколько лет в США рабочим-металлургом. Имел большой опыт строительства и эксплуатации железных дорог. С 1917 г. первый лорд Адмиралтейства. В 1919 г. назначен министром транспорта.

1218

Иванов А. А. Теория малых войн и деятельность британских спецслужб на Русском Севере в 1918 году // Новейшая история России. 2018. Т. 8. № 2. С. 310.

1219

Grieves K. Sir Eric Geddes: Business and Government in War and Peace. New York, 1989. P. 56.

1220

Межсоюзнический Высший военный комитет (Supreme War Council) был создан после революции 1917 г. в России для координации военной стратегии. В него вошли представители Великобритании, Франции, Италии, США и Японии. Штаб находился в Версале.

1221

Kennan G. F. Soviet-American Relations, 1917–1920. 2 vols. Princeton, N. J., 1989. Vol. 2: The Decision to Intervene. P. 377.

1222

Иванов А. А. Теория малых войн и деятельность британских спецслужб на Русском Севере в 1918 году. С. 310.

1223

Документы внешней политики СССР. Т. 1. М., 1957. С. 446.

1224

Декреты Советской власти: в 18 т. М., 1957–2009. Т. 3: 11 июля — 9 ноября 1918 г. С. 578.

1225

Чичерин Георгий Васильевич (1872–1936) — революционер, потомственный дипломат-дворянин, нарком иностранных дел РСФСР и СССР (1918–1930). Полиглот, эрудит, хороший музыкант. С золотой медалью окончил гимназию, затем историко-филологический факультет Петербургского университета. С 1898 г. сотрудник МИД. В 1904 г. выехал на лечение в Германию, формально не прекращая работу в МИД. Однако, скорее всего, это произошло по причине его увлечения левыми идеями, сотрудничества с меньшевиками, а также гомосексуализма. В 1907 г. избран секретарем Заграничного центрального бюро РСДРП. Вскоре арестован в Берлине за использование чужих документов и выслан из страны. Перебрался в Париж, где активно сотрудничал с левыми и занимался публицистикой. Затем обосновался в Бельгии, но с началом Первой мировой войны переехал в Лондон. Сотрудничал с социалистами, занимался сбором денег для партийной работы. После Февральской революции 1917 г. занимался отправкой политэмигрантов в Россию, но в августе был арестован британскими властями. В январе 1918 г. под давлением советского правительства освобожден и прибыл в Петроград. Тогда же назначен заместителем наркома иностранных дел Троцкого. Подписал Брестский мир. С марта 1918 г. нарком иностранных дел. Был с Литвиновым в натянутых отношениях. Много болел, подолгу лечился за границей, не торопясь с возвращением в СССР. И только после бегства в Париже советника посольства Беседовского в январе 1930 г. Чичерина вынудили вернуться в Москву. В июле он ушел с поста наркома. Написал книгу о творчестве Моцарта.

1226

Советско-германские отношения от переговоров в Брест-Литовске до подписания Рапалльского соглашения. Т. 1. С. 642.

1227

Вопросы истории. 2002. № 2. С. 109.

1228

Глазенапп Отто Георг, фон (Otto Georg von Glasenapp; 1853–1928) — экономист, публицист, вице-президент Рейхсбанка.

1229

Ларсонс [Лазерсон] М. Я. На советской службе: Записки спеца. Париж, 1930. С. 42.

1230

Вопросы истории. 2002. № 2. С. 111.

1231

Эрлихман В. В. Леонид Красин: Красный лорд. М., 2022. С. 399.

1232

Вопросы истории. 2002. № 5. С. 93.

1233

Ломоносов Ю. В. В Народном комиссариате путей сообщения (ноябрь 1919 — январь 1920) // Минувшее: Исторический альманах (Париж). 1991. № 10. С. 18.

1234

Фляйшхауэр Е. И. Русская революция. С. 45.

1235

Комаров Александр Виссарионович (1830–1904) — русский генерал, участник Кавказской войны и туркестанских походов.

1236

Полагаю необходимым заметить, что и в дальнейшем события в Афганистане оказывали заметное влияние на курс российской валюты. Причем далеко не всегда колебания курса рубля и российских ценных бумаг вызывались реальными событиями. Иногда они происходили в результате несогласованности действий самих российских ведомств. Так, МИД, руководствуясь какими-то собственными соображениями, иногда осуществлял подмену телеграмм, поступивших от дипломатических представителей России за рубежом. «Достоверная информация» сочинялась в самом министерстве, а затем передавалась прессе. Курс скакал, а Вышнеградский, который, как свидетельствует С. Ю. Витте, крайне болезненно относился к этому вопросу, хватался за сердце. Министр финансов, будучи «очень обеспокоен понижением курса», слал в МИД записки, требуя опровержений, не подозревая, «что телеграмма исходит от министерства» иностранных дел. Глава внешнеполитического ведомства Гирс «отвечает ему, что подобное опровержение в настоящий момент невозможно, но что мы надеемся в скором времени иметь возможность успокоить биржу». В МИД же довольны: «В смысле политическом телеграмма эта дала превосходные результаты: в Англии взволновались…» А далее: «Военный министр, которого г. Гирс конфиденциально ознакомил со своей точкой зрения, горячо его благодарил; государь также вполне его одобрил» (Дневник В. Н. Ламздорфа [1886–1890]. М.; Л., 1926. С. 115–116). Конечно, один Вышнеградский оставался в неведении. Тогда никто не говорил о «фейковых новостях», но подобная тактика широко практиковалась во многих странах. Вспомните хотя бы «совершенно точные сведения от нашего собственного корреспондента» в произведениях Ярослава Гашека.

1237

В 1885 г. чрезвычайные военные расходы Великобритании на мобилизацию сухопутных войск и подготовку военно-морских сил к войне с Россией составили 9,45 млн ф. ст. (Кауфман И. И. Государственный долг Англии с 1688 по 1890 г.: Опыт ист. — стат. моногр. кредит. операций, производившихся в Англии в связи с экстраордин. финансами. СПб., 1893. С. 253).

1238

Ленин В. И. ПСС. Т. 28. С. 668 (тетрадь «Эгельгаф»).

1239

АВПРИ. Ф. 133. Оп. 470. Д. 49 (1885). Л. 14.

1240

Сборник договоров России с другими государствами, 1856–1917. М., 1952. С. 264–266.

1241

Lord Riddell’s Intimate Diary of the Peace Conference and after. Р. 198.

1242

Документы внешней политики СССР. Т. 3. М., 1959. С. 17.

1243

White S. Britain and the Bolshevik Revolution. P. 8.

1244

Дустдар Эхсанулла-хан (1884–1938) — иранский революционный деятель, секретарь Иранской коммунистической партии, военный комиссар Персидской Советской Социалистической Республики. И хотя фамилию Дустдар можно примерно перевести с персидского как «имеющий друзей», он в конце концов вступил в конфликт с Мирзой Кучек-ханом. Не вдаваясь в детали гилянской трагедии, отмечу только, что после ухода Красной армии из Персии и разгрома революционеров Дустдар бежал в Азербайджан. Далее его судьба сложилась типично для многих иностранных деятелей, укрывшихся в СССР: в 1938 г. он попал под каток репрессий и был расстрелян. Реабилитирован по-смертно.

1245

Кучек-хан Мирза (1880/1881–1921) — иранский революционер, основатель движения дженгелийцев, возглавивший в 1914 г. восстание против шахских властей в провинции Гилян. Выступление дженгелийцев было подавлено, во многом благодаря поддержке со стороны войск царской России. Лишь после их ухода Кучек-хан смог вернуться в Гилян и вновь поднять восстание, на этот раз уже при поддержке советских властей. После высадки в Энзели десанта РККА в мае 1920 г. активно сотрудничал с советским командованием. С июля 1920 по сентябрь 1921 г. возглавлял Гилянскую Советскую Республику. Вступил с персидскими коммунистами в конфликт по аграрному вопросу, который разрушил этот временный союз. Началось взаимное истребление. Центральные власти воспользовались смутой и разгромили силы повстанцев. «Маленький хан», а именно так переводится его имя, бежал в горы, где и был убит и обезглавлен стражниками одного из местных землевладельцев. Голову бунтовщика выставили в Реште на всеобщее обозрение. Следует отметить, что Мирза Кучек-хан очень почитаем в современном Иране. О его жизни снимают многосерийные телефильмы, где он предстает борцом с шахской тиранией и русскими, а затем и советскими агрессорами. Именно на большевиков, предавших его на определенном этапе борьбы, и возлагается ответственность за гибель иранской легенды. Я уже писал, что улица у российского посольства носит его имя. Это сделано еще во времена СССР с явным умыслом досадить Москве. Надо сказать, иранцам не откажешь в чувстве весьма циничного юмора. Находящееся неподалеку от российского комплекса посольство Великобритании выходит своими стенами на улицу имени Бобби Сэндса (1954–1981) — бывшего члена британского парламента и по совместительству боевика Ирландской республиканской армии (ИРА), умершего в английской тюрьме в результате упорной многодневной голодовки. На его похороны пришло более 100 тыс. чел. Такова судьба борцов-идеалистов что в Иране, что в Великобритании.

1246

Документы внешней политики СССР. Т. 3. С. 17.

1247

Либерман C. Дела и люди. Гл. Х.

1248

Вопросы истории. 2002. № 2. С. 101.

1249

Любимов Н. Н., Эрлих А. Н. Генуэзская конференция: Воспоминания участников. М., 1963. С. 137–138. Цит. по: Эрлихман В. В. Леонид Красин. С. 328.

1250

Lord Riddell’s Intimate Diary of the Peace Conference and after. Р. 204.

1251

«Аркос» — All-Russian Cooperative Society Limited (Arcos Ltd.). Компания со временем обзавелась не только собственным офисом в центре лондонского Сити, но и имела контролируемый ею банк «Аркос банкинг корпорейшн» (Arcos Banking Corporation Ltd; уставный капитал 700 тыс. ф. ст.).

1252

Уайз/Вайз Фрэнк (Edward Frank Wise; 1885–1933) — британский экономист, активист Лейбористской партии, член парламента (1929–1931). Во время Первой мировой войны в 1914–1915 гг. являлся секретарем Англо-Русского комитета по снабжению (занимался закупкой боеприпасов). Затем сотрудник военного кабинета, Министерства продовольствия и Совета по торговле. Отвечал за переговоры по подготовке англо-советского торгового соглашения 1921 г., возглавлял межведомственную комиссию по России. Являлся советником и входил в близкое окружение Ллойд-Джорджа, которому был обязан карьерой. Поддерживал близкие отношения с Красиным. Занимал высокие посты в администрации по делам сотрудников государственной службы. Однако в марте 1923 г. из-за своей независимой позиции вступил в конфликт с властями и после увольнения занял пост директора лондонского торгового представительства Центросоюза (СССР). Работал в данной должности до своей смерти, несмотря на все проблемы в британо-советских отношениях. Всегда выступал за установление полных дипломатических отношений между Москвой и Лондоном. Часто бывал в СССР.

1253

Ленин В. И. ПСС. Т. 51. С. 430, примеч.

1254

Документы внешней политики СССР. Т. 2. М., 1958. С. 564.

1255

Lord Riddell’s Intimate Diary of the Peace Conference and after. Р. 204.

1256

Либерман С. Дела и люди. Гл. ХIV.

1257

Чичерин был освобожден из английской тюрьмы 3 января и прибыл в Петроград 18 января 1918 г.

1258

Нагловский А. Д. Леонид Красин // Новый журнал. 1966. № 82. С. 215.

1259

Воровский Вацлав Вацлавович (1871–1923) — внук участника Польского восстания 1863 г., родился в Москве в семье потомственного дворянина, в революционном движении с середины 1890-х гг. В 1905–1907 гг. участвовал в обслуживании нелегальных транспортных путей РСДРП. Перед Первой мировой войной жил в Петербурге, работал в АО «Электросила», а затем в фирме «Сименс-Шуккерт». Осенью 1915 г. сменил близкого друга Красина Б. С. Стомонякова на посту руководителя Стокгольмской конторы этой фирмы. В апреле 1917 г. введен в Заграничное бюро ЦК РСДРП(б). С декабря 1917 по 31 января 1919 г. советский полпред в Швеции. В 1919–1921 гг. работал в Госиздате, а с 1921 по 1923 г. был советским полпредом в Италии. Погиб в результате покушения.

1260

«Сименс» (Siemens) — германская электротехническая фирма, тесно связанная с такими банками, как Дармштадтский банк, «Дойче банк», «Дисконто гезельшафт», Дрезденский банк. В 1898 г. ею создано русское АО «СименсГальске», а в 1913 г. — русское АО «СименсШуккерт». Несмотря на то что к крупнейшим акционерам этих двух фирм принадлежали дочери Карла Сименса: Шарлотта, являвшаяся женой близкого ко двору Николая II барона Александра Александровича Буксгевдена, и Мария, вышедшая замуж за барона Гревеница, тоже принадлежавшего к дворянской аристократии царской России, — в начале Первой мировой войны обе фирмы были признаны германскими и ликвидированы, а в 1917 г. на их основе создан объединенный концерн «Сименс».

1261

«Вождь»: И. В. Сталин в документах и фотографиях, 1917–1953: в 5 кн. М., 2019. Кн. 1. С. 150.

1262

Рабкрин/РКИ — Рабоче-крестьянская инспекция. Создана 7 февраля 1920 г. вместо Наркомата государственного контроля, который возглавлял Сталин. Он же возглавлял РКИ до весны 1922 г. Расформирована в 1934 г.

1263

Либерман С. Дела и люди. Гл. VIII.

1264

Ванников Б. Л. Записки наркома // Знамя. 1988. № 2. С. 155.

1265

Ванников Борис Львович (1897–1962) — выходец из рабочей еврейской семьи, видный организатор советской военной промышленности. Народный комиссар вооружения СССР (1939–1941), народный комиссар боеприпасов СССР (с февраля 1942 по январь 1946 г.). С августа 1945 по 1953 г. занимался организацией производства ядерного оружия.

1266

Lord Riddell’s Intimate Diary of the Peace Conference and after. Р. 206.

1267

Вопросы истории. 2002. № 3. С. 79.

1268

Фляйшхауэр Е. И. Русская революция. С. 46.

1269

Вопросы истории. 2002. № 2. С. 108.

1270

О’Коннор Т. Э. Инженер революции. С. 214.

1271

Ленин В. И. ПСС. Т. 51. С. 241.

1272

Совет народных комиссаров (Совнарком, СНК) — правительство Советской России в 1917–1946 гг.

1273

Ломоносов Ю. В. В Народном комиссариате путей сообщения. С. 20–21.

1274

Либерман С. Дела и люди. Гл. VIII.

1275

Lord Riddell’s Intimate Diary of the Peace Conference and after. Р. 227. Надо сказать, слово «надуть» в отношении англичан, имея в виду Ллойд-Джорджа и Керзона, очень часто употребляет и Ленин в своей переписке. (Например, в письме Ф. А. Ротштейну. См.: Ленин В. И. ПСС. Т. 51. С. 239.)

1276

Lord Riddell’s Intimate Diary of the Peace Conference and after. Р. 227.

1277

Бьюкенен Дж. Мемуары дипломата. М., 1925. С. 307–308.

1278

White S. Britain and the Bolshevik Revolution. P. 6.

1279

Документы внешней политики СССР. Т. 2. С. 595.

1280

Lord Riddell’s Intimate Diary of the Peace Conference and after. Р. 206.

1281

Ленин В. И. ПСС. Т. 51. С. 236.

1282

Там же. С. 235.

1283

Керзон в бытность главой МИД Великобритании прославился инициативой по установлению первоначальной восточной границы с Польшей: «Гродно — Валовка — Немиров — Брест-Литовск — Дорогуск — Устилуг, восточнее Грубешова, через Крылов и далее западнее Равы-Русской, восточнее Перемышля до Карпат». Но в результате поражения Красной армии под Варшавой граница прошла значительно восточнее, отхватив в пользу Польши западные районы Украины и Белоруссии.

1284

4 октября 1921 г. СНК принимает декрет об учреждении Государственного банка РСФСР (с июля 1923 г. — Госбанк СССР).

1285

Письмо ВЧК № 19 654 (РГАЭ. Ф. 2324. Оп. 1. Д. 13. Л. 91 об.).

1286

Карахан Лев Михайлович (Караханян Леон; 1889–1937) — советский дипломат, член РСДРП с 1904 г., меньшевик. С мая 1917 г. перешел к большевикам. С марта 1918 г. заместитель наркома иностранных дел. Подписал Брестский мир. С мая 1921 по октябрь 1922 г. полпред в Польше, в 1923–1926 гг. в Китае (посол с 1924 г.). Расстрелян. Реабилитирован.

1287

Письмо НКИД № 2352 от 12 июня 1918 г. [Интернет-ресурс].

1288

О’Коннор Т. Э. Инженер революции. С. 220.

1289

Документы внешней политики СССР. Т. 3. С. 62–63.

1290

Там же. С. 61.

1291

Ленин В. И. ПСС. Т. 51. С. 240–241.

1292

АВП РФ. Ф. 04. Оп. 4. П. 18. Д. 257. Л. 52–67.

1293

Ленин В. И. ПСС. Т. 51. С. 250.

1294

Хайт (Hythe) — небольшой приморский городок в английском графстве Кент.

1295

White S. Britain and the Bolshevik Revolution. P. 9.

1296

Lord Riddell’s Intimate Diary of the Peace Conference and after. Р. 370.

1297

Шеридан Клэр (Clare Consuelo Sheridan; 1885–1970) — британский скульптор, журналист и писатель. Кузина У. Черчилля (бабушка Клэр по матери приходилась старшей сестрой матери знаменитого политика). Мать Клэр — американка.

1298

«Kamenev’s un-proletarian act of vanity» (Philips T. The Secret Twenties).

1299

Шеридан Вилфред (Wilfred Sheridan; 1879–1915).

1300

Одна из двух дочерей Клэр Шеридан умерла в феврале 1914 г., а сын Ричард родился всего за несколько дней до гибели отца, когда лейтенант Шеридан повел своих солдат в атаку на немецкие позиции.

1301

Тинн Александр (Alexander George Thynne; 1873–1918) — политик-консерватор, депутат парламента, подполковник британской армии. Награжден высшими орденами империи за храбрость на поле боя.

1302

Кук Сидней (Sidney Russell Cooke; 1892–1930) — сын адвоката Уильяма Кука (см. ниже, примеч. 13). Сегодня утверждается, что Кук уже якобы завершил свою службу в МИ-5, уволившись «где-то в начале 1920 г., всего за пару месяцев до встречи Каменева и Шеридан», и к тому моменту работал брокером в лондонском Сити, «но все еще поддерживал тесные контакты с бывшими коллегами по спецслужбам». Его непосредственным начальником являлся Освальд Харкер, курировавший всю работу на советском направлении (Philips T. The Secret Twenties: Intelligence, the Russians and the Jazz Age. London, 2017. [Интернет-ресурс]). Так что все эти оговорки о «давней дружбе» Клэр и Сиднея, конечно, полная чепуха. Бывших сотрудников контрразведки, как мы знаем… Продолжать не буду, и так все ясно. Кстати, другие британские авторы прямо говорят, что Кук был штатным сотрудником МИ-5 и руководил работой Шеридан (Ayers D. Modernism, Internationalism and the Russian Revolution. Edinburg, 2018. [Интернет-ресурс]).

1303

Sheridan C. Russian Portraits. London, 1921. P. 22–23.

1304

Ibid. P. 31.

1305

Располагалась по адресу: Нью-Бонд-стрит, 128.

1306

Примечательно, что сама Шеридан объясняет знакомство с Каменевым и Красиным простым любопытством. Но описывает обстоятельства так, что не остается сомнений: данный контакт состоялся «по инструкции» одного знакомого через звонок третьему лицу, имя которого она не называет, просто обозначив его как «мистер М.».

1307

Ayers D. Modernism, Internationalism and the Russian Revolution.

1308

Philips T. The Secret Twenties.

1309

Mayfair to Moscow — Clare Sheridan’s Diary. New York, 1921. P. 25.

1310

Для сравнения отмечу, что государственная пенсия для К. Шеридан за гибель мужа-офицера на войне и на содержание двух детей составляла чуть менее 21 ф. ст. в месяц, что считалось очень неплохой суммой, вполне достаточной для проживания семьи среднего класса в Англии.

1311

Отец Сиднея Кука, Уильям Кук (William Russell Cooke), являлся адвокатом младшей дочери королевы Виктории, принцессы Беатрисы (1857–1944), которая была супругой принца Генриха Баттенберга (1858–1896). А тот, в свою очередь, занимал должность губернатора острова Уайт, что позволило Куку-старшему в свое время приобрести там хорошее поместье.

1312

Mayfair to Moscow — Clare Sheridan’s Diary. P. 29.

1313

Из письма Каменева от 9 июля 1920 г. о характере англо-русских переговоров (Ленин В. И. ПСС. Т. 51. С. 438, примеч.).

1314

White S. Britain and the Bolshevik Revolution: A Study in the Politics of Diplomacy, 1920–1924. London, 1979. P. 6.

1315

Вандерлип Вашингтон Бейкер (Washington Baker Vanderlip) — родился в 1866/1867 г. в зажиточной семье в штате Индиана (США). Получил специальность горного инженера. В 1919 г. из бизнесменов-республиканцев Лос-Анджелеса «сколотил» синдикат для освоения российских Дальнего Востока и Сибири. Сохранилось письмо В. И. Ленина Вандерлипу. После провала концессионного соглашения предприятие распалось. Вандерлип уехал в Афганистан, где и находился в 1923–1927 гг. После возвращения на родину его следы теряются.

1316

Dagens Nyheter — крупнейшая шведская ежедневная газета, издающаяся с 1864 г.

1317

Декрет СНК РСФСР «Об общих экономических и юридических условиях концессий».

1318

Dagens Nyheter. 1920. 15 Nov. (статья под заголовком «Вандерлип делает большие дела с Россией»).

1319

Вандерлип Фрэнк Артур (Frank Arthur Vanderlip; 1864–1937) — американский банкир и журналист, в 1897–1901 гг. помощник министра финансов США, в 1901–1919 гг. вице-президент, президент «Нэшнл сити банк оф Нью-Йорк» (ныне «Ситибанк»). Известен как один из основателей ФРС США. В 1915 г. возглавил специально созданную для расширения влияния американского капитала в России Американскую международную корпорацию (American International Corporation — AIC), куда входили крупнейшие финансово-банковские и промышленные предприятия страны.

1320

Как по мне, здесь нельзя исключить и стремление бросить тень на самого Фрэнка Вандерлипа как президента «Нэшнл сити банк оф Нью-Йорк», якобы пытавшегося крутить бизнес с Россией в обход официальной позиции США. Об этом, на мой взгляд, может свидетельствовать более поздняя телеграмма Красина из Берлина в Москву о деятельности этого американского банка в Швеции, в которой, в частности, указывается, что «бойкотом нашего золота в Стокгольме руководит представитель Натионал сити бэнк оф Нью-Йорк, который заявил, что, по имеющимся у него инструкциям, он изменит свое поведение, если ему будут возвращены книги и бумаги их бывшего петроградского отделения». Тут уместным будет отметить, что этот филиал являлся единственным банком с иностранным капиталом, который не был национализирован большевиками: не хотели ссориться с США. Вопреки рекомендациям Красина, архив так и не вернули. А. Г. Мосякин считает, что эти «гроссбухи и финансовые документы, где засвечены финансовые связи большевистских вождей с магнатами Уолл-стрит… были слишком опасны для Ленина и Троцкого» (Мосякин А. Г. Золото Российской империи и большевики, 1917–1922: Документы с комментариями и анализом: в 3 т. М., 2021. Т. 1. С. 398). У меня это утверждение вызывает определенное сомнение: вряд ли успели большевики там наследить в столь короткий срок. Скорее всего, это был отличный материал для шантажа самих «магнатов Уолл-стрит» и связанных с ними деятелей эмиграции. В Москве тогда уже понимали, что большой разборки с США по прежним финансовым обязательствам России не избежать и для этого нужны козыри, а что может быть лучше банковских бумаг в этой азартной игре?

1321

Вандерлип не был новичком в России: начиная с 1897 г. в течение 4 лет путешествовал по Камчатке, Сахалину и Сибири в качестве геолога. По итогам этих странствий в США даже была издана имевшая успех книга «В поисках сибирского Клондайка: История, рассказанная Вашингтоном Б. Вандерлипом» (In Search of the Siberian Klondike, as narrated by Washington B. Vanderlip, the chief actor, and herein set forth by Horner B. Hullbert). В 1948 г. в США вышла книга А. Пэрри «Вашингтон Вандерлип, „хан Камчатки“» (Parry A. Washington B. Vanderlip, the «Khan of Kamchatka»).

1322

Гардинг Уоррен (Warren Harding; 1865–1923) — 29-й президент США с марта 1921 по август 1923 г.

1323

Документы внешней политики СССР. Т. 3. М., 1959. С. 71, 664.

1324

Ленин В. И. ПСС. Т. 52. С. 120.

1325

Там же.

1326

Кёлер Хьюго (Hugo William Koehler; 1886–1941) — офицер военно-морской разведки США во время Гражданской войны в России. Прославился как непревзойденный лингвист, блестяще освоивший русский язык, и превосходный стрелок. В свое время якобы одной из его задач в России была организация побега за границу семьи Романовых. Генерал Врангель наградил его за храбрость несколькими боевыми орденами. Кёлер входил в состав разведывательной миссии США под руководством главного американского специалиста по России, контр-адмирала Ньютона Маккалли (Newton Alexander McCully; 1867–1951). Она направлялась по специальному указанию госсекретаря США, имея одной из основных целей изучение экономической ситуации на Юге России. (Подробнее см.: Our Man in The Crimea: Commander Hugo Koehler and the Russian Civil War / ed. P. J. Capelotti. Columbia, 1991.) Контр-адмирал Маккалли во время русско-японской войны, в которой США неприкрыто симпатизировали Токио, был военным наблюдателем при русской армии (1904–1906). Владел русским языком. Лично посетил Порт-Артур, откуда выбрался на китайской джонке уже во время осады. Затем находился в Мукдене, где стал свидетелем знаменитого сражения, хотя его и не допустили на передовые позиции. Все это время состоял в штате военно-морской разведки США. С 1914 г. являлся военно-морским атташе при посольстве США в России. Неоднократно посещал Архангельск и Мурманск, где пришел к заключению о большой опасности для конвоев со стороны немецких подводных лодок. Предлагал прислать американские эсминцы для сопровождения конвоев, Вашингтон отказал ему в этом, ссылаясь на нехватку сил. В США поддерживал близкий контакт с Колчаком, который стоял во главе русской военно-морской миссии. Маккалли величал его после этого не иначе как «старым другом». С 1918 г. командовал силами флота США в ходе интервенции на Русском Севере.

1327

Рудольф Франц Карл Иосиф (Kronprinz Rudolf von Österreich-Ungarn; 1858–1889) — единственный сын и с рождения наследник престола императора Франца-Иосифа I. Погиб при загадочных обстоятельствах вместе со своей возлюбленной. По наиболее популярной версии, застрелился. Отец был против их связи, что, возможно, и подтолкнуло кронпринца к решению свести счеты с жизнью. Трон унаследовал племянник императора.

1328

Фрюэн Освальд (Oswald Moreton Frewen; 1887–1958) — карьерный морской офицер, участник многих сражений на море Первой мировой войны. Журналист, публицист, юрист. Оставил значительное творческое наследие. Интересно, что данные о времени увольнения Фрюэна со службы сильно различаются. По одним источникам, вышел в запас по состоянию здоровья в 1919 г., а по другим — в 1924 г. К тому же, находясь в резерве, повышен в звании в 1927 г. Во время Второй мировой войны служил на базе Скапа-Флоу, похоже, в военно-морской разведке.

1329

Ленин В. И. ПСС. Т. 51. С. 255.

1330

Там же. С. 266–267.

1331

Lord Riddell’s Intimate Diary of the Peace Conference and after, 1918–1923. London, 1934. Р. 230.

1332

Ленин В. И. ПСС. Т. 51. С. 240–241.

1333

«Голубая корочка» (blue-jacket file, BJ) — разведывательная сводка с материалами перехвата телеграмм иностранных представительств в Великобритании и других странах, которая представлялась премьер-министру страны в папке голубого цвета.

1334

Government Code and Cypher School (GCCS/GC&CS) — созданная в структуре британского Адмиралтейства во время Первой мировой войны (ноябрь 1919 г.) служба перехвата и дешифровки закрытой переписки противника (слово «school» — «школа» — было специально внесено в название в целях дезинформации разведки противника). После окончания войны специализировалась в основном на перехвате переписки советских дипломатических представительств за рубежом. Именно по этой причине Керзон в 1922 г. добился перевода ее под свой контроль в Форин-офис, однако непосредственное руководство в должности директора осуществлял шеф МИ-6. Англичане без труда читали все шифротелеграммы наших загранучреждений, а также с 1930 г. — Коминтерна. Под первоначальным названием GCCS просуществовала до 1946 г., когда была переименована в GCHQ (Government Communications Headquarters). Сейчас в российских источниках обычно именуется как Центр правительственной связи.

1335

Феттерлейн Эрнст Карлович (Ernst Constantin Fetterlein; 1873–1944) — уроженец Санкт-Петербурга, выпускник восточного факультета (арабский язык) Императорского университета. С ноября 1896 г. работал в МИД Российской империи. В итоге стал главным шифровальщиком министерства, ведущим криптоаналитиком Цифирного комитета МИД. Согласно данным британских источников, был личным царским криптологом и имел почетное звание «генерал-адмирал» (последнее сомнительно, но так пишут англичане). Во время Первой мировой войны, дабы не раздражать российских патриотов, звался Эрнстом Поповым. «Расколол» немецкий, австрийский и английский шифры. После побега из России с 1918 г. стал работать на британскую разведку. С декабря 1919 г. зачислен в GCCS, где вскоре возглавил русскую секцию. Есть основании полагать, что первые контакты с ним английская разведка установила еще в 1909 г., когда Феттерлейн находился в свите сопровождающих прибывшего с визитом в Великобританию Николая II. В пользу этой версии говорит и тот факт, что ему и его брату Полю британское подданство предоставили быстро и в упрощенном порядке, вероятно, за особые заслуги перед британской короной.

1336

Madeira V. Britannia and the Bear: The Anglo-Russian Intelligence Wars, 1917–1929. London, 1952. [Интернет-ресурс].

1337

Ленин В. И. ПСС. Т. 51. С. 267.

1338

Красин Л. Б. Письма жене и детям, 1917–1926 // Вопросы истории. 2002. № 3. С. 84.

1339

О’Коннор Т. Э. Инженер революции: Красин и большевики, 1870–1926. М., 1993. С. 208.

1340

Grady H. British War Finance, 1914–1919. London, 1927. Р. 293–294.

1341

Ленин В. И. ПСС. Т. 43. С. 125.

1342

Эрлихман В. В. Леонид Красин: Красный лорд. М., 2022. С. 317.

1343

Мосякин А. Г. Золото Российской империи и большевики, 1917–1922: Документы с комментариями и анализом: в 3 т. М., 2021. Т. 1. С. 409.

1344

Bank of England Archive. M7/156. The Bank of England, 1914–1921. Vol. 2. P. 425.

1345

Документы внешней политики СССР. Т. 3. М., 1959. С. 20–21.

1346

Aftоnbladet. 1920. 3 Dec.

1347

Мосякин А. Г. Золото Российской империи и большевики. Т. 1. С. 328.

1348

Bank of England Archive. M7/156. The Bank of England, 1914–1921. Vol. 2. P. 427–430.

1349

Радиограмма Ломоносова в Москву Чичерину для Красина от 28 января 1921 г. (Мосякин А. Г. Золото Российской империи и большевики. Т. 1. С. 355).

1350

Керженцев (Лебедев) Платон Михайлович (1881–1940) — революционер, член партии с 1904 г., экономист, журналист, переводчик. Участник революции 1905 г. В 1918–1919 гг. работал заместителем редактора «Известий ВЦИК». В 1921–1923 гг. полпред РСФСР в Швеции, в 1925–1926 гг. полпред РСФСР в Италии. В последние годы занимался научной работой, готовил к изданию труд «История Парижской коммуны 1871 г.», что, возможно, и позволило ему умереть своей смертью.

1351

В литературе фигурирует и иная цифра — 40 тыс. ф. ст. Но сути дела это не меняет.

1352

АВП РФ. Ф. 04. Оп. 4. П. 18. Д. 257. Л. 60–80.

1353

Ленин В. И. ПСС. Т. 51. С. 241.

1354

Магадеев И. Э. Особенности советской внешней торговли в условиях непризнания // Война, революция, мир: Россия в международных отношениях, 1915–1925. М., 2019. С. 418.

1355

АВП РФ. Ф. 04. Оп. 4. П. 18. Д. 257. Л. 60–80.

1356

Рэнсом/Рансом Артур (Arthur Ransome; 1884–1967) — журналист, известный детский писатель с мировой славой, которую ему принесла книга «Ласточки и амазонки», автор многих литературных произведений, в т. ч. на русскую тематику («Сказки дедушки Петра» и «Россия в 1919»). Уже в наше время в Англии официально опубликованы архивные документы, подтверждающие, что он после вербовки в Стокгольме в августе 1918 г. работал на разведку МИ-6 (личный кодовый номер S76). Но, по всей видимости, это официальное признание не более чем ханжество, а то ведь выходит, что до этого Лондон шпионил за союзниками. Скорее всего, Рэнсом работал на МИ-6 с первого дня своего пребывания в России, куда он перебрался в 1913 г. после ряда скандалов на родине из-за написанной им биографии писателя Оскара Уайльда.

1357

Ротштейн Федор Аронович (Theodore Rothstein; 1871–1953) — уроженец Ковно (Каунаса), писатель, журналист, начинал политическую жизнь как народоволец, затем активный большевик (с 1901 г.). В 1890 г. эмигрировал в Великобританию, где активно участвовал в рабочем движении и создании местной компартии. Во время Первой мировой войны работал в британском Военном министерстве и МИД. В 1921–1922 гг. первый советский посол России в Персии. В 1924–1925 гг. директор Института мирового хозяйства и мировой политики. С 1939 г. академик АН СССР.

1358

Это интервью состоялось 25 марта 1918 г.

1359

Chambers R. The Last Englishman: The Double Life of Arthur Ransome. London, 2009. [Интернет-ресурс].

1360

The Guardian. 2005. Mar. 10.

1361

Были также высланы Литвинов и Воровский.

1362

В итоге после долгого романа А. Рэнсом женился на Е. П. Шелепиной (вторым браком). Уехал с ней из России в 1919 г. Но вернулся на родину только в 1924 г. И это очень важная деталь, которую необходимо запомнить.

1363

Lord Riddell’s War Diary, 1914–1918. London, 1933. P. 308.

1364

АВП РФ. Ф. 04. Оп. 4. П. 18. Д. 257. Л. 60–80.

1365

Мосякин А. Г. Золото Российской империи и большевики. Т. 1.С. 67.

1366

Гоголь Н. В. Мертвые души.

1367

О’Коннор Т. Э. Инженер революции. С. 220.

1368

XII съезд РКП(б), 17–25 апреля 1923 года: Стеногр. отчет. М., 1968. С. 156.

1369

Ленин В. И. ПСС. Т. 52. С. 14.

1370

Либерман С. Дела и люди: На советской стройке. Нью-Йорк, 1944. [Интернет-ресурс]. Гл. VIII.

1371

Либерман, хорошо знавший Льва Давидовича, особо отмечал это качество Троцкого, который «так гордо говорил о своем влиянии на народ»: «Умение руководить массой, вести пропаганду — он считал решающим фактором. В такой теории, очевидно, кроется большое презрение к человеку во имя обожествления массы. Это и была та любовь к дальнему и безразличие к ближнему, которое так чувствовалось при встрече с Троцким» (Там же).

1372

Ленин В. И. ПСС. Т. 51. С. 163.

1373

Троцкий Л. Моя жизнь: Опыт автобиографии: в 2 т. Берлин, 1930. Т. 2. С. 201.

1374

Ullman J. R. Anglo-Soviet Relations, 1917–1921. 3 vols. Princeton, N. J., 1961–1972. Vol. 3: The Anglo-Soviet Accord. P. 449.

1375

Ленин В. И. ПСС. Т. 52. С. 28.

1376

XII съезд РКП(б). С. 128–129.

1377

Ленин В. И. ПСС. Т. 43. С. 168.

1378

Либерман С. Дела и люди. Гл. ХI.

1379

Bank of England Archive. M7/156. The Bank of England, 1914–1921. Vol. 2. P. 422.

1380

Судя по доступным мне источникам, Банк Англии смягчил свою позицию по русскому золоту только в документе, датированном 24 декабря 1920 г.

1381

Так, золото в переписке РЖМ именовалось «гвоздикой» (фраза выглядела примерно так: «перспективы продажи гвоздики многообещающие») или «тройкой» (вероятно, от «999» по аналогии с сигаретами «555» — «Triple five»). Например, «20 троек», т. е. 20 тонн чистого золота. Если «товар», то это золото с царским клеймом. «Обезличивание» — переплавка и новое клеймение. Широко применялось кодирование: «агрегат» — паровоз, «Красавица» — США, «Кароль» — Милан, «Tarantella» — ит. лира, «Крупный Теодор» — солидный итальянский банк и т. д. Все сотрудники имели псевдонимы: Красин — «Доктор», «Петр»; «Piros for George» — расшифровывалось как «Лазерсон — Ломоносову». Юрисконсульт РЖМ М. Я. Лазерсон имел псевдоним «Ф. А. Ларсон», на отдельные командировки получал другой псевдоним — «Митрофан». Его шифр в документах РЖМ — F, кодовые имена — «Морис» (Moris) или «Пирос» (Рiros) и т. д. В общем, «Юстас — Алексу».

1382

Мосякин А. Г. Золото Российской империи и большевики. Т. 1. С. 328.

1383

Официально в британских архивных документах именуются как 10-я и 11-я встречи (FO. 371/68667).

1384

Sir Robert Horne. Gold Letter to Krasin (FO. 371/6868).

1385

Bank of England Archive. M7/156. The Bank of England, 1914–1921. Vol. 2. P. 423.

1386

См. протокол 14-й встречи советских и британских представителей в Совете по торговле.

1387

Вандербильт Уильям Киссам (William Kissam Vanderbilt; 1878–1944) — американский бизнесмен, президент железнодорожной компании, мотогонщик, яхтсмен. Во время Первой мировой войны служил во флоте.

1388

A. M. Luther vs. James Sagor & Co. (1921) // The Comparative Law Yearbook of International Business. London, 2006. Vol. 19. P. 285–286.

1389

Лютер Мартин (Martin Christian Luther; 1883–1963) — являлся владельцем известного в то время предприятия АО «А. М. Лютер и К° Ревель». По всей империи были известны шляпные коробки из дерева фирмы Лютера. Иметь такую считалось особым шиком. Принадлежащая в России Лютеру фабрика была национализирована в 1918 г. Во времена СССР на базе мебельно-фанерной фабрики Лютера действовало крупнейшее деревообрабатывающее предприятие Советской Эстонии — Таллинский фанерно-мебельный комбинат. Сегодня его пустые корпуса зарастают мхом. Финиш.

1390

Ullman J. R. Anglo-Soviet Relations, 1917–1921. Vol. 3: The Anglo-Soviet Accord. P. 453.

1391

House of Commons. Debates, 17.07.1923 (FO. 371/9352).

1392

Ленин В. И. ПСС. Т. 43. С. 20, 80.

1393

Красин прибыл в Лондон 4 марта 1921 г.

1394

Ullman J. R. Anglo-Soviet Relations, 1917–1921. Vol. 3: The Anglo-Soviet Accord. P. 448.

1395

Crosby T. L. The Unknown Lloyd George: A Statesmen in Conflict. London, 2014. P. 276.

1396

Ленин В. И. ПСС. Т. 52. С. 121.

1397

Телеграмма главы МИД Великобритании от 11 марта 1921 г. (Ullman J. R. Anglo-Soviet Relations, 1917–1921. Vol. 3: The Anglo-Soviet Accord. P. 452).

1398

Документы внешней политики СССР. Т. 3. С. 612.

1399

Ullman J. R. Anglo-Soviet Relations, 1917–1921. Vol. 3: The Anglo-Soviet Accord. P. 452.

1400

Магадеев И. Э. Особенности советской внешней торговли в условиях непризнания. С. 417.

1401

Ullman J. R. Anglo-Soviet Relations, 1917–1921. Vol. 3: The Anglo-Soviet Accord. P. 453.

1402

Bank of England Archive. M7/156. The Bank of England, 1914–1921. Vol. 2. P. 420.

1403

Подобные факты действительно имели место, что подтверждается письмами заместителя наркома внешней торговли Лежавы (копию документа см.: Мосякин А. Г. Золото Российской империи и большевики. Т. 3. С. 97, 99).

1404

Marshall A. G. A Short Memorandum on the Difficulties in the Way of Re-Opening Trade with Russia. London, n. d. [Интернет-ресурс].

1405

Cудья Питерсон Канцлерского отделения Верховного суда (Justice Peterson in the Chancery Division of the High Court).

1406

Ullman J. R. Anglo-Soviet Relations, 1917–1921. Vol. 3: The Anglo-Soviet Accord. P. 453.

1407

Bank of England Archive. M7/156. The Bank of England, 1914–1921. Vol. 2. P. 424–425.

1408

Так в документе.

1409

Мосякин А. Г. Золото Российской империи и большевики. Т. 1. С. 436.

1410

О’Коннор Т. Э. Инженер революции. С. 220.

1411

Гуль Р. Я унес Россию: Апология эмиграции: в 3 т. Нью-Йорк, 1984–1989. Т. 2. С. 246.

1412

Наряд на немедленную закупку и отправку в Петроград двух миллионов пудов пшеницы был отправлен телеграммой только 7 мая 1921 г.

1413

Ленин В. И. ПСС. Т. 52. С. 184–185.

1414

Вопросы истории. 2002. № 3. С. 100.

1415

Мосякин А. Г. Золото Российской империи и большевики. Т. 1. С. 437.

1416

The Financial & Commercial Chronicle. 1921. No. 1228. Mar. 26.

1417

Ленин В. И. ПСС. Т. 52. С. 121.

1418

Постановление СНК от 20 марта 1920 г. предписывало сосредоточить золото на сумму в 50 млн руб. в Москве, 165 млн руб. в Нижнем Новгороде, 85 млн руб. в Перми. Для этого предполагалось «принять меры к срочному продвижению золота из Сибири в пределы Европейской России» (Декреты Советской власти: в 18 т. М., 1957–2009. Т. 7: 10 декабря 1919 г. — 31 марта 1920 г. С. 564–565, 580).

1419

Ленин В. И. ПСС. Т. 51. С. 162.

1420

Андерссон Гуннар (Gunnar Wilhelm Andersson; 1889–1960) — шведский предприниматель, промышленник. Занимался бизнесом в основном с Россией, а с 1914 г. основал собственную фирму для этих целей. C 1920 г. фактический владелец и юрист общества «Нюдквист и Хольм». Подмял под себя все сделки с золотом со стороны Ломоносова.

1421

Нюдквист Герман (Herman Antenor Nydqvist; 1862–1922).

1422

Фирма «Нюдквист и Хольм» (Nydqvist & Holm AB — NOHAB) основана в 1847 г. как Трольхеттанский механический завод, занимавшийся выпуском турбин для ГЭС. В 1865 г. выпустила свой первый паровоз. К 1912 г. всего изготовила тысячу локомотивов. В 1920 г. приобретена Гуннаром Андерссоном.

1423

Документы внешней политики СССР. Т. 2. М., 1958. С. 631–637.

1424

Надо сказать, Красин сам потом упрекал Ломоносова, когда тот подписал с Северным торговым банком весьма невыгодный для России договор по финансированию «Нюдквист и Хольм» за счет поставок русского золота, объясняя свои претензии недостаточной для надежного обеспечения капитализацией фирмы: «Во-первых, общая сумма этих акций около 3-х с половиной миллионов крон, а во-вторых, эти акции уже заложены в банке, и, следовательно, мы имеем что-то вроде второй закладной» (копию документа см.: Мосякин А. Г. Золото Российской империи и большевики, 1917–1922: Документы с комментариями и анализом: в 3 т. М., 2021. Т. 3. С. 154).

1425

О’Коннор Т. Э. Инженер революции: Красин и большевики, 1870–1926. М., 1993. С. 214.

1426

Михайлов И. Д. Эволюция русского транспорта, 1913–1925. М., 1925. С. 128.

1427

Ленин В. И. ПСС. Т. 51. С. 186.

1428

Михайлов И. Д. Эволюция русского транспорта. С. 123.

1429

Ломоносов Ю. В. В Народном комиссариате путей сообщения (ноябрь 1919 — январь 1920) // Минувшее: Исторический альманах (Париж). 1991. № 10. С. 16.

1430

Там же. С. 18.

1431

Шлей Рив (Reeve Schley; 1881–1960) — американский банкир, бизнесмен, вице-президент нью-йоркского «Чейз нэшнл банка» (Chase National Bank). В 1920-е гг. президент американо-русской торговой палаты. Автор нашумевшей в США книги «Карьера в банке» («Banking as a Career»), выдержавшей много переизданий.

1432

Ларсонс [Лазерсон] М. Я. В советском лабиринте: Эпизоды и силуэты. Париж, 1932. С. 67, 125.

1433

Генис В. Д. Неверные слуги режима: Первые советские невозвращенцы (1920–1933): в 2 кн. М., 2009–2012. Кн. 1. С. 447.

1434

Красин Л. Б. Тезисы по внешней торговле. Цит. по: Мосякин А. Г. Золото Российской империи и большевики. Т. 1. С. 62.

1435

Троцкий Л. Моя жизнь: Опыт автобиографии: в 2 т. Берлин, 1930. Т. 2. С. 200.

1436

Примечательно, что в 1925 г. словно для того, чтобы замести следы прежних афер, Северный торговый банк специально был обанкрочен. В центре Стокгольма осталось лишь построенное для него здание.

1437

Декреты Советской власти. Т. 11: Октябрь — ноябрь 1920 г. С. 361.

1438

800 предполагалось изготовить в Германии и 200 в Швеции по цене 230 тыс. шведских крон (Ларсонс [Лазерсон] М. Я. На советской службе: Записки спеца. Париж, 1930. С. 61).

1439

Генис В. Д. Неверные слуги режима. Кн. 1. С. 453.

1440

Копию документа см.: Мосякин А. Г. Золото Российской империи и большевики. Т. 3. С. 155.

1441

Брантинг Карл Яльмар (Karl Hjalmar Branting; 1860–1925) — шведский политический деятель, один из основателей (в 1889 г.) и руководителей Социал-демократической партии Швеции (СДПШ). С 1907 г. стал председателем Исполкома СДПШ и тем самым возглавил партию, принимал участие в работе II Интернационала. В 1896 г. избран депутатом риксдага. С 1885 г. активно занимался журналистикой, когда и увлекся марксизмом. Участвовал в организации рабочих стачек и уличных демонстраций в пользу всеобщего избирательного права. Широко взаимодействовал с представителями социал-демократических партий, в том числе и с В. И. Лениным. В 1917–1918 гг. министр финансов, в 1920, 1921–1923 и 1924–1925 гг. премьер-министр Швеции, в 1921–1923 гг. министр иностранных дел.

1442

Ларсонс М. Я. В советском лабиринте. С. 129.

1443

Копию документа см.: Мосякин А. Г. Золото Российской империи и большевики. Т. 3. С. 153.

1444

Еще 318 ящиков с золотой монетой стоимостью свыше 19 млн рублей были переданы на хранение торговому представителю РСФСР в Эстонии Соломону, хотя и они оставались в распоряжении РЖМ (Там же. Т. 1. С. 162).

1445

Ларсонс М. Я. В советском лабиринте. С. 128.

1446

«Фолькетс дагблад политикен» (Folkets Dagblad Politiken) — шведская коммунистическая газета, выходившая в 1916–1940 гг.

1447

Копию документа см.: Мосякин А. Г. Золото Российской империи и большевики. Т. 3. С. 128.

1448

Соломон (Исецкий) Георгий Александрович (1868–1942) — меньшевик, участник социал-демократического движения с 1890-х гг., примкнул к нему во время учебы в Военно-медицинской академии. В 1907 г. эмигрировал. Позднее вернулся в Россию, занимался литературной деятельностью, служил в частном банке, играл активную роль в Февральской революции. С весны до осени 1917 г. находился в Швеции. В конце 1917 — начале 1918 г. послан в Швецию, а по возвращении оттуда в Германию. Являлся первым секретарем полпредства РСФСР в Берлине, консулом в Гамбурге. В 1919–1920 гг. работал заместителем наркома в Народном комиссариате торговли и промышленности. По протекции Красина назначен заместителем наркома в реорганизованный НКВТ. В 1920 г. возглавил торговую делегацию в Ревеле, в 1920–1921 гг. торгпред (уполномоченный Наркомвнешторга) в Эстонии. В узком кругу любил называть себя «банкиром Коминтерна». В 1921–1923 гг. работал в Лондоне в компании «Аркос». В 1923 г. отказался вернуться в СССР, осел в Брюсселе. Близкий соратник и доверенное лицо Красина. Неоднократно упоминается в его переписке с женой. Недолюбливавший его В. Воровский утверждал: «Леонид Борисович питает слабость к Соломону и защищает его от нападок. Но это патологическое явление психики Леонида» (Эрлихман В. В. Леонид Красин: Красный лорд. М., 2022. С. 314). В конце жизни в своих мемуарах обвинил Красина в работе на ВЧК, а также в попытке завербовать и его самого. Что, естественно, он категорически и с презрением отверг. Возможно, шаткий статус «невозвращенца» на чужбине обязывал его стараться понравиться новым хозяевам своей судьбы. Кстати, на возможную личную вовлеченность Красина в операции чекистов за границей указывает в своей книге и В. В. Эрлихман.

1449

Мосякин А. Г. Золото Российской империи и большевики. Т. 1. С. 322.

1450

Иголкин А. А. Ленинский нарком: у истоков советской корруп-ции // Новый исторический вестник. 2004. № 1(10). С. 35.

1451

Золото было отгружено из Ревеля в Стокгольм 3 января 1921 г. Всего, согласно акту Северного торгового банка, на 22 ноября 1920 г. в банк поступили 433 ящика с золотыми рублями весом 22 227,525 кг и 4 января 1921 г. — 216 ящиков весом 11 114,382 кг, что соответствует 20 004,7735 кг и 10 003,1332 кг чистого золота соответственно. (Копию документа см.: Мосякин А. Г. Золото Российской империи и большевики. Т. 3. С. 147.)

1452

Ленин В. И. ПСС. Т. 52. С. 20.

1453

Чичерину, Крестинскому, Рыкову.

1454

Иголкин А. А. Ленинский нарком. С. 36–37.

1455

Романов Валериан/Валерий Владимирович (1871–?) — выпускник Харьковского технологического института, увлекшийся марксизмом в студенческие годы, принимал активное участие в событиях 1905 г., организовывал стачки железнодорожников. С 1908 г. в Париже в эмиграции, где занимался поставками железнодорожного оборудования в Россию. Состоял в должности начальника отдела оборудования РЖМ в Стокгольме с ноября 1920 г., одновременно являясь заместителем Ломоносова. В отсутствие шефа, помимо железнодорожных закупок, занимался продажей золота. Из-за глухоты практически не участвовал в переговорах, что какое-то время вполне устраивало Ломоносова. Уволен из РЖМ в мае 1922 г. Затем заведовал отделением торгпредства в Милане. После увольнения, якобы по причине пьянства, отказался вернуться в СССР.

1456

Мосякин А. Г. Золото Российской империи и большевики. Т. 1. С. 467.

1457

Там же. С. 133.

1458

О’Коннор Т. Э. Инженер революции. С. 163.

1459

Иголкин А. А. Ленинский нарком. С. 34.

1460

Мосякин А. Г. Золото Российской империи и большевики. Т. 1. С. 379, 382, 386.

1461

Клодницкий Георгий Эразмович (1886 — после 1925) — из семьи судебного следователя. После ареста в 1905 г. за участие в качестве студента столичного университета в революционной сходке уехал в Бельгию. В 1908 г., закончив математический факультет Льежского университета, вернулся в Россию, где в 1912 г. получил степень кандидата прав на юридическом факультете Санкт-Петербургского университета. Служил в Минюсте и на Мурманской железной дороге, от которой и выехал в командировку в США в декабре 1917 г.

1462

Генис В. Д. Неверные слуги режима. Кн. 1. С. 463.

1463

Иголкин А. А. Ленинский нарком. С. 25.

Борисов Иван Николаевич (1858–1928) — тайный советник, выпускник Института инженеров путей сообщения, работал на ряде железных дорог России, в 1916–1917 гг. товарищ (заместитель) министра путей сообщения. После революции в НКПС, с апреля 1920 г. начальник Главного управления путей сообщения, с августа 1923 г. по день смерти заместитель наркома НКПС. Член ЦИК СССР. Несмотря на крайне натянутые отношения, профессионализм Борисова признавал даже Ломоносов, который писал В. И. Ленину, что это «человек, действительно знающий прошлое и настоящее русского транспорта».

1464

«Афтонбладет» (Aftonbladet) — одна из крупнейших в Швеции газет, выходит в свет с 1830 г. За все время существования неоднократно меняла свою политическую ориентацию. К описываемому периоду приняла консервативную направленность, сменив изначально либеральный редакционный курс.

1465

Aftоnbladet. 1920. 3 Dec.

1466

Юон Эдуард Федорович (1874–1959) — русский ученый-металлург, профессор. Учился в Цюрихском политехникуме (1892–1894), в 1897 г. окончил Баварский технический университет по специальности «химия». Работал в Польше, на Южном Урале. В 1904–1905 гг. служил в армии в Закавказье и Забайкалье. Затем работал на металлургических предприятиях Донбасса, Урала, управляющим горным округом. В 1919–1920 гг. профессор Уральского горного института. С 1921 по 1924 г. входил в состав торговой миссии Красина. Затем жил в Швейцарии. Эдуард Федорович — брат известного русского художника Константина Федоровича Юона и композитора Павла Федоровича Юона. Интересно, что в официальной биографии Константина Федоровича родство с Эдуардом Федоровичем не упоминается. Павел Федорович есть, а его нет, хотя и Эдуард, и Павел жили и умерли в Швейцарии.

1467

Мосякин А. Г. Золото Российской империи и большевики. Т. 1. С. 164.

1468

Телеграмма Ломоносова из Берлина 10 декабря 1920 г. в адрес Ленина, Троцкого, Лежавы (копию документа см.: Мосякин А. Г. Золото Российской империи и большевики. Т. 3. С. 101).

1469

Копию документа см.: Там же. С. 102.

1470

Стомоняков Борис Спиридонович (1882–1941) — болгарский социал-демократ, учился в Горном институте (Петербург) и Льежском электротехническом институте (Бельгия). В социал-демократическом движении с 1902 г. Занимался сбором денег, закупкой оружия, транспортировкой нелегальной литературы в Россию. После вступления Болгарии в войну на стороне Германии призван в армию. В 1917 г. для организации поставок в Болгарию направлен сначала в Берлин, а в 1918 г. в Стокгольм. Близкий контакт Красина, по инициативе которого был назначен торговым представителем РСФСР (СССР) в Германии (1921–1925), чему очень противился Чичерин. Красину удалось продавить решение этого вопроса только при помощи Ленина. Одновременно в 1924–1925 гг. заместитель наркома внешней торговли. В 1926–1934 гг. член Коллегии НКИД. В 1934–1938 гг. заместитель наркома иностранных дел. Арестован и расстрелян без суда.

1471

Фрумкин Моисей Ильич (псевд. Германов; 1878–1939) — выходец из семьи зерноторговцев-винокуров, социал-демократ с 1898 г. С 1918 г. член Коллегии Наркомата продовольствия. В 1921–1922 гг. заместитель наркома продовольствия. С апреля 1922 г. заместитель наркома внешней торговли, с 1928 г. заместитель наркома финансов. В автобиографии, судя по всему, написанной не ранее 1928 г., Фрумкин подчеркивает свое близкое знакомство с М. И. Ульяновой и то обстоятельство, что неоднократно посещал В. И. Ленина как по его вызову, так и по собственной инициативе. В 1929 г. направил в Политбюро ЦК ВКП(б) письмо с критикой экономической политики Сталина. Расстрелян без суда.

1472

Штоль Яков Петрович — из поволжских немцев. На конец 1926 г. заместитель торгпреда СССР в Дании. Близкая связь Красина, занимался его личными делами, включая финансовые, в Швеции. Работал в представительстве «Сименс-Шуккерт» в Стокгольме (вместе с В. В. Воровским и Б. С. Стомоняковым), заведовал коммерческой частью закупок электрооборудования. До этого трудился в акционерном обществе «Люкс», основанном в Стокгольме в 1901 г. с капиталом в 3 млн крон; в 1907 г. оно открыло в Риге завод керосинокалильных ламп. В 1920 г. по приглашению Красина перешел на советскую службу, сначала в РЖМ, а затем в торгпредствах в Стокгольме, Берлине, опять в Стокгольме, с 1923 г. в Копенгагене. Был хорошим коммерсантом. В августе 1928 г. отозван из Дании и вернулся в СССР. Дальнейшая его судьба неизвестна. Однако, судя по тому, что им, как чуждым элементом, который никогда не жил в СССР и «копит капиталец», активно заинтересовалось ОГПУ, вряд ли ему удалось избежать репрессий. Увы, честный и наивный человек, пострадавший за свою преданность Красину из чувства простой человеческой благодарности за доброе к нему отношение.

1473

Красин Л. Б. Письма жене и детям, 1917–1926 // Вопросы истории. 2002. № 3. С. 99.

1474

Классон Роберт Эдуардович (1868–1926) — русский и советский инженер-энергетик «божьей милостью» (Красин), выпускник Петербургского технологического института, увлекавшийся в молодости революционными идеями, был знаком с Н. К. Крупской. Организатор строительства многих электростанций, участвовал в разработке плана электрификации России ГОЭЛРО. Как ученый-изобретатель известен исследованиями в области использования торфа в качестве энергетического топлива. Сообщение о его смерти очень расстроило Красина, который и сам к тому времени был тяжело болен.

1475

Эрлихман В. В. Леонид Красин. С. 92.

1476

Генис В. Д. Неверные слуги режима. Кн. 1. С. 452.

1477

Лежава Андрей Матвеевич (1870–1937) — член партии с 1904 г. В 1918–1920 гг. председатель Центросоюза. В 1920–1924 гг. заместитель наркома внешней торговли. Затем с 1924 г. нарком внутренней торговли. В 1924–1930 гг. заместитель председателя СНК и председатель Госплана РСФСР. Арестован и расстрелян без суда.

1478

Крестинский Николай Николаевич (1883–1938) — выпускник юридического факультета Петербургского университета. Член РСДРП с 1903 г. С 1905 г. большевик. С 1919 г. член Политбюро ЦК. Нарком финансов (август 1918 — ноябрь 1922 г.). После того как поддержал Троцкого на Х съезде РКП(б) в дискуссии о профсоюзах, в марте 1921 г. выведен из состава Политбюро ЦК и назначен (по протекции Чичерина) полпредом в Германии (октябрь 1921 — сентябрь 1930 г.). В 1930–1937 гг. заместитель, первый заместитель наркома иностранных дел. Подписал документ о приеме в Гохран СССР золотого запаса Испании. С марта 1937 г. первый заместитель наркома юстиции СССР. Расстрелян.

1479

Риксбанк (Sveriges Riksbank) — Банк Швеции (Национальный/Центральный банк Швеции), один из старейших центральных банков в мире: основан в 1668 г.

1480

[Sveriges Riksbank: ] From the First to the Second World War. [Интернет-ресурс]. P. 257.

1481

В течение Второй мировой войны только шведские ВМС сопроводили 17 796 торговых судов с грузами для фашистской Германии. А сколько еще прошло самостоятельно или под охраной немецкого эскорта, когда советский Балтфлот был фактически заблокирован с помощью финских союзников в Кронштадте. Этот факт вынуждены признавать и западные исследователи: «Германия импортировала из Швеции огромное количество железной руды, которое в 1939–1940 гг. покрывало до 40 % ее потребностей в стали в пересчете на чистое железо. И хотя в дальнейшем этот показатель понизился до 25 %, но произошло это только в результате оккупации Германией стран Западной и Восточной Европы. Вместе с тем очевидно, что в целом шведские поставки руды в центральный сектор германской военной экономики сыграли ключевую роль. Швеция в итоге пошла еще дальше в своем содействии военным усилиям Германии, разрешив сотням тысяч немецких солдат проход через свою территорию в обоих направлениях в различные районы Норвегии, также пропустив десятки тысяч германских военнослужащих для нападения на СССР». Это цитата не откуда-нибудь, а из изданного Банком международных расчетов (БМР) в Базеле исследования. И кого-кого, а уж БМР никак нельзя заподозрить в симпатиях к нашей стране. См.: Toniolo G. Central Bank Cooperation at the Bank for International Settlement, 1930–1973. New York, 2005. P. 202–203.

1482

Мосякин А. Г. Золото Российской империи и большевики. Т. 1. С. 417, 426, 433.

1483

Молль Виктор (Victor Moll; 1858–1929) — шведский финансист, в 1902–1908 гг. депутат второй палаты риксдага, в 1908–1912 гг. исполнительный директор Всеобщего ипотечного банка Швеции, с 1912 по 1929 г. управляющий Банком Швеции.

1484

Копп Виктор Леонтьевич (Victor Kopp; 1880–1930) — советский дипломат. В 1898 г. после окончания реального училища в Николаеве, где увлекся марксизмом, поступил в Харьковский технологический институт. Отчислен за организацию студенческой забастовки и выслан. Эмигрировал, вступил в партию в 1903 г. на II съезде РСДРП в Лондоне. Участвовал в Первой мировой войне. В 1915 г. попал в плен и оставался в Германии до осени 1918 г. После освобождения сразу включен в состав российской дипмиссии в Берлине. В 1919–1920 гг. опять в Германии с официальным поручением НКИД, с июня 1920 г. и. о. поверенного в делах в Германии. Выслан властями «за подготовку революции». Затем в НКИД, в 1925–1927 гг. полпред в Японии, Швеции.

1485

Так, согласно справке для Политбюро ЦК РКП(б), на 18 октября 1920 г. Коппу «отпущено» драгоценных камней на 2 439 900 руб. золотом и драгметаллов на 2 млн руб. в качестве обеспечения по кредиту в 30 млн марок (копию документа см.: Мосякин А. Г. Золото Российской империи и большевики. Т. 3. С. 84).

1486

Ленин В. И. ПСС. Т. 51. С. 312.

1487

Вопросы истории. 2002. № 3. С. 92.

1488

Михайлов И. Д. Эволюция русского транспорта. С. 113.

1489

Иголкин А. А. Ленинский нарком. С. 34.

1490

Мосякин А. Г. Золото Российской империи и большевики. Т. 1. С. 437.

1491

Там же. С. 134, 393.

1492

Ленин В. И. ПСС. Т. 53. С. 93.

1493

Лутовинов Юрий Хрисантович (1887–1924) — российский революционер, член партии с 1904 г., профсоюзный деятель. Подвергался ссылке. Участник Гражданской войны. Затем председатель Союза связистов. Выступал за коллегиальность управления промышленностью. После разгрома «рабочей оппозиции» на Х съезде РКП(б) направлен на работу заместителем торгпреда в Берлин.

1494

Ленин В. И. ПСС. Т. 52. С. 226.

1495

Там же. Т. 53. С. 114.

1496

XII съезд РКП(б), 17–25 апреля 1923 года: Стеногр. отчет. М., 1968. С. 135.

1497

Daily Telegraph. 1921. July 12.

1498

Копию документа см.: Мосякин А. Г. Золото Российской империи и большевики. Т. 3. С. 155.

1499

Там же. Т. 2. С. 153.

1500

Иголкин А. А. Ленинский нарком. С. 36.

1501

Мосякин А. Г. Золото Российской империи и большевики. Т. 1. С. 134.

1502

О’Коннор Т. Э. Инженер революции. С. 163.

1503

Гуковский Исидор/Израиль Эммануилович/Мануйлович (1871–1921) — из одесской купеческой семьи, по профессии аптекарь. Входил в управление нефтепромышленных фирм: Петербургского нефтепромышленного акционерного общества и Англо-русского акционерного общества (Максимовского), являлся учредителем нефтепромышленного товарищества «И. Э. Гуковский и Кº», владел кирпичным заводом. В 1917 г. казначей ЦК партии. В феврале 1918 г. по предложению Ленина назначен заместителем наркома, а затем и наркомом финансов (до августа 1918 г.). Одновременно руководил работой Нефтяного комиссариата. По некоторым данным, уже в 1918 г. неоднократно выезжал в Швецию с крупными суммами денег, партиями драгоценностей, а главное — платины. Затем назначен членом Коллегии РКИ (Рабоче-крестьянской инспекции), где прославился инициативой по упразднению таможни и пограничной службы. 16 февраля 1920 г. возглавил торговую делегацию Центросоюза в Ревеле, где в дальнейшем фактически выполнял обязанности полпреда РСФСР. В 1921 г. отозван из Эстонии на родину. Что далее произошло, не совсем понятно. Существуют несколько версий смерти Гуковского: самоубийство, арест и смерть в тюрьме, умышленное отравление по приказу Сталина. См.: Алексеев М., Пачкалов А. Министры финансов: От Российской империи до наших дней. М., 2019. С. 262–263.

1504

Svoboda F. Looking for Stability: Repercussions of the Russian Revolution in the Work of John Maynard Keynes // Panoeconomicus. 2017. Vol. 64. No. 4. P. 477–492.

1505

Компания «Америкен экспресс» (American Express Company, AMEXCO) основана в 1850 г. в Нью-Йорке в результате объединения ряда фирм, занимавшихся переводом денег, перевозкой писем, документов и других ценностей. Успешно дожила до наших дней. Одно время имела одноименный дочерний банк в России.

1506

Экономическая жизнь. 1919. 28 февр. О контактах советского правительства с Новым банком осенью 1918 г. см.: Карлбек-Исотало Х. Экономические связи Советской России и Швеции в 1917–1924 гг. // Северная Европа: Проблемы новейшей истории. М., 1988. С. 37.

1507

Сам Ашберг, по свидетельству Соломона, высказывался по вопросу структуры распределения капитала «Шведского экономического акционерного общества» куда как более определенно, утверждая: «…одним из крупных акционеров [предприятия]… является мой друг Брантинг, т. е. по существу банк принадлежит ему и мне» (Соломон Г. А. Среди красных вождей: Лично пережитое и виденное на советской службе: в 2 т. Париж, 1930. Т. 2. С. 347–348). Ашберг настойчиво пытался уговорить Соломона, а заодно с ним и Красина, чтобы РСФСР приобрела эту компанию. Однако тут уже воспротивился Ленин. Возможно, также по причине личной неприязни к Брантингу. Когда же согласие все же было получено, ситуация в Швеции изменилась: глава нового правительства Швеции заблокировал сделку. Пришлось ждать нового прихода Брантинга к власти, чтобы продать РСФСР долю в предприятии.

1508

Я. Брантинг прибыл в Петроград 24 марта / 6 апреля 1917 г. В этот же день он встречался с министром иностранных дел Временного правительства П. Н. Милюковым и руководителями Петроградского совета. Его приезд в Россию был обусловлен обращением Исполкома Петросовета 14 марта 1917 г. к народам мира о необходимости прекращения войны (Коммерческий телеграф. 1917. 25 марта). Понятно, что такой поступок не мог вызвать одобрения у лидера большевиков. Накануне этого события (5 марта 1917 г.) В. И. Ленин писал А. М. Коллонтай в Христианию (Осло): «Борьба с Брантингом и Ко дело серьезное…» Находясь в Стокгольме по пути в Россию в 1917 г., Ленин возражал против приглашения Брантинга на совещание российских большевиков и шведских левых социал-демократов, поддерживавших их идеи. В свою очередь, Брантинг негативно воспринял события осени 1917 г. и осудил силовой захват власти большевиками, оставаясь сторонником прихода к власти и проведения общественных преобразований мирным путем.

1509

Вопросы истории. 2002. № 2. С. 113.

1510

Иголкин А. А. Ленинский нарком. С. 26.

1511

Фролов А. Н. Современное состояние и ближайшие перспективы железнодорожного транспорта // Экономист. 1922. № 1. С. 170–186.

1512

Мосякин А. Г. Золото Российской империи и большевики. Т. 2. С. 17.

1513

Иголкин А. А. Ленинский нарком. С. 45.

1514

Ленин В. И. ПСС. Т. 52. С. 442.

1515

Ларсонс М. Я. В советском лабиринте. С. 120.

1516

Генис В. Д. Неверные слуги режима. Кн. 1. С. 473–474.

1517

Иголкин А. А. Ленинский нарком. С. 32.

1518

Мосякин А. Г. Золото Российской империи и большевики. Т. 1. С. 165.

1519

Горбунов Николай Петрович (1892–1938) — ученый-химик, советский государственный деятель. Окончил Петроградский технологический институт. Член РСДРП(б) с августа 1917 г. Служил в Красной армии. С декабря 1920 по декабрь 1930 г. управляющий делами Совнаркома РСФСР, затем СССР. В дальнейшем на научной работе. С 1935 г. действительный член, секретарь Академии наук СССР. Расстрелян.

1520

Копию документа см.: Мосякин А. Г. Золото Российской империи и большевики. Т. 3. С. 172.

1521

Войков Петр Лазаревич (1988–1927) — член РСДРП с 1903 г., с 1917 г. большевик. В 1906–1907 гг. участвовал в терактах против царских сановников. В 1907–1917 гг. в эмиграции, где познакомился с Лениным. После февраля 1917 г. вернулся в Россию. До сих пор неясна его роль в расстреле царской семьи. С октября 1920 г. член Коллегии НКВТ. С ноября 1924 г. полпред в Польше. 7 июня 1927 г. погиб в результате террористического акта.

1522

Ленин В. И. ПСС. Т. 52. С. 253–254.

1523

Генис В. Д. Неверные слуги режима. Кн. 1. С. 475.

1524

Копию документа см.: Мосякин А. Г. Золото Российской империи и большевики. Т. 3. С. 60–62.

1525

Копию документа см.: Там же. С. 117.

1526

Иголкин А. А. Ленинский нарком. С. 41.

1527

Квятковский Александр Александрович (1878 — после 1928) — революционер, член ЦК РСДРП (1905). После первой революции отходит от дел и возвращается в семейный торговый бизнес, а вскоре становится директором фирмы. В начале 1917 г. его призывают в армию, и Александр Александрович снова включается в революционную борьбу. Сближается с Лениным и Красиным, работает на высоких хозяйственных постах. С августа 1921 г. в Лондоне в «Аркосе». С уходом Красина из НКВТ его отзывают в СССР. По результатам проверки обвиняют в финансовых злоупотреблениях и судят. В 1927 г. приговорен к 10 годам тюрьмы. Дальше его следы теряются.

1528

Либерман С. Дела и люди: На советской стройке. Нью-Йорк, 1944. [Интернет-ресурс]. Гл. ХI.

1529

Михайлов И. Д. Эволюция русского транспорта. С. 125.

1530

Ф. Э. Дзержинский занимал пост наркома путей сообщения РСФСР с 14 апреля 1921 по 2 февраля 1924 г.

1531

Либерман С. Дела и люди. Гл. VIII.

1532

Известия. 1922. 25 июня.

1533

Поручение Политбюро ЦК от 22 февраля 1922 г.

1534

Иголкин А. А. Ленинский нарком. С. 32.

1535

Фролов А. Н. Современное состояние и ближайшие перспективы железнодорожного транспорта. С. 170–186.

1536

Ломоносов Ю. В. В Народном комиссариате путей сообщения. С. 42.

1537

Гуль Р. Я унес Россию: Апология эмиграции: в 3 т. Нью-Йорк, 1984–1989. Т. 2. С. 250–251.

1538

Ленин В. И. ПСС. Т. 53. С. 112.

1539

Генис В. Д. Неверные слуги режима. Кн. 1. С. 459.

1540

Там же. С. 458–459.

1541

Ленин В. И. ПСС. Т. 54. С. 2.

1542

Иголкин А. А. Ленинский нарком. С. 25.

1543

Мосякин А. Г. Золото Российской империи и большевики. Т. 1. С. 305.

1544

Иголкин А. А. Ленинский нарком. С. 46.

1545

Копию документа см.: Мосякин А. Г. Золото Российской империи и большевики. Т. 3. С. 178.

1546

Ленин В. И. ПСС. Т. 54. С. 11.

1547

Генис В. Д. Неверные слуги режима. Кн. 1. С. 461.

1548

Емшанов Александр Иванович (1891–1937) — из семьи железнодорожника. Окончив железнодорожное училище (курс — два года), смог сдать экзамены за гимназию и поступить на физико-математическое отделение Пермского университета. Но проучился всего один год: ушел работать на железную дорогу телеграфистом. С 1917 г. занимался профсоюзной деятельностью и вступил в партию большевиков. В 1918–1920 гг. начальник Пермской железной дороги. 10 декабря 1920 — 14 апреля 1921 г. нарком путей сообщения (сменил Троцкого), затем заместитель наркома путей сообщения РСФСР Дзержинского. В 1924 г. вернулся на должность начальника Пермской железной дороги. С 1926 г. управляющий КВЖД, живет на широкую ногу в Харбине. После конфликта с Китаем переведен начальником железной дороги Москва — Донбасс. В 1936 г. арестован, в 1937 г. расстрелян. Реабилитирован в 1956 г.

1549

Иголкин А. А. Ленинский нарком. С. 41.

1550

Копию документа см.: Мосякин А. Г. Золото Российской империи и большевики. Т. 3. С. 111.

1551

Иголкин А. А. Ленинский нарком. С. 32.

1552

Михайлов И. Д. Эволюция русского транспорта. С. 113.

1553

Анчиц Леонид Юлианович (1872 — после 1921) — похоже, с Красиным познакомился еще во время учебы в технологическом институте в Харькове.

1554

Соломон Г. А. Среди красных вождей. Т. 1. С. 2, 4–5.

1555

В переписке РЖМ Соломон проходил под псевдонимом «Мудрый». Сам Ломоносов обозначался как «А».

1556

Мосякин А. Г. Золото Российской империи и большевики. Т. 1. С. 319, 320.

1557

Sylvester A. J. The Real Lloyd George. London, 1947. Р. 80.

1558

Копию документа см.: Мосякин А. Г. Золото Российской империи и большевики. Т. 3. С. 70–72.

1559

Копию документа см.: Там же.

1560

Копию документа см.: Там же. Т. 1. С. 254.

1561

Брюханов Николай Павлович (1878–1938) — член партии с 1902 г., отчислен из университета за революционную деятельность. После 1917 г. советский государственный деятель, замнаркома, нарком (с 1921 г.) продовольствия, член СТО. С 1924 г. замнаркома финансов, в 1926–1930 гг. нарком финансов СССР. Затем на советской и хозяйственной работе.

1562

Вопросы истории. 2002. № 4. С. 98.

1563

Анфертьев И. А. Деятельность правящей РКП(б) в экономической сфере: Конфликт между Политбюро ЦК и Совнаркомом из-за покупки «золотых шведских» паровозов // Клио. 2018. № 3(135). С. 70–83.

1564

Кого заинтересуют вопросы положения на российских железных дорогах, нравов чиновничества и коррупции в этой отрасли, рекомендую почитать воспоминания большого практика железнодорожного дела в России, известного инженера А. И. Дельвига. Получите истинное удовольствие. (Довольно подробно эти проблемы освещены и в моем исследовании: Татаринов С. В. Россия, век XIX: Финансово-экономические кризисы и Государственный банк: в 2 т. М., 2019. Т. 1.)

1565

В некоторых публикациях, наряду с комиссией, встречается также упоминание «тройки Политбюро по вопросу о железнодорожной миссии». В ее состав, помимо Ф. Э. Дзержинского, также входили А. И. Рыков (председатель) и В. В. Куйбышев.

1566

Генис В. Д. Неверные слуги режима. Кн. 1. С. 462.

1567

Аванесов Варлаам Александрович (Мартиросов Сурен Карпович; 1884–1930) — начал политическую деятельность в националистичес-кой партии «Дашнакцутюн». С 1903 г. член РСДРП. После революции 1905 г. в эмиграции в Швейцарии. В 1913 г. по поддельному паспорту персидского подданного окончил медицинский факультет Цюрихского университета. С 1914 г. в рядах большевиков. Участник революции 1917 г. В 1917–1919 гг. член Президиума и секретарь ВЦИК. Переходит в ВЧК, одновременно в 1919–1924 гг. член Коллегии Наркомата госконтроля РСФСР, заместитель наркома Рабоче-крестьянской инспекции. В 1924–1925 гг. заместитель наркома внешней торговли СССР.

1568

Иголкин А. А. Ленинский нарком. С. 40–41.

1569

Цюрупа Александр Дмитриевич (1870–1928) — в январе 1922 г. заместитель председателя СТО; в 1918–1921 гг. нарком продовольствия, в 1921–1923 гг. председатель Госплана СССР. В 1925–1926 гг. нарком внешней и внутренней торговли.

1570

Копию документа см.: Мосякин А. Г. Золото Российской империи и большевики. Т. 3. С. 179.

1571

Генис В. Д. Неверные слуги режима. Кн. 1. С. 465–466.

1572

Там же. С. 470.

1573

Кацнельсон Зиновий Борисович/Борухович (1892–1938) — член партии с марта 1917 г., начальник Экономического отдела (управления) ГПУ с июля 1922 по апрель 1925 г. Расстрелян без суда.

1574

Экономическое управление было создано в ГПУ в качестве самостоятельного подразделения в соответствии с новым штатом, введенным в действие 1 декабря 1922 г.

1575

Ленин В. И. ПСС. Т. 45. С. 243.

1576

Иголкин А. А. Ленинский нарком. С. 33.

1577

Либерман С. Дела и люди. Гл. XI.

1578

Эрлихман В. В. Леонид Красин. С. 337.

1579

Генис В. Д. Неверные слуги режима. Кн. 1. С. 470.

1580

«Браун Бовери» (Brown, Boveri & Cie) — швейцарская компания, специализирующаяся в области электротехники и энергетического машиностроения, была создана в 1891 г. в Цюрихе. Существует и поныне.

1581

Heywood A. Engineer of Revolutionary Russia: Iurii V. Lomonosov (1876–1952) and the Railways. London, 2016. Р. 238.

1582

Генис В. Д. Неверные слуги режима. Кн. 1. С. 443.

1583

Иголкин А. А. Ленинский нарком. С. 42.

1584

Генис В. Д. Неверные слуги режима. Кн. 1. С. 476.

1585

Аванесов утвержден членом Коллегии ВЧК 25 марта 1919 г. (Известия ЦК КПСС. 1989. № 12. С. 139).

1586

Соломон Г. А. Среди красных вождей. Т. 1. С. 10–11.

1587

Немецкая машиностроительная компания в г. Кассель, специализировавшаяся в начале ХХ в. на строительстве локомотивов, а позже грузовиков и автобусов.

1588

Мосякин А. Г. Золото Российской империи и большевики. Т. 3. С. 44.

1589

О’Коннор Т. Э. Инженер революции. С. 163.

1590

Вопросы истории. 2002. № 4. С. 120.

1591

Генис В. Д. Неверные слуги режима. Кн. 1. С. 475.

1592

Heywood A. Engineer of Revolutionary Russia. Р. 220.

1593

Генис В. Д. Неверные слуги режима. Кн. 1. С. 477.

1594

Либерман С. Дела и люди. Гл. ХI.

1595

Генис В. Д. Неверные слуги режима. Кн. 1. С. 469.

1596

Иголкин А. А. Ленинский нарком. С. 38.

1597

В состав Политбюро ЦК РКП(б) входили 6 членов, трое из которых — В. И. Ленин, Л. Д. Троцкий и Н. Н. Крестинский (нарком финансов) — непосредственно ведали конфискацией ценностей и вывозом золота. (Г. Е. Зиновьев, Л. Б. Каменев, хотя и не входили в состав «Золотой комиссии», использовали резервы для финансирования нужд курируемых ими направлений, в частности Коминтерна, не забывая, естественно, о себе, любимых. В результате только И. В. Сталин, занимаясь другими вопросами, не имел непосредственного отношения к валютным операциям до конца 1923 г.)

1598

Мосякин А. Г. Золото Российской империи и большевики. Т. 1. С. 165.

1599

Постановлением СНК РСФСР от 11 июня 1920 г. Народный комиссариат торговли и промышленности был переименован в Наркомат внешней торговли РСФСР (НКВТ).

1600

Мосякин А. Г. Золото Российской империи и большевики, 1917–1922: Документы с комментариями и анализом: в 3 т. М., 2021. Т. 1. С. 62.

1601

Либерман С. Дела и люди: На советской стройке. Нью-Йорк, 1944. [Интернет-ресурс]. Гл. VII.

1602

Там же. Гл. ХII.

1603

О’Коннор Т. Э. Инженер революции: Красин и большевики, 1870–1926. М., 1993. С. 260.

1604

ЦА ФСБ РФ. Ф. 1. Оп. 4. Д. 99. Л. 4.

1605

Либерман С. Дела и люди. Гл. Х.

1606

О’Коннор Т. Э. Инженер революции. С. 75.

1607

Ленин В. И. ПСС. Т. 51. С. 196.

1608

Ломоносов Ю. В. В Народном комиссариате путей сообщения (ноябрь 1919 — январь 1920) // Минувшее: Исторический альманах (Париж). 1991. № 10. С. 49.

1609

Справедливости ради, надо признать, что на склонность Красина к некой неуравновешенности, истеричности указывает и Ленин, характеризуя некоторые сообщения Леонида Борисовича из-за рубежа, особенно в плане его реакции на замечания и указания на недоработки. Так, в ноябре 1921 г. Ленин пишет Красину: «Ваша депеша… почти истерична». Или о нем же: «Добейтесь же (не истерик Красина, а) точного…» (Ленин В. И. ПСС. Т. 54. С. 5, 11). Мне же интересно: Ломоносов употребил это слово, характеризуя Красина, самостоятельно или все же с подсказки, например, Фотиевой? Ведь именно на то время пришлось обострение его отношений с Леонидом Борисовичем.

1610

Lord Riddell’s War Diary, 1914–1918. London, 1933. P. 308.

1611

Вопросы истории. 2002. № 3. С. 110.

1612

Первые всеобщие выборы после заключения 11 ноября 1918 г. Компьенского перемирия (процедура состоялась недалеко от французского городка Компьень) между Антантой и Германией прошли в Великобритании 14 декабря 1918 г. На них с «ошеломляющим успехом», как пишут и сегодня британские историки, победила правительственная коалиция во главе с Ллойд-Джорджем. В. Н. Коковцов покинул Лондон 22 декабря, так что явился свидетелем триумфа премьер-министра, и, конечно, это событие произвело на него, только что тайно бежавшего через границу с Финляндией из Советской России, где его ожидал новый арест органами ВЧК, огромное впечатление.

1613

Коковцов В. Н. Из моего прошлого (1903–1919). Минск, 2004. С. 872.

1614

Красин Л. Б. Письма жене и детям, 1917–1926 // Вопросы истории. 2002. № 3. С. 91.

1615

Либерман С. Дела и люди. Гл. ХIV.

1616

Ленин В. И. ПСС. Т. 52. С. 123.

1617

Белов М. И. Советское арктическое мореплавание 1917–1932 гг. // История открытия и освоения Северного морского пути: в 4 т. М., 1956–1969. Т. 3. С. 161–172.

1618

Ленин В. И. ПСС. Т. 52. С. 240.

1619

XII съезд РКП(б), 17–25 апреля 1923 года: Стеногр. отчет. М., 1968. С. 128.

1620

Вопросы истории. 2002. № 5. С. 95.

1621

XII съезд РКП(б). С. 126.

1622

Мосякин А. Г. Золото Российской империи и большевики. Т. 1. С. 159.

1623

Соломон Г. А. Среди красных вождей: в 2 т. М., 1995. Т. 2. С. 84.

1624

Примерно по курсу 6000 ф. ст. (Иголкин А. А. Ленинский нарком: у истоков советской коррупции // Новый исторический вестник. 2004. № 1[10]. С. 39).

1625

Андреева (Юрковская, в первом браке Желябужская) Мария Федоровна (1868–1953) — член ВКП(б) с 1904 г., известная актриса, гражданская супруга М. Горького (правда, не на всю жизнь, а с 1904 по 1921 г.). Обладала хорошей деловой и коммерческой хваткой. С 1919 г. по рекомендации Красина назначена комиссаром Экспертной комиссии НКВТ по Петрограду. Этим и ограничусь, поскольку информации об этой даме можно найти предостаточно.

1626

Ларсонс [Лазерсон] М. Я. На советской службе: Записки спеца. Париж, 1930. С. 89.

1627

Ленин В. И. ПСС. Т. 51. С. 153–154.

1628

Шлихтер Александр Григорьевич (1868–1940) — уроженец Полтавской губернии с немецкими корнями. Учился в Харьковском университете, а после исключения — на медицинском факультете Бернского университета. В царское время подвергался арестам и был в ссылке за революционную агитацию. После событий 1905 г. в Киеве переехал в Финляндию. Делегат V съезда РСДРП в Лондоне. После возвращения в Россию в 1908 г. арестован и отправлен на поселение в Сибирь. С декабря 1917 г. на разных постах занимался вопросами продовольствия и земледелия. С 1921 г. на дипломатической работе в Финляндии, полпред и торгпред в Австрии. Затем с 1927 г. на Украине, где успел приложить свои «умения» в период голода 1932–1933 гг. Занимал высокое положение в компартии Украины (член ЦК, кандидат в члены Политбюро).

1629

Ленин В. И. ПСС. Т. 53. С. 39.

1630

Мосякин А. Г. Золото Российской империи и большевики. Т. 1.С. 159.

1631

В некоторых документах ее именуют Цюнкевич, но я использую написание фамилии как Чункевич, дабы не запутать окончательно читателя. А в истории с этой дамой это немудрено, ибо уж очень авантюрная была особа.

1632

Генис В. Д. Неверные слуги режима: Первые советские невозвращенцы (1920–1933): в 2 кн. М., 2009–2012. Кн. 1. С. 482–483.

1633

Хинчук Лев Михайлович (1868–1939) — из семьи портного, учился на философском факультете Бернского университета. Участник революционного движения, подвергался арестам, меньшевик. С 1920 г. член ВКП(б). Председатель Центросоюза, Правления общества «Экспортхлеб» (1921–1926). Торгпред в Великобритании (1926–1927), затем заместитель наркома внешней и внутренней торговли (1927–1930). Полпред СССР в Германии (1930–1934), нарком внутренней торговли РСФСР (1934–1937). В 1938 г. арестован. В 1939 г. расстрелян. Как вспоминает И. М. Майский, «это был человек большой культуры, один из лучших представителей старой русской интеллигенции» (Майский И. М. Воспоминания советского дипломата, 1925–1945 гг. Ташкент, 1980. С. 11).

1634

Жуковская (по первому мужу Миклашевская) Тамара Владимировна (1893–1947) — родилась в Санкт-Петербурге, входила в богемные круги. Рано вышла замуж за человека, который был значительно старше нее. Вскоре они с мужем расстались.

1635

По другим сведениям, Т. Миклашевская, чтобы прикрыть репутацию Моисея Фрумкина, занимавшего высокое служебное положение, для окружающих являлась сожительницей некоего Якова Ильича Фрумкина, вполне возможно, родного брата Моисея.

1636

Письма Л. Б. Красина к Т. В. Миклашевской-Красиной // Вопросы истории. 2005. № 10. С. 72.

1637

Либерман С. Дела и люди. Гл. ХIII.

1638

Куйбышев Валериан Владимирович (1888–1935) — выходец из потомственной военной дворянской семьи, выпускник Сибирского кадетского корпуса. С 1905 г. слушатель Военно-медицинской академии в Санкт-Петербурге. Еще будучи кадетом, приобщился к революционной работе. Член РСДРП с 17 лет. В 1906 г. за революционную деятельность исключен из академии. Неоднократно подвергался арестам, бежал из сибирской ссылки. Активный участник революции 1917 г. и Гражданской войны, проявил себя как заметный деятель партии. Пользовался авторитетом среди большевиков. С апреля 1921 г. член Президиума ВСНХ, в 1923–1926 гг. нарком РКИ, заместитель председателя СНК и СТО, с 1926 г. председатель ВСНХ. Один из ближайших советников Сталина по экономическим вопросам.

1639

ЦПА ИМЛ. Ф. 76. Оп. 4. Д. 3543. Л. 1–2.

1640

Вопросы истории. 2002. № 4. С. 103.

1641

Там же.

1642

Ленин В. И. ПСС. Т. 45. С. 208.

1643

Эрлихман В. В. Леонид Красин: Красный лорд. М., 2022. С. 290.

1644

Вопросы истории. 2002. № 4. С. 103, 104.

1645

Это произошло в октябре 1922 г.

1646

Вопросы истории. 2002. № 4. С. 104.

1647

Там же. С. 113.

1648

Проходил 17–25 апреля 1923 г.

1649

XII съезд РКП(б). С. 26, 48.

1650

Там же. С. 137.

1651

Там же. С. 125–126, 128.

1652

Там же. С. 129.

1653

Соломон Г. А. Среди красных вождей [1995]. Т. 2. С. 99–104.

1654

Вопросы истории. 2002. № 5. С. 95.

1655

Шифф Джекоб Генри / Якоб Генрих (Jacob Henry / Jakob Heinrich Schiff; 1847–1921) — влиятельный американский банкир, родился во Франкфурте-на-Майне, выехал в США в 1865 г. Поработав в фирме «Франк и Ганс», в 1867 г. основал брокерскую контору «Будге, Шифф и Ко». Но дело не пошло, и фирма закрылась. Шифф был вынужден вернуться в Германию. Здесь он работал в фирме «М. М. Варбург и Кº» и в учрежденном в 1870 г. «Дойче банке». С января 1875 г. компаньон в фирме «Кун, Лёб и Ко». Вскоре Шифф вернулся в США и стал одним из ее руководителей. Входил в состав руководящих органов «Нэшнл сити банк оф Нью-Йорк», «Уэллс, Фарго и Ко», «Вестерн юнион телеграф компани», правления железных дорог. Активный участник сионистского движения, оказывал поддержку еврейским эмигрантам из России. Возглавлял благотворительный фонд Монтефиоре. Ярый противник российской монархии. В США встречался в 1905 г. с С. Ю. Витте. Предоставлял значительную финансовую помощь Л. Д. Троцкому, в частности в оплате расходов на его возвращение в Россию.

1656

Вопросы истории. 2002. № 4. С. 104.

1657

Там же. С. 102.

1658

Либерман С. Дела и люди. Гл. ХIII.

1659

Филипс Джерард (Gerard Philips; 1858–1942) — голландский промышленник, вместе со своим отцом основавший в Эйдховене в 1891 г. компанию «Philips» в качестве семейного предприятия. В 1912 г. при участии брата преобразовал фирму в бизнес-корпорацию. И да, вы правы: футбольный клуб «Эйдховен» тоже вырос на базе спонсируемого семьей спортивного клуба. Такой вот капиталист — внук основателя марксизма.

1660

Наркомат внешней и внутренней торговли образован 18 ноября 1925 г.

1661

Берзин (Берзиньш-Зиемелис) Ян Антонович (1881–1938) — советский государственный и политический деятель, друг и соратник Ленина. До 1917 г. преследовался властями, в 1908 г. был вынужден эмигрировать. С марта 1919 по июль 1920 г. член Исполнительного комитета Коммунистического Интернационала. С февраля по июнь 1921 г. полномочный представитель РСФСР в Финляндии, с 7 июля 1921 по 1924 г. заместитель дипломатического представителя РСФСР в Великобритании, затем по июнь 1925 г. советник полномочного представительства СССР в Великобритании, с июня 1925 по сентябрь 1927 г. полномочный представитель СССР в Австрии. В дальнейшем работал в СССР на ответственных постах. В 1937 г. арестован, в 1938 г. расстрелян. Реабилитирован в 1956 г.

1662

О’Коннор Т. Э. Инженер революции. С. 15.

1663

Миловидова Любовь Васильевна (1872–1958).

1664

Красин Герман Борисович (1871–1947) — доктор технических наук, директор Государственного института сооружений (1927–1929), член-корреспондент Академии архитектуры СССР. Кроме Германа, у Л. Б. Красина было еще два брата. По-разному сложилась их судьба:

Красин Александр Борисович (1876/1879–1909) — инженер, покончил с собой 10 сентября 1909 г.

Красин Борис Борисович (1884–1936) — композитор, музыковед.

1665

Б. И. Красин умер в 1901 г. в возрасте 55 лет.

1666

Эрлихман В. В. Леонид Красин. С. 40–43, 63. (Для сведения читателей: информация о детских, юношеских, студенческих годах и начале революционной деятельности Красина почерпнуты мною частично из указанной книги. Очень интересная работа.)

1667

Либерман С. Дела и люди. Гл. Х.

1668

Ленин В. И. ПСС. Т. 54. С. 127.

1669

Красина (Лушникова) Софья Борисовна (1875/1878–1954) — младшая сестра Красина. Вышла замуж за богатого промышленника М. А. Лушникова (при Красине работал в НКВТ), которого пережила на восемь лет. Имела сына — Алексея Лушникова. Была госслужащей. По смерти Леонида Борисовича ей назначили ежемесячную выплату в 120 руб.

1670

Вопросы истории. 2002. № 4. С. 103.

1671

Там же. С. 113.

1672

Кудрей Владимир — сын Миловидовой от первого брака с Дмитрием Николаевичем Кудрявским, профессором Дерптского университета (Владимир изменил фамилию на Кудрей) См.: Koudrey V. Once a Commissar. New Haven, 1937.

1673

Вопросы истории. 2002. № 3. С. 80.

1674

Там же. С. 85.

1675

Окс Виктор Борисович (1879–1954) — сын известного в Одессе врача и издателя Бориса Абрамовича Окса. Учился на юридическом факультете столичного университета, но дважды отчислялся за революционную деятельность. В результате окончил Новороссийский университет в Одессе. Совмещал адвокатскую практику с публицистикой, писал повести, романы, историческую прозу. В 1917–1921 гг. работал в строительных структурах ВСНХ. Затем с сентября 1921 г. заведующий правовым подотделом Петроградского отделения НКВТ, в 1922–1923 гг. юрисконсульт в торговой делегации РСФСР в торгпредстве СССР в Турции, с 1924 г. представитель Нефтесиндиката в Англии. На родину не вернулся, став невозвращенцем. С 1927 г. жил во Франции. В браке с Миловидовой имел сына Андрея (см. примеч. 94 к гл. 21) и дочь Нину. Нина Окс (в замужестве Филиппова) — литературный секретарь М. Горького на Капри.

1676

Внесена в уголовное законодательство СССР и республик 31 октября 1924 г. До этого применялась ограниченно.

1677

Вопросы истории. 2002. № 2. С. 99, 103.

1678

Там же. № 4. С. 101, 106.

1679

Там же. С. 105.

1680

Эрлихман В. В. Леонид Красин. С. 315.

1681

Шкловский Григорий Львович (1875–1937) — один из 14 детей сапожника Лейбы Шкловского, член РСДРП(б) с 1898 г. Неоднократно арестовывался царской охранкой. Был сослан в Сибирь в 1909 г., откуда удачно сбежал в Швейцарию. В эмиграции плодотворно занимался партийной работой. В 1918 г. советник советского представителя при правительстве Швейцарии в Берне. В 1919–1921 гг. на советской и партийной работе в Москве, уполномоченный НКИД в Петрограде и на Севере РСФСР, затем в советском торгпредстве в Германии до 1925 г. Далее на ответственной хозяйственной работе в Химсиндикате и Химимпорте.

1682

Ленин В. И. ПСС. Т. 52. С. 77.

1683

У Шкловского, как и у любого старого члена партии, нашлось немало недоброжелателей, которые мешали его назначению в Берлин. Потребовалось вновь вмешательство Ленина: «Шкловского я знаю большевиком годы до революции. Как честный человек, он помог бы борьбе с „подлецами и ворами“. И Вы тормозили отъезд Шкловского в Берлин, хотя он здесь не работник» (Там же. С. 226). Это для того, чтобы лучше представлять аппаратные нравы верхушки народной власти.

1684

Там же. С. 247.

1685

По страницам архивных фондов Центрального банка Российской Федерации. 2016. № 17. С. 22–23.

1686

Вопросы истории. 2002. № 4. С. 113.

1687

Кого заинтересуют подробности жизни дочерей Красина, рекомендую: Эрлихман В. В. Леонид Красин. С. 355–363. Интересно.

1688

Вопросы истории. 2002. № 4. С. 116.

1689

Муссолини Бенито (1883–1945) — начал как социалист, в 1920 г. основал фашистскую партию. Пришел к власти в Италии в октябре 1922 г. в результате «похода на Рим». Остальное и так известно.

1690

Вопросы истории. 2002. № 4. С. 109.

1691

Эрлихман В. В. Леонид Красин. С. 300.

1692

Вопросы истории. 2005. № 10. С. 66.

1693

Там же. 2002. № 4. С. 109.

1694

Там же. С. 100–101.

1695

С 6 июля 1922 г. Красин с Литвиновым, Сокольниковым и Крестинским находился в Гааге для участия в конференции по финансовым претензиям к России.

1696

Вопросы истории. 2005. № 10. С. 55.

1697

Там же. 2002. № 4. С. 104.

1698

Там же. С. 114.

1699

Эрлихман В. В. Леонид Красин. С. 300.

1700

Гостиница «Эксельсиор-палас» (Excelsior Palace Hotel), открывшаяся в 1904 г., существует и поныне. Она стала символом города. Я там не был. А вдруг…

1701

«Праздник, который всегда с тобой» — так называется книга воспоминаний американского писателя Эрнеста Хемингуэя о его жизни в Париже. Лучше, по-моему, сказать невозможно. К тому же творчество этого великого автора очень близко людям моего поколения. А кто не читал, пусть прочитают.

1702

XII съезд РКП(б). С. 137.

1703

Вопросы истории. 2002. № 4. С. 114.

1704

Бонар Лоу возглавлял палату общин парламента с декабря 1916 по март 1923 г.

1705

War Memoirs of David Lloyd George. [6 vols.] London, 1933–1936. Vol. 1. Р. 969.

1706

Политбюро ЦК РКП(б) — ВКП(б) и Европа: Решения «особой папки», 1923–1939. М., 2001. С. 17–18.

1707

Болдуин Стэнли (Stanley Baldwin; 1867–1947) — консервативный британский политический деятель, премьер-министр Великобритании (май 1923 — январь 1924 г., ноябрь 1924 — июнь 1929 г., июнь 1935 — май 1937 г.), финансовый секретарь Казначейства (1917–1921), канцлер Казначейства (1922–1923).

1708

Ullman J. R. Anglo-Soviet Relations, 1917–1921. 3 vols. Princeton, N. J., 1961–1972. Vol. 3: The Anglo-Soviet Accord. P. 451.

1709

Вопросы истории. 2002. № 4. С. 115.

1710

Там же. 2005. № 10. С. 69.

1711

Там же. № 11. С. 75.

1712

Там же. № 10. С. 68.

1713

Там же. № 11. С. 74.

1714

История дипломатии: в 3 т. / под ред. В. П. Потемкина. М., 1941–1945. Т. 3: Дипломатия в новейшее время (1919–1939). С. 291.

1715

Майский И. М. Воспоминания советского дипломата. С. 14–15.

1716

Иоффе Абрам Адольфович (1883–1927) — социал-демократ, член партии большевиков с 1917 г. В 1918 г. председатель, затем член советской делегации на переговорах в Брест-Литовске. Полпред в Берлине. В 1922–1924 гг. полпред в Китае, в 1924–1925 гг. полпред в Австрии. Разошелся с «курсом партии». Покончил жизнь самоубийством, оставив разоблачающее политику Сталина письмо.

1717

Вопросы истории. 2005. № 10. С. 70.

1718

Волков Ф. Д. Тайны Уайтхолла и Даунинг-стрит. М., 1980. С. 260.

1719

Политбюро ЦК РКП(б) — ВКП(б) и Европа. С. 37–43.

1720

Вопросы истории. 2002. № 5. С. 101.

1721

История дипломатии. Т. 3. С. 295.

1722

Политбюро ЦК РКП(б) — ВКП(б) и Европа. С. 48.

1723

Кэмпбелл Джон Росс (John Ross «Johnny» Campbell; 1894–1969) — британский коммунист, журналист. Как участник Первой мировой войны обратился с открытым письмом к военнослужащим. Был обвинен в подстрекательстве к мятежу, арестован. Но этим все дело и кончилось. Награжденного медалью за храбрость, раненного в боях солдата трогать побоялись, отпустили.

1724

Зиновьев возглавлял Коминтерн до декабря 1926 г.

1725

Warwick Digital Collections. Document reference 292/520.3/2/26.

1726

Троцкий Л. Преданная революция. М., 1991. С. 81.

1727

Вопросы истории. 2002. № 5. С. 112.

1728

Эррио Эдуард (Édouard Marie Herriot; 1872–1957) — писатель, историк. Премьер-министр Франции с 1924 по 10 апреля 1926 г. и в 1932 г., лидер партии радикалов.

1729

Порт на Средиземном море (Тунис).

1730

Вопросы истории. 2005. № 10. С. 71.

1731

Генис В. Д. Неверные слуги режима. Кн. 1. С. 502–503.

1732

Эрлихман В. В. Леонид Красин. С. 366.

1733

Генис В. Д. Неверные слуги режима. Кн. 1. С. 486.

1734

Эрлихман В. В. Леонид Красин. С. 99.

1735

Вопросы истории. 2002. № 3. С. 100.

1736

Trade Union Congress General Council.

1737

Совещание проходило в офисе «Мидленд-банка» по адресу Треднидл-стрит, 5. Считай, в соседнем с Банком Англии доме.

1738

Warwick Digital Collections. Document reference 292/520.3/2/26.

1739

Вопросы истории. 2002. № 5. С. 112–113. Здесь не могу удержаться, чтобы не заметить вновь, что Леонид Борисович все чаще стал повторяться в письмах к своим женщинам: «Становится модой ездить в Сов. Россию». Это уже — Тамаре о визите рейхсканцлера Германии (Вопросы истории. 2005. № 10. С. 63). Можно ему только посочувствовать.

1740

Политбюро ЦК РКП(б) — ВКП(б) и Европа. С. 83.

1741

Ленин В. И. ПСС. Т. 53. С. 273–274.

1742

Вопросы истории. 2005. № 11. С. 72.

1743

Там же. С. 75.

1744

Вопросы истории. 2005. № 10. С. 70.

1745

Ленин В. И. ПСС. Т. 54. С. 132.

1746

«Вождь»: И. В. Сталин в документах и фотографиях, 1917–1953: в 5 кн. М., 2019. Кн. 1. С. 174.

1747

Ларсонс М. Я. На советской службе. С. 42, 183–185.

1748

Вопросы истории. 2002. № 4. С. 119.

1749

Ларсонс [Лазерсон] М. Я. В советском лабиринте: Эпизоды и силуэты. Париж, 1932. С. 136.

1750

Вопросы истории. 2005. № 11. С. 80.

1751

Генис В. Д. Неверные слуги режима. Кн. 1. С. 483.

1752

Вопросы истории. 2005. № 11. С. 92.

1753

Там же. С. 92–93.

1754

Ларсонс М. Я. В советском лабиринте. С. 136, 165.

1755

Генис В. Д. Неверные слуги режима. Кн. 1. С. 581.

1756

Там же. С. 455.

1757

Banque Commerciale pour l’Europe du Nord S. A.

1758

Вопросы истории. 2002. № 5. С. 117.

1759

Там же. 2005. № 10. С. 67.

1760

Там же. 2002. № 5. С. 114.

1761

Фляйшхауэр Е. И. Русская революция: Ленин и Людендорф (1905–1917). М., 2020. С. 46.

1762

Справедливости ради, следует отметить, что и репутация Литвинова к тому моменту подпортилась. Он был вовлечен в скандал с поставками в Россию больших партий американского военного имущества со складов во Франции, оставшегося после окончания военных действий невостребованным. Значительная часть амуниции, в первую очередь армейских ботинок, приобретенных Литвиновым на средства, полученные от реализации золота, которым он распоряжался совершенно бесконтрольно, оказалась крайне низкого качества.

1763

Ленин В. И. ПСС. Т. 54. С. 132.

1764

Вопросы истории. 2002. № 5. С. 117.

1765

Aldrich R. J. GCHQ: The Uncensored Story of Britain’s Most Secret Intelligence Agency. London, 2010. P. 18.

1766

Майский И. М. Воспоминания советского дипломата. С. 21–77.

1767

Шалкус Г. А. Создание и деятельность японских концессий на Северном Сахалине в 1925–1944 гг. [Интернет-ресурс].

1768

В переводе с японского «Полярная звезда».

1769

Волынец А. Большая нефть Сахалина. [Интернет-ресурс].

1770

Russian Review (Washington). 1926. Vol. 4. No. 2. Р. 22.

1771

Northern Sakhalin Oil Company.

1772

Rediscovering Russia in Asia: Siberia and the Russian Far East. New York, 1995. P. 65.

1773

Либерман С. Дела и люди. Гл. ХIV.

1774

Вопросы истории. 2002. № 5. С. 122.

1775

Там же. № 2. С. 99, 103.

1776

ЦПА ИМЛ. Ф. 76. Оп. 4. Д. 3543. Л. 1–2.

1777

Пленум ЦК ВКП(б) проходил 14–23 июля 1926 г.

1778

Вопросы истории. 2005. № 11. С. 96.

1779

Либерман С. Дела и люди. Гл. ХIV.

1780

Генис В. Д. Неверные слуги режима. Кн. 1. С. 487.

1781

Либерман С. Дела и люди. Гл. ХIV.

1782

Генис В. Д. Неверные слуги режима. Кн. 1. С. 504.

1783

Sylvester A. J. Life with Lloyd George: The Diary of A. J. Sylvester. London, 1975. Р. 189.

1784

«The old goat».

1785

Ллойд-Джордж Меган (Megan Lloyd George; 1902–1966) — первая женщина-депутат парламента от Уэльса (1929).

1786

Mair Lloyd George (1890–1907).

1787

Во время строительства особняк «Уолтон» (Walton) был взорван суфражистками из числа активисток Женского социального и политического союза в качестве мести за недостаточную, по их мнению, поддержку владельцем требований женщин.

1788

Гольф-клуб «Уолтон-Хит» (Walton Heath), к юго-западу от Лондона, основан в 1903 г. Его членами были представители королевской семьи и 4 премьер-министра. И сегодня это один из наиболее известных в мире клубов для любителей этого вида спорта (Sylvester A. J. Life with Lloyd George. Р. 189).

1789

Имеется в виду особняк в гольф-клубе «Уолтон-Хит».

1790

Твид Томас (Frederick Thomas Tweed; 1890–1940) — с 1926 г. политический советник Ллойд-Джорджа и организатор его политических кампаний (с 1931 г. руководитель его личного аппарата).

1791

Crosby T. L. The Unknown Lloyd George: A Statesmen in Conflict. London, 2014. P. 362.

1792

Daily Mail. 2018. Mar. 8.

1793

Sylvester A. J. Life with Lloyd George. Р. 86, 101.

1794

The Guardian. 2006. Jun. 4.

1795

Лонгфорд Дженнифер (Jennifer Longford; 1929–2012) — работала учительницей в Африке. Родила в браке троих детей. Занималась популяризацией наследия своего отца в продвижении валлийской культуры. Оставила мемуары.

1796

Surrey Life. 2012. Apr. 11.

1797

BBC Wales News. 2016. Dec. 10.

1798

Деревня в графстве Суррей, в 9 км к югу от городка Фарнхем (Farnham).

1799

Bron-y-de (валлийск.) — «Грудь юга». Верно, в смысле «женская грудь».

1800

Sylvester A. J. Life with Lloyd George. P. 248.

1801

После смерти Ллойд-Джорджа Фрэнсис Стивенсон до конца своих дней жила в этом имении.

1802

Майский И. М. Воспоминания советского дипломата, 1925–1945 гг. Ташкент, 1980. С. 160.

1803

Sylvester A. J. Life with Lloyd George. P. 248.

1804

Ibid. Р. 99, 323.

1805

Соломон Г. А. Среди красных вождей: Лично пережитое и виденное на советской службе: в 2 т. Париж, 1930. Т. 2. С. 476–479.

1806

The Real Lloyd George // Journal of Liberal History. 2006. No. 51. P. 5.

1807

Sylvester A. J. Life with Lloyd George. Р. 318.

1808

Майский И. М. Воспоминания советского дипломата. С. 159–160.

1809

Sylvester A. J. Life with Lloyd George. Р. 319.

1810

Деян. 3:6 (Scriptures: «Silver and Gold have I none»). См.: Lord Riddell’s War Diary, 1914–1918. London, 1933. P. 63.

1811

Письма Л. Б. Красина к Т. В. Миклашевской-Красиной // Вопросы истории. 2005. № 11. С. 73.

1812

Эрлихман В. В. Леонид Красин: Красный лорд. М., 2022. С. 193–194.

1813

Красин Л. Б. Письма жене и детям, 1917–1926 // Вопросы истории. 2002. № 2. С. 111–112.

1814

Эрлихман В. В. Леонид Красин. С. 252.

1815

Ломоносов Ю. В. В Народном комиссариате путей сообщения (ноябрь 1919 — январь 1920) // Минувшее: Исторический альманах (Париж). 1991. № 10. С. 40–41.

1816

Генис В. Д. Неверные слуги режима: Первые советские невозвращенцы (1920–1933): в 2 кн. М., 2009–2012. Кн. 1. С. 483.

1817

Там же. С. 499.

1818

Трилиссер Меер Абрамович (1883–1940) — революционер, участник революции 1905 г. В 1907 г. арестован. Приговорен к пяти годам каторги. В 1914 г. отправлен на вечное поселение в Сибирь. С 1918 г. в ЧК. С февраля 1921 г. на работе в центральном аппарате ВЧК, занимался разведкой. С марта 1922 г. начальник Иностранного отдела (ИНО) ГПУ/ОГПУ. В ноябре 1938 г. снят со всех постов и арестован. Расстрелян. Реабилитирован.

1819

О’Коннор Т. Э. Инженер революции: Красин и большевики, 1870–1926. М., 1993. С. 242.

1820

Генис В. Д. Неверные слуги режима. Кн. 1. С. 502.

1821

Красина Людмила Борисовна (1905–1998) — похоронена в Англии (имение Бери в графстве Сассекс).

1822

Красина Екатерина Борисовна (1907–1980) — похоронена в Англии (Лондон).

1823

Красина Любовь Борисовна (1908–1991) — похоронена во Франции.

1824

Генис В. Д. Неверные слуги режима. Кн. 1. С. 487.

1825

Вопросы истории. 2002. № 2. С. 108–109.

1826

Там же. № 3. С. 82.

1827

Там же.

1828

Там же. С. 88.

1829

Там же. № 5. С. 95.

1830

Там же. 2005. № 10. С. 65.

1831

Там же. С. 62.

1832

Либерман С. Дела и люди: На советской стройке. Нью-Йорк, 1944. [Интернет-ресурс]. Гл. ХIV.

1833

Вопросы истории. 2005. № 10. С. 61.

1834

Там же. С. 68.

1835

Генис В. Д. Неверные слуги режима. Кн. 1. С. 493.

1836

Эрлихман В. В. Леонид Красин. С. 347.

1837

Генис В. Д. Неверные слуги режима. Кн. 1. С. 504–505.

1838

Krasin L. Leonid Krasin: His Life and Work, by his wife Lubow Krasin. London, 1929.

1839

Генис В. Д. Неверные слуги режима. Кн. 1. С. 505.

1840

Надо сказать, что знания Красина в области нефтяной промышленности, знакомство с нефтедобычей и связи в Баку были востребованы и в дальнейшем. По этим вопросам с ним неоднократно консультировался В. И. Ленин. (О’Коннор Т. Э. Инженер революции. С. 52.)

1841

Там же. С. 59.

1842

Гуль Р. Я унес Россию: Апология эмиграции: в 3 т. Нью-Йорк, 1984–1989. Т. 2. С. 242.

1843

Тюхекчиев Наум (1864–1916) — инженер-взрывотехник, болгарско-македонский революционер, боевик. Организатор убийства бывшего премьер-министра Болгарии Стефана Стамболова (1854–1895). Ликвидирован политическими противниками.

1844

О’Коннор Т. Э. Инженер революции. С. 71–73.

1845

Эрлихман В. В. Леонид Красин. С. 159–160.

1846

Так, на IV съезде РСДРП, проходившем в Стокгольме 10–25 апреля 1906 г., выступил с приветственной речью лидер шведских социал-демократов Я. Брантинг.

1847

О’Коннор Т. Э. Инженер революции. С. 110.

1848

Дякин В. С. Германские капиталы в России. Л., 1971. С. 222.

1849

Антонина Григорьевна Красина (урожд. Кропанина; р. 1850), происходившая из зажиточной купеческой семьи, ушла из жизни 5 ноября 1914 г.

1850

Эрлихман В. В. Леонид Красин. С. 161.

1851

Либерман C. Дела и люди. Гл. Х.

1852

Генис В. Д. Неверные слуги режима. Кн. 1. С. 504.

1853

О’Коннор Т. Э. Инженер революции. С. 120.

1854

Дякин В. С. Германские капиталы в России. Л., 1971. С. 222.

1855

Промышленник В. П. Барановский владел также электростанцией во Владимире и машиностроительным заводом в Петрограде.

1856

Генис В. Д. Неверные слуги режима. Кн. 1. С. 504.

1857

Либерман C. Дела и люди. Гл. Х.

1858

Вопросы истории. 2002. № 1. С. 85, 87.

1859

Эрлихман В. В. Леонид Красин. С. 209.

1860

Генис В. Д. Неверные слуги режима. Кн. 1. С. 492.

1861

Вопросы истории. 2002. № 1. С. 88.

1862

Напомню, IV съезд РСДРП проходил в 1906 г. в Стокгольме. Здесь у Красина установились отличные отношения с Я. Брантингом, лидером социал-демократов и будущим премьер-министром Швеции. Однако вскоре взгляды Брантинга (как и Красина) и Ленина на цели и задачи рабочего движения и методы политической борьбы разошлись настолько, что последний прекратил всякие контакты с Брантингом.

1863

Эрлихман В. В. Леонид Красин. С. 77.

1864

Вопросы истории. 2002. № 1. С. 96.

1865

Там же. № 2. С. 92.

1866

Там же.

1867

Гехт А. Б. «Красный банкир» Улоф Ашберг // Скандинавские чтения 2016 года: Этнографические и культурно-исторические аспекты. СПб., 2018. С. 310.

1868

Вопросы истории. 2002. № 2. С. 114.

1869

Там же. С. 113.

1870

Брэндстрём Пер Хенрик Эдвард (Per Henric Edvard Brändström; 1850–1921) — генерал-лейтенант, посол Швеции в России в 1906–1920 гг. Начинал в России в качестве военного атташе, а затем вернулся послом.

1871

Брэндстрём Эльса (Elsa Brändström; 1888–1948) — родилась в Санкт-Петербурге, почетный доктор медицинских наук (1927). Получив образование в Швеции, в 1908 г. вернулась в Россию. Надо отметить, что и после октября 1917 г., хотя ее разрешение на работу в России аннулировали, она настойчиво продолжала ездить по Сибири. Была даже арестована в Омске и приговорена к смертной казни за шпионаж. К счастью, приговор отменили. По возвращении на родину написала воспоминания. Неоднократно выезжала в США, где собрала сотни тысяч долларов, которые направляла на помощь бывшим немецким военнопленным в России. Неоднократно номинировалась на Нобелевскую премию. В ее честь названы многие улицы и школы в Германии и Австрии.

1872

Вопросы истории. 2002. № 2. С. 114.

1873

Гуль Р. Я унес Россию. Т. 2. С. 249.

1874

Либерман С. Дела и люди. Гл. Х.

1875

Вопросы истории. 2002. № 2. С. 91–92.

1876

Там же. С. 113.

1877

Граф де Сан-Совер (Сен-Совер — Saint-Sauveur) — представитель в России оружейной фирмы «Шнейдер-Крезо», «человек с большим весом и влиянием и за пределами ближайшей своей деловой сферы. Очень любезный и обязательный человек». При этом прямо признает, что Красин «столько раз пользовался его гостеприимством» (Вопросы истории. 2002. № 3. С. 84).

1878

Там же. С. 87.

1879

Там же. № 2. С. 103.

1880

Сименс Георг Вильгельм, фон (Georg Wilhelm von Siemens; 1855–1919) — германский инженер, промышленник, больше известный как Вильгельм фон Сименс, сын и наследник основателя фирмы «Сименс-Шуккерт» Эрнста Вернера Сименса. Брат последнего Карл Генрих фон Сименс (1829–1906) с 1853 г., т. е. с начала Крымской войны, работал в России, основав в Санкт-Петербурге филиал компании своих братьев «Сименс-Гальске» (Siemens & Halske). После смерти брата Арнольда в апреле 1918 г. сменил его на посту президента «Сименс-Гальске» до своей смерти в следующем году.

1881

Ранцау (Брокдорф-Ранцау) Ульрих, фон (Ulrich von Brockdorff Rantzau; 1869–1928) — граф, известный немецкий дипломат, в 1897–1901 гг. секретарь посольства Германии в России, в 1912–1918 гг. посол в Копенгагене, в декабре 1918 — июне 1919 г. занимал пост министра иностранных дел. Отказавшись подписать Версальский договор, ушел в отставку. Руководитель германской делегации на Парижской мирной конференции 1919–1920 гг. Посол Германии в СССР в 1922–1928 гг.

1882

Вопросы истории. 2002. № 2. С. 107.

1883

Там же. С. 113.

1884

Там же.

1885

Там же. № 3. С. 89.

1886

Благодаря Соломону мы можем лучше себе представить образ этого человека: Гуковский «был невысокого роста, довольно широкоплеч. Он сам, нисколько не стесняясь, с некоторым цинизмом сообщал, что страдает сифилисом, прибавляя при этом с улыбочкой и легким смешком: „Не беспокойтесь, теперь это, хе-хе-хе, не заразно…“ Болезнь эта внешне отразилась у него, между прочим, на ногах, которыми он с трудом переступал. Рыжеволосый, с густыми нависшими бровями, он носил рыжую, с проседью бородку. Из-под бровей виднелись небольшие глаза, обрамленные гнойными, всегда воспаленно-красными веками. Выражение глаз было неискреннее, со вспыхивающим в них по временам недобрым огоньком» (Соломон Г. А. Среди красных вождей. Т. 2. С. 339).

1887

Вопросы истории. 2002. № 2. С. 94.

1888

Манташев Александр Иванович (1842–1911) — крупный российский нефтепромышленник армянского происхождения, выходец из Тифлиса. Располагал обширными контактами в Англии, где с 1869 г. работал в Манчестере — центре текстильной промышленности страны. Затем занялся нефтяным бизнесом в Баку, являлся владельцем крупных пакетов акций компании «Братья Нобель» и ряда коммерческих банков. Был близок к Государственному банку. Водил близкое знакомство с представителем французской ветви Ротшильдов Майером Альфонсом де Ротшильдом (1827–1905), а после его смерти с младшим братом бароном Эдмондом де Ротшильдом.

1889

После отставки Г. А. Соломона именно М. М. Литвинов с 5 января 1921 г. возглавил советское представительство в Ревеле. Но уже 29 апреля был отозван с этого поста, а 10 мая последовало решение СНК о назначении Литвинова заместителем наркома иностранных дел. (Надо сказать, что в других источниках приводятся иные даты пребывания Литвинова на посту в Ревеле — до 12 сентября 1921 г.)

1890

Указал на счет в Eutkilds Bank. Однако найти какую-либо информацию об этом банке автору не удалось.

1891

Вопросы истории. 2002. № 2. С. 94.

1892

Там же. № 3. С. 89.

1893

Там же. С. 92, 102.

1894

Генис В. Д. Неверные слуги режима. Кн. 1. С. 487.

1895

Вопросы истории. 2002. № 3. С. 100.

1896

Там же. № 4. С. 116–117.

1897

Генис В. Д. Неверные слуги режима. Кн. 1. С. 503.

1898

Дмитриевский С. В. Сталин: Предтеча национальной революции. М., 2003. С. 300–301.

1899

Вопросы истории. 2002. № 4. С. 115.

1900

Там же. № 5. С. 107.

1901

Мосякин А. Г. Золото Российской империи и большевики, 1917–1922: Документы с комментариями и анализом: в 3 т. М., 2021. Т. 1. С. 67.

1902

Иголкин А. А. Ленинский нарком: у истоков советской корруп-ции // Новый исторический вестник. 2004. № 1(10). С. 38–39.

1903

Вопросы истории. 2002. № 4. С. 98.

1904

Андрей — сын Миловидовой от второго мужа, адвоката и писателя В. Б. Окса (для него это также был второй брак). Стал известен как Андре Окс. Участвовал в движении Сопротивления фашистам во Франции. Погиб в 1944 г.

1905

Вопросы истории. 2002. № 5. С. 108.

1906

Генис В. Д. Неверные слуги режима. Кн. 1. С. 487.

1907

Вопросы истории. 2002. № 5. С. 112.

1908

Беседовский Григорий Зиновьевич (1896–1969) — участник революционного движения в России, эсер, затем член РСДРП(б) и ВКП(б). В 1911 г. был арестован, вскоре освобожден и уехал во Францию (1912–1914). С 1921 г. на дипломатической работе в Австрии, Польше, США, Японии. В 1927 г. назначен советником советского посольства во Франции. В октябре 1929 г. бежал из посольства и получил политическое убежище во Франции. В 1930 г. заочно приговорен в СССР к 10 годам лишения свободы за растрату 15 270 долл. США и 4 центов. Выдавал себя за родственника Сталина. Автор сомнительных воспоминаний «На путях к термидору».

1909

Ларсонс [Лазерсон] М. Я. На советской службе: Записки спеца. Париж, 1930. С. 70.

1910

Крылов Алексей Николаевич (1863–1945) — русский математик, механик, генерал форта (1916), кораблестроитель, академик АН России (а затем и СССР) с 1916 г. Герой Социалистического Труда (1943), лауреат Сталинской премии (1941). Кстати, два сына Крылова служили в белой армии у генерала Деникина и погибли в 1918 г. Таковы судьбы в России. Этим и ограничусь, хотя говорить об этом человеке можно бесконечно. Всем рекомендую прочитать его прекрасную книгу «Мои воспоминания».

1911

Капица Петр Леонидович (1894–1984) — ученый-физик, инженер. Вернулся в СССР из Англии в 1934 г. Дважды Герой Социалистического Труда, лауреат двух Сталинских и Нобелевской премий. Внес большой научный вклад в развитие оборонной промышленности в годы Великой Отечественной войны.

1912

П. Л. Капица и Анна Алексеевна Крылова (1903–1996) познакомились в 1926 г. в Париже. Поженились в 1927 г.

1913

Природа. 1994. № 5 (8 апреля 1928 г., Ленинград).

1914

Кочетова А. Лев Каменев: «Я не согласен». М., 2022. С. 165.

1915

Вопросы истории. 2005. № 11. С. 97.

1916

Политбюро ЦК РКП(б) — ВКП(б) и Европа: Решения «особой папки», 1923–1939. М., 2001. С. 100, 149.

1917

Там же. С. 171.

1918

Там же. С. 101.

1919

Генис В. Д. Невозвращенцы 1920-х — начала 1930-х годов // Вопросы истории. 2000. № 1. С. 46.

1920

Там же.

1921

Янг Рой (Roy Archibald Young; 1882–1960) — американский банкир, возглавлял ФРС в 1927–1930 гг.

1922

Скорее всего, речь идет об известном дипломате Риде Пейдже Кларке II (Reed Paige Clark II), занимавшемся в то время в Госдепартаменте США финансовыми вопросами и кредитованием иностранных государств.

1923

Политбюро ЦК РКП(б) — ВКП(б) и Европа. С. 170.

1924

Банковская фирма «Кун, Лёб и Ко» (Kuhn, Loeb & Co.), основанная в Нью-Йорке в 1867 г. выходцами из Германии Абрамом Куном и Соломоном Лёбом (см. примеч. 41 к гл. 13), к началу ХХ в. заняла в США одно из ведущих мест среди других банковских учреждений, превратившись во второй по мощности инвестиционный банк США, уступая только «Группе Моргана». С 1875 г. компаньоном основателей стал тогда еще только начинавший свою коммерческую карьеру, но уже имевший международные финансовые связи Джекоб Шифф, тоже выходец из Германии (см. примеч. 57 к гл. 19). В 1897 г. в число владельцев этой фирмы вошел сын банкира из Мангейма Отто Герман Кан (Otto Herman Kahn; 1867–1934), начинавший свою карьеру в Лондонском отделении «Дойче банка», а затем являвшийся служащим американского банка «Шпейер и Ко». Отто Кан был также известен как «Король Нью-Йорка». Являлся одним из крупнейших в США инвесторов в железнодорожные компании. Крупный коллекционер предметов искусства, меценат.

1925

Генис В. Д. Неверные слуги режима. Кн. 1. С. 584.

1926

Микоян Анастас Иванович (1895–1978) — революционер, государственный и партийный деятель СССР. Занимал множество различных постов. В 1926–1933 гг. возглавлял Народный комиссариат внешней и внутренней торговли. Отвечал, в частности, за продажу за рубеж произведений искусства из коллекций советских музеев. В 1938–1949 гг. вновь министр (до 1946 г. нарком) внешней торговли.

1927

Политбюро ЦК РКП(б) — ВКП(б) и Европа. С. 171.

1928

Генис В. Д. Неверные слуги режима. Кн. 1. С. 587–588.

1929

Генис В. Д. Неверные слуги режима: Первые советские невозвращенцы (1920–1933): в 2 кн. М., 2009–2012. Кн. 1. С. 504.

1930

Там же.

1931

Главное управление золотоплатиновой промышленности существовало в СССР с 1923 по 1947 г. В 1925 г. полномочия «Главзолота» были существенно расширены, фактически оно превратилось в «государство в государстве». Теперь ему позволялось практически все: от права иметь собственные заводы и транспорт до закупок продовольствия и товаров потребления по «вольным» ценам. Ему также предоставили валютные кредиты для закупок за рубежом оборудования. И главное: «Главзолото» освобождалось от контроля вездесущей РКИ. Никто не имел права проверять его склады, перераспределять товары и т. д. В 1927 г. образовано ВАО «Союззолото». Разграничены полномочия с Госбанком по закупкам золота и т. д.

1932

Литтлпейдж Джон/Джек/Иосиф Эдуардович (John/«Jack» Little-page; 1894–1948) — горный инженер, трудившийся на Аляске в сфере золотодобычи, был приглашен на работу в СССР в 1928 г. известным советским организатором промышленности Александром Павловичем Серебровским (1884–1938).

1933

Сандрар Блез (Blaise Cendrars, 1887–1961) — швейцарский и французский писатель, путешественник и журналист, автор книги «Золото» (известна так же как «Золото Саттера»), посвященной золотой лихорадке середины ХХ в. в Калифорнии. Интересно, что в 1905–1907 гг. Сандрар находился в Санкт-Петербурге, где стал свидетелем событий первой русской революции.

1934

Природа. 1994. № 5.

1935

Данные Гохрана за 2021 г.

1936

Независимая газета. 2019. 10 марта.

1937

King George’s Betrayal.

Content

Сергей Татаринов
«Распил» на троих: Барк — Ллойд-Джордж — Красин и золотой запас России

К читателям

Вместо предисловия

Глава 1. В начале

Глава 2. Большая, но не дружная семья европейских народов. Но ведь действительно семья…

Глава 3. А кто решает?

Глава 4. Конференция в Париже

Глава 5. В умелых руках мастера

Глава 6. Декабрь 1915: Японский транзит

Глава 7. Год 1916: Золотишко для нужд капиталистов

Глава 8. Год 1917: Главное — успеть ограбить

Глава 9. Самурай в роли кардинала…серого

Глава 10. Год 1917: Главное — успеть ограбить 2

Глава 11. Ты мне брат, но золото роднее

Глава 12. Год 1917: Это не грабеж, «это другое»…

Глава 13. Осиное гнездо в китайском интерьере

Глава 14. Авантюрист при народном комиссаре

Глава 15. Красин и Ллойд-Джордж: Поединок идейных соперников или прелюдия делового партнерства?

Глава 16. Роковая красотка: Клэр и Каменев

Глава 17. Второй раунд: Каменев в нокауте

Глава 18. Наш паровоз, шведский, вперед лети…

Глава 19. «Красные купцы» с буржуазным отливом

Глава 20. Маленькие тайны огромной личности

Глава 21. Высокие помыслы и простые человеческие страсти

Вместо эпилога

Примечания