Вячеслав Павлович Белоусов

Жил отважный генерал

Памяти Николая Егорушкина,

прокурора Астраханской области 1963–1983 годов,

посвящается

Часть первая

О гроб, ты рай для тех ушей,

Которые толпы боятся.

Смерть хороша – всего ж милей,

Когда б и вовсе не рождаться.

Генрих Гейне

С покойником наедине

Он поступил так почти машинально, долго осмысливать и гадать не позволяло время, а поэтому не жалел и не корил себя.

Но это будет потом – расклад и анализ. А сейчас почти в кромешной тьме при единственной чахлой свечке, коптящей на крышке одной из трёх гробниц, Константин оттащил мертвеца в тяжёлой чёрной рясе к замеченному ранее углублению в каменном полу склепа и жёстким, но аккуратным толчком спихнул вниз.

Расчёт оказался верным. Покойник исчез из вида в довольно глубокой нише, словно в заранее уготовленном гробу.

«Прости, бедняга, за неудобства, – мысленно повинился Волошин, провожая взглядом труп, – но выбирать не приходится. Лучшего не найти. Зато с глаз долой. И тебе, и мне спокойней».

С бешено колотящимся сердцем он занял место покойника, стараясь принять ту же позу, так же нелепо и неестественно раскинув руки и ноги. Закончив с этим, чертыхнулся, спохватился о мелочах. И снова задвигался, зашевелился.

Прежде всего – как он мог забыть! – убрать всё, что может напомнить о его собственном присутствии. Там ли он водрузил свечку? Повертел головой. Лёжа на животе, это удавалось с трудом. Так… Что ещё?… На нём по погоде был тонкий длинный плащ чёрного цвета. «Сойдёт в темноте за монашескую рясу на первых порах, а там дальше, как получится. Как всё развернётся», – успокоил он себя, удобнее укладываясь на булыжниках, насколько это было позволительно. Лежать придётся неизвестно сколько, поэтому располагаться следует основательно, чтобы потом не ворочаться. Не исключено, что, возвратившись, убийца поначалу будет наблюдать исподтишка, опасаясь засады. Жук он тот ещё, по всему видать…

Пол дышал живой бодрящей прохладой, и тошнотворное горячее чувство от недавнего общения с мертвяком постепенно уступало место приятному успокоению. Это привело к порядку в дыхании и мыслях, но – новая напасть! – вскоре начали сами собой закрываться глаза, и он, умиротворённый тишиной в склепе, начал подрёмывать.

«Не уснуть бы! – мелькнуло в голове. – А то всё дело совсем загублю». И Константин напрягся, вспомнив требовательные напутствия майора Серкова и тревожные наставления о том, что именно в склепе всё и должно произойти. Именно здесь ему велено с монаха Ефимия не спускать глаз.

– На людях и на улице среди белого дня, даже в церкви у них не хватит наглости, – твердил Серков, поучая Волошина. – Будь настороже в тёмных маленьких помещениях. Скорее всего, этим местом будет склеп. Вот куда они обязательно должны проследовать, а посторонним как раз туда дороги нет. Но ходоков будет несколько. Ты следи за отцом Ефимием.

– А чем он приметен? – нетерпеливо спросил Волошин.

– Усат и бородат основательно, – майор задумался, вспоминая. – Ещё что? В общем, лохматее всех остальных. Если монахом и не возбраняется, то его волосатость превышает все границы.

– Во, поп! – не удержался Константин от восхищения.

– Я бы сказал, лохмат, как нестриженый пудель, – хмыкнул Серков, подводя черту под словесным портретом монаха.

– Прямо расстрига какой-то!

– Ну и здоровьем вроде тебя, – поддакнул майор. – И ростом, и кулачищами тебе не уступит.

– Я, кстати, таким его и представлял, – усмехнулся Константин.

– Это почему же?

– Злодейскими делами только такие люди и должны заниматься. Настоящий разбойник, а не поп!

– Ты с выводами-то не торопись, – одёрнул его майор. – С чего это взял про злодейские дела? Разбойник? Кто тебе сказал?

Волошин насупился, пристыженный.

– Нам пока мало что известно. Всё это лишь предположения. А вот то, что в области подобной операции ещё не проводилось, это верно. Кладами да сокровищами нам заниматься всерьёз не поручали. Всё как-то милиция…

– Откуда им быть? В нашей глуши-то?

– Не скажи. Здесь Стенька Разин из Персии награбленного добра знаешь сколько перевозил! А скифские захоронения? До сих пор в буграх да холмах полоумные роются. Коня золотого отыскать мечтают.

– Что за конь?

– Чингисханом закопан.

– Сказки?

– История нашей родины, боец. Знать надо.

– Байки всё это, – отмахнулся Волошин. – Со школьной скамьи наслышан. Только никто ничего не находил. Я же городской.

– Ну-ну…

– Мы пацанами в своё время весь кремль облазили, в подземных подвалах, которых там тьма была, тоже клады искали, как помешанные. С нами и солдаты рылись. В кремле же армейское соединение стояло.

– Было дело.

– Вот мы как-то и наткнулись на солдатский штык в подземелье. Помню, это было где-то под Троицким собором. Там ещё до сих пор склад заброшенный. А штык аж с Гражданской войны. Значит, и тогда там лазили. Искали чего-то.

– Заброшенных складов не бывает.

– В историю с Мишкой, другом моим, однажды попали.

– Интересно.

– Увидели ход в подземелье! В храме! Попытались сразу пошарить там, поискать. Сунулись, а ходу конца нет! Идёт под землю, и темнотища вокруг.

– Чего же вас туда понесло?

– А вы спросите что попроще. Пацаны! А тут подземелье. Секрет подземного хода решили разгадать. Втайне от родителей весь вечер готовились. Фонарики, верёвки, харчи собрали в мешок. Одним словом, вооружились. Утром тайком подобрались к дыре той. И неизвестно, чем бы дело закончилось, не слови нас мужик один. Дворник – не дворник. Не помню уже. Только свёл он нас к участковому.

– Вот как!

– Да, товарищ майор. Крепко нам тогда влетело. От родителей в первую очередь.

– А с подземельем-то как?

– Засыпали ту дыру. А ведь тайный тот ход был. Из-под Троицкого монастыря шёл за стены кремля. В народе молва ходила. Подземные ходы в каждом монастыре и в храмах церковных делали специально. Чтобы спрятаться от врагов самим и добро сберечь. Иконы какие, другие ценности утаить.

– Логично.

– Другое удивляет.

– Это чего же?

– О находках мало что слышно. Хотя с другой стороны…

– Официальных раскопок подземелий не производилось. А пираты или, как их ещё называют, чёрные кладоискатели и найдут – не скажут.

– Вот-вот.

– Не так-то они просты, эти чёрные кладокопатели. Я вот знал одного такого. И вроде знакомы были, а из него слова не вытянешь.

– Понятное дело. Он же чует, с кем говорит.

– Ну, при чём здесь это! У нас хорошие отношения. Можно сказать, доверительные… А как заходит разговор о его… увлечениях, враз молчок – и на другие темы перескакивает.

– Ему кто попроще.

– Вот ты у нас и будешь за глаза и уши. Понял?

– Скумекал.

– Тише воды ниже травы.

– Понял, товарищ майор.

– И смотри у меня, – погрозил для порядка Серков, – чтобы без самодеятельности. Тебя не должны заметить. Скорее всего, их встреча состоится в склепе. Там и разговор, конечно. Сложность будет в том, чтобы незаметно для Ефимия и остальных тебе туда проникнуть.

Серков внимательно оглядел лейтенанта госбезопасности, остался доволен его мрачной экипировкой, развёл в бессилии руки:

– Но эту задачу тебе придётся решать самому на месте. Определишься, так сказать, в зависимости от обстоятельств…

Проникнуть незаметным в склеп, крадясь за толпой монахов по тёмным коридорам из церкви в склеп и спрятаться там в углу, куда не доставал свет свечей в их руках, Волошину вроде удалось. Он перевёл дыхание, влипнув в булыжниковую стену, пытаясь слушать невнятное бормотание склонившихся над гробницами монахов, но улавливал лишь невнятные обрывки незнакомых фраз.

«И язык какой-то не наш, – пугался Константин, ломая голову, потом догадался, – старославянский, наверное».

Время шло медленно, или это ему казалось в темноте и нервозности, а он его торопил?

Мирно друг за другом покинули склеп спутники Ефимия, а он явно специально задерживался: закопошился, меняя свечку на одной из трёх гробниц. Затворилась со скрипом дверь за ушедшими; звук этот неприятный, дребезжащий и режущий душу, долго стоял в ушах. Повисла зловещая тишина в склепе. Никого. Или ещё кто-то невидимый для глаз Волошина затаился за колонной? В темноте не разглядеть. Взлохмаченный монах, не выпрямляя спины, поправлял светильник, укреплял его обеими руками на каменной плите. Или делал вид, чего-то поджидая? Но чего? Или кого? Лишь чёрная тень от фигуры Ефимия колыхалась по склепу.

Константин чуть отвлёкся, пристально изучая мрачное помещение, и утратил контроль за главным, упустил мгновение. Не учуял момента.

Всё произошло не так, как представлялось и майору Серкову, и ему самому. Убийца решился на крайность! На миг Константин потерял бдительность, отвёл от монаха глаза, как кто-то чёрной тенью накрыл склонившуюся над свечкой фигуру и исчез вместе с обречённым стоном жертвы, тяжело рухнувшей на каменный пол.

А дальше всё закрутилось.

Убийца канул во мрак, словно его и не было вовсе, и, если бы в спине монаха не торчала мерзкая рукоятка узкого, как жало змеи, ножа, из-под которого на пол быстро набежала лужица крови, легче было бы заподозрить в случившемся нечистую силу, нежели живое существо.

Проклиная себя и всех чертей на свете, Волошин бросился к монаху, не веря своим глазам, пытаясь уловить хотя бы малейшие признаки жизни, лихорадочно ощупал холодеющее тело, но только извозился в крови и окончательно убедился в своём досадном промахе. Его с необыкновенной силой одолела злость, он не мог понять, откуда взялся убийца и куда пропал, так как дверь из склепа не только не отворялась, но и не дёрнулась ни разу. Никто в эту тьму не входил и не выходил! Ничто не шелохнулось после обвалившегося тела жертвы, даже свеча, слабо всколыхнувшись пламенем, не потухла и тлела по-прежнему мерцающим огоньком, освещая скрюченные пальцы мертвеца на нелепо вывернутой левой руке да искажённое гримасой боли бледное лицо с всклокоченной бородой.

«И крикнуть не успел», – подумал Константин, заглядывая в остекленевшие зрачки Ефимия. Широко открывшиеся от нежданного ужаса и страданий, они застыли, прянув в вечность; лицо каменело, на нём растекалась маска смерти.

С грозившей погаснуть свечкой Константин оббежал весь склеп, ткнувшись в каждый угол, осмотрел каждую из трёх гробниц, обшарил каменный пол и даже, задрав голову и подняв руку с огнём вверх, оглядел своды потолка. Следов убийцы обнаружить не удалось. Если кто и был, то провалился, словно в тартарары.

«Не с ума же я схожу, безмозглый дуралей! – ругал он себя, теряясь в догадках. – Убийца, должно быть, скрылся в тайнике, откуда и появился. Открой он дверь из склепа, я бы не упустил момента».

Волошин судорожно царапал стены, лишь приметив малейшую подозрительную трещину, надавливал изо всех сил на каждый мало-мальский бугорок или выступ, ища доступ к тайнику, однако кругом его ждало разочарование. «Завалил всё дело, раззява!» – стонал он от отчаяния, не зная, что делать.

Опустошённый и уставший, он опустился на крышку самой большой гробницы, поставил свечку на место, укрепив воском, обхватил голову руками. В более безысходную и нелепую ситуацию попадать ему ещё не приходилось.

«Хорошим же идиотом я предстану перед Серковым! – мучил он себя. – Не простит он мне промаха. Ни о каком оправдании не может быть и речи».

Он позорно, как мальчишка, проворонил и убийство, и убийцу. Упустил, как сопливый птенец! А ведь чуял присутствие чужака рядом с Ефимием! Даже угадывать пытался его среди следовавших за монахом спутников. Да начал играть в загадки! Вот и доигрался. Конечно, убийца сам его приметил раньше. И обхитрил. Поймал момент – и нож в спину. Удар был настолько силён, что нож прошил тело чуть ли не насквозь. Поэтому Ефимий и рухнул от мгновенно грянувшей смерти. Не вскрикнул и рта не успел раскрыть. Профессиональный удар. Выверенный. Убил он его, чтобы избавиться от свидетеля. Заметив слежку за собой и монахом, решился на последнюю крайность…

Что делать?… Вызывать людей?… Звонить Серкову?… Расписаться в явном постыдном проигрыше?…

Как только в церкви услышат о смерти Ефимия, поднимется невообразимый переполох до приезда милиции. Это отпугнёт убийцу совсем, если тот ещё не потерял надежды и попытается заполучить то, что должен был забрать от Ефимия. Даже от мёртвого. А иначе зачем назначалась встреча? Монах должен был вести переговоры или, скорее, что-то передать неизвестному. Здесь, где-то в церкви или в склепе, у них намечалась сделка. Но не состоялась. И виной тому его промашка. Рано Константин поверил в удачу. Где-то он засветился, и убийца уже не спускал с него глаз, а убедившись в своём подозрении, решил убрать монаха. Посчитал того провокатором? Впрочем, теперь не так и важно, что заставило убийцу пойти на крайность. Одно бесспорно: игра стоила того, раз жизнь Ефимия оказалась в ней разменной монетой. Значит, велика ставка!

От внезапного недоброго предчувствия Волошину стало совсем не по себе и по-настоящему, впервые в жизни страшно и одиноко. Был бы рядом Серков! Вот влип в историю!

Конечно, он где-то неосторожно подставился, сплоховал, зазря высунулся, и убийца оказался зрячее его. Как же это случилось? Когда? Значит, точно, неизвестный с самого начала был среди спутников монаха и в их одеянии, и Ефимию это было известно. Следовательно, он вёл двойную игру. Серков об этом не догадывался ни слухом ни духом. Но что от этого ему, Константину? Пустое это занятие – ловить вчерашних голубей. Надо думать, что предпримет его искушённый противник теперь.

Волошин уставился пустыми глазами на тлеющий огонёк свечки. От него, казалось, шло тепло и даже светлело в голове.

Нож в спине монаха!

Как же сразу его не осенило? Убийца второпях оставил явную улику. Нож длинный и глубоко вошёл в тело покойника, а может быть, и застрял где-то в рёбрах. Сразу вытащить его убийце не удалось, а потом не было времени с ним возиться. Надо было успеть спрятаться.

А теперь?…

А теперь убийце необходимо возвратиться! Не станет же он оставлять такой след до приезда милиции и прокуратуры. Как это любил повторять майор Серков? Корпус деликти?[1] Вот именно, явный корпус! И может привести к большим неприятным деликтам для владельца приметной финки.

Константин чуть было не подскочил с гробницы от такой мысли.

Если убийца легко и мгновенно исчез, не выходя из склепа наружу, значит, он может так же внезапно и возвратиться! Эта догадка ошарашила Константина и несказанно обрадовала! Ему давался шанс. Вот оно, спасение! Это выход из тупика! Убийца должен был вернуться сюда до появления посторонних. Тем более милиции. Сначала он скрылся вгорячах, но ведь наступит холодное отрезвление от утраченного орудия преступления. Его одолеет страх неизбежного разоблачения. Он выждет время, необходимое для того, чтобы Константин покинул склеп, и явится назад как миленький! А куда ему деваться? Велика цена утраты. К тому же он оставил у монаха то, ради чего назначалась встреча.

Об этом тоже нельзя забывать.

Лейтенант нагнулся над трупом и ещё раз скрупулёзно исследовал его верхнюю одежду. Нет. Ничего. Даже карманов не имелось на рясе. И на груди лишь крест на простой верёвочке. Пусто.

Вот тогда-то им и овладела ожёгшая сознание дерзкая и необыкновенная мысль. Лучшего не придумать! Это была настоящая находка!

И Константин бросился прятать мертвеца, заметив ещё в начале своих поисков ту странную и с виду ненужную здесь глубокую одинокую нишу в булыжном полу склепа, куда сам едва не свалился. Труп благополучно туда и уместился.

Теперь, заняв его место, подрёмывая и домысливая, Константин не спеша переваривал, перекручивал в голове последние события. Вынужденный покой угнетал, надо было всё время заставлять себя о чём-то думать. Он боялся только одного – заснуть. И придумывал всё, чтобы этого не случилось, порою даже до боли щипал себя, до крови закусывал губы. Большой пользы это не приносило. Тьма и чахлая свечка делали своё дело. Срабатывал выдрессированный до конца жизни инстинкт бывшего пограничника: лёг – спи, встал – беги.

Он, пересиливая и отвлекая себя, старался прислушиваться к малейшему шороху, но стихли, затаились даже мыши, если они здесь и были. Сковывала и угнетала неподвижность, он боялся лишний раз пошевелиться, расслабиться. Убийца мог появиться в любую минуту. А то, что тот непременно появится, Константин теперь уже не сомневался.

Он в который раз внимательно огляделся по сторонам. Вертеть головой, лёжа животом на полу, занятие не из приятных и непростое, но менять позу уже было опасно. За ним мог наблюдать тот, кого он ждал. Поэтому Волошин больше вращал зрачками, но скоро устал и ткнулся носом в пол. Это хорошо, что он оказался одного роста с убитым, рясу заменял плащ, поэтому в темноте убийца сразу не разберёт, в чём дело, а когда начнёт копаться, рыться в его одежде, то поймёт, что влип, – Константин перестанет играть с ним в прятки. Второй раз незнакомец от него никуда не денется.

Кстати, что это за склеп, укрывший навсегда от людских глаз три вековые гробницы, труп монаха Ефимия и теперь его самого?

Каменное, обстоятельно выстроенное на сотни лет вместилище усопших… Размещённое на территории кремля, в черте Старого города, возле богатого храма и колокольни, эта усыпальница могла служить местом упокоения только очень влиятельных в миру людей, служителей Бога или знатных господ. Серков рассказывал ему про важную особу, его жену и дочку, схороненных здесь, но Волошин оставил без внимания ту информацию. Из всего сказанного майором он отметил для себя, что с умершим монахом или боярином в гробнице якобы закопаны были когда-то несметные сбережения, драгоценности, служившие украшением женщин почившего, а теперь они стали интересом тёмных сил. Вот за это и получил нож в спину монах Ефимий. Несомненно, что и он имел какое-то отношение к тайне этих сокровищ. Клад стал причиной его гибели…

Лёгкий шорох прервал размышления лейтенанта и заставил его насторожиться. Точно! Ошибиться он не мог. Где-то за его спиной раздались крадущиеся шаги, и пламя свечи заметно колыхнулось от движения воздуха. Однако дверь в склеп оставалась закрытой. Шорохи и поскрипывание зловещих шагов доносились от самой маленькой гробницы, что находилась несколько в отдалении от усыпальниц родителей. Там где-то, припомнил враз Константин, приготовившийся ко всякому, находилась и ниша, в которую спихнул он мертвеца. Теперь кто-то неизвестный явно двигался оттуда. За спиной Константина в кромешной тьме он осторожно подбирался к цели. Но вдруг шаги смолкли. Всё замерло. Казалось, у Константина прекратилось биться даже сердце. Нет! Что это? Шорох возобновился. Шаги приближались. Едва уловимые. Зловещие. Волошин начал их считать. Один… Два… Сколько ещё осталось до него? В голове забегали, замелькали мысли одна страшнее другой. Нелепые и поэтому пугающие. Двигалось это неведомое и невидимое оттуда, где был им спрятан покойник! Другого там быть не могло! «Уж не сам ли мертвец поднялся из гроба? Ну, держись!» – задохнулся Константин и, перевернувшись на спину, рванулся вперёд.

Что на свете всех милее

Над гладью заспанной речки ни шороха, ни шёпота, ни звука. Замерло. Тихо всё. Благодать.

Команда, отданная Михал Палычем, чтобы никто ни гу-гу, исполнилась беспрекословно и неукоснительно. Утро над речкой и то застыло. Время, казалось, остановилось. Лишь туман постепенно садился. Прямо-таки первозданная тишина.

Рыбаки, все четверо, обмазанные с ног до шляп специальным, приготовленным тем же Михал Палычем диковинным кремом от комаров и прочей нечисти, расточая невероятные запахи и благоухания, затаились в зарослях прибрежного камыша. Каждый на своём заветном месте. Каждый умиротворён и с трепетом дожидается начала клёва. А скольких хлопот и трудов это стоило!

Для приезжающего гостя Михал Палыч заранее облюбовал и опробовал лукавый симпатичный заливчик в гуще тростника. Рыба здесь, по его словам, сама выпрыгивать станет на сковороду, успевай сачком ловить. Гость останется доволен, если знает вкус рыбалки, если хотя бы однажды держал удочку в руках.

– Удочку-то он держал. Не сомневайся, Палыч, – покачивал недоверчиво головой Игорушкин. – Только у нас он впервые. Не опозориться бы. Борис Васильевич всё в Алтай на омуля, да в Карелию на озёра выезжал. К нам ехать не соглашался. Едва мне удалось его уговорить.

– После нашей рыбалки, Николай Петрович, потеряет Кравцов вкус ко всем прежним местам, – уверенно заверил шефа водитель. – К нам пароходом будет ездить. Больше никуда!

– Твоими бы словами, Палыч.

– Голову на отсечение даю!

– Ну-ну, не зарекайся.

– Век баранку не крутить! – понесло шофёра.

Такому весомому аргументу возразить было трудно. Однако Игорушкин, подумав, посоветовал своему шофёру укрепить в заливчике гостю стульчак. Для удобства. В воде, но у бережка. Из камыша навес над ним соорудить. Солнце беспощадное, для москвичей непривычное: увлечётся рыбачок, напечёт с непривычки голову. А голова эта на всю Россию одна такая!..

– Что это за рыбак, если сидеть будет! – возмутился Михал Палыч и даже чертыхнулся с досады. – Настоящему ловцу клёв не позволит сесть.

– Годы, возраст. Всё такое, – не сдавался Игорушкин.

– Да он моложе вас!

– Сравнил! У меня опыт. Я сколько уже здесь, на Каспии! Пообвыкся. И к жаре. И к солнцу. А он что?

– А он боевой офицер! – не унимался водитель. – Герой-фронтовик!

Чувствовалось, биографию прокурора России он изучил изрядно, подготовился к встрече.

– Артиллерией командовал! Бог войны!

Этот аргумент оказался увесист. К тому же водитель сказал так, как отрубил. После этого Игорушкин смолк насчёт скамейки, хотя и чувствовалось, что слова подчинённого его не убедили.

Он, немало сомневаясь, начал советоваться с Тешиевым, который поблизости тоже зорким оком изучал обустроенный для важного гостя заливчик.

– Что скажешь, Трофимыч? – смущённо обратился к нему прокурор области.

– Не помешает стульчак, – согласился тот. – На всякий случай. Пусть стоит. Лишним не будет.

– Вот! – сразу ожил Игорушкин. – А я что говорю? А этот мне сказать не даёт.

Нафедин передёрнул плечом и покраснел.

– Знаток, нашёлся меня учить! – Игорушкин укоризненно глянул на водителя.

– Я слышал, у него ранение фронтовое имеется, – продолжил заместитель. – В ногу как раз. Он действительно артиллерист. Снарядом угодило. Вроде под Берлином.

– Вот, вот! – Игорушкин взмахнул руками.

– Может подвести нога у воды-то, – не унимался Тешиев. – А на нашей жаре, будь она неладна. Как бы чего не случилось. Тогда совсем это… А потом что? Одним словом, шир-пыр, восемь дыр.

– Известная картина.

– Ну, делайте как хотите! – совсем взвился водитель и махнул в отчаянии рукой. – Вы – начальники, вы и решайте! Только я позориться не стану. Высмеет нас Кравцов с этим креслом.

– Да какое кресло? – замахал руками Игорушкин. – Так. Скамеечка небольшая. И навесик от солнца.

– Тогда вспомните меня, – не унимался Нафедин, отходя в сторону.

– Креслице можно соорудить, – рассуждал, будто сам с собой, Тешиев, лукаво улыбаясь. – Только вот незадача! Вдруг Кравцов не один приедет?

Игорушкин онемел от такого оборота, открыв рот от удивления.

– Вдруг… девушку какую возьмёт.

– Это зачем? В его-то годы?

– Какие у него годы? Нас не старше, – хмыкнул зам. – А девушка, она разве помешает в дальней поездке мужчине?

– Он меня заверил, что будет один, – буркнул Игорушкин, – разве что приятель из министерства юстиции. Жена-то приболела. А тот – старый друг.

– Вот! – начал потирать руки довольный собой зам, – а я что говорил? Вот вам и дружок!

– Для сугрева, – хохотнул своей догадке водитель.

– Николай! – нахмурился Игорушкин, он не терпел лёгких тем и легкомысленных намёков в отношении начальства. – Чего ты несёшь?

– А что? Я без этого, – не обиделся тот и зигзагообразно повёл рукой. – Я тоже, может быть, биографией Бориса Васильевича зачитывался. И знаете, чего мне встретилось?

– Не заводи бодяги, – отмахнулся Игорушкин, – опять за свой трёп.

– Подружка у Бориса Васильевича имеется.

– Хватит! – Игорушкин оборвал зама.

– Серьёзная дама, Николай Петрович. Поэтесса. Не слышали? Юлия Друнина, – не останавливаясь, затараторил Тешиев. – Со школьной, так сказать, скамьи…

– Хватит вам, – закрывая тему, отвернулся от обоих Игорушкин и бросил в сторону водителя совсем уж сердито: – А ты, Михал Палыч, ставь скамейку, как я сказал.

– Нет. Увольте покорно, – упёрся тот, понурив голову. – Зовите, Николай Петрович, своего Волобаева, пусть Виктор Сергеевич командует парадом.

– Прокурору района не до этого! Он и так закрутился совсем с этим приездом.

– Ничего. Он здесь и за сторожа, и за повара. Он вам что захотите, то и сварганит. А я не буду. Не получится у меня.

– Что так?

– Ещё свалится с моего стульчака прокурор страны, на всю Россию опозоримся. Не плотник я. Шофёр.

Нафедин сам три войны прошёл-проехал. Считал себя не без гордости, что ценил его за это и уважал прокурор области, даже хвастался за глаза перед другим начальством. Поэтому имел право на самостоятельное мнение и независимость, что постоянно и отстаивал при случае.

– Моё дело – баранку крутить, а не стульчаки подавать. – Михал Палыч закрутил папироску в руках, смял, раздавив, вытащил из пачки другую.

Пальцы его не на шутку тряслись. Давно не бывало такого. Как сел за баранку «полуторки» в финскую снаряды возить, так и германскую всю проехал, только после японской – и то по причине уважительной: машину взрывом вчистую разнесло – отдыхать пришлось в лазарете под Хабаровском. А как выписали, ещё пять лет трубил на китайской границе пограничником. Зелёную фуражку до сих пор на гвоздике хранит. Домой возвратился, враз «особисты» к себе потянули, с той поры только прокуроров области и катал. По рекомендации самого областного военного комиссара! Ценило начальство Михал Палыча не только за прошлые фронтовые заслуги. Строг и нем был, как могила, а машину знал так, что разбирал до болтика движок и вновь собирал; работал агрегат после такой профилактики, как часы.

Держался водитель прокурора области на уровне, круче офицера какого, хотя и закончил службу сержантом. Молодых, не нюхавших пороху, даже прокурорских, глазом не замечал и к себе не подпускал. Слушался только Игорушкина, да и то порой мог позволить себе не согласиться, когда чуял свою правоту. Нрав у него был жёсткий, тремя войнами и границей скреплённый. И Игорушкин ценил за это своего шофёра, а как человек, на фронтах боевых не бывавший, сам иногда от нрава подчинённого терялся, хотя вида старался не подавать.

Вот и теперь он застыл от последней фразы Нафедина, в бессилии развёл руки и молча воззрился на своего заместителя, вопрошая от Тешиева совета на выходку.

– Я книжечку-то этой поэтессы раскопал, – зачем-то тыкал ему в руки синенькую книжку стишков зам. – Возьму автограф дочке. Очень просила.

– Да о чём ты?! – отвернулся от него Игорушкин, не понимая.

– На картинках как? – наседал тем временем на прокурора области Нафедин. – Там великие художники, не нам чета, рисуют рыболовов во весь рост!

– Чего? – не понял Игорушкин, не приходя в себя от возмущения.

– У меня в гараже висит, – наседал, напоминая, въедливый знаток живописи. – Ко дню рождения Вы же подарили! Забыли?

– О чём ты?

– Репин. Художник. В шляпе там мужик на берегу с удочкой.

– Перов, – подал голос Тешиев.

– Ну, пусть Перов, – согласился шофёр. – Только задницу-то он не опустил. А видать, давно так стоит, с поплавка глаз не сводит. И никаких тебе стульчаков!

– Надоели вы мне все! – махнул рукой Игорушкин. – Хватит. Заморочили голову. Одному баб подавай, другой с художниками! Репина приплёл! Ты, Палыч, доведёшь меня до инфаркта!

Он задохнулся от возмущения, забылся от чувств и никак не мог вспомнить, кого собирался призвать на помощь.

– В общем, не испорти обедню, Палыч. И чтоб рыба была. А стульчак?… Хрен с ним, со стулом этим! Рыба чтобы! Понял?

– А куда она денется? – вдохновенно засверкал глазами Нафедин, окрылённый победой. – Вон, по дну гуляет. Мешок не обещаю, а ведро Васильич накидает!

На том и сошлись.

Суета эта, треволнения и приготовления к встрече большого гостя завершились всё же благополучно накануне его приезда, а сейчас все участники и сам долгожданный гость ранним утренним часом в великом напряжении глаз не сводят с поплавков, забыв про всё на свете. Но поплавки спокойны, не шелохнётся ни один. Игорушкина и Тешиева, несмотря на утреннюю прохладу, начинает пробивать лёгкая испарина, но Михал Палыча не смутить рыбьим коварством. А чего дёргаться? Жестом успокаивает он своих начальников, которые поблизости примостились от его удилища со своими. Надо ждать восхода солнца. Оно ещё никак не пробьётся из-за горизонта. Не наступила нужная минута. Вот зорька царапнет, словно играющий котёнок лапкой, верхушки деревьев и камыша, тогда держись, рыболов!..

Второй эпицентр компании, любимая дочка Игорушкина, красивая кудрявая девушка Майя с пронзительными тёмными глазами, обычно подвижная и энергичная, смиренно покачивается в гамаке среди деревьев с книжкой в руках. Рядом присела отдохнуть, побеседовать с внучкой её подружка, поверенная снов, сердечных секретов и надежд бабушка Марья. Да тут же и уснула в плетёном креслице. Её тоже вывезли на природу по такому случаю, хотя Марья Гавриловна отчаянно сопротивлялась сыну – дома на балконе с пушистым котом и вязальными спицами спокойнее.

Майя тоже притихла, сейчас её сердечко тревожно ёкает, но не в пример рыболовам. Сейчас Майя вместе с прекрасной и нежной Луизой, которую обнял бесстрашный Морис-мустангер, несётся вскачь на белом скакуне по бескрайней прерии, оставляя позади коварного злодея Кассия Колхауна, стреляющего им вслед из кольта.

Майя, недавняя студентка института, изучает иностранные языки в аспирантуре, ей на это мужское баловство с удочками смотреть тошно. Она уже и за границей успела побывать, на практике в Африке, и с Аравийским полуостровом не по картам знакома, Йемен и Марокко чуть не наизусть знает, переплюнула самого отца, которого дальше столицы да Сочи силком не стащить. Сейчас она смолкла за книгой, затаив на родителей горькую обиду. Как же! Размечталась! Пригласила с собой старшекурсников и любимых подружек с кафедры на уик-энд, прокурором страны похвастать. Когда ещё такая знаменитость их посетит?! А родственнички ненаглядные запретили! Видите ли, молодёжь любознательная не даст гостю отдыхать! Майя царской походкой удалилась с гамаком в гущу деревьев и затихла, надув навеки пухленькие губки. Благо книжку с собой захватила, чтиво не особливо серьёзное в её положении, но майн-ридовские герои увлекли, и она забылась.

Вся в делах Анна Константиновна. С соседкой по квартире, женой Тешиева, черноокой Машей, они заканчивают сервировать к завтраку стол, уставляя его холодными домашними закусками. Михал Палыч наладил им огромный, прямо-таки купеческий самовар, сверкающий медью, и они по очереди подбегают к нему, подкидывают наструганную щепу, удивляясь долгому упорству пузатого аппарата сдерживаться от закипания. Обе любительницы чаепития, они соскучились по настоящему самоварному с дымком чаю, приготовили и сливки, и молоко, однако злодей не пыхтит, не булькает.

Бездельничает лишь цыганистый неугомонный пудель. Воспитанник Тешиева, он впервые на природе, у берега реки, поэтому носится, словно угорелый, купаясь в росистой траве, изредка радостно подавая голос. В таких случаях обе женщины: и ласковая Анна Константиновна, и строгая хозяйка Маша разом оборачиваются к нашкодившему псу, подносят пальцы к губам и делают страшными глаза. Этого достаточно, чтобы цыганёнку становилось стыдно, он смущается, умолкает на некоторое время, пряча лохматую голову в лапы, но, забывшись от безумного счастья бытия, через минуту-другую подымает свой легкомысленный лай снова.

Как прекрасно это утро! Это безмятежное времяпрепровождение! Что на свете может быть милее?!

Незнакомец и братья

Хотя и на излёте солнце, видно, совсем доконало этого тощего бледнолицего, и он без сил тяжело плюхнулся на остроносую, искусно выстроенную кучу берегового прокаленного песка, распугав возившихся подле неё ребятишек. Упал, совершенно не держась на ногах, не владея своим телом, измождённый, как, наверное, тот Робинзон, почуявший задницей наконец-то долгожданное спасение после мучительного скитания по морю. Однако место, что ему приглянулось, явно было неудачным и явно не сулило избавление от бед. Скорее, наоборот.

Чумазые, мокрые носы и подбородки в песке, с выпученными злыми глазами пацаны, подняв крик, порхнули поначалу кто куда врассыпную, но потом, опомнившись от испуга, разглядели на тонкой шее обидчика маленькую змеиную в огромных чёрных очках головку, рёбра, выпирающие из чахлого синюшного тела, худющие руки и ноги, тонкими палками торчащие из закатанных по локти рукавов рубашки и до колен светлых штанов, и начали угрожающе окружать нахального незнакомца, гуртуясь возле патлатого рыжего верзилы.

Косинские, коренные хозяева дикого пляжа на этом острове, всегда были не прочь дать отпор чужаку и проучить его не лезть на их территорию, а уж обид тем более не прощали никому, особенно сейчас, с откровенной наглостью и издёвкой к ним проявленным. То, что на порушенной их куче песка, словно в кресле, восседал оборзевший взрослый дядька в приблатнённой кепчонке и с татуировками на волосатой груди и на руках, их нисколько не страшило. Косинские бивали блатных и покруче, не чета этому дохлому. Этот же был явно чужой. Чужой и наглый! И он, конечно, нуждался в изрядной трёпке. Два шкета, поддерживая мокрые трусы, мчались к речке, где, встревоженные поднявшимся гвалтом, уже вылезали из воды пацаны покрепче, под стать рыжему вожаку.

Тощий между тем будто и не заметил, какой муравейник потревожил. Тяжко закашляв, даже кепчонкой рот заткнуть пытаясь, он с минуты-две сосредоточенно отплёвывался, а затем ещё сосредоточенней стал копаться в карманах штанов, пока не начал выкладывать на развёрнутый перед собой между ног яркий носовой платок различные предметы. Пачку «Беломора», коробок спичек и… ядрёное зелёное яблоко! Огромное… ядовито-зелёное…

Мельком бросил из-под кепчонки взгляд на надвигающуюся тень мрачной толпы, словно оценивая дистанцию, и извлёк из глубины кармана последнее – металлическую блестящую штуковину со сверкающей перламутровой рукояткой. Щёлкнул кнопочкой – выскочило из перламутра безжалостное длинное лезвие. И отпрянула толпа. А татуированный не шелохнулся, не поднял головы, только лениво потянулся к яблоку, взвесил его чахлой рукой, поднял перед глазами, любуясь, и медленно, осторожненько начал счищать кожуру, заботливо стараясь не срезать лишнего. Получалось у него завораживающе. Как прикоснулся один раз, так ювелирно и закончил, пока кожура длинной спиралькой не упала в платок вся. Мальцы пузатые совсем припухли, постарше – оцепенели, один рыжий оглядывался по сторонам, пока не отыскал глазом в кустах здоровенный увесистый сук.

Тощий лениво поднял голову, ещё глубже надвинул кепчонку на глаза, щадя их от солнца, оглядел расползающуюся толпу.

– Закуривай, братва, – кивнул он на папиросы, а сам глаз не спускал с рыжего; отхватил ножом кусок яблока, сунул в рот, сверкнув золотой фиксой, захрустел с удовольствием: – Ты, что ли, Пашка-Дубок?

Рыжий вздрогнул, заморгал глазами, качнулся к суку, но в руки не взял, с трудом соображая.

– Знаешь, как угадал?

– Ну?

– В дугу согну. – Незнакомец нахально ухмыльнулся. – Потому что рыжий.

– Чего? – Шутка была отвергнута Пашкой, он опять поискал глазами сук; кличку Дубок он признавал, даже гордился ею, а вот прозвище «рыжий» ему явно не нравилось, и не один наглец поплатился, забывшись, даже из своих.

Сейчас его не пугал и нож в руках незнакомца.

– Чего мурзишься-то? Рыжим в карты везёт и на баб, – хохотнул опять незнакомец и даже вроде попытался приподняться, привстать с песка.

– Не подходи, убью! – рванулся рыжий к суку, и толпа снова, словно стая волков, сгрудилась вокруг своего вожака.

Но тощий и не думал вставать, он лишь удобнее устроился на куче песка и теперь больше полулежал, нежели сидел.

– Выходит, лажу мне травил Костыль? – щёлкнув ножом, спрятал лезвие и небрежно бросил в платок, захрустел снова яблоком, как ни в чём не бывало. – Кури, Дубок. Чего ощетинился?

Костыля косинские боготворили. Известный авторитет среди шпаны и жулья. Против него ни один не выстаивал на кулаках дольше пяти минут, а то и одного удара хватало. Отсюда и кличка лихая за ним ходила – костылил любого в драках и всеми на Косе заправлял.

Ватага вокруг рыжего растаяла на глазах, каждый враз нашёл себе занятие после упоминания Костыля, лишь два-три верных дружка ещё маячили рядышком, но и у тех энтузиазма хватало лишь на то, чтобы поедать незнакомца глазами любопытства ради.

– Садись, земеля, – совсем уже ласково кивнул тот Дубку. – С кем ни бывает. Я зла не держу.

Дубок ещё колебался, но тоже заметно поостыл и особой охоты валандаться на песке у него явно не наблюдалось.

– И вы располагайтесь, братва, – сплюнул в сторону Пашкиных дружков незнакомец. – Закуривай.

Это уже прозвучало приказом, но Дубок всё же отвернул нос к речке.

– Может, дури хочешь? – прозвучал небрежный вопрос, когда дружки разлеглись на песке и задымили папиросками у ног нового знакомого.

– Не плановой, – резко бросил через плечо Дубок и зло сплюнул в сторону дружков.

– Да хватит тебе. Не кипятись. – Изловчившись и цепко схватив Пашку за руку, незнакомец силком свалил его рядом с собой на кучу песка. – При чём здесь плановой – не плановой?

– У него отец за дурь в тюрягу сел, – высунулся услужливо один из дружков поглазастей.

– Заткнись, сопля! – рявкнул на него Дубок.

– То – другое дело, – повернулся к глазастому гость. – У меня дурь другая. Для себя держу. Лёгкая, как нектар. Кайф словишь – просить будешь всю жизнь.

– Не буду.

– Ну и ладненько, – набивая себе папироску, согласился с Пашкой гость. – А в тюряге кто не был? Только легавые. Там народ хороший обитает. На воле не лучше.

– Скажешь тоже. – Дубок опять зло сплюнул на песок.

– Не веришь? – сняв очки, блажено затянулся папироской гость, впервые глянул на Пашку внимательней и протянул ему своё курево. – Дёрни.

– Сказал же, не хочу, – отвёл руку тот.

– Какой-то ты недоверчивый.

– При рождении уронили.

– Говорил мне Костыль про твоего отца…

– Чё говорил?

– Не чёкай. Намекал, что сговоримся.

– Ну, так толкуй! Что за дело-то? – насторожился враз Пашка. – Чего за нос водишь?

– Ты прямо ёжик, братан, – хлопнул по плечу Дубка гость. – Ну да ладно, водичкой поливать будем, отойдёшь. А нет – вон сколько воды-то кругом. Хватит на ёжиков, а?

Незнакомец растопырил хищные, прозрачные до костей белые пальцы, поднёс к лицу ладонь и уставился сквозь пальцы на речку.

– Колючки у ежей-то расползаются в воде. Когда их топят. Не слыхал?

– Слыхал.

– Вот и ладненько. Смекаешь, гляжу.

– Ты о деле-то? Что Костыль передавал?

– Вот. Уже меняешься на глазах. Это хорошо. Усваиваешь с лёту, – похлопал гость Дубка по плечу. – Зови меня Сергеем Николаевичем. Если больше нравится, можешь просто Серёгой. Я молодой ещё.

Он совсем развеселился, снял кепчонку с головы, ловким кивком хулиганским сбросил солнцезащитные очки в платок между ног и захохотал бы, распахнув рубашку на груди. Но вместо смеха закашлялся натужно и надолго, до выпученных глаз и вязкой слюны во рту, которую тягуче сплёвывал прочь от себя.

– Чё? – уставился Пашка на тощую грудь, татуированную церковными куполами и крестами. – Застудился? Или как?

– Для Костыля я Хрящ. Усёк? – не отвечая, нагнулся Серёга к уху Дубка, подавив наконец кашель. – Погостить к вам приехал. Грудь вот подлечить на южном солнышке. Лечат у вас мою болезнь? Слыхал?

– Не знаю. Брешут всякое.

– Лечат. Только собак надо жрать. Пожирней. – И он хохотнул зло. – Но я собак не любитель. Я по другой части.

Он перевёл дух и опять потянулся к Дубку.

– На людях величай Сергеем Николаевичем. И шкетам скажи.

Дубок уже умнее кивнул головой.

– Чего уж. А дело?

– А дел никаких. Сплошное лечение.

– Это как?

– А вот так, – откинулся совсем на кучу песка Серёга. – Сомлел я тут совсем.

Он быстренько начал стаскивать с себя рубашку, но та не поддавалась, надо было подняться, освободиться от штанов.

– Ну-ка, братва, помогай! – глянул Серёга на Пашкиных дружков, и те бросились наперегонки подымать под руки тощего с кучи песка, мигом сняли ему рубашку и застыли, ожидая дальнейших распоряжений.

– Развесьте вон там, – кивнул гость на ближайшие кусты и натянул кепчонку снова на голову, очки – на нос, закрыв пол-лица. – Пущай просохнет. Да найдите какую-нибудь посуду спину мне поливать водицей. Взопрел весь.

Дружки рванулись к речке. Когда они отдалились, Серёга лениво огляделся и глаза закрыл, успокоившись на солнце, засопел, вроде засыпая, но длилось это недолго. Спать ему явно расхотелось, он снова уставился на речку, словно впервые увидев её и весь остров, пока не остановил взгляд на купающихся поодаль двух юнцах, явно не из Пашкиной компании. Один, ловкий и крепкий, стоял по пояс в воде, а второй раз за разом взбирался ему на широкие плечи и головой прыгал в воду. Получалось у них это впечатлительно ещё и потому, что прыгун успевал крутануть с плеч красивое сальто. Эти-то трюки как раз и привлекли, по-видимому, внимание гостя, как, впрочем, и многих пацанов из Пашкиной компании, бросившихся к воде и окруживших прыгунов.

– Твои? – кивнул в их сторону гость.

– Не. Попцы.

– Чего?

– Ну, не совсем. Дразнят их так. Братья Мунехины, Донат и Игнашка.

– Во! Действительно поповское отродье! Имена-то какие!

– Это отец у них при церкви. И ещё дворником.

– Дворником? Поп?

– Что-то делает там. Старосте помогает, а сам работает дворником. Недалеко от меня живут. Наши. Косинские.

– Косинские?

– Но они с нами не якшаются. Их отец порет, если увидит.

– Бугаёв таких! Как он справляется?

– Послушные. Мисюрь им только крикнет, враз как миленькие бегут.

– Мисюрь? Что за имя? Еврей, что ли?

– А кто их знает. Давно живут. Вроде наши. Матери нет. Умерла.

– Еврейское имя.

– Евреи, татары, персюки. У нас, знаешь, сколько этого народа. Вон пацан, гляди! Среди моих. Чёрный, как эфиоп.

– Ну?

– Персюк. А кто знает? Тимуром звать. Летом мы все здесь чёрные. От загара.

– Нет. Это не дело. Евреев надо гнать.

– А чё?

– Жиды же! Не понимаешь?

– Ну и чё?

– Дурило! Гоните их в шею!

– Да ладно, брось. Чего ты взялся? Пацаны, как пацаны. Простые. Крестятся только. И в драки не лезут.

– Жиды проклятые! Вонючки! Что про мать-то?

– Умерла давно. Задохнулась.

– Как это задохнулась? Притопла?

– Грудь чем-то придавило. Засыпало её вроде.

– А звали её как?

– Да откуда мне знать!

– Ты же сам сказал, что рядом живёте.

– Ну и чего?

– Узнай всё.

– Чего это?

– Узнай, говорю! Я повторять не люблю! А жидов гоните взашей. Меня уже тошнит от их вида.

– Нормальные пацаны…

– Брось!

– И живут мирно…

– Считай, это второе моё поручение! – отрезал Серёга и дёрнул подбородком. – Ещё делами интересуешься?

– Это Костыль, что ли?

– Считай и его.

– Ну?

– Собирай своих и набейте морды этим жидам.

– А это зачем?

– Собирай дружков. Орава у тебя вон какая!

– Не сладят они с Донатом…

– Чего?

– Он один всю эту мелюзгу разгонит.

– Крепок бугай?

– Боятся его. Костыль – и тот не задевает.

– Сам иди!

Пашка отвернулся, опустил голову.

– А ещё кто там? – сменив тему, ткнул рукой в сторону братьев Серёга. – Что за кукла?

Пашка повернулся. К резвившимся в воде братьям Мунехиным с городского берега реки подплывала девичья голова, стремительно, по-мальчишечьи подгребая. Коснувшись дна, пловчиха встала на ноги, поднялась по пояс и предстала стройной симпатичной девушкой.

– Злата! – заулыбался Пашка. – Она всегда с ними.

– Сестра?

– Соседка их. Всегда втроём.

– Тоже жидовка?

– Дались тебе эти жиды! Откуда мне знать? Рядом живут.

– Нет. Не еврейка, – засомневался тем временем Серёга. – Волос белый. Блондинка. И лицо наше, русское.

– У Златки мать тоже в церкви обитает. – Пашка не сводил с девушки восторженных глаз. – Вот они и водятся вместе.

– Водятся – заводятся, – передразнил его Серёга. – Глаза у неё какие?

– Чего?

– Какого цвета глаза, спрашиваю?

– А мне откуда знать? – раскрыл рот Пашка, – кажись, голубые?

– Если голубые, значит, наша.

– Какая это наша?

– Русская, – сплюнул Серёга от досады. – Слушай, Дубок, теперь я догадываюсь, почему тебе кликуху такую дали.

– Чего?

– Проехали! – опять дёрнулся, покраснев лицом, Серёга. – Ну? Соберёшь свою кодлу на жидов?

– Да они вон, уплывают. – Пашка ткнул рукой в сторону братьев.

Действительно, после короткого разговора с девушкой братья бросились в воду и заторопились на другую сторону речки; белоголовая, не уступая, поспешила за ними.

– Отец, видать, кличет, – проводил их взглядом Пашка. – Ишь, Златку прислал.

– Отец, говоришь?

– Так просто их не сманить.

– Ты вот что, Дубок…

– Ну?

– Мне срочно лодку надо! На тот берег.

– Где ж её найти!

– Срочно! – исказилось в злобе лицо Серёги. – И ты со мной поедешь!

Чудеса, тайны и ужасы

Нет, всё-таки чудно устроен мир! И кто им вертит-крутит, по каким правилам и понятиям вертится колесо судьбы, не известно никому. Даже неоспоримому специалисту в области догадок и интуиции, а по-научному – дедуктивного метода, прокурору-криминалисту Владимиру Шаламову, который сейчас нещадно ломает голову, шагая рядом с Ковшовым.

А как иначе? Все последние дни, а считай, всю промелькнувшую, как один миг, рабочую неделю, носясь в одном здании, один на втором этаже, а другой, то есть он, на третьем, в «поднебесном чердаке», они не замечали, не видели друг друга? А сегодня уже запоздно столкнулись лбами. И где? Подумать только! В детском садике! Забирая последними своих бедных заждавшихся детишек-бегемотиков! И сюда оба попали, можно сказать, не кривя душой, единственный раз за несколько месяцев.

Брать детей из садика самим никогда не приходилось по причине вечной занятости. У Данилы для этого была Очаровашка, а у него, естественно, Татьяна, благо ей ближе с работы поспевать за Светкой.

Шаламов глянул на Ковшова, тот – на него. Не сговариваясь, поняли – каждый думал об этом исключительном событии в их жизни. А раз исключительном…

Спеша в детсад поодиночке, отметили ещё загодя тоже припозднившуюся пивную бочку у продмага и весело зазывающую народ продавщицу Нюру в белом передничке. Каждый про себя загадал, что неплохо бы успеть принять кружечку, когда будет возвращаться. И теперь, встретившись так неожиданно (уж не это ли тот самый перст судьбы? Не отметить который невозможно!), оба заторопились к громогласной Нюре. Удастся не только холодненьким пивком насладиться после знойного дня, но и потрепаться за милую душу, раз уж им даровано такое.

Но не тут-то было. Судьба-индейка уготовила приятелям другое, коварное продолжение…

Впереди, куда, их обогнав, убежала детвора: Родька с громыхающим на верёвочке самосвалом и Светка, загрузившая в кузов свою любимую куклу, маячил, замутив душу тревогой, уазик защитного цвета. Знакомый теперь уже, когда пригляделись, до тошноты. И шофёр-сержант уже вылез, курит сосредоточенно в сторонке, но поблизости. И майор госбезопасности Серков в «гражданке» на переднем сиденье с открытой дверцей. И взгляд у красавчика-майора пытливый и пронзительный, как у собаки-ищейки, устремлённый на каждого из приближающихся прохожих. Высматривает майор знакомые лица. Ищет и, конечно, не упустит своего!

– Приплыли, – сказал Данила, печально кивнув на уазик. – Не иначе меня или тебя пасут.

– Или обоих.

– И кто же их послал на наши головы?

– Их учить не надо.

– Колосухин небось?

– У него и у дежурного телефоны, – совсем заскучал Шаламов, косясь на пивную бочку. – Может, всё же проскочим? Короткими перебежками.

До бочки было рукой подать. Отсюда уже ласково улыбалась им обоим чистюля Нюрочка. Но до уазика было ближе.

Майора Серкова учить не надо. Майор Серков умело занял позицию. Мимо него проскочить невозможно и зайцу. Известна бдительность чекистов. Они ловки на эти штучки. Сержант, присев на корточки, уже обсуждал с Родькой преимущества резины перед железными колёсами красного самосвала, а Светка смеялась на руках у майора Серкова, разворачивающего ей шоколадку «Алёнка», неизвестно откуда взявшуюся.

– Вот бандюги! – не сдержался Шаламов. – На дикой козе их не обскакать.

– Пустое дело, – смирился и Ковшов. – Может, лучше пригласим и их по кружке? Рабочий день как-никак закончился давно. А завтра выходной.

– У них-то? – не проявил оптимизма Шаламов и совсем обречённо добавил: – Счастливые часов не наблюдают. Это про них.

– А я голову-то ломал…

– Приветствую вас, друзья! – издалека озарил их белозубой улыбкой майор Серков, бережно опуская Светку на землю, и двинулся навстречу, протягивая руку. – Как живы-здоровы?

– Вашими молитвами, – буркнул Шаламов.

– Прекрасно, – не слушая ответа, не останавливался Серков. – Сегодня весь день палило. А выглядите оба, как из бассейна. Свежи и бодры.

– Прокуратура заботится о своих кадрах, – в тон задушевному майору ответил Ковшов. – Не нас стережёте, Валентин Степанович?

– В самую точку, Данила Павлович, – озарился радостью Серков. – В самую точку.

– Стыда у вас нет, – щёлкнув зажигалкой, закурил Шаламов. – Люди, можно сказать, отпахали за отчизну и его величество закон, истерзаны муками неусыпного бдения за злобствующим криминалом…

– Как?

– А их ловят, как шпану какую-то на углу…

– У пивной, так сказать, бочки, – закончил за приятеля Данила.

– Ни в коем разе, – отступился майор. – В такую жару пивка не грех. Я бы и сам…

– Что? – вспыхнул не хуже огонька своей сигареты Шаламов.

– Тем более ехать через весь город. Выдохнется всё за пятнадцать минут, – не моргнув глазом, обнадёжил майор.

– Серьёзное что-нибудь? – меняя тон, спросил Ковшов.

– Труп.

– Какой ещё труп? – недоверчиво поднял глаза Шаламов. – Откуда у чекистов трупы? Вы же все за живыми шпионами гоняетесь?

– Убийство, Владимир Михайлович.

– А вы здесь при чём?

– Объясню, простите, всё по дороге.

– Погоди, майор, а детишки? – спохватился Шаламов. – Я Светку куда дену? Да и следственный портфель в аппарате?

– Мы уже позаботились. – Серков оглянулся назад, дожидаясь кого-то. – А в облпрокуратуру заедем за всем необходимым. Кстати, Колосухин просил ему позвонить, Данила Павлович. Как возможность появится.

– Теперь только из аппарата, – с лицом мрачнее тучи ответил Ковшов, выглядывая за спиной майора того, кого тот дожидался.

Но делать ему этого не пришлось, Очаровашка, как он и догадывался, уже подбегала к ним.

– Вот и Валентина… Николаевна, – затянул майор. – Скорая вы на ногу. Я позвонил из автомата. Только что. Рядом проживаете?

– А Светка как же? – не унимался Шаламов.

– Я отвезу, Володь, – задохнувшись от бега, ткнулась Даниле в плечо Очаровашка. – Сейчас вот Родьку соседке сдам. И к Татьяне махну. На автобусе.

– Вот забота, так забота, – развёл руки обескураженный, но довольный Серков, – настоящая жена прокурора. Спасибо, Валечка.

– Ну что вы, – ещё сильнее прижалась к Даниле Очаровашка. – А что случилось, Дань?

– У нас вечно: то понос, то взрыв атомной бомбы. Пока разберёмся, – буркнул Шаламов и щелчком отбросил докуренную до пенька сигарету.

– Чего, чего? – не понял Серков.

– Да так. Ностальгия, – полез Шаламов на заднее сиденье уазика.

Чмокнув Очаровашку в щёку и взъерошив волосы на голове сынишке, последовал за ним и Ковшов.

– К вам, в аппарат? – лишь только тронулся автомобиль с места, заспешил майор.

– Туда, – кивнул Ковшов, – Колосухина-то уже дома словили?

– Нет, – обернулся тот и развернулся к ним. – Виктор Антонович ещё на месте был, но уходил.

– Что же стряслось-то? – Шаламов задымил вторую сигарету.

– Чепе, Владимир Михайлович. Совершеннейшее чепе!

– Я же угадал, атомный взрыв, – не сдержался Шаламов. – И всё-таки?…

– Резонанс может быть непредсказуемый.

– А без эмоций? – остановил майора Ковшов.

– Поподробнее? – Тот скосил глаза на сержанта за рулём.

– Насколько можно.

– Я тогда сначала. Введу, так сказать, вас обоих в курс дела. Но Виктору Антоновичу я уже докладывал.

– Он трупом заниматься не будет, – напомнил Серкову Шаламов и хмыкнул. – Судмедэксперта-то предупредили, куда выезжать?

– Я решил этот вопрос, Данила Павлович, оставить на ваше усмотрение.

– Сейчас определимся по ходу вашего рассказа.

– Рассказа? Да-да. Конечно… – Майор постепенно успокаивался. – Так вот, с месяц назад по поручению сверху мы начали разработку задания. Нам сообщили, что участились ограбления мест отправления религиозных культов. Надо было проанализировать ситуацию на местах.

– Церквей, что ли? – подал голос Шаламов.

– Кражи в храмах, склепах и даже надругательства в кладбищенских часовнях, – кивнул Серков. – Были случаи значительных хищений в известных церквях столицы, Ленинграда, Киева…

– Но этим же милиция занимается? – не унимался Шаламов. – Их подследственность.

– Начальству, как говорится, – пожал плечами Серков. – В поручении предлагалось отследить динамику за пять лет, а дела и отказники за последние два-три года даже посмотреть.

– А вот этим занимается прокуратура, – опять вставил Шаламов. – Наверху у вас не знают, что ли?

– Мы не в порядке надзора, Данила Павлович, – нашёл в зеркале глаза Ковшова майор, не глянув на его дотошного приятеля. – А сами понимаете, в качестве… ознакомления. Кстати, должен сказать, некоторые выводы дознавателей милиции, мягко выражаясь, не выдерживают критики. Но это, как здесь замечено, ваше дело…

– Менты особенно не церемонятся с мелочовкой. – Шаламов выбросил в открытое окошко окурок. – И подсочинить они мастера.

– Я бы не назвал это мелочёвкой. Встретились факты не только курьёзные, как говорится, – не согласился Серков, – но серьёзные.

– Это что же за факты? – заинтересовался Ковшов.

– Я о свежих, прошлогоднее, думаю, не стоит ворошить?

Ковшов неопределённо качнул головой, подумав, буркнул:

– Определимся, смотря по степени тяжести.

– В Покровах имели место несколько краж старинных предметов культа. Все в ночное время совершены. Со взломом.

– Что стащили-то? – заёрзал на сиденье Шаламов.

– Серебряную утварь. Евангелие несколько штук в древних серебряных окладах, потиры такие же, крестики семнадцатого века.

– Чудеса! Неужели попики сами такое добро не растащили? – не удержался Шаламов.

– У меня есть сведения, что пропали вместе с ценностями и некоторые церковные книги из библиотеки самого архиепископа Афанасия.

– А это ещё кто такой? – Шаламов посерьёзнел.

– Был такой руководитель у наших церковнослужителей. Умер давно. Славился особым интересом к чтению. Рассказывают легенды, будто он книги больше денег ценил.

Ковшов с Шаламовым переглянулись.

– И мы читаем, – только и сказал Шаламов.

– Ну, конечно. После революции все книги были реквизированы.

– Экспроприация экспроприаторов, – сморщился Шаламов.

– В нашу центральную библиотеку сдали. В спецхраны, как культурную ценность. В среде библиофилов они многих денег стоят. Состояние, можно сказать.

– А те? Что, украли?

– А те, видно, припрятали. Теперь всё ворам досталось.

– Вот на этом жульё и попадётся, – уверенно вставил Шаламов.

– Мы отслеживаем сейчас на чёрных рынках, на книжных развалах, в антикварных лавках. Но пока ничего. И знаете, Данила Павлович, мне кажется, появилась интересная версия.

– Так, так!

– Непростые воры в Покровах были.

– Похоже.

– Тем книжки не нужны. Тем более старинные, более того, греческие да еврейские.

– А эти откуда?

– Так архиепископ тот несколькими языками владел, свободно читал и сам писал. С дюжину иностранных языков знал. И книги такие же собирал.

– Полиглот, а не поп! – восхитился Шаламов.

– Вот мы и сообщили в центр, что у нас, вполне возможно, появились интеллектуальные жулики. Не уголовники, а, так сказать, интеллигенты. Центр как раз этим интересовался.

– И здесь, значит, мы – на белом коне, – не сдержался Шаламов.

– Не понял, Владимир Михайлович?

– Так. Ностальгия, – буркнул тот.

– А что же милиция? – вмешался Ковшов.

– Да, милиция, – вернулся к началу майор. – Отказал дознаватель райотдела по всем фактам хищения.

– Как?

– За отсутствием события преступления. А в пропаже обвинил церковнослужителей.

– Ну, это!.. – вырвалось у Ковшова.

– Бардак, – просто завершил Шаламов. – Узнаю родную и сообразительную. Они мастаки в таких делишках. Не раскрыли ничего, а «висяки» кому нужны? Вот и сочиняют с потолка.

– А, это уж проблемы вашего ведомства. – Майор, ловко сориентировавшись на местности, бросил шофёру: – Сашок, давай к Морскому садику.

– Надо все эти дела и материалы нам посмотреть, Валентин Степанович, – покачал головой Ковшов. – Поотменять постановления к чёртовой матери!

– Я их вам направлю, Данила Павлович, мы уже закончили с ними работать. Лежат стопочкой, дожидаются.

– А убийство-то при чём? – Шаламов задымил новой сигаретой.

– Убийство? – Серков задумался на некоторое время. – Убийство это как снег на голову! Наверное, это отдельный разговор, Данила Павлович?

– В общих чертах, Валентин Степанович, в общих чертах… Своими, так сказать, соображениями поделитесь.

– Версии есть какие? – закашлялся Шаламов.

– Михалыч, ты бы бросил дымить, – посоветовал ему Данила. – Подымается уже наша машина от дыма. Взлетим того и гляди.

– Быстрей домчимся, – хмыкнул Шаламов, но сигарету в окно всё же выбросил. – Версии есть?

– Версии? – обернулся к ним Серков. – Сегодня в склепе при храме нашим сотрудником… во время проведения оперативных мероприятий обнаружен труп церковнослужителя…

– Кого? Попроще нельзя? – Шаламов наклонился к Серкову.

– Монаха или послушника, – уточнил Серков. – Сами ещё не знаем. Суматоха там, в церкви. Волошин, наш опер, похоже, задержал подозреваемого, но оставить его одного не может. И поручить некому. Послал первого встречного, чтобы тот сообщил мне о происшествии. Никакой цельной информации, естественно, нет. Марасёв принял решение: без прокуратуры не выезжать. Вот и мыкаемся уже с час-полтора – то к Колосухину, то вот за вами…

– А послушник?…

– Послушник, по их понятиям, это верующий, проходящий экзамен на попа! – повысил голос майор, уже не сдерживаясь.

– Ну а почему сразу убийство? – допытывался неугомонный Шаламов.

– Нож в спине! Ножевое ранение!

– Во как… Да, не попляшешь…

– Не до плясок!

– Значит, кокнули попика… А не связано ли это?…

– У них там своя иерархия, – перебил Шаламова майор.

– Понятное дело. А сотрудник ваш не вора поджидал?

– Вроде того, Владимир Михайлович, вроде того. – Серкову, чувствовалось, надоели колкости и въедливость Шаламова, и он обратился к Ковшову: – Вот и подъехали. Подышим воздухом, Данила Павлович, пока Владимир Михайлович сбегает за своим кримчемоданом.

– А почему нет? – согласился Ковшов. Мы с вами к дежурному пройдём. Мне же Колосухину позвонить надо, сами говорили.

– Точно, – обрадовался Серков и первым выскочил из машины, остановившейся у ворот прокуратуры области.

Когда они поднялись на второй этаж и Ковшов начал накручивать диск телефона, майор выпроводил дежурившую старушку в коридор и с мрачной физиономией быстро вернулся назад.

– Данила Павлович, в интересах дела должен поделиться с вами одной деликатной закавыкой.

– Конечно, конечно.

– Лейтенант Волошин, обнаруживший труп, как я уже докладывал, действовал в рамках операции…

– Это я понял.

– Мы разрабатывали этого попика, как выразился Шаламов.

– Убитого?

– Именно. Были подозрения о его причастности к банде, занимавшейся грабежами. Или он интригу какую с ворами затевал?…

– Даже так?

– Но это пока версия. Церковнослужитель этот определённо якшался с каким-то тёмным элементом… Замечались за ним странности. А тут, похоже, должен был с кем-то из них встретиться. Что-то передать или, наоборот, получить.

– В склепе?

– Ну да, в церкви, в склепе… Где получится. Нам оставалось догадки только строить.

– А цель?

– У нас пока по этому поводу одни инсинуации, – хмыкнул Серков. – Но на… попика этого подозрения были. И на тебе! Его и грохнули…

– А после убийства подозрения, значит, исчезли?

– Кто его знает.

– Тогда в чём дело?

– Дело? Дело как раз будет вести прокуратура. Как я понял, скорее всего, Колосухин поручит его Шаламову или кому-нибудь из старших следователей аппарата. Во всяком случае, Марасёв будет ходатайствовать об этом перед Игорушкиным.

– Ну так и ходатайств никаких не надо. Дело наше. А с учётом того, что ваш сотрудник ещё и важный свидетель…

– И я к этому клоню, Данила Павлович.

– Вы о чём?

– Мой сотрудник замешан. В некотором роде…

– Разберёмся, Валентин Степанович. Кстати, с вашей, надеюсь, помощью.

– Об этом и прошу. За Волошина я ручаюсь. Молодой, но исключительно перспективный опер. Честный парнишка.

– Разве я высказал повод для сомнений?

– Задержанный молчит. Дал понять Волошину, что без священника церкви говорить ничего не будет.

– Известная позиция.

– Дело в другом. Там суматоха большая.

– Где? В церкви?

– Ну, конечно. Церковники епископом своим главным грозятся. Его сейчас переполошат. А он такой конфликтный, по пустякам в Москву жалуется, к самому патриарху вхож.

– Вот как?

– Бывало всякое. На собственной шкуре убедился. Этим же уполномоченный специальный должен заниматься? По вопросам религии? Вот и разодрались они между собой. Епископ на нашего уполномоченного в Москву нажаловался. Не сам, конечно. Верующих подговорили. Те в столицу мотались с челобитной! Шум подняли!

– Поделом?

– Кое-что подтвердилось.

– Значит, прав был епископ!

– Да прав, прав. Но к чему шум-то подымать!

– А вам-то за что досталось?

– А нас везде!.. – вырвалось вгорячах у майора, но он вовремя сдержался и закончил потише: – Мы же глаза и уши.

– Тогда понятно, – пожал плечами Ковшов. – Однако, окажись вы в их ситуации?…

– Ну то, как говорится, миновало. Я боюсь, и здесь грома нам не избежать.

– Надо полагать.

– Чует мой нос бурю.

– Я фаталист, Валентин Степанович.

– Следователя бы помудрей, – вернулся майор к своим заботам. – Сейчас же с Колосухиным будете говорить.

– Есть конкретные кандидатуры?

– Шаламова бы…

– А в машине он вам докучал?

– Пустяки. Мужик он крепкий, а то попадётся какой-нибудь, начнёт тягомотину.

– Исключено. На контроль возьмём.

– Да знаю я этот контроль! – в сердцах сказал Серков и тут же поправился: – Всё, конечно, так. Но Шаламов всё же криминалист, и опыт у него…

– Хорошо, буду просить, – кивнул после некоторого раздумья Данила. – А вот потому что он криминалист, Колосухин и будет против. Игорушкин запретил конкретные уголовные дела криминалисту поручать. Ему областью заниматься некогда. Его задача – следователям в районах помогать. Висяки раскручивать «бородатые».

– Одно дело-то можно…

– А вы знаете, сколько нераскрытых убийств в области, Валентин Степанович?

– Ну, сводки читаем… Но такого, чтобы священника убивали, ещё не было, Данила Павлович.

– Такого нет. – И Ковшов смолк, услышав наконец, что вызываемый им абонент освободился; до этого пипикали короткие гудки в трубке, заместитель прокурора области с кем-то разговаривал, редкое явление.

Когда они спускались вниз, майор, всё время поглядывающий на Ковшова, не выдержал, спросил:

– Ну как?

– Игорушкина на месте нет. Занят другими вопросами. Поедем на место этим составом. Старших следователей и важняков пока беспокоить не будем, районные тоже.

– Уже кое-что, – посветлел майор. – А вот и Владимир Михайлович нас поджидает.

Шаламов покуривал возле уазика, о чём-то мирно беседуя с шофёром.

– Вперёд и с песней? – кивнул Ковшов приятелю.

– Получил ценные указания? – не упустил момента подколоть его тот, занимая прежнее место в машине.

– Виктор Антонович распорядился больше никого не брать.

– А районников?

– Обойдёмся.

– Значит, расхлёбывать нам до конца?

– Начальство решит потом. Игорушкина на месте нет.

– Знамо дело, нам.

– А мы на что, Владимир Михайлович? – заулыбался Серков, обернувшись, и кивнул шофёру. – Гони, Сашок, к храму.

– От вас пользы, как от козла молока, – нахмурился Шаламов. – Неделю побегаете, а там сгинете. Знаю я оперов.

– Обижаете, Владимир Михайлович. За милицией, может, и водятся такие грешки, а мои орлы не подведут. Пока все точки не расставим…

– Ладно. Ловлю на слове. Вашими молитвами…

Ковшов не мешал их «объяснениям в любви», размышляя над услышанным от заместителя прокурора области, хотя Колосухин и был, как обычно, лаконичен. Озадачивала неординарность ситуации. Выходило, что они ещё до трупа не добрались, а высшие лица области уже все на уши поставлены. Генерал Комитета Марасёв доложил Боронину в обком партии, Торину в облисполком и в прокуратуру области в первую очередь. Событие действительно чрезвычайное. Даже из того, что поведал майор, видно невооружённым глазом. Но всё ли он поведал? Гэбэшники не могут без секретов. Своих тайн они не открывают никому. Однако самое неудовлетворительное было то, что на месте происшествия, кроме опера Волошина, никто ещё не был. Даже они, которым поручалось это сделать, не знали толком ничего. И только добирались туда, поспешая. Объективности никакой, а наверху уже всё известно…

– Вот мы и на месте, – вернул Ковшова на грешную землю Серков. – Приехали, Данила Павлович. Вы что-то задумались?

– Тихо однако, – подал голос и Шаламов. – А вы, товарищ майор, о какой-то суматохе беспокоились?

– Прекрасно, если я ошибаюсь, – тревожно оглядывал церковь и прилегающие служивые строения Серков. – Странно, но и праздношатающейся публики не видать…

– Какой, какой публики? – разинул рот Шаламов от неожиданной тирады майора.

– Шляющейся! – в сердцах бросил тот. – Нам бы теперь побыстрей лейтенанта Волошина отыскать!

Он не договорил. Из дверей храма торопливо вышел высокий сутулый человек в чёрной рясе и колпаком на голове, поклонился приехавшим и, выбрав Серкова, соскочившего с переднего сиденья, двинулся к нему навстречу, внятно произнёс, не поднимая головы:

– Доброго здравия вам, люди державные.

Приехавшие закивали в ответ.

Следом за служителем церкви на пороге появилась статная фигура второго. Этот был крепок, дороден телом и обличием, в два-три раза толще первого, хотя и на две-три головы ниже ростом. Одет он был гораздо величавее, впечатлял выпуклыми глазами, заметными даже в больших роговых очках, длинным волосом и окладистой седеющей книзу бородой. На груди его возлежал отливающий благородным серебром увесистый крест с распятием.

– Отец Никон, – представил суетливо, ещё более ссутулившись, первый второго, хотел что-то добавить, но, взглянув на величавого, только и смог сказать: – Священник храма…

И отодвинулся за спину главного.

– Здравствуйте, батюшка, – за всех троих выдвинулся к священнику майор Серков, – это работники областной прокуратуры.

Он отвёл руку, указывая на переминающихся с ноги на ногу Ковшова и Шаламова, и умолк: видно, запас красноречия и опыт общения с такой аудиторией у него иссяк. Священник почтительно склонил голову в сторону прокурорских и тоже едва кивнул.

– Здравствуйте! – вразнобой сказали Ковшов и Шаламов; получалось совсем как-то несуразно, но ни тот, ни другой никак не могли найти нужной манеры поведения, с церковнослужителями, как их именовал майор Серков.

– Здесь у вас наш товарищ, – как к глухому, обратился майор к священнику. – Нам бы к нему?…

– Благословляю. – Не дождавшись продолжения от майора, отец Никон поднял руку к груди, помедлил, раздумывая, выражение величавости на его лице разгладилось, обнажив личность, отягощённую своей, ему одному известной тревогой земного человека, он пригласил рукой ко входу в церковь и произнёс: – Пожалуйте в Божий храм.

И сам, развернувшись и перекрестившись, пожаловал первым. Майор и Ковшов с Шаламовым двинулись было за ним, но их ловко обогнал и забежал за спину священника встречавший их, ещё больше сутулясь и неистово крестясь. Но ходу он бросил приехавшим:

– Товарищ ваш зело чаяти.

– Что он сказал? – как к переводчику, сунулся Шаламов к майору.

– «Зело» со старославянского означает «очень», – поразмыслил Ковшов, – а второе слово не знаю. – Скорее всего, заждался нас лейтенант.

– Так и есть, – добавил Серков. – Сколько времени прошло-то! Заждёшься тут с ними. Видишь, как принимают!

– А ты хлеб да соль хотел, Валентин Степанович?

– Ну… – не нашёлся ничего ответить Шаламову Серков. – Не понимают, наверное, кто к ним приехал.

Они уже вошли в церковь и сразу притихли.

Священник остановился перед иконостасом, перекрестился почтительно несколько раз (то же, только поспешнее, проделал и его сутулый служитель), повернулся к следовавшим за ним и, качнув широким и длинным рукавом, мол, следуйте за мной и далее, двинулся вперёд через весь храм в дальний тёмный угол. Ковшов, натыкаясь на Серкова, оглядывался исподтишка по сторонам. Сзади, так же неловко озираясь, наступал ему на пятки Шаламов, тяжело пыхтя, боясь отстать. Отовсюду за молчаливой процессией, и в особенности за незнакомой троицей, поглядывали настороженные глаза с тёмных, посвёркивающих в свечах позолотой икон.

– Михалыч, держи интервал, – не выдержал и шепнул Шаламову Данила, когда приятель в очередной раз ткнулся в его спину. – Ноги все отдавил.

– Не видно ничего со света, – пожаловался тот. – Свечи только коптят. И ещё эти! Допекают!

– Кто? – не понял Ковшов.

– Со стен. Не видишь, что ли?

– Первый раз в церкви-то?

– Как будто ты здесь частый гость!

Тёмный угол, куда они проследовали, оказалось, имел узкий, низкий и ещё более темный вход, вернее, туннель, или длинный коридор, который несколько раз поворачивал то вправо, то влево, при этом пол заметно уходил вниз, пока не завершился десятью каменными ступеньками, совсем упёршимися в окованную железными полосами дверь с массивным старинным металлическим кольцом. Если в редкие, маленькие, замазанные грязью и пылью оконца сверху, с боковых стен, когда шли, путь указывал тусклый свет, протискивающийся сквозь решётки, то в тупике у двери он совсем померк. Тошнотворно запахло сыростью и ещё чем-то неприятным и неживым.

– В преисподнюю завёл монах, – наткнувшись опять на Ковшова, дохнул в ухо Шаламов.

Ковшов промолчав, только поёжился, Серков передёрнул плечами, словно что-то тяжёлое сбрасывая с себя.

– Мне как-то приводилось однажды, – обернувшись, тихо сказал он. – Насмотрелся…

– Это где же? – Шаламов совсем прилип к Ковшову.

– В семьдесят третьем. Археологи в Успенском соборе раскопки производили. Насмотрелся там всякого.

– Кого раскапывали-то?

– Останки архиерейских захоронений. Аж с шестнадцатого века!

Впереди священник возился с кольцом, пытаясь отворить дверь. Ему помогал служивый.

– Где Волошин-то? – не выдержал майор.

– Вот, зрите! – зычно, видимо, услышав Серкова, провозгласил отец Никон, распахивая наконец непослушную дверь. – Ваш детина?

Перед сгоравшими от нетерпения и неизвестности глазами Серкова, Ковшова и Шаламова предстала мрачная усыпальница с тремя гробницами, уставленная горящими свечами. Дальний дневной свет, проникающий из ещё одной открытой в противоположном конце склепа маленькой двери, позволял различить две фигуры, вскочившие на ноги с одной из гробниц при их появлении. Колыхнул в лица сквозняк. Дальняя дверь скрипнула жалобно и с грохотом захлопнулась. Свечи разом потухли. Мрачная тишина навалилась на всех.

– Отворите дверь, негодники! – огласил подземелье бас отца Никона. – Заклёпы не поставили, бестолочи! Зрить нельзя!

Кому адресованы были слова возмущения и гнев священника, можно было только догадываться, но в темноте что-то задвигалось, заворочалось, заскрежетало, и по мере завершившихся звуков скрежета усыпальница замерцала тусклым дневным светом. Перепуганный служка бегал, зажигая одну свечу за другой и ставя их на гробницы. Серков рванулся вперёд.

– Волошин! – окликнул он одну из фигур, поднявшуюся с гробницы. – Лейтенант! Жив-здоров?

– Так точно, товарищ майор! – отчеканил Волошин, а Ковшову бросилось в глаза осунувшееся лицо молодого парня в тёмном длинном, почти до пят, плаще.

– Разрешите доложить, товарищ майор? – Лейтенант бодро вытянулся перед Серковым.

– Погоди. Это кто с тобой?

– Это?… Подозреваемый.

– Подозреваемый?

– Задержанный.

– Данила Павлович, – обернулся Серков к Ковшову. – Как поступим?

Ковшов отыскал глазами священника, заметив, как снова спрятался за его спину служка, покончив со свечами; попробовал разглядеть неизвестного, поднявшегося с гробницы вместе с Волошиным, но тот, кутаясь в одеждах, намеренно или обескураженно прятал лицо от света.

– Отец Никон! – кашлянув, проверяя голос, обратился Ковшов к священнику.

– Речи, служивый, – кивнул тот.

– Отец Никон, позвольте покамест здесь… на месте… определиться нам с некоторыми обстоятельствами?

Священник раздумывал, молчал.

– Сесть только негде. Но, думаю, это не обременит? – добавил Данила.

– За этим и пожаловали, – величаво и укоризненно наконец возгласил священник. – Мне блюсти в храме Божьем велено. Затем владыке нашему Илариону поведать. Понеже любые поругания и поношения знать надоти.

– Согласен он, – повернулся Серков к Ковшову, задумавшемуся над услышанным. – Стращает только, мол, жаловаться будет начальству своему.

– Пусть докладывает, – кивнул Ковшов лейтенанту.

– Согласно заданию… – начал было Волошин.

– Это можно пропустить, – одёрнул его майор.

– …встреча отца Ефимия…

– Отца Ефимия? – вопросил священник, сверкнув глазами. – Где он?

– Отца Ефимия… – недоумённо глянув на священника, подтвердил Волошин и повернулся опять к майору.

– Продолжай, продолжай. – Серков жестом руки попросил священника не перебивать и добавил: – И покороче.

– Одним словом, встреча их состоялась… – совсем сбиваясь, запнулся лейтенант, – с устанавливаемым нами лицом, наверное, здесь.

– Почему «наверное»?

– А его тут же и убили, – коротко закончил лейтенант, моргнул и добавил: – По моим наблюдениям.

– Отца Ефимия умертвили?! – Бас священника потряс воздух усыпальницы так, что свечи, разом колыхнувшись, едва не погасли; или это опять потянуло шальным сквозняком. – За что? Кто?

– Тише, тише. – Серков уже сделал шаг к священнику. – Спокойнее, отец Никон.

– Смертоубийство в храме! – резало слух.

– Данила Павлович, в такой обстановке мы вряд ли чего выясним.

Священник затих, лишь крестился неистово, за его спиной молился служка.

– Волошин? – Ковшов приблизился к оперативнику, – Вы всё своими словами расскажите нам. Не спешите. И не волнуйтесь. Как получится. Короче, длиннее, как получится. Я слушаю.

И Волошин, не отводя от Ковшова глаз, тихо, запинаясь, начал говорить. Как проследовал за отцом Ефимием в склеп, как дождался, пока тот остался один, как увидел подопечного падающим с ножом в спине, как принял решение остаться дожидаться убийцу и как сам убийцу схватил, когда тот к нему подкрался сзади в темноте…

– Этот? – подступил Серков к бессильно опустившемуся опять на гробницу незнакомцу, скрывающему лицо.

Волошин утвердительно кивнул головой.

– Так это послушник наш, Михайло! – вскричал отец Никон. – Я его сам в поиски послал за отцом Ефимием. Канул тот безвестно.

– Куда канул? – не понял Серков.

– Запропастился. Владыка видеть его пожелал.

– Самому владыке понадобился! А что же он у вас тут делал? – заспешил по горячему следу майор.

– Ключарь Савелий! – обратился священник к своему служке.

– Трудников и послушников водил Ефимий в усыпальницу, батюшка. Ведомо вам, ремонт затеян был, – выступил из-за спины священника сутулый ключарь, крестясь. – Сыплются временем могилы.

– Вот, – священник притопнул в такт себе ногой. – Слышали?

– Та-ак… – пошёл вокруг гробниц майор, стуча ногами и явно отыскивая приметы времени на камнях. – Сметая пыль с могильных плит, значит?

– Чего это он? – толкнул Шаламов Ковшова локтем. – Не свихнулся?

– Не видать что-то разрушений, – покачивал майор головой, подозрительно косясь на служку.

Ключарь счёл правильным снова укрыться за широкой спиной священника.

– Где труп-то? – спросил Шаламов, не глядя на лейтенанта.

– Да, а труп? – замер на месте майор Серков.

Отец Никон в недоумении и возмущении развёл руки, не находя слов.

– Я же его в нишу спрятал, – вспомнил Волошин. – А на его место лёг сам. Чтоб этого!..

Он резанул взглядом по послушнику Михаилу.

– Поглядим, поглядим, – заторопился майор.

– Вот. – Волошин огляделся вокруг, уверенно зашагал в сторону самой маленькой гробницы, заглянул за неё. – Темно тут. Свечу бы. Здесь ниша, товарищ майор.

Но сзади, опережая майора, уже спешили со свечками Ковшов и Шаламов.

– Глубока окаянная, – пыхтел Шаламов, заглядывая вниз. – Не видать дна-то. Давайте ещё огня!

Три головы склонились над ямой. Три свечки замигали трепетными язычками пламени. На дне никого не было. Вековая почерневшая плита дохнула им снизу в лица зловещим холодом.

Легат и его легионеры

Легат[2] забыл, когда гневался, когда последний раз метал грома и молнии, даже когда нервничал и выходил из себя. Врачи предупредили, что все эмоции теперь ему вредны. Может случиться непоправимое. И он страшился приговора.

Слишком дорого то, что осталось. О том, что действительно жить ему осталось мало, напоминали дряхлеющее тело, пропадающие желания, стынущая страсть. Прошлое порой вспыхивало искрой в глазах, но только на мгновение и снова западало в черноту провалившихся зрачков. Или приближающаяся смерть так пугала?…

Едва выкарабкавшись с больничной койки, зализывая раны после очередной тяжёлой операции, он совсем плохо ходил, говорил тихо, с придыханием, через силу вникал в окружающее – давили швы располосованной грудины. Но главная мысль, сверлившая его до лечебки, не покидавшая в больничной койке, уже завладела его сознанием, мучила в бессонные суточные бдения и заставляла выбираться из тяжкой пропасти мрачного забытья.

Найден след дружков Игнатия Стеллецкого! Сверкнула наконец-то удача! Согрела холодеющую душу!

Именно сейчас, когда он ясно сознавал, как мало ему оставалось видеть белый свет, что дни его сочтены, а врачи проклятущие врут, даря никчёмные обещания, именно теперь, заново зародившись, сжигала его надежда схватить наконец ускользающую судьбу за хвост. До неё, похоже, было как никогда близко! Только жить!.. Только набраться сил!.. Протянуть руку!..

Несколько десятков лет рыскал сам, нещадно людей своих гонял по всей стране при малейшем сигнале, да что там сигнале! При малейшей, мизерной надежде отыскать след исчезнувших после смерти Игнатия Стеллецкого его последователей и помощников, след сподвижников и учеников хитрющего Игната, великого археолога, вечного соперника Легата, унёсшего с собой в могилу многие секреты и тайны. Тот заветное глубоко схоронил, будто в собственной усыпальнице спрятал, а следы учеников его и сподвижников замело метлой беспощадного времени, и с каждым годом горы песка забвения угрожающе росли всё выше и выше.

И вдруг сверкнула удача! Обнаружился след дружков и учеников археолога! Отыскался! И где?! На самой окраине России! Там, в пожираемых солнцем пустынях, в каспийских песках, в провинциальном городке на Волге схоронился кто-то из приспешников Стеллецкого. Конечно, не только спрятаться умудрились эти люди, на большие дела отправились в глушь, в глубинку! Клады в подземельях промышлять!

Но это были только догадки. Сама информация, поступавшая с Волги, была поверхностная, худосочная. Источник тоже особого доверия не вызывал. Сколько раз уже ошибался, обманывались и его сыскари. Как ужаленные, срывались с места, бросали столицу, летели сломя голову за любой весточкой. А схватывали пшик!..

Когда Дантист сообщил эту чудную весть, он, давно потерявший всякую надежду, готовился к операции. Не поверил. Подумал, зажмурившись от предчувствия, что подбодрить его желает старый приятель. Но сразу защемила тоска: а если и впрямь удача свалилась? А он загнётся под скальпелем? Все мечты, все ценности, сокровища несметные, на поиски которых всю жизнь, считай, отдал, Дантисту достанутся?! Не бывать тому! И сразу загадал: выживу – сам поеду проверить. Но до последнего косился на Дантиста – не опередит ли? Здесь ли ещё? Не умчался ли на розыски без него? Слишком велик был соблазн. В последние часы перед операцией не сдержался, сам послал туда своих людей на разведку, сам их напутствовал втайне от приятеля, сам инструкции давал. Перекрестил в спину, когда те покидали его палату.

Теперь, приходя в себя после больничных ужасов, спрашивал Семёна, с чем возвратились посыльные? Оказалось, от тех не было ещё ни слуху ни духу.

Семён Наумович Дойкин, он же Дантист, прозванный так братвой за аккуратность, с которой приступал к каждому порученному делу, в разведчиках не сомневался, хотя обиженный вид сохранял – без него Легат решение принимал.

– И Ядца[3], и Хрящ – люди бесценные, надёжней и сноровистей средь наших не сыскать, – заверял он, успокаивая Легата. – Ты, Илья Давыдыч, правильный выбор сделал.

– Долго вестей не шлют…

– Ну что же долго? А может, и нечего пока слать?

– Беда… Неужели опять обман? Ошибка?

– Всё в руках Божьих. – Дантист Бога почитал. – А с другой стороны, с кем им весть нам слать? В той тьмутаракани наших надёжных людишек не было никогда.

– Не думали даже, – сетовал между тем Легат, – а кремль-то там древнейший. Городище-то ещё при татарах строилось. Вот дружков Игнатия туда и понесло. Лучшего места нет, чтобы и спрятаться от меня, и кладами промышлять.

– Забыли…

– Там же и Золотая орда сотни лет стойбище имела. Читал я, вспоминаю сейчас, столица у них там была. И Шёлковый путь проходил когда-то в тех же местах. И Стенька Разин разбойничал, из Персиды награбленное свозил, в городе прятал. Золота там хоронится в подземельях немало. Как же мы про эти места забыли?

– Не учли…

– Да кому же учитывать?! – забился в гневе и задохнулся враз от нахлынувшей в грудь боли Легат, замер, побледнел, остывая. – Без меня вы же никто башкой не кумекаете! Что будете делать, если я подохну?!

– Уймись, Илья! Что несёшь! Не гневи Бога!

– Бога вспомнил? Раньше надо было, когда на карте помечали города, где следы искать. Как же прошляпили? Стеллецкий, конечно, там бывал. Этот червь хитрющий, почитай, все подземелья проверил где смог. И на Украине, и у нас в России всё перекопал, проныра!

– Успокойся, Илья Давыдыч. Нельзя тебе. Врачей вспомни!

– А что врачи! Только стращать и могут! – огрызнулся Легат. – Меня больше посыльные наши бесят. Чего молчат-то?

– Всё может случиться, – утешал Дантист, – только у меня сомнений в наших людях нет.

– Головой отвечаешь?

– Головой рисковать не стану. Обоих ты сам отбирал. Без меня обошёлся. Или забыл?

– Не забыл.

– А чего же? Ядца, сам знаешь, угадает любого из дружков Стеллецкого, коль на глаза попадётся. Он же средь них ни один месяц якшался, за своего слыл.

– За своего, за своего, – устав, тяжело ворочал языком Легат. – Да сколько лет минуло! Считай, сразу после войны то было.

– Однако с месяц-два, как сейчас помню, Ядца в одном доме с Игнатием живал.

– Так, конечно… Квартировал.

– Всех его дружков в лицо знал. И на похоронах присутствовал.

– Было.

– А план подземелья Москвы как он у Игнатия стибрил!

– Ядца мастак тогда был, ничего не скажешь…

– Башка у него и сейчас варит на такие штучки.

– Уверен?

– Вот те крест, Давыдыч! – побожился Дантист. – Сам в себя так не верю!

– Трепаться ты горазд, Семён, – закрыл глаза, совсем утомившись, Легат и вспомнил далёкий, тускнеющий уже в памяти сорок девятый год.

В те дни, когда очевидным стало, что жить археологу Игнату Стеллецкому остались считанные месяцы, а возможно, и недели, многих трудов и денег понадобилось Легату, чтобы подселить на улицу Герцена, в квартиру умирающего и его недоверчивой жены, расторопного проныру Ядцу. Тяжелобольной археолог, наученный горьким опытом участившихся в последнее время загадочных пропаж из его собраний то экспонатов раскопок, то уникальных документов, схем, планов самих подземелий древних крепостей, замков, городищ, был недоверчив и подозрителен. Такой же подозрительной была и его жена. Но толстяк Ядца, сластолюбец и обжора, обладал невероятной способностью влезать в души людей, располагать к себе самых недоверчивых. А остальное – выкрасть из архивов бесценные бумаги археолога – было для него пустяшным занятием. К тому времени интерес государственных чиновников к Игнатию Стеллецкому был утрачен. Человек, не испугавшийся когда-то писать письма самому Великому Сталину о необходимости продолжения поисков знаменитой библиотеки Ивана Грозного, сокровищ древних московских государей в подземельях столичного Кремля, для них уже ничего не значил! Собранные им в многочисленных экспедициях и раскопках древнейших городищ, крепостей и подземелий экспонаты, составленные планы, описания тайников никем не охранялись и никому не были нужны.

Когда позже их пропажу обнаружили энкавэдэшники, ловить уже было некого и искать нечего. Впрочем, как и многого чего другого…

Да, неоценимую услугу оказал Легату пройдоха Ядца. Но тогда тот был молод, проворен и предан. А теперь? Время точит камни, куда до них людским душонкам! Да и есть ли она у Ядцы? Теперь он стар, ленив и хитёр. Не любит делиться тем, что попадает в его лапищи. Владеет антикварными магазинами в Киеве и Одессе и живёт припеваючи. Заставь его теперь спуститься в тухлое подземелье, посули мешок добра, торговаться начнёт. А раньше такое поручение, словно шакал подачки, ждал. Соперников растерзать мог.

Легат хорошо знал все достоинства и слабости своих людей, бывших приятелей и товарищей по промыслу. Кандидатуры среди них искал мучительно, сомневался во многих, но остановился на трёх…

В каспийские пустыни послал всё же толстяка Ядцу, но приставил к нему Хряща. Тот не даст подельнику сжулить. А друг друга они давно терпеть не могли, не останови – горло перегрызли бы один другому…

Спустя две недели после выписки из больницы, едва окрепнув, Легат заказал телефонные разговоры. Не на квартиру, а на переговорный пункт, куда поехал один, чтобы Дантист ничего не пронюхал.

В далёком поволжском городке он вызывал человека, известного только ему одному.

Люди подземелья

– Тащи его сюда, Донат! – Старик Мисюрь, кряхтя, согнувшись в три погибели, чтобы не удариться седой лохматой головой в каменный свод узкого подземного коридора, ткнул горящим смоляным факелом в вонючий тёмный угол.

В углу коридор почти круто заворачивал в сторону и вместе с булыжниковым полом под ногами опускался ступеньками вниз. В свете факела Донат, как ни застилал пот глаза, успел рассмотреть чёрную плесень и влажную зелёную тину на склизких ступеньках. Одна, две, три, четыре…

«Сколько же их там? – с ужасом подумал он. – Не иначе в самый ад ведут!»

Последние ступеньки тонули в густой, словно трясина, неподвижной жидкости. А подземный коридор, наполовину заполненный этой жидкостью, ускользал в чёрную бездну. Страх сдавил грудь юноши, горло пересохло, Донат начал задыхаться и на дрожащих ногах привалился к холодной стене. Всякое бывало, но в такие подземные глухие закутки отец его ещё никогда с собой не брал.

– Вода же там! – закричал он и выпустил верёвку с грузом. – Куда его?

– Тащи, тебе говорят! – взвизгнул Мунехин на сына, да так, что тот вздрогнул.

Крик гулким эхом прокатился по подземелью и не скоро затерялся в, казалось, бесконечном коридоре.

– Зачем Игнашку отпустил? – Донат, обессиленный, совсем сполз по стене и опустился на корточки. – Вдвоём мы бы его мигом куда хошь.

За спиной Доната на широкой доске пласталось лицом вверх безжизненное тело монаха Ефимия.

– Давай, сынок, – глухо сказал Мунехин, стыдясь своей выходки, свободной рукой он поднял верёвку и попытался сдвинуть доску с трупом с места, но факел мешал ему. – В воду спустим, а там я один его упру.

– Куда ж ты его? Вода ведь!

– Спрятать с глаз долой, – перекрестясь, выдохнул Мисюрь, потом поправился, заметив, как сверкнул на него глазами сын. – Земле предать тело надо. По-христиански.

– Где ж ты там землю видел? Нефть, не нефть? Болото какое-то!

– Есть земля, сынок. – Мунехин опустился на корточки рядом. – Есть песочек. Передохни чуток. А то погнал я тебя поначалу. Сам себя не помнил. Передохни.

– Кто его так, отец? – Донат кивнул на труп.

– Вот Игнашка подоспеет с фонариками, и я его один переправлю отсюда, – не отвечал, будто сам с собой разговаривал старик Мисюрь. – Игнашка у нас малец прыткий. Он скор на ногу.

– Это ты его, отец? – схватил за руку отца Донат. – Ты?

– Чёрные люди его, сынок, – опустил голову Мунехин. – Чуял я. Появились они здесь. Нашли нас.

– Чёрные люди? Кто это?

– Если бы знать.

– А говоришь?…

– Старые знакомые. Больше некому.

– Ты ничего не рассказывал.

– Некогда было. Да и думал, не будет нужды. Надеялся. А видать, иначе получается.

– Я тебя не понимаю.

– Куда уж! Я сам только-только очухался мал-мал. А то всё невдомёк. Как в угаре! В чигире каком!

– И мамку они нашу?

– Что ты! С чего это? Мамка-то при чём?

– Ну… Её же засыпало? В подземелье?

– Кто сказал? Златка наплела?

– Тётка Илария ей открылась.

– Вот бабий язык! – выругался Мисюрь и перекрестился. – Сорока болтливая, прости меня, Господи.

– Расскажи, отец!

Старик Мунехин тяжело опустил голову на грудь, задумался; сын не сводил с него пытливых, тревожных глаз.

«Не заметил, как выросли детки-то. – Мисюрь из-под бровей бросил украдкой взор на старшего. – Донат-то совсем взрослый стал. Вон вымахал каким здоровяком! Один, без посторонней помощи волочил от самого склепа по душным тайным ходам кремлёвского подземелья громоздкое мёртвое тело убиенного Ефимия. Считай, пудов шесть на корявой доске. И слова не сказал. Верит отцу до последнего. Беспрекословно. На смерть за него пойдёт, глазом не моргнёт. Вон, как уставился на него! Правду хочет знать! Вырос… Дорос до правды… Все хотят правду знать… А понравится она ему, отцова правда?»

Невесёлые, тяжёлые мысли угнетали старика Мунехина, загнал он сам себя в угол, раньше надо было поймать момент поведать сынам всё откровенно, доходчиво, от души. А что здесь успеешь рассказать? Когда неизвестными убийцами, о которых догадываться только сам и может, загнан в тупик. Когда над собственной головой тучи нависли одна другой черней! Когда труп безвинного монаха рядом!

– Не хотел я раньше времени мозги ваши детские бедами нашими забивать. – Мисюрь хотел погладить сына, как раньше бывало, по вьющимся русым волосам, но рука его повисла в воздухе и отважилась опуститься только на крепкое горячее плечо. – Всё вы с Игнашкой маленькими мне казались, да и мать не велела. Думали мы оба, рано ещё.

Донат молчал, тяжело дышал, рубахой отирал лицо от пота.

– А жизнь быстрее наших дум оказалась. Забыли мы с матерью многое. Обрадовались рано в спокойной глуши. Вот нас Бог и наказывает.

– Что с матерью, отец?

– С матерью? Знать хочешь?

Донат только качнул головой, жёстко сцепил губы, словно готовясь к самому страшному.

– А поймёшь меня?

– Постараюсь.

– Долгая история будет.

Донат молчал, ждал от отца продолжения.

– Ладно. Слушай тогда. Всё равно Игнашку ждать. Значит, сначала… А чтобы понятнее было, начну с себя. Ну так… Фамилии я своей не знаю.

– Это как же?

– Беспризорничал с малолетства. Гражданская война. Ни отца, ни матери не помню. Помню, с поезда на поезд гоняли мы, пацаны, стайками, как воробьи, по стране. Искали, где с голодухи не сдохнуть и не замёрзнуть зимой. В тёплых краях, на Украине, меня Игнатий Яковлевич и подобрал. Двадцатые годы. Он как раз вёл раскопки в замке Богдана Хмельницкого. В Субботове. Город такой. А мы в развалинах и подземельях замка прятались от милиционеров. Там не сыскать. Харчились тоже прилично, обирали подвальчики в ближайших сёлах. В общем, жизнь весёлая была.

Мисюрь подмигнул сыну, тот грустно улыбнулся.

– Я привязался к Стеллецкому. Он многих нас, мальчишек, с ума сводил своими чудными рассказами о кладах, о тайниках, о сокровищах. У костра как начнёт перед сном нам рассказывать! Заслушивались до одури. А потом не спали до утра. Всё мерещились алмазы в Аравийских пещерах, изумруды в Пакистанских тайниках. Я тебе об Игнатии Яковлевиче говорил немного. Великий был человек! Знатный учёный. К тому времени он уже полсвета объездил, а сердцем прикипел к Востоку. Начинал как раз с Палестинских раскопок, где заинтересовался древними подземными сооружениями, да так всю жизнь клады и проискал! Его за эту страсть научные мужи всерьёз не принимали, считали чудаковатым, что ли. Он действительно тронутый был болезнью кладоискательства. И нас всех заразил, помощников своих.

– Разве это плохо?

– В науке, наверное, хорошо… Не знаю. Но Стеллецкого переделывать поздно было. Одни бредили гробницами фараонов, другие сходили с ума в поисках Трои, третьим мерещилось золото инков и ацтеков, а Игнатий Яковлевич раскапывал древнерусские городища, тайники в подземельях замков, монастырей, храмов.

– А на Украине?

– Везло ему! В Субботове возле церкви ему удалось найти полусгоревшие человеческие кости. Он был уверен, что это останки Богдана Хмельницкого. Врагов себе в спорах нажил, но так и не сдался.

– Кто же там был? Хмельницкий?

– Когда мы уезжали в Москву, я сам помогал Стеллецкому ящики с находками для музея упаковывать. Так мы тайком несколько костей от того скелета с собой увезли. Для экспертизы дальнейшей. Игнатию Яковлевичу потом за это досталось по первое число. Вернуть в свой музей хохлам эти кости захотелось!

– А что нельзя? Он же сам нашёл!

– Есть определённые сложности… Вот я и укатил тогда со Стеллецким в Москву. Для того, чтобы билет на поезд купить, Игнатий Яковлевич мне тогда и имя дал. Вот с той поры…

– Странное имя какое-то – Мисюрь. А отчество Игнатович.

– Отчество его. А имя? Я же говорил тебе, чудаковатый он был. Всё к своим раскопкам сводил. И фамилия наша с ними связана. В своё время он бредил раскопками города Пскова. Об этом городе ещё историк древний писал, что по количеству подземных ходов и тайников ни один европейский город не сравнится с Псковом. Легенды ходили о множестве кладов в тех местах. Особенно искали несметную казну польского короля Стефана Батория; помню, и мне Стеллецкий рассказывал о поисках таинственной двери в Поганкины палаты, где сокровища скрывались, у него тоже своя версия на этот счёт была, только ему полазить там не удалось, а без него кто найдёт!

Мисюрь иронически хмыкнул, помолчал, почесал голову и продолжал:

– Но я увлёкся… Про фамилию нашу вот что. Псков тот, крепость и тайники с подземельями строил как раз Мисюрь Мунехин. Мунехин тот… Если нынешними мерками подходить, до Косыгина, конечно, ему не достать, но рядом. Казначеем был Мунехин у великого князя, а начинал дьяконом. Он всю Европу в те времена объехал. И в Иерусалиме побывал, и в Венеции, и в Царьграде, а затем руководил строительством оборонительных укреплений в Пскове. Подземный тайный ход под речку Пскову – его рук дело! Игнатий Яковлевич в этом никогда не сомневался. Вот и дал мне имя и фамилию этого удальца! А? Как? Красивая фамилия?

– Красивая, – сомневаясь, проговорил без энтузиазма Донат. – Только никто не знает об этом.

– Ну кто ж тут виноват? – пожал плечами Мунехин. – Раз у нас так быстро всех забывают!

– А потом?… Потом я Игнатию Яковлевичу стал и слугой верным, и помощником, и другом. За сына жил у него в столичной квартире. Учился, но во все поездки по стране с ним катался, всегда рядом при раскопках был. Несобранный он, растеряха. Ему сторож хороший нужен. Его находок, документов, открытий. Он меня всё в институт хотел устроить. А я ленился. В институт поступил, но доучиться не удалось… Но в сотрудниках его ходил. А потом война…

Мисюрь опустил голову, задумался, вспоминая далёкое прошлое.

– Разные люди вокруг него крутились. А он всем верил. Сколько растащили его бумаг, ценностей, карт, планов раскопок, когда он заболел! Ужас! Меня жена его вторая вызвала уже после войны. Телеграммой. Он тогда перенёс второй паралич. Еле-еле на ноги встал. Я его заново ходить учил… Странная болезнь его посетила. Жестокая. Никому такого не приведись.

– Что же за болезнь такая?

– Забыл всё! Говорить не мог. Слышать – слышал. Даже понимал, а не писал и говорил иногда на каком-то непонятном языке. В молодости, помню, он знал их, этих языков, с десяток. И латинский, и греческий, и арабский. Как заболел, иероглифы какие-то изображал вместо букв. До истерик доходило. Всё прахом пошло. Учёному человеку без языка нельзя. Особенно в старости. Когда настоящая мудрость посещает. Сколько бы он людям рассказал!..

– Так и умер?

– Так и умер… Жена его плакала, перед самой смертью рассказывала, что повторял он одно греческое слово: «Мойра».

– Мойра? Что это?

– Судьба.

– Судьба? – тихо повторил Донат. – А мама? Что с ней, отец?

– А мама? – Мисюрь наморщил лоб, отвернулся, ему потребовалось некоторое время, чтобы прийти в себя, воспоминания перевернули всё его нутро, даже глаза увлажнились.

– Я тут сказал, что вокруг Стеллецкого крутились разные люди… Было и жульё. Хуже! Откровенные бандюганы! Им от Игнатия Яковлевича одно требовалось. Пытались жить на его открытиях.

– Как это?

– А очень просто! Были случаи, когда на нас нападения устраивали во время археологических раскопок. Похищали экспонаты.

– Клады!

– Конечно, клады. Монеты старинные, утварь древнюю. Да мало ли ценностей мы отыскивали при раскопках, в тайниках! Стеллецкий, между прочим, самым удачливым был среди археологов. Ему, как никому, везло на ценные находки. А знаменитую библиотеку царя Ивана Грозного у него, можно сказать, прямо из-под носа увели!

– Как это?

– Вот так! Только и ворам воспользоваться не удалось. Чёрные люди это были. Вот Бог их и наказал, когда власть не смогла.

– Ты нам с Игнашкой как-то рассказывал о чёрных кладоискателях?

– Вот и эти вроде них, только посерьёзнее, думаю. И ведь догадывался Игнатий Яковлевич об этой братве, даже конкретных лиц подозревал, но милиции не удалось на след напасть.

– Бандиты?

– Предполагал он, что перешёл дорожку ещё в молодости одному головорезу. Тот не простым уголовником был. Тоже из дворян и образование имел соответствующее. Археолог, как и Стеллецкий. Только мозги набекрень. Сколотил он шайку из отпетых ворюг и грабил имения и дворцы сбежавших от революции за границу царской знати. Музейщикам, наркомфинотделу да гэпэушникам рук до их охраны не хватало.

– Как же? Дворцы?!

– В подземельях тайники те были. Кто про них ведал?

– А он?

– Чисто работал бандюга. Профессионально тайники грабил. Пока милиция или гэпэушники про ценности проведают, а спец тот, Шлейман криминальный, уже туда заберётся и подчистую всё сгребёт. Слухи ходили, будто имел он своего человека в самом ГПУ, поэтому опережал.

– А Игнатий Яковлевич что же?

– А Стеллецкий свои соображения про тайники и клады обязан был в ГПУ докладывать. Без них и шагу нельзя было сделать. Он ведь первым тайный ход во дворце Юсуповых нашёл. А кто его послушал? Кто хоть пальцем о палец стукнул, чтобы раскопки к той двери начать? С этого юсуповского тайника и всё пошло!

– Что пошло?

– Да ты меня слушаешь или нет?

– А то.

– А чего же спрашиваешь? Бандюге всё с рук сходило. Так бы и шло до поры до времени, пока на двух дворцах не погорел стервец. Первой его большой осечкой и стал тайник, до которого Игнатию Яковлевичу добраться не дали бюрократы. Вместо дела бумаги заставили оформлять крысы конторские, а жулику бумаги не нужны!

Мисюрь вдруг внезапно умолк, словно его осенила догадка, изумлённо как-то глянул на сына, почесал затылок.

– А может, и не случайно всё произошло?…

– Да не тяни, батя.

– Стеллецкому не разрешили копать, так тайник тот, князя Феликса Юсупова, с миллиардными сокровищами, пьяный дворник нашёл да из-под носа Шлеймана того и увёл. Ну, понятное дело, гэпэушники тоже тут как тут. Однако ворам ничего не досталось.

– Чудно!

– А вот второе фиаско грабитель потерпел напрямую от нашего Игнатия Яковлевича. Стеллецкого тогда пригласили искать тайники в московском дворце самого Голицына. Министра, фаворита царевны Софьи, сестры Петра Первого. Пять лет к этому времени прошло после того случая. Только бандюга, оказывается, так и следил за каждым шагом Игнатия Яковлевича. С другой стороны, где ж ему ещё поживиться-то было? Стервятник так и кружил над тем местом, где поживиться мог. Знал, что лёгкая рука на клады у Стеллецкого. Только не удалось ему опять поживиться. Князь Василий Голицын, по тем временам, был человеком сверхобразованным, дружил с иностранцами, алхимией занимался. Магистериум всё искал.

– Что это?

– Философский камень так называли. Верили, что способен тот камень превращать любой металл в золото.

– Нашли, значит, золото-то!

– Нашли, – кивнул головой Мисюрь. – В тайной той подземной лаборатории и золото, и серебро было, только не чудный камень был тому причиной. Князь держал там, видать, свои закрома на всякий случай. Боялся и за себя, и за своё добро. Иезуитом его считали, смерти могли придать. Если не сама царица Софья, так Пётр Первый кончить мог за такие таинства… Но золото и прочие ценности князя уплыли из-под носа бандюги того и в этот раз. А когда год спустя Игнатий Яковлевич исследовал подземные лабиринты в Головинском парке и, случайно наткнувшись, обнаружил место, где бандиты укрывались и держали склад награбленного, стал он этому Шлейману заклятым врагом! Вот с той поры и затаил тот смертную злость на Стеллецкого.

– Ты, батя, сам-то откуда всё знаешь? – Донат пытливо заглянул в глаза отцу. – Тебе ж тогда ещё меньше, чем мне сейчас, было?

– Игнатий Яковлевич рассказывал. Он меня за сына почитал. И в поездки на все раскопки городищ всегда брал. А там ночью-то чего делать? Вот истории его и слушали у костра. К утру, бывало, только и расходились. С ним столько всякого случалось!.. Восточные сказки Аладдина!..

– Я тоже в археологи пойду.

– Вот те на! Чего это враз?

– Я давно решил.

– Это с чего бы?

– Ты Игнашку-то в честь Игнатия Яковлевича назвал? – вместо ответа спросил Донат.

– Игнашку-то? – Мисюрь зыркнул глазами на сына. – А что? Завидуешь?

– А меня почему Донатом?

– Не нравится?

– Церковное имя придумал. Пацаны вон попами да жидами нас кличут.

– Русские мы. А Игнатий Яковлевич-то первое образование духовное имел. В Киеве академию закончил. Богослов он.

– А как же?…

– Что?

– Клады все эти?… Раскопки, тайники?…

– После академии ему на выбор два места для службы предложили. Америку и Палестину. Он выбрал Восток. Познать хотел историю Спасителя нашего, Иисуса Христа. Сам. Своими глазами увидеть, руками пощупать.

– Не верил, что ли?

– Верующий он. Только до всего хотел сам докопаться. Искал следы Господа нашего на земле. Дела его в материю облачённые. Считал, что должны они сохраниться. Вот в Палестине его и заинтересовали древние подземные сооружения. С тех пор и заразился страстью познать истину Божью.

– Интересно всё это! Дух захватывает! – Донат аж засиял весь, засверкал глазами на отца.

– Страшные это тайны подземные, – мрачно произнёс Мисюрь и уставился в пол, где распласталось безмолвное тело монаха. – Жизнью за них всегда несметное число людей расплачивалось…

Донат вздрогнул, вжался в холодную каменную стену, потух глазами, прошептал:

– За что его, отец?

Мисюрь опустил голову, выдохнул:

– Жив, значит, тот бандюга! Больше некому. Только вот как они нас нашли? Сорок лет прошло… Я надеялся, забудут…

А между тем погожим поздним утром…

Кто-то щекотливый и настырный горячим языком облизывал ей голые пятки, чмокая и повизгивая от удовольствия.

– Бим! – вскрикнула Майя, просыпаясь и поджимая ноги под покрывало. – Безобразник! Как ты меня напугал!

Она вскочила на ноги, едва не перевернув палатку, в которой спала; щенок залаял и запрыгал вокруг неё, сумасшедший от счастья.

– Майя! – донёсся от домика голос матери. – Завтракать!

– Я сейчас. Только искупаюсь, – отозвалась она, набрасывая на плечи халат и разыскивая полотенце. – Этот проказник всю меня обслюнявил.

– Поспеши. Собираемся к столу. – Анна Константиновна прошла мимо палатки к берегу. – Мне рыбачков неугомонных собирать.

– Несносный щенок! – смеясь, отмахивалась Майя полотенцем от расшалившегося пса. – Он ещё и кусается!

– Не ругай Бимку. Бабушка послала его тебя будить. Припозднились вчера у костра?

– Я и без него бы поднялась, – запрыгала Майя к речке. – Ишь, будильник нашёлся!

Лохматый хлопотун с лаем понёсся вслед, хватая развивающиеся на девушке полы халата, и замер только у плескавшейся волны. Хлебнув с разбега остужающих брызг из-под ног хозяйки, он фыркнул недовольно и, обидевшись, залёг в траву, спрятался в кустах, но не выдержал и минуты, пустился в погоню за мельтешившими перед его носом назойливыми кузнечиками и нахальными бабочками.

– Папка! – позвала отца Майя, заплыв чуть ли не к середине речки. – Давайте ко мне с Николаем Трофимовичем! Бросайте удочки! Вода теплющая!

Игорушкин и неразлучный его заместитель похаживали в тени дерева у воткнутых в берег длинных удилищ с неподвижными загрустившими поплавками. Оба были в видавших виды обвислых соломенных шляпах, тёмных куртках на голое тело, трусах и резиновых по колено безразмерных сапогах. Униформу эту, несомненно, с известной картины Перова, подобрал им непререкаемый авторитет и спец по рыболовной части Михал Палыч. С его слов, при другой одёжке ни о каком клёве и помышлять не стоило, впрочем, судя по удручённому виду обоих рыболовов, сегодня тоже был не их день: на жидком кукане у дерева лениво плескалась в воде чахлая тарашка, прячась со стыда от любопытных глаз.

– Папка! Плывите ко мне! – надрывалась Майя, несмотря на протестующие знаки отца, подплывая ближе, шумом и криком отпугивая его последние надежды на рыбацкое счастье.

– И то дело, Петрович, – быстро стянув с себя шляпу, сбросив куртку и сапоги, рванулся к воде Тешиев. – Хватит без толку спины гнуть. Я уже спарился совсем.

– Коля! – замахал ему вслед удилищем с пустым крючком Игорушкин. – Наживи мне червячка. Опять сожрали «пожарники».

– Банки на них не хватит! – не останавливаясь, отозвался Тешиев. – Червей на завтра поберечь надо.

– Наживи, Коля! И сигай себе с Богом.

– Не могу, Николай Петрович. – Тешиев бултыхнулся в речку, вынырнул и теперь блаженствовал на спине, выпуская изо рта вверх весёлые фонтанчики воды, словно кит. – Анна Константиновна вон кушать звать пришла, а мы и не купались.

– Как же. Завтракать. Все к столу, – подступилась к мужу и Анна Константиновна. – Маша просила поторопить всех. Остывает самовар. Чайку душистого!

– Не заслужили мы кормёжки, Аннушка, – смущённо улыбнулся муж. – Рыба без уважения пошла. Вчерась ещё клевала, а сегодня как отрезало.

– Лето жарит, – подплыл ближе Тешиев. – Борису Васильевичу следовало пораньше приезжать. Весной. Какой теперь клёв? В мае бы, вот тогда – да!

– Раньше и вода мокрее была, – съязвил Игорушкин, сматывая с сожалением удочку. – Оправдывайся теперь. Вы что мне с Михаилом обещали?

– Что?

– Забыл?

– Рыбу-то? Вон её сколько! – Тешиев закатил глаза, вылезая на берег, ступил в траву и запрыгал на одной ноге, склонив голову набок. – Вода в ухо попала!

– Так тебе и надо, – буркнул Игорушкин, отворачиваясь от него. – Обещалкины!

– Вчерась же уху хлебали! Котёл не доели.

– Рыба, она на крючке должна быть. – Игорушкин покачал головой. – Сердце рыбака радовать. Страсть разжигать. А в котле – это уже кулинария.

– Это моя радость, – засмеялась жена. – Ну, хватит, спорщики! Айда к столу!

– А вон и Борис Васильевич! – крикнула Майя, вскидывая руку из воды в сторону камышовой стены.

Действительно, в плотной стене зелёного тростника за её спиной ясно послышались голоса, всплески воды и шум ломаемого камыша. Голосов было два, один – требовательный, командирский, наставляющий, другой – вежливый, мягкий, вопрошающий.

– Михал Палыч, не иначе, – прислушавшись, хмыкнул Игорушкин. – Загонял он Бориса Васильевича. Ишь, покрикивает!

– Ему наше начальство нипочём, – поддакнул Тешиев. – Попадись маршал, он и тому спуску не даст. Я раз на охоту с ним поехал…

– Не приморил бы он нам его? – забеспокоился Игорушкин. – Городской человек всё же! Отдыхать приехал. А мы его в такую рань подняли.

– Ты же сам, папка, только что про страсти мужские рассуждал. – Майя вышла из воды, приняв от матери полотенце. – Не пойму я тебя!

– Страсть, она в меру хороша, – нашёлся отец. – А с возрастом забываться негоже.

– Вот те раз! – Тешиев хлопнул себя по мокрой коленке. – Это кто же здесь про возраст вспомнил? Стыдись, Петрович!

Освободившись наконец из тростникового плена, на гладь речки выкарабкалась маленькая лёгкая лодчонка, управляемая Нафединым, восседавшим подобно куперовскому Следопыту на корме с веслом. На дне в середине лодки сидел Кравцов, улыбающийся от избытка чувств и не без усилий удерживающий над водой здоровенный кукан с несколькими золотобрюхими сазанами, сверкающими на солнце чешуёй. Хвосты рыбин тонули в глубине.

Игорушкин и Тешиев, не скрывая восторга, закричали, замахали руками, приветствуя счастливчиков, Майя запрыгала с полотенцем, щенок залаял, забесновался вокруг неё. Спокойной и невозмутимой осталась одна Анна Константиновна, не понимая их восторга и укоризненно покачивая головой.

– Еле-еле уговорил возвращаться, – кивая на Кравцова, залебезил перед Анной Константиновной Михал Палыч. – Не оттащу его от коряги, и всё тут! Там такие сазанищи полощутся!

– Время-то! Время! Михаил Павлович! – стыдила его Игорушкина. – Я же предупреждала! У Бориса Васильевича режим! Я на час вас отпускала. Вчера договорились же!

– А вы попробуйте! – Нафедин валил все беды на Кравцова. – Сладьте с прокурором страны! Небось послушает?

– Простите покорно, Анна Константиновна, – вылезая из лодки на берег, поклонился хозяйке Кравцов. – Не сдержался. Совсем про всё забыл. Такой рыбы я не видел. Простите покорно.

– Ну что с вами поделаешь. – Анна Константиновна, улыбаясь, погрозила пальцем. – Последнее предупреждение. Следующий раз вам несдобровать.

– Вот и славненько. – Кравцов повернулся к Игорушкину: – Как улов, Николай Петрович?

Тот только разводил руками, а Тешиев забежал наперёд, перехватил у Нафедина кукан с рыбой, задёргал, тяжело заплескал ею воду у берега. Рыба, ещё живая, лениво и величаво таращила на людей глаза.

– Я сам таких давно не видел, – радовался, как ребёнок, зам. – Всё на сковородке как-то. В жареном виде.

– А я что вам говорил? – Нафедин приостановился, схватил Тешиева за руку. – Кто сомневался, что рыба в Волге есть?

– А кто сомневался? – Тешиев вперился в Игорушкина.

– Ловить надо уметь, – не унимался Нафедин. – Мы вот с Борисом Васильевичем на завтра решили ещё в одно местечко сгонять. Махнёте с нами? На двух лодках?

– А чего же.

– Мы разом.

– Так, друзья мои, – прервала всполошившихся рыбачков Анна Константиновна. – Давайте эти разговоры пока прекратим. Давайте пока к столу, а там…

– Мама! К нам кто-то приехал! – Майя, схватив Анну Константиновну за руку, повернула её в сторону ворот, где неистовствовал, заходился в лае пёс.

– Это к тебе, конечно, – отмахнулась Анна Константиновна. – Ребята, наверное, с института? Ты же приглашала.

– Ко мне?

– Виктор Сергеевич Волобаев давно здесь. С Машей стол накрывает к завтраку. Больше некому.

– Я не приглашала. – Майя вспомнила обиду, надула губки. – Папка же запретил.

– Кому там быть? – Игорушкин тоже обернулся на лай собаки. – Мы никого не ждём.

За забором никого не видно. Лишь возбуждённо прыгающий на калитку пёс заходился в громком лае да слышен был едва различимый шум работающего автомобильного двигателя.

– На машине кто-то. – Тешиев передал кукан с рыбой Нафедину. – Раз Сергеич здесь, чужие, не иначе. Я схожу посмотрю.

– Я сбегаю, Николай Трофимович, – блеснув глазами, вдруг сорвалась с места Майя, махнув собаке полотенцем. – Бимка! Прекрати дурацкий концерт!

И она, тонкая и лёгкая, припустилась к калитке.

– Бимка! Фу!

Но пёс уже и сам перестал бесноваться, притих и только прыгал вокруг калитки, повизгивая и виляя хвостом, словно уже получил вкусненькое.

– Бимка, ко мне! – подбежала Майя и открыла калитку.

Вытянувшись в струну, поедал её жгучими глазами высокий черноволосый старший лейтенант милиции, гвардеец с картины, весь в кожаных ремнях, с пистолетом на боку и в облаке пьянящих духов.

– Здравия желаю! – лихо приложил он к козырьку форменной фуражки два пальца правой руки.

– Здравствуйте, – обмерла заалевшая вдруг Майя, поправляя разметавшийся на груди и в ногах легкомысленный, ставший маленьким халатик. – А вам кого?

– Прокурор области Николай Петрович Игорушкин здесь, простите? – Красавчик не стоял, а выскакивал из сапог, и Майя отражалась вся в его распахнутых от восторга глазах.

– Тут. – Девушка не слышала своего голоса, она никак не могла справиться с непослушным халатом.

Офицер пришёл в себя и улыбнулся.

– Папа! – позвала Майя, но ей только показалось, что она кричала.

Чёрные люди

Мисюрь опёрся о косяк входной двери горячим потным лбом, перевёл дух, перекрестился. Ну вот он и дома.

– Слава богу, – прошептал спёкшимися губами. – Самое страшное позади.

Мисюрь оглядел тяжёлым взглядом коридор подвала, где ютилось в однокомнатной дворницкой всё его семейство; метла вразномасть в углу, вёдра, лопаты на месте; сейчас отдохнёт на лежаке, вздремнёт с часок до полного рассвета, а там и за уборку улиц примется, как раз пора настанет, считай, ночь всю на ногах отмотал…

«Намучился, – пронеслось в гудящей голове. – Сколько месяцев уже не ползал так под землёй! Последний раз с Марией привелось, когда горе-то приключилось… Донат интересуется – убил кто? Не убили, сынок, мать твою грешную. Слава богу! Сама себя сгубила любимая жинка. С ним, с подземным червём, связалась… Это её и сгубило… А как сказать?…»

С усилием разжал не слушающиеся от усталости губы.

– Прости, Господи, меня, грешного.

Тяжки были его минувшие ночные бдения: ночь под землёй в духоте, вонь от коптящих факелов до сих пор ест нутро; хорошо, Игнашка подоспел с фонариками, а не принеси он их, совсем задохнулись бы они с Донатом в тайных подземных лабиринтах. И убиенный поплыл, запах тяжёлый пошёл от тела монаха, едва успел Мисюрь его землице придать. Оставил бы на день-два, пропал бы совсем, не подступись тогда к трупу в жаре и духоте такой, в темноте да под землёй. А там вода рядом!..

Мисюрь чуял, как сдал; рад бы был шаг ступить, идти дальше отдыхать в дом родной, только сил нет. Никак не отдышится, дрожат ноги ватные, не держат его тело.

Не тот уже Мисюрь, стар совсем, а всё, бывало, хорохорился перед Марией. А её не стало, раскис. Не заметил, как ослаб. Себя не узнаёт. А ведь в памяти ещё, как с Игнатием Стеллецким ни одну ночь кротами в подземельях проводили, и ничего! Наверх выбирались, воздуха свежего глотнуть и опять под землю. Да что там со Стеллецким! С Марией они здесь уже, в кремле, давали жару! От Троицкого собора, считай, все ходы зараз проходили и дела успевали сделать: тайники, схроны, какие попадались, проверяли, в «каменные мешки»[4] заглядывали при случае… Сколько их пришлось раскопать!.. Страху-то натерпелись, пока до заветных мест добрались!.. Марии удача улыбалась…

Мисюрь горько вздохнул, закрыл глаза, жена, словно живая, предстала перед ним. Красивая, манит зелёными лукавыми глазками, посмеивается…

– Миська, мой любимый, – слышит он её нежный голосок, колокольчиками тот голосок перезванивает в его мозгу, дрожь по всему телу от знакомого щебетания, тянется он весь к ней, поймать хочет в объятия.

– Мисюрик, цветочек мой… – не умолкает в мозгу.

– А! Чтоб тебя! – дёрнулся Мисюрь к жене, ударился лбом о косяк, очнулся, пропало виденье.

«Что это со мной? – испугался весь, мышью в голове забегали ужасы. – Задохлось совсем сердце без кислорода под землёй! Всё! Конец пришёл! Хана! Лёгкие не те!»

Сколько он под землёй пробыл? Часов восемь-десять? Не держат ноги. И сердце совсем сдало! Тень от прежнего Мисюря осталась. Бывало, быка матёрого рогами наземь гнул, а теперь сам едва стою! Душу из телес выбивает дыханье-то! И куда? Ей теперь спешить только наверх! На небеса. Да пустит ли Господь? Грехов на тебе, окстись! Не счесть! Не примет Господь. Не берёт он таких к себе. Червём в земле ползал, в земле гнить придётся. Смердеть!

Мисюрь несколько раз неистово перекрестился тяжёлой рукой.

– Прости, Господи! Прости раба своего!

Что это с ним? Полчаса у косяка валандается, как бесноватый! Аж сердце из груди выскакивает! Не иначе приступ? Никак в себя не придёт! И ноги трясутся? Что это? Уж не конец ли?!

Мисюрь утёр горячий пот со лба, с лица, открыл глаза, огляделся. Тяжко дался ему этот треклятый визит под землю. Не ходок он туда более. Не ходок. Не вылезет как-нибудь однажды на белый свет.

– Донат! Игнашка! – толкнул он дверь, но та не поддалась. Заперлись изнутри ребятишки-то. Ну и правильно сделали, как он наказывал. Не дай бог, завалится кто ночью!

– Игнашка! – застучал Мисюрь металлическим кольцом, вделанным им самим когда-то в дверь для удобства. – Открывайте, детки!

За дверью ни движения, ни звука.

– Спят, поросята, – остывал он, приходя в себя. Что это его встревожило-то? Что особенного случилось? Ну, спят пацаны. А как иначе? Рассвет вон только-только зачинается. Ночь ещё не сбежала со двора. Петухам бы петь, да не деревня!

Мисюрь нашарил ключ в кармане, с третьего раза вставил его подрагивающими пальцами в замок, повернул два раза и шагнул за порог. Сквозь три зарешечённых оконца падал свет внутрь комнаты от единственного во дворе фонаря. В полумраке он нашарил на стене выключатель, щёлкнул торопливо, загорелась ослепившая его лампочка. Что-то в комнате заставило его насторожиться, что-то озадачило, он сразу и не понял. Стол, чистый посредине, обычно весь заставлен посудой, в книжках мальчишкиных, в разной ерунде. И ни одного стула, ни табуретки. Чем они здесь занимались без него? И кот не бросился в ноги, как обычно; тут же вспомнил он – и Жулька во дворе не лаяла, не мельтешила. Вымерло всё, не иначе.

– Да где вы все? Прятаться задумали? – Он шагнул в детский угол комнаты, где обычно спала на одной кровати ребятня, ухватился за край полотняной шторки на верёвочке, рывком отдёрнул её в сторону и замер.

Перед ним сидели на стульях два незнакомца. Один, безобразно толстый и лысый, щурился от света, постукивая кастетом в ладошку. Второй, болезненно худой и белый, поигрывал ножичком перед самым его носом. За их спинами, привязанный каким-то шмотьём к кровати, дёргался Игнашка с заткнутым полотенцем ртом.

Мисюрь отпрянул назад, круто развернулся, но получил страшный удар в лицо и без чувств свалился с ног.

– Заждались тебя, папашка, – сплюнул на него худой, поднялся со стула, перешагнул через лежащего Мунехина и затворил за ним дверь. – Ты побережней с ним, Ядца. Ум вышибешь.

Толстяк хмыкнул, спрятал кастет в карман необъятного светлого парусинового пиджака.

– А чего он скачет, как козёл?

– Папашка нам ещё понадобится. А бегать он больше не станет. Не будешь, правильно я говорю? – нагнулся над Мунехиным худой.

– Он теперь долго думать будет, – сплюнул и Ядца на лежащего. – Ты бы его водичкой, Хрящ? Освежи.

– Это можно. – Хрящ повернулся к кровати, перерезал путы мальчишке, вытащил полотенце у него изо рта. – Ну-ка, малец, полей на отца вон из того чайничка. Да не шалить, а то я ему горлышко-то подрежу.

Хрящ защёлкал ножичком перед лицом приходящего в чувство Мисюря, лезвие засверкало, запрыгало туда-сюда у глаз Мунехина.

Парнишка в одних трусах, согнувшись от страха, с заплаканным лицом поднёс чайник.

– Лей, не жалей! – заржал Хрящ оглушительно. – Спасай отца, малец. И нюни утри.

Мунехину вода не понадобилась, он уже во все глаза смотрел на незваных ночных гостей, пытался встать, но не удавалось, а подавать руки ему никто явно не намеревался.

– Лежи пока, – пихнул его без особой злобы, больше для острастки Хрящ. – Команду дам, встанешь.

– Кто вы? – разжал губы Мисюрь. – Чего вам надо от нас?

– Правильно начинаешь, голубчик, – подал тонкий дребезжащий голос толстяк. – Познакомиться нам не помешает. Давай поведай-ка о себе.

– Что ж о себе? Мы люди простые, – озираясь, Мисюрь искал глазами второго сына: Доната определённо в комнате не было.

– Болтай, болтай. Чего замолчал? – щёлкнул опять у него перед лицом ножичком Хрящ. – Мне твоя биография интересна.

– Чего же сказать? Дворник я. Какой от меня интерес?

– Дворник?

– Улицы мету.

– Улицы, говоришь?

– Ну да. Чего ж ещё, если дворник?

– А смотри-ка сюда! – Хрящ зверем схватил мальчишку, так и стоявшего возле отца с чайником в руках, прижал к себе.

Чайник грохнулся на пол, вода залила Мунехина, но он закричал не от этого, а от страха, когда увидел, как Хрящ ткнул ножом в глаз Игнашке. Тот чудом успел увернуться, нож полоснул по щеке подростка, оставляя яркий кровавый след.

– Не трожь дитя! – рванулся было Мисюрь к бандиту, но не успел приподняться, как снова распластался на полу от жёсткого удара кастетом.

Толстяк Ядца опять потёр, погладил сверкающий кастет ладошкой, участливо покачал головой.

– Так и не доживёт до утра наш собеседник.

– Уж больно нервный.

– Горяч.

– И неразговорчивый.

– А ты с ним по-другому.

– Это как?

– Пощекочи пацана. Папашка скорее заговорит.

Хрящ, не отпуская насмерть перепуганного мальчишку, приставил ему нож к уху:

– Проси отца, чтоб дуру не гнал.

Игнашка заскулил, засучил ногами в руках бандита.

– Оставь ребёнка, сволочь, – очнулся Мунехин. – Что он тебе?

– А ты не дёргайся. И рассказывай шустрей. Некогда мне твои сказки слушать.

– Что вам надо?

– Сам знаешь. Не догадался, кто с тобой беседует?

– Вижу, что бандиты.

– Не хами.

– Берите всё, что есть. Что спрашиваете?

– Что же у тебя есть? – Ядца не без труда поднялся на ноги, обошёл комнату кругом, заглянул под кровать для вида. – Нищий ты. Бессребреник.

– А что вы хотели? Метлой немного наметёшь.

– И в церкви поёшь? – Ядца хитро скосил глаза.

– Пел, когда просили. А с вами Бога, видать, нет?

– Ну, хватит! О Боге заговорил. – Ядца подошёл к книжной полке на стене у стола. – Глянь, Хрящ, певчий-то у нас ещё и книжки читает.

– Учёный попчик.

– Грамотный. – Ядца поводил носом по корешкам книжек, полюбопытствовал, взял одну в руки, повертел. – Да тут не псалмы, не библии, Хрящ.

– Чего же там?

– Серьёзная литература. Глянь! – Ядца швырнул книжку из рук на пол, взял вторую, прочитал нараспев: – Словарь фор… ти… фи… ка… ци… онный. О! Еле выговорил. И вот ещё. Путеводитель по Москве. Слышал? По самой Москве-столице.

– Оттуда наш рассказчик? А говорит, дворник церковный.

– Погоди, погоди. Вот ещё книженция. Нет. Журнал древний. Бог ты мой! Труды имперского Московского археологического общества!..

– Оказывается, археолог ты у нас? – Хрящ, не оставляя подростка, ткнул ножом в плечо лежащего Мунехина. – А чего скрывал? Скромный? Молчун?

– Что вам надо от меня? – зажал рану Мунехин, закусив губу.

– Недогадливый? Или ещё? – Хрящ полоснул ножом по другой щеке мальчишки, оставляя новый кровавый след, тот ягнёнком забился в его руках, завизжал.

Мунехин только дёрнулся на полу, ударился головой об пол.

– Не стучи башкой-то. Пожалей.

– Суки! Звери вы!

– Полайся, полайся! Ещё? – Нож Хряща сверкал у глаза Игнашки.

– Хватит! Всё скажу.

– Вот так-то лучше. – Хрящ не отводил руку с ножом. – Но запомни. Будешь врать, пацана твоего искалечу.

– Отпусти его!

– Хорошенький-то мальчишка. – Хрящ, любуясь, отстранил от себя голову подростка. – Смотри на папашку, голубок. Пожалел тебя папашка. Глазки у тебя добрые, в слёзках. А папашка мне соврёт – и не будет глазок. Сначала этого, а потом другого.

– Отпусти!

– А как же ты без глазок-то? – не унимался бандит, которому, видно, доставляло удовольствие издеваться над Мунехиным. – Тебе расти да расти. В школе учиться. А ты без глазок никуда. Плохо без глазок, а?

Он резко оборвал свои поучения, оттолкнул от себя парнишку на пол, тот мигом прижался к отцу, дрожа всем телом. Мисюрь обнял сына, отёр кровь с его лица, заглянул в глаза, поцеловал.

– Гляди, Ядца! – ткнул в их сторону ножом Хрящ. – Ничего не напоминает тебе эта картинка?

– Отстань, – отмахнулся тот, листая журнал, вытащенный из вороха с книжной полки. – Я тут наткнулся на подземные раскопки. Статейка-то как раз к месту!

– Во! С этого и начнём. – Хрящ повеселел. – Только ты что за книжки-то взялся? У нас вот живой гость из подземелья! Только что оттуда! Он нам всё вживую расскажет.

Мисюрь молчал, поглаживая сына, осторожно озираясь на прикрытую дверь из комнаты, путь к ней был пока свободен.

– Расскажешь ведь?

Мисюрь кивнул.

– Ты монаха сховал?

Мисюрь вздрогнул, как от удара, поднял глаза на бандита.

– Значит, это вы его?

– Вопросы я здесь задаю.

– Значит, вы… А я его землице предал. Как Господом нашим завещано.

– И где ж ты его закопал?

– Долго идти…

– Опять?

– Чего «опять»? Действительно, долго. Но если желаете, доведу до могилки.

– Обшарил его?

– Чего?

– Что на мёртвом нашёл?

– Что я, мародёр, что ли? По мёртвому шарить человеку…

– Значится, не было при нём ничего?

– А мне откель знать?

– Не было… А может, врёшь? – Хрящ дёрнулся с ножичком к Игнашке, тот сильнее прижался к отцу.

– Крест нательный был. Так я его при покойнике и оставил.

– А нож?

– Нож я раньше из спины его вытащил. Когда тащили мы его с Донатом. Где Донат-то?

– Вот укажешь, где нож, тогда Доната своего получишь.

– Что с ним?

– С ним? А что с ним будет? Скучает твой старшенький. Где он, дорогой мой дружок? – повернулся Хрящ к Ядце. – Куда мы его поместили-то, драчливого?

– Куда надо, – буркнул Ядца, он, казалось, не слушал допроса, уселся уже с толстенным журналом к столу и внимательно листал его, изучая, рядом бугрилась внушительная кучка журналов с книжной полки. – Глянь сюда, Хрящ, здесь у нашего археолога все книжки про подземные раскопки. Интересы имеешь к ним?

Толстяк вперился в Мунехина. Тот опустил голову.

– Имеешь. А может, и про Стеллецкого что вспомнишь? Игнатия Яковлевича?

Мунехин только зыркнул злыми глазами.

– Вспомнил покойника. Ну и хорошо. – Ядца даже успокоился, умиротворённо кивнул своему приятелю. – У меня потом вопросы будут. Я пока полистаю тут журнальчики. Может, ещё что найду интересного.

– Ну, археолог? – Хрящ заёрзал на стуле. – Продолжим?

– Позволь мальцу лицо смыть. – Мунехин подтолкнул Игнашку к двери. – Вишь, в крови весь. Задел ты ему что-то. Не останавливается кровь-то.

– Обойдётся.

– Позволь. Ребёнок же. Чего ему в крови?

– Отстань.

– А истечёт? Позволь! Ребёнок же?

– Во пристал! Ядца, как?

– Да пусть его, – отмахнулся Ядца, не отрываясь от журналов.

– Иди, пацан, только смотри у меня! Вон ведро у стены.

Мальчуган встал на нетвёрдые ноги, поднял чайник с пола, двинулся в угол комнаты к ведру. И тут случилось неожиданное. Мунехин бросился на Хряща, схватив его руку с ножом, свалил вместе со стулом на пол и дико закричал сыну:

– Беги, Игнашка! Беги, сынок! Зови милицию! Спасайся!

Секунду-две подросток соображал, что ему надо делать; поняв, дёрнулся к двери, распахнул, вываливаясь в коридор, но уткнулся в ноги застывшего в проходе человека. Для того тоже, по всей видимости, это было полной неожиданностью. Он аккуратно и цепко схватил беглеца за шиворот, поднял вверх для всеобщего обозрения и, оглядев со всех сторон, втащил обратно в комнату, плотно закрыв за собой дверь.

– Что за дела? – только и спросил он.

Хрящ и Ядца уже мутузили ногами скрючившегося в три погибели обречённого Мунехина.

– А ну-ка, стоп! – поднял руку пришедший. – Что за мордобой? Брэк!

Из-за его спины выглядывала настороженная физиономия Пашки Дубка.

Corporis faces[5]

– Так ты говоришь, архиерей лишь меня хочет видеть? – Как был, в том же рыбацком обличье, Игорушкин только что выслушал доклад посыльного из штаба областной милиции.

– Так точно, товарищ прокурор! – отрубил старший лейтенант.

– А ваш генерал его не устраивает?

– Не могу знать, товарищ прокурор!

– А сам что же?

– Не понял, товарищ прокурор?

– Сам, Максинов, не может решить его вопросы?

– Не могу знать, товарищ прокурор.

– Ну, заладил… – Игорушкин поморщился, скосил глаза на Кравцова. – Что же случилось? Толком можешь объяснить?

– Генерал приказал сообщить: происшествие серьёзное.

– Сам-то владеешь ситуацией?

– Труп обнаружен. Близ церкви.

– И только? Велики дела, – хмыкнул Игорушкин. – Если по каждому умершему сам архиерей прокурора области требовать станет!..

– Труп церковнослужителя, товарищ прокурор.

– Вот как! С этого бы и начинал. – Игорушкин глянул на Тешиева. – Вот незадача!

– А может, мне съездить, Николай Петрович? – Заместитель без слов понимал шефа.

Покидать Кравцова даже на несколько часов? Да ещё после такой рыбалки! Да ещё когда тот приехал погостить в кои-то лета? И надо же такому приключиться! На какую-то недельку вырвался прокурор республики к ним с удочкой отвести душу, и на тебе!

– Нельзя, Николай. – Игорушкин опять покосился на Кравцова, но тот не вступал в рассуждения, отмалчивался.

– А чего? Съезжу. Встречусь. Выслушаю претензии, просьбы, если имеются. Что серьёзное – подыму Колосухина, прокурора-криминалиста…

– Оперативная группа на месте, – опередил офицер милиции. – Со вчерашнего вечера.

– Как?

– Вчера первый выезд был. Там с трупом недоразумения.

– Кто в составе?

– Начальник следственного отдела КГБ майор Серков.

– А им зачем?

– Не могу знать.

– Кто же гэбэшников послал? Что им там делать? Труп же? – Игорушкин нахмурился на посыльного, будто тот принимал решение. – Может, с сердцем что-то? Народ-то в церквях пожилой.

Милиционер сосредоточенно помалкивал.

– Не иначе сам Марасёв скомандовал, – посерьёзнел и Тешиев. – Тут, по всему, и без Боронина не обошлось.

– Ты думаешь? – засомневался Игорушкин. – Леонид Александрович-то при чём? Не пойму я тебя.

– Точно. Закрутилась цепочка. – Тешиев оживился, задвигался, забегал вокруг вросшего сапогами в землю старшего лейтенанта. – Глава церкви с жалобой в облисполком, там Торину доложили, Марк Андреевич без Боронина шагу не сделает, тот – начальника КГБ поднял, как обычно, а Марасёв, известное дело, – своих, чтобы всё лучше знать. Ну а нашим, – сам Бог велел.

– Кто из наших? – Игорушкин поднял глаза на посыльного.

Милиционер задумался, соображая.

– Кого из прокурорских Колосухин снарядил в оперативную группу на выезд? – повторил понятливее Тешиев.

– Выезжали замначальника следственного отдела Ковшов и криминалист Шаламов, – выпалил тот.

– Результат? – вперился в посыльного Игорушкин.

– Мне известно, что из-за позднего часа и отсутствия должного освещения осмотр места происшествия был перенесен. Сегодня должны продолжить.

– Говорил я тебе, Николай, телефон надо было сюда протянуть. – Игорушкин с тоской обернулся на домик, где, сгрудившись вокруг уставленного яствами стола, готовилась к весёлой трапезе их компания.

Майя нетерпеливо помахивала отцу рукой, Мария, заждавшись, разливала душистый чай по чашкам, прокурор района Волобаев суетился подле, помогая с пёстрыми блюдцами, Михал Палыч, размахивая руками, досказывал всем легенды о сазанах, добытых им с Кравцовым под столетней корягой, одна Анна Константиновна поймала взгляд мужа и замерла, почуяв недоброе.

– С телефоном бы сейчас не мучились, – закончил фразу Игорушкин. – А что теперь? Полная неизвестность.

– Поставим, Николай Петрович, – оправдывался заместитель. – Мы же здесь нечастые гости. Раз выбрались. И то благодаря приезду Бориса Васильевича. Здесь и столбов-то нет! Как провод тянуть?

– А Волобаев тебе на что?

– Понял, Николай Петрович.

– Понял… Всё у нас задним числом.

– А давай-ка, Николай Петрович, вместе проведаем вашего владыку, – подал вдруг голос Кравцов, молча слушавший всё это время их разговор. – Тем более я, кажется, знаком с ним.

– Что вы говорите? – всплеснул руками Тешиев.

– Да-да. – Кравцов взял под руку смутившегося Игорушкина и повёл к домику. – Сам поражён совпадением. Но это так. Только сейчас вспомнил.

– Как же? Когда? – недоумевал тот.

– Переоденемся, позавтракаем, а в дороге я расскажу, – Кравцов улыбнулся прокурору области. – История поучительная и стоит того, чтобы знать. Владыка ваш – личность незаурядная.

– Послушайте… – Проводив начальство взглядом, Тешиев поманил к себе офицера.

– Старший лейтенант Свердлин, – представился тот, – Владимир Кузьмич.

– Послушайте, Владимир Кузьмич. – Тешиев доверительно коснулся кителя посыльного. – Что за суматоха там поднялась? Что за переполох? Столько начальства подняли? Что происходит?

– Обстоятельства устанавливаются, товарищ заместитель прокурора области, – щёлкнул каблуками тот.

– Ты бы попроще. Не знаешь меня?

– Ну как же, Николай Трофимович!

– Во… Так лучше… Убили священника?

– Труп пропал, Николай Трофимович.

– Смеёшься?

– Как можно! Церковнослужитель пропал. Есть подозрения, что его убили.

– И что там наши? Что Ковшов?

– Не владею информацией, Николай Трофимович. Всё держится в большом секрете. Оперативная группа с утра должна продолжить поиски.

– А архиерей, значит, жаловаться решил?

– Выходит, так.

– Где же он? У генерала сидит?

– Был на приёме у Максинова. А по дороге сюда я его к вам завёз, в облпрокуратуру. Сказал мне, там дожидаться будет Игорушкина.

– Долго же! Там у нас, кроме дежурного, никого…

– Максинов загодя за Колосухиным послал, вызвал того из дома.

– Значит, ты владыку с рук на руки Виктору Антоновичу передал?

– Так точно.

– Это хорошо. Это ты правильно сообразил.

– Генерал приказал, Николай Трофимович.

– Что? Генерал? Ну, конечно, генерал… Главное, пока Николай Петрович с Кравцовым приедут, Колосухин его заговорит.

– Грозный батюшка…

– Позавтракаешь с нами?

– Спасибо. Сыт.

– Пойдём, пойдём, служивый. – Тешиев потянул посыльного за собой к столу, где основная компания уже допивала чай; в парадном к ним присоединились и Кравцов с Игорушкиным, над которыми хлопотали Анна Константиновна и Маша.

– Майя, угощай гостя, – подвёл Тешиев офицера к зардевшейся девушке. – Владимир Кузьмич его звать. Прошу любить и жаловать.

– Присаживайтесь, пожалуйста, – вспорхнула с чашками для подошедших девушка и потянулась к самовару. – Вам с молоком или сливками?

– Мне кофе, – поднял карие глаза офицер.

– Кофе никто не пьёт, кроме меня… А он кончился… – смутилась девушка, утонув в глазах офицера, и совсем запылала так, что Анна Константиновна, всё забыв, бросилась ей на помощь.

– Есть кофе, Маечка! Как же? – Анна Константиновна не узнавала свою дочь; куда девались её отчаянная независимость, дерзость, постоянное желание возражать; та совсем потерялась, словно малый ребёнок.

– Сейчас принесу! – Анна Константиновна поспешила в комнаты и скоро возвратилась с баночкой в руках. – Вот. Маша позаботилась. На здоровье, Владимир Кузьмич.

Офицер между тем не сводил с Майи глаз.

– Бывает всё ж на свете, – едва слышно, только для неё сказал он.

– Что вы?

– Бывает. А я не верил, – заглянул ей в глаза офицер.

– О чём вы? Простите. Вам кофе с сахаром? – Она подала ему чашку.

– Ах, обмануть меня нетрудно. – Он, будто случайно, задержал её пальцы в своих, принимая чашку. – Я сам обманываться рад…

– Сахар? Простите. – Она тихонько высвободила руку, стесняясь чужих глаз.

– Только горький, Маечка. Только горький…

Владыка

Михал Палыч глянул на Игорушкина, тот кивнул ему, мол, следуй за милицейской «Волгой», где впереди восседал посыльный генерала, и автомобиль плавно покатил с места.

– Не гонись за ним. Не спеши, Миша. – Игорушкин упредил Нафедина, зная страсть своего водителя, не любил тот в хвосте плестись, норовил в первых всегда пылить, наперёд вылезти. – Успеется. Я попросил Свердлина поторопиться, предупредить Колосухина, что мы выехали. А то архиерей-то небось спёкся, нас дожидаясь.

– С архиепископом Иларионом судьба свела меня года полтора назад, – закинув руку на спинку, усевшись удобнее на заднем сиденье автомобиля, сказал Кравцов. – Поэтому ещё свежи воспоминания.

– Он у нас в области месяцев шесть, не более, – развернулся к прокурору республики Игорушкин. – Всего ничего, а скажу я вам – впечатлил многих.

– Незаурядная личность!

– Заставил считаться с собой и обком партии, и облисполком, а уполномоченный по делам религии Мухоркин от него чуть не прятался одно время.

– Вот как!

– Да. Скандал. До правительства, в Москву, история докатилась. Туда своих ходоков посылал. Тайно.

– Это что же?

– Не находил понимания с Мухоркиным. Считал, вмешивается тот в дела церкви. А бабу одну, извиняюсь, женщину из райисполкома, однажды сам выгнал с какого-то церковного собрания. Та потом ему мстила. Пыталась пьяным поймать. Ославить. Одурела совсем. Как-то на Пасху в храм ворвалась. Иларион после службы за стол сел отобедать, или, как у них там говорят, вкусить плоды земные, а та ворвалась с помощниками, водку на столах искать начала да владыку нюхать.

– Безобразие!

– Что с дуры возьмёшь?

– И чем же всё кончилось?

– Погнали зарвавшуюся своевольницу. Но не сразу. Понадобилось владыке дважды в столицу ходоков посылать.

– Вот как!

– И там, в московских конторах, хитростью пришлось пользоваться.

– Это почему же?

– А гоняли их из Совета по делам религии. Одна проверка была, но формальная. Проверяющий Мухоркина расспросил, чай попил и убрался. А с народом не встретился. А когда посыльные приехали второй раз, их в шею – были уже у вас, зря жалуетесь, мешаете работать.

– Там Куроедов заправлял. Не может быть. Мужик строгий, ответственный. Я его знаю.

– Так им до него не добраться. Они швейцара у дверей подсластили. Тот научил уму-разуму. Показал, где и когда главного словить. Вот они в ножки ему и кинулись.

– Гоголь! Неужели так и было?

– Стыдоба! Мне бы не знать никогда. Только у Анны моей подружка в школе, тоже учительница, а у неё мать верующая. С дочерью всем делится, ну и до нас информация доходит.

– Не обращался сам-то в прокуратуру?

– В глаза не видел. И писем не было. Они же нас в такие дела не допускают, Борис Васильевич. В облисполкоме всё оседает. Сами разбираются.

– Не надеялся, значит, он на местную власть…

– В облисполком владыка ходил, знаю. Обком партии им занимался. Слышал, сам Боронин встречался, а к нам нет.

– Верен, значит, он остался своей стратегии. Не сломался.

– Вы о чём?

– Я полтора года назад подобную же проверку проводил по его обращению лично к Леониду Ильичу.

– К Брежневу?

– К нему.

– Как?

– Архиепископ Иларион в то время на Украине служил.

– А как же?… – Игорушкин запнулся. – Почему вам поручили проверку-то? Украина ведь – союзное государство? Своя прокуратура?

– В этом вся курьёзность ситуации и была, – без улыбки ответил Кравцов, наоборот, поморщился, словно от зубной боли. – Леонид Ильич, я полагаю, усмотрел что-то похожее на национальный шовинизм в обращении Илариона. Тот приводил факты вопиющего произвола по отношению к Православной церкви со стороны местных уполномоченных. Помню фразу его в заявлении, задевшую меня тогда. И догадываюсь, не меня одного. Требую, писал он, избавить от гнетущей опеки в делах христианской церкви. Было бы нелепым, чтобы дела коммунистов решали вдруг фашисты. Так и в церковной жизни. Пусть всё на свои места станет.

– Так и написал?

– Да, кажется, память меня пока не подводит.

– Значит, не побоялся.

– Настроен он был решительно.

– Силён владыка!

– А товарищи отнеслись с понятием к тому, что мне, а не им пришлось заниматься проверкой. С прокурором Украины мы до сих пор хорошие друзья. Не обиделся, что его подменил. Помогал от души. Снабдил всем необходимым материалом.

– У нас прокурорские традиции крепки! – кивнул Игорушкин. – Я вот как-то отдыхать ездил в эту… Как её… Михал Палыч, ты меня провожал…

– В Карпаты, – подал голос Нафедин.

– Да. Трускавец. С почками. Так там меня встретили, разместили!.. Одним словом…

– Он же, Иларион, по рождению Митрофаном звался. И фамилия его Дуган.

– Хохол всё же?

– Хохол. Из бедняцкой семьи. Но семинарию в Москве закончил после войны. Преподавал, даже ректором был в Одесской духовной семинарии.

– Готовят их не хуже нас, – поддакнул Игорушкин.

– Заботятся. В шестьдесят седьмом году определено было ему быть епископом в одном из городов Киевской епархии, тогда же состоялось, как у них говорится, его наречение Иларионом, а спустя день – назначение в чин.

– Во как! Присягу-то не принимают? – пошутил Игорушкин, хмыкнув и слегка подтолкнув локтем водителя.

– Присягу? Это ты правильно подметил, Николай Петрович, – подхватил Кравцов, глаза его загорелись, чувствовалось, задело его за живое. – Не хватает прокурорам нынешним настоящей верности его Величеству Закону. И молодым, да и кое-кому из нашей братии, старым. А вот у них всё на высшем уровне! Посвящение в чин и должность совершает самое высокое начальство – мудрейшие и почётные митрополиты и архиепископы. Честь и ответственность великие! Проникается посвященец самой глубинной частичкой разума и сердца своего! Вере служить и Богу!

Игорушкин, не сдержавшись, засмотрелся на Кравцова, не видал ещё того в большом волнении чувств. Скрытен был тот, суров в общении, сух и сдержан на трибуне, а тут – пробило.

– Верность идеалам – это действительно великая редкость сейчас. – Кравцов отвернулся к окну. – В войну только такие чувства и помогали жить и воевать. Свято верили в то, что делали. Правое дело, потому что.

– А теперь?

– Теперь? – Кравцов, казалось, вернулся на землю от раздумий. – А сейчас всё изменилось… Болтовни много. Тонут дела в бестолковой болтовне. Тонет вера в правое дело…

– Да-а, – неопределённо протянул Игорушкин. – А владыка, выходит, повторился?

– Владыка-то?

– Подтвердилась ваша проверка?

– Сильного побеждают, только повинуясь ему, так, кажется, предлагают поступать дипломаты? – Кравцов помолчал, словно подбирал слово. – А он пошёл напролом. Настрочил обращение к самому Генеральному секретарю ЦК.

– Правды на самом верху искал?

– Считал, ин ректо виртус. Простите. – Кравцов улыбнулся смущённо. – В законности добродетель.

– Правильно мыслил! – Игорушкин крякнул. – А как иначе? Тем более ему! Сверху ему положено в законе добро видеть.

– Вот-вот.

– А на местах мутят порой. Князьков у нас хватает. Некоторые слишком высоко вознеслись. И всуе власть употребляют.

– Убрали Илариона тогда с Украины, – резко бросил сквозь зубы Кравцов, не слушая Игорушкина.

– Не подтвердились факты?

– Почему? Подтвердились.

– А что же тогда?

– Проследил я за его службой, – не отвечая, продолжал Кравцов. – На Север его угнали. А он здорово болен был тогда. Холод ему был смертельно противопоказан.

– А кто ж его спас? К нам-то как он?

– Знали его предшественника, Николай Петрович?

– Лично нет. Но помню, кажется, отцом Михаилом звали архиерея, что до него у нас был.

– Вот этот архиепископ Михаил и вызвался поехать в Сибирь вместо больного Илариона.

– Дела…

– Хонэстум нон эст семпер, квод лицет. – Кравцов отвернулся к окну и надолго задумался.

– Борис Васильевич? – помолчав, подступился к нему Игорушкин.

– Я повторил, простите, древнее изречение римлян. Увлёкся, знаете ли, латинским языком в студенческие годы. Умели они спрессовать мысль в красивой фразе. Не всё нравственно, что дозволено. Красиво? Не правда ли?

– Я историк по первому образованию… – Игорушкин смутился. – В юридическом в войну учился.

– Вы правы. От нас время другого требовало.

– А я тоже приметил, Борис Васильевич, не приживётся и у нас владыка Иларион.

– Вы так считаете?

– Похоже.

– Интересно, как он сейчас выглядит?

– А вы встречались?… Тогда.

– Знаете, как-то мельком, поговорить не привелось серьёзно. Хотя я очень хотел. Архиепископ Иларион был болен, а меня срочно отозвали из Киева, как только я доложил предварительные результаты проверки. Потом другие заботы закружили. О его судьбе узнал значительно позже. И вот здесь… вдруг… у вас… услышал о нём.

– Ну, теперь увидитесь.

– Да-да. Интересно.

– Как раз и приехали, – вмешался в разговор Михал Палыч, останавливая автомобиль у парадных дверей областной прокуратуры. – Старший лейтенант, видать, заждался нас. Ишь, бегает у подъезда.

Они вышли из машины.

Из дневника Ковшова Д.П

Всё, что произошло, напомнило страшные тайны древней инквизиции.

В подземельях церкви на глазах агента секретной службы убивают загадочного монаха, пользовавшегося особыми полномочиями самого архиепископа. Когда убийцу пытаются схватить на месте преступления, совсем уж непонятным образом пропадает сам труп. Словно сгинул в преисподнюю. Кстати, что вовсе не лишено оснований. Во всяком случае, мы с Володей Шаламовым вчера, не сговариваясь, так и решили. Подземелье церкви представляет собой одно целое с подземельем склепа, а в общем оно является таинственным лабиринтом старинных подземных ходов и тайников, шастать по которым без проводника, подручных средств, элементарных инструментов защиты небезопасно для здоровья и жизни непосвящённых. Смело можно шею сломать и покалечиться, если не сгинуть совсем, в чём мы убедились, когда оперативник Волошин, проявив чрезвычайное усердие перед начальством, едва не свалился в темноте в коварную яму, неизвестно для кого приготовленную ещё, наверное, строителями Фёдора Коня. Под его же руководством, не иначе, возводились основания и стены нашего кремля в пору древних лет! Так или по-иному, но второе несчастье с рьяным опером послужило сигналом для майора Серкова немедленно прекратить дальнейшие поиски исчезнувших: и трупа, и его убийцы. Всем стало ясно, что без света, верёвок, специального снаряжения, а может быть, и спелеологов нам там делать нечего.

Корпя сейчас над этими строчками, я только теперь отчётливо понимаю, как мы тогда совсем не догадывались, что были ещё более великие силы, более серьёзные причины, могущие вообще поставить все наши желания исследовать подземелья кремля под сомнения.

А вчера или уже, вернее сказать, сегодня, после того как Волошин чуть не свалился в яму, нам ничего не оставалось делать, как разъехаться по домам. Благо был уже второй час ночи.

Я нисколько не агравировал[6] ситуацию, написав, что Волошина мы спасли от загробной ямы. Перепуганный насмерть опер только почувствовав себя спасённым, срывающимся, сдавленным голосом отрапортовал Серкову, что видел внизу под собой в яме кости человеческих скелетов и черепа.

Слуги дьявола

– Забьёте до смерти! Будет! – передав перепуганного мальчугана шустрому Дубку, Кирьян Рожин широким шагом прошёл в комнату, ударами ног отбросил от безжизненного тела Мунехина свирепствующих Ядцу и Хряща, упруго бросил могучее, налитое силой тело на стул так, что тот жалобно заскрипел под ним, но устоял.

Бандиты звериными голодными глазами поедали явившегося, ворча недовольно и злобно.

– Кто под землю поведёт? Кто полезет? Думаете пустыми башками? – рявкнул на них ещё раз для острастки Кирьян и для пущей верности рубанул кулачищем по столу, уловив в их глазах неповиновение.

– Справимся. Бумагу-то добыли, – сплюнул кровь с разбитой губы Ядца.

– Какая бумага? Ты видел?

– Сам же говорил. – Хрящ тяжело опёрся на стену, куда отлетел от удара, с трудом попытался встать на ноги.

– Ну и что! Там мешок каменный обозначен. Может, тайник. А может – шутка!

– Какая шутка? Сам же радовался!

– Проверять всё надо, – оборвал Хряща Кирьян, не удостоив того и взглядом. – Теперь главная работа предстоит. Под землю лезть. А ты полезешь?

– А чем я тебе не гож? – взвился Хрящ.

– Сдохнешь под землёй! От тебя толку, как от козла молока! Вон, уже задыхаешься. Это здесь, в доме, на свежем воздухе! А в подземелье?

– Вчера ещё, значит, нужен был? Когда рыскать по дворам, шмурдяк этот искать! – Хрящ харкнул на зашевелившегося Мунехина. – А ты примчался, значит, мы с Обжорой не в кону!

– Заткнись!

– Я чё-то не пойму, Кирьяша! – ядовито усмехнулся Ядца, смиренно приблизившись к Рожину, пододвинул табурет, присел к краешку стола. – Я не в деле? Как планчик, бумажку ту, нашли, меня побоку?

– Кто сказал?

– Только что здесь прозвучало.

– Я не слышал.

– Не пойму я чего-то, – продолжал Ядца смелее. – Значит, кому-то я нужен был? Сам Легат меня посылал. Сам Илья Давыдович наставлял. А ты командовать подоспел, когда я бумажку ту, заветную, можно сказать…

– Пьянствовали вы здесь оба! – гаркнул Рожин так, что Ядца смутился и опустил голову. – По бабам шлялись. Сколько времени угробили? Легат чуть концы не отдал.

– Легатушка наш ноги протянуть может в любую минуту, Кирьяша, – снова ощерился в ядовитой улыбке толстяк. – И тебе это не хуже, чем нам известно. Я-то с ним с каких годков вместе! Знаю его, изучил вдоль и поперёк. Это ты прибился к нам невесть откуда. Откуда он, Хрящ?

Толстяк нарочно обернулся за помощью и советом к подельнику. Хрящ молчал, его одолевали свои мысли, нагрянувшие после неприятных откровений Рожина.

– Хрящ? Заснул, бродяга?

– Легат тебя переживёт, Обжора! – Кирьян уставился в жёлтые больные зрачки Ядцы. – Чего мелешь?

– Располосовали, говорят, нашему отцу нутро, – съехидничал толстяк, – да не всё отрезали.

– Чего брешешь?

– Гнилой весь наш отец родной, Кирьяша, – процедил толстяк ещё слаще, только слюни не капали у него с жирных блестящих губ от удовольствия. – Нечего у него резать-то уже. Неровен час, загнётся Легат, пока ты к нам в эту тьмутаракань добирался!

– Врёшь, гнида!

– Не на того поставил, дружок.

– Вот, значит, почему вы здесь дурака валяли! С Дантистом заговоры плетёте! Надеетесь, Легат копыта отбросит, а вы клад наш захапаете?

– Дантист не в пример Легату всю Москву золотую давно в кармане держит. А Легатушка наш дрожащий не у дел. Сколько лет-то он, бедолага, по больницам валялся. Кто знал его – и тот запамятовал. Только глазки у тебя открылись, Кирьяша. – Ядца плавал в восторге от злорадства. – А всё почему?

Рожин злобно взирал на толстяка, сдерживаясь с трудом, чтобы не наброситься на него.

– А потому что пришлый ты, Кирьян. Не наш. Со стороны. И где тебя Легат подобрал, ещё неведомо никому. Может, на одной больничной койке? Не знаком ты с нашей братвой. А мы с двадцатых-тридцатых годков дружбу водим. И не просто. На крови наше братство скреплено, спаяно! Мы за золотцем, за сундучками старинными в земле порылись, покопались. И земли наглотались. И кровушки. Ты такого не видел. И не знаешь. А туда же прёшь! В начальники! Не подавишься?

– Заткнись!

– Нас укоряешь? – Ядца не унимался. – А сам что натворил?

– Не тебе рассуждать, Обжора!

– Зачем монаха кончил? Тот уже под меня совсем лёг. Сам бы бумажку мне отдал. Миром. Договорённость у нас была. А ты? Загубил всё дело?

– Не суй нос!

– Легат-то тебе этого не простит. Не выкрутишься, если менты след возьмут.

– Я только что с ним по телефону говорил. Чистит он вас с Хрящом, как последних пройдох.

– Это с чего бы? Не иначе ты нас дерьмом облил?

– Месяц тут торчали. А толку на грош! Если бы не я!

– Он про монаха ещё не знает. – Ядца сморщился, предвкушая наслаждение. – А узнает, в шею тебя погонит. Илья Давыдович не любитель почём зря кровь пускать.

– Пошёл вон! – Кирьян ударом ноги выбил стул из-под толстяка, и тот скатился на пол. – Башки подняли, суки! Легат старшим меня сюда прислал. Чтобы вас, козлов, гонять. И интриги ваши разведать. Теперь у меня есть что ему сказать. Несдобровать ни вам, ни Дантисту!

Хрящ выхватил нож, щёлкнуло, засверкало лезвие, но Рожин и дёрнуться ему не дал, коротким ударом ноги выбил сталь из рук, а самого кулачищем впечатал в стену. Хрящ так и сполз на пол, рядом с Ядцем. Подниматься оба они не решались.

– Ползать у меня в ножках будете, не прощу! – смерил их уничтожающим, презрительным взглядом Рожин. – Мразь! На кого башки подняли? Легат узнает, живыми прикажет в землю закопать. Забыли Сеньку Ушастого? Весёлый был парнишка. Соображал. Только под себя грёб золотишко. Где он теперь?

И Хрящ, и Ядца подавленно помалкивали, отползая подальше от стола, за который опять уселся Кирьян.

– В каменном мешке его кости крысы догладывают. А тоже на Легата замахнулся… А вы, значит, с Дантистом паутину плетёте? Вместе поживиться решили?

– С чего ты взял про Дантиста, Кирьяша? – осмелившись, подал голос толстяк. – Никаких сговоров у нас не было. Скажи, Хрящ? И в голову не приходило. А если что прошляпили?… Что не так?… Тут ведь тоже не медок. Это ты на готовенькое приехал. А нам пришлось обстановку разведать. Кистеня, этого местного королька, ублажить… Да ты всё сам понимаешь, Кирьюш? Голова у тебя светлая. А если что, прости. Бумажку-то про тайный схрон мы же выведали у служки.

– И с монахом тебя свели, – присоединился Хрящ, утирая разбитую в кровь морду.

– А раз миром он её не отдал, наверное, правильно ты его казнил, – закончил Ядца, кисло усмехаясь. – Поганец дорого запросил, вот и нашёл своё.

– И с каждым так будет, кто башку подымать на меня станет! – уже миролюбивее рявкнул Кирьян. – Поняли, значит?

– А чего тут не понять.

– В морду не дашь, сами не попросите, – подвёл черту Кирьян. – Ну-ка, посмотрите, что с дворником? Вроде как из-за нашего шума в себя пришёл?

Ядца и Хрящ, почёсывая бока, бросились исполнять поручение.

– Дубок! – окликнул Рожин Пашку, прижавшего у порога совсем закисшего мальчугана. – Давай сюда сучонка!

– Папка! – завизжал Игнашка.

От крика сына или от толчков бандитов Мунехин застонал, приоткрыл глаза на залитом кровью лице. Был ли он жив? Наверное, ещё жил, хотя окружающее воспринимал с трудом и, как ни силился подняться с пола, у него это не получалось. Ядца подлез к нему со спины, сел на пол, затащил его голову к себе на колено, чтобы тот мог видеть Рожина за столом. Хрящ вылил на Мунехина несколько ковшей воды, пока его не остановил Кирьян решительным жестом руки:

– Не убил, так хочешь, чтоб он захлебнулся?

– А пущай хлебает, – не успокаивался тот. – Заодно и умоется. Морды-то не видать совсем. Ядца, ты ему, урод, весь нос разбил.

– Не целился, – отмахнулся Ядца. – Будет знать, как на меня бросаться. Во! Совсем глазки открылись!

Мунехин действительно после водяного душа живее заозирался, ища глазами сына, и, найдя, успокоился.

– Ты, мужик, соображаешь, кто перед тобой сидит? – без проволочек рявкнул Кирьян.

Мунехин не проронил ни звука.

– Язык прикусил? Или не хочешь говорить?

Мунехин только отвёл от него глаза, упёрся в стенку тоскливо и без всякой надежды.

– Ну, молчи. Скажешь, как приспичит. – Кирьян крикнул солидно. – Легата не забыл?

Мунехин повернулся, заинтересованнее всмотрелся в глаза Рожину.

– Не забыл. Так я от него привет тебе должен передать. Слышь? Помнит тебя Илья Давыдович и просил передать. Меня уполномочил. Заметь, не эту сволочь, что тебя чуть не убили.

Ядца и Хрящ недовольно поморщились.

– Одного поля ягода, – выдавил из себя Мунехин почти неслышно.

– Не скажи. Я тебя от смерти спас. И на будущее обещаю – жить будешь. И сучат твоих не трону, если станешь послушным.

– Что надо?

– А ты не догадываешься?

Мунехин промолчал.

– Ты зачем попа спёр в подполье?

– А было бы лучше… если б его… священник нашёл? – Мунехин заговорил, но язык плохо ему подчинялся – ему мешала кровь и выбитые зубы, он закашлялся и со стоном выплюнул несколько штук вместе со сгустками крови. – Или милиция?

– А тебе откуда известно о милиции? – насторожился Кирьян.

– Ты меня… за дурака-то не держи, – отплевался наконец Мунехин и заговорил увереннее: – Где убийство, там и власть.

– Соображаешь. А шуры-муры с ними не водишь?

– Какой интерес тогда прятать?

– Я не знаю. Ты ответь.

– Мели Емеля…

– Что с трупа взял?

– А что с него возьмёшь? Труп и есть труп.

– Нож где?

– А там и выбросил, когда на доску клал покойника.

– Проверю! Смотри!

– А проверяй. Крысам не сожрать. Там и будет.

– А чего тебе понадобилось прятать труп? Какой интерес? Ты же якшался с монахом?

– Знал немного. Схоронил по-христиански.

– А менты или попы не сделали бы?

– Сделали бы. Почему нет.

– Ну а чего полез? Следил за мной?

– Кабы не убрал я его, все подозрения бы на меня пали. Тебя никто не знает.

– Вон как! Это почему ты так уверен?

– Бывал он у меня дома. Что скрывать.

– Вот, уже теплее. – Кирьян потёр от возбуждения руки, заёрзал на подавшем жалобный скрип стуле. – Вот теперь и скажи мне, с чего это вы подружились?

– Верующий я.

– Ах, исповедовался, никак?! – Рожин закатил глаза, загримасничал, изображая кающегося грешника, только что не крестился, но вдруг разом замер и рявкнул на Мунехина: – Дурить меня не советую! Я тебя предупреждал?

– Чего ты?

– Ну так слушай ещё раз. Старшему твоему я нашёл место. Пока ты мне здесь сказки брешешь, он будет крыс кормить в каменной яме.

Мунехин дёрнулся в ужасе.

– Да-да. Нашёл я ему местечко в подземелье. Помогли друганы. Слышал небось о Костыле? Ни один ты в подвалах рыщешь. Золото шукаешь! Несговорчивый у тебя старшенький-то. Драчлив. В тебя весь. Сейчас сидит. Одумается, выну на свет божий, а нет – крысы сожрут твоего сучонка.

Мунехин вскрикнул, не находя слов.

– Чего орёшь-то? Спасай, отец, сына. Он молчит, должно быть, по глупости. Мал ещё. А может и вправду ничего не знает. Но тебе-то всё известно?

– Чего вам надо?

– Зачем тебя Стеллецкий послал сюда, на край света? Чего искать?

– Не посылал меня никто.

– Не любишь ты сына…

– Убежал сюда сам. По доброй воле. От вас, проклятых.

– Хорошо. Поверю, – не раздумывая, хлопнул Кирьян лапищей по столу. – А в подземелье кремля чего рыскал?

– Поклянись, что со мной и детьми ничего не будет, – скажу всё.

– А что тебе с моей клятвы? Я же бандит! Обмануть могу.

– Бог тебя не простит.

– А я неверующий. Нашёл чем пугать!

– Сатана ты! Дьявол из преисподней!

– Не ори. Если всё расскажешь без утайки, выдашь сам, обещаю: и тебя, и пацанов твоих не трону. Но поедешь со мной в Москву. А там Легат решит, что с тобой делать. Согласен?

Мисюрь, обессиленный, в изнеможении закрыл глаза.

– Не сдох бы на радостях? – всполошился Ядца, тряся его за плечи.

– Я его сейчас водичкой, – бросился за ковшом Хрящ.

– Не надо воды, – зашевелился Мисюрь.

– Что под землёй искал? В подвалах церковных? – Кирьян поднялся из-за стола, подошёл к Мунехину, присел, подтянул лапищей его голову к себе, заглянул в глаза. – Ну! Говори! Урою!

– Корону царицы непризнанной.

– Чего?

– Слыхал про Марину Мнишек?

– Это какую?

– Полячку. Жену Дмитрия. Царём хотел править на Руси, да вором как был, так и остался.

Из дневника Ковшова Д.П

С утра позвонил Колосухин и попросил вместо того, чтобы сразу ехать на место происшествия, прибыть в облпрокуратуру. Я не успел продрать глаз, плохо соображал, когда Очаровашка растолкала меня, дотащив телефонный аппарат и сунув заодно чашку кофе.

– А осмотр? – кричал я в трубку. – Мы же ночью так ничего путного и не нашли. Наоборот. Чуть не потеряли одного, непутёвого.

– Вот и хорошо, что все уцелели, – успокоил меня шеф. – Обойдётся майор Серков и без вас с Шаламовым. Он мне уже всё доложил.

– Да нам гэбэшники и не нужны, – упирался я, ещё ни о чём не догадываясь. – Милицию надо полностью задействовать, спелеологов найти и строителей привлечь.

– Из шестнадцатого века? – ни без иронии смудрствовал Колосухин, он колюч, если осерчает. – Это не по моей части. Вы уж тогда к Ивану…

– Не понял, Виктор Антонович, – смутился я.

– К Ивану Грозному обращайтесь. Он же фортификации в кремле возводил.

Нарвался я спросонья на зуботычину, вот что значит будить зверя в берлоге, щекотать пятки начальству, когда оно не в духе.

– Есть же архивы? – нашёлся я с трудом. – Схемы какие-то? Карты подземных ходов городища?

– Никаких инсинуаций, – отрезал шеф. – И без фантазий! Милиция здесь ни при чём. Тем более строители.

– Как же?

– Делом будем заниматься только мы с КГБ. И то окончательно решит начальство.

Второй раз шеф ставил меня в неудобное положение. Невдомёк, и только! «Какое же это может быть начальство, если сам заместитель прокурора области по следствию о нём вспомнил?» – совсем загрустил я.

– Сейчас Николай Петрович должен подъехать. Вы предупредите Шаламова, чтобы оделся по форме. И сами не забудьте, – недолго молчал в трубке шеф.

– А что за парад? Выходной же! Суббота!

– Прокурор республики у нас отдыхает. Их на базе отдыха с Николаем Петровичем Боронин поднял по просьбе Марасёва и Максинова.

– Вот те на! Всех на уши поставили!

– Соображаете, чем пахнет?

– Куда уж!

– Борис Васильевич с удочкой поутру, а тут мы со своими проблемами!

– Представляю его душевный трепет…

– Данила Павлович, шутить потом будем. Я его натуру беспокойную знаю. Не усидит Кравцов там один. С Петровичем пожалует. И про отпуск забудет.

– Вы думаете?

– Теперь им уже доложили про наши тревоги, заботы… Такое стряслось!..

– А что особенного? Ну труп… ну…

– Приедете с Шаламовым ко мне, узнаете. – Не дослушав меня и ничего толком не сказав, шеф повесил трубку.

* * *

Не знаю, вроде готовился я ко всему и всё передумал, но в аппарате меня встретило нечто иное.

У Колосухина гостил сам владыка областной епархии, архиепископ Иларион!

Об этом нас с Владимиром Михайловичем торжественно оповестила Нина Петровна, старушка, дежурившая в приёмной. Я заглянул к Колосухину, тот вёл беседу с совершенно седым длинноволосым старцем в чёрной шапке с крестом и в чёрном просторном одеянии. Я поздоровался, старец мне величаво кивнул, шеф, будто не заметив, коротко велел ждать его звонка. Шаламов так и протоптался у порога, за моей спиной.

– Куда он будет нам звонить? – ничего не понял я, вываливаясь назад.

– И почеломкаться не дал с батюшкой, – пыхтел криминалист обиженно. – Пойдём ко мне. На чердак. Найдёт, догадается.

– Рылом не вышли, – согласился я с Шаламовым. – Пойдём. Там спокойнее.

– Нам бы к кухне поближе, а от начальства да высоких гостей ничего хорошего не дождёшься, – бубнил приятель, открывая дверь в кабинет криминалистики, единственное помещение на третьем этаже облпрокуратуры.

– Ты знаешь, Володь, а в этом есть особая прелесть, – начал я успокаивать и себя, и своего товарища. – Душевная, так сказать, свобода подчинённого, она для них малопонятна, а нам нет выше очарования.

– Отлично сказано, коллега, – отозвался в тон мне Шаламов. – Пусть не чихают и грузят апельсины в бочки.

Поддержав себя таким образом после холодного приёма начальства, одухотворённые, выпустив пары, каждый из нас занялся своим делом. Шаламов – устранять беспорядок в кримкабинете, оставшийся со времён ещё последнего семинара со следователями, а я – накручивать телефонный диск, в надежде поймать в выходной день (чем чёрт не шутит!) руководство краеведческого музея и с их помощью отыскать спелеологов. Не покидало меня видение: пещера, правда, единственная в нашем крае, водится на горе Богдо, по телевизору как-то показывали, как лазила в неё сумасшедшая молодёжь в разноцветных касках на сталактиты полюбоваться. Но кроме фанатичной мелюзги мелькал там усатый дядька, он-то и вёл передачу, сверкая взором одержимого. Вот такого бы мне достать! Такой полезет куда хошь, тем более в древние подземелья. Второй задачей себе я поставил – архив. Не может быть такого, чтобы там не поджидали нас необходимые материалы о раскопках старинных мест в городе! Очень хотелось верить, что я не ошибался.

Однако, увы, дураков работать в выходные, кроме нас, не нашлось. И музей, и архив угрюмо помалкивали в назидание.

Михалыч копался у стенда с оружием, разворачивая фронт уборки, я побрёл к нему. Каково же было моё удивление, когда он ухватил уникальную принадлежность кабинета – «стилиста Федю», манекен с размалёванными алой краской ранами на груди, поволок его к порогу и начал прилаживать так, чтобы тот свалился на входящего, лишь только тот открыл дверь.

– Ты чего это затеял, Володь? – забеспокоился я.

– А надоел мне один хрен. Сейчас припрётся. Пусть вкусит радость нашего бытия.

– Это кто же?

– Да тут один. Сейчас увидишь.

– Не круто? – грызли меня сомнения.

– Проникнется на будущее… – флегматично отреагировал Михалыч.

С манекеном Федей у нас история давняя. Он появился в кабинете криминалистики как большая находка для обучения молодых следователей осмотру места происшествия. В изодранной одежде, с ножом в груди, он был незаменим и впечатлял. В первую же свою ночь в прокуратуре он произвёл фурор, а попросту наделал шуму. Уборщица, старушка тётя Шура, с диким воплем выскочила с чердака в поздний час, узрев его во время уборки.

Ошарашив дежурную в приёмной, такую же бабушку Асю, они уже вдвоём начали названивать в квартиру Шаламова, сообщив ему про оставленный в кабинете труп. Михалыч предпринял героические усилия, чтобы история эта умерла в самом зародыше, но шила в мешке, как говорится… Нагоняй он получил от Колосухина, что не прибрал Федьку с глаз после семинара, и, казалось, скандал забудется, однако история имела продолжение. К Михалычу, что греха таить, по пятницам, а иногда в субботу после тяжких трудов забегали на чердак друзья и знакомые. Не обходилось без горячительного. Пообщаться, расслабиться, получить совет, просто потрепаться. Огонёк зелёной лампы криминалиста привлекал, Михалыч приятелей не чурался, но попадались надоедливые, а некоторых и совсем видеть не хотелось. И вот для таких он сообразил злоупотребить «Федькиными услугами». Эффект был потрясающий! Второго сеанса не требовалось, чтобы тот, на которого сваливался окровавленный манекен с ножом в груди, обнимающий жертву, больше не появлялся на пороге кабинета никогда.

Мы приготовились развлечься намечавшейся забавой, но обещанного, как говорится, три года ждут. «Концерт» откладывался на неопределённое время, делать нечего. Я стоял у окна и наблюдал за происходящим на улице. Михалыч ковырялся у стенда. Мы оба забылись.

Моё внимание привлекла милицейская «Волга», затормозившая внизу у подъезда. Из неё выскочил штабист-красавчик и скрылся в облпрокуратуре.

– Ласточка от начальства! – позвал я Шаламова. – К Колосухину помчался с докладом!

– Сейчас пожалуют и сами, – подошёл к окну и Шаламов.

– Михалыч, а ты Кравцова раньше видел? – поинтересовался я.

– Откуда у собаки хата? – пошутил тот. – В Институте повышения квалификации нас учили год назад, Басков приглашал следственников из Генпрокуратуры. Читали нам лекции. А Бориса Васильевича – нет, не было. Так что не привелось.

– Хвалят его.

– Хороший мужик.

– Интеллигент. А я слышал, отец у него простым истопником был. Правда, квартиры отапливал в самом Кремле, вождей грел.

– Вот как! Самого Ленина?

– Наверное. Там же всё правительство жило. Первые лица. И Ленин, и Сталин.

– Судьба играет человеком.

– Пошёл бы печки топить, Володь?

– Чего?

– Чтобы Ильича увидеть? Или самого?

– Брежнева, что ли?

– Любого.

– Не… Я человек серый… У меня в дипломе одной пятёрки не хватило для красной корочки. Ректор пригласил. Пересдайте, говорит. Разрешаю. Будет диплом с отличием.

– Ну и что же?

– Я обеими руками замахал. Слава мне чужда.

– Зря, Михалыч.

– Сам знаю.

– А чего ж?

– Правду сказать? Или сам догадаешься?

– Ну как хочешь.

Мы помолчали. Старлей вышел к «Волге», постоял, но ему не стоялось, он заходил у дверей подъезда туда-сюда.

– Нервный какой-то, – сказал Шаламов.

– Сейчас подъедут. Игорушкина с Кравцовым дожидается. Или своего генерала. Чувствую, начальство у нас собирается. Не иначе – совет в Филях.

Действительно, штабист замер: подрулил на чёрной «Волге» Михал Палыч. Выскочил, хотел оббежать машину, открыть дверь Кравцову, но не успел, его опередил штабист. Открыл заднюю и переднюю дверцы автомобиля и вытянулся струной, а рука у козырька.

– Во, Михалыч, как успевает!

– А ведь среди наших таких не найдёшь?

– Думаешь?

– Нет. Я не то имел в виду, – хмыкнул Шаламов.

– Прытких таких сколь хошь, – согласился и я.

Игорушкин широким жестом пригласил прокурора республики вперёд. Кравцов любезно кивнул, но дорогу уступил, показывай, мол, ты – хозяин. Так они и прошли в подъезд один за другим, Игорушкин то и дело останавливался, что-то рассказывал, но всё-таки уступил дорогу начальству.

– Однако нам, наверное, тоже поспешать надо, Данила, – забеспокоился Шаламов. – Могут поинтересоваться вчерашними событиями.

– Я уверен, позовут.

– Ты бы мне помог со стендами, – попросил Михалыч. – Один не управлюсь. Хотел перестановку сделать. Готовлю семинар по баллистическим экспертизам. Застопорился с нарезным оружием.

И мы с ним начали усердно двигать щиты на металлических ножках, где красовались теперь уже рассверленные, а когда-то опасные автоматы бандитов – братьев Мамонтовых, укокошивших милиционера, пистолеты маньяка Шишова, уложившего навеки дюжину проституток, и оружие прочей, прочей и прочей нечисти, простое перечисление которых заняло бы больше времени, нежели то, что мы двигали железяки со щитами.

Мы взмокли и изрядно устали, когда Шаламов вдруг остановил меня жестом и поднял руку.

– Что это? Слышишь?

В дверь кабинета деликатно постучали.

– Ёлы-палы! – вырвалось у Шаламова. – Кого там принесло?

– Ты же Федьку там оставил! – вспомнил я с ужасом. – А если это!..

Договорить я не успел. В дверь кто-то торкнулся и отворил. Что там происходило, можно было только догадываться. Мы оба, бросив треклятые щиты, рванулись к порогу. Но было поздно. Невообразимый шум, грохот, возгласы встретили нас впереди. Худощавый интеллигент с залысинами на голове и удивлёнными глазами покачивался в дверях. Из-за его спины выглядывало грозное лицо Игорушкина. На полу валялось окровавленное тело коварного манекена Федьки.

Мы застыли.

Догадки и прозрения

Шесть розовых маленьких блюдечек изящного английского фарфора прижались к полированной, без единой царапинки поверхности просторного стола. Замерли в блюдечках того же неземного нежного цвета аккуратные лёгкие чашечки. Стыл в них чай, испуская душистый аромат неведомых пальмовых стран. Лучи света через большие окна падали на паркетный пол, мерцали светлыми бликами на стенах. Шесть человек сидело за столом. Тишина плыла над их головами.

Заговорил один.

– Я, может быть, удивлю вас несказанно тем, что предстоит сейчас услышать, но повторюсь, в словах никогда не верующего отступника Божьего. – Весь седой, в пронзительной белизне и лица, и длинных ниспадающих на плечи волос и благородной бороды архиепископ Иларион обвёл сидящих за столом добрым медленным взором молодо-синих глаз и остановил их на Кравцове, напротив взирающего на него с нескрываемым интересом. – Вы, глубокочтимый мной, Борис Васильевич, надеюсь, со мной согласитесь.

– Извольте, – кивнул, не задумываясь, Кравцов, взял в руки чашку, слегка дунул на неё и прихлебнул звучно, со вкусом.

Это враз оживило присутствие, послужило сигналом, все задвигались облегчённо, потянулись за своими чашками, вдруг проголодавшись, за печеньем и кусочками крошечных пирожных в изящных вазочках.

Часы на стене, тоже словно осмелев, очнулись и благородно пробили десять.

– Сколько времени-то! – обернулся на них Игорушкин, громогласно удивился: – К середине дня уже!

– Два года будет как виделись мельком, а пообщаться-то не привелось, – напомнил Кравцов и испытующе, серьёзно посмотрел на архиепископа. – И здесь нелепость столкнула!

– Провидение Божие во всём, Борис Васильевич, – поправил старец прокурора ненавязчиво, мягко, едва слышно, не прикасаясь к чаю. – Господь один ведает пути наши. Нам только следовать им, не перечить.

– Да кабы знать! – Игорушкин хохотнул ненароком, на весь кабинет, от души. – Я б соломинки вчерась подстелил!..

Все снова задвигались, потянулись за угощением, застучали чашками. Шаламов незаметно под столом толкнул ногой Ковшова, скосив глаза на архиепископа:

– А ничего мужик, а?

– Солидный, – согласился Данила.

– Мне хотелось бы обратить ваше внимание на следующее, – возвратился к начальным своим словам старец. – Мы вот вас дожидаючи, Борис Васильевич, с любезным Виктором Антоновичем…

Архиепископ повернулся к сидящему рядом с ним Колосухину, кивнул ему слегка чёрной шапочкой с сияющим крестом, даже прикоснулся пальчиками сухой ладошки к рукаву его строгого кителя с внушительными петлицами в звёздочках:

– Он разделил мои воззрения. И мне это радостно. Слуга закона иначе думать не должен. Прав не имеет.

– Интересно. – Кравцов улыбнулся Колосухину. – Любопытно услышать.

Колосухин слегка заёрзал на жёстком высоком стуле, заворочал шеей, высвобождая её из неудобного, стискивающего воротника рубахи, даже короткую гримасу изобразил незаметно.

– Свобода состоит в том, чтобы зависеть только от закона[7], друзья мои. – Архиепископ Иларион привстал и даже поднял правую руку, согнув ее, будто благословляя всех в кабинете. – Зависеть только от закона! Вам ли не понять и не помнить суть сию?

– А с происшедшим вчера это как-то связано? – тут же оглядел всех Кравцов. – Я в курсе событий, владыка.

– Надеюсь, напрямую – нет, – уловил беспокойство прокурора архиепископ. – Я не имею пока никаких претензий к присутствующим. Наоборот, визит мой обусловлен собственными тревогами и почти полным неведением.

– А как вы смотрите, владыка, если мы вместе послушаем людей, непосредственно побывавших на месте происшествия? – вдруг пристально взглянул Кравцов на Ковшова и Шаламова и, пробуравив их взором, обернулся к Игорушкину: – Как, Николай Петрович?

– Я не против, – смутился тот, глянул на Колосухина – заместитель слегка кивнул. – Единственное, дело ещё не возбудили… Мне ещё, признаться, толком-то не докладывали…

– Вот и услышите доклад. – Кравцов был настроен решительно и для себя, видимо, вполне определился.

«Некстати повеселил его Михалыч этим злосчастным манекеном. Ох, некстати!» – зашевелилась, забегала назойливая мыслишка у Ковшова, он напрягся, глянул на Шаламова, тот – на него кроликом, с острой тревогой в глазах шепнул:

– Федьку припомнит сейчас! Если что, начинать тебе, Данила.

Кравцов, однако, уставился на криминалиста:

– Готовы?

Тот совсем съёжился.

– Можно мне? – вскочил Ковшов.

– Ну что же… – Кравцов перевёл жёсткое лицо на него. – Послушаем, Николай Петрович, заместителя начальника следственного отдела?

– Данила Павлович, – подсказал Игорушкин, досадуя неизвестно на кого.

– Вот-вот, – скомандовал Кравцов. – Пожалуйста, Данила Павлович.

Ковшов взглянул на безоблачное небо за окном. До чего благостно день начинался! Отоспаться удалось. Очаровашка с кофе подоспела. И солнышко, и ветерок в спину… А сейчас? Несколько часов прошло. Всего – ничего. И всё скукожилось. Жарковато даже. Рубашка на спине повлажнела… Не любит прокурор области кондиционеры! Новые это игрушки для него. Греметь начинают через месяц-два. Азербайджанские. Баку штампует. Качество не то. Обычно Ирэн, длинноногая секретарша, вентилятор ставит шефу. Он доволен – и все довольны, что шеф не мечет гром и молнии на подвернувшихся под руку подчинённых. Но сегодня Ирэн подняли, как по тревоге. Когда она в выходные здесь появлялась! А тут забегала, столы накрывая. Позабыла про вентилятор. Страдай теперь! Но это ещё не всё. Это только начинается…

– Данила Павлович! – Кравцов допил чай, брякнул чашкой по блюдцу.

– Данила! – толкнул ногой Шаламов, заволновавшись. – Ты чего?

Ковшов глубоко вздохнул, как водолаз последний раз перед тем, как ахнуться на дно, и начал:

– Если всё, что произошло вчера, обобщить, мне представляется ситуация, подобная той, которую в уголовном праве мы называем эксцессом исполнителя.

– Наукой занимается хлопец? – склонился Кравцов к Игорушкину, кивнув на докладчика. – В аспирантуре?

– Не знаю, – смутился тот, – да нет вроде.

– Причём заметим: и с той, и с другой, и с третьей стороны, – продолжал Ковшов, – пропавший без вести священник, я буду так называть отца Ефимия, должен был встретиться с неизвестным лицом. Обозначим его…

– Совратитель! – подсказал, не сдержавшись, архиепископ Иларион, всем телом развернувшись к Ковшову и даже стул передвинув удобнее. – Злодей!

– Пусть будет по-вашему – злодей, – быстро согласился Ковшов со старцем. – Итак, Злодей совершает действия, о которых сам не догадывался и уж, конечно, не планировал. Почему я так думаю? Потому что, собирайся убивать, не стал бы он этого делать в таком опасном и многолюдном месте и уж, конечно, не оставил бы отпечатков пальцев на орудии преступления.

Ковшов прервался, бросил взгляд на Шаламова:

– Михалыч?…

Шаламов был готов и уже выложил на стол, отодвинув блюдце, вместительный короб, из которого извлёк и представил всем, как факир на обозрение, сверкающий длинным тонким лезвием нож, держа его сверху и снизу кончиками пальцев.

– Однако оговорюсь. – Ковшов подал команду приятелю, чтобы тот очистил стол. – Это версия оперативников. Трупа пока нет.

Шаламов сел на место, убрав короб на колени. Ковшов перевёл дух. Кравцов подпёр подбородок кулаком.

– Эпизод тот же, – продолжал докладчик. – Версия?… Назовём её…

Все молчали. Не подсказывал и архиепископ.

– Назовём её?…

– Монаха! – высунулся Шаламов.

– Да. Взгляд со стороны отца Ефимия. Или, как я назвал его, священника.

Архиепископ Иларион добро кивнул Ковшову, посветлел глазами.

– Несомненно, священник хорошо понимал, что встреча с чёрными кладоискателями ему смертельно опасна. Но он на неё согласился. Следовательно, она ему была нужна не меньше, чем жизнь. Уцелел вот этот клочок. Михалыч?…

Шаламов снова подскочил, выложил на стол короб поменьше, раскрыл, сунув Ковшову прозрачную пластинку с упакованным в неё клочком бумаги.

– Здесь остатки карты, может быть, схемы?… – Ковшов протянул пластинку Кравцову. – Пока неизвестно. Однозначно – это имеет отношение к встрече священника с незнакомцем. На пергаменте кровь, явно он порван, вторая часть отсутствует. Вероятно, осталась в руках убийцы. Однако, со слов оперативника, осуществлявшего наблюдение за священником, борьбы он не заметил.

– Пергамент весь залит кровью. – Повертев пластинку, Кравцов протянул её Игорушкину. – Удалось что-нибудь прочитать?

– Предварительно посмотрели, – ответил Ковшов, – но, как говорится, бегом. Кровь человека – это однозначно. Там различим рисунок или план какой-то с текстом в несколько строчек. Необходимы специальные исследования. Напрашивается версия – это информация о тайнике. Возможно, это и есть то, ради чего намечалась встреча, из-за чего совершено убийство…

– И вообще весь сыр-бор! – резко и громко завершил за подчинённого Игорушкин.

Воцарилось молчание.

– Поиски пропавшего без вести ничего не дали. Но оперативная группа столкнулась с непредвиденными обстоятельствами. – Ковшов заинтриговал всех, особенно заволновался архиепископ.

– Живой или мёртвый, но отец Ефимий исчез в подземелье. – Ковшов замолчал, задумался. – С утра техники, привлечённые майором Серковым, работают над секретом тайника в склепе, где ниша оказалась с двойным дном. Далее предстоит задача исследования самих подземелий, о которых нам ничего неизвестно.

– Откуда взялись эти подземелья? – засокрушался Игорушкин. – Нигде о них не писалось? Не заикался никто? Свалились на нашу голову!

– У вас всё? – спросил Кравцов Ковшова.

Тот кивнул.

– Присаживайтесь.

– Ну, что скажете? – окинул всех сидящих за столом Кравцов. – Загадочные, я бы сказал, события у вас разворачиваются! Прямо сказки про Али-Бабу и сорок разбойников!

– Проводились раскопки у нас в кремле, помню, – продолжал своё Игорушкин. – Несколько лет назад. В кремле останки грузинских царей переносили. Я тогда особенно не вникал. Марков, писатель наш, ещё книжку написал. Листал я её. Интересно. Но он не упоминал о подземелье. Тем более о тайниках… подземных ходах… кладах. А эти? Чёрные кладоискатели? Это ещё, извиняюсь, что за хрен с редькой? Видел я, Борис Васильевич, всякое, но такое!

– У нас, в столице, в своё время под Кремлём тоже лазали, – успокоил его Кравцов. – Тоже искали. Читали, наверное, про клады белых эмигрантов? Библиотеку Ивана Грозного до сих пор ищут. Сумасшедших и фанатиков хватает. У вас, Николай Петрович, чувствую, конкретная криминальная банда. Здесь не обошлось без организованной операции. Люди серьёзные рыскают под землёй старого города. Ищут большие деньги, вероятно, древние драгоценности. Подземелью и его тайникам следует уделить серьёзное внимание.

Игорушкин помрачнел, забарабанил пальцами по столу, задумался.

– А не оказать ли мне вам помощь, Николай Петрович? – улыбнулся ему Кравцов. – Вызову сюда своих орлов. Пока я здесь косточки грею, они в два счёта разберутся.

– Это чего же? – Игорушкин не знал, радоваться ему или горевать, взглянул растерянно на Колосухина, Ковшова, Шаламова. – Не доверяете, Борис Васильевич?

– Почему сразу? Доверяю – не доверяю. Помочь хочу.

– Справимся сами, Виктор Антонович? – поднял на ноги Колосухина прокурор области.

– Справимся, конечно, но помощь не помешает… – Колосухину давил шею воротник, опять пришлось гримасничать, опять крутить шеей, беда с этими новыми рубашками!

– Вот! – не дал заместителю договорить Игорушкин и метнул взор на Ковшова с Шаламовым.

– А вы?

– Нет сомнений!

– Конечно!

– Так что спасибо за помощь, Борис Васильевич! – приподнялся и поклонился прокурору республики Игорушкин. – Аппарат мой не нуждается в опеке.

– Ты уже и обиделся, – рассмеялся Кравцов.

– С экспертизой бы помогли? – вырвалось у Ковшова. – Спелеологов тоже бы…

Но Игорушкин грозно зыркнул на него, и Ковшов вовремя спохватился.

– О подземельях кремлёвских немного ведомо и мне, – вдруг подал голос архиепископ Иларион, когда тишина воцарилась над столом. – Если позволите, поделюсь своим мнением. Чую, сии знания способствовать будут установлению истины.

– Будем только благодарны, владыка, – кивнул Кравцов старцу. – Николай Петрович, а не угостишь-ка ты нас ещё чайком? Прекрасный чай у тебя готовят!

Страх и слёзы

Вторые сутки, не переставая, сильные боли в ногах и пояснице не давали сомкнуть глаз. Мучаясь, Лавр, привыкший за долгую свою жизнь ко всякому, перепробовал все средства: пошли в ход испытанные примочки, припарки, мази и настойки внутрь. Ничего не помогало.

Скрутило так, что старец уже и стонать не мог. Лежал в углу, близ перекосившейся печурки, древней, как он сам, обшарпанной, со следами былой белизны на впавших боках. Бабка Илария пробовала закрыть его от людских глаз шторкой полотняной, уже и верёвочку наладила, натянула на гвоздях и уже намеревалась задёрнуть, но дед смекнул её уловки, в последний момент поднял глаза из-под лохматых бровей, затряс гневно бородой и заорал ещё сохранившимся хриплым, но грозным когда-то басом:

– Не замай, старая! На миру хочу быть! Мисюрь должен прийтить!

И добавил, переведя дух:

– Подохну, так на глазах!

– Сгинул твой Мисюрь, – злилась бабка Илария, отбегала от шторки, пугаясь Лавра. – Был бы где, давно прибежал. Я всех соседей оповестила. Опять, видать, в подземельях промышлят. Доползается. Доищет. Придавит, как жену его, Марийку!

– Уймись, злыдня! Чего несёшь?

– Непутёвые вы все! Ты сам руку там оставил! Марию подземелье сколечело до смерти! Мальчишки пропадают там день и ночь. Их сгубите!

– Бес попутал старую! – крестился Лавр.

– Чего ищете-то? Полоумные!

– Уймись, говорю, – без сил уронил старец голову на лежанку.

– Златку Донат таскает туда ж! Не дозволю, чтоб последняя радость моя…

Илария залилась слезами, не сдержавшись, убежала в свой угол, махнув на старца рукой и бормоча про себя ругательства. Лавр отворачивается к стенке, стонет. Нет на этих баб никакой управы! Говори им не говори, чтоб язык за зубами держали! А к старости Илария совсем ополоумела.

В доме пусто. На улице жаром убивает. Дверь Илария остерегается лишний раз открывать. Занавеску привесила какую-никакую, а спасает: от мух злющих, воздуха горячего, – старику и так дышать нечем от заразы какой. На Златку, дочку ненаглядную, хоть и приёмную (самой-то когда рожать было, да и врачи упреждали – помрёшь!), с утра покрикивала, если та зазевается у дверей, но Златке не терпится, не сидится, да и надоело слушать шум и гам стариков, унесли её молодые ножки невесть куда. Давно уж не видят её ни Лавр, ни Илария, скучают, заждавшись, а друг от друга скрывают. Девчушка, что стрекоза порхает, подлетит, помелькает ресничками длинными, как бабочка крылышками, коснётся пальчиками прохладными – и враз отлегло от сердца у Иларии и легчает деду, пуще лекаря боль унимают Лавру ладошки Златкины.

– Где Златка-то? – кряхтя, поворачивается он снова в сторону Иларии, трясёт бородой, забыв уже перебранку. – Куда сгинула? Ты куда заслала?

– Да здесь вот бегала, – растерянно обводит глазами комнатку Илария. – Кажись, никуда не собиралась. И мальчишки за ней давно не прибегали, как обычно. Ни Донат, ни Игнашка. Аль ты куда её спровадил?

– Что мелешь, старая? Куда мне посылать?

– Куда, куда? Известно, к Мисюрю своему ненаглядному! – Илария взмахивает худющими руками, возмущается. – Сил моих на вас нет!

– И не думал, – отворачивается старец к стене снова.

Когда особенно тошно, Лавр смотрит слезящимися глазами на почерневшую икону в углу над ним, молится Матери Божьей, заступнице. Да что просить? Уже всё, отпросился. Отвернулся от него и Спаситель. И то! Сколько помогать можно! Сколько себя помнит, столько и болят ноги. С молодости ещё пошло. Последний раз привалило их в подземелье под кремлём с Мунехиным, Мисюрь сам уцелел и его спас, откопал тогда, без врачей даже обошлось. Отлежался. А второй раз не повезло. Один полез, без Мисюря. Нашёл тогда почти совсем заветный тот тайник и к «каменному мешку» подступился, где корону свою Марина схоронила, да угодил в её ловушку. Не видать бы ему белого света больше, но спас его и второй раз Мисюрь, откопал, выволок наружу. Вот с тех пор спину перестал чуять. Постепенно отпускало. Ноги с кровати через полгода спускать начал. Снова заходил помаленьку, за стенки держась. Но под землю – как отрезало! И мысли не появлялись. Какое там! Скоро снова слёг. Ещё год лежмя мучился. Снова заходил с трудом месяцев через семь-восемь. В подземелье больше не лазил. Все свои дела недоделанные надо было кому-то передавать. Не в чести у Лавра останавливаться на начатом. Дед ему завещал тайну ту про польскую панночку, царицу Марину. А тому деду – его дед. А тому… И бумагу оставили заветную… И добрался уже сам он до тайны той… Да не далась ему жар-птица в руки! Кроме Мисюря, положиться не на кого.

С ним и сошлись.

Ему и доверился Лавр. Поведал о своих тайнах, тревогах, заботах. Тайну открыл, хранить которую предки завещали…

Вроде хлопнула дверь. Златкина, девчушки белокурой, коса до пят промчалась! Или Мисюрь подоспел? Так толком и не растолковал тот старцу, удалось ли ему добраться до короны польской царицы? Сумел ли откопать завалы? Посчастливилось «мешок каменный» открыть? Коварные ловушки расставила Мнишек, спрятав в подземельях городища древнего своё сокровище…

Прислушался Лавр. Нет. Пусто. Мерещится ему. Златкиного голоска не слыхать. Умчалась девчушка, забыла деда. Мерещится ему, конечно. А что! От таких болей! Да в его возрасте! Отвернулся от Лавра Спаситель. А может, стесняется сказать: уже пожил на белом свете-то, Лаврушка? Хватит. Отдохнуть пора. Собирайся-ка ко мне…

Нет! Рано. Не хочет Лавр собираться. Не нагляделся ещё на белый свет, хотя кого и чего уже ни видал?!

Лавр, когда в хорошем расположении духа и полном здравии, любил рассказывать Златке и мальчишкам, Донату с Игнашкой, многое о житье-бытье своём. И что было с ним, и что видел, слышал. Если Златка особенно подластится к деду, такие истории, о такой древности вспоминал! Илария только всплескивала руками, выскакивала из своего угла и вновь убегала, крестясь. Свят! Свят! Свят! Откуда у полоумного память?! Ведь не выдумывал Лавр, не лукавил, не врал. И она сама кое-что и кое-кого враз вспоминала вместе с ним. И на её глазах сии промелькнули события и напасти, благодетели и злодеи.

Иларии самой девяносто с лишним. А сколько тогда Лавру? Он сам не помнит, как ни допытывалась Илария, или балует с ней дед? Она не знает, однако, наполовину дед её старше. Начнёт рассказывать такое! Илария только глаза таращит. Оказывается, видел Лавр ещё епископа Павла[8]! Владыку епархии областной! Царских времён! И не только видел, а будто руку тому лобызал! Мать его тыкала взашей в ноги владыке. А епископ тот не кто иной, как спаситель города от страшной заразы – чёрной холеры!

Проверяла Илария Лавра, не лукавит ли дед? Он о напасти той страшной, об эпидемии, косившей в их крае всех кого ни попадя, говорил нехотя; смерть тогда прибрала его отца и трёх братьев, но пощадила мать и деда, да он сам выдюжил. Илария об этом слыхом не слыхала, у ключаря Савелия спросила. У ключаря в храме книга имеется, ещё древними словами писанная. Савелий глянул в неё, полистал, действительно, нашёл там про холеру, в прошлом веке злобствовавшую в городе. Всё так и было. Верно Лавр говорил. Спас тогда преосвященный Павел край их от великой напасти.

Ключарь Савелий даже смилостивился, вслух прочёл историю ту. Мор в то время был в Поволжье, а в городе особенно. В жару самую и началось. Запретили даже воду речную пить – падал люд прямо на улицах, словно косой подрезанный. Открыло начальство чайные, сахар и чай бесплатно отпускали. А покойников не счесть! В гробы их кладут, известью засыпают. Только и дерево кончилось, в городе с этим всегда плохо было, камышом все пользовались. Врачи трупы-то в ямы валят – и известью, известью!.. Народу тёмному не понять. Поползли тут слухи одни других страшнее. Будто заведомо травят людей. Живых земле предают, а те ночью из извести откапываются и белыми как есть по улицам шастают! В дома к родне стучатся. Холодно под землёй-то! Бунтовщики чайные побили, пожгли, больницу разорили, врача одного споймали, до смерти чуть не запинали. Самому губернатору толпой пошли окна бить. Солдат пришлось из Саратова вызывать. Павел тогда город и спас. Вразумил глупых молитвами и речами, сам со священниками и врачами, холеры не страшась, посещать начал больных и днём, и ночью, крестные ходы совершал.

А летом следующего года епископ Павел совершил благодарственный молебен о полном прекращении эпидемии в губернии. На площади, в кремле, принародно.

Вот тогда, выходит, мать и ткнула Лаврушку к Преосвященному ладошки целовать. На всю жизнь врезалось то в память детине!

Послушает Илария Лавра, так ничего хорошего и не запомнилось тому, хотя с малых лет и всю жизнь при церкви находился! Всё страхи да слёзы! Илария сама от слёз не сдержалась, когда слушала с Донатом да Златкой грустную историю о последних днях жизни великого мученика, другого владыки – Митрофана[9]. Об этом и она сама уже слыхала. От других. А Лавр, оказывается, прямым свидетелем был, даже участником. В камере арестантской с архиепископом Митрофаном мытарствовал. Вместе с другими священниками, безвинно обвинёнными в заговоре белогвардейском против чекистов. Босым владыку Митрофана вывели во двор на распыл. Как Иисус Христос на суде неправедном, так и владыка Митрофан перекрестил грешников и воскликнул: «Не знаете, что творите, поэтому не виню вас!»

Солдаты простые в него стрелять отказались. Но главный их начальник, смердящий инородец в злодейском безумии сам расстрелял безвинного.

Лавр тогда чудом уцелел, служкой при церкви был, сочли его чекисты за одурманенного церковниками пролетария, и отделался он тюрьмой…

Вспомнила Илария все эти рассказы Лавра, сама прослезилась, высунулась из своего угла: что-то умолк дед? То стонал, жаловался на спину, бурчал, её гонял и ругал Златку, а тут смолк. Заснул вроде? Не утерпела, поднялась сама. Слава богу! – легка ещё на ноги, поспешила к Лавру. Не приведи господь! Возраст не тот у старца, чтобы так просто молчать. Хорошо, если заснул, лихоманка отпустила, две ночи не спал, мучился. И ей спокою не давал. А если заснул навеки?…

Вплотную подобралась к старцу. Тот не двигался. Нагнулась над ним, к самому лицу. Ни звука! И дыхания нет! Аж к носу сунулась. Жив ли?

И отпрянула!

Открыл Лавр глазища страшные, губы надул шарами, зубы жёлтые большие оскалил да как заорёт на неё:

– Жив я, старая! Рано хоронишь!

И дико захохотал. Боль-то, видать, отпустила.

Непутёвый! Одно слово, баловник старый! Как есть, лучше не сказать: седина в бороду, а бес в ребро! Не исправит Лавра Господь! Умирать будет, отмочит чего-нибудь, со стыда сгоришь…

А и есть с кого пример брать! Лавра-то, хотя и не учился всю жизнь, при церкви уважали священники, держали в память о деде, отце, матери в послушниках, даже одно время в старосты попадал, а больше сторожем ходил, когда в подземелье зачастил. И всех последних архиереев наперечёт знает. Бывали всякие. Насмотрелся. Конечно, ничего не скажешь, величавы владыки, но некоторые и чудили. Или себе на уме. Прикидывались. Власть-то их особо не миловала. Соперников в них всё видела. В любови народной. Ревновала по-своему. Вот и выкручивались некоторые владыки, придумывали. А ты смотри, народ, разбирайся кто есть кто. Понимай!

Илария перекрестилась, вспомнила владыку Сергия. Барином того ещё за глаза звали. Этого она и сама, без Лавра, запомнила на всю жизнь. Лавр тогда в хоре пел церковном, голос у него ещё тот! И сам важен был, статен, бородой черняв! А она в храме прибирала, но свёл их уже вместе Господь. У Златки тогда Галинка, грешница-мать, умерла от запоя, Илария и удочерила белокурую сиротку.

А батюшка Сергий звался барином потому, что при посещении бедных сельских приходов требовал от настоятелей, чтобы на столе было серебро, серебряные ножи, ложки и вилки подавали. Во время богослужения помпезность себе и другим придавал, необычный внешний блеск. Служил сам часто, все при нём ходили по струнке, поражал он прихожан своим пышным облачением. Но особо любил удивлять местных властей. Уполномоченного по делам церкви терпеть не мог! А что поделаешь? Так он облачался в пышную рясу, увешивал себя наградами и отправлялся с важным видом пешком на приём к чиновнику от Покровского собора до самого Белого дома, а его личный автомобиль, чёрный шикарный ЗИМ следовал за ним тихонько. Народ сбегался поглазеть на великолепие владыки, а начальство с ума сходило от зависти, но ничего поделать не могло. Уполномоченный кусал локти, заходясь в злобе и зависти!..

Илария очнулась от воспоминаний. Ну, слава тебе господи! С Лавром всё сладилось. Не сбегать ли ей самой к Мунехину? О Златке справиться. Теперь сердце по ней заходилось, застучало…

Но додумать она до конца не успела. Отворилась дверь настежь, занавеска в сторону, Златка с порога:

– Беда, бабуль!

За Златкиной спиной парень молодой, крепкий, рыжий, огнём волос на голове горит, глаза сумасшедшие сверкают.

– Что, детка? Что стряслось?

– У Мунехиных в доме разбой! Кровь! Нет никого!

– Это что ж такое?

– Беда!

– А что же делать? Кто это с тобой-то?

– Это… Это Пашка! Пашка Дубок! Он всё знает! В милицию мы, бабуль!

– Стой! Зачем?

– Я скоро!..

И убежали оба.

Тайны за семью печатями

Дворцовые палаты обязывают, и хотя на совещаниях у Игорушкина Ковшов и Шаламов давно уже не испытывали былого трепета, присутствие самого прокурора республики, да ещё совершенно неведомого, далёкого от их сознания высокого духовного начальства, заставило обоих испытать нелучшие минуты в их жизни.

Особенно мучительным и тревожным был старт.

Шаламов, войдя вслед за Ковшовым в кабинет, совсем потерялся, заметив жёсткую маску на лице Кравцова.

– Ну, сущий Рамзес! – шепнул он Даниле, попятился, затоптался в дверях, начал подыскивать стул у стены подальше.

– Ты чего? Пошли! – потащил его Ковшов за собой к столу, где уже восседали все. – Кто мне вещдоки подавать будет?

– Он меня сожрёт с потрохами! – ужасался Шаламов. – В паркет затрёт, фараон! – Не простит Федьку!

– Михалыч! – Ковшов и без чудачеств криминалиста был на взводе, а тут сорвался совсем. – Хватит дурить!

– Я здесь сяду, – упирался тот изо всех сил.

– Владимир Михайлович, проходите к столу, – мрачно глядя на возню, завершил их пререкания Игорушкин. – Всем места хватит.

– Мне здесь удобнее, Николай Петрович, – предпринял последнюю попытку криминалист и для наглядности брякнул своим приметным кримчемоданчиком по полу, пристраивая рядом с собой у стенки.

– К столу! – скомандовал, будто «к барьеру!», прокурор области и отвернулся к Кравцову.

– Ну всё. Пропали. Не забыл он про манекен тот поганый! – поплёлся Шаламов на ватных ногах за Ковшовым, волоча чемодан за собой.

Однако совещание началось; разговорившись, Ковшов скоро освоился, а глядя на него, отошёл и перестал дрожать Шаламов. Когда же он по просьбе докладчика стал извлекать из недр «своего чуда» один за другим бесценные находки с места происшествия: сначала длинный нож убийцы, а потом клочок таинственного пергамента, упакованного в прозрачные пластинки, совсем преобразился и засиял, будто надраенный медный самовар.

Закончили они выступление, можно сказать, на бис под благосклонные взгляды архиепископа Илариона. Владыка не скрывал своих симпатий и не удержался от благодарственных восклицаний, когда Ковшов в деталях пояснил, как были обнаружены потайной ход в склепе, секретный механизм двойного дна, и высказал версию о криминальных расхитителях гробниц, совершивших преступление и скрывших следы вместе с телом монаха. Посветлело лицо и у Кравцова, который, выслушав доклад, почти не задавал вопросов Ковшову а, наоборот, пожелал оказать помощь следствию, чем до обид задел Игорушкина.

Когда слово попросил архиепископ Иларион, Ковшов и Шаламов слегка расслабились. Владыка как особа официальная и лицо высоко интеллектуальное только с полчаса расточал эпитеты и признание прокурору республики, «самому снизошедшему до сих его земных хлопот, не посчитавшись с отпуском». Потом дошла очередь до Николая Петровича Игорушкина принимать благодарения. А когда архиепископ обратил свой взор на Колосухина… затем на «благостный край сий и мирскую паству», Шаламов, перетаскав с фарфорового блюдца все пирожные, дважды обновлённые заботливой Ирэн, и изрядно заправившись горячим чайком как лицо, пострадавшее от нервных передряг, принялся подрёмывать и сползать со стула. Ковшову, ранее простившему приятелю минутные слабости, теперь приходилось следить за ним, чтобы тот окончательно не сконфузился, и он нашёл себе занятие – время от времени пощипывать криминалиста, но от всей души.

Навострил Данила уши, только уловив в словах архиепископа заинтересовавшую его информацию, а говорить тот начал наконец-то по существу: о подземелье кремлёвских укреплений.

– Я ведь не просто сюда был направлен в качестве ссылки, – внимательно взирал на Кравцова архиепископ Иларион. – Озадачил меня сам Патриарх Светлейший поручением особым, значимым. Задолго до моего назначения в эти края беспокоили Его Святейшество предшественники мои сообщениями о проделках злодейских, воровских в монастырях, храмах церковных, в городище самом, где, ведомо вам, конечно, расположены самые ценные соборы наши, Троицкий и Успенский. Соборы эти до сих пор властью государевой епархии не возвращены, и, хотя в Успенском блюстить стали относительный порядок, оба они совершенно безнадзорны, беззащитны от расхищения и корыстного глаза. А Троицкий собор вообще изгажен и заброшен, используется под склад рухляди. Худшего богохульства не выдумать!

– Николай Петрович. – Кравцов обернулся к прокурору области. – Действительно, бесчинствуют бандиты? Много таких краж регистрируется?

– Не о том хотелось мне сказать, – перебил Кравцова архиепископ. – Речь я веду о другом. Беспокойство моё в следующем. Замечены были попытки злодейские проникнуть в подземелья храмовые, обнаруживались из года в год подкопы в монастыри, не охраняемые никем, в соборы. Наглядный пример сегодняшний. Рыщут воры в подземельях кремля, тревожат гробницы в склепах, разоряют захоронения древние, усыпальницы церковных людей. А ведь в подземельях Успенского собора покоятся останки всех владык епархии здешней, почивших в родной земле! Тревожат их прах греховодники! Сеют в сердцах верующих боль великую! И боль эта копится, бедой может обернуться злодейство подземельных воров!

– Факты эти нетерпимы, – обвёл прокуроров пристальным взглядом Кравцов. – Я с вами согласен, владыка. И со своей стороны обещаю, что мы примем все меры к тому, чтобы их пресечь. Обеспечим раскрытие этого преступления, я его возьму на свой контроль. Виновные понесут ответственность, и суд организуем выездной сессией. На глазах народа будем судить злодеев.

– Премного благодарствую, Борис Васильевич, – склонил голову архиепископ.

– А скажите мне, пожалуйста, уважаемый владыка. – Кравцов подпёр подбородок ладонью, – последние раскопки археологов в Успенском соборе были инициированы Патриархом не с этой целью? Действительно имелись серьёзные основания считать, что усыпальницы разорены, а одежды и ценности с останков захороненных епископов разворованы?

– Причины раскопок мне достоверно неведомы, а наговаривать зря не желаю, – помрачнев, ответил архиепископ Иларион. – Скажу точно, последнее время Успенский храм превращён безбожниками в позорное место всяческих выставок и игрищ, затоптали, затерзали его туристы праздные. В конце же зимы тысяча девятьсот семьдесят третьего года под неусыпным присмотром местного КГБ древние усыпальницы архиереев вскрыли. Археологи или учёные из столицы то были, в епархию нашу не сообщалось. Полагаю, не ведал о том Его Святейшество, иначе не допустил бы он неслыханное кощунство и издевательства, которые учинены были над прахом несчастных. После того как с останков почивших напрочь содрали имевшие ценность предметы, те люди лишили их даже облачений, сложили в фанерные ящики и набили ими один из трёх сохранившихся склепов. Чего искали власти? Чем интересовались посланные ими приспешники? Не могу даже догадываться. Ибо разум мой не способен справиться с таким надругательством, но душа ропщет!

Архиепископ Иларион смолк на минуту-другую, продолжил, горько досадуя.

– Могу предположить, не затеяно ли сие было ради останков двух грузинских царей, хранившихся в тех же подземельях? Их ведь удостоили более почётной участи. Оставили в прежних дубовых гробах, хотя тоже полностью раздели.

За столом нависла напряжённая тяжёлая тишина.

– А мне приходилось читать где-то, – вдруг подал голос всё это время не проронивший ни слова Колосухин, – будто искали какую-то ценную историческую реликвию. Золотой крест или посох древнего архиерея времён Степана Разина. Вроде сомневались учёные, здесь ли захоронена та неординарная личность или всё вымысел?

– За этим золотым крестом и охотились, видно, криминальные кладоискатели? – тут же подхватил Игорушкин, поощрив догадку заместителя взмахом руки. – Разин архиерея тогда с колокольни сбросил. А захоронили его у нас, в Успенском соборе.

– Злодеяние сие разбойники учинили над митрополитом Иосифом, – согласно кивнул архиепископ Иларион. – В книге священника Благонравова, изданной в вашем городе в тысяча девятьсот втором году, доподлинно писано, что возвели святителя на раскат и оттуда сбросили вниз по приказу сподручного Разина, разбойника Васьки Уса. В соборную ризницу положили золотой крест убиенного, украшенный жемчугом, яхонтами и восточным хрусталём. Ни золотого креста, ни посоха, которым Спаситель разгонял бунтовщиков, столичные раскопщики не нашли. Однако, разорив погребение епископа Иоанна, умершего в тысяча девятьсот двадцать втором году, они обнаружили осеняльный крест с длинной рукоятью, чеканный, обложенный серебряной басмой. Этот крест и был объявлен крестом убиенного Иосифа.

Архиепископ горько вздохнул и закончил:

– К сказанному мне добавить нечего. Злая шутка то была или злодейский умысел? Пусть потомки гадают.

– Но ведь вскрытием усыпальниц занимались и сами здешние архиереи? – снова скромно подал голос Колосухин. – На архиепископа Любарского даже в Синод доносы посылались чиновниками местными. Жаловались, что ломал тот надгробия архиерейских усыпальниц, разорял могилы. Он ведь и повредил тогда гробницы грузинских царей!

Кравцов и Игорушкин с любопытством уставились на заместителя.

– Может быть, это и послужило причиной вмешательства археологов? – смутившись, быстро закончил тот.

– Наш Антоныч-то, глянь! – Шаламов, бросивший дремать, лишь речи пошли о подземелье, толкнул ногой под столом Ковшова. – Подготовился к совещанию. Литературку краеведческую всю ночь ворошил небось?

– Знать надо, – шикнул на него Ковшов. – Такой литературы не найти. К тому же за ночь только студенту можно к английскому подготовиться.

– Да-да!.. – восхищённо поцокал языком криминалист. – Открываются скрытые таланты! Грузите, Шура, апельсины!

– А вы, глубокоуважаемый Виктор Антонович, на досуге-то не с Иоанном Саввинским[10] беседы ведёте? – улыбнулся лукаво архиепископ Иларион.

– Он у нас университет имени Михайлы Ломоносова закончил! – вступился за заместителя Игорушкин. – Это, я скажу, не нынешние институты.

– Кладезь науки, – милостиво согласился архиепископ. – Однако глубокочтимый Виктор Антонович, наверное, имел в виду Платона?

Колосухин закивал.

– Незаурядной личностью слыл архиепископ Платон, в миру Пётр Любарский, – продолжил архиепископ Иларион, – много сил и здоровья потратил на улучшение состояния церквей и духовенства. Справедлив был, но суров. А освидетельствовал он гроб митрополита Сампсона для подтверждения его святости и нетленности, а не корысти ради. Сампсон митрополитом служил во времена императора Всероссийского Петра Великого. Прославился и почести заслужил тем, что личной отвагой и мужеством прекратил бунт в городе в то время, как воевода Ржевский в курятнике прятался, где и был убит толпой бунтовщиков. Главным же памятником жизни Сампсона служит до сих пор величественный Успенский собор, который он воздвиг, несмотря на бедствия и лишения. И горел храм, и рушился свод его, и денег не хватало, однако ничего не остановило митрополита. Сам Пётр Великий, когда посетил город за три года до своей кончины, молвил императрице на молебне: зри, мол, прекрасное здание сие, во всём государстве моём нет такого лепотного храма. Не щадил жизни пастырь Сампсон ради Отечества.

Архиепископ Иларион сверкнул очами из-под лохматых бровей и проговорил, глядя на Колосухина:

– Ради того, дабы облобызать десницу святого тела Сампсона, и вскрыл Платон через девяносто лет гробницу его. В рукописи, составленной ключарем кафедрального собора Кириллом Васильевым, жившим в те времена, записано, что одежды в липовом том гробу лежали нетронутыми, а тело тлению не было подвержено.

Кравцов, дослушав архиепископа до конца, поднял руку, не отрывая локоть от стола, будто прося слово:

– Мне не хотелось бы, чтобы у вас, владыка, сложилось мнение, будто сотрудники прокуратуры в своих вопросах к вам высказали сейчас некоторое недоверие работникам церкви.

– Отнюдь, – поклонился архиепископ Иларион. – Я не склонен этого и подумать. Наоборот, проникся их участием к моим заботам и готов поделиться некоторыми сокровенными знаниями, коими располагаю. Теперь, когда и мне ведомо, что произошло в склепе, полагаю, мои сведения помогут вам изобличить злодеев.

При этих словах Ковшов напряг всё своё внимание, а Шаламов даже придвинулся к столу и высунулся, чтобы лучше видеть архиепископа, которого ему заслонял тоже насторожившийся Колосухин.

– Помощник мой, как его изволили здесь величать отцом Ефимием, – монах по особым поручениям при Его Святейшестве. Прибыл он сюда с единственной целью – помочь мне пресечь тайные попытки неизвестных греховодников проникнуть в подземелье кремля, извести их ухищрения разорить усыпальницы и гробницы древние. О его истинных планах неведомо никому. Для остальных он – ревизор столичный…

Архиепископ не договорил. Резко отворилась дверь, и в кабинет влетела Ирэн. Ни в кои веки такого себе она не могла позволить, чтобы без стука.

– Николай Петрович! – не извиняясь, выпалила секретарша. – Возьмите трубку!

Игорушкин грозно глянул на подчинённую и уже готов был грянуть громом, но что-то его остановило.

Секретарша, опережая его, сама добежала до аппарата, стоявшего на столе прокурора области и вмиг доставила его по назначению, протянув трубку.

– Спасибо, – буркнул Игорушкин и приник к телефону.

Ему что-то возбуждённо кричали с другого конца провода. Игорушкин слушал, не перебивая, наконец положил трубку на аппарат.

– Борис Васильевич, – нагнулся он к прокурору республики. – Моих срочно в КГБ требуют. По этому делу. Вы разрешите?

– Ну вот и зашевелились в подземелье, – поднял глаза на Ковшова и Шаламова Кравцов.

В подземелье

Игнашка с выпрыгивающим из груди сердцем и перекошенным от боли и страха лицом, задыхаясь, едва поспевал за Кирьяном. Рожин то и дело специально или ненароком резко дёргал поводок, натёрший уже до крови тонкую шею подростка, и Игнашка тыкался головой вперёд, как ягнёнок, изо всех сил стараясь удержаться на ногах и не свалиться. Один раз он уже испытал, чем это грозит, и теперь страшился до смерти повторения. Однако ему опять не повезло – споткнулся, не сориентировавшись в темноте, неловко упал от жестокого внезапного рывка верёвки; Кирьян, не заметив, проволок мальчугана несколько метров по узкому туннелю подземелья и остановился, только услышав сдавленный хрип за спиной. Кричать подросток не мог, поводок сжал ему горло. Кирьян заматерился, привалился огромной спиной к каменному своду, сел на корточки и забренчал в колокольчик, который ему загодя дал Мунехин для особых случаев.

Цепочка людей, медленно продвигающихся в подземелье, остановилась.

– Что там у вас? – донёсся спереди глухой голос Мунехина, ведущего кладоискателей.

– Твой поганец что-то артачится, – ответил ему, сплюнув тягучую слюну Кирьян. – Или задохся совсем.

– Сынок! Ты как там? – крикнул в туннель Мисюрь, развернул фонарик и зашарил им в глуби подземного лабиринта, лучом света отыскивая мальчугана в кромешной тьме.

Первым попалась в свет фонаря перекошенная от частого дыхания серая рожа Хряща, он задыхался и ловил воздух часто, как рыба, с выпученными глазами. Пользуясь вынужденной остановкой, Хрящ тут же сел на пол, упал на спину и раскинул в изнеможении руки. Следующим был Ядца, жирная морда толстяка обливалась крупными каплями пота, заливающими рубаху на груди и спине. Он то ли по-поросячьи хрюкал, то ли так дышал со скрипом, но вида не подавал, лишь присел на корточки, чтобы не заслонять свет фонарику. Рожин ещё чуть отступил к стене, но мальчугана увидеть не удалось. Тёмная неподвижная масса-кучка пласталась на полу. Возле неё бегали, пищали тёмные зверьки.

– Сынок! – снова громко позвал Мунехин и дёрнулся вперёд всем телом. – Игнашка!

– Стоять! – заорал Кирьян. – Стой, тебе говорят!

Мунехин привалился к стене, замер.

– Здесь твой змеёныш. Отлёживается. – Рожин ткнул в тёмную кучку металлическим крюком, она зашевелилась; тем же крюком он отогнал зверьков.

– Сволочи! Если что случится с пацаном, заведу вас в такие углы, сдохнете все!

– Ты полегче там.

– Богом клянусь! Крысам достанетесь!

– Никто твоего сосунка не трогал. Сам хилый такой. Дышит на ладан. Кормить лучше надо.

– Игнашка! Сынок!

– Здесь я, папа, – подал наконец слабый голос мальчуган.

– Ты не потерял свисток, что я тебе оставил?

– Нет.

– Когда устанешь или плохо что, свисти! Я же тебя просил?

– Хорошо.

– Слушай, Кирьян, – позвал Мунехин. – Мы же с тобой договорились.

– Чего это?

– Ты за пацана моего в ответе.

– Сказал тебе, жить будет.

– Ты поводок-то сними с него.

– А сбежит?

– Куда ему тут деться? Он ничего не знает. Тут сунься куда, враз или яма, или ловушка. Вилы даже встречаются. Я сыну не враг.

– За поводок не проси.

– Повяжь верёвку ему на пояс. Задохнётся – вам не жить!

– Ты мне не грози.

– Освободи шею пацану, Богом прошу.

– Ладно. Успокойся. Я его за ногу… Иди сюда, сопляк.

Рожин ощупал подползшего к нему мальчугана, затянул верёвку двойным узлом на ноге, зло хмыкнул:

– Теперь ты у меня, как тот юнга у Сильвера.

Игнашка зыркнул на бандита глазами, готовый укусить.

– Весь в отца пошёл, гадёныш, – толкнул Кирьян его ладонью в лицо, крикнул Мунехину:

– Передохнём минут пять.

– Некогда. Идти ещё да идти.

– Куда спешить-то? Ты же сказал, дорогу с закрытыми глазами найдёшь?

– Найду. Только путь длинный. И здесь не лес да поле.

– А мы не торопимся.

– Задохнутся твои помощнички. Подохнут, не добравшись до кладов.

– Это кто сказал? – поднял голову Хрящ. – Ты на кого, падла, катишь?

– Лежишь уже. Ноги-то не держат.

– Здесь прохладнее.

– Вот так и засыпают, отравившись. Кислорода-то тю-тю. Здесь гнилостных газов столько, что каждому за глаза. Подымай их, Кирьян!

– Чего-то ты добренький!

– А я подохнуть с вами не хочу. Минут через десять поворот будет, а там местечко есть с притоком свежего воздуха с поверхности. Там покурите.

– Подъём! – заорал Рожин.

Цепочка подземных путников: Мунехин, согнувшийся в три погибели впереди с прыгающим лучом фонарика, Хрящ, всё ещё стоявший на коленках, не в силах стать на ноги, Ядца, переваливающийся тяжко, как утка, звучно кряхтел, подпирающий спиной свод подземелья Рожин и мальчуган на верёвке, – медленно двинулись по узкому туннелю. Мисюрь, осторожно выщупывающий дорогу, ни на секунду не переставал думать о Донате. Он ещё раньше в перебранке с Рожиным уловил назидательную фразу Кирьяна о том, что Донат упрятан в подземную ловушку, и, согласившись вести бандитов к тайнику с драгоценностями, принял решение вести их от угловой башни, где неподалёку от спуска в подземелье был хорошо известен ему развороченный каменный мешок. Может, там прячут сына?

Мисюрь обнаружил то страшное место в давние времена, когда промышлял ещё с Лавром, отыскивая в подземельях кремля пути к драгоценностям не признанной Русью царицы Марины. Лавр рассказывал, что в древности особо верующие принимали обет и удостаивались чести быть замурованными живьём в такие каменные мешки. Оставляли лишь небольшие отверстия затворникам для пищи и воздуха, а когда те умирали, замуровывали их навеки. Мисюрю это было известно ещё от Стеллецкого, но он не перебивал Лавра, зная и другое. Нередко в каменные мешки помещали врага или преступника за великое злодеяние, а то и тайного узника. Но этим пищу уже никто не носил и для воздуха отверстия не оставляли.

Мисюрь и Лавр каменный мешок тот тогда разорили полностью, но следов драгоценностей Марины Мнишек не нашли, под их кирками развалились полуистлевшие кости человеческого скелета. И кто был тот узник, осталось для них вечной тайной. Лавр отметил в заветном пергаменте, доставшемся ему от прадедов, тот тайник жирным крестиком и огорчился. Но тогда они только начинали совместные поиски и впереди их ждало множество таких неудач и огорчений. А у Лавра ещё целы были обе руки и крепкие ноги держали могучее тело. Он не думал, не гадал, что скоро едва не погибнет под завалом. И, конечно, не подозревал о том, что настанет время, и его в подземных поисках сменит зеленоглазая жена Мисюря, которой из-под земли однажды выбраться живой не удастся, хотя удача улыбнётся ей перед самой смертью бесценной короной непризнанной царицы.

Вот к тому помеченному в пергаменте когда-то Лавром разорённому каменному мешку и вёл бандитов Мисюрь. Тайника не было, но в стенах остались крючья, к которым в древности подвешивали узника цепями. Не на них ли теперь мучается его Донат? Вот что запало в голову Мисюрю. Крутился же возле Рожина Пашка Дубок. Этот юнец – проныра известный! Не раз гонял его Мисюрь от лазов и спусков в подземелья кремля. Мог и проследить за ним, мог и сам добраться со своей кодлой. А теперь выдал все секреты этим бандитам, дорогу указал. Надеялся Мисюрь выручить сына.

За поворотом, как и предупреждал Мунехин, воздух заметно посвежел, чувствовалось его движение, и сразу непонятно куда подевалась духота, исчезла испарина с лиц, спокойнее забились сердца. Мисюрь скомандовал свистком остановку, и все повалились с ног. Даже Рожин, не подававший признаков усталости, и тот присел, тяжко переводя дух. Мисюрь выключил фонарик.

– Дай свет! – заорал отчаянно Хрящ. – И так как в могиле!

– Зачем выключил? – подал голос и Ядца.

– Тише! – прикрикнул на своих Рожин. – Беречь батарейки надо.

– Взяли же с собой про запас! – снова взвился Хрящ.

– Закрой глаза, будто спишь, – только и ответил ему Рожин, и больше никто не посмел возражать.

В гнетущей тишине и кромешной тьме, не двигаясь поначалу, каждый приходил в себя от изнурительного перехода по узкому туннелю подземелья. Когда очухались под лёгким дуновением потока свежего воздуха и задышали спокойнее, начали шевелиться. Рожин ткнул рукой в одну сторону, в другую, былой тесноты в пристанище не ощущалось. Он включил свой фонарик, обвёл жёлтым лучом пространство вокруг себя. Они находились на полу небольшого просторного помещения квадратной формы, где можно было свободно перемещаться, не мешая друг другу, всем пятерым. Как ни шарил он лучом света по своду, источника поступления воздуха не нашёл.

– Здесь и жить можно, – мрачно сплюнул он под ноги.

Никто не оценил его юмора.

– Далеко до короны ещё? – спросил он Мунехина.

Тот неопределённо пожал плечами:

– Как идти будем.

– Отдышимся, побежим.

– Тогда скоро.

– Дальше пойдём в другом порядке.

– Мне всё равно.

– Я с сосунком за тобой. Хрящ следом, а Ядца замыкает. Поняли все?

– Я последним не хочу. Тут крысы бегают, – подал голос толстяк. – Того и гляди, вцепятся в ноги.

– Возьми крюк, – сунул ему своё металлическое орудие Рожин. – Мне он не понадобился. Где ты крыс видел?

– Я их чую. Мальчишку вон допекают. Под ногами пищат. Слышал, Хрящ?

– Я одну тесаком задел, – поднял вверх свой ножичек Хрящ. – Здоровенная, думал, кошка.

– Откуда здесь кошки? – хмыкнул Ядца. – Если и были, их давно сожрали эти стервы. Дай мне пацана, Кирьян. Пусть он последним будет.

– Сказано тебе! – рявкнул на толстяка Рожин. – Крысы от переднего шарахаются. До тебя не доберутся.

Ядца, понурившись, примолк. Рожин переместился поближе к Мунехину, но Игнашку к отцу не подпустил. Сам поманил Мисюря к себе и выключил фонарик.

– Пока лежим здесь, скажи, чтобы эти поганцы не слышали, как же ты сам эту корону царскую из тайника не упёр? Говорил, что искал столько лет, подземелье всё облазил со стариком тем да с женой и вдруг отказался брать? Не пойму я.

– Если враз не понял, то и сейчас не поймёшь, – хмуро бросил Мунехин.

– Я тебя рукой не тронул. – Рожин сплюнул, – а ты, видать, не вразумел?

– Разные мы люди с тобой.

– Это чем же мы разные?

– Бандиты вы!

– А ты, значит, лучше?

– Я людей не граблю. Не убиваю.

– А воруешь?

– Чего я украл?

– Небось с Лавром-то золота здесь накопали в церковных подземельях? Не зря ты сюда от Стеллецкого рванул. Знал, где клады прячут.

– Искали мы корону одну. У Лавра и был листок тот с чертежом, который я отцу Ефимию отдал. Говорил же. Листок древний, от прадедов ему достался. Лавр за ту корону здоровья лишился. А я жену загубил. Ей хотел корону ту достать из-под земли. Да Господь рассудил иначе. Грешники мы все великие!

– А корону ты видел? Не врёшь?

– Видел. Только в руках не держал.

– Это как же?

– Десять раз тебе повторять?

– А тебе не убавится. Всё равно лежим.

– Корона в тайнике была. И сейчас там хранится.

– Что за тайник?

– А мешок каменный.

– Это что же?

– Увидишь скоро, если не знаешь.

– А ты расскажи.

– Скелет там в камне замурован. И решётка его держит. На черепе корона.

– Это кто же? Сама Мнишек?

– Мнишек в столице умерла. Её, когда поймали, к царю в Москву в клетке привезли вместе с любовником. Любовнику башку напрочь, дитё Марины малолетнее тоже при народе казнили, чтобы бунтов новых не затевал, а Мнишек – в темницу. Там она и задохлась.

– А корона как же?

– Лавр рассказывал, что, когда в кремле у нас Мнишек с любовником своим пряталась, казак тот, ейный ухажёр, ещё одну бабу завёл, молодую да краше. Эта молодуха втайне, милуясь с казаком, корону ту любила примерять, а Мнишек их застукала. Вот и запрятала свою соперницу в каменный мешок под землю, чтоб неповадно было, и корону ей на голову надела.

– Не пожалела, значит?

– В гневе, видать, была. Баба крутая, недаром на двух Дмитриях венчалась. И обоих пережила.

– А вот любовник её подвёл!

– Это как водится…

– Сказки всё это.

– Лавру дед рассказывал, а ему другой дед. А тому… А тому – сам стрелец, который любовника того пленил вместе с Мнишек, когда они из кремля бежали по речке. Ему же пергамент тот достался, где начертан тайник был.

– А чего ж ты карту монаху отдал? Не жалко?

– А зачем она мне? Дорогу к тайнику я и без неё знаю. Иначе не вёл бы вас.

– И короны тебе не жаль?

– Проклятие на ней.

– С чего это ты?

– Понял я. Только слишком поздно. Когда добрались мы с Марией наконец-то к тайнику, мне Лавр вспомнился. И тогда, когда Мария к решётке за короной сунулась, я не верил, что добыли мы жар-птицу. Так и случилось…

– А что Лавр? Чего вспомнил-то его?

– Лавр многое перевидал. Сколько ему жить досталось, люди не живут. Кладоискателей он знал и истории про них рассказывал. Раскопал один такой золото в кладбищенской часовне…

– С покойника, значит?

– А клады, они только от покойников и достаются. Или покойники за ними сами приглядывают.

– Ты с ума-то не сходи.

Мисюрь только хмыкнул мрачно.

– Вот и я не верил, как тот, унёсший золото из гробницы домой. Как в дом внёс, так вся семья тяжким мором пошла. И родители, и жена полегли и до детей смертушка добираться начала. Кладоискатель тот отнёс золото в церковь, на него храм кладбищенский выстроили. Господь и простил грешника. А я вот поздно поверил и сгубил Марию.

– Как же засыпало её?

– Я и сообразить не успел. Схватилась она за решётку, вроде как за короной потянулась, и обвал случился. Она вниз полетела. Там, видать, ловушка была. А сверху песок посыпался. Откуда ему быть? Везде камень… Откопал я её, да не дышала уже.

– И ты корону…

– Проклял я ту корону! Там же и проклял, пока жену откапывал.

– Там и осталась?

– Корона-то? Там. Где же ей быть. Сидит на черепе скелета воровки той.

– Значит, там…

– Была…

– Стращаешь меня?

– Ты не малец какой, чтобы тебя пугать. Думай сам. Доната мне верни, а корону забирай, если не боишься. Отведу. Я же листок тот, карту стрельца, отцу Ефимию отдал. Думал, вернул свой долг. Снял проклятие. Ан нет. Ты за карту ту сгубил безвинного Ефимия. Сам себе судьбу выбрал.

– Ладно, – мрачно сплюнул под ноги Кирьян. – Перевели дух. Веди да помалкивай.

– А мне что? Ты решай. Слово держи за сына.

– Сделаешь своё дело без обмана, получишь живыми обоих. Моё слово – кремень.

По закрученной спирали бытия

Шофёр дежурил в «Волге» у подъезда. Они прыгнули на заднее сиденье, и машина рванулась с места.

– Шеф прозвонил? – коротко спросил Ковшов.

Нафедин кивнул.

– Знаете куда?

Нафедин кивнул.

– Хитёр, однако, наш архиерей, а, Данила? – Шаламов озабоченно тёр затылок.

– Мудрён.

– Хитёр… Выслушивал, выведывал у нас все обстоятельства… Похлопал даже. А вопросики какие подкидывал? Это ему скажите! То поясните! «А что вы по этому поводу думаете?»

– Будь ты на его месте…

– Хитёр. Теперь станет из нас верёвки вить.

– Не понял?

– Ну как? Про то, что монах Ефимий – его секретный агент, его порученец, он в самом конце раскололся. Когда мы ему все, как на блюдечке, свои карты выложили!.. А ведь чуял я!..

– Какие карты, Михалыч? У нас, кроме версий и догадок, нет ничего.

– Не верю я, что он всё нам выдал.

– Да мы и не дослушали. Я по голосу в телефоне Марасёва узнал. Точно, Серков что-то важное обнаружил. Видел, как шефа повело?

– Кравцов дослушает. Только голову в заклад – ничего толком архиерей уже не скажет.

– Это почему?

– А то, что лукавит архиерей!

– С чего ты взял?

– Уловил, как он закрутился от вопросиков Колосухина?

– Ну?

– Ничего вразумительного и не ответил. Так, начал головы морочить баснями, разных ключарей да священников приплёл. Вспомнил епархиальные записки!.. Грузите апельсины бочками! Нашёл лохов.

– Михалыч, не вижу логики.

– Логика тебе нужна? Я тоже мал-мал интересовался в детстве всякой всячиной. Особенно, когда в институте учился.

– Ну и что ты вспомнил?

– А то, что церковники завсегда сами за кладами да драгоценностями в древних усыпальницах и подземельях рыскали!

– Факты, Михалыч, факты?

– Они монастыри и соборы строили, сами в них тайники и подземные ходы мастерили. На случай нападения врагов, пожаров, другой беды. Чтобы хранить в тайниках казну церковную и ценности монастырские. Кто кроме них знал, где всё это прячется?

– Это косвенные, так сказать, улики…

– Есть у меня и прямые. Ты думаешь, откуда вся история кладоискательства на Руси пошла? Кто первым в Московском кремле рыться начал?

– Не имею понятия. Не читал нигде.

– А мне подвернулась книжечка… Дьяк!

– Случай…

– Нет уж, позволь! Тебе, конечно, известно, что во времена несовершеннолетия Петра Первого государством правила его сестра Софья?

Ковшов флегматично пожал плечами, промолчав.

– Вот она и снарядила дьяка Большой казны Макарьева в подземный Кремль. Тот, согласно доносу пономаря церкви Осипова, прошёл подземными ходами через весь Кремль и обнаружил там две палаты, заставленные сундуками до самых сводов. Софья якобы приказала сундуки те не трогать, а на двери палат навесить замки. Откуда Софья узнала про деньги в сундуках, неизвестно, но было это в тысяча шестьсот восемьдесят втором году, когда она села на трон и ей деньги были нужны, чтобы подкупить духовенство и стрельцов.

Шаламов перевёл дух и продолжил:

– Когда взбунтовавшуюся Софью Пётр Первый упрятал в монастырь, Осипов не унялся и вновь подал донос про тайник и сундуки с золотом. Донос тот император лично поручил проверить незамедлительно. Распоряжение его было передано московскому вице-губернатору, он дал Осипову арестантов для поисков и архитектора для наблюдений за работами. Пономарь возился долго, спуск в подземелье оказался замурован, а когда стену пробили, всё подземелье было залито водой из родника. Пришлось думать, как эту воду спустить, но, найдя решение этой проблемы, Осипов с арестантами упёрся в каменную преграду. Пробив и эту преграду, раскопщики упёрлись в материк.

– Досталось пономарю от Петра?

– О том не упоминалось. Но Осипов через десять лет во второй раз, уже после смерти Петра Первого, предпринимал попытку найти тайник с сундуками, а потом через два года в третий раз обращался с прошением о розыске золота…

– Ну и?

– Умер дотошный пономарь.

– Так и не нашли те сундуки? – Даже Нафедин, с интересом слушавший Шаламова, не удержался и подал голос.

– Не нашли. Разговоров в учёном мире по этому поводу много было и до революции, и после. Предпринимались и попытки отыскать тайник с сундуками в подземельях Кремля. Только пустое занятие. Как в воду канули!

– Чудно! – удивился Нафедин. – А чего же сейчас их не ищут? При нашей технике-то? Сквозь стены и землю металлоискатели золото улавливают. Других приборов уйма!

– А кто вам сказал, что не ищут, Михал Палыч?

– Ну ты же, Михалыч? Только что!

– Я этого не говорил, – насупился Шаламов. – Откуда мне знать? Теперь это дело государственной важности. Может, и отыщутся сундучки-то.

Шаламов поёрзал на сиденье, толкнул локтём Ковшова и шепнул ему:

– И у нас вот монах кладоискательством занялся. А не государство. И сломал себе шею.

Коварство мертвецов

Подбираясь к порушенному тайнику в стене, Мисюрь облегчённо перекрестился, не доходя, почувствовал: каменный мешок пуст, значит, Донат его жив, здесь бы ему не протянуть. Долго они добирались. Две крысы шарахнулись от него под лучом фонарика, пустые крючья в стене зловеще чернели клыками, под ногами трещали остатки костей скелетов. Мисюрь отшатнулся назад, едва не наступив на череп, зияющий пустыми глазницами.

– И ты трясёшься! – злорадствуя, хмыкнул за его спиной Рожин. – А корчит тут из себя!

– Смерть, она никого не радует.

– Будто?

Игнашка, отойдя от Рожина, прижался к отцу, тот нагнулся. Поцеловал сына в холодное, мокрое от слёз лицо, в глаза, в нос, прижал голову к себе.

– Отвернись, сынок. Не смотри.

– А где здесь ловушки-то? – озирался Рожин, включив и свой фонарик.

– Побереги свет-то, – напомнил Мунехин. – Понадобится ещё.

– Ты мне ответь, – не слушал тот.

– Я не строил. Не было нужды, видать.

– Что же? Не было ничего при мертвяке?

– Почему? Было.

– Что? – втиснулся между ними приблизившийся Хрящ.

– Цепи были.

– И только?

– А что ещё?

– Ну как чего? Золотишко? Деньги? Вещички древние? – Хрящ таращил на Мунехина злые глаза. – Прибрал, наверное, а теперь морду воротишь?

– Хрящ! – оттолкнул подручного Рожин. – Хватит лаяться.

– Я гляжу, снюхался ты с евреем, Кирьян! – Хрящ не унимался. – Разговорчики ведёшь за нашими спинами. Гляди, он тебя первым в ловушку какую и сбросит.

– Заткнись, дурило! – двинул Рожин Хряща так, что тот отлетел к стене, Мунехина тоже толкнул вперёд. – Веди давай!

– Передохнуть надо, – не согласился Мисюрь. – Здесь ещё воздух свежий достаёт. Дальше будет хуже. У меня там ни один факел не загорался.

– Это что же? Опять колдовство какое?

– Кислорода недостаточно.

– А дышать как? – Хрящ забыл про обиды.

– Терпеть будешь, – оттолкнул его снова Рожин.

– И ещё! – повернулся к Рожину Мунехин. – Предупредить всех желаю. До тайника с короной здесь рядом. Но путаница большая с ходами начнётся. Будут повороты. Два или три. Несколько разветвлений. Вроде лабиринта. В тупик можно, не зная, угодить. Поэтому и отыскать тайник этот тяжело было. Есть и ловушки. В ямы запросто свалиться можно. И не заметишь.

– Ты куда нас завёл, сволочь?! – завизжав, кинулся на Мунехина с ножом Хрящ. – Живыми под землю упрятать!

Рожин больно ударил Хряща, как собаку дворовую, в нос ногой. Тот, взвизгнув, отлетел к стене, упал, размазывая кровь по лицу.

– За что?

– Не бесись! Я паники не допущу. Сам раньше убью.

– Да он же нас сейчас!..

– Молчать! – Рожин осветил лицо Мунехина фонариком, вгляделся, словно впервые увидел.

– Убежит он от нас, Кирьян, – скулил Хрящ, корчась от боли. – Падлой буду, убежит. А нас в ямы. Сдохнем все.

– Мне ваша смерть ни к чему, – тихо сказал Мисюрь, не опуская глаз и не моргая. – И так перед Господом Богом в крови по колено. Господь сам решит, чему быть.

– Что предлагаешь? – опустил фонарик Рожин.

– Верёвками надо связаться.

– Один упадёт, другого потащит за собой. Это не дело.

– Тогда идите за мной тихо, друг за другом. Если свистком команду подам, – всем стоять, спереди опасность, не двигаться, ждать моего голоса, что бы ни случилось. Замыкающий пусть тоже фонарик включит. Светить вверх.

– Слышал, Ядца?

– Тут я.

– Тогда пошли.

И цепочка людей, ковыляющих друг за другом почти вплотную, медленно двинулась с места. Повороты следовали один за другим, Рожин, шевеля высохшими губами, пытался считать. Первый прошли, сделали двадцать шагов, повернули направо, сделали ещё тридцать пять шагов, повернули опять направо… Это что же? Петля начиналась какая-то? Дышать стало трудно, не хватало воздуха; Рожин чуял, как за спиной задыхался Хрящ, он хватал воздух с шумом и выдыхал тяжело, даже постанывал. Через сорок шагов повернули налево, ещё пятьдесят прошли, идущий впереди Мунехин осветил туннель, уходящий от них в сторону.

– Вилка, – глухо сказал он то ли себе, то ли обратил внимание Рожина. – Первая.

– Говорил, два-три поворота, а я уже сбился считать, – буркнул Кирьян.

– Забыл. Не упомнить всё.

– Так и в тупик недолго.

– Подходим.

Они прошли ещё один поворот направо, потом… Потом Рожин сбился, считая шаги и отгоняя разные мысли, бегающие в голове; через каждый шаг, попискивая, выскакивали из-под ног крысы. Он бросил считать и шаги, и повороты, следил только за спиной Мунехина. Гулко колотилось сердце, пытаясь выпрыгнуть. «Сдохнет здесь Хрящ! Не выбраться ему отсюда, – ужалила Кирьяна шальная мысль. – А с другой стороны, кому Хрящ нужен? Конченый гад. Сдохнет, только руки развяжет. От жирного ещё бы избавиться! Ядца не из тех, от кого легко отделаться! Но корона-то одна! Не распилить на двоих!»

Кирьян даже оглянуться хотел назад, будто ощутил спиной змеиные глаза соперников, но сдержался.

Легат в столице нежится. Жиреет после больницы. Откармливают его там. Оглаживают. Дантист вокруг него носится с блюдом. Сухарики диетические подаёт. Винцо красное наливает. Ждут не дождутся небось их возвращения. Да и не их возвращения вовсе ждёт Легат. Он заждался его, Кирьяна, с драгоценностями подземелья. А друг его, который глазки строит, за спиной отраву припас. Дантист заждался Ядцу с Хрящом. Вот такой расклад. Только не дождутся ничего оба! Не такой дурак Кирьян, чтобы под землёй пластаться, крыс кормить, а корону смердящему паразиту нести! Станется с него и того, что не сдох в больнице!..

Рожин ткнулся в спину остановившегося Мунехина, все мысли вылетели вон из головы.

– Ещё вилка, – посветил в чёрную пасть раздваивающегося туннеля Мисюрь и шагнул направо.

– Кружим всё-таки? – вырвалось у Рожина.

– Сейчас совсем дыхалку сбивать начнёт. Готовься, – не обернувшись, бросил через плечо Мисюрь, убыстряя шаги.

– Терпимо.

– Считай, пришли.

Рожин, оттолкнув Мунехина в сторону, включил свой фонарик и двинулся вперёд сам, про всё забыв. За ним, тяжело дыша, рванулся Хрящ. Светя ему в затылок, следом пыхтел Ядца, пытаясь оттолкнуть приятеля, но Хрящ, держась из последних сил, ему не уступал. Мисюрь с сыном остались позади. Он отвязал мальчугану поводок с пояса, отбросил его в сторону, прижал голову сына к себе, заплакал.

– Держись теперь меня, сынок. Эти собаки скоро опомнятся. Будь рядом.

– Где же корона? – крикнул впереди Кирьян. – Врал?

– Идтить ещё надо. Ты же сам меня столкнул, – подал голос Мунехин.

– Куда идти? Тут пусто!

– Скажи своим, чтобы пропустили меня.

– Прижмись, братва! – скомандовал Рожин.

Мунехин, светя фонариком, с трудом протиснулся к нему, отпихивая упирающихся Ядцу и Хряща. Игнашка, вцепившись в одежду отца, держался за ним.

– Куда? – тыкал в пустой туннель фонариком Рожин. – Где тайник твой?

– Ты же не дождался. – Мисюрь отодвинул Рожина и пошёл вперёд, увлекая за собой сына. – Хорошо, ямы никакой не оказалось.

– И про ямы врал! – дёрнулся следом Рожин с компанией.

– Врал – не врал, твоё счастье. – Мисюрь осторожно ступал вперёд, выщупывая ногами каменный пол, словно трясину.

– Ты чего? – изменился в лице Рожин.

– Сейчас последний поворот – и всё. Вперёд не суйся! – Мисюрь утёр пот с лица, нагнулся к сыну. – Там твою маму завалило. Насмерть.

Он отвернулся, закачался весь, пересиливая слёзы.

– Ну чего ты? – толкнул его в спину Кирьян. – Давай!

Мунехин медленно двинулся вперёд. Не отпуская его плеча, словно приклеенный, передвигал ноги Рожин, где-то между ними путался внизу Игнашка. За Рожиным, вцепившись друг в друга, толкались Хрящ и Ядца. Так они миновали ещё расстояние в тридцать или сорок шагов, пока Мисюрь не выпрямился во весь рост, не сбросил с плеча руку Рожина и не отодвинулся в сторону.

– Что? – вскрикнул Кирьян.

– Пришли, – глухо ответил Мунехин, прижал крепче к себе сына и обвёл перед собой пространство светом фонарика, словно приглашая всех. Туда же упёрлись, забегали по стенам, зарыскали лучи света от фонариков Рожина, Ядцы, Хряща.

Под светом открылась обширная круглая галерея с тремя туннелями, уходящими лучами в неведомую зловещую черноту. На выходе четвертого они стояли сами.

– Крестом сошлось здесь подземелье, – озираясь, поёжился Кирьян и будто уменьшился ростом, сжался весь; надвинулся на него со всех сторон тяжкий камень стен и потолка.

Напротив них в булыжной стене почти в рост человека зияла зарешечённая ниша.

– Что там сверху? – взвизгнул Хрящ. – Паук!

Луч света его фонарика высветил загадочный знак в камне над нишей.

– Крест, – глухо выдавил из себя Ядца, обливаясь жирным потом. – Не видишь, что ли?

– Кресты другие.

– Католический. Она же полячка.

– Это царица – полячка. А воровка?

– И воровка, как и Мнишек та. – Ядца сплюнул. – Слушал бы лучше. Там и надпись ещё!..

За крестом следовали выбитые в камне таинственные буквы.

– Не наши, – прошептал Рожин.

– Здесь всё обретёшь, – прочитал ему Мунехин.

– Знаешь? – вперился в него Кирьян.

– Там написано, – ткнул в стену Мунехин.

– Ну и где же это всё?

За решёткой, сразу не разглядеть, чернело загадочное и страшное. Сверкали искорки, переливались и манили.

– Что это?! – завизжал Хрящ, вцепился в Рожина, чуть не выронив фонарик.

Мунехин отвернулся.

Три луча света врезались в нишу, Кирьян, Ядца и Хрящ уставились в открывшееся им ужасное видение, будто провалились в бездну.

Из-за решётки съедающими глазницами черепа щерился скелет в лохмотьях былых одежд. На черепе скелета мерцала драгоценными камнями золотая корона.

– Ведьма! – ахнул Хрящ.

Остатки одежды удерживали кости скелета в том положении, когда ещё владелец их, испуская последний выдох, навечно затих, вцепившись и руками, и ногами в прутья решётки. Кости так и прикипели к ненавистному металлу и кое-где застряли в прутьях, даже сам череп покоился на них, зацепившись неведомым образом. Скелет, казалось, тянулся к людям, будто умолял выполнить его последнюю надежду на спасение… Или он жаждал схватить их и утащить за собой?

– А-а-а! – раздался внезапный жуткий вопль.

Оттолкнув Рожина, Хрящ бросился к короне. Он уже готов был вцепиться в решётку ниши, но произошло страшное. Каменный пол разверзся под его ногами, и он, не дотянувшись до прутьев, обрушился вниз, заваливаемый невесть откуда сыпавшимся песком.

Несколько секунд гулял страшный крик по подземелью, пока не затих. В диком ужасе все оцепенели, вжавшись в стены; фонарики валялись на полу, мрак поглотил подземелье. Спустя некоторое время мёртвую тишину нарушили шорохи. Это Мунехин ползал по полу. Появился свет. Держа перед собой фонарик, Мисюрь сделал неуверенный шаг к яме, в которой только что сгинул Хрящ. За ним двинулся Рожин, тоже пришедший в себя. Каково же было их удивление и ужас от того, что предстало их глазам! Бездна, проглотившая несчастного, была почти до краёв заполнена песком. Рожин отважился ступить одной ногой. Но опасения его оказались напрасными: каблук полуботинка лишь слегка увяз в песке. Земля не дрогнула, не шевельнулась под ним, когда он перенёс туда и вторую ногу вместе с тяжестью всего своего тела. О свершившейся на глазах трагедии напоминали лишь кружащиеся в воздухе и оседающие пылинки.

– Вот так случилось и с моей Марией. – Мисюрь толкнул Рожина в плечо, пытаясь сдвинуть того с места. – Но нас трое. Если подналечь, лопаты при нас, успеем спасти.

– Чего? – обернулся Рожин к нему.

– Лопатки сапёрные я прихватил, правда, две… – Мунехин ткнулся ещё раз в плечо Кирьяна, но отлетел, как от каменной стены. – Игнашка руками…

– Я ему не судья, но не жилец он был, – сплюнул Кирьян и взглянул на Ядцу.

Толстяк молчал, облизывая пересохшие губы.

– Задохся весь. Идёт за мной, а я чую, дыхалка-то не качает. Вот-вот коньки отбросит. – Кирьян напыжился и сплюнул ещё раз под ноги толстяку. – Отсюда Хрящу так и так не выбраться бы.

Ядца напряжённо о чём-то размышлял, не понять, сокрушался ли он по своём приятеле сгинувшем или забыл давно, и его одолели иные заботы. От потуг умственных жирный пот крупными каплями стекал со лба и заливал ему глаза, заливал пухлые щёки, скатывался по шее за рубаху. Ядца мучился от пота, смахивал его обеими руками, растирал себя под мышками, лез за воротник, за спину и, казалось, это была его самая главная на свете забота. Он продрал наконец глаза от влаги и полез за платком в карманы необъятных брюк.

– Так я говорю, толстяк? – Кирьян для верности или ради куража попрыгал на могилке Хряща. – Хороша землица ему досталась. И нам не копать, не мучиться.

Ядца вытащил большущий платок, тщательно отёр физиономию, вернул его назад, задержав руку в кармане.

– Холодна больно, – притопнул каблуком Кирьян и оскалился на все имевшиеся здоровенные зубы. – Но в этом есть свои преимущества. Гнить не будет.

Он не прочь был повеселиться ещё, но что-то в маленьких поросячьих глазках Ядцы его забеспокоило.

– Обрадую я тебя, Кирьян. – Толстяк не спешил вытаскивать руку из кармана. – Раз земля тебе здесь понравилась…

– А чего ж? Долго сохранится твой дружок, – всё-таки заржал Кирьян.

– Помёрзнешь и ты с ним, – оборвал его смех Ядца и, выхватив из кармана пистолет, упёр его в живот Рожину. – Стань к стене!

Кирьян обмяк, опешил и отвалился назад.

– И ты туда же с поганцем! – глухо зарычал Ядца, направив ствол на Мунехина. – Обоих вас, голубчиков, порешу!

Мисюрь, прикрывая собой сына, притиснулся рядом с Рожиным.

– Вот здесь и замрите. – Злые глазки толстяки бегали от одного к другому. – Дёрнешься, Кирьяша, пальну без промедления. Плохо ты с дружком моим поступил. Так нельзя в одной компании.

– Не учи, сука! – оскалился Кирьян. – Стреляй!

– Не торопись, – пожалел его толстяк и ударил вдруг наотмашь в лицо рукояткой пистолета.

Рожин охнул, скрючился, присел, в колени разбитое лицо спрятал.

– Выберемся отсюда, сдам тебя Костылю. Легата сюда вызову. Пусть тебя сам судит, – проговорил почти миролюбиво Ядца, нагнувшись над стонущим Рожиным. – Это если себя вести хорошо будешь. А если нет…

Он размахнулся и, вжикнув, как ямщик на лошадей, ударил Рожина пистолетом по затылку.

Огромное тело Рожина мешком повалилось на бок, распласталось на полу.

– А ты, поводырь, мне ещё послужишь, – поднявшись, сунул пистолет под нос Мунехину толстяк и пнул ногой Рожина.

– Попрёшь нашего командира наверх. Как, справишься?

Мунехин молчал, опустив голову, гладил рукой плечи трясущегося от страха Игнашки.

– Справишься… Ты мужик двужильный, – усмехнулся Ядца. – Хотя и худой. Гляди-ка, ты и не вспотел.

И он потрепал Мунехина по заросшей щетиной щеке.

– А я, голубчик, страдаю. Душно здесь. – Ядцу потянуло на разговор, чувствовалось, он натерпелся в хвосте подземной экспедиции.

Он отвернулся от Мунехина, засмотрелся на скелет за решёткой, почесал затылок озабоченно, сунул Мунехину и Игнашке фонарики.

– Про дела-то забыли совсем с нашими скандалами. Ну-ка, посветите мне.

В лучах их фонариков и, светя своим, Ядца осторожно направился к скелету за решёткой. Подошёл к памятному месту, где сгинул под землю Хрящ, легонько потрогал песок ногой, как холодную воду, пощупал, убедился, засеменил уточкой дальше. Добрался до решётки. Застыл, опасаясь глядеть на скелет. Потянулся за короной – не достать. Он оглянулся на Мунехина. Примерился взглядом. Нет, Мунехин был даже ниже его. Толстяк опять почесал затылок, обтёр лицо платком, потоптался уточкой у решётки, просунул ногу на нижние прутья, опёрся, подтянулся вверх.

Вот она, корона царская! Рванул её с черепа на себя и взвыл, застонал от злости и отчаяния. Не вытащить ему корону сквозь решётку! Слишком мелка клетка! Не пролезть драгоценности!

Проклиная всё на свете, Ядца жирным своим брюхом налёг на решётку, рвал корону изо всех сил в яром бешенстве, вертел её и так, и сяк и вдруг взревел от ужасной боли.

С обеих сторон ниши, будто ожив от дикой тряски, выдвинулись из камня сверкающие остриём вилы и, вонзившись в грудную клетку толстяка с боков, пронзили его тело насквозь.

Ядца надрывался и мучился в конвульсиях, рёв его перешёл в хрип и вскоре стих совсем. Безжизненное тело дёрнулось в смертельной агонии и обмякло, повиснув на страшных вилах. Корона, выпав из рук, обрушила кости скелета, упала на пол, покрутилась за решёткой и затихла. Рассыпался по камню скелет, и череп его затерялся в темноте крысиного угла.

Мунехина не удержали дрожащие ноги, он упал на колени и неистово закрестился, шепча:

– По-твоему вышло, Господи!.. Всё здесь обретёшь…

Месть непризнанной царицы

Они сидели вдоль стены рядком, непохожие, едва сдерживающие волнение. Светловолосая красивая девушка, вчера ещё подросток, но уже розовеющая от пристального мужского взгляда и от вздымающейся кофточки на грудях. Смущающийся собственной силы увалень с удивительно синими глазами и угловатый, ершистый крепыш с прожжённым солнцем лицом, по-цыгански зыркающий по сторонам.

Серков поднялся из-за стола навстречу Ковшову и Шаламову, и тут же вскочила на ноги вся молодая команда.

– Злата Васильева, – начал представлять ребят майор, – Мунехин Донат, Павел Строгин.

– Спелеологи? – обрадовался Ковшов, пожимая каждому руку, те молча улыбались, переминаясь с ноги на ногу, девушка совсем зарделась.

– Почти угадал, Данила Павлович, – хмыкнул Серков. – Только что из подземелья.

– Не пойму я тебя, Валентин Степанович. – Ковшов устроился в предложенном угловом кресле.

– Сейчас расскажу. – Майор освободил второе кресло Шаламову, собрав в охапку кучу красочных альбомов и журналов с пестревшими на обложках фотографиями причудливых пещер, экзотических сталактитов и сталагмитов.

– Я погляжу? – сунулся за одним Шаламов.

– Бери. Мы уже насмотрелись, – свалил Серков всю кучу в шкаф. – До наших подземелий никому пока дела нет. Это всё туристская мура.

– Не там копаешь, Степаныч, – хмыкнул Шаламов. – Тебе б в церковных анналах порыться.

– Работаем и там, Владимир Михайлович. – Майор вернулся к столу, спохватившись, махнул команде садиться. – Но кто нас выручил, так выручил! Вот они, бойцы-патриоты! Что бы я без них делал?

Серков в позе ликующего вождя с поднятой рукой продефилировал вдоль совсем потерявшихся ребят.

– Товарищ майор, – отложил Шаламов журнал в сторону, – а нельзя ли без интригующих загадок? Мы с Данилой Павловичем уже и наслушались, и сами наговорились.

– И рад бы попроще, да не могу. – Серков совсем по-простецки уселся на широком подоконнике, свесил ноги и развёл в приятном изумлении руки.

– Детей-то пожалей! – Шаламов не узнавал Серкова.

– Ну какие же это дети, Владимир Михайлович? И потом, ты бы побеседовал со старцем Лавром, как мне недавно довелось, посмотрел бы я на тебя! Рядом с нами такое творится!..

– Генералу-то доложил уже? – съязвил Шаламов, не сдержавшись.

– Начальству важен результат; здесь ты прав, Михалыч. – Сказанное криминалистом остудило пыл майора, он как будто заглянул в себя и подосадовал. – А мы, я полагаю, только на пороге истины. Так что спешить не будем.

Серков хлопнул в ладоши, приводя свои мысли в порядок, оглядел молодёжь, словно впервые увидел, легко соскочил с подоконника, прошёл на своё место и, усевшись, превратился в прежнего Серкова: сдержанного, собранного, суше хвороста в осеннем лесу.

– Вот что, друзья мои, – кивнул он девушке, для себя определив в ней главное действующее лицо, – отдохните-ка вы от нас в коридорчике. Секретов, конечно, нет, однако вам не помешает расслабиться. Замучил я вас своими вопросами. А понадобитесь, мы вас пригласим. Не возражаете?

– Хвалил, хвалил и так беспардонно выставил, – покачал головой Шаламов, когда они вышли. – Не учат вас в конторе этикету.

– Сбили они нам карты, – отмахнулся майор. – Полетели к чертям все наши версии и догадки!

– Что такое?

– Мы тут сказки народные развели! – Майор вскочил из-за стола, лицо его было серым и злым, аж скулы обозначились. – Клады! Сокровища! В бирюльки заигрались!.. А против нас организованные бандюганы столичные орудуют! Да и наши, местная братва, тоже не спят! Грохнули монаха! Отца с мальчишкой в заложники взяли!

– Что?! – вскочил с кресла Ковшов. – Заложники?

– Монах-то тоже непростой, – вставил Шаламов. – Архиерей терпел, терпел, да и признался. Секретный порученец. Спец по загробным делам тот монах!

– Ну, в этом они все спецы, – отмахнулся майор.

– Этот особенный. От патриарха.

– Михалыч! – одёрнул криминалиста Ковшов. – Ты не нагнетай. Давай Валентина Степановича всё же послушаем. Что случилось? Ваш звонок был?

– Марасёв звонил Игорушкину.

– А вы?…

– Я нашему генералу только в общих чертах… А то доложит сразу Боронину… Знаете, как?… А многое ещё не ясно. Я поспешных докладов не любитель.

– Конечно.

– Пацаны знаете, сколько наговорили? Волосы на голове подымаются! Как мы допустили?

– Обсудите на досуге, – хмыкнул Шаламов, – в дружеской своей атмосфере.

– Что?

– Будет время разобраться, – поправился криминалист и поискал на столе пепельницу, но у майора в кабинете не курили.

– Да, конечно. Но вы послушайте, что они рассказали!

– Хотелось бы наконец, – буркнул Шаламов.

– При соборе нашем с давних времён притёрся некий Лавр Васильев. Как мы его проворонили?! Смех! Ну ладно, разберёмся… Сколько лет здесь, он сам не знает. Помнит ещё дореволюционных церковнослужителей. Подробности о них сообщил!.. Главное, не врёт. Я сам кое-что слышал. Дальний пращур чудака этого служил стрельцом здесь ещё во времена Ливонских войн и Смутного времени на Руси. Принимал самое активное участие в облаве на Марину Мнишек, авантюристку польскую, и её любовника, атамана казаков бунтующих, Заруцкого. Заруцкий – фигура важная. После убийства обоих мужей Мнишек, – в российской истории их Лжедмитриями называли ставленники польского короля Сигизмунда, – Заруцкий с князем Трубецким организовали новый заговор, провозгласили младенца Ивана, сына Мнишек от первого Дмитрия, наследником царского престола. В Москве к этому времени подсуетились, князь Пожарский ополченцев собрал и армию бунтовщиков разбил. Мнишек с Заруцким бежали в Михайлов, оттуда в Воронеж. По дороге города грабили, очищали казну.

– Ну, это уж как водится, – вставил Шаламов.

– Бунтовщиков преследовали до Астрахани. Вот здесь-то они надолго укрылись. Здесь и своих смутьянов хватало, Заруцкий и Мнишек по душе всем пришлись. Жила Марина в Троицком соборе, здесь у неё и обслуга, и покои – приёмные, и спальня. Одним словом, забавлялась. На иконах, можно сказать, спала, чем гнев попов накликала. Но ей на это было плевать. Она письма строчила в Персию, просила оттуда помощи, ну и с дитём малым отвлекалась. А Заруцкий присмотрел молодуху. Из её же свиты. И как говорится…

Серков потёр руки, хмыкнул.

– Она их застукала. Этот старец Лавр, скажу я вам, глухой, слепой, немощный весь, с постели встать не смог, когда я пришёл, а описывает такое!.. Как будто рядом стоял со свечкой!

Шаламов с Ковшовым переглянулись.

– Та молодуха корону любила царскую примерять, в которой Мнишек с первым Дмитрием на царство венчали. Тоже примерялась, значит. Вот в этой короне и застукала Марина соперницу в объятиях атамана.

– И тогда этим грешили! – крякнул криминалист. – Чего ж мы на нашу молодёжь-то?

– Воровку в кандалы – и под монастырь в подземелье. Живьём заковали и корону ей на голову надели. А тут войско царское уже к городу подступило. Заруцкий с Мнишек хотели подземными тайными ходами от облавы удрать, как в Коломне им раньше удавалось. Я должен сказать, Данила Павлович… – Серков уставился на Ковшова. – Раньше-то на Руси, как крепость какую строили, про подземные ходы не забывали. Ну и тайники, схроны, само собой. Нужда всякая могла быть. За водой на речку, если город в осаде, вылазку в стан врага совершить ночью, да и казну государеву, драгоценности спрятать. И под монастырями, соборами церковными то же самое. Они ведь не только там архиереев хоронили да грузинских царей беглых; монастырь в древние времена – настоящая крепость от врага и верный схрон церковных ценностей, икон, реликвий. Прочих тайн, да мало ли! Но я отвлёкся…

– А корона?… – заикнулся криминалист.

– Предок Лавра про казнь ту то ли сочинил, то ли сам воровку приковывал… Скрывает что-то Лавр. Одним словом, прознал стрелец про тайник с замурованной воровкой, коронованной навеки Мариной…

– Не пожалела, таки?…

– В гневе была, – оборвал майор. – Женщины, они из-за ревности голову теряют. И потом… Царицы из Мнишек не получилось. Авантюристка поняла, что жить ей осталось недолго. Надо подумать о ребёнке. Корона потеряла для неё ценность.

– Корона-то, видно, денег больших стоила?

– Золотая. – Майор пожал плечами. – Драгоценными камнями усыпана. Лавр расписывал, но думаю, врёт. Он же до неё так и не добрался. А мне приходилось в Грановитой палате видеть царские короны. Это же поглядеть надо! Богатство! А ювелирная работа!.. А камни!.. Алмазы, рубины, изумруды!.. Голова кругом! Так и завораживают! Да что говорить! Это видеть надо. Тогда понятно, почему люди разум теряют и творят ужасное.

– Под землёй корона-то? – напомнил Шаламов майору про будни.

– Если верить Лавру Васильеву, – там до сих пор. Заруцкий с Мнишек бежали из города по Волге, но их догнали. В клетки – и повезли в Москву. Там атамана – на кол, дитя малолетнее – на плаху, чтобы искоренить всё потомство, а Мнишек – в темницу, где она и умерла.

– А девочка, выходит, внучка этого старца? – спросил Ковшов.

– Там ещё разбираться надо. – Майор почесал затылок. – По возрасту так он ещё в прадеды ей сгодится. Крепкий старик. Можно представить, каков тот стрелец был. А девочка – приёмыш. Досталась им с бабкой от непутёвой какой-то девахи, к церкви приблудшей. Но до этого я ещё не добрался.

– Закурить бы, товарищ майор? – кивнул на окошко Шаламов.

– Бог с тобой, кури, – махнул рукой Серков. – Рассказ ещё долгий. А представьте себе, как мне досталось Лавра слушать? Хорошо ещё Злата, девушка эта, рядом была, деда подталкивала. А то бы и до этого часа я у них сидел.

– Тебе завидовать надо, Степаныч, – ожил, у окна примостившись с сигаретой, Шаламов. – Ты премию, чую я, себе обеспечил.

– Какую премию? – раскрыл рот Серков.

– До коронки-то дознался?

– Не знаю ещё, – нахмурился тот. – Может, Васильев наплёл.

– Такой старый человек врать не станет. – Шаламов поднял палец вверх и значительно им повертел. – Сто лет, говоришь, ему?

– Если не больше.

– Седина обязывает.

– Значит, старику корона не досталась?

– С его слов, нет. Он всё подземелье излазил с картой того стрельца. Ничего и близко нет. Засыпало его в подземелье, руку он там потерял в ловушке какой-то. Если бы не дворник церковный Мунехин, там бы навек и остался.

– Карта, что мы нашли, значит, его?

– Стрельца.

– А Мунехин?… – Ковшов приблизился поближе к столу из своего угла.

– Мунехин Мисюрь – тоже личность загадочная.

– Кладокопатель?

– Из них. Лавр толкует, что совратил его на подземные поиски, но здесь, мне кажется, история своя. Я в доме дворника этого осмотр делал. Кровь там нашли, другие дела. Но заинтересовали меня книги его.

– Про шпионов? – хмыкнул Шаламов.

– Археологического направления литература. Не по Сеньке шапка.

– Я же говорю, иностранный агент, – съязвил криминалист.

– Да бросьте вы, Владимир Михайлович! – обиделся майор. – Я серьёзно.

– Извиняюсь, вылетело.

– Никто не знает толком, как Мунехин этот в город наш попал. Но определённо хвост за собой он притащил.

– Какой хвост? А сын? Мунехин Донат, кажется? – Ковшов даже привстал с кресла.

– Сын молчит. Хотя ему только и говорить. Его же бандюганы в подвале собора привязали. Мы его там и нашли. Дружок его, сосед Павел Строгин показал.

– Товарищ майор, вы, прямо как сбившийся студент на экзамене, – покачал головой Шаламов укоризненно.

– Очумеешь тут! – Серков помассировал виски, затылок. – Ночь не спал! С Волошиным решали задачки. А с утра новая морока! От одних рассказов Лавра вспухнешь, а тут мальчишка под землёй! Мунехин с малолетним сыном пропал! Вроде все входы и выходы в подземелье мы сейчас перекрыли, но успели ли?

– Вот теперь всё ясно, – подмигнул Шаламов Ковшову и, не останавливаясь, закурил вторую сигарету от бычка первой.

– Прости, Валентин Степанович. – Ковшов не разделил злодейства своего коллеги. – Досталось, конечно, всем. Происшествие исключительное, что говорить. Свалилось, как снег на голову. Мы с Михалычем тоже только что с совещания. Сам Кравцов проводил. Прокурор республики. Натерпелись.

– Кравцов здесь? Вот дела!

– Он на отдыхе. Ради интереса подъехал, а у нас чепе.

– А чего же Марасёв мне ни слова?

– Я же сказал, отдыхает Кравцов.

– Кому отдых, а кому… Вот пригрело, так пригрело!

– Забудь. Чем же тебя дворник заинтересовал? По его душу, говоришь, московские гости?

– Подозреваю. А с Мунехиным Лавр, похоже, по церковным делам сдружился. Тот пел, голос у него. Стал его Лавр с собой в подземелье брать, на поиск тайника с короной. Сам слабеть стал, а вдвоём сподручней. А когда завалило Лавра и Мунехин его спас, отдал тому карту. Без калеки Мунехин уже один пластался под землёй, жену свою увлёк. И ту засыпало. Но уже насмерть. Вот тогда вроде Мунехин, поклялся, что корону больше искать не будет. Проклятье на ней. Ну а тут монах начал Лавра наведывать, отец Ефимий. Лавр ему, как на исповеди, про всё рассказал. Тот в Мунехина вцепился. Старик и отдал карту монаху.

Серков замолчал, задумался.

– Это я от Лавра всё услышал. Мы разработку вели другую. Занимались московскими гостями, которые к нам пожаловали. И вдруг Волошин докладывает, что цепочка замкнулась! Московские-то гости с отцом Ефимием встречаться начали, тут же и Мунехин вертелся около них. Задание сверху было у нас, я бы сказал, общего характера. Иметь чёткое представление о безопасности реликвий церковных, имеющих государственное значение. Хотя, конечно, всё это неопределённое понятие. Оборвалось всё мгновенно – отца Ефимия убили при встрече с московскими гостями. Карту с тайником им похитить не удалось. Или не успели? Потом это нападение на семью Мунехина. В доме следы борьбы и кровь. Старшего сына явно в качестве заложника спрятали в подземелье. Самого Мунехина и младшего сына забрали с собой, надо полагать, заставили его показать тайник с короной? Значит, были уверены, что тот знает, где искать. Вот и весь расклад.

– Я понял, вы меры приняли? – спросил Ковшов.

– Все места, которые мальчишки указали, мною локализованы. Самим в подземелье спускаться смысла нет.

– Подождём, пока не вылезут, – спрыгнул с окна Шаламов. – Потерпим.

Проклятие короны

Ничего не изменилось в подземелье. Лишь злее пищали и наглее подбирались крысы. Мисюрь, не переставая, крестился на коленях, неистово ударяясь лбом в каменный пол. Игнашка сзади прижимался к нему, обняв, и холодными ладошками гладил по лицу.

– Что же мы? Живы ещё? – словно выходя из забытья, обернулся к нему Мунехин. – Сынок! Ты жив?

– Пойдём отсюда, папа, – шепнул ему в ухо Игнашка, голоса на крик ему не хватило от страха.

– Куда же, сынок? Куда? Здесь все обретём. Сказано ведь… Здесь. Все…

Рассудок его, похоже, помутился, он начал разговаривать сам с собой. Забормотал непонятное, упал головой в колени, обхватив руками голову. Напрочь забыл про сына.

– Куда собрались? – блеснул луч фонарика сбоку, и Кирьян, тяжело приподнимаясь, руками полез по стене, пытаясь встать на ноги. Даже очутившись наконец в вертикальном положении, он шатался, и видно было, без опоры ему не обойтись.

Но он сделал шаг вперёд и устоял.

– Меня не забыли? Ну-ка, щенок, иди сюда! – Рожин опёрся на плечо мальчугана и, раскачиваясь, словно учась ходить, двинулся к нише в стене, освещая себе дорогу фонариком.

Порушенное страшилище рассыпалось за решёткой, которую венчало распластанное тело Ядцы, корону он едва отыскал лучом света в дальнем углу.

– Здесь красавица, здесь чудо! – замер, уставился на царскую драгоценность Кирьян и, весь преобразившись, окрепнув и засияв, вцепился в решётку, готовый её разметать.

– Будь проклято это чудо! – выкрикнул Мунехин. – Сколько жизней сгубило.

– А ни одну не жаль.

– Мария моя!..

– Ты же сам её под землю затащил?

– Я сгубил. Каюсь.

– Вот! И царица та! Полячка! С огнём играла! Знала: проиграет и голову долой вместе с короной! Так всю жизнь человек рискует. А иначе зачем жить?

– Жизнь в другом смысл имеет…

– Сопляков этих растить? – Кирьян оттолкнул от себя Игнашку, тот упал, ползком добрался до отца.

– Чем он тебе помешал? – вступился Мунехин. – А приятелей своих не жаль?

– Приятелей? – Кирьян ощерился. – Да это такая мразь, что по ним и мать родная не заплачет. А жён или детей у них не было никогда.

– Вот таких золото и манит к себе.

– Смотрите на него! Бессребреник нашёлся! Сам-то чего в земле рылся? Всю жизнь искал корону эту.

– Нужда заставила. Не о себе думал. О детях.

– Какая нужда? При церкви пристроился. А вас ведь церковь учит, чтоб не зарились на богатство, а? Что молчишь? Язык проглотил?

– За то и наказал Господь. – Мунехин притянул крепче к себе сына, зашептал ему на ухо:

– Ты меня слушай, сынок, пока бандюга этот не очухался. Я знаю, он от короны не отступится. А значит, будет её добывать. Увлечётся он, вот фонарик, ты беги вон той дорогой.

Мунехин указал мальчугану в один из четырёх туннелей.

– Беги и придерживайся всегда левой стороны. Что бы ни встретилось: развилки, повороты, завалы, держись всё время левой стороны.

– Без тебя не пойду.

– Всё время налево. Понял? Иначе заплутаешься, а это смерть.

– Бежим вместе.

– Он пистолет подобрал. Я видел. Начнёт стрелять, убьёт обоих. Беги!

– Я боюсь, папа. А ты?

– Приведёшь людей, спасёшь меня. – Мунехин оторвал сына от себя, поцеловал, косясь на Рожина; тот, уже лёжа на полу, просунул руку в решётку, изо всех сил пытаясь дотянуться, достать корону из угла, но у него не получалось.

– Постарайся, чтобы он тебя не заметил. Беги! – Загораживая сына, Мунехин направился к Рожину.

– Не добыть тебе короны, Кирьян, – подсел он к нему. – Решётка в камень заделана.

– Зубами выгрызу! – заматерился Рожин, заскрипел челюстями. – Ты про сапёрные лопаты брехал. Где они? Давай!

– Лопатами камень не взять.

– Давай, тебе говорят!

Мунехин скинул мешок заплечный, покопался в нём, достал короткие, острые, словно ножи, лопаты. Рожин тут же выхватил одну, примерился, хотел было ударить, но Мунехин остановил его.

– Загубишь металл и руки себе покалечишь, а толку никакого. – Он поудобнее пристроился и своей лопатой резко ударил между двумя камнями, в едва заметную трещину.

Удар был точным, но недостаточно сильным, чтобы результат оказался весомым. Мунехин выцелил ещё раз, но Рожин оттолкнул его зло, по-хозяйски и сам ударил, ахнув с остервенением. У него получилось. Штык, высекая искры, нашёл слабое место в каменном полу – и трещина увеличилась. Туда и забарабанил, неистово взмахивая раз за разом, новоиспечённый каменотёс. Однако не прошло и двух-трёх минут, как силы ему изменили. Не хватало воздуха, он задохнулся и упал на решётку, обхватив её лапищами, попытался трясти, но та едва шелохнулась, надёжно укреплённая и внизу, и сверху.

– Позволь, я помогу, – потеснил Рожина Мунехин и принялся долбить камень сам.

Так, меняясь местами, они, как одержимые, упорствовали до изнеможения, пока оба не завалились в бессилии на спины, мокрые от пота, горячие от работы, бесчувственные к пронзительному холоду подземелья.

– Не повредить бы свод, – уставившись вверх, вспомнил вдруг Мунехин.

– А чего ему будет?

– Всяко может.

– Земля же вокруг.

– Вода там, – ткнул наверх Мунехин.

– Чего?

– Под Волгой мы.

– Врёшь!

– Чего мне врать, тайник этот почти на середине реки. Так что вода над нами.

– Будет тебе!

– Ты не знаешь, а я здесь всё облазил. Вымерял, вычислял… Вода, тонны воды над нами. Так что с решёткой осторожно.

– Как же держится всё? – ужаснулся Рожин, до него наконец дошла опасность их положения.

– Свод держит каменный. Но и он непростой. Медью залиты швы.

– Чудеса!

– Мастера древние умнее нас были.

– Мудрёно всё!

– Да уж куда мудрее.

– Значит, и выход на тот берег есть?

– Это как полагается.

– Ты знаешь?

– Бывал там.

– Добуду корону, туда поведёшь.

– Как скажешь.

– А где сосунок твой? Что-то не слышно?

– Заснул, – не дал ему обернуться назад Мунехин, сунув лопату. – Намучился. Долбить надо! Сколь уж мы здесь.

– Дай я! – Рожин остервенело заработал железом, как отбойным молотком.

– Да не суетись ты, – оттолкнул его Мунехин легонько, когда тот начал задыхаться. – Камень тоже ума требует.

Он покопался, поковырял лопатой трещину, вставил вниз на несколько сантиметров штык, налёг всей грудью. Не получилось. Но лопатка твёрдо стояла в расщелине.

– Помоги!

Рожин что было мочи налёг на рычаг сам и охнул разочарованно – металлическая ручка лопаты согнулась.

– Ах, чёрт возьми!

– Дури-то много! – пожалел Мунехин снаряжение.

– Сам просил, – ругался Рожин, снова обессиленно отвалившись на спину.

– Смотри-ка, пошло! – Мунехин держал в руках высвобождённый им из пола булыжник.

– Как те удалось-то? – взревел Рожин. – Теперь пойдёт дело!

– Теперь легче.

– Давай я! – Рожин, словно древнегреческий злодей, бухаясь спиной на камень в бессилии, вновь обретал могущество, прикасаясь к земле.

Он опять с остервенением заработал последней лопатой, пока не вылетели из пола ещё несколько булыжников, и отвалился на спину, задыхаясь. Оставалась половина каменного ряда, чтобы полностью освободить низ решётки. К этому приступил Мунехин. Он работал не спеша, не безумствуя, как Рожин, но дело двигалось скорее, булыжники поддавались ему легче, будто он знал их тайный секрет. Рожин, отдохнув, уже помогал, отбрасывая высвобождающиеся булыжники, отгребая спрессованный песок под ними, зверем рвал прутья решётки со свода. Металлическая преграда сдвинулась, начала слегка поддаваться. Мунехин выбил последний камень, Рожин, собравшись, дёрнул изо всех сил прутья на себя и заорал от счастья, свалившись навзничь, придавленный оторванной им решёткой. Под ней оказался и Мунехин, вдвоём они забарахтались, задвигались, сбрасывая её с себя. Когда им это удалось, Рожин стремглав бросился в угол ниши, разбрасывая мешавшие кости скелета. Мисюрь смахнул заливающую лицо влагу и поразился – это был не пот! Вода крупными каплями падала сверху! Он запрокинул голову, страшась догадки, и ужаснулся, не совладав с собой. Разрушая камни свода, сверху рвался в подземелье жуткий фонтан, на глазах превращающийся в жадный поток.

– Бежим! – вскричал Мисюрь, и ноги сами подбросили его с пола. – Вода! Спасайся!

– Чего? – не понял Кирьян из угла, уже схватив корону.

– Берегись! Вот оно, проклятье наше! – крикнул Мисюрь. – Сейчас зальёт! Свод сгубили!

Он рванулся к спасительному ходу в туннель, за ним гналась, догоняя, бешеная лавина воды.

Неведомые катаклизмы, или Превратности жизни лейтенанта Волошина

Нет, сказать, что лейтенанту Волошину на роду суждено было прослыть везунчиком, нельзя. Он школу закончил шалопай-шалопаем, как все, и армейскую службу трубил, правда, на границе. И ничего такого не было никогда. И потом всё обыкновенно и буднично. Однако с некоторых пор Волошин нутром почуял, будто пометил его кто-то на всякие подлючие скандальчики. И мысли эти гадкие как завелись, так и не покидали его, потому что, похоже, имели вполне реальные основания. А как же иначе?

Там, в склепе, ни с того ни с сего, хотя и просчитали они с мудрейшим майором Серковым все возможные варианты, продумали разные ситуации, но на его глазах грохнули монаха, а он сам очухался, когда убийцы и след простыл! Даже разобраться сразу не смог, куда тот подевался. А дальше ещё чудней и непонятней!

Труп в подземелье пропал. Не ожил же мертвец с таким ножищем в спине? А сколько крови успело из него вытечь! Однако покойника словно и не было…

А вскоре новая беда!

Он сам, лейтенант Волошин, едва в яму не угодил! И не просто в яму чуть не свалился, а в настоящую смертельно опасную западню, откуда в жизни не выбраться. Спасибо прокурорам! Криминалист тот, крепыш, успел его за плащ ухватить, а то неизвестно, чем бы закончился тот весёленький памятный денёк. Сам на дне той ловушки хитроумной успел увидеть кости человечьи. Скелет, распавшийся от времени! Быть бы ему там с ним в обнимку!

Холодок по спине лейтенанта пробежал от одних тех воспоминаний. А ведь не слабак Волошин. На границе всякое видеть приходилось. В разные переделки попадал. Но как вспомнит ту яму!..

Сейчас, расставив, рассредоточив оперативников по бережку и примостившись сам в укромном местечке за холмиком крохотным между двух дубков, любопытствующими кронами глядящими прямиком на реку, Волошин сомкнул глаза, расслабился, попытался успокоиться, но не получалось. Понимал он, что тут не понять! Занимался добрейший майор Серков, сюда его отсылая, психологической профилактикой, педагогические опыты над ним решил ставить. Сберечь старался от нового срыва, от новой нелепости, поэтому неслучайно и загнал его на другой берег реки подальше от кремлёвских подземелий, где опасны все участки, спуски в соборные тайники, оставил охранять ребятам капитана Ершова и старлея Мухина.

Напутствуя Волошина, Серков, пряча глаза, задачу объяснил коротко. Сам понимал: догадывается лейтенант про его нехитрую уловку, поэтому особенно не дипломатничал.

– Старший сынишка Мунехина рассказал, что отец утащил хоронить тело монаха подальше от склепа. Под кремлём хоронить негде, да и несподручно, а где-то там поблизости Донат заметил стоячую воду, надо полагать, подмочку, не исключено, что они находились в то время где-то под Волгой.

Волошин глаза на лоб закатил, слов у него не нашлось, а простые, но вполне естественные, высказать он постеснялся при майоре. Уважал.

– Ты мне глазки-то не выкатывай! – Серкову самому было тошно, но разделять эмоции подчинённого он по должности не имел права, хотя сам не вполне верил тому, что говорил, однако закончил соответствующим образом. – Мы должны учесть всё: возможное и невозможное! А бандитов не упустить! Чёрт их знает! Вдруг вылезут там у тебя? На другом берегу? Так что ты должен быть готовым их встретить. И знай! Задачи у тебя две. Первая – взять живыми! Вторая – помнить про ребёнка. В заложниках он у бандитов вместе с отцом.

Дальше – больше. Майор Серков напомнил, что поисками возможного выхода из подземелья Волошину придётся заниматься среди бела дня, при скоплении народа купающегося, любопытствующего, отдыхающего. Особенной публикой будут пацаны. Поэтому привлекать внимание нельзя, досаждать людям тоже, и упаси бог – вызвать панику.

Совсем огорчил Волошина майор, когда наставительно посоветовал сделать сплошной обход близживущих на берегу людей: не примечали ли они что за последние несколько дней? С этим майор, конечно, перебрал. Учить элементарным вещам лейтенанта – производить рекогносцировку на местности – ему не следовало. Но Волошин вида не подал и обиду проглотил. Чего ж обижаться? Сам виноват. Заслужил.

Вот эти невесёлые думки и переживал он, когда на холмик рядом с ним примостился опер Никита Верзилов.

– Разрешите доложить, лейтенант?

– Закончил обход?

– А чего тут обходить? Сплошь организации на берегу. Ни одного жилого дома. Из четырёх вахтёров трёх удалось отыскать. Никто ничего не видел, один околесицу понёс, видать, спьяну.

– А конкретнее?

– Говорит, сменщик ему трепался, что чертовщину в своё дежурство наблюдал. А я думаю, брех сплошной. Они тут, эти сторожа береговые, не просыхают.

– Верзилов! – не сдержался Волошин. – Ты объясни толком, а я уж решу.

– Привиделось ему, товарищ лейтенант, будто ночью из воды кто-то вылез и стал на берегу копаться. Он его пугать, а тот молчит, словно немой. Он его погнал, а потом тот сам куда-то пропал.

– Ну и что тут необычного? Мало купается народа? А потом, ты сам говоришь, что пьян был сторож.

– Хорош.

– Разных дураков хватает.

– Здесь они не разрешают купаться. Здесь их территория.

– Кто же у нас правила соблюдает? А куда пропал?

– Сгинул. Через проходную не входил – не выходил, а через реку не каждый плыть отважится. Вот сменщик тот и перепугался, что утонул.

– Заявляли в милицию?

– Не успели. Тот сразу спать пошёл, сутки отдежурив, а этот забыл, ему всё по фигу, он только, когда меня увидел, вспомнил.

– Так это же выходит!.. – прикусил язык Волошин, до него только дошли примечательные совпадения. – У них тут телефон имеется?

– Думаю, да.

– Мне срочно надо связаться с майором Серковым! – Волошин так и рванул с места.

Он почуял, уловил ситуацию. Приключится же такое! Ноги сами несли лейтенанта. Фортуна наконец-то повернулась к нему и, похоже, собралась развеять тучи неудач над его головой. «А если ошибка? – вдруг пронзила мысль. – Если ординарный, рядовой случай? Ну, подымет он всех опять на уши. Сорвёт Серкова с настоящего дела сюда. А тут всё пшиком обернётся. И никакого тайного выхода из подземелья не окажется?»

Ноги сами развернулись назад. «Действительно, – будоражила другая мысль, – как он будет выглядеть перед майором? Дурак дураком. Тогда уж майор наверняка и про опыты свои позабудет. В лучшем случае махнёт на него рукой, а в худшем?»

Лоб у лейтенанта Волошина покрылся испариной.

«С опытами всё ерунда. Пропади они пропадом! Не в них дело, – ошарашила новая печаль. – Так можно всё дело сорвать. Сделает майор, его послушав, срочную передислокацию сил, снимет людей на его участок, а бандюганы вылезут там, где их раньше ждали? И будет тогда полный облом!»

Вот тут Волошин и встал. И стоял уже долго. Интересно он, наверное, выглядел? Верзилову будет потом что порассказать, посмеяться.

– Сержант! – подозвал он Верзилова к себе. – Вам следует довершить начатое.

– Четвёртого сторожа мне не найти. У него похороны сегодня. Я наводил справки.

– Он и не нужен. Пьянчужка понадобится, которому видения были. Пусть место укажет, где человек возился, что утоп.

– А я расспросил, товарищ лейтенант. – Верзилов даже улыбнулся, так был собой доволен. – Вон подле тех дубков приведение и шастало.

– Вот те на! – опешил Волошин и подошёл к холмику, присел снова на то место, где его Верзилов побеспокоил, обвёл внимательным взглядом деревья приметные: кругом сплошь ветла, а эти выперлись, сами в глаза так и лезут. – Действительно, не знаешь: где найдёшь, где потеряешь.

– Что вы сказали, товарищ лейтенант? – не понял Верзилов.

– Нам сейчас с тобой, Никита, задачка предстоит серьёзная. Тщательно, как если бы под микроскопом, весь этот бережок обследовать. Я бы сказал, просеять. И чтоб у меня каждый сантиметр!

– Вы думаете?

– Как знать…

– Тогда и остальных привлечь?

– Пусть своим занимаются.

И они принялись за дело.

Чтобы ситуация не привлекала внимание и не выглядела комичной, разделись до трусов, кося под купающихся. Однако мера эта была излишней, прав оказался сторож – народ особенно здесь не фланировал, кроме отчаянных пацанов, но и тех вахта тут же рьяно в шею гнала, прознав, что «органы интересуются». Так что объявлять о внезапной санитарной обработке не пришлось.

Через час-полтора они завершили бесполезное ползание по песку, променады по берегу между кустов и деревьев. Мокрые от пота, уставшие и злые, уселись на том же треклятом холмике нос к носу. Припекало нестерпимо. Природа требовала купания. Найти хоть что-нибудь стоящее им не удалось.

Волошин уже готов был подать команду: «В воду!», как Верзилов ахнул и взмахнул рукой на реку.

– Глядите, лейтенант!

Волошина развернуло само собой. То, что предстало перед его глазами, поражало.

Вместе с глухим ужасающим шумом: раскат не раскат, взрыв не взрыв? – над поверхностью реки взметнулся высокий водный столб и обрушился вниз, а на его месте образовалась огромная воронка, куда начало засасывать со страшной силой всё, что было на поверхности.

Волошин с Верзиловым вскочили разом на ноги, бросились к реке, но зрелище длилось недолго. Воронка побушевала, посвирепствовала и затихла, а на её месте забегали подгоняемые лёгким ветерком прежние гребешки волн. И никакого продолжения. Будто не было ничего.

– Что это было? – вытаращил глаза Верзилов.

– Сам не знаю.

– Но вы же видели собственными глазами? Взорвалось что-то под водой!

– Ты наговоришь! Подводная лодка получится.

– Раз воронка образовалась, значит, было куда воде деться. Вон сколько втянуло!

– Неужели действительно подземелье?

Договорить им не удалось, от неожиданности оба обернулись. Близ дубков, где им в тенёчке приятно отдыхалось, почудились движение и шум. Пень замшелый, который между деревьями в траве едва виднелся, отвалился напрочь и наружу из-под земли выполз мальчуган. Он нелепо, медвежонком задвигал было коленками, но застонал и в изнеможении ткнулся лицом в зелёную траву.

Из дневника Ковшова Д.П

Теплоход отправлялся вечером, и, хотя времени оставалось предостаточно, Володька начал допекать меня с арбузами сразу после обеда.

– Давай поедем заранее, теплоход-то у пристани с утра дожидается, попросим капитана каюту открыть и сгрузим моих «полосатых».

– А тебя Кравцов потом не турнёт с ними? Петрович что сказал?

– Ну… – затоптался криминалист, косолапо переминаясь с ноги на ногу. – Бориса Васильевича Игорушкин на теплоход за час до отплытия доставить должен. А потом… Петрович сам и велел достать арбузов. Сувенир в дорогу.

– Он сколько просил?

Шаламов пожал плечами.

– Пары штук хватит, – определился я. – А ты машину заготовил на радостях. Всему теплоходу кормиться хватит до Москвы.

– Какая машина? Первые арбузы! Я десяток еле-еле достал. К знакомому аж в Лиман ездил!

– Тебя сколько просили?

– Пусть знают наше гостеприимство!

– А если Кравцову не понравится? Будем с тобой при народе назад таскать. Петрович тогда точно взъерепенится.

– Я бы у него сам спросил, но шеф с утра за городом.

– Зайди к Тешиеву.

– И Николая Трофимовича нет.

– Это ты за Федьку отмазаться хочешь? Боишься, припомнит?

Михалыч махнул рукой.

– Забыл он про манекен твой треклятый. Не переживай. Ты о другом подумай: перегрузишь теплоход арбузами – и пойдёт он на дно. Вот тогда – да!

– Чего переживать? – Шаламов почесал затылок. – Прошлого не вернуть, как первую любовь.

– Мы с тобой, Михалыч, по одному арбузу возьмём и подкатим с шиком. Интеллигентно и красиво!

– Тебе бы зубы скалить, – загрустил криминалист.

– А остальные вон, Людмиле в УСО[11] отдай, девчонкам на десерт.

Нашу перебранку прервал заглянувший в кабинет Колосухин и рассудил мудро: арбузы везти весь десяток, а на теплоход подняться с двумя, на месте всё само собой решится.

– У начальства голова лучше варит, – съехидничал Шаламов.

– Она у них круглая, – согласился я.

* * *

Мы провожали Бориса Васильевича Кравцова. Уезжал он так же, как и приехал: «по-английски», никого не оповещая из официальных лиц, поэтому, хотя всем и было известно, никто его не провожал, кроме своих. Мы с Шаламовым, конечно, тоже не рассчитывали: физиономиями не вышли, образно говоря, но пригласил за день Игорушкин и сообщил, что прокурор республики пожелал нас увидеть. Так как на базу отдыха уже некогда, придётся подъехать на пристань.

– А по какому поводу? – вытянулось лицо у криминалиста.

– Вот чего не сказал, того не сказал.

– По делу о короне, так там всё на мази? – заволновался Шаламов. – Легата и Дантиста арестовали по нашей санкции и этапируют в город. Привезут – через неделю дело в суд пойдёт.

– Подземелье забетонировали, – добавил я. – Надо отдать должное майору Серкову, он лихо справился с нашим поручением, Николай Петрович. Может, поставим вопрос перед генералом Марасёвым о поощрении?

– На дне корона… – подосадовал Игорушкин. – Жаль. Такую драгоценность не смогли сберечь!

– Мальчишка, спасибо, спасся, – Шаламов улыбнулся. – Чудом выбраться успел.

– Вот именно, чудом. Это не наша заслуга. – Игорушкин покачал головой. – Вот где кладбище нашли себе кладоискатели столичные…

– Архиерея Илариона-то убирают из области, – вспомнил я. – Звонил мне отец Николай из епархии.

– Вот как! Не простил, значит, патриарх ему смерти посыльного… Не простил монаха Ефимия… – Игорушкин задумался. – Если так рассуждать, нас всех Борису Васильевичу гнать следует.

– А нас-то за что? – опешил Шаламов. – Дети целы. А тех, кто утоп под землёй, не жаль.

– Дело-то без убийц в суд направлять будешь? – нахмурился Игорушкин. – Ещё неизвестно, как оно там пройдёт. А главное – корону не сберегли!

– Да её и не видел никто, Николай Петрович, – вставил я тихо, – была ли она вообще?

– Была, – не согласился Шаламов. – Я литературку-то за это время почитал. Про Мнишек и её похождения с Дмитриями обоими и атаманом Заруцким теперь наизусть знаю. Венчали её с Лжедмитрием Первым. И в Троицком соборе Марина действительно укрывалась с малолетним дитём. Значит, корона была. У Костомарова[12] так прямо и написано. Я к делу выписку приложил из его исторического фолианта.

– Ну, если выписку приложил, тогда конечно. – Я не стал спорить.

– Николай Петрович, – уже у дверей, на выходе спросил Шаламов. – А нельзя на пристань жён взять? Вроде как проводить? Время-то нерабочее?

Я толкнул криминалиста – ты чего?

– А почему нельзя? Можно, – хмыкнул Игорушкин. – Даже веселей будет. Женщины, они обстановку на приёмах разбавляют.

Когда я уже совсем закрывал за собой дверь, Игорушкин меня окликнул:

– На минутку останься, Данила Павлович.

Я возвратился к столу.

– Это правда про архиепископа?

– Я не интересовался. В епархии есть отец Николай, он по административным вопросам заправляет. Позвонил по делу, которое Владимир Михайлович заканчивает. Ну спросил: кого судить будут? Где? Когда?

– А ему какой интерес?

– Вот и я. А он говорит, что спрашивает по поручению архиепископа. Того отзывают в Москву, и оттуда он уже в область не вернётся. Другое назначение получит.

– Сожрали, значит, его наши! – вырвалось у Игорушкина.

– Что?

– Так я, – безвольно отмахнулся рукой шеф и подпёр голову. – Главное, второй раз! И снова после их встречи! Васильевичу это поперёк души! Вот досада!..

– Николай Петрович?

– Ведь как сходится всё! Подумает архиерей, что преследует его Кравцов!

– Почему, Николай Петрович?

– Вот что, – поднял на меня глаза Игорушкин, как будто только узрел. – Ты о переводе-то архиепископа никому… Понял?

– А мне зачем?

* * *

Так мы с Михалычем оказались приглашёнными на теплоход не только с арбузами, но и с нашими жёнами. Татьяна, правда, не явилась – заболела дочка, а Очаровашка моя не упустила возможность «хоть одним глазком увидеть великих людей». Для этого ей понадобилось полдня крутиться у зеркала, и мы едва не опоздали. Спас Михалыч. Он до последнего держал «канарейку»[13], и Виктор Иванович домчал нас до пристани, пренебрегая всеми правилами дорожного движения.

Теплоход покачивался на волнах, как пишется – уже под парами, толпа провожающих неистовствовала, музыка будоражила, суета лишала разума, объятия, восторг, фотоаппараты рождали ощущение феерии. Всё вместе спасало нашу безалаберность. Нагрузив шофёра и схватив себе по два арбуза, мы с Михалычем под шумок, забыв про шик и интеллигентность, шмыганули в каюту первого класса за спинами Игорушкина и Тешиева, которые на корме рассказывали что-то Кравцову, указывая на противоположный берег Волги. Невдалеке от них, облокотившись на перила, стояли Анна Константиновна с дочкой, при Майе дежурил стройный высокий красавчик.

– Слушай, да это наш старлей, который дежурил у облпрокуратуры, когда Кравцов с базы приехал! – вытаращил глаза Шаламов. – Шустра наша милиция! Дочку Петровича подцепил! А, Данила?

– Учись, Михалыч.

– Такую девушку пленить!.. Дух захватывает.

– Ты радуйся, что с арбузами проскочили.

И всё бы хорошо, но миновать бдительного Колосухина нам не удалось. Только Очаровашка, реабилитируясь за легкомысленную оплошность, спасла наши бедовые головы от гнева начальства. Кто был больше, она или арбуз в её руках, уже не сказать, но Колосухин, забыв про всё, устремился ей на помощь, и мы нагло избежали кары.

Когда все высыпали на палубу, Михалыч первым делом блаженно затянулся сигаретой, наслаждаясь великолепием белого света, но вдруг закашлялся, наглотавшись дыма, и ткнул пальцем в толпу провожающих. Сквозь расступающуюся публику шествовал архиепископ Иларион в чёрном своём одеянии. За ним кто-то семенил.

Мы, как по команде, развернулись в сторону Кравцова. Тот уже торопился навстречу владыке вместе с Игорушкиным и Тешиевым.

– Ну, теперь ему не до нас, – совсем успокоился Шаламов.

– Они не договорились увидеться? – спросил я Колосухина.

– Возможности не было.

– Значит, архиепископ сам пришёл его проводить.

– Благословит батюшка нашего отца родного, – пошутил криминалист.

Действительно, через минуту-две Кравцов и архиепископ остались одни и даже прошлись до перил набережной, где остановились в уединении.

– Жалуется на нас? – подтолкнул меня локтем криминалист.

– Вряд ли.

Вид Михалыча опять стал встревоженным, он даже нахохлился, как воробей в непогоду, и я его повеселил:

– Володь, ты свою задачу выполнил. Даже с арбузами всё на пятёрку обошлось.

– Что-то мне не до смеха, – не спускал глаз криминалист с отделившихся.

– Большой у них разговор идёт.

Мы оба посерьёзнели. Высокий худощавый интеллигент с залысинами и седовласый священник, оба в чёрном, стыли кляксой на фоне пёстрой толпы.

– А знаешь, Михалыч? – тихо сказал я. – В нашего Кравцова тоже стреляли когда-то.

– Да что ты! Не слышал.

– Стреляли. Из пистолета. Почти в упор.

– Вот наша судьба! – выпалил в сердцах Шаламов. – А послушать попика этого? Что нам архиерей тогда на совещании проповедовал? Вы несёте добро людям! Ваша миссия благородна! В законности добродетель!.. А в нас стреляют?!

– Не делай добра – не получишь зла.

– Слушай! Я что-то не сразу врубился? А почему ты сказал: тоже? Что ты хотел этим сказать?

– Я? Тебе послышалось. Я оговорился.

Часть вторая

…Я согласился ныне лучше ничего не знать да быть на воле, а нежели знать да быть в тюрьмах и под неволию. Писано есть: будити мудры яко змии и чисты яко голуби; то есть буди мудр, да больше молчи.

Из писем монаха Авеля[14]

Налётчики

Зимой, лишь отгуляли Рождество, в городе завелась нечистая сила.

За один вечер ограбили несколько припозднившихся семейных пар. Дела обычные, особых сплетен по городу не поползло бы, но потерпевшие оказались не из простого люда, при деньгах, «цацках», шубами мели асфальт и брали их бандиты на гоп-стоп в самом что ни на есть центре.

Тут же, лишь сутки миновали, изуродовали милиционера, легкомысленно выскочившего в одиночку на этих поганцев из засады.

И это бы ничего. Мало ли милиции морду бьют. И почище бывало. Но у бедолаги отобрали его «пугалку», которой он начал махать, а выстрелить так и побоялся.

Но и это полбеды. На одном из трёх нападавших красовалась милицейская форма офицера с тремя маленькими звёздочками, а двое остальных сверкали в ночи рожами, размалёванными фосфоресцирующей краской под скелеты, да и на одеждах у них рёбра и конечности бросали в дрожь.

Поэтому и пошла гулять сплетня про нечистую силу, хотя, если вдуматься, скорее шутя кто-то её выдумал. Одно всё же пугало и оправдывалось в этой злой выдумке. Шли дни, недели, а найти бандитов не удавалось. Это доподлинно было известно на всех больших и малых базарах, а значит, всему городу. Тревожные слухи, переиначенные и устрашимые, поползли и в районы области.

Сначала каждый поздний вечер, а потом в конце каждой недели генерал Максинов, багровея лицом, устраивал разносы всему руководящему составу, сыщикам всех рангов и мастей, гонял «топтунов». Молнии, как положено, опережали гром – были сняты с должностей несколько засидевшихся начальников. Мелкую сошку никто не считал. Но толку никакого.

Блеск в глазах бывалых следаков и оперов отгорел, на созываемых совещаниях сидели, как нашкодившие двоечники, полковники и майоры, одинаково понуро опустив головы. Начальник угро уже давно не взлетал ласточкой на трибуну под злым взглядом Максинова, подымался, раскорячив ноги, будто штаны враз тяжелели. Самого генерала тоже уже вытаскивали «на ковёр» в обком партии. Но всё напрасно.

Банда пропала бесследно.

И всё-таки Максинов чуял всем своим милицейским нутром – ненадолго это затишье. Пистолетом они разжились не по мухам палить. И форма милицейская не для маскарада. Залегли глубоко на время. Ждут, когда стихнут сполохи ментовской беготни.

Нюх, как всегда, генерала не подвёл. Громыхнуло опять уже через несколько месяцев. Но до этого ещё надо было случиться многому…

Лёд и пламень

– Володя! Вам ваш любимый? Кофе? – Певучий, ласковый голосок Анны Константиновны донёсся с кухни до Свердлина, скучающего у окна с книжкой.

– Спасибо. Я её дождусь.

– Что?

– Я пока не хочу! – крикнул он. – Майю дождусь.

– Уже скоро. – Анна Константиновна плавно прислонилась к косяку в дверях комнаты. – Не помешаю?

– Отчего же.

– Что-то задерживается моя девочка. Эти иностранцы!.. Они не отпускают её от себя. Они как дети.

– Вздор. Она им потакает.

– Что вы говорите, Володя! Они Майю любят. И она в них души не чает.

– Нашли друг друга.

– Вы знаете, такое редко бывает среди учителей и студентов. Обычно молодёжь заносчива. Они все сплошь максималисты. И Майя им под стать! Она уступать не любит.

– Капиталисты все такие!

– Да какие же они капиталисты?

– Буржуи.

– Вы шутите. Они – будущие капитаны, моряки. Вот подучит их Майя русскому языку…

– И повезут они наш русский лес к себе – мебель дорогущую делать, – хмыкнул Свердлин. – А потом нам, дуракам, продадут.

– Вы прагматик, Володя, – грустно улыбнулась Анна Константиновна, – потому что юрист. Вон, Николай Петрович тоже вечно над ней подшучивает.

– Потакает она им…

– Она безотказная. Вы правы. Идёт у них на поводу. Экскурсию просят в музей – она несётся на экскурсию с ними, неделю готовится. В картинную галерею – ведёт. Сапожниковские закрома показывать. Мы с Коленькой Кустодиева и Коровина тоже вспоминаем. Занятная она. На днях Хлебниковым мучила. Серебряный век российской поэзии! Говорят, юбилей на носу. А вчера разволновала нас очередным нонсенсом. Спектакль они решили ставить к новогоднему празднику! И не водевиль, не мелочь, а Гоголя! «Ревизора» на русском языке! Как вам это?

– Классику в массы.

– Майя для них приводной ремень. К массам.

– Это профсоюзы. От партии – в народ.

– Это Коленька так над ней подшучивает. Дразнит её «ремешком народным».

– Замучают они её, народ этот черномазый. В русском-то не бельмес.

– Что вы! Ей в радость. Она же у них тоже была.

– Как?

– За границей. Практику там проходила. Сколько впечатлений! Сколько рассказов!

– Этим неграм повезло. Дождались, дожили до демократических времён. Сбросили оковы, с пальм спрыгнули. И к нам.

– Ну, какие же это негры? Арабы.

– Одна раса. Не наша.

– Они наивные и откровенные.

– Спекулянты.

– Что?

– Валюту не предлагают?

– Что это такое?

– Ну, доллары свои.

– Кому?

– Ну, Майе…

– Что вы! Зачем?

Свердлин отвернулся к окну, помолчал, потом подошёл к женщине, заглянул ей в глаза, тронул за руку.

– Простите. Я так. Всё о своём. Работа из головы не выходит. Простите… А кофе не надо пока.

– Вы такой занятный, Володя. Вам всё куда-то надо спешить, – засуетилась она. – Майя должна быть скоро. Почитайте тут. Она тоже… Любит книги… Стихи…

– Я на гитаре побренчу. Можно? – бросил он взгляд на гитару с бантом на стенке. – Кто у вас балуется?

– Майя. Она брала уроки.

– Вот как.

– Николай Петрович просит её иногда что-нибудь. – Анна Константиновна улыбнулась. – У него слуха-то нет.

– У него зато кулак прокурорский, – сжал свою руку в кулак Свердлин и поднял вверх. – Этого достаточно.

– Кулак давно не в моде, Володя, – покачала головой она. – И в прокуратуре Николай Петрович этого не признаёт. Осуждает. Они с Майей на эти темы любители поговорить.

– Долгими зимними вечерами? – взял гитару в руки Свердлин и присел настраивать струны.

– У них без расписаний.

В дверь позвонили. Свердлин повесил гитару назад.

– Ну вот и Майя. – Анна Константиновна поспешила в прихожую.

Потом они вместе пили чай и кофе на кухне. Разговаривали в основном Анна Константиновна и дочь.

– Поговорим? – кивнул он ей, когда Анна Константиновна собралась прибирать со стола.

– Что-нибудь случилось?

– Я просто устал.

– Пойдём, – улыбнулась Майя и поцеловала мать в щёку. – Мы посплетничаем? Хорошо?

– Дела молодые, – ответила та, – я в школу позвоню, что-то мне Маргарита Денисовна давненько новостей не передавала. Посплетничаю с подружкой.

Они прошли в библиотеку, и Майя прикрыла дверь.

– Ну что с тобой? – ткнулась она к нему.

– Нет. У меня так. Своё, – махнул рукой он. – Без секретов.

– Успокойся. – Она прижалась к нему и поцеловала в ухо. – Соскучился?

– Ты знаешь, у нас в штабе, как на пороховой бочке, скучать не дают, – ответил он и отошёл к окну.

– Я вижу, что-то произошло. – Она посмотрела на него, как на своего провинившегося студента. – Но если не желаешь?…

– Я же говорю…

– Хорошо. Закроем тему.

– Закроем. – Он сел в кресло.

Она заняла его место у окна.

– Знаешь, я скоро, наверное, опять поеду со своими в Йемен.

– Капитаны баржи поведут в дальние страны?

– Корабли.

– Я понимаю.

– А у тебя что нового?

– Давай я тебе спою. – Он вскочил, сорвал гитару со стены, пробежался пальцами по струнам, начал бренчать.

– Может, всё-таки скажешь?

Не гляди назад, не гляди,

Просто имена переставь.

Спят в твоих глазах, спят дожди,

Ты не для меня их оставь…

– А мы спектакль взялись ставить. – Она подошла сзади и положила руки ему на плечи. – Будем классику играть.

– Классику? – прервав песню, покачал он головой нарочито. – Грандиозно. Анна Константиновна поделилась твоими секретами.

– Она меня опять опередила, – шутя надула губки Майя. – Ничего не скажи!

– Гоголь – это, конечно, великолепно! – воскликнул он и снова запел:

Перевесь подальше ключи,

Адрес поменяй, поменяй!

А теперь подольше молчи —

Это для меня.

– Не хочу молчать, – шаловливо напомнила она о себе. – В Йемене сейчас жара страшенная.

– Вы спектакль там играть будете?

– Издеваешься? К новогоднему празднику собираемся. Поможешь?

– Нет, – задурачился он. – У тебя там своих чернокожих помощников полно. С моей белой кожей не пробиться. Говорят, сейчас рашен не в моде.

– А Майя твоя плакать будет, – пощипала она ему плечи ноготками.

Он запел снова:

Мне-то всё равно, всё равно,

Я уговорю сам себя,

Будто всё за нас решено,

Будто всё ворует судьба.

– Ну и не надо, – оттолкнулась от него Майя и отбежала к окну. – К нам на кафедру Сергей Филаретович зачастил. Его все спрашивают, по какому поводу, а он молчит и глазки прячет.

– Меня из штаба гонят, – вдруг резко перебил её Свердлин.

– Что?

– Предложили переводом. Вызывали к шефу. Тот посоветовал заняться следствием. Благо вакансия есть в одном из городских районов.

– Разве плохо? Ты же юрист.

– Вот и он твердит – по профессии диплом отрабатывать надо.

– Ну и отлично. Не надоело мальчиком при штабе на побегушках?

– Ты серьёзно?

– А что? Ты же сам Лавкрафтом[15] бредил? Помнишь, Хэммета, Гарднера[16] мне пересказывал?

– По мне уж лучше Миллер[17], – отвернулся он.

– Что?

– Если отец позвонил бы долбаку в кадры, они сразу отвязались бы, – будто для себя проговорил он и снова запел:

Только ты не веришь в судьбу,

значит, просто выбрось ключи…

Оборвал песню и замолчал.

– Ты подумал, о чём меня просишь, Владимир? – Майя замерла у окна.

– А чего особенного? Это его ни к чему не обязывает.

– Ну знаешь!

– Я-то знаю, Маечка. Знаю. Игорушкин для моих штабистов вместо Бога.

– Да что ты себе позволяешь?

– Я просто поделился своими заботами, Майя. – Свердлин поднялся с кресла, повесил гитару на стенку, потрепал бант. – Ты меня спросила. Я тебе ответил. Если я обидел тебя, – пожалуйста, извини.

– Я не знаю!.. Я не знаю, что думать!

– А ты не ломай особенно голову. Представь себе, что я всё придумал. Как дурной сон. Наваждение. Как сон, как утренний туман… И вообще у меня всю неделю дурное настроение.

– Ты шутишь?

– А ты что подумала?

– Ну так нельзя, Володя! У меня тоже есть нервы!

– Майя! – постучала в дверь Анна Константиновна. – Прости меня, но тебя к телефону!

– Беги, беги, – подтолкнул её Свердлин.

– А ты?

– Я тоже побегу. С час просидел, тебя дожидаясь. Уже разыскивают, наверное, в штабе.

Всё, что сердцу мило

Майор Курасов, браво вышагивая по Невскому, сверкал улыбкой всех тридцати двух крепких зубов, даже в собственных сапогах, когда грациозно нагибался, смахивая с них малейшую пыль. Поскрипывая новой портупеей, черноглазый красавчик держал в одной руке фуражку, а в другой вещь совершенно не милицейскую, но сокровенную – изящный «дипломат», заветное приобретение в Северной столице.

Жизнь прекрасна, что ни говори!

Удачное тёплое утро, небо совсем не ленинградское, без единого хмурого облачка, сияющее лукавое солнце и кокетливые женщины в разлетающихся одеждах, парящие навстречу!

Ты молод и здоров! Свободен, как птица! Впереди весь мир! И никаких преград и тревог! Душу рвёт вырывающееся из груди любвеобильное сердце. Кажется, ещё миг – и оно выскочит навстречу женским улыбкам. Глаза разбегаются.

Курасов на вершине блаженства. Отзвенел последний раз жалящий сигнал учебной тревоги, отзвучала последняя команда учебного выезда на место происшествия. На днях сдан последний экзамен. Теперь у него здесь всё последнее, последняя, последний… Диплом об окончании Высших следственных курсов в нагрудном внутреннем кармане надёжно застёгнут крепкой пуговицей. Большая, правда, одна, звёздочка сияет на погонах, звенят в ушах победные фанфары прощального офицерского банкета, ласкают хвалебные тосты и лишь единственная закавыка – слегка побаливает ещё от вчерашнего возлияния похмельная головушка…

И сегодня после месячного пребывания он покидает этот полюбившийся, запавший в душу город. Он уезжает домой. Прощай, Питер! Прощай, сказка! Прощайте, прелесть белых ночей, золотые петергофские фонтаны, лев, так и не одолевший Самсона.

Он и сам сподобился каменному исполину, преодолев и пережив за этот месяц столько, столько ни приводилось во всей его предыдущей жизни.

Курасов тормознул у симпатичной кафешки, дурашливо козырнул отразившемуся в витрине высокому элегантному счастливчику с осиной талией и крутой саженью в плечах. Зайти, хлебнуть чёрного кофейку? Снять допекавший хмель? Во фляжке остались запасы с банкета. А почему бы и нет? Имеет полное право. Сегодня ему всё позволено! Он достал из кармана аккуратную щёточку, подарок заботливой Эллочки, приучившей его к новому «модус вивенди», смахнул невидимую пыль с сапог. Обувь мужчины должна блистать, как душа офицера!

Элла, Эллочка! Эллочка-тарелочка! Невольное мимолётное увлечение. Как прелестны твои глаза! Как памятны жаркие губки! Сегодня она примчится на вокзал его провожать. Знает всё: надежд никаких, а прикипела и не думает о разлуке. Он, как некоторые курсанты, мыльных дворцов ей не обещал, планов не строил. Не скрывал, что женат, что встреча мимолётна. Но она всё равно примчится на вокзал. А как начиналось?…

– Тонкая натура, – споткнулся о её взгляд приятель Серёга из Иваново. – Нам бы чего попроще? С этой весь месяц впустую убьёшь.

– Тургеневская женщина, – шептал заворожённый очарованием шатенки Курасов, губы его враз подсохли.

– Гордая. Чайник повесит.

– Мне нравятся недоступные.

– Высока, – урезонивал из последних сил Серёга.

– По мне как раз, – шагнул, как в пропасть, Курасов, пригласил на танец и познакомился с Элеонорой.

Теперь она просто милая Эллочка-тарелочка, изящное создание, покорное существо, ловящее каждое его слово. И сблизила, спаяла их та памятная ночь…

До последнего она держалась. Придумывала закавыки и всевозможные хитрости, чтобы не пустить его в дом. Уже и петергофы все объездили и эрмитажи обходили, только со стен Кронштадта удочек не закидывали. Дошла очередь до церквей и храмов, а значит, ему скоро уезжать. И её будто подменили! Куда делся неприступный вид! Эллочка выкинула белый флаг…

Засвистел тормозами за спиной автомобиль, высунулся было из окна едва не по пояс разгневанный водила, в возмущении размахивая рукой, но узрел застывшего в апофеозе чувств майора с непокрытой головой, нырнул назад и, выруливая, лишь чертыхнулся про себя. Курасов зашёл в кафе. Взял чашку жидкого шоколада, стакан сока. Огляделся. Никого. Он примостился у окна. Вспомнил опять ту ночь.

…Его засквозило холодком таинства чужого жилья, когда они поднялись лифтом на третий этаж в её квартиру. Он осторожно осматривался, озирался, словно первобытный дикарь в пещере неведомого, более могучего, нежели он, зверя. Роскошество поражало и угнетало. Он хорохорился, не поддавался. Спросить о родителях? Зачем? И так видно. Из высшего эшелона. Ему ни за что не дотянуться. Ну и ладно об этом. Тепло шло от Эллочки и её рук. Этого достаточно. Ради этого он здесь. Не с родственниками же знакомиться припёрся!

– Родители на даче. С ночёвкой, – шепнула она ему. – Ты проходи, располагайся. Я стол накрою.

– Зачем? – обняв, обволок он её всю, податливую и дурманящую, и потерял над собой контроль; месяц женщины не чувствовал по-настоящему, всё охи, вздохи да поцелуйчики на лету.

И они упали на то, что было ближе…

Уже стемнело за лёгкими занавесками, когда они очнулись и, будто заново родившись, вглядывались друг в друга, не узнавая. Она лежала на его груди, всверливаясь в душу своими зелёными кошачьими глазами и улыбалась через силу, кривя губы. Мгновение – и она заревёт, будто испугавшись до смерти того, что тайком желала и чего дождалась.

– Красиво у тебя, – отвёл он глаза в сторону.

Он не любил разговоров о серьёзном, о будущем, о вечном. Она, видимо, поняв, откинулась на спину, закрылась, как жемчужина в скорлупе, затаилась. Под утро он ушёл…

Курасов отхлебнул из стакана сок наполовину. Внутри посвежело. Он достал фляжку с коньяком, плеснул что оставалось в стакан, размешал трубочкой и выпил всю смесь одним разом. Так приятней и полезнее. Достал сигарету.

Эллочка – мечта, а не женщина. Сколько обаяния! Жаль, одну ночку ему подарила. Прощальную. Серёга рассказывал про свою с восторгом. Размахивал руками от избытка чувств. Слюной брызгал. Дёргал и его, как? Курасов молчал. О таком разве можно? Ни врать, ни мечтать он не любил.

На перроне было весело, шумно и беззаботно. Уезжал в этот день не один Курасов. Собрались провожать многие, даже незнакомые. Были женщины, но грусти почти никакой. Сбились в кучу, кричали тосты, целовались между собой, не разглядывая лиц, прощались, чертя номера телефонов на пачках сигарет, на спичечных коробках, а Серёга подставлял ладонь, где красовались уже несколько строчек с набором цифр. Эллочка выделялась среди всех. Совсем пьяный подполковник из Калуги, рыжий и настырный, приударил за ней, забыв про свою, голосистую и тоже блудливую. Оставшись одна, та прижалась к Курасову, запустила тонкую руку в его разметавшиеся кудри и периодически запевала один и тот же куплет:

Сиреневый туман

Над нами проплывает.

Над тамбуром горит

Полночная звезда.

Кондуктор не спешит,

Кондуктор понимает,

Что с девушкою я

Прощаюсь навсегда…

Курасов ей не мешал, он и сам не прочь был запеть, но, во-первых, не знал слов, во-вторых, с детства не имел музыкального слуха и боялся всё испортить. У брошенной подполковником блондинки всё-таки что-то получалось.

Пришёл в себя Курасов в купе, проснувшись к вечеру. Глянул, напротив – на полке, отвернувшись к стенке, похрапывал лысоватый толстяк в майке и спортивных штанах. На столике недопитая бутылка минералки, газетка, яблоко. Его фляжка. Он взболтнул ею в воздухе, – пусто. Отвернулся к окну. Мелькала убогая растительность. Блёклое небо, низкие свинцовые облака. Вроде и не лето. Серость.

Курасов передёрнул плечами, глянул на себя в зеркало на дверях. Вот натура! Ещё в институте удивлял всех способностью пить всю ночь, а утром как ни в чём не бывало на экзамены. Вот и теперь. Как с гуся вода! Даже причёски поправлять не надо. А расчёсывала его надысь певунья ласково…

Он одёрнул рубашку, подтянул галстук, накинул китель на плечи по-чапаевски и направился в ресторан. Перекусить и спать. Завтра его уже, наверное, дожидаются с рапортом в управлении, генерал команду отдаст – и по новой закрутится, завертится волчок.

Загрустнело ещё больше. Но на миг. И отпустило. До завтра ещё далеко. Да и не выходить ему завтра. Он уехал из Ленинграда раньше срока. На целых два дня. Жалел Эллочку-тарелочку.

В ресторане он пожевал что-то невразумительное, невкусное, заказал сто пятьдесят водки. Хватит на сегодня. Опрокинул в себя без чувств и вкуса, как воду. Больше для сна. И отправился назад по расшатанным, повизгивающим вагонам. Не дойдя до своего купе, остановился. Что это? Дорогу ему преграждала женщина. Но удивительное было в другом. Это была знакомая женщина. Или привиделось?

В бархатном вишнёвом халате до пола. Грациозные спина и бёдра. В руках книжка. Он подошёл ближе. Прикоснулся, извиняясь. Она обернулась. Как же! Мила!

– Какая встреча! – удивилась и воскликнула она. – Откуда, Николай Егорыч?

– Чудом! – не удержался от восторга и он. – Из Питера! С курсов!

– Прекрасная неожиданность!

– Обучался вот…

Разговорились. Она села в Саратове. Это сколько же он спал? Весело смеялись. Бывает же такое! Мысли о сне пропали, как и не появлялись. Они зашли к ней в купе, чтобы не мешать снующим туда-сюда пассажирам. Она ехала одна. Не закрывали дверей. Николая заинтересовала книжка, которую Мила небрежно бросила на столик, лишь вошли.

– Серьёзная вещь, – прочитал он название. – Люблю историческую литературу про авантюристов. А Манфреда специально собираю.

Книга называлась: «Три портрета эпохи Великой французской революции».

– Про Руссо? – деликатно спросил он, открыв первую страницу. – Дадите почитать?

– Про Марию-Антуанетту, шалунью и королеву, – подняла она на него сверкнувшие озорством глаза. – Увы, её любовные подвиги кончились на эшафоте.

– Да что вы говорите?! – не притворяясь, охнул он.

Она оценила его искренность.

– Один раз живём. Ей можно позавидовать, – оценивающе оглядывая его, произнесла она задумчиво, не без печали.

– Вы шутите?

– Нисколько.

Она заговорила о бестелесном, эфемерном, в чём Курасов был несилён, хотя старался поддерживать разговор изо всех сил. Северянин, Иванов, Ахматова – это мимо его сознания.

Бродящие по вагонам надоедали, некоторые заглядывали в купе. Она встала, закрыла дверь, полезла искать карты. В обширной красивой сумке ей попалась под руку «аморетка»…

* * *

Жена открыла дверь заспанная, подперши рукой помятое, тусклое лицо.

– Звонили тут. Тобой интересовались, – с порога, не здороваясь, как будто и не уезжал никуда, хмуро бросила навстречу.

– Соскучились, – заулыбался виновато он.

– Из управы. Чепе там у них, как всегда.

– Откуда прознали? Мне на работу через два дня.

– Это уж им лучше знать. Велели позвонить, как заявишься.

Встреча при лирических обстоятельствах

Безумец на хищной красной «Панонии» носился по треку, закладывая сумасшедшие виражи. Рубашка чёрным парусом вздувалась за спиной. Мотоцикл ревел, метался под седоком, пытаясь вырваться, но подчинялся умелым рукам. Пыль из-под колёс не успевала оседать на землю. Толпа спортивного вида юнцов, сбившихся в центре дикого стадиона, замирала и взрывалась от восторга в едином крике.

«Шею сломает красавчик», – усмехнулся про себя Порохов, подрулил на «ковровце» к своим и, кивнув бросившемуся к нему Тимохину, спросил:

– Откуда выискался?

– Жорик, с Царевки. – Тимоня верной слугой забегал вокруг него.

– Не слыхал, кто такой?

– Недавно из армии пришёл.

– Ну?

– Отец при башлях. И в тёплое место пристроил, и мотоцикл вишь какой купил!

– Везёт людям.

– Он с нашими не якшался. До службы всерьёз мотиком занимался. В элистинской «Комете» пробовал.

– Мотобол?

– Ага.

– Вот, значит, откуда весь цирк.

– Да нет. Другой повод.

– А что?

– Зазнобу замуж выдаёт.

– Чего, чего?

– Вернулся, а девка на другого глаз положила. Бабы врут, даже забеременеть успела. Вот и заторопилась.

– Ну!

– Жорик и решил её торжественно проводить.

– Понятно.

– Хохмит, чудило. – Тимоня заулыбался во всю свою конопатую физиономию. – Погляди туда! Вон она стоит, его краля.

Тимохин указал в сторону от толпы, где на краю стадиона у низенькой скамейки маячила по колено в траве одинокая фигурка в розовой кофточке.

– Душевная сценка, – отвернулся Порохов, особенно не заинтересовавшись, стянул перчатки с рук, сплюнул под ноги, нахмурился. – А наши чего выцарапались, как детки малые? Чем их красавчик этот растрогал?

– Ты глянь, Порох, что он с мотиком вытворяет! Залюбуешься!

– А мы чем хуже?

– Так у него же «Панония»!

– И на «ковре», если захотеть, можно не такое сварганить.

– Не потянут наши против его машины. Мощность не та. В наших треска больше.

– Смотря кто за рулём!

– Да хоть кто! – махнул рукой Тимоня. – Не попрут наши «ковры».

Жорик между тем вырулил на прямую, сбросил газ и покатил к скамейке, давая понять, что представление окончилось.

– Значит, говоришь, не попрут? – скривил губы Порохов, поедая Тимохина ненавидящим взглядом.

– Не заводись, Эд, – отступил на шаг Тимоня. – Движки на наших не те.

– А вот проверим, – развернул руль своего «ковровца» Порохов. – Я тебе покажу! И шкетам нашим! Чего стоят «ковры» против железяк зарубежных!

И он, ударив кожаным сапогом по стартёру, крутанул ручку газа так, что мотоцикл под ним дико взревел и вырвался бы на свободу, не выжми он сцепление.

– Ты что задумал? – отскочил в сторону конопатый.

– Собирай наших к «трубе»! – скомандовал Порохов, перекрикивая рёв мотоцикла и ткнул рукой в сторону парочки у скамейки. – И этого циркача зови! Увидите!

Круто развернув мотоцикл, он помчался через весь стадион к футбольным воротам, где возвышался над травой огромный железобетонный цилиндр заброшенного недостроенного когда-то творения.

Среди местных цилиндр этот прозывался «трубой» по той простой причине, что в давнее время, теперь уже никто и не помнил точно когда, здесь, по глубокомысленной затее умников сверху, решили строить очистные сооружения среди жилых домов, детского сада и школы, но, видно, опомнившись, всё-таки стройку заморозили, а то, что успели возвести второпях – круглый фундамент в виде трубы к небесам, бросили, забыв навсегда тоже по неизвестной причине. Так и осталась среди жилого квартала эта величественная и нелепая веха прогресса – бетонное круглое «колечко» высотой три-четыре метра и диаметром метров десять-двенадцать. Со временем пацаны устроили просторный подкоп внутрь «трубы», где в укромном пристанище прятались от родителей по вечерам маленькие, тусовались с девчатами по ночам старшие и постоянно скрывались от въедливых жён мужики в душевных возлияниях на троих.

Туда и порулил Порохов и вскоре исчез в «трубе» вместе со своим шустрым мотоциклом.

О Порохове и его пацанве в Нариманово слышали многие, а в окрестностях «трубы» знали все. В правильной школе и доблестной милиции эту ребятню, до которой ни у кого вечно не доходили руки, называли «трудными», самим родителям они стояли поперёк горла, у Пороха, или Эда, как величали его свои, они бросали курить и баловаться винцом, хамить старушкам и задирать младших, становясь послушными и со сверкающими глазами. По его малейшей команде пацанва способна была, что называется, переворачивать горы.

Чем занимался сам Порох, как жил, не знал толком никто.

Но зимой с ребятнёй он носился с клюшкой не хуже Фирсова по хоккейному катку на речке, а летом там же из нескольких досок и брошенного столба соорудил вышку – трамплин и первым ошарашил братву и сбежавшихся позагорать девчат, когда красивый, как Бог, крутанул тройное сальто, не моргнув глазом.

Дикое поле возле «трубы» они приводили в порядок сообща со старшими из ближайших домов и к осени, расчистив свалку, заровняв канавы и скосив бурьян и заросли верблюжьей колючки, разлиновали, как настоящее футбольное поле, поставив в отместку многим неверующим деревянные ворота, в которые под верхнюю перекладину сам Эд и влепил первую «девятку» отчаянному воротнику Рубину.

Кстати заглянувший на стадион сметливый участковый Хабибуллин, знакомясь с Эдуардом Пороховым, прищурил тогда свой левый, хитро стреляющий глаз и чутко подметил, что гол тот Порох вбил не обескураженному Рубину, а всему Нариманову. Кто знал тогда, что мудрый участковый Хабибуллин очень близок был к истине.

Сегодняшний выходной у пацанвы Порохова должен был стать мотоциклетной забавой. Здесь, на диком когда-то поле, а теперь вполне приличном стадионе, они должны были проверить годность собранных в течение нескольких месяцев «ковровцев». Мотоциклы, смонтированные из различных запчастей, выпрошенных у отцов, приобретённых на барахолке на деньги, собранные сообща по крохам, создавались в гараже Кольки Рыжего, проныры Тимохина. Получились два монстра собственной конструкции, оглашающие окрестности безудержным рёвом глушителей. Но они ездили, и им оставили славное название «ковров».

Порохов собирался устроить показательные соревнования среди своих подопечных на самосделанных мотоциклах, однако нежданные трюки незваного Жорика спутали его планы, поэтому теперь он задумал устроить пацанве собственный концерт. Никто не мог знать и догадываться, что затея Порохова, для него самого сущий пустяк, должна была стать для всех остальных совершенным чудом.

Проникнув не без труда вместе с мотоциклом через имеющийся лаз внутрь цилиндрической железобетонки, он ещё раз убедился, что задуманное вполне осуществимо без особых жертв, хотя риск, конечно, оставался. А как без этого? Себя без риска не представлял. В этом он был весь, ради этого всё делал и жил. Так ему казалось, в этом убеждал окружающих…

Единственное, что потребовалось в «трубе», – подвалить найденной доской дополнительной земли под стену в нужном месте, утрамбовать её сапогами и устроить нечто наподобие пригорка, необходимого для плавного въезда на стену. Со своей задачей он вполне справился и приводил себя в порядок, отряхиваясь от песка, когда пацанва, пригнанная Тимоней, облепила верхушку «трубы», повылезав на бетонку и устроившись наверху с нескрываемым любопытством. Бог знает, что наобещал им Тимоня, но Порохов видел в глазах подопечных то, ради чего ему стоило рискнуть, хотя только теперь под десятками любопытных, тревожных и восторженных физиономий он почувствовал судорожную прохладу в спине и лёгкую дрожь в руках. Конечно, он мог разбиться на глазах своей пацанвы, но теперь не имел на это права. «Прыгнув в огонь, по одёжке не скучают», – мысленно подбодрил себя Порохов, отыскал улыбающуюся рожу Тимони, подмигнул ему, надвинул очки с мотоциклетного шлема на глаза и крутанул ручку газа.

Мотоцикл, свирепея от грохота глушителей, раскатываясь, заметался, убыстряя бег, по кругу внутри железобетонной «трубы», бесстрашное живое тело седока слилось воедино с металлическим монстром, и оба они после четвёртого или пятого сумасшедшего витка рванулись на стену. Произошло это внезапно, в один миг, и сидящие над импровизированной ареной обалдевшие зрители, замерев в оцепенении, так и оставались немыми, переживая ужас и восторг от развернувшегося на их глазах немыслимого зрелища. Это длилось несколько минут, пока не завизжала пришедшая в себя публика, а Порохов крутил фантастические виражи по стенке под этот неистовый победный рёв, сжимая зубы и моля Бога, чтобы не подвёл движок машины.

Наконец, насладившись триумфом и не испытывая судьбу больше, он лихо вырулил вниз, обретя вертикальное положение, сделал несколько плавных затухающих витков по земле и, остановив мотоцикл, поднял руки вверх, приветствуя свой успех. Он ликовал, погружаясь до дна в свою удачу. Он верил в судьбу, и она не подвела его на этот раз!

– А что случилось? – небрежно спросил он Тимоню, когда тот спрыгнул к нему вниз со стены и подбежал обнимать.

– Жорик-то?

Порохов сухо кивнул.

– Да ну его! – отмахнулся тот. – С девахой прощается.

Порохов слез с мотоцикла, выбрался с ним через лаз и, окружённый ликующей толпой пацанов, тихо покатил к стадиону. Долговязый чужак уже отъехал от девушки; покидая стадион, он нацелился на встречу.

Что втемяшилось вдруг в голову Порохову? Что вдруг овладело его сознанием? Он впоследствии и сам объяснить себе толком не мог… Только взял и направил свой мотоцикл в лобовую.

Чужак, заметив его намерение, не сворачивал. Порохов прибавил газу, чужак ответил тем же.

И вот они уже неслись друг другу навстречу по неумолимой прямой, в безумной необъяснимой внезапной ярости отыскивая глаза друг друга. До страшного, смертельного столкновения оставалось метров сто, но ни тот, ни другой, не сворачивая, увеличивали скорость.

Что двигало ими обоими? Что заставило решиться на такой поступок? Ни тот, ни другой не знал и не думал об этом. Но каждый отчётливо понимал – он не уступит, не отвернёт! Это было бы больше, чем трусость. У чужака за спиной была фигурка в розовой кофточке, у Порохова – пацанва. А значит – решения не изменить!

Они потеряли человеческий облик, теперь это были два космических болида, обрёкшие себя на ужасную неминуемую гибель.

Бежавшие за Пороховым в ужасе остановились. Тимоня не удержался на ногах, свалился на колени и полз вперёд с остекленевшими глазами. Ещё мгновение – и два безумца обрушатся друг на друга, разобьются вдребезги.

– Ге-е-е-о-о-о-рги-и-й!.. – Это был не крик, а жуткий вой сирены.

И чужак услышал, обернулся к скамейке. Руль в его руках дрогнул. Мотоцикл вильнул. Этого хватило Порохову промчаться мимо, лишь задев жертву локтем. Он сам едва не вылетел с сиденья, чужак, кувыркаясь, полетел в одну сторону, мотоцикл, освободившись, ринулся в другую.

«Убился парень», – усмиряя «ковровца», без мыслей в голове, как в тумане, тихо покатил Порохов кругом по стадиону, возвращаясь назад.

Возле недвижного раскоряченного тела стояла она. Нагнулась, плача. Тонкая, красивая. Беззащитные лопатки на белой спине из-под кофточки лезли в глаза. Чужак шевельнулся, перевернулся с живота на спину. Тяжело охнув, попытался подняться. Она рванулась ему помочь, он, приметив подъехавшего Порохова, криво усмехнулся, отстранил её, поднялся сам. Всё лицо его было залито кровью. Шатаясь, он доплёлся до возмущённо тарахтящей «Панонии», поднял мотоцикл, взгромоздился кое-как и, не проронив ни слова, покатил мимо расступившейся толпы, как сквозь траурный строй.

Порохов глянул на незнакомку. Она плакала, пряча лицо в розовый платочек.

– Садись. Домой отвезу, – сказал он.

Она села.

Petit lever[18]

Какие, к чёрту, стихи!

Боронин даже карандаш отбросил в сторону, и тот покатился по столу, едва не свалившись на пол. Директриса музея нервно вскочила на ноги.

Какой, к дьяволу, Серебряный век! Да ещё русской поэзии! С чем их едят?

Заморочила вконец ему голову эта взбалмошная! Как её? Где-то было записано? Павел писал… Боронин долго копался на столе. Дверь всё-таки захлопнулась. Карандаш тоже слетел на пол, задел он его рукавом пиджака ненароком…

Никогда подобного не случалось! Набрал приёмную по телефону.

– Посетительница эта? Без записи?

Мало того, что поломала все планы на день, она совсем выбила его из колеи. Теперь собирайся с новыми мыслями, перескакивай с пятое на десятое! А хотел ведь выехать в район. К Хайсе…

Ему ответили в трубке.

– По рекомендации Павла Александровича? – переспросил он.

Боронин послал за Ольшенским. Тот вошёл тихо, крадучись, притворил плотно за собой дверь, словно отсекая путь кому-то сзади, бережно спросил, не садясь:

– Ушла малахольная?

– Ты что же, знал?

– Ну как? Не то чтобы… Добивалась всё… Но, что называется… Только вас видеть. Они ж помешанные!

– Ты присматривай, Павел Александрович, за своими. Хоть немного…

– Да что же?

– Музеи… кино… такое всякое… Твоя всё же прерогатива.

– Искусство принадлежит мне.

– Вот и разбирался бы с ними сам.

– Она и меня достала, – вдруг внятно получилось у второго секретаря обкома. – Уже прятаться готов. Но юбилей!

– Кому юбилей?

– Ну эти… акмеисты, футуристы, символисты… – Ольшенский заспотыкался языком.

– Открыли шлюз! Что ещё за исты? Кто такие?

– Хлебников наш, земляк. Там их целая куча.

– Других дел у меня нет!

– А я всё время так, Леонид Александрович, – пожаловался второй. – Бывает, целые делегации их у порога. Пройти в здание не дают. Приноровились. Перехватывают. Это к вам, так сказать, представитель от нашей административной сферы, директор музея.

– Знал, значит, зачем пришла?

– Знал, каюсь.

– А чего ж тогда?

– А куда деться? Она права. Грядёт дата. Я подсчитал кое-что. Проверялся. Полистал этих… Хармса… Кузьмина… Мариенгофа…

– И эти наши?

– Нет. Это творческие течения, направления в поэзии. Их, так сказать, выразители. Не читала она вам?

– Чего?

– Ну как? «И перья страуса склонённые в моём качаются мозгу. И очи чудные бездонные цветут на дальнем берегу…»

– Бред какой-то! Что с вами, Павел Александрович?

– А наш-то у них главным был. В двадцатых годах. Считал себя великим гением современности. Как это? Председателем земного шара! Вот.

– Это ещё что? Точно, сумасшедший!

– Один из кружков, Иванов, кажется, единственная фамилия правильная запомнилась. Эмигрант. Писал про нашего земляка, что тот сущий параноик. Руки трясутся и худой, как скелет. Страдал падучей…

– Ну руки! Пил, наверное? И не закусывал, в Поволжье же голод был.

– Вряд ли. Они этим не страдали. У них другая болезнь, с душой в основном… Хотя Блок, не приняв рюмки, не писал.

– Блок?

– Поэт. Говорил, что водка защищает от хаоса.

– Они сами хаос этот и творили. Чего эту-то подослал?

– А лучше, чтобы у дверей где-нибудь поймали?

– Тараканьи бега! Чума с этой демократией! Доиграемся «в народ ходить»! Что их всех прорвало?

– С запада дует.

– Ну вот что! Ты, Павел, одно с другим не путай. Хотя… – Боронин махнул рукой. – У меня сейчас, сам знаешь, другие заботы голову заняли. Клинопись, иероглифы, стишки… Сам разбирайся с этими… Мне современных сумасшедших хватает.

– Так я ж… – Ольшенский попятился. – Вроде ваши указания?

– В этом году иное на передний план выдвигается. Сам понимаешь. – Боронин уже набрал по телефону приёмную. – Максинова мне найдите. Нет, пусть подъедет.

И ткнулся в очередную папку на столе. Перед ним лежала сводка о происшествиях и преступлениях по области.

Но не успел выйти второй секретарь, на пороге отчеканил приветствие генерал.

– Ты что, под дверьми дежуришь? – удивился Боронин, не поздоровавшись. – Сводку вот твою гляжу.

– Дела, Леонид Александрович.

– Вздрагиваю вот, как притрагиваюсь. Уже и боюсь.

– Всё нормально, – посочувствовал тот. – Без особых происшествий.

– Ну как же?

– Вы о «санитарах»?

– О них, о них. Иначе вызывал бы я тебя?

– След взяли мои орлы. Думаю, через недельку-другую и…

– Свежо предание. Ты мне о новогодних бандитах перестал рапортовать?

– На дно сели, сволочи, – опустил седую голову генерал.

– Вот и с этими… Как вы их обзываете-то теперь?

– «Санитары», Леонид Александрович. В уголовке у меня ребята острые на язык.

– Они бы у тебя в другом месте острыми были!

– След есть.

– Ты и в тот раз докладывал резво.

– И тех достанем. Я контроль не снимаю.

– Врачи мне настоящие звонят. О делах «санитаров» каких-то? Опережают тебя.

– Моисеич плакался?

– Алексея Моисеевича, понятное дело, «санитары» волнуют пуще всего. Но не только он. Ты сам-то вник, кого грабят бандюганы?

– Ну как же!

– Тогда рассказал бы мне. Я всё же не последний человек, чтобы сплетнями перебиваться.

– Извините, Леонид Александрович, ради этого, так сказать, и прибыл.

– Ну-ну.

– Сначала, больше месяца назад, они взяли квартиру Шпильмана…

– Это что же?

– Он сам почти месяц молчал, пока не ограбили его знакомого Багритова.

– Наума?

– Заместителя управляющего трестом.

– А чего ж тот?

– И Багритов милицию не вызывал.

– Да что же они!

– Поэтому и бесчинствовали воры!

– Но почему не заявляли?

– Теперь говорят, что запуганы были бандитами.

– Ну чего же бояться? Раз обчистили уже!

– Это у них спрашивали.

– И чего?

– Глазами хлопают. А банда благодаря их бездействию, – зло засверкал глазами генерал, – бесчинствует до сих пор. За два месяца «санитары» смогли совершить несколько ограблений.

Боронин упёрся в Максинова своим холодящим, известным многим взглядом.

– Четыре разбойных нападения, считая последнее, Леонид Александрович, – стушевался генерал. – Без жертв. Но забрали почти всё. Жена Шпильмана особенно причитала по бриллиантовому колье. У Багритовых дочек сняли с ушей миллионные серьги…

– Неужели бывают?

Генерал только кивнул головой.

– Марасисяны свои драгоценности в сейфе прятали. Самвел у себя в спальне в стену замуровал. Думал, навечно схоронил. Выдрали вместе со стеной, только дыру оставили.

– А чего же?

– Он ключ не выдал. Сказал, в банке хранит. Ну, они ему утюг на живот.

– Это ж надо подумать?

– Да. В больнице отлёживался Самвел. А ключ-то в доме был.

– Был всё-таки?

– Так они выдрали сейф и целиком увезли с собой.

– Ты мне скажи!

– О последнем нападении вам Моисеич рассказывал, наверное?

– Ты мне скажи?…

– Последнее самым тяжким оказалось. Не надо было Инессе Самуиловне так себя вести. С бандитами не проходят такие номера. Ей бы тихо, а она на балкон, крик подняла. Боюсь, одним сотрясением мозга не кончится. В реанимации сейчас. Я только что оттуда. Врачи успокоили – в себя скоро прийти должна.

– Ну смотри, Евгений Александрович! – Боронин едва дослушал генерала. – Ты знаешь, как я!.. Как мне!.. Инесса Самуиловна, кстати, правильно себя вела. По-твоему, совсем ни слова не скажи твоим бандюганам?

– Леонид Александрович, – смешался генерал, – почему же моё мнение?…

– Ты знаешь!

– Это хорошо, что только этим обошлось и сам Лео Георгиевич не ввязался. А то бы…

– Ну? Чего замолчал? Договаривай!

– Застрелить могли…

– У них что же? И оружие при себе?

– Было, – кивнул генерал подавленно.

– Это не тот ли милицейский пистолет гуляет? – Боронин налился краской. – Новогодний! Который ты потерял!

– Леонид Александрович!

– Ты не смущайся. Не открещивайся. Твой пистолет. Милицейский, у милиционера твоего отобрали, значит, твой.

– Да кто же его знает… Лео говорит, что грозили. А чей он, кто его знает…

– Твой, твой. Сам успокаивал меня тогда, зимой, когда на милиционера они напали, что другое оружие у них не гуляет.

Максинов, бледнея, молчал.

– Вот, Евгений Александрович, докатились. Людей у нас с тобой с Нового года какая-то банда в страхе держит, а мы всё ползаем на корячках, следы отыскиваем.

– Леонид Александрович…

– Молчи! Ты меня знаешь, я терпелив, но и моему терпению конец будет.

– Леонид Александрович…

– Сказано – молчи! Сколько же нам ещё трястись?

– Все силы брошены.

– Сколько, я спрашиваю? Только подумай, прежде чем ответишь.

– Леонид Александрович…

– Значит, чуть поумней попадаются бандюганы и тебе не по зубам?

– Хорошо организованная банда. Чувствуется, что руководит умный рецидивист.

– Это тебе, конечно, не хулиганьё с улиц подбирать.

– Не уличный преступник. Качественный скачок совершили уголовники, вы верно подметили.

– Я-то подметил. А вот ты, генерал, не готов оказался. А у тебя качество уже переросло в количество.

– Если бы заявления поступали сразу! А то ведь сколько утрачено! По первым преступлениям никаких следов. Одни слова.

– И тысячи рублей похищены.

– К миллиону тянут.

– Откуда же деньги такие?

– Фамильные драгоценности. У евреев, армян традиции не наши.

– Вот тебе и след, как ты говоришь. Твой противник действует в среде людей богатых, которые боятся заявлять официально о своём богатстве. Куда ж ты смотришь? Или не знаешь, у кого что имеется? Так меня спроси! Я скажу!

– Эта версия отрабатывается, – закивал головой генерал. – Мы уже отслеживаем определённую группу людей. Приставил я кое к кому своих.

– Смотри, чтобы мне не жаловались. А то до смерти напугаешь! Топтунами-то своими.

– Комар носа не подточит, – посуровел генерал. – Одно плохо. С запозданием бьём. Весь автомобильный парк перевернули. Угоняли они санитарные машины накануне разбойных нападений или номера меняли на фальшивые?… Если, конечно, сам шофёр не участник…

– Это уж сам думай. Да не у меня в кабинете.

– Меры принимаем.

– Так сколько тебе? – Боронин никогда и ни о чём не забывал, поэтому его боялись, он знал об этом.

– Если раньше нас не вылезут опять с очередным… эпизодом, за месяц, товарищ первый секретарь обкома партии, выскребу со дна! – Максинов вскочил на ноги, вытянулся по форме, он тоже почуял недоброе в неподвижном холодном взгляде Боронина.

– Потерплю, – помедлив, не приглашая сесть, сказал тот. – Но ни дня больше!

– Разрешите исполнять?

– Докладывай ежедневно, – так же, без выражения первый секретарь поизучал его, замораживая хмурыми глазами.

Тягостное молчание повисло в кабинете.

– Сколько уж мы с тобой? – вдруг спросил Боронин.

– …Да уж долго, – не сразу, смутившись и потеряв себя, ответил Максинов. – Сразу не сосчитать.

– Во-от… Много уже.

И генерал перестал его интересовать. Боронин и не кивнул ему на прощанье, к трубке телефона рукой прикоснулся, вроде звонить понадобилось, – тот сам понял, что делать.

А первый секретарь поспешил в район. Полдня было потеряно на всякую дребедень, а с час предстояло на одну только дорогу до совхоза…

* * *

Машина неслась, гладко скользя, будто не касаясь земли колёсами. Под шелест шин легко думалось.

По правде сказать самому себе, ехать Боронину вообще не хотелось. Никуда. Сидел бы сейчас в кабинете… Надо же когда-то взять тайм-аут в этой жизненной гонке-спешке! Собакам или лошадям – и тем отдохнуть дают, а ему?… Забыл, когда отдыхал по-человечески. Поговоришь на партийных ассамблеях с другими коллегами по областям, краям – те не забывают Кисловодск, Сочи, Гагры, а он? Чем хуже? Кто не пускает? Сам себе хозяин! Это они так считают… Окружающие… Кто рядом, и особенно молодые. Те вообще современные взгляды свои на всё имеют. И он замечает, посмеиваются над ним. Чудачеством называют…

Нет! Муторно становится от одной мысли, что надо ехать, встречаться, кого-то слушать, жать руки, что-то говорить самому, улыбаться или сердиться, когда всё осточертело и душа покоя жаждет хоть на мгновение. С удочкой… у костерка…

В этот раз она, его душа, особенно противилась. Знал хорошо: поездка неприятная! И не знал, не гадал, чем завершится. А ведь поехал с одной болячкой – пресечь, погасить на корню заваривающуюся в области вредную бузу. И буза эта надвигалась из этого района, куда ехал, из этого совхоза, куда собирался.

Боронин поморщился, как от сильной зубной боли.

И ведь взять с собой в эту треклятую поездку никого нельзя. За компанию.

Клавдию? Да бог с ней! Это не какие-нибудь посиделки!

Торина?… Марк Андреевич не поймёт его тревог и, наоборот, может накуролесить такого от энтузиазма, что потом плеваться придётся.

Ивана Сайкина?… Тот всё перевернёт, переиначит и сделает по-своему. Ещё неизвестно, не он ли сам и затеял эту бузу? Они с Хайсой – не разлей, не разбей! А Иван стратег ещё тот! Порой не догадаешься, почему ноги мокрые, хотя вроде в калошах всё время… И не из его кувшина водичка подтекает, а крантик, оказывается, он посоветовал не закрывать. И всё шито-крыто!

Василий?… Глазин – его верная правая рука среди рыбаков? Этот, что Торин, но успевает и в одну дуду с Сайкиным. Ещё неизвестно, кого слушать будут, его – первого секретаря обкома партии, или председателя Облрыболовпотребсоюза? Да… Вырастил кадры!

Вот и весь расклад среди зубров. А остальные – нолики. Что касается молодых, они ему не советчики, пусть подрастут…

Боронин глянул в окошко заднее. Стелется машина, летит, как птица. Уснуть можно.

Да с зубрами, пожалуй, советоваться он не станет. Выход, как обычно, надо искать самому. Самому и решение принимать. Никаких юбилеев в его четь! Вот так! Никаких чествований! И никакой бузы! Погасить в корне. И зачинщиков урезонить. Теперь уже жёстко и окончательно. Как он один умеет. За этим и едет! И правильно, что решился наконец, а то дорого обернётся неопределённость… Мягкотелость здесь ни к чему…

С этими мыслями первый секретарь уже подкатывал к повороту с основного шоссе. Сейчас скат налево, там подъем на живописные холмы мимо чудесных ильменей и…

А ведь не ошибся он в Сергее! Не зря директором этого совхоза его сделал из простых шоферюг! Послушался Хайсу тогда… А сам? Сам, надо признаться, не верил… А Хайса тогда допёк его, настоял. И вот – на тебе! Совхоз из отстающих в передовики выскочил! Овцы совхозные на выставках в столице все медали взяли! За рубеж шагнули. Английская королева ими интересовалась! Шерсти такого качества её овечки на Туманном Альбионе не дают! Не то солнце! А в ильменях, что пролетают сейчас мимо чёрной его «Волги», судаки плещутся! Подумать только! Пески! Соль кругом белая! Только в рот не взять эту соль, она подошвы сама съест, если ступить, а теперь здесь судаки в пресной воде, арбузы и бараны, которым сама королева завидует!

А у Серёжки звезда на груди… И не Серёжка он уже… Не шоферюга с руками по локоть в мазуте… Герой Социалистического Труда! Он сам его таким и сделал, только звезду на грудь другой Леонид прикрутил…

Другим, значит, можно, а ему ничего?… А ему самому ни мало ни много, а уже пятьдесят пять на носу… И он без звезды… А ведь там, наверху, после пятидесяти пяти лет могут задуматься: давать или не давать? Нет, думать никто не станет. После пятидесяти пяти, если к этой дате не представят, никто уже и не подумает. Чего себя зря тешить, будто не хочется, будто всё равно?… Вон Ильич не думает! Не мучается по ночам! Обукрасил себя всего, сейчас, словно иконостас в иконах, вся грудь в звёздах! Народ смеётся, – пиджак новый сшил, кость плечевую увеличил железным рычагом. А ему что? Он при жизни ещё!..

А он сам в скромного играет… Прогнал накануне делегацию из своего кабинета вместе с Сергеем этим и Хайсой… Бузотёрами их вредными обозвал…

Пришли уговаривать его на звезду. О нём заботятся. И они про его юбилей помнят не хуже него. И им хочется в его сиянии отразиться, как в зеркале. Погреться в его славе. Инициативу, видите ли, выдвинули. Они рекорд сделают. Миллион овощей соберут в честь его юбилея, а ему за это звезду Героя!

Миллион овощей область ещё никогда не давала. Не получалось. На помидорах одних миллион не сделать. А вот если с бахчевыми? С арбузами? С ними, пожалуй, если поднапрячься, можно попробовать?… Тогда и падёт звезда на грудь. Это рекорд, конечно. Такого Леонид Ильич не заметить не сможет! Впрочем, ему ли глаза открывать? Клерков из аппарата ошарашить – это да! Эти бумажные черви никого вокруг не видят, кроме себя и своих. Уже за детишек сыновних пекутся… Ну да ладно. Что он за них?…

Боронин отвернулся от окна. Солнце в глаза ударило. Зажмурился.

Вот и решил поехать…

Мысли разбегались.

Это что же получается? Выходит, он сам себе враг? Нет. И даже не сам себе! Миллион овощей и бахчевых – это всесоюзный рекорд! Он, первый секретарь, должен развивать соревнования среди передовиков. Что такое социализм по Ленину? Социализм – это передовой труд, это соревнование плюс?… Откуда это? Из какой работы Ильича? Чёрт! Забыл с этой утренней нервотрёпкой! Да генерал ещё подсудобил. Павла бы сюда. Ольшенского ночью разбуди, он глаз продирать не станет, а выпалит враз…

Выходит, он, первый секретарь обкома партии, становится врагом передового… Против рекорда выступает. Повесят ему звезду или не повесят, а он уже против пошёл. Спутал своё и общественное. Заплутался, выходит… Правильно его Хайса наставлял… Чего он ерепенился?

С другой стороны, замкнутый круг какой-то? Против рекорда ему нельзя. Это вредно. А если за рекорд, то не поймут. А собственно, кто не поймёт? Здесь, внизу, с инициативой к нему сами пришли. Он их не подогревал, не учил. Ему себя корить не за что. А что там, наверху, подумают?… Это уже их дело. Пусть они решение принимают. Давать ему звезду или не давать, когда рекорд будет. Поставить их, так сказать, перед фактом.

И ко всему этому – не заслужил, что ли? В ЦК сопляков сколько сидит! Некоторых он и не знал, а они уже им, варягом, руководят. И как лихо у них получается! Звонок – сделай то, звонок – сделай это! Не спрашивают: как он? Что у него? Может ли? Здоров?… Кого интересуют его мысли, самочувствие и всё остальное? Он должен беспрекословно подчиняться, и всё. Всю жизнь протрубил безропотно. И в пешках. А ведь звали… Сам Леонид Ильич звал в ЦК, а он скромничал… А пятьдесят пять – это веха! Это рубеж! Если не теперь, потом поздно. И на покой могут задвинуть. Как некоторых… На атомную станцию или ещё хуже – железную дорогу куда-нибудь прокладывать…

Защемило в груди. С некоторых пор начал замечать. С валидолом его познакомили…

Машина выскочила с подъёма на бугор. Вот тебе и на!.. Чего это они здесь?…

Перегораживая всю дорогу, с десяток легковых автомашин – все белые «Волги» – торжественно выстроились в ряд. От них навстречу ему шествовали люди. Все в светлых одеждах.

«Что за праздник?» – даже испугался он.

Впереди директор совхоза и Хайса. И транспарант над ними. Во всю ширину дороги: «Союзный огород! Даёшь Родине миллион тонн продукции!»

Смышлёный сурок

– Это что такое? Опять Свердлина нет! Вот свалилась напасть на мою голову! Года не работает, а на месте не найти! – Начальник следственного отделения Екатерина Михайловна Панова схватилась руками за голову.

– Хорош, молодой! Фирка на месте не сидит! – капитан милиции Косаревский хохотнул в кулачок. – Землю носом роет.

– Если бы…

– А то!

– Звонил откуда-то. Сказал, фотографии в кримкабинете печатает. Задержится. – Панова сокрушалась: – Уже второй час как! А его нет!

– Врёт всё.

– Да вы что?

– Влюбился наш сурок смышлёный. – Косаревский продолжал балагурить. – Теперь Владимир Кузьмич дни и ночи под окнами своей Джульетты пропадает.

– Мне не до шуток, Андрей Иванович. Из дежурки уже несколько раз звонили. На выезд срочный надо. А Свердлина нет.

– И искать не надо. Не будет его скоро.

– Как так?

– Не будет, и всё. Нет его в райотделе.

– Он же звонил?

– Я же сказал – врал.

– Как это – врал? Он следователь! Офицер! Сегодня его дежурство, в конце концов…

– А вы что же, Екатерина Михайловна, ничего не знаете?

– Что я должна знать?

– Ну как? Начальник о своих подчинённых всё знать должен.

– Бросьте вы свои шуточки дурацкие, Андрюша, я извиняюсь.

– Его за что турнули-то из штаба к нам?

– Как турнули?

– Бегать начал. У генерала не набегаешься. Макс прознает, гнев на начальника обрушит. А потом будет разбираться. И будет ли ещё?

– Я в этих шашнях не кумекаю.

– А надо бы! Фирка-то не простую зазнобу себе отхватил. К дочке прокурора области ключик подобрал. За ней ухлёстывает.

– Что?

– Не знали?

– Враньё всё это.

– Он обнаглел там, в управе-то. Его прикрывали, прикрывали и нашли выход. К нам в район следователем. С глаз долой и вроде на самостоятельную работу.

– А я смотрю – он в следствии ни бум-бум. Откуда подарок?

– Прозрели поздновато…

– Да нет. Кто-то мне… что-то…

– Высшее образование имеет. Юридическое.

– Это известно.

– И будущий зять большого человека.

– Ты скажешь! Какой он зять? Брехня всё!

– Знаете, где он сейчас?

– Я же говорю… фотографии…

– В институте у Майи Николаевны Игорушкиной, – медленно со значением произнёс следователь Косаревский. – Помогает ей ставить пьесу Николая Васильевича Гоголя с иностранными студентами. У него знания проснулись. В области англицкого языка.

– Что?

– Если совсем верить, он уже не помогает. Он уже там у них главный режиссёр. Ректор кланяется ему за версту. Кстати, «Ревизора» с неграми ставит он к Новому году. Не удивляйтесь, если позовёт нас на премьеру. А там и на свою свадьбу с прокурорской дочкой.

– Что вы говорите, Андрюша!..

– Не хотел. Просил он меня молчать до времени. – Косаревский развалился на стуле. – Я и сам не верил. Думал, очередная трепотня. Вы же его знаете…

В кабинете повисла пауза.

– Да ну вас всех! – Панова нервно всколыхнулась. – Брехня сплошная! Вздор!

Косаревский степенно поднялся, прошёлся сердито по кабинету, даже руки за спину заложил, а помешавший стул пнул ногой так, что произвело впечатление. Но молчал. Не сказал больше ни слова. Панова сопровождала его всё это время круглыми глазами.

– А кто же у меня на происшествие поедет? – вдруг всплеснула она руками. – Два трупа у нас! Старушку с внучком убили…

– Про Фирку забудьте.

– Его же дежурство?

– Я говорю, – забудьте.

– Что же мне делать?

– Это уж…

– Я не знаю теперь.

– Тут надо раскинуть…

– Андрей! Откуда вы всё это знаете? – Панова пребывала в полном трансе. – Неужели правда? Для служебных дел у вас с Фиркой руки не доходят. А сплетни всякие, интрижки… Кто, где, с кем? Вы прямо справочное бюро…

– Буду я врать! – взвился и Косаревский, уже жалея и раскаиваясь за нахлынувшую откровенность. – А вы подумали бы, Екатерина Михайловна.

– Что мне думать? Я не знаю, что мне делать?

– Услышал бы Свердлин.

– Ну и что?

– Не видать вам его свадьбы.

– Ну вот что! – Панова пришла в себя от всех впечатлений. – Не поспеет Свердлин – вы поедете на место происшествия!

– Чего?

– За своего дружка Отечеству послужите.

– Я своё отдежурил! Сутки оттрубил вчера.

– Ничего с вами не случится, Андрей Иванович. На убийство выехала прокуратура. Мы уже опоздали. Кузенёв Геннадий Кузьмич уже там, наверное, со своими.

– Я на убийство никогда не выезжал, – запротестовал следователь. – Это не наши дела. Я не знаю, что там делать.

– А вам и знать ничего не надо. На подхвате будете. В осмотре места происшествия поможете. В опросе соседей. Так, если хотите, – по мелочам.

– Какие мелочи? Сами сказали – два трупа!

– Справитесь! – жёстко осекла следователя Панова.

Дверь кабинета приоткрылась. Голова в милицейской фуражке, просунувшись, запричитала:

– Екатерина Михайловна, начальник уезжает! Поедет кто от вас?

– А-а-а! Чёрт вас всех подери! – выругалась Панова и, схватив заготовленную папку с бумагами, побежала сама на выход.

* * *

Когда она утром пришли на работу, в кабинете были оба

– Здесь, голубчики. – Не здороваясь, Панова демонстрировала отчуждение и власть.

– Здравствуйте! – вытянулись, как по команде, они и подскочили со стульев.

– Екатерина Михайловна, – лишь она присела, подошёл Свердлин, – мне хотелось бы объясниться по вчерашнему инциденту.

– Вы прямо как на приёме у лорда, – съязвила Панова сердито. – Пожалуйста. Объясняйтесь.

– Мне хотелось бы наедине.

– Это почему же? – Она хмыкнула. – Наше отделение – одна семья. У меня тайн нет от подчинённых.

– Дело, так сказать, деликатного свойства, – замялся он.

– Да будет вам, Владимир Кузьмич! – оборвала она его. – У меня на службе все вопросы деликатные. Объясняйтесь.

– И всё же?

– Я за вас сама начну. – Панова даже разрумянилась от негодования. – Вчерашний рабочий день прогулял, соврав начальнику следственного отделения майору Пановой… Так?

– В какой-то мере… За исключением последнего, – напрягся Свердлин.

– Предложите свою версию, – отвернулась она и полезла в сейф за бумагами. – Только добавьте, что при этом сорвали все выезды на происшествия.

– На одно. И то не наше…

– Ах, вас уже просветили? – Панова метнула гневный взгляд на сжавшегося Косаревского. – Нашлись защитнички! А вчера совсем другое говорили.

– Екатерина Михайловна, милочка, – заканючил Свердлин.

– Я вам не милочка! – крикнула она, это наступил пик нервного стресса.

– Екатерина Михайловна, я уже ему устроил взбучку, – бросился к ней и Косаревский. – Разгильдяй, что там говорить.

– А вы помолчите. – Она кипела, как масло на сковородке. – С вас я тоже спрошу! Разболтались! Не сыщики, а братство лентяев.

– Екатерина Михайловна! – Косаревский упал на свой стул назад, поднял руки вверх. – Я взываю только к объективности.

– Ах! Я к вам ещё и пристрастна? – возмутилась она. – Сколько дел вы окончили оба за прошлый месяц?

– Ну…

– Молчите?

– Сплошные вызовы…

– А в этом месяце в суд что-нибудь пошло?

– Меня «санитары» треклятые одолели! – взмолился Косаревский. – Вы от Свердлина мне это дело передали, а там конь не валялся. Потерпевшие хуже арестантов! По повесткам не являются, свидетелей тоже не найти.

– При чём здесь «санитары»! Там опера пусть бегают, Фомкина заставьте работать. Я ещё займусь с вами этим! Других дел нет?

– Не успеваю.

– Лентяй вы, Андрей Иванович! Так и признались бы. А вы, уважаемый? – Панова упёрлась гневным взором на Свердлина. – Я не нахожу слов!

– А что я?

– Как! – Панова даже задохнулась от гнева. – И вы ещё смеете!..

– Не кричите на меня!

– Поглядите на него! Нет! Вы на него поглядите! – Панова, не найдя никого в добровольные свидетели, хотя и обернулась вокруг себя в запале, вопрошала Косаревского. – Два месяца болтается невесть где! Дел не заканчивает! На происшествие ехать – его нет! И лжёт к тому же!

– Моя ложь святая.

– Чего? Вы это слышали?

– Вам не понять.

– У начальника управления будете объясняться!

– Бегите! Жалуйтесь! На что ещё вы способны?

– Как! – Панова не знала, что говорить, речь её оборвалась внезапно, красное лицо начало белеть, Косаревский в предвидении молнии и грома нагнулся над столом и даже голову накрыл руками.

Панова, белее мела, отчётливо отчеканила:

– Достать все уголовные дела на стол!

– Чего? – не сразу сообразил Свердлин.

– Дела на стол! – рявкнула Панова так, что люстра в кабинете пережила неприятные мгновения вместе со Свердлиным, который нашкодившим мальчишкой тотчас прыгнул к сейфу, долго не мог попасть ключом в маленькое отверстие, наконец распахнул дверцу, и на пол насыпалась гора бумаг.

Свердлин растерянно поднялся во весь свой рост над этой бесформенной кучей.

– Во-от! – подняла вверх палец правой руки Панова. – Вот! Наслаждайтесь, кто несведущ.

Свердлин понуро молчал, не поднимая красивой головы.

– Видели бы преступники таких следователей!

– Да что вы в самом деле, Екатерина Михайловна? – Свердлин опустился на колени, начал собирать бумаги с пола, засовывать их в сейф. – Что вы меня шпигаете, как школьника?

– Я шпигаю?!

– Вы!

– Мальчишка!

– А вы?…

– Кто?

– Вы!..

– Ну? Говорите?

Свердлин с охапкой дел медленно поднялся с пола, развернулся к Пановой.

– Иезуитка! Издеваетесь над подчинёнными!

– Что?

– Что слышали!

– Ах так! Вон из кабинета!

– Чего?

– Вон из кабинета и подайте рапорт Максинову! Вы больше работать у меня не будете!

– Да чихал я на всё! – Свердлин размахнулся и обрушил всю тяжесть уголовных дел в руках на одинокий сейф, тот зашатался и грохнулся на пол.

– Он ещё и хулиган, – опустились руки у Пановой. – Вместо работы любовь крутит и… мебель ломает.

– Что?

– Что слышали…

То, что случилось дальше, не ожидал увидеть никто, даже умудрённого житейским опытом Косаревского пробрало: здоровенный долговязый Свердлин упал на стул и, бросив кудрявую голову на разбежавшиеся по столу локти, заплакал.

– Что это с ним? – опешила Панова.

– Ревёт… – боясь подойти к приятелю, тихо сказал Косаревский.

Дверь кабинета без стука отворилась – голова дежурного в милицейской фуражке просунулась внутрь и, повертевшись туда-сюда в поисках Пановой, объявила:

– А я звоню, звоню! Екатерина Михайловна, подполковник Сараскин приехал! Требуют вас к начальнику!

– Приплыли! – ахнул Косаревский. – Ещё один на наши бедные головы!

Свадьба

Можно было с обеих рук сразу, но Порохов поберёг этот эффектный трюк напоследок.

Широко расставив ноги, словно врастая в землю, он упруго выгнул спину назад и, периодически резко взмахивая то левой, то правой рукой, послал шесть ножей, сверкающих лезвием, в жёлтое поле мишени.

Шесть клинков вошли в деревянный щит, как в масло, лишь свист в воздухе и глухие удары.

Вторую шестёрку – все в красное ядро – он вонзил, посылая их по паре одновременно с обеих рук.

Тимоня, как застыл с открытым ртом, так и продолжал коченеть в восторге, лишь шире глаза округлялись.

– Научишь, Эд? – опомнился он, бросившись опередить, когда Порохов легко прижимая локти к бокам, с прямой спиной, двинулся за ножами к щиту. – Научишь?

Тот даже головы не повернул; ещё бы ковбойскую шляпу на голову – и вылитый Крисс из «Великолепной семёрки»! Тимоня раз пять тот фильм смотрел в заводском клубе, спички пробовал, как ковбои, от подошвы зажигать, только не получалось.

– Что хочешь, сделаю! – хватал он, дёргал ножи из мишени, не замечая внезапно заалевших от крови пальцев, не чувствуя острой боли.

– Стоп! – одёрнул его Порохов. Без рук останешься. Не видишь, в крови уже весь.

– Да чёрт с ними! Пустяки.

– Не дёргай ножи! Это тебе не девок за сиськи хватать. С ножами бережно надо.

– На мне, как на собаке. – Тимоня сиял от счастья. – Научишь?

– Научу, научу. Терпения наберись.

– Заживёт до свадьбы, – подпрыгнул и крутанулся вокруг себя от восторга Тимоня, выдернул последние ножи и протянул их Порохову. – Кстати, ты на свадьбу идёшь?

– Пригласил меня Аргентум.

– Он всех наших позвал. Пойдём, Эд? Гульнём. Первого своего женить будем.

– Не знаю.

– Рубин идёт, Хабиба, Колян, Серёга… Даже мадам Бовари собирается. Я её сегодня в мастерскую возил. Завиваться-подвиваться. И Ксюху тоже.

– А это кто такая?

– Ксюша-то?

– Ну да.

– Так это сама невеста и есть!

– Как?

– А ты не знал?

– Она невеста?

– Это что же? Серебряный тебя звал, а на ком женится, – не сказал?

– А я и не спрашивал.

– Ксюшка! Она же Жорика бросила, когда Аргентум её подцепил. Жорик ведь и творил чудеса на стадионе из-за этого! А ты не знал ничего? Я же рассказывал.

– Да-да, вспоминаю…

– Ты же сам её домой тогда отвозил. Она промолчала?

– Да мы и не знакомились толком.

– Пойдём, Эд. На свадьбе и познакомитесь. Все наши будут. Оторвёмся по полной.

– По полной, говоришь?

– А чё?

– Ладно, подумаю.

– Тогда я за тобой забегу?

– Не надо. Я сам как-нибудь…

– Ну, я пошёл. С Рубином договорились одно дельце прокрутить на мотиках.

– Постой-ка, Тим. – Порохов схватил убегающего Тимохина за рукав. – А эта девушка… Ксения? Она что же, давно с Аргентумом встречалась?

– Что это тебя разобрало?

– Да так. Странно всё.

– Если интересно, тебе бы у Жорика спросить. Он с ней до армии кантовался года два-три. Любовь была – неразлейвода. Платоническая по юности. А с Серебряным она встречается с месяц. Не думала уже, что Жорик возвернётся, вспомнит. Разговор пошёл, будто нашёл тот где-то на стороне зазнобу круче. Вот Серебряный её и сманил. А тут Жорик нагрянул, как снег на голову.

– А правда, что беременная она?

– Чего не знаю, того не знаю. Со свечкой не стоял. Но думаю, врут бабы. Ксения девка степенная. За ней тут многие приударяли без Жорика-то. А она ко всем, как снежная королева.

– Вот аж как?

– Сам пробовал. – Тимоня улыбнулся над прошлыми своими потехами. – Не подступишься.

– А Аргентуму, значит, удалось?

– А ты спроси их, баб! – Тимоне и самому, видно, было невдомёк. – Аргентум жаден, как тот жид на ярмарке, а ей, говорят, бисер метал.

Тимоня давно убежал по своим делам, а Порохов всё стоял, задумавшись, у деревянного щита.

Двор его диковатой дачи был пуст, зарос за маленьким неказистым домиком сорняком и коноплёй, лишь посохшие деревья с ветками, словно металлические проволоки; захламлённый запчастями машин и мотоциклов гараж без ворот ещё напоминал о редких визитах хозяина. И всё грустило в запустении. Дворняга без имени, застрявшая было перезимовать по случаю, вытерпела лишь до весны и с первым теплом пропала. Даже кошки – и те не отваживались останавливаться на длительное жительство. Вдовец никого не прельщал.

После смерти жены Порохов и сам особенно не задумывался о серьёзных отношениях с женщинами. Двое малолетних детей воспитывались у тёщи. Он периодически навещал их в свободные дни, на большее не хватало. Если особенно разбирало, заглядывал к давним подружкам, где всегда находилась какая-нибудь шалунья. И этим обходился. Свою Светку забыть ему никак не удавалось. А он и не пытался…

Стемнело на земле. И луна уже плутала в чернеющих облаках на небе, когда Порохов вышел из дачного домика на порог, потянулся в дверях, постоял и поднял голову. Повыскакивали любопытные звёзды, таращась вниз, и тишина стояла такая, что ёкало сердце.

«Что это я, как девица на выданье? – повёл плечами Порохов. – Вроде на свадьбу собрался, а не замуж!»

Он хмыкнул, решительно захлопнул за собой дверь и направился к дожидавшемуся его мотоциклу. Руль «ковровца» поблёскивал в лунном свете. Пробирала внутренняя дрожь. «А нервишки-то не отжили ещё, – подхлестнул он себя. – Живое, значит, в тебе ещё что-то колышется. Ну будь, что будет!»

И он, вскочив на мотоцикл, ударил по стартёру и рванул ручку газа до упора. «Ковровец» взревел, не ожидая дикого обращения, взвился возмущённо с места на заднее колесо, и так, на одном этом колесе, неистовый наездник промчался всю тропинку между домами в дачном посёлке и огородами, пока не вылетел на пустынное городское шоссе. В пять-шесть минут Порохов подкатил к жилому кварталу, выбрал нужный дом и, подрулив к подъезду, посигналил. Ждать ему долго не пришлось. Из окна второго этажа высунулась взлохмаченная голова, и знакомый голос окликнул:

– Порох?

– Спустись, – позвал Порохов. – Дело есть.

Через минуту Жорик, босой и в майке, выпущенной на брюки, лениво сплёвывал семечки рядом, не вынимая рук из карманов.

– Чего?

– Один кукуешь? – спросил Порохов.

– А тебе что?

– Да так. Заехал вот, проведать.

Они помолчали. Жорик закончил с семечками, но не спрашивал, не интересовался, ждал. После того случая на стадионе Тимоня приводил Жорика знакомиться, но близко они не сошлись, косился Одоевцев, не сгорело ещё в душе пламя обид, да и болячки не совсем зажили. Порохов полез в спортивную куртку, достал сигареты, протянул.

– Закуришь?

– Бросил.

– И я не курю. – Порохов убрал пачку назад.

– А чего же носишь?

– Для разговора.

– Так говори.

– Не гони.

– Тогда пойду я. Там телик.

– Ты чего же? – Порохов поднял глаза на Одоевцева. – На свадьбу не идёшь?

– Нет.

– И не звали?

– И звали бы, не пошёл.

– Чего же так?

– Тебе какое дело?

– Значит, всё с Ксенией?

– Что вам всем надо от меня? Чего пристали? То один, то второй!.. – Жорика забило, голос его задрожал, начал срываться.

– Ты мне скажи! Всё или нет?

– Да пошёл ты! – Жорик развернулся и зашагал к подъезду.

– Всё? – бросил ему вслед Порохов, не унимаясь.

– Пропади она пропадом! – не оборачиваясь, махнул рукой тот.

– Запомни! Это твоё последнее слово! – крикнул ему в спину Порохов и не тронулся с места, пока Одоевцев не скрылся в подъезде.

* * *

Свадьба была в разгаре, когда Порохов подъехал к шатру, в котором веселились и пели. Он остановился рядом с входом, невидимый со света и прекрасно видевший всё сам, заглушил мотоцикл, облокотившись на руль, наблюдал, не стаскивая шлема с головы.

В шатре вовсю танцевали и горланили вразнобой. Магнитофон наяривал своё:

Жил да был чёрный кот за углом,

И кота ненавидел весь дом,

Только песенка та…

Столы были расставлены буквой «п». В середине этой вилки, за цветами и вазой с фруктами виднелась крепкая голова на толстой короткой шее. Это, не моргая, смотрел перед собой рыжий Аргентум. К нему то и дело подходили танцующие, наклонялись, что-то кричали, обнимали, теребили голову, лезли целовать макушку, пухлые щёки, хлопали по спине, по плечам. Аргентум кивал, пьяно улыбаясь, тоже что-то кричал в ответ, музыка заглушала все слова, но друг друга все понимали без слов и не особо нуждаясь в них. Мелькнули возле Аргентума знакомые лица: Рубин с Хамзой подошли к жениху с рюмками, чокнулись, погладили рыжую голову, что-то покричали, отошли; проскочил, куражась в танце с какой-то брюнеткой, Тимоня. Мадам Бовари, непохожая на себя, в пятнистой кофте с откровенно открытой спиной, перещеголяла всех: её едва оттащили от жениха, так она неистово его целовала, напутствуя в новую семейную жизнь.

На миг мелькнула круглая головка невесты и пропала, заслоняемая и цветами на столе, и танцующими, и целующими Аргентума. Порохов всё пытался увидеть её лицо, разглядеть глаза. Но не удавалось. Отвлёкся, когда сзади кто-то хлопнул его по плечу. Обернулся.

– Привет, Порох! – рядом стоял, лыбился Мякишев Вениамин, при галстуке в пёстрой рубахе и с сигаретой в зубах.

– Салют, Мякиш!

– Ты чего не там? Дожидаешься кого?

– Вроде.

– Ставь мотоцикл. Пойдём. Места хватит.

– Я сейчас…

– Пойдём! Выпьют всё! – захохотал Мякиш.

Песенка про кота закончилась. В шатре зашумели. Выскочил на середину взбалмошный мужик, начал выталкивать ненатанцевавшихся, заманивать их за столы, магнитофон зашёлся в новой мелодии. Это была не песня, над столом поплыл танец. Вернее, вальс.

– Во! Совсем опоздали! – Мякиш обернулся к шатру. – Выход молодых! Вальс!

– Этого я и ждал! – крикнул Порохов в ухо Мякишеву, завёл мотоцикл и рванул на нём в середину шатра.

Аргентум, приподнявшись наполовину и спьяну пошатываясь, склонился над невестой, когда мотоцикл, фыркая, описал вираж перед столом и застыл на ковре. Порохов сдвинул шлем на затылок, упёрся в испуганные вспыхнувшие глаза невесты и громко сказал:

– Приглашаю!

– Ты? – Ксения, оттолкнув жениха, вскочила, вся побледнев, словно только этого и ждала.

– Иди ко мне! – громкий голос Порохова услышали все в шатре и онемели.

Взвизгнула, выронив рюмку, мадам Бовари. Аргентум повернулся к Порохову, развёл, ничего не понимая, руки в стороны, улыбнулся тупо, узнавая, двинулся из-за стола к нему навстречу обнимать:

– Наконец-то… Порох… А мы не ждали…

Но его опередила невеста. Оттолкнув всё от себя, так, что порушилась ваза с цветами, посыпались, покатились по столу яблоки, загремели рюмки с посудой, она выбежала из-за стола и бросилась к протянутой ей руке Порохова. Мгновение – и гости проводили умчавшийся мотоцикл изумлёнными глазами.

Из огня да в полымя

Сообщение дежурного о внезапном появлении подполковника Сараскина было полной неожиданностью. Панова заволновалась и, пока торопилась по коридору, перебирала в уме все прегрешения подопечного отделения, которые могли стать причиной неприятного визита. В том, что визит нового начальника следственного отдела управления радости не принесёт, она не сомневалась. Большие люди вдруг так запросто ни с того ни с сего кресло своё не покидают. С прежним шефом Анищенко Иваном Сидоровичем ещё чего не шло: притёрлась, привыкла, знала, что спросит, лишь только тот рот открывал. А как новый? Что он? Как это у классика: «Чудище обло, озорно, огромно, стозевно…»[19]

По правде сказать, когда-то они вместе заканчивали институт. Но сколько лет прошло! Дорожки разошлись. Теперь увидишь – и не узнать. Лучше помалкивать о знакомстве. Кто она и кто он? Решит – набивается…

В провинции все ещё помнили полковника Анищенко. Сидорыч был лыс, мудр и ужасно авторитетен. Рассказывали, будто к нему прислушивался сам Макс.

Сменивший его новый никогда в милиции не работал. Появился внезапно, выяснилось, что генерал выклянчил его из областного суда, где тот дослужился до зама. Вроде уговорил чем-то. Сплетники злословили: зарплатой и погонами; в милиции, действительно, получали больше. Сведущие знали – новичка на переход принудил обком. Политика партии – укреплять народную и доблестную. Называли чуть ли ни Боронина. Это выглядело более правдоподобным.

С Анищенко жилось спокойнее. Поездки в районы бывший предпочитал кабинету. Его хорошо изучили, знали все повадки и привычки, увлечения и слабости. К приезду готовились заранее, он придерживался плана посещения районов, с которым знакомил в начале года. Некоторые планировали свои отпуска. Аккуратным был Сидорыч, не нарушал традиций, знал – себе дороже.

Приезжая, перетряхивал сейфы подчинённых, сам читал уголовные дела, вникал, тут же писал указания, разносил за волокиту; головомойкой, как правило, и заканчивалось, если не шло дальше нарушения сроков, мелких промашек. Случалось, пускал в ход матерщину, но тоже по-свойски, по-семейному, сор из избы не выносил. И его уважали.

Новый вообще никуда не ездил. В облсуде было не принято; пока вникал – не хватало времени, а потом сам привык, и это стало обычным.

Панова вошла в кабинет и обмякла: зря напрягалась, приезжий вёл вежливую беседу с полковником Грековым, громами и молниями не пахло и после совсем уже деликатного кивка гостя, она присела напротив. Заскочил Фомкин, зам по оперативной работе, как всегда, куда-то спешащий; начальника «уголовки» на месте не оказалось, дежурный отрапортовал, что тот в районной прокуратуре с утра на совещании по вчерашнему убийству. Можно было бы и начинать, но Сараскин не торопился, слушал Грекова. Панова совсем успокоилась: даже если и по их душам прибыло начальство, беда невелика, раз позволяет себе улыбаться. А за столом так оно и было: Греков вспоминал Анищенко и рассыпался о его достоинствах. «Это он правильно делает, – подумала Панова, – о прошлом следует с восторгом, чтобы новое понимало: стоит ли быть хуже?»

Когда с воспоминаниями покончили, Греков заикнулся о визите в райком партии. Этот атрибут входил в обязательную программу каждого областного визитёра, однако подполковник представляться партийному руководству отказался, после чего Греков даже носом повёл в сторону от изумления и, не смолчав, опять напомнил Анищенко, заметив, что тот традиции чтил. Завелась про себя и Панова: гость и тут выпендривается – новая метла по-новому заметает! А ведь лишь ленивый не пнул судью! И Гоголь, и Островский, и Антон Палыч!.. И пузат у них судья, и скуп, и блудлив. А этот? Словно задумал рейтинг изменить. Молод, умён, красив! И форма новенькая к лицу, сидит, как в кино на белогвардейском офицерике. Ещё бы усики… Красавчик, а не мент! У Пановой, кажется, помутнело в глазах от ярости.

– А знаете? – Сараскин обвёл взглядом Грекова и Фомкина с Пановой. – Иван Сидорович здесь у вас и прокурором района работал.

– Не может быть! – подскочил Фомкин. – В нашем районе?

– Да, – улыбнулся Сараскин. – Сам не знал, пока он не рассказал. Мы с ним давно дружим.

– А вы, значит, из судей к нам? – Пановой всё-таки не стерпелось.

– А я из них, – перевёл на неё голубые добрые глаза подполковник.

– А как же с десятой заповедью? – не удержалась она, и тут же ёкнуло внутри: «Дёрнул же меня чёрт! Вечно выскакиваю с заморочками, будто больше всех надо, а потом каюсь…»

– Вы о чём, Екатерина Михайловна? – Недоумевая, Греков поднял брови.

– Екатерина Михайловна к верности долгу призывает, – улыбнулся опять Сараскин. – В Средневековье судьям полагалось хранить верность своему сеньору; десятая заповедь – важнейшая из всех добродетелей, кою обязаны судьи блюсти.

– А-а, – понимающе закивал полковник.

– Так я не изменил заповеди, любезная Екатерина Михайловна. – Сараскин всё-таки отыскал глаза Пановой своими. – Сеньор у нас один – закон. Ему и служим. А у вас в отделении некоторые следователи, к сожалению, об этом забывать начинают.

«Вот! Нарвалась от большого ума! – корила себя Панова. – И чего полезла?…»

– Молодёжь нас вчера с выездом подкузьмила! – хлопнул по столу ладонью Греков, не сдержавшись. – Один в городе задержался с фотографиями, второй не готов оказался.

– С убийствами так нельзя, – согласился Сараскин, – но дело не только в этом. Разбойные нападения банды «ювелиров» до сих пор не раскрыты? А генералу потерпевшие начинают звонить. Удивляются, что их никуда не вызывают.

«Ну, поехали. Сейчас начнётся, – понурилась Панова. – Доконает меня этот недотёпа Свердлин. И я тоже выскочила! Вот уж действительно – прихоть случая управляет миром».

– Вы о «санитарах», наверное? – заёрзал сразу на стуле Фомкин. – О «ювелирах» вроде в ориентировках ничего не было.

– Сплюнь, Григорьич! – встрял тут же и Греков. – «Ювелиры», «санитары»! Какая разница! У нас в районе, Владимир Ильич, только один эпизод. Думаем, скоро нарисуются урки. Сцапаем. Как, Григорьич?

Фомкин быстро кивнул начальству:

– Работаем по всем версиям. Хорошо бы они ещё разок вылезли. У меня всё расставлено.

– Ты думай, что говоришь! – осадил заместителя полковник. – У него всё расставлено… Забыл, что у них наша пушка?

– Пушку они больше для маскарада берегут, – смутился Фомкин. – Вряд ли в ход пустят. Не дураки. Вышак светит.

– Кстати. При последнем разбойном нападении у ваших соседей оружие как раз было применено, – резко вставил в диалог Сараскин. – Мне докладывали дело на днях. С потерпевшей нам разрешили наконец побеседовать в реанимации. Она дала очень интересные показания. Изготовлен словесный портрет одного бандита, правда, в шапочке, но лицо запоминающееся.

– Вот блеск! – не стерпел Фомкин. – Чего же нам не передают? Боятся коллеги – снимем пенку, перехватим разбойничков?

– И выявлена загадочная особенность с ювелирными изделиями, что были похищены, – спокойно, будто не слышал, продолжал Сараскин. – Я бы сказал, это меняет направленность преступного умысла. Они не простые воры, в их действиях просматривается строго определённая цель.

– Мне казалось, что прозвище «санитары» они заслужили не только потому, что рядились в белые одежды и представлялись бригадой «скорой», – подала голос Панова.

– А чего же ещё? – хмыкнул Фомкин. – Они сами и заявляли в дверях потерпевшим, что по звонку приехали.

– Прозвище «санитары» им скорее подходит по объекту нападения. – Панова разгорячилась снова, не соглашаясь. – Вы проанализируйте, кого они грабили.

– Граждан… – Фомкин развёл руки. – Кого же ещё?

– Граждане эти особенные, – Панова даже привстала. – Простым языком выражаясь, «санитары» эти, как волки, выбирали выдающихся; все потерпевшие при больших деньгах. И похищены у них не гроши и шмотьё, а сплошь драгоценности.

– Великолепные ювелирные изделия, – добавил Сараскин, и Панова ему с благодарностью улыбнулась. – Изделия, надо отметить, в некотором роде специфичные. В большинстве своём коллекционные и старинные. Есть даже уникальные.

– Это что ещё? – не сдержался Греков. – Я ориентировку с похищенными драгоценностями на столе под стеклом держу. Что там за чудеса?

– Со слов потерпевших составили спецификацию драгоценностей. Эксперты сейчас работают по отдельным экземплярам похищенных украшений. Сделаны запросы в столицу. Возможно, понадобятся консультации с зарубежными специалистами. – Сараскин нагнул голову, пряча глаза. – Уточняем показания некоторых потерпевших. Я бы сказал, проверяем.

– Фаберже мелькнул? – Фомкин просиял, как пряник получил, и тут же изобразил уныние: – А нам не повезло.

– Ты это о чём? – Греков уставился на зама.

– У нас по делу сплошь ломбард отечественный и перстень какой-то завалящий.

– Перстень? – заинтересовался Сараскин.

– Перстень-печатка, товарищ подполковник, – подсказала Панова, – похоже, древней работы или искусная подделка. С латинскими символами или буквами. Короны просматриваются на квадратной печатке, кольцо слишком широкое и довольно тяжёлое, чтобы носить на пальце.

– Вы так рассказываете, будто в руках держали, – улыбнулся Сараскин.

– Потерпевшего мне допрашивать довелось. – Панова смутилась. – У меня в отделении следователи молодые.

– Это хорошо, Екатерина Михайловна! – подмигнул Греков. – За молодёжью будущее!

– Перстень необычный, – кивнул Сараскин Пановой. – Вы правы. Надо будет поработать с владельцем. Может, он расскажет об истории его приобретения. Печатка с латынью – это неординарная вещица.

– А вдруг и у нас в кон? – засуетился Фомкин. – Вот суматоха начнётся!

– Ты о другом подумай, Григорьич, – укорил Греков зама. – Максинов на контроль возьмёт. Шкуру спустит – не найдёшь!

– Я-то? Я враз тогда отыщу! – Фомкин весь задёргался. – Воров на уши поставлю!

– Так ставь! – ткнул его в бок Греков.

– В конце недели коллегия по нераскрытым преступлениям, – сказал Сараскин, наблюдая за начальником и замом. – Обсуждаться будут дела «ювелиров». Екатерина Михайловна, кто у вас ведёт следствие по этому делу?

– Капитан Косаревский. Но начинал молодой наш товарищ, Свердлин. Он и на квартиру к потерпевшей выезжал.

– Пусть подготовятся выступить. – Сараскин собрался прощаться.

– А можно мне, товарищ подполковник? – поднялась Панова. – Я начальник отделения, мне и…

– А дело знаете? – не дал ей договорить Сараскин.

– А как же.

– Договорились.

Жертва промысла

Лёвик Гольдберман с невинным прозвищем Жучок стал бояться одиночества. Не то чтобы помутился разумом или заболел. Его напугали. И случилось это при самых что ни на есть обыденных обстоятельствах, можно сказать, среди белого дня и даже в людской толпе двое суток тому назад.

Лёвик обнаружил за собой слежку!

Тогда ёкнуло сердце и онемела нижняя часть лица, он привалился к стене дома и готов был втиснуться в камень, но серый, как мышь, проныра, застигнутый врасплох, тоже обмер под его взглядом, но очухался раньше и юркнул в подворотню, а Лёвик перевёл дух и начал приходить в себя.

Он прохлаждался у озера, дожидаясь назначенного времени, чтобы идти по известному адресу. Чёрт дёрнул его заглянуть в магазин через дорогу напротив. И только он выскочил оттуда – на тебе! Этот тип!

Что делать теперь? Планы рушились. О какой-либо встрече и думать забыть! Всё летело к чёрту!

Он инстинктивно схватился за грудь, будто судорожно перехватило дыхание. То, ради чего эта встреча затевалась, болталось у него на груди. Он надел массивную цепь с крестом на шею, чтобы не грузить карманы, надёжнее и всегда при нём. А теперь драгоценный груз сковал ноги. И не одни ноги. Казалось, сердце перестало биться. Если его возьмут с этой реликвией – прямиком загремишь на нары. Как легкомысленны были его намерения! Так сгореть!

Лёвик ещё не осмыслил всю трагедию случившегося, не оценил грядущих несчастий, но понял главное: он на краю чудовищной пропасти. Впереди крах! Сейчас же бежать, спасаться, избавиться от ноши. Но не выбросить же! Бесценная драгоценность жгла ему грудь, но не настолько, чтобы её выбросить.

От одной этой мысли его душа опять затрепетала. Лёвик многое перевидал, но таких ценностей в руках никогда не держал и даже не слышал о них, хотя предки его сплошь по третье колено занимались тем, что отпечаталось в их фамилии, а сам он всю свою сознательную жизнь просидел в ломбарде, юнцом пристроенный сюда по протекции могущественного дяди Арона Соломоновича Мизонбаха. И теперь вляпаться в такую историю!..

Лёвика осенило внезапно. Он рванул на пристань, чуть ли не бегом и постоянно оглядываясь, успел вскочить в речной «трамвайчик», когда трап был уже убран, и теплоход с полметра как отвалил от причала. Так он избавился от проныры. Перебравшись на корму, Лёвик посматривал во все глаза назад, но ничего подозрительного, слава богу, не заметил. Тип, видно, неискушённый «топтун» и, конечно, не из органов профессионал, сам испугавшись провала, растерялся и отстал. «Теперь избавиться от груза, и, считай, наполовину спасся, – затеплила надежда; мысль эта восстанавливала рассудок. – И немедленно сообщить Арону Соломоновичу. Он выручит».

…Тогда, смилостивившись, судьба больше не испытывала Лёвика; ему всё удалось. Он благополучно доставил груз назад дяде, получив увесистый подзатыльник за неосторожность и заслужив дружеский щипок за находчивость. Кроме того, ему была дана обстоятельная и исчерпывающая инструкция, как себя вести, если вызовут в органы или эти органы вдруг явятся сами. И на том, казалось бы, конец.

Однако нет. Теперь Лёвик не мог ни есть, ни спать. Он боялся оставаться один. В ломбарде время проходило томительно, но терпимо; оставаясь в своей однокомнатной квартире, он мучился. Как только переступал порог, враз запирался на ключ и задвигал приделанный по совету дяди засов, но проходил час, другой, сумерки падали на землю, и ему чудились шаги, звуки, шорохи за спиной и в углах. В первую же ночь он проснулся от этого. На кухне кто-то ходил! Он оставил там с вечера невыключенным свет, но продрожал в постели больше часа, мокрый от ужаса, прежде чем догадался, что это соседка наверху. До утра Лёвик не спал, а с работы позвонил Арону Соломоновичу. Тот прислал таблетки. Они не помогали, хотя Лёвик сглотнул первую ещё в ломбарде.

Вторую ночь совсем не ложился, промучился на кухне. Эту, третью ночь, он ждал с ужасом.

Хайса

Шапочное знакомство тяготило, и хотя прошло лишь несколько суток как состоялось его официальное представление в райкоме партии, Ковшов начал подумывать побывать самому в конце недели у Сугарлиева. В административном отделе, познакомившись с заведующим, он узнал, что пятница – наиболее свободный день, и если прийти к восьми, то первого секретаря можно застать одного. Некоторые, не имея возможности попасть к нему всю неделю, перехватывали утречком и таким образом решали свои проблемы.

– И надо сказать, – подмигнув, пояснил заведующий Даниле, – вполне успешно.

Далее Лукпанов дал понять, что такие интимные отношения клали на душу томную доверительную привлекательность, по-особому сближали и впоследствии обеспечивали деликатное расположение Хайсы. Первый любил нестандартные подходы и умел ценить умных.

Однако раздался телефонный звонок из организационного отдела и сообщили, что Сугарлиев хочет видеть вновь назначенного прокурора района сам.

Хайса опередил.

– Как впечатления? – спросил он, будто и не расставались.

– Вникаю, Хайса Имангалиевич, – слегка опешил Ковшов.

– Где был?

– С милицией успел познакомиться, был в районном суде, в райисполкоме.

– Не выезжал никуда?

Данила хотел было заикнуться про сломанный «козлик», но пошутил:

– Вы же не велели без вас, – вспомнив совет секретаря, обронённый тем ещё при первой встрече, когда его представляла райкомовским кадровичка Течулина. – Вот, дожидаюсь.

– Ну и молодец, – похвалил Сугарлиев. – А кто был?

– Приёма ещё не проводил, – развёл руки Ковшов. – Народа не было. Не знают ещё люди о новом прокуроре. Да и времени, по правде сказать, не хватает. На райисполком только двое суток потратил, пока со всеми перезнакомился. Мудрый человек Котин!

– Мудрый, мудрый, на то он и председатель исполкома. – Хайса зажмурился, как кот на завалинке под солнцем. – Они там все мудрые. – И коготки на маленьких пальчиках его коротеньких ручек сжались, как будто сцапали мышь. – Такие мудрые, что порой так и хочется…

Он не договорил, что ему хочется в таких случаях, но коготки довольно откровенно вцепились в ладошки его же рук до белых пятен.

– Председатель суда толковый человек… запомнился.

– Этот тоже, – согласился Хайса. – Городской.

– В прокуратуре коллектив понравился.

– У нас там кто секретарь партийной организации? – вскинул маленькие глазки на Ковшова первый секретарь.

– Прокуратура объединена с судом, Хайса Имангалиевич, – напомнил Данила, – секретарь ячейки судья Санакаев.

– Фёдор?

– Фарит Курбанович.

– А почему ячейки?

– Пять человек всего, – Ковшов улыбнулся, – коммунистов-то.

– Забыли, забыли. – Первый поморщился. – Лукпанову подсказать надо. Следует расширять.

– Объединиться бы нам? – Данила пометил крестиком один из пунктов в своей записной книжке, с которой пришёл. – С милицией. Эффективней было бы рассматривать вопросы укрепления законности на совместных заседаниях. Общение сплачивает. Лучше узнаёшь… Слабые места, сильные стороны… Как вы полагаете, Хайса Имангалиевич?

– Глазастый. – Первый упёрся посерьезневшим взглядом в новичка. – Не спеши. Осмотришься, обогреешься, прочувствуешь. Будут предложения – пусть секретарь партийной организации доложит их в организационный отдел. Или лучше Лукпанову в административный. Обсудим. А пока, если желания и надобность останутся, сам приходи на их партсобрания. Ты им нечужой. Прокурор везде свой, а? Тем более в милиции. Учи Виктора Сергеевича, если что. Не стесняйся. Он, правда, не очень любит, когда его учат, но пусть терпит. Прокурор же! А?

– Мне кажется…

– Да тебе не до этого будет. – Хайса зажмурился. – У нас в районе и днём, и ночью гуляют. Городская шпана, конечно. Город весь наш район опоясывает. Из города нам преступления везут. Да ты сам знаешь, что я тебе говорю.

– Мне представляется…

– Вот что, – не дал договорить Ковшову первый секретарь, – сегодня у нас пятница. Ты правильно сделал, что с утра забежал. Приходи ещё. А сейчас давай-ка я попрошу нашего подполковника показать тебе район. А? Не возражаешь?

– Я не планировал…

– А чего тут планировать? – Первый уже поднял трубку телефона. – Начальник милиции на месте. Только что обстановку в районе мне докладывал. Всё тихо у нас. Денёк погодистый. Езжай, посмотри. Потом расскажешь.

Сугарлиев, не поднимаясь с кресла, протянул руку для пожатия, давая понять, что его дожидаются другие важные дела. Ковшов вышел. За дверью он столкнулся с заведующим административным отделом.

– Данила Павлович, – улыбнулся ему Лукпанов, – ты меня дождись. Я с вами поеду.

– Чётко у них тут, – пожал плечами Данила, спускаясь вниз и выходя на улицу.

К райкому шариком подкатывался милицейский уазик, из которого махал рукой и таращился усами начальник районного отделения милиции подполковник Поспелов. Но Ковшов уже ничему не удивлялся.

Утро заканчивалось, день только начинался, и Поспелов повёз его на самый край района в отдалённый рыболовецкий колхоз.

– Пока доедем, как раз к обеду успеем, – усмехался он, теребя усы. – Как, Алексей Лукпаныч?

– Ты быстрей домчишь, – ответил заведующий отделом, кряхтя, размещаясь на заднем сиденье к Ковшову. – Протрясёшь кишки старику. Не мог что помягче взять?

Вне кабинета Лукпанов выглядел толстоватым, неуклюжим и неповоротливым.

– Может, заедем в прокуратуру? – попросил без особых надежд Ковшов.

– А зачем? – обернулся с переднего сиденья Поспелов. – Иван, ваш шофёр, если отремонтирует «козлик», только к вечеру и управится. Я вчера посылал своих в мастерские проверить. Там конь не валялся.

– Как? Денисов мне сам обещал за день-два поставить «газик» на колёса, – завозмущался Ковшов.

– Спиридоныч никому не отказывает, – крякнул Поспелов. – А для прокурора района особенно подсуетится. Только дальше обещанного у него… Мне как-то тоже делал, аж месяц тянул.

– Не может быть! – Ковшов, казалось, готов был выскочить из уазика и бежать в «Райсельхозтехнику», так разнервничался. – Я на него управу найду!

– Будет вам, Данила Павлович, – удержал его за рукав Лукпанов. – Успокойтесь. Я зайду к Хайсе по возвращении. Он звонок сделает – и машину вам в понедельник к подъезду поставят, как новенькую.

– Правда?

– Лучше новой будет, если Хайса тряхнёт Денисова, – подтвердил с переднего сиденья Поспелов. – Спиридоныч – тот ещё гусь.

– Что он себе позволяет? – Ковшов не успокаивался. – Проверку прокурорскую у него организую. Пошлю Ерёменко. Семён Викторович его вывернет наизнанку, посмотрит у него вопросы сохранности сельскохозяйственной техники, расходование запчастей. Покажет кузькину мать.

– У Спиридоныча всегда всё чики-чики. Не подкопаешься, – засмеялся Поспелов. – Мои бэхээсэсники пробовали его трясти. Бесполезно. Это у других сикось-накось, а у него…

– Не может быть! Если он химичит, где-нибудь да вылезет, – не унимался Ковшов. – Нет жулья, чтобы не засветились.

– Может, Данила Павлович. – Поспелов пригладил усы. – Не по зубам он нам.

– Посмотрим.

– Да бросьте вы, Данила Павлович. – Лукпанов погладил Ковшова по колену. – И вы, Виктор Сергеевич, нашли тему. Зря бузотёрите. Не раздувайте истерики вокруг Денисова. И так на него наветы одни. А мужик он нормальный. Прижимистый, это да. Но а как иначе на его месте? Каждый председатель колхоза и директор совхоза с него одного требуют – вынь да положь запчасть к комбайну или трактору. И у всех такие «роды» начинаются в одно время – когда уборка на носу. О плановых ремонтах, профилактике кто думает? Данилов один в районе. А оглоедов этих куча.

Поспелов махнул рукой, отвернулся в окно, Ковшов тоже притих.

– А политику партии Спиридоныч понимает.

– Попробовал бы он не понять, – хмыкнул Поспелов.

– Вот так, – успокоил всех завотделом. – Хайса ему позвонит, Данила Павлович, и все проблемы с ремонтом снимутся. Я поговорю с Хайсой. Я же сказал.

– Но к чему эти звонки! – Ковшов даже закачал головой от возмущения. – Просьбы пустяшные. Я не за своё личное имущество пекусь. Газик достался мне по наследству от прежнего прокурора. Мои орлы кличку дали крылатую, «бээмпэ» называют.

– Это что же такое? – удивился Лукпанов.

– Боевая машина прокуратуры.

– Интересно. За какие качества?

– Древняя, – опередил с ответом Поспелов прокурора. – Немцы не добили.

– На ней каждая поездка – героический подвиг, – нахмурился Ковшов. – Как Токуров ездил? Ума не приложу. Колёса готовы вперёд машины выскочить, кузов гнилой весь. Рухлядь. Поставил на ремонт. И на тебе!

– А новую не обещает областная прокуратура?

– Обещают, но когда?

– Известная песня. – Поспелов закивал головой.

– Я думаю, Хайса и эти вопросы поможет решить, Данила Павлович. – Лукпанов снова погладил Ковшова по колену, как дитя малое. – Мы с вами сходим к нему попозже. Старую отремонтируем, а потом…

– А чего ждать-то! – хмыкнул подполковник. – Сразу надо новую просить. Хайсе ничего не стоит. А новому прокурору как раз в подарок будет! Авансом! Исполнит Игорушкин обещанное – вернёшь в райком машину, Данила Павлович! Проси новую.

– Я даже не думал, – смутился Ковшов. – Как-то сразу… Разве можно?

– А чего ж нельзя? – засмеялся Поспелов так, что в кабине тесно стало. – Хайсе всё можно.

– Ну вы, Виктор Сергеевич, тоже… не перехватывайте через край-то, – ласково урезонил начальника милиции Лукпанов. – В меру, так сказать, в меру.

Ковшов зажёгся, засветлел лицом, заговорил о своих проблемах: мебели в кабинетах мало, а та, что есть, – старая, сыпется; кадров не хватает, уборщица уволилась из-за низкой зарплаты; следователь второй год в одиночестве сражается с уголовными делами, которых накопилось столько, что ушедшему прокурору приходилось самому расследовать; с машиной закавыка ещё сложней: район – в один конец почти двести километров и в другой столько же, а «козлик» того и гляди рассыплется… Одним словом, при назначении на должность в эту глушь и не знал, не гадал, чего хлебнуть придётся… И Поспелов поддакивал с переднего сиденья новому прокурору, вставлял в паузы собственные болячки-заботы; Лукпанов слушал их обоих, соглашался, подсказывал; так, незаметно и доехали.

– Паром-то будем ждать? – спросил Лукпанов начальника милиции, когда «уазик» замер у берега.

– А зачем? Я договорился, нас сейчас баркас возьмёт – и прямиком к Григоричу. – Поспелов ткнул рукой на кораблик, дежуривший неподалёку на лёгкой волне в тенёчке двух деревцев. – Вон, уже дожидается.

Огляделся Ковшов уже на баркасе.

– Обещал в колхоз вроде, – покосился он на Поспелова, – а куда привёз-то?

– Не с правлением же знакомиться, – расстегнул тот ворот милицейской рубашки, ослабил галстук, снял фуражку, обмахиваться начал. – Жара-то! Припекает солнышко! Чую, не обойдётся без купания. Как, прокурор, плавать умеешь?

– Здесь не знаю, – улыбнулся Ковшов, – а у себя, в городе, речку эту переплывал.

– Во как! – не поверил подполковник. – Давай на спор!

– А ждать будут?

– Без баловства, молодёжь, без баловства, – забеспокоился Лукпанов. – Мне за вас перед Хайсой ответ держать.

– Доложите, что оба сражались героически. – Поспелова разбирало на свежем воздухе, чувствовалось: засиделся в кабинете начальник милиции.

– Давайте-ка сначала пообедаем, друзья мои, – успокаивал завотделом. – Посмотрите, кажись, к тоне подплываем.

Действительно, впереди за поворотом большая группа рыбаков суетилась у берега, недалеко от них тарахтел «Беларусь».

– Самое интересное поглядим, – обрадовался, как мальчишка, Поспелов, и глаза его засверкали. – Сейчас начнут мотню подтаскивать. Вот красота-то! Видел, Данила Павлович, каких осетров у нас ловят?

– Приходилось. – Ковшов не разделял настроения подполковника, наблюдая за бунтующими, рвущимися из неволи огромными красивыми рыбинами; ему вспомнились другие места, другие обстоятельства, другое время, когда на рыбокомбинате перегружали из речных посудин в морозильники живых осетров, привезённых с «низов»; особо буйных, не желавших отправляться в вечный холод сна, успокаивали ударами специальных колотушек.

– Я смотрю, тебя ничем не удивишь. – Поспелов остановился за его спиной.

– Ошибаешься.

– Сочувствуешь? Пустое. Закон природы.

Ковшов молчал.

– Интересно?

– Да уж и не знаю: говорить – не говорить…

– Давай, не стесняйся.

– Спросить всё хотел…

– Спрашивай.

– В последний день мне Токуров дела передавал, поздно уже вместе домой возвращались, ехали в одной машине, а у райкома вашего окна ещё светились…

– Ну?

– Володя глянул на райком, сплюнул и, закурив, сказал: отмучился. Я спросил: почему? А он ответил: поймёшь.

– И всё?

– И всё.

– Ну тогда жди.

– Чего ждать-то?

– Когда поймёшь, – хохотнул Поспелов и шагнул к борту.

Макс и его система

Он понимал всё, и от этого ярость захлёстывала сильнее.

Он сам создавал себя таким – жестоким до беспощадности, справедливым до слёз. Генерал милиции, начальник областного управления, он, Максинов, другим быть не должен.

Под себя создавал систему. Ломал старую, строил свою. Максиновскую. И не скрывал ни от кого. А кого ему бояться? Он был убеждён: именно за его системой – мобильной и жёсткой, мгновенно реагирующей на каждое происшествие, умело локализующей любую криминальную ситуацию, чётко нейтрализующей матёрого преступника – за ней будущее. В определённом смысле – роботы, а не милиционеры, инженеры, а не сыщики, без эмоций и рефлексов, аппараты, немедленно исполняющие любую его команду, – залог успеха.

Задача его, начальника, – поставить цель. Эта цель должна безусловно выполняться. Никакого человеческого фактора не должно присутствовать.

Он понимал, без жёсткости задуманного не достичь. Но если с этим удалось, со справедливостью не получалось. Его самого заносило, а когда преобладает жестокость даже ради дела, справедливостью не пахнет.

Как ни странно, он это понимал, но поделать с собой уже ничего не мог.

Тогда, чтобы насаждать страх среди подчинённых не своими руками, он сделал одного приглянувшегося лейтенанта исполняющим обязанности начальника городского отделения милиции. Когда о фаворите, быстро прославившемся свирепостью, заговорили, он навесил ему звёздочки капитана и назначил одним из своих заместителей. Эксперимент себя оправдал, но это было вопреки всем правилам и традициям, среди засидевшихся в креслах подполковников поднялся гам, выплеснувший скандал за пределы ведомства, и его вызвали в обком партии к секретарю по идеологии. Второе лицо в обкоме, древний велеречивый еврей, что-то долго и витиевато, не называя вещи своими именами и вообще не упомянув ни одной конкретной фамилии, втолковывал ему об истоках и причинах возникновения в органах «ягодок», «ежовых рукавиц», «бериевщины» и ещё бубнил чёрт-те что. Он тогда поднялся из-за стола, надел генеральскую фуражку и, приложив пальцы к козырьку, сухо спросил:

– Ко мне есть вопросы, товарищ секретарь?

– К вам?

– Может, жалобы какие поступили?

Секретарь смутился, долго разглядывал его подслеповатыми глазами, высморкался в большой клетчатый платок, наконец с сомнением ответил:

– Что вы, Евгений Александрович! Какие жалобы? Я вас пригласил побеседовать, так сказать…

Он, как ни пытался, так и не нашёл подходящего слова завершить фразу и спросил:

– Обстановка нормальная?

– Без особых происшествий, – выговаривая чётко и ясно каждое слово, отчеканил генерал.

– Ну тогда, как говорится…

– Спасибо.

И он вышел, не увидев, как обычно, руки для пожатия.

– Ну и хрен с тобой, – уже за дверью в сердцах выругался; они не любили друг друга, впрочем, это выражение вряд ли было уместным для определения их взаимоотношений с Ольшенским; они друг друга ненавидели.

И он в тот день до самого вечера просидел у себя в кабинете, никого не принимая. Дожидался развития событий, анализируя происшедшее.

Старый седой лис, второй секретарь обкома, как говорится, задницы не отрывал от стула, не посоветовавшись с первым. Лишь заручившись одобрением Боронина, затевал интригу: прощупывал почву и предпринимал какие-то свои ходы. Теперь, после их более чем холодного расставания, он, конечно, побежал докладывать. Что сказать? Максинов ощутимо щёлкнул по носу «идеолога»: не лезь, ушлый маразматик, своим рылом, куда не приглашали и в чём не разбираешься! Ольшенский таких позорных пощёчин не получал даже от чиновников из ЦК за всё долгое время работы в партийной системе. А здесь его одёрнул милиционер! Пусть главный в области! Но милиционер!..

Тогда, вернувшись из обкома, дежуря у телефона и переживая, он, мертвецки напившись, так и заночевал в своём кабинете. Всю ночь прождав звонка Боронина, он анализировал ситуацию в полном одиночестве. Сам с собой. И раньше, со времён пребывания военным советником в Йемене, он пристрастился к еженедельным самоанализам, чрезвычайная обстановка обязывала. Здесь, на гражданке, особой нужды не имелось, но, когда взялся за реформу системы и появились первые тупики и неудачи, невольно душа потребовала расслабления. И тогда – дверь на ключ, пачка сигарет и бутылка на стол.

Никто о его увлечении не знал и не догадывался. Утром быстренько умывался в комнате отдыха, принимал стакан горячего кофе – и как заново народился. А привычка выручала.

Со временем ночные бдения стали нормой. Случалось, он доставал из сейфа древний томик Макиавелли в кожаном переплёте, открывал испещрённые чернильными пометками главки «Государя» и погружался в чтение. Книжкой он дорожил, она была подарена ещё во времена учёбы в Академии одним из преподавателей его приятелю, досталась ему при расставании в обмен на такой же памятный презент. Он пожертвовал часы, но в книжке не ошибся, она оказалась необыкновенной. Не потому что «Государем» зачитывался сам Сталин, а своим содержанием. Управление милиции, которым он командовал, конечно, не государство, а он не царь, но как прав был древний итальянец, этот Макиавелли, ещё десятки веков назад! Как греют, жгут сердце его строчки, бьющие точно в цель, в главное!.. Разве это не правда: «Государю, желающему держать подданных в повиновении, не следует обращать внимание на обвинения в жестокости»? Фраза сказана мудрецом будто специально для него! И остаётся современной. Или ещё: «…Люди меньше боятся причинить обиду тому, кто вселяет в них страх!..» И это в точку!

Его стратегия верна, он правильно перестраивает систему – всё более и более убеждался Максинов. И методы его оправданы. Пройдёт несколько лет, он согнёт эту пресловутую кривую роста преступности в обратную сторону, и она неуклонно устремится к снижению; он поймает последнего вора в области и, как легендарного разбойника когда-то, провезёт в клетке напоказ по Москве. Тогда о нём заговорят в столице. Тогда сам Щёлоков задумается…

Нет, он не был фантазёром. В его-то годы! На всю преступность он не замахивался. Но последний вор будет отловлен, как редкий зверь, в его области! Смогли же это сделать в предвоенной Германии немцы[20]. А почему не попытаться здесь ему?

А выживший из ума «идеолог» – просто гнилой корнеплод, его давно надо менять, но Боронин этого не делает только потому, что самому следует уходить. Боронин с некоторых пор начал бояться молодых. Чуть что, выпроваживает их на повышение. Вот и Астарьева в Белокаменную спровадил, возглавлять будет прыткий толковый парень какое-то всероссийское общество по борьбе с зелёным змием. А Астарьева-то метили на место самого Боронина… Вовремя тот узрел опасность. Нет, Боронин не станет поддерживать Ольшенского в драчке с ним, Максиновым.

И он не ошибся в своём прогнозе. Боронин не вступился за своего, не позвонил в тот памятный вечер. Значит, понимает, что цель оправдывает средства.

После этого он сразу заспешил. Почувствовал незримую поддержку со стороны первого. Тот оценил его правоту, не сказав «да», он не сказал и «нет». Максинов ликовал. Теперь он решил все милицейские проблемы проговаривать в обкоме только с первым секретарём, но и туда без особой нужды бегать перестал. Он будет властвовать в своей системе, а удел остальных – ему подчиняться. Именно таков его принцип – так он рассуждал.

И усерднее принялся за чистку системы. Особо мудрых, которых в открытую называли «дедами» и «отцами», отправлял на заслуженный отдых. От них за версту веяло именно тем, чему не могло быть места в его системе; о них слишком много развелось почти романтических легенд и детективных мифов, в которых они выглядели чуть ли не Шерлоками Холмсами или комиссарами Мегрэ. Особенно преуспевал начальник «уголовки» полковник Лудонин: то он отлавливал один целую шайку головорезов на Криуше, то без оружия ликвидировал банду селенских воров. Максинову и его системе были вредны герои-одиночки, он ратовал и создавал механизм в целом, а не робин гудов.

И Лудонин ушёл одним из первых, авторитет его действительно оказался таким, что за месяц Максинов лишился почти всей «уголовки» – «отцы» составляли её большинство, а они без своего лидера работать не пожелали. К такому удару он не был готов, но в ножки гордецам не упал, провожая, никого не просил остаться, но и прорехи кадровые в уголовном розыске на скорую руку не латал, за неимением профессионалов подымал и бросал на раскрытие тяжких и опасных преступлений всех в райотделах, объявлял аврал в каждом подразделении управления, сам командовал операциями по розыску и задержанию преступников. Это отдавало чапаевщиной, которая в уголовном сыске вредна, но он поздно понял, а когда сообразил, – нельзя было признаться: авторитет его мог пошатнуться. Если опытные сыщики не знали, куда прятать глаза от его профанации, когда он объявлял очередную всемилицейскую «облаву», то молодые, на кого он делал ставку, ещё не понимая, зажигались и, ловя каждое его слово, искренне срывались с ног, по-настоящему ему веря, что кого-то поймают и кого-то задержат. Это и требовалось на первых порах. Он жаждал одного – неуклонного подчинения и усердия.

И они ловили. Задерживали, отпускали, ловили новых. И так до тех пор, пока не натыкались на подходящего… Тех оправдывали, освобождали уже в судах. Он очутился перед крахом. Статистика негатива в отчётах уголовного розыска и следствия могла поставить крест на его эксперименте. К тому же забил тревогу прокурор области Игорушкин. Максинов попробовал ему объяснить временность кризиса, выдвинул компромисс, но что Игорушкину до его беды, а экспериментов в уголовном праве он не признавал. Во главе всего должен быть закон, который следует исполнять – вот его кредо, на малейшие уступки он не шёл, напротив, после их встречи лично обратился к первому секретарю обкома – нутром почуял, видно, что Боронин сочувствует генералу.

– Пора вопросы неудовлетворительной ситуации со следствием в милиции и негативную обстановку с раскрытием преступлений сделать предметом обсуждения в высших партийных органах, – так заявил Игорушкин; за спиной прокурора, как обычно, шушукались: Бодяга недоброе затевает против генерала…

Бодягой за глаза прозывали Игорушкина, потому что, распекая следователей, нарушавших сроки следствия, он злоупотреблял выражением «кончайте бодягу!», так как трава эта заболачивала реки, мешая их быстрому течению. Максинов знал, как опасен бывает Игорушкин: если Бодяга брался за какую-то проблему, его не могли остановить ничто и никто, пока он её не решал как задумал. Не помогали и даже вредили «дружеские» советы и «сердечные» подсказки коллег, друзей, советчиков со стороны из разных и партийных органов. От таких подсказок и просьб Бодяга свирепел и усиливал напор, а самым близким признавался: «Я на верном пути, забегали крысы, ищут ко мне подходы». Близкими в таких делах, как правило, оставались его заместители Тешиев и Колосухин, от которых у него не водилось секретов по службе.

Потерпев фиаско, Максинов почуял, что оказался на краю пропасти. После ухода «последнего из могикан», полковника Монциборки, в уголовном розыске совсем образовалось «дикое поле», помалу оно зарастало сорняком. Он прогонял раз за разом неумех и бестолочей, перебирал наличность, зёрен в плевеле не находилось. Разгоны, которые он устраивал подчинённым на оперативных совещаниях, коллегиях или один на один в кабинете, результата не давали; угрозы породили негативный результат: в милиции зародился мордобой, а преступления начали раскрывать с помощью кулаков. Когда он узнал, сам с первого отщепенца сорвал погоны и с позором при всех выгнал. Аутодафе[21] имело обратный эффект: он придал общественному сожжению мордобой, но тот начал процветать с большей силой среди младшего офицерского состава, подбираясь выше. Игорушкин и тут не дремал, дал команду немедленно возбуждать уголовные дела против специалистов кулачного боя на следствии, несмотря на количество звёздочек на их погонах. В одном из ведущих райотделов перспектива оказаться на скамье подсудимых реально замаячила перед половиной сотрудников угро. Всех их Бодяга взял под стражу.

По его просьбам Боронин пробовал беседовать с Игорушкиным, тот отвечал, что «Вышинского[22] милиции из него сделать не удастся, ради раскрытия преступлений он на предательство закона не пойдёт» и внёс информацию обо всех нарушениях официально в обком. Это был демарш[23]. Бумагу следовало также официально рассматривать.

Первый проявил деликатную уступку: поручил своим готовить обсуждение проблемы обстоятельно, всесторонне и объективно. На бумаге написал: «проверить, рекомендую выехать на места в партийные организации, тщательно изучить ситуацию, по возможности встречаться, переговорить с народом». Это обязывало ко многому. Ему посоветовал: срочно найди замену руководителю следствия; если милицейские уголовные дела «горят» в суде, судьи их возвращают на доследование, оправдывают подсудимых, освобождают из тюрем арестованных, скоро будут судить самих милиционеров и сыщиков за рукоприкладство, то ничего нет лучше, как взять главным на следствие в милицию наиболее авторитетного судью. Такого нашли в областном суде. Всечастнов возражал как мог, но и он поднял руки, когда ему позвонил Боронин и объяснил, что страдает общее дело, личные амбиции тут вредны и аполитичны; с судьёй тоже доходчиво побеседовали в административном отделе. Это был не простой судья, заместитель самого Всечастного, руководил коллегией как раз по рассмотрению уголовных дел. Лучшего не найти.

И только после всего переговоренного Максинов вспомнил про Анищенко. Совсем забыл про Сидорыча, а ведь тот ещё работал…

Так непросто, вопреки его надеждам, воздвигалась система.

И сегодня предстояло нового человека в его системе, того самого, выстраданного, полученного в подарок от самого Боронина, попробовать уже в деле. Сараскин готовил по его поручению вопрос на коллегию.

Новичок доложился хорошо. Единственное претило: мягкость и интеллигентность сквозили в каждой его фразе, он деликатно обходил персоны, не расставлял точек, будто приглашая другим домысливать, рассуждать, соглашаться или постоять за своё. Он чем-то напоминал ушедших в отставку «отцов», особенно Лудонина. Тот тоже с уголовниками чуть ли ни в смокинге беседовал и стул предлагал, – вспомнил и поморщился Максинов. Но эти манеры не особенно смущали генерала. Известно, откуда к ним птичка залетела, чего-чего, а командный голос прорежется со временем.

И всё-таки он не утерпел, пока слушал, послал кадровика за личным делом Сараскина: второпях и не взглянул, на кого бумаги подписывал. Глянул, когда кадровик нагнулся над ним, услужливо отыскав анкету, – не ошибся! Не из работяг был новичок, ну да ладно… Обломается.

По обыкновению проверил: несколько раз перебил, сам задал вопросы, на которые и ответы знал. Новичок не смутился, ответил как следовало: в точку. Не ошиблись они с Борониным, хорош бывший зам Всечастного…

– Давайте, Владимир Ильич, послушаем начальников следственных подразделений райотделов. – После этих фраз генерала, казалось, в зале пригнули головы, как двоечники в школе при вызове к доске. – Может быть, у них есть предложения по улучшению положения? Хочешь, не хочешь, а раскрывать преступления надо всем.

Генерал ждал. Смельчаков не находилось.

– Есть желающие объясниться?

И желающих не было.

– Начнём с главного нашего района, особенно прославившегося негативом. – Максинов развернулся к лысому, с глазами навыкате майору, тот начал краснеть лицом. Но поднялся другой, сидящий рядом капитан милиции, лобастый, кудрявый и нагловатый.

– Можно мне, товарищ генерал?

Лучше бы он сидел.

– Потом, Митрофанкин, – отвёл его рукой Максинов.

– Я начальник отделения, мне и отвечать. – Не слушая его, капитан уже шёл к трибуне.

Максинов знал этого бесшабашного, случалось распекать за какое-то дело, но тот не дрогнул, не стушевался и даже упрекнул самого генерала. Об такого зубы обломаешь в один раз. В системе такие были редки, но натыкался порой на них Максинов, а кадровик доложил, что между собой они его прозвали «Максом». Против прозвища он ничего не имел; как у древних римлян, там тоже императоров по фамилиям не величали, всё: Тит, Цезарь, Красс. Пусть будет у них свой Макс.

Митрофанкин сразу начал ругать всех и вся, в особенности сыщиков, но его громы и молнии, если внимательно прислушаться, сводились к тому, что в райотделе попросту нет хороших оперов, прежних разогнали, а тех, что набрали, учить надо. С такими краж пустяшных не раскрыть, не то чтобы преступлений посерьёзнее.

Максинов понял – этого не прошибёшь апломбом, для него авторитетов нет; Митрофанкина надо гнать с трибуны, иначе совсем в другую колею уведёт коллегию.

– Вы мне ответьте, – перебил он капитана, – долго будете ещё с бандой «санитаров» возиться, или и она не по силам?

– Товарищ генерал! – Митрофанкин зло блеснул глазами. – Меня кто-нибудь слушает в зале? Сыщиков нет в районе, я своим план мероприятий представил, а толку?

– Бумагу, значит, накатал! – повысил голос Максинов. – Бумажками обвешался!

– У себя в отделении я с двумя эпизодами преступной деятельности этой банды мучаюсь, а в других районах также в одиночку бьются, как рыба об лёд! Кто будет дела объединять? Или им отдайте, или мне. Панова здесь же! Решать надо!

– Я решу! – Максинов поднялся, побагровел лицом. – А вы садитесь, капитан. Толку от вас никакого на местах. Значитесь только начальниками, а пользы никакой!

– Расширяйте тогда наши полномочия, – не унимался Митрофанкин, похоже, джинна выпустили из бутылки, он и генерала не замечал. – Или указания дайте. Я враз бы Екатерине Михайловне дела сбагрил, у неё последнее преступление было, пусть и ловит бандитов.

– А у вас первые два! – вскочила, не утерпев, Панова в зале. – У вас больше!

– Панова! – рявкнул Максинов. – На трибуну захотелось? Прошу!

– Я с места, товарищ генерал.

– Нет уж. – Генерал не прощал перебранок на совещаниях. – Прошу!

Панова застыла под его пристальным взглядом, затем дрогнула и заторопилась, заспешила по залу вперёд.

– Только по существу. Воды не толочь. Когда бандиты будут на скамье подсудимых?

– Товарищ генерал…

– У меня от этих «санитаров» телефон не остывает! Долго они будут бегать безнаказанно?

– Товарищ генерал…

– Вы по существу. Не молчите.

– У меня следователей в отделении два человека…

– Что?

– А дел три десятка на каждого…

– Вы о чём? Я что вас спрашиваю?

– Вакансии по следователям не заполнены…

– Я их сокращу, чтобы голова у вас болела чем нужно. Садитесь!

– Товарищ генерал…

– Слушаю я всех вас и удивляюсь. – Максинов больше и не глядел на Панову. – Детский сад, а не милиция! Вам не стыдно? Товарищи офицеры! Не можете работу свою организовать. Ну что ж. Я сам нашёл вам человека, чтобы учил следствием руководить!

Максинов остановился, обвёл весь зал взглядом, как будто отыскивал кого-то, не нашёл, повернулся в президиум и, нагнувшись к Сараскину, сидевшему рядом с ним, положил руку ему на плечо. – Вот! Нашёл!

Сараскин покраснел лицом, приткнулся под его дланью, попытался подняться, но рука генерала крепко впечатала его вниз.

– Найду и другого, – опять обратился в зал Максинов, разыгрывая сцену; как в театре, у него получалось. – Майор Курасов! Николай Егорович!

В зале с передних рядов подскочил на ноги и вытянулся высокий красавчик.

– Пройдите к нам. Я вас представлю.

Курасов взлетел к трибуне.

– Вот человек, который научит вас бандитов ловить!

По залу побежал шёпот.

– Кто такой?…

– Откуда?…

– Из прокуратуры! Не знаете разве?…

– Игорушкина человек… Прокурором в следственном отделе работал…

– Каким прокурором? Что вы говорите?…

– Заместителем начальника отдела…

– Вот как?…

– Какая разница? Одного из областного суда перетащили, этого – из прокуратуры области…

– Теперь будет дело…

– Учить начнут…

– Не таких видали…

– Увидите…

Максинов держал паузу, глядел в зал, не мешал обмену мнениями.

– Ну, наговорились? – Он повернулся к Курасову. – Дела о «санитарах» поручаю вам. Соберите их из райотделов. Объедините. Сколько времени надо, чтобы представили мне конкретные предложения по раскрытию преступлений?

Третья ночь

Лёвик Гольдберман проснулся, как от толчка. В комнате рядом с ним кто-то был!

Свет горел, как оставил с вечера, но поднимать голову или шевелиться он боялся. Его тело и разум сковали страх и моментально пробил озноб; он чуял всем нутром, что в этот раз не ошибся – в комнате, где забывшись, одетым и уронив голову на стол, он уснул накануне, находился кто-то ещё.

Лёвик немел, затекали спина и руки, он боялся свалиться со стула, но больше всего страшился повернуться и прямо-таки ужасался обнаружить незваного гостя.

В шею ткнулось остриё, и боль пронзила огнём. Лёвик вскрикнул, схватился рукой и обмер – пальцы сжали лезвие клинка.

– Не дёргайся, Жучок! Без башки оставлю! – раздался хриплый свистящий шёпот над его ухом. – Убери руку!

Лёвик застонал, сунул пальцы к губам, рот наполнился кровью. Лёвик взвизгнул, не владея собой. Сильный удар по голове спас его от обморока, но свалил со стула, и он покатился по полу, замер, лишь прибившись к дивану.

– Не скули, убью! – Незнакомец замахнулся ножом. – Ответишь, что спрошу, жить будешь.

Лёвик, повизгивая дворовой собачонкой, спрятал на груди окровавленную руку.

– Я ж тебя не трогал ещё, – сплюнул и хмыкнул почти дружески чужак. – Что скулишь-то?

Лёвик вжался спиной в диван, дальше было некуда.

– Бить буду – сдохнешь.

Лёвик смолк, но начал икать и тут же получил кулаком по зубам.

– Заткни пасть!

Лёвик зажал рот обеими руками, но совладать с собой не смог.

– Цыц! – замахнулся опять на него незнакомец, но бить не стал: и физиономию, и руки Лёвика заливала кровь.

– Водка есть?

Лёвик кивнул на холодильник.

– У, буржуй! – открыв дверцу холодильника и увидев заваленные продуктами полки, сплюнул чужак и начал выгребать на стол бутылки водки, коньяка, минеральной воды, бутерброды, приготовленные Лёвиком с вечера к завтраку. – Народ с воды на хлеб перебивается, а у него жратва гниёт!

Он вытащил на стол кружок колбасы и вытаращил глаза, доставая со дна холодильника стеклянную банку с чёрной икрой.

– Хорошо живёшь, гад! И шпаклёвкой не брезгуешь! – Бандит ощерился, как зверёк, с рыжей шевелюрой он напоминал гадкого хорька.

Лёвик только шмыгнул носом.

– Прими! – Выпив сам стоя, чужак плеснул водку в другой стакан и протянул Лёвику.

Лёвик замотал головой.

– Башку разобью, – сказал почти миролюбиво бандит.

Лёвик молчал, не поднимая головы, но взвыл, согнулся от жестокого удара стаканом. Стакан разбился. Лёвик свернулся в комок, обхватив голову от нестерпимой боли, завыл. Незнакомец отбросил остатки стакана, утёрся повреждённой рукой, долго стоял, пошатываясь и помахивая пальцами, с которых капала кровь, но очухался, налил Лёвику новый стакан водки до краёв, протянул.

– Больше просить не буду. Пей, гад!

Икая, дёргаясь, скуля, Лёвик схватил стакан, с трудом открыл рот и затолкал содержимое в себя, обливаясь водкой.

– А не хотел, – проследил за ним незнакомец, пододвинул стул, уселся удобнее, покачался на ножках, будто проверяя опору, огляделся.

Лёвик не подавал голоса, икал, жался к дивану, как щенок, зализывал раны, тихо поскуливая.

– Узнаёшь меня? – спросил незнакомец, впившись взглядом в Гольдбермана.

Лёвик не поднимал головы.

– Подыми рожу, Жучок. Я повторять не люблю! – Он налил ещё полстакана водки и сунул Лёвику. – Прими мировую.

Лёвик всхлипнул, взял стакан, поднял глаза. Выпил, уже не давясь.

– Узнаёшь? – Бандит ощерился, сверкнув рандолевой фиксой.

Что-то знакомое мелькнуло в его лице, в прищуре глаз, в ухмылке, зуб этот жёлтый морду не украшал.

– Чего молчишь?

Лёвик покачал головой.

– Врёшь, гад! По глазам вижу – узнал!

Лёвик сжался, закрыл голову, ожидая удара, он вспомнил, где видел этого человека. Два дня назад наткнулся на него тот у магазина, выслеживал его бандит…

– Ты, Жучок, в молчанку со мной не играй. – Чужак налил ещё водки полстакана. – Бить не буду. Обещаю. А пока прими штрафную. За враньё.

Лёвик вцепился в стакан, но его замутило.

– Блеванёшь, – хмыкнул незнакомец, – лизать с пола заставлю.

Лёвик, давясь, выпил.

– Где прячешь цацки, которые тебе сдали? – вдруг совсем трезвым голосом спросил чужак.

Лёвик задохнулся и отпрянул, чуть стакан не выронил. Незнакомец хмыкнул, довольный собой, остаток бутерброда протянул ему со стола.

– Закуси.

Лёвик едва сдерживал рвоту, он за всю свою жизнь не выпил столько, сколько пришлось в эту ночь, рот был солёным от крови, которую он, не успевая сглатывать, выплёвывал с остатками передних зубов. К тому же он умирал от страха.

– Чего трясёшься-то? – издевался незнакомец. – Говорить можешь?

Лёвик уронил голову на грудь, заплакал.

– Мне крест нужен. С камешками. У тебя? – нагнулся к нему бандит.

Лёвик плакал навзрыд, не утирая лица; измордованный мальчишка, а не взрослый, трясся всем телом.

– У тебя. Я знаю. Покажи, где?

Лёвик покачал головой, что-то попытался прошептать, но не смог разбитыми губами.

– Чего? Не слышу?

– Нету.

– Как нет? – Чужак поморщился, отстранился, оглядел жертву, как будто увидел впервые, даже головой покачал в недоумении. – Ну-ка, дай сюда ремень.

Он лениво нагнулся опять к лежащему, неторопливо расстегнул ему брючный ремень, ухватился за пряжку и выдернул ремень так, что Лёвик, взвизгнув, крутанулся веретеном. Завладев ремнём и проверив его на прочность в вытянутых руках, бандит сосредоточенно сделал петлю, полюбовался на неё, поцокал языком, на себе примерил и вдруг, схватив Лёвика одной рукой, другой накинул ему петлю на шею. Лёвик вскрикнул от ужаса, дёрнулся, пытаясь вырваться, но петля затянулась, и он захрипел, задыхаясь.

– Покажешь? – приблизил к нему своё лицо чужак. – Крестик где? С цепочкой. Я же остального не прошу.

Лёвик забарахтался, замотал головой, заморгал глазами, мыча что-то невразумительное.

– Ну вот. Сразу бы так, – похлопал его по щеке незнакомец, ослабил петлю, встал и, как собаку на поводке, потащил Лёвика за собой по комнате. – Веди! Где прячешь?

В альковах мадам Бовари

Порохов, конечно, догадывался, чем промышляет Чуланова, в миру «Чуланиха», а по большому счёту, как она сама больше уважала, – Мадам Бовари. Но в её заведении он не бывал.

Слухи доходили от пацанов разные, особенно ахал Тимоня, но и остальные – он замечал – с придыханием и с похотливым блеском в глазах делились собственными впечатлениями о мягких кроватях соломенной вдовушки. При его приближении стихали. Его боялись. Порох не допускал на занятиях ничего лишнего и был жесток в наказаниях. Замечая «слюнявую лирику», как он выражался по этому поводу, на стадионе или во время упражнений гимнастикой, боксом, борьбой, он прекращал занятия, вытаскивал всем на обозрение со скамейки отдыхающих болтунов и гонял их до седьмого пота уже на спортивной площадке.

Порохов и в этот раз проехал бы мимо дома Чулановой, но заметил в вечернем сумраке сутулившегося Тимоню и высокого парня с ним, шмыгнувших в подъезд. Заглушив «ковровец», он подкатил на холостых оборотах к забору.

Дверь открылась сама собой под его рукой, дверей здесь, по-видимому, никто не запирал. До него донёсся разговор из другой комнаты. Басил для солидности Тимоня, щебетала женщина. «Чуланиха», – догадался Порохов и шагнул на голоса.

– Гостей принимаете?

– Ах! Эдуард Михайлович к нам! – засуетилась, заблистала камнями на зовущей распахнутой груди хозяйка. – Как кстати!

– Мимо катил…

– Всегда рады большим гостям!

– Что ж так официально?

– Можно Эдик?

– Ну…

– Эдуард, – коснулась его плеча пальчиками хозяйка. – В Англии все короли сплошь Эдуарды. А мне один достанется.

– И ты здесь, – не обращая внимания на прижавшуюся к нему хозяйку и слегка отстранив её, шагнул Порохов к стихшим парням, протянул руку высокому:

– Здорово, Жорик. Повеселиться захотелось?

– Развлечься, – ответил небрежно тот, не вынимая рук из карманов, – а вас какими ветрами, семейный человек?

Тимоня тоже с удивлением взирал на командира.

– Семейным, значит, развлечения запрещены? – отпарировал Порохов. – Чула!.. Эмма!.. Э-э-э?…

Он запутался в именах и кличках.

– Мадам Бовари, если позволите, – цепко притянула его к себе хозяйка и зашептала на ухо: – Можно Эмма. Так теплее, даже сердечнее. Надеюсь, мотоцикл вам не помеха?

– Не понял? – склонился к ней Порохов.

– Вино предпочитаете или водочки?

– Коньяк, пожалуй. – Порохов демонстративно поднёс руку хозяйки к губам и галантно поцеловал.

– Ах, эти кавалеры! – воскликнула мадам Бовари. – Девчонки! Встречайте гостей! Сегодня у нас большой приём!

И она повела Порохова в гостиную, где оторвали головы от телевизора и задвигались на диване две девицы: пухленькая, вся в белом живчик-блондинка тут же вскочила, повеселев; загадочная ленивая брюнетка в чёрном плавно обмахивалась веером с китайскими красными иероглифами, алый прозрачный шарф вился вокруг её длинной шеи и стелился у ног.

«А пацаны говорили – бордель, – мелькнуло в голове Порохова, – вполне приличный уголок. Полюбуемся приютом греха».

– Я вас видела, – протянула ему ручку маленькая в белом. – Надин.

– Очень приятно, – хмыкнул в ответ Порохов, ему захотелось погладить девчушку по головке, – Эдуард.

– Вы на речке прелестно с вышки ныряли. – Блондинка сияла, и ямочки на её щеках розовели от счастья.

– С мальчишками баловались, – отвернувшись, опустил глаза на брюнетку Порохов, и та под его взглядом лениво прогнулась, повела оголёнными плечиками и, откинув назад величественную голову, будто испытывая его, медленно провела веером по своим влажным подрагивающим губам.

– Юлия, – прошептали, поманили к себе её губы.

– Эдуард, – коротко ответил он, отрываясь от черноокой, и почти грубо напомнил хозяйке: – Выпить бы, мадам…

А сам подумал: «Без водки пьянею. Вот чёрт! Настоящую бабу-то забыл, когда видел».

– Зови Эмма. Не забудешь, – загородила хозяйка и диван, и черноокую, и легонько втолкнула его в другую комнату, больше похожую на кухню, хотя, кроме сервированного бутылками стола, нескольких стульев и кустодиевских репродукций с голыми купчихами на стенках, в ней ничего не было.

– Можно? – Схватил в руки бутылку коньяка Порохов.

– Ты прямо огонь, дорогой, – прижалась к нему пышной грудью Эмма. – Куда спешим?

– Не знаю, – смутился Порохов. – Чудно тут у вас. Не думал.

– У нас душевно. – Она совсем завладела и его руками, и телом, и он не заметил, как она протянула ему бокал, до краёв наполненный водкой.

– Я бы коньяк…

– Пей. – Она поцеловала его в губы, а оторвавшись от него, сама поднесла бокал к его губам.

Так из её рук он всё и выпил, обливая себя и её водкой, и уже не помня себя, бросился её целовать. Загремели, западали стулья, а она выключила свет…

Пришёл в себя Порохов уже на полу, она, обнимая, ласкала ему волосы на затылке и, легонько подталкивая с себя, шептала:

– Милый, милый… Ты меня задушишь.

Ему казалось – он потерял сознание, с ним произошёл обморок, которого никогда не случалось, если только в детстве. Он силился вспомнить: что было с ним? Что он делал? Что вокруг происходило? Это было безумство. Тогда он снова зло вцепился в её податливые горячие губы и завладел ею теперь уже сознательно, изощрённо, словно издеваясь за недавнее своё беспамятство. Она стонала, порой срываясь на крик, и тогда ударяла его ладошкой, но ему казалось, ласкала.

Когда он затих, она поднялась и ушла первой, шепнув на прощанье:

– Не забудь про стулья и свет включи. Я жду в гостиной.

Порохов ощупал себя в темноте, поднялся весь разбитый, но уверенный и, наведя порядок, выпил водки. В гостиной, кроме неё и Жорика, дребезжащего на гитаре неразборчивое, никого не было.

– Может, горячего чайку? – улыбнулась ему Эмма.

– Неси. – Он сходил назад за водкой, принёс бутылку с бокалами, налил себе и Жорику, протянул ему бокал.

– Выпьем?

– За что? – принял тот водку.

– За настоящих мужиков, – не задумываясь, сказал он.

– Давай.

Они чокнулись и выпили разом. Порохов взял у Жорика гитару.

– Есть любимая песенка, Эмма? – спросил он хозяйку, которая так и не присела к ним на диван, наблюдая, не вмешивалась.

– Я девочек посмотрю, – улыбнулась ему она и вышла.

– А у тебя?

– Я бы ещё выпил, – не глядел на него Жорик.

Он налил ещё.

– Теперь за что?

– Не знаю.

– Твой тост? – Порохов слегка толкнул парня в плечо. – Чего набычился? Ревнуешь?

– Было бы за что.

– Зря ревнуешь.

– Да пошёл ты!

– Ксения хорошая девчонка.

– Заткнись!

– Я её не трогал. И не трогаю.

– Зарекался кобель!..

– Я пьяный, поэтому и треплюсь тут с тобой. – Порохов налил ещё водки, они выпили, помолчали.

– Она тебя любит.

Порохов поднялся, шагнул из гостиной, ища выход.

– Где здесь на улицу?

– А чего же живёшь с ней? – Жорик вскочил с дивана, вцепился ему в рубашку на груди. – Верни мне её! Отдай!

– Нет уж, – отшвырнул его от себя Порохов; вроде легонько оттолкнул, но тот, взмахнув руками, отлетел вместе с пуговицами его рубашки, грохнулся на диван навзничь, скатился на пол и долго поднимался. Порохов ждал, не уходил.

– Я тебя спрашивал, помнишь?

– Ну?…

– Помнишь, говорю?

– Ну, помню.

– Ты отказался?

Жорик молчал.

– Отказался?

– Ну.

– Вот и забудь. А полезешь – убью. Теперь Ксения моя.

И Порохов ушёл.

Частный визит

– Ты приезжай, Николай Егорович. Мы ещё долго возиться будем. Тут для тебя сюрприз нашёлся, – закончив разговор, Шаламов повесил трубку, и в телефоне запиликали гудки отбоя.

Курасов помчался к начальству.

– Владимир Ильич, – начал он с порога. – Мне прокурор-криминалист звонил с места происшествия, Шаламов. Труп на набережной Волги. Уже несколько дней в петле висел, а соседи нашли. По запаху.

– Мы-то здесь при чём? Прокуратура пусть и занимается. – Сараскин оторвал голову от бумаг на столе, устало взглянул на своего заместителя. – Не понимаю вашего интереса, товарищ майор?

– Шаламов намекнул, что труп к делу «санитаров», тьфу! К банде «ювелиров» отношение может иметь.

– Убийство?

– Пока только труп.

– Позвольте, но…

– В ломбарде покойник работал. А убит он или сам в петлю залез, неизвестно пока.

– Присядьте. Объясните.

– Ремень, из которого петля была изготовлена, покойнику принадлежит. Опознали.

– Так.

– Больше ничего Шаламов не сказал. Работают они там.

– Интересно. Но мы-то с какого бока, Николай Егорович?

– Шаламов, видимо, что-то ещё обнаружил при осмотре. Ему про «ювелиров» из ориентировки нашей известно. Мы же перечислили там… драгоценности похищенные.

– Генералу следует доложить.

– Будет возражать.

– И тем не менее.

– А его же на месте нет, Владимир Ильич, – обрадовался Курасов. – Он в облисполкоме с обеда, там совещание. Как я мог позабыть!

– Ну, теперь-то уже дома… – Сараскин посмотрел на часы. – Рабочий день давно закончился.

– Из исполкома не приехал.

– Позвонить домой?

– А надо ли? Я бы съездил, Владимир Ильич…

– Ну, хорошо. Езжайте. Пусть это будет ваш частный визит. – Сараскин улыбнулся. – Никого с собой из оперативников не берите. Ознакомитесь. Будут соображения – звоните мне. Я ещё посижу.

– А не дождётесь?

– Звоните домой, не стесняйтесь.

– Понял, товарищ подполковник. – Курасов аккуратно притворил за собой дверь и заспешил к дежурному выпрашивать машину, но по дороге остановился и вернулся в свой кабинет.

– Раз частный визит, – хмыкнул он, – попробуем себя в качестве частного сыщика.

Он переоделся, повесив милицейскую форму в шкаф, и с удовольствием ощутил на плечах гражданскую одежду. Чего стоил один его английский бордовый галстук в мелкую синюю горошину, который удалось купить в Ленинграде!

Старый, дореволюционной постройки, двухэтажный каменный дом на один подъезд с аркой, ведущей во внутренний дворик, держался из последних сил, угнетая чёрными глазницами спящих окон; он давно пережил время, положенное ему, и всех своих жильцов во втором и даже в третьем поколении, просел к земле, прижался, кое-где покосился на углах, но пыжился и не сдавался, надеясь на несбыточное. В двух кварталах от него что-то сносилось, такое же доисторическое, и там же поднималась молодая поросль – высовывались носы фундаментов железобетонной современной братвы. В темени подъезда, несмотря на поздний час, толпился народ, в основном пожилой, но галдящий, преимущественно старушки. Человека в гражданском они встретили подозрительно и даже враждебно, здесь молодых чужаков не признавали, сразу прикидывали на глаз: к Зинке? Нет, у Зинки вернулся матросик с рейса; к Нельке? К той тоже усатый ходит; к Зойке? И Зойка последнее время, кажись, обзавелась…

– Где прокуратура занимается? – спросил Курасов, и все успокоились, наперебой начали подсказывать, показывать на единственное светящееся окно на втором этаже в самом углу.

– Лёвику звонить три раза! – крикнула глуховатая, но самая общительная.

– Кому звонить? – одёрнули её. – Дверь настежь! Вонь! Не продохнуть!

– Ему теперь звони – не звони, – добавил ещё кто-то. – Отзвонились.

– Да его уж в резалку отвезли, – поставил точку дед в очках со скамейки. – Брешут чёрт-те что.

Курасов достал платок, ещё отдававший чьими-то духами, так с ним у носа и поднялся наверх по лестнице. Шаламов курил у дверей на этажной площадке.

– Я уже уезжать собирался, – хмуро кивнул он Курасову.

– Во трущобы! – запыхался тот. – Пока нашёл, извини. Как тут живут-то?

Шаламов только сплюнул.

– Ты откуда звонил-то?

– Не поверишь, на первом этаже абориген какой-то задержался на этом свете. А у него телефон.

Курасов нагнулся к приятелю, сунулся с сигаретой, прикурил.

– Что, глухо? – Он кивнул на дверь.

– Висяк.

– Верный?

– Совсем нуль.

– Везёт тебе, Михалыч.

– Как утопленнику, хоть вой от удовольствия.

– А чего звонил-то?

– Пузырёк поставишь?

– Михалыч, Макс к премии представит, если с «санитарами» нас выручишь.

– Выручить – не выручу, а кое-что проклюнулось, похоже.

– Не томи, Михалыч.

– Пойдем, покажу. Ты чего это с платочком, как дамочка из борделя? Белые ночи забыть не можешь?

– Ты прав, Михалыч, – засмущался и улыбнулся Курасов, – такое забыть нельзя.

– Ничего, Макс поможет. С небес на грешную землю быстро спустит. «Санитары» – первый камень на твою тонкую интеллигентную шею.

– Это точно, – согласился Курасов, – но пути назад отрезаны.

– И чего тебя понесло к ним? – Шаламов сплюнул и загасил окурок.

Он никак не мог примириться с переходом давнего своего приятеля из прокуратуры в милицию. Ещё несколько месяцев назад они были плечом к плечу. Один – прокурором следственного отдела, другой – криминалист, а начинали вместе после студенческой скамьи районными следователями. И надо же тебе! – Курасов, которому пророчили блестящую карьеру в прокуратуре, вдруг дрогнул и, особо не раздумывая, даже ему, лучшему другу, ничего не сказав, перебежал в милицию. Конечно, там и должность выше и материально крепче, но променять прокуратуру на милицию!.. В сознании Шаламова это не укладывалось. Но он не корил друга, хотя порой невольно проговаривался.

– Долго висел? – когда вошли, спросил Курасов и огляделся.

– Суток трое, а может, поболее, – откликнулся криминалист. – Глотов теперь возиться будет. Обещал завтра уже точно сказать.

– Слава не подведёт, – согласился Курасов. – Накинули петлю?

– Угу, – кивнул криминалист. – На собственном брючном ремне беднягу подвесили. Вот на эту люстру.

Он ткнул рукой в потолок и увлёк Курасова за собой на кухню.

– Дивись! – Криминалист подошёл к подоконнику, ухватился за край и, поднатужившись, без особых усилий высвободил его весь из оконного проёма. – Видал фокус?

– Вот те раз!

– А вот тебе и два. – Шаламов сунул руку в грязные опилки, заполнявшие нишу под подоконником, и аккуратно извлёк оттуда свёрток.

– Михалыч! Прямо тысяча и одна ночь! – ахнул Курасов.

– Гляди дальше, – невозмутимо продолжал кудесничать криминалист, разворачивая свёрток. – Мы с ребятками моими уже имели счастье зреть, так сказать. Это я для тебя концерт устраиваю.

В кухню из комнаты заглянули два опера, простукивающие там стены, когда они вошли.

– Не отвлекайтесь, не отвлекайтесь, орлы, – отмахнулся рукой Шаламов, – а то мы до утра осмотр не закончим.

Он повернулся к Курасову и раскрыл бархатный продолговатый фасонистый футляр. Курасов так и бросился вперёд. Футляр засверкал драгоценными камнями золотого ожерелья.

– Инессы Самуиловны вещь! – задрожал, выхватил у Шаламова из рук футляр Курасов и застыл, испугался, виновато зыркнул на криминалиста. – Пальчики?

– Не было ничего. Если и были, стёрли. – Шаламов хмуро сплюнул, отвернулся. – Пойдем выйдем на этаж. Надышался я тут.

Они опять закурили на площадке. Курасов жадно затягивался, но спрашивать не начинал, ждал, когда Шаламову самому говорить захочется.

– Так я тебе и дал бы футлярчик, если бы на нём отпечатки пальчиков нашли.

– А ожерелье?

– Издеваешься? Что на камнях найдёшь?

– Значит, ничего?

– Глотов ещё покопается, битый стакан я нашёл, донышко одно почти, по башке им били, видно, весь в крови. Надейся, может, тебе повезёт. – Шаламов грустно улыбнулся и тут же спохватился: – А тебе мало?

– Что ты! Максинов, конечно, обрадуется. Несомненно, обрадуется. Но сам понимаешь…

– Ему фамилии тут же нужны, – хмыкнул криминалист и поморщился. – Менты без этого…

– Ну зачем ты!

– Ладно. Чего нет, того нет, – махнул рукой Шаламов и, глубоко затянувшись сигаретой, закашлялся. – Откуда, как говорится, у собаки хата. Добьют меня эти висяки.

– Михалыч, а что вырисовывается-то?

– Что вырисовывается? Мне откуда знать! Ты помнишь ту старуху, которую Раскольников грохнул? У Достоевского?

– Фамилию?

– Хотя бы?

– Нет.

– И я нет. Помню, шея у неё тонкая была, как куриная нога. Фёдор Михайлович такой изобразил. Только почему шея и как нога?

– Чушь какая-то!

– Вот и я что-то удивлялся Фёдору Михайловичу, когда убитого с люстры снимал.

– А фамилия при чём?

– Шея у висельника тоже тонкая. Как куриная нога.

– Михалыч, тебе бы сейчас грамм сто? – забеспокоился Курасов, глядя на бледное лицо приятеля. – Сколько ты здесь волындаешься?

– А фамилия у него как раз для твоего уголовного дела. «Санитаров» этих касается. Я тебе уже говорил, что покойник в ломбарде работал?

– Да.

– Вот и фамилия у него подходящая. Гольдберман.

– Смотри-ка!

– Гольд – золото, ман – мужик. «Золотой мужик» получается. Но… – Шаламов пасмурно хмыкнул, глаза тосковали о чём-то, а рот в улыбке раздвинулся. – Но это я так, Николай Егорович. Для прессы. Отвечая на твой журналистский вопрос. А если серьёзно? Мучили этого тощенького перед смертью. Может быть, и пытали. Побои, ссадины, есть серьёзные повреждения, зубы выбиты. Одним словом, пришли за ожерельем. Ожерелье это проходит по делу «санитаров». Лови, значит, подарок…

Курасов не спускал с криминалиста глаз, ждал окончания фразы.

– К этому «золотому мужику» с дохлой шейкой крутые ребятишки приходили и глубоко осведомлённые о его сокровищах…

– Не тяни, Михалыч.

– А он не проговорился.

– Стерпел?

– Гольдберман? С куриной шеей? И с такими побоями?

– А чего? Ожерелье-то вон какое! Сколько тыщ стоит!

– Это не его. Убитый, похоже, и не знал о тайнике.

– Как?

– Ищи, братан, настоящего «золотого мужика». А найдёшь его – «санитары» твои.

Из дневника Ковшова Д.П

С утра допёк редактор районной газеты, вернее, бывший. Его отстранили от кресла за год-два до моего назначения прокурором.

Познакомились мы при странных обстоятельствах. Он полдня прождал в коридоре в очереди на приём, а когда я вышел с последним посетителем уже в восьмом часу и запирал дверь кабинета, ко мне ткнулась новая завканцелярией. Бывшая уборщица, стесняясь и меня, и своей новой должности, испуганно застыла в дверях туалетной комнаты с тряпкой в руках; внутри, за её спиной, какой-то мужик, видимо, сантехник, возился с трубами.

– Что случилось, Нина Петровна? – забеспокоился и я.

Районная наша прокуратура размещается на первом этаже семейного общежития на территории пяти комнат и общей кухни с туалетом. Вверху, на четырёх этажах, резвится народ молодой, весёлый, а главное, разный, поэтому потопы, поломки, внезапное отсутствие света и другие стихийные бедствия давно перестали для нас, размещающихся внизу, быть чем-то чрезвычайным, мы и не такое видали, правда, ещё не горели, тьфу! тьфу! И всё бы ничего, но у меня в штате нет слесаря, электрика, сантехника и тому подобного специалиста, подходящего на все случаи потрясений, которые периодически не забывают устраивать нам радушные жильцы. Поэтому каждый спокойный вечер после рабочего дня для меня как руководителя – двойная радость, а здесь, увидев испуганную женщину, задрожал невольно и я.

– На приём к вам, – кивнула она за спину. – А вы уже уходите?

– Вот. Собирался.

– Я что же, так к вам и не попаду? – Мужчина вылез из туалета.

– Горит?

– Да нет. Тлеет. Но хуже атомной бомбы.

– Тогда заходите.

И он битых два часа рассказывал о гибели природы, кознях браконьеров и прелестях охоты.

– А вы где же работаете? – совсем утомившись, поймал я его на паузе.

– А я не сказал?

– Вы увлеклись.

– Так я из-за этого, собственно, и пришёл. Вот те на! – Он поднял голову на стенку, часы показывали около десяти.

Он и не заметил, как я поднимался из-за стола включить свет, задёргивал на окне занавески. Местный дерсу узала замечтался в грёзах, ему бы тигров ловить или книжки ребятишкам писать, что я ему и посоветовал.

– Тогда я завтра приду, – сказал он беспечно.

– Нет уж, Антон Семёнович, – остановил я его, – давайте на следующей неделе. И с утра. А я вас приму без записи.

Но он заявился с утра сегодня и потащил меня из кабинета.

– Поедете со мной, – трезвонил он над ухом. – Будет у вас приём граждан с выездом. Вы же устраиваете выездные заседания суда?

Что с ним делать? Сообщил он мне необычное; был настойчив и выглядел полной противоположностью тому, которого я застал в первый раз в туалетной комнате. Я согласился, попросив помощника подстраховать, если будут посетители или звонки из областного аппарата.

– Мы для маскировки на моей машине, – открывая дверцу жёлтенького «запорожца», говорил он, не переставая. – Там как раз притонение начнётся. Вот и насмотритесь, что с природой творится.

– А что с ней творится, Антон Семёнович?

– Тащат рыбу почём зря. Краснуху в особенности! А меня за это погнали.

– Поймали вас?

– Кого? Меня? – Он сверкнул глазами. – Я их сам ущучил. И в райком фотки принёс. А Хайса мне на дверь указал. Не сразу в шею. Похвалил по первой. А потом нашли у меня недостатки.

– Первый секретарь?

– Он. Что? Не верится?

– Хайса Имангалиевич – мужик вроде серьёзный, мудрый…

– Конечно, мудрый. Вам уже золотые горы сулил? Машины вон у вас нет, до сих пор пешком ходите.

«Откуда у него информация? – подумалось мне. – Чудной мужик. Не от мира сего на вид, а в житейских ситуациях шустрый».

– Вы голову-то себе не ломайте, я не агент иностранной разведки, – хмыкнул он. – Я охотник, а у охотника глаз знаете какой! Жинка рохлей кличет, но она – женщина, ей лишь бы мужик в дом тащил, а с меня – ноль. Обещал отремонтировать Хайса «козлик-то» вам? Или уже ремонтируют?

– Антон Семёнович, вы действительно Кожаному Чулку[24] не уступите в проницательности.

– Следопыту-то? Вот, вот, – опять хмыкнул он, лихо крутя баранку. – Нет. Я жертва репрессий, товарищ прокурор. И заявляю это вполне официально. Ваш предшественник от меня бегал, прятался.

– Это чем же вы его пугали?

– Если спросите в райкоме партии, я у них там в списках штрафников и жалобщиков.

– Значит, это месть?

– Вот сгоняем на тоню, посмотрите своими глазами, а там уж решайте, что делать. Вы – прокурор района. Хотелось бы, чтобы у вас имелось объективное представление о действительности в районе. И чем тут некоторые занимаются.

– Знаете, – положил я руку на баранку автомобиля, – давайте для начала остановимся, а потом развернёмся.

– Это зачем? – Он не реагировал, продолжал гнать «запорожец» вперёд.

– И назад поедем.

– Испугались?

– Если это проверка, то я вернусь в милицию, возьму с собой представителей бэхээсэс. Борьба с хищениями – это их полномочия.

– Знаю я их полномочия. Только незачем возвращаться.

– Я бы советовал поберечь вам нервы, Антон Семёнович. Присутствие милиции не помешает в таких случаях.

– И не поможет. Они меня и доконали.

– С работой-то?

– Да, да. С подачи бэхээсэсников и попёрли меня. Я же их фотографировал, когда осетров тащили, а они рядом… А, да что там говорить! Вы молодой ещё, Данила Павлович…

– Это плохо?

– Нет. Это хорошо.

– Не вижу логики.

– Были бы старым да мудрым, как вы говорили, в машину ко мне не сели бы.

– Ещё не поздно. Разворачивайте!

– Поздно. Прикатили. Вон она, тоня-то!

Наш автомобиль действительно сделал плавный поворот по пыльному грейдеру, выкатил на песчаный холмик, и глазам открылась безмятежная панорама Волги. У берега завершался выбор невода. Народу вокруг собралось больше, нежели рыбаков. Кого только не было! Ошарашивало количество грузовых и легковых автомобилей, высовывались в кустах мотоциклы, в тени ближайшей рощицы укрылись частные «жигули» и «москвичи». Не хватало только пожарной команды, но её отсутствие компенсировал колхозный «молоковоз», водитель которого откровенно загорал на солнышке, голый по пояс с газеткой в руках. Когда «мотня» невода с бунтующими осетрами совсем приблизилась к берегу, толпа хлынула в воду. Бригадир, здоровенный детина, величаво командовал парадом. Наш «запорожец», на который никто не обратил внимания, скромно нырнул в тень прибрежного кустарника.

– Снимать? – повернулся ко мне «следопыт», в руках у него был фотоаппарат.

– Только чтобы фотографии были, – кивнул я ему; а народ уже тащил к своим машинам осетров, ликуя и радуясь.

Сиганул в кучу и шофёр, зазевавшийся с газеткой. Я выбрался из «запорожца» – до чего маленькая и неудобная машина! «Следопыт» уже торчал за моей спиной, щёлкая затвором.

Среди всех беснующихся у невода выделялся долговязый лохматый парень в рыбацких сапогах пиратской наружности. При нём было несколько человек, которые беспрекословно выполняли его команды. «Пирату» повиновались и рыбаки вместе с бригадиром. Он поднял руку, и из рощи выкатил грузовик, лихо подвернул к берегу и по колёса окунулся в воду. Сподручные «пирата», сортируя осетров и отбирая икряных, начали кидать их в кузов. Для удобства открыли борт.

У меня, как это по-простому выразиться, отвисла челюсть от такого бесчинства. Тоня рыбацкая – место для посторонних закрытое, простым гражданам и транспорту находиться тут во время вылова рыбы запрещено. Я обвёл глазами весь берег – и милиции нигде нет, чтобы прекратить этот беспредел; вот когда я горько пожалел, что пошёл на поводу у бывшего редактора.

Пока я приходил в себя, наблюдая невероятную картину беспредела, грузовик был загружен, и «пираты» начали закрывать борт.

Я подошёл к долговязому. Только тут он меня и узрел, вперившись, словно в инопланетянина.

– Какого… надо? – просто и понятно выматерился он.

Я достал красное удостоверение.

– Прокурор района. Что происходит?

Немая сцена длилась с минуту. «Пират» из краснорожего превратился в зелёного, но не потерялся в ориентации и глухим голосом попросил отойти с ним. Я оглянулся, вокруг нас собиралась вся толпа. Не было только моего «следопыта» с фотоаппаратом. Потом уже он мне признался: «Сам не знаю, не помнил себя, очнулся – за барханом песка лежу».

Мы отошли в сторону.

– Инструктор райкома Козлин, – представился он. – Рыбу гружу по заданию. Все вопросы к Хайсе.

Это имя я уже знал. Это было имя Первого. Так его называли все не только в районе, но и в области. И все знали, кто это.

Я дал команду разгружать грузовик и переносить рыбу в колхозные прорези, плавающие тут же.

– Акт составьте, – сказал я звеньевому, когда и он приблизился к нам. Козлин зажал голову руками и сел в мокрый песок на прыгающую волну.

– Не надо всё это, прокурор, – сказал он мне, когда я предложил подписать акт. – Мне что Хайсе докладывать?

– Так и расскажите.

Когда я возвратился к «запорожцу», ни автомобилей, ни мотоциклов не наблюдалось, «следопыт» ёрзал на сиденье за баранкой, молчал, прятал глаза.

– Козлин, чёрт его дери! – выругался он. – Как я его не заметил? Что творят, а?

– А вы, значит, с ним знакомы?

– Инструктор! Кто его не знает? – Бывшего редактора распирало. – Вот попался, так попался!

– Если я вас попрошу, Антон Семёнович, плёночку мне подарить, вы, надеюсь, возражать не будете? – прервал я его возмущения.

– Конечно. – Он полез за фотоаппаратом.

– Нет, – остановил я его, – сейчас приедем, времени ещё достаточно, вы её проявите и занесёте мне в прокуратуру.

– Да-да, – спохватился он и, торопясь, завёл мотор. – Конечно. Как я не подумал. У меня дома и проявитель, и фиксаж. Всё есть. Я быстренько.

Плёнку он мне принёс. Фотограф из него неказистый. Много солнца, кое-где выдержка не та. Но лица Козлина и других получились.

А вечером мне позвонили и срочно вызвали в областную прокуратуру.

Corpus delicti[25]

Люди охотно верят тому, чего желают.

И Косаревский и в особенности Свердлин отчаянно надеялись, что коллегия в управлении для их начальницы завершится благополучно, но, когда услыхали о полном триумфе, души их взвились на седьмое небо от восторга. Души этих мелких грешников и невинных волокитчиков каялись и мучились, ведь в случае разноса печальная участь ждала и их самих. Поэтому благостная весть с их подачи облетела весь райотдел задолго до того, как следующим утром майор Панова безмятежно ступила на порог своего кабинета.

Мало того, что Замазюкин из дежурки напугал, рявкнув на весь коридор: «Здравия желаю, Екатерина Михайловна!» – её «бандиты» сразили, выскочив из-за столов, как по команде, и, как на параде, вытянулись стрункой, чего никогда не бывало. Но и это было не всё. Она ахнула бы, но сдержалась. На её столе благоухали багровые розы в сверкающей вазе, а по кабинету плыл чарующий аромат, несвойственный и вредный милицейским заведениям.

– Спасибо, молодцы! – в тон ситуации вполне с серьёзным видом прошлась Панова сквозь мыслимый строй к своему столу. – Хороши в ученье. Посмотрим вас в бою!

– Рады стараться! – рванули басами молодцы в потолок и не ударили в грязь лицом: весь день, почти не отрываясь, провели в работе, дотошно, не мешая друг другу, допрашивали свидетелей, потерпевших, печатали документы – откуда всё взялось! У Косаревского-то понятно: он торопился завершить дело «санитаров», его и подшить, и пронумеровать, и опись сделать. Передавать надо было дело в управление Курасову – генерал наконец решение принял. А там, наверху, не любили, если снизу дела поступали к ним, оформленные кое-как, наспех, да с нарушениями. Зло стегали за промашки на каждом совещании. У Свердлина же само собой накопилось столько, что за неделю не разгрести, ему сам Бог велел не разгибать спины.

Пообедали все вместе в кабинете, и только тут Косаревский подскочил, словно пчелой ужаленный, обнаружив досадную прореху. В бумагах дела не хватало заключения дактилоскопистов. Постановление о назначении экспертизы грустило одиноко, а заключение экспертов – тю-тю. Косаревского заколотил нервный стресс, он с трудом дождался, когда приятель закончит допрашивать очередного свидетеля, когда тот выйдет, и только после этого встал и, привалившись спиной, плотно загородил собой вход в кабинет.

– Что-нибудь случилось? – встревожилась Панова.

– Нет заключения, – уставившись на Свердлина, произнёс тот.

– Там где-нибудь, смотри лучше, – беспечно хмыкнул Свердлин. – Сроду с тобой эксцессы.

– Почему это со мной? Ты же назначал экспертизу месяц… Нет! – Косаревский бросился к столу, поднял вверх бланк постановления. – Вот! Тобой выписано! Два месяца назад!..

Он подождал, чтобы народ насладился.

– Где результаты? Получал заключение?

– Да куда оно денется? Ну, допустим, получал.

– Как допустим? – вмешалась и Панова. – А если они нашли отпечатки? Если эксперты нашли отпечатки пальцев воров?

– Значит, не нашли. Я бы уже этих «санитаров» ваших к генералу лично доставил. Что вытаращились? Верную капитанскую звёздочку получил бы уже. Мне она сейчас как раз нужна. Я что, враг себе? Похож на дурака?

– Тебе не капитана присваивать!.. – заволновалась Панова. – Я у тебя последние эти сниму! Будешь рядовым бегать.

– Да что вы, ребята, в самом деле, всполошились? – Свердлин так и не понимал беспокойства коллег. – Погляди лучше, Андрюш, затёрлась где-нибудь бумажка эта чёртова.

– Бумажка чёртова?! – прорвал гнев Панову. – А ну, ищи сам, пинкертон[26] несчастный!

Свердлин и без её окрика бросился к столу Косаревского, схватил подшитое почти уголовное дело, начал лихорадочно листать, перетряхнул, подняв над столом – пусто.

– Нет, – растерянно поднял он глаза на приятеля. – Ты всё подшил?

– Всё! – зло выпалил тот.

– Я ещё в сейфе сейчас посмотрю. Было заключение. – Свердлин рванулся к своему сейфу, вывалил содержимое на пол. – И, кажется, пустое. Не нашли они там никаких отпечатков. Вернее, нашли, конечно, я сам отбирал… помогал отбирать пригодные для идентификации… На глаз пригодные… Но потом они не подошли… Не оказалось…

На Свердина больно было смотреть. Он копался в куче бумаг на полу, как полоумный археолог в развалинах раскопок.

– Да не долдонь ты, – хлопнул его по плечу Косаревский. – Успокойся! Вспомни хорошенько. Не суетись.

– Не нашли они пригодных отпечатков. Смазанными все оказались. Это же из квартиры потерпевших Багритовых! Второй эпизод! Первый эпизод в соседнем районе был. У Митрофанкина был первый разбой, а потом разбойное нападение у нас. Но Багритовы поздно заявили. Я сам выезжал. Там ничего не найти. А что найдёшь через неделю? Да и перетёрли посуду, убиралась хозяйка… Но я для порядка, чтобы они успокоились, – не зря же выезжал! Экспертов заставил попотеть, сам копался. Нашли кое-что. Больше для смеха. Нет, для дела, конечно. Несколько отпечатков. Пригодные пальчики! Но чьи? Воров? Может, и их. Скорее, конечно, хозяйские. Но взяли… Так что отпечатки изымались! Это точно.

– Чего ты мелешь? Совсем рассудка лишился? Заключение где? – напирал Косаревский.

– Нет заключения, ребята, – сел на пол возле кучи бумаг Свердлин. – Но было… Я помню.

– Ты пошевели мозгами. – Косаревский начал проявлять беспокойство за приятеля. – Куда тогда подевалось всё?

– А может быть, и не было? – тискал свою голову в руках Свердлин. – У меня в производстве все кражи нераскрытые. Звонят каждый день потерпевшие. С ума сойти можно. Им одно скажи – когда найдём? Голова кругом идёт! Я действительно ничего не помню. Я закрутился…

– Ну вот что, детка! – поднялась из-за своего стола Панова. – Беги-ка ты к экспертам. Ищи там заключение. Только чтобы начальник их не узнал. Я Корзухина знаю. Тот враз Максу всё доложит. Он – чёткий служака. Тогда уж точно не сносить тебе головы.

– Спасибо, Екатерина Михайловна, – вскочил с пола Свердлин. – Я быстро. Туда и сюда. Вы и моргнуть не успеете. У них заключение. А где ему быть? Я мигом.

И Свердлин умчался со скоростью курьерского поезда.

– А ведь было заключение, – когда шаги Свердлина стихли в коридоре, подошёл к окну Косаревский, успокаиваясь. – Было. Я вспоминаю. Он мне хвалился, что сам в шкафах у Багритовых копался, помогал экспертам отпечатки бандюг отыскивать. Перед девчонками Багритова рисовался. Ох, красавчик! Не уймётся никак! Мало ему дочки прокурорской!

– Не стоило бы это обсуждать, Андрей Иванович, – урезонила капитана Панова. – Тем более за глаза.

– А я и не собираюсь. – Косаревский хмыкнул. – Наш Ромео обивает их пороги.

– Не скажите.

– Да будет вам. Фирка мне, как на духу! Замучил своим влюблённым трёпом!

– Кстати, а почему Фиркой вы его кличете? Что за Фирка? Всё забываю вас спросить?

– Так он сам же себя так называет. А вы не замечали?

– Да нет как-то…

– Что вы? Заметьте. Перед обедом обычно. У него само собой вылетает постоянно: «Фирка есть хочет. Фирка есть хочет». Как попугай!

– При чём здесь Фирка? У него имя есть – Владимир Кузьмич.

– Это мать его так зовёт. Я спрашивал. Отец у них это… Из… В общем, бросил их или развелись. Он мало о нём рассказывает. Вроде как стесняется. Я не углублялся. Чего в душу лезть!

– Еврей, что ли? Так и скажите. Всё вокруг да около. Вы же следователь!

– А при чём тут следователь?

– Но вы же друг его?

– Друг? Откуда? Так. В близких, конечно, отношениях.

– Эх, мужики…

– Мужики – народ особый, Екатерина Михайловна. Чтобы нашу душу понять…

– Знаю. Как в хайямовский кувшин, надо в неё заглянуть, – махнула рукой Панова. – Только у Фирки, как вы зовёте Владимира Кузьмича, она неглубока.

– Я бы с выводами не поспешал, – сощурил глаза Косаревский. – А я каким выгляжу под вашим микроскопом?

– Вы?

– К примеру?

– Вы существо загадочное, успокойтесь. – Панова улыбнулась миролюбиво. – Я вас ещё не разгадала. Но я упорная, учтите.

– Интеллигентный вы человек, Екатерина Михайловна. Повезло нам с начальством.

– Радуйтесь.

– А что там с кувшином? Мимо ушей пролетело. Какой-то Хайям[27], да?

– Ну как же? Персидский повеса. Один из ваших классических представителей. Не знаете?

– Что-то вроде?… Где-то?…

Панова лукаво глянула на подчинённого, будто вспоминая, и продекламировала нараспев:

Когда ты для меня слепил из глины плоть,

Ты знал, что мне страстей своих не побороть;

Не ты ль тому виной, что жизнь моя греховна?

Скажи, за что же мне гореть в аду, Господь?

– Браво! – разинул рот от удивления сражённый наповал Косаревский. – Не ждал. Вот! Я не ошибся. Вы продолжаете нас удивлять своей культурой и проницательностью.

– Да уж какая тут проницательность! Бросьте, – перебила велеречивого следователя Панова. – Свердлин запутался в своих связях. Не до работы ему. Вот и заключение потерял.

– Это всё любовь, – осуждая, покачал головой Косаревский. – Это всё дочка…

– Напрасно вы. – Панова подпёрла рукой голову, посмотрела в окно. – Звонила мне не раз уже Анна Константиновна…

– Это кто?

– Мама девочки.

– Жена Игорушкина?

– Да. Спрашивала Владимира Кузьмича, а попала на меня. Телефон-то у нас один.

– Ну и что?

– Видно, перестал он у них бывать…

– Да что вы?

– Я к нему сунулась… про звонок-то. А он попросил в следующий раз сказать, что на происшествие ездил.

– Фирка?

– Владимир Кузьмич, – поправила Панова. – И я попрошу вас, Андрей Иванович, не зовите его так больше.

– Так он сам!

– Я вас очень прошу.

И они оба надолго замолчали. Панова ушла к начальству, Косаревский закопался в своих бумагах на столе. Рабочий день завершался тихо и покойно, как будто главное, что должно было случиться в этот, действительно впечатлительный день, произошло, и больше уже нечего ждать.

– Не было Свердлина? – возвратившись, спросила Панова.

– Забуксовал наш коллега, – буркнул Косаревский от стола, не поднимая головы. – Да вы не волнуйтесь, Екатерина Михайловна, принесёт он заключение.

– Я не волнуюсь.

– В зубах принесёт. У Фир… – заикнулся и смолк, поправился Косаревский, – наш Владимир Кузьмич кого хочешь достанет при желании.

Панова не ответила. Так они прождали, занимаясь каждый своим, ещё с час. Давно пора было расходиться. Они не разговаривали и не собирались. Успокаивался народ в райотделе, затихала жизнь. Поздний вечер темнотой напоминал о себе в чёрных окнах. Зажгли свет на улице. Они не зажигали. Вдруг зашумели в коридоре, и дверь распахнулась. На пороге сиял пропавший.

– Ты чего? – рванулся к приятелю Косаревский. – Совесть есть?

Зажгли свет. Свердлин сразу наполнил кабинет гвалтом, шумом, суетой. Твердил о разном, только не о том, ради чего умчался. Поставил на стол сумку цветную, чуждую своей пестротой в служебной обстановке, извлёк красную большую коробку конфет, бутылку шампанского и ещё что-то, которым начал нелепо размахивать над собой.

– Вы видели! – чуть не приплясывал он. – Вы это видели? Чудо!

Косаревский попытался достать, дотянуться, вырвать у него из рук, но, маленький, толстоватый и неуклюжий, он зря старался, не получалось. Высокий и красивый Свердлин был ему не по зубам.

– Свердлин! – не выдержала Панова. – Что за пляску вы устроили? Что принесли? И вообще, что происходит?

– Как что?

– Я вас спрашиваю? Шампанское! Конфеты! Что это?

– Праздник, Екатерина Михайловна! У нас праздник. Вы это видели? – И он показал, что было у него в руках.

– Книжка, – поморщившись, отвёл нос Косаревский.

– Не книжка, а Торвальд[28]! Великий Торвальд! Как не стыдно! – заорал Свердлин.

– Ну Торвальд. Что Торвальд? – Косаревского трудно было пронять, он сел за свой стол, но с шампанского взгляд не сводил. – Чем его закусывать?

– Вот, Екатерина Михайловна, полюбуйтесь на него. – Свердлин по-настоящему возмутился. – Ваш преуспевающий следователь! Ваш!.. – Он задохнулся от чувств. – А мне досталось по дешёвке. Почти даром. Завидуйте! Теперь мне никакие «санитары» нипочём. С Торвальдом теперь я их всех!..

– Владимир Кузьмич, а где заключение? – сухо спросила Панова.

– Заключение?

– Ну да. Заключение. Вас куда посылали?

Свердлин молчал, раздумывая или вспоминая.

– Ну-ка, кончайте вакханалию! – посуровела Панова. – Присаживайтесь ко мне. Да, да. За мой стол. Я вас слушаю.

Свердлин грустно посмотрел на Косаревского, тот отвернулся, Свердлин присел на стул.

– Да от вас пахнет! – вскинула на него глаза Панова. – Никак выпивши?

– Ни в одном глазу! – отдёрнул голову Свердлин. – Встретил воспитанников Майкиных. Этих?… Наших друзей из Африки. У них репетиции в разгаре. Гоголя вовсю шпарят. Меня зовут. Я тоже вас позову, Екатерина Михайловна. Я вас не забуду. Эта коллегия!.. Вы благородно поступили. Я добро помню! Праздник у нас… У них тоже праздник. Ну, по сто граммов. Они пьют почище нас, Андрюш. Почище. А заключение тут. Как же? Нашлось.

– Давайте сюда заключение.

– Я щас.

– Давайте, давайте. Я с вами ещё разберусь. Ваше счастье, что рабочий день кончился. Посмотрите на него. Нечего сказать! Голубчик!

– По случаю, так сказать, всеобщей нашей победы…

– Это что за победа-то? – подал голос и Косаревский, удивляясь приятелю.

– Как, Андрюша? На коллегии Максинов нас не ругал? Не ругал. Дело, слава богу, Сараскину передаём, бандитов этих «санитаров» треклятых, пусть Курасов теперь ловит. Два? Ну… африканцы не в счёт… Вот по этому поводу, значит, конфетки, шампанское… Да! И Торвальд! Я разве не сказал?

– А заключение-то взял? – не дождавшись главного, напомнил Косаревский.

– Заключение – это как раз три!

– Читал?

– Чего?

– Читал заключение-то? – Косаревский не выдержал, сам полез в пёструю сумку, достал папку с бумагами, начал листать. – Что с отпечатками? Пригодны для идентификации?

– Андрюша, дружок, ну что ты, право. – Свердлин погрустнел. – Ну при чём здесь это? У нас такие события! Мы после этой коллегии, я бы сказал, впервые поняли, кто мы такие. Я не думал…

– Что ты понял? – не расслышал Косаревский, читая про себя бумаги, и вдруг взмахнул рукой, брызнул радостной улыбкой на Панову. – Екатерина Михайловна! Есть пальчики!

– Что? – Панову тоже подбросило со стула. – Нашли?

– Есть! Пригодные для поиска! И не только!

– Да что же? Читайте! – Панова едва ни вырывала бумаги у следователя. – Неужели повезло?

– Точно! – Косаревский ликовал. – Пальчики чужие! Никому из жильцов квартиры не принадлежат! Бандюг отпечатки.

– Первый след, – не села – упала на стул Панова, – ну наконец-то! Ты у нас счастливчик просто, Владимир Кузьмич!

– Везёт дуракам, – бросил перед ней на стол бумаги Косаревский. – А отметить это дело надо.

Невинный порок

Порохов терял терпение. Подобного с ним не случалось. Он умел ждать своего. Прослеживал ситуацию. Не дёргался, выжидал время. И оно наступало – он действовал.

Но с Ксенией не срабатывало.

Понять её логику ему не удавалось. Он чуял – здесь что-то другое. Может быть, из области подсознательного. Или даже иррациональное. Ксения как замкнулась с того случая на стадионе, так не отходила, словно сомнамбула, она не реагировала на все его поступки, слова, попытки объясниться, сблизиться. Даже отдавалась ему, будто во сне: без слов, без чувств, без желаний. Он приметил это ещё со свадьбы, когда появился перед ней внезапно на мотоцикле, сказал «садись» и умчал. А на днях его всколыхнуло: он заметил, что Ксения стала попивать. Утром до обеда ещё ничего, он целовал её, спящую, уходил по своим делам, а возвращался – она млела, попахивала спиртным и старалась не попадаться на глаза, уходила спать или прикидывалась уже спящей.

Тогда он решил её поймать и, вернувшись раньше обычного, застал с коньяком.

Он открыл дверь своим ключом, чтобы не спугнуть. Заглянул из прихожей. Ксения лежала с фужером на диване полуобнажённая, терзала, рвала душу тягучая заунывная мелодия.

– Опять хандра? – зашёл он к ней в зал, не снимая обуви, пахнущий улицей, дорожной пылью, машинной гарью.

Она вздрогнула поначалу, но, не меняя позы, продолжала лежать, не шевелясь, не подавая голоса.

– Кайф ловишь? – Он взял с пола у дивана бутылку, нашёл в шкафу фужер, налил себе. – Что ж без меня?

Ксения молчала, глядела на него, но не видела, как сквозь прозрачное стекло.

Он плеснул ей в фужер.

– За что пьём?

Она слабо улыбнулась своим мыслям:

– За любовь?

Ксения ждала от него всякого, но, видимо, не этого вопроса, и в глазах её мелькнул интерес.

Порохов помнил этот взгляд, как в первый раз, когда увидел её, проезжая мимо по стадиону. Ксения была ужасно красива. Ещё пацаном, в детстве, он видел точно такую же на порнографических картах, которыми играли у них дома взрослые мужики с отцом. Он стоял за спиной отца и подглядывал, когда она вскинула на него голову с карты в колоде. Голая. Русоволосая. На коленях с выгнутой спиной. И огромные печальные глаза. Как с иконы. После, когда отец уснул в пьяном угаре, он рылся в его одежде, искал в карманах карты, но тот или спрятал их от пацанвы, или унесли дружки. Всю ночь не спал – с той карты на него глянули глаза матери, недавно умершей.

– За любовь? – повторил он.

Ксения молчала.

– Порушенную?

– Да! – с вызовом ответила она и, не дожидаясь, выпила первой всё содержимое фужера.

– Ну вот, заговорила, – выпил своё и Порохов. – А теперь собирайся.

– Назад повезёшь?

– Увидишь, – зло ответил он и шагнул к двери, но на пороге обернулся. – Десять минут тебе. На всё. Жду у подъезда.

Она не спрашивала больше ничего, он вышел, она принялась одеваться.

Там, на даче, когда подъехали, у Хамзи вовсю кипела работа. Подбежал к «Волге» взмокший, с улыбкой во всю веснушчатую физиономию Тимоня, распахнул ей дверцу, раскланялся, дурачась.

– Просим, хозяйка!

– Веди, – кивнул ему небрежно Порохов, как будто в гостях.

Хамзя, командующий парадом, стоял на крылечке у раскрытой в домик двери, серьёзный, как и положено старшему, перед ней склонил почтительно голову.

– Салам!

Она пьяно, ничего не понимая, улыбалась, но игру приняла, держалась царственно.

– Покажи, Тимоня! – Порохов, сохраняя роль, держался сзади, подсказывал, как читал сценарий.

– Вот это шпаклёвка, – силился быть серьёзным, Тимоня указал на большущий чан, стоящий на деревянном грубом столе, поднял крышку, заглянул. – Будете дегустировать?

– Пошёл вон! – нахмурился на него Порохов и кивнул татарину в расписной яркой рубахе. – Хамзя?

– Чёрный икра. – Перехватив крышку у Тимони и бережно накрыв ею чан, командующий парадом поклонился Ксении. – Осетрушка.

– Как будто другая есть, – махнул рукой развенчанный герой и отошёл в сторону, закурил.

– Второй партия, Эдуард Михалыч, – повернулся от Ксении к Порохову татарин. – Двадцать два кил.

– Перевешивали? – посерьёзнел Порохов.

– Обижаешь, шеф, – огрызнулся Тимоня.

– Не лезь! – одёрнул его Порохов.

– Как же, – подтвердил Хамзя. – Сам весь дежурил. Всё, как в аптека.

– В аптеке, татарин! – не унимался Тимоня.

– Какой разница, – подразнил его татарин.

– Уймись! – осадил и Порохов любимчика, и тот притих.

– А первая партия на сколько? – снова спросил Порохов, впившись в татарина цепким взглядом.

– Первый маленький совсем.

– Сколько?

– Сдох Хабиба, – осклабился Тимоня, – другого добытчика нам искать придётся.

– Заткнись, тебе говорят! – рявкнул Порохов и сжал руку в кулак; Тимоня влип в стенку.

– Всего десять кил. – Хамзя виновато опустил голову.

– Сделали?

Хамзя закивал.

– Покажи ей, что получилось.

Татарин повёл трезвеющую на глазах Ксению в другую комнату – закуток, где белела в стене сверху до пола холодильная камера. Открыл дверцу, нутро камеры завораживало стеклянным пугающим содержимым: на многочисленных нестандартных полках мельтешили синими этикетками изящные баночки с бросающимися в глаза надписями.

– Кавиар, – прошептала Ксения.

– Как в аптека, – усмехнулся и поцокал языком татарин. – Одна к одна. На комбинат плохой. У нас лучша.

– Фирма! – подал голос Тимоня.

– Где остальная братва? – допытывался Порохов.

– Перекур, Эдуард Михалыч. Только кончиль.

– Рубин там?

– Там, там.

– Иди, скажи ему, чтобы ждал меня. Я освобожусь, подгребу.

Татарин вышел на двор.

– А ты двигай сюда, – позвал Порохов Тимоню.

Тот, собираясь уже поспешать за татарином на выход, лихо развернулся и, словно верный пёс, рванулся к хозяину.

– Соображаешь? – Порохов закурил, протянул сигарету Ксении, та взяла, прикурив, затянулась.

– Твой бизнес?

Она не удивилась внешне, чего Порохов не ожидал, не выскакивала с вопросами, не ахала, и это его привлекало к ней ещё сильней.

– А на что жить, – ответил он.

Она кивнула, пожала плечами, не докурив, выбросила щелчком сигарету под ноги Тимоне, тот бросился топтать.

– Спалишь, – невесело пошутил Порохов.

– А тебе жалко?

– На что жить? – опять повторил он, и самому не понравилось, он сплюнул.

– Вы, мужики – добытчики, – криво улыбнулась она.

– Пока получается. – Порохов, похоже, даже засмущался.

– Пока?

– А там видно будет. – Он злился на себя, разговор получался нелепым, не по его задумкам, она перехватила инициативу, он не заметил даже, как и когда это произошло.

Он замолчал, докуривал сигарету, топтался на месте, она без любопытства огляделась.

– Я зря не рискую, – зачем-то сказал он, будто оправдывался перед ней, чего не делал никогда. – А потом отдых прекрасный! Одесса, Киев, Ростов…

– А Магадан?

– Не накликай!

– В Одессе море, – мечтательно зажмурила она глаза, распахнула руки, потянулась сладко.

– Тимоня вот… – улыбнулся Порохов любимчику, – скоро едет. Купаться будет.

– Точно, Эд? – вспыхнул Тимоня, бросился к Порохову обнимать. – Чего раньше молчал? Душу истерзал мне. Мы тут гадали с Рубиком, кого пошлёшь?

– С Рубиком?

– А с кем же?

– Смотри у меня! Трепач!

– Что ты, Эд! Да чтобы я!

– Ладно, ладно.

– Вот здорово, Эд! – не унимался Тимоня. – Неужели в Одессу?

– Уймись. Рано пока к хохлам. И опасно. В Баку повезёте.

– Там тоже море, – обласкала глазами Тимоню Ксения. – Я слыхала, ещё красивее, чем в Одессе.

– Столица азеров! – подпрыгнул от счастья Тимоня и, не зная, куда деваться от счастья, как ребёнок, ткнулся к Ксении.

– Значит, не была в Баку? – взглянул на неё и Порохов.

– Нет, – просто ответила она и глаза опустила под его снова крепнущим взглядом.

– Так езжай с ним.

– А можно?

Человек без лица

Арон Соломонович тихо схоронил Лёвика. Долго ждал. Быстро закопали. И недорого обошлось. Всё бы ничего. С трупом вот мороку устроили в экспертизе. Патологоанатом тянул, мучился с заключением, объяснял дотошному Арону, плевался: вопросов следователь понаставил кучу, на двух листах накатал, будто он не эксперт, а царь-бог, на всё про всё ответы должен знать.

Арон Соломонович тоже эксперта начал пытать, тот хмуро сплюнул, поморщился, как от зубной боли, побежал от него, словно от чумного.

– Отчего же, любезный? – крикнул старый Арон. – Я не просто так. Я заплачу.

– Тайна следствия, – отмахнулся тот, – к следователю, к следователю все проблемы, папаша.

Так Арон Соломонович ничего толком не узнал про Лёвика, а следователь ещё и премудрым оказался, ни в какую не согласился признавать его близким родственником, выпросил адрес старшего брата умершего, который, хотя и еврей, а на Чукотке оказался. Странное совпадение: тоже, как и Лёвик, всю свою жизнь с золотом связал, только Лёвик – на Юге в ломбарде, а тот – на лютом Севере инженером прииска.

Но труп взять разрешение Арону Соломоновичу выдали: приедет брат – не приедет, а хоронить кому-то надо, труп не живой – ждать не может.

Схоронил Лёвика Арон Соломонович честь по чести. Попечалился, как положено, даже чуть всплакнул. Лёвик безобидный, слушался его, старого Арона. Но не до этого уже было Арону. Страшился Арон и на улицу выходить, и дома сидеть. Страшила ужасная догадка. Следующая очередь – его!

Арон сунулся туда, сунулся сюда. Кто на его деликатные вопросы ответит? Да и стыдно их задавать. Не каждого спросишь. Вроде как и опасно. Арон бы их и не задавал, но тот человек, который был ему нужен, будто запамятовал про него, не искал, сам не появлялся, не подавал условных знаков о встрече. А без него Арон не мог ничего поделать сам. Если идти в милицию – верная крышка! Поздно Арону в его возрасте лезть на рожон. Верный срок в лагерях. А старый Арон ещё должен пожить!..

Размышляя так и страдая невыносимо, Арон Соломонович нашёл временное спасение – подселился к Виолетте Карловне, дряхлой старушке, бывшей учительнице ещё маленького Лёвика, когда-то давала уроки музыки на пианино. Теперь сама уже не ходила, больше сидела в кресле-качалке, но Лёвушку помнила и на его похороны прислала свою соседку, которая за ней приглядывала. Та тоже была полной развалюхой, но от своей немощной кошёлки заметно отличалась – от неё был ещё толк. Арон скоро оценил эти достоинства: на Татар-базар она бегала каждое утро – там дешевле остальных рынков и за газеткой ему не забывала никогда заглянуть в киоск, к тому же неизвестно откуда знала все новости, а вечерами им с Виолеттой Карловной устраивала настоящий «голубой огонёк» без всякого телевизора, который, конечно, они смотрели бы, но ящик безнадёжно сломался сам собой. Двух старушек свела нужда и одиночество, втроём, с появлением Арона Соломоновича, им вместе стало теплее и даже беспечнее.

Так что, примостившись после похорон возле этих «двух живописных развалин», как про себя окрестил женщин седовласый, но вполне сохранившийся Мизонбах, Арон Соломонович слегка успокоился. Но опять ненадолго. Решив свои «болячки», он совершенно растерялся, забыл про главное, разум совсем отбило после ужасной гибели бедного Лёвика. Арона Соломоновича ужалила тайная мысль – его же не найдёт теперь и тот, с кем он сам жаждет встречи! Кого дожидался и Лёвик! Но, увы, дождался другого, врага!..

От кого же тогда он теперь прячется?

Арон Соломонович даже вздрогнул от прояснения мозгов: трясся, трясся от страха, прятался, прятался и сам себя загнал в ловушку! Старый дурень!

И он нанял мальчишку со двора, где раньше проживал, чтобы дежурил и высматривал прохожих или чужаков, интересующихся им, старым евреем Ароном. Объяснил, что надо, как следить, что спрашивать. Сунул пацану рубль для начала. Огромные деньги для мальца! Сам Арон в его годы даже у Покровов[29] столько не зарабатывал! Смышлёный не по годам пацан тут же попросил накинуть до трёх. В месяц. Это уже целое состояние! Арон тут же вменил ему в обязанности поглядывать за его квартирой. Дорого, но куда денешься от этих молодых мошенников! Арон щёлкнул рыжего зяблика по носу длинным тонким пальцем, и на том сошлись.

По времени Арон чуял – его уже давненько должны были разыскивать. Другое дело – у него сообщить этим людям ничего положительного не было, наоборот, только печальное и трагическое насчёт Лёвика. Он и сам не прочь был никогда не встречаться и не искать встречи. Но с этими людьми так нельзя. Вроде с виду, конечно, интеллигентный и культурный народ, но попробуй обидь или не сдержи слова – и верный нож в спину. Как с Лёвиком. Но с ним, конечно, другое дело. Хотя какая разница? Смерть – о ней только в гробу и не думаешь.

«Нет, Арон Соломонович Мизонбах ещё поживёт, – размышлял старый Арон. – Ещё рано. Виолетта Карловна вон с его появлением шевелиться начала и каждое утро будто наводит на него свой лорнет, тревожно спрашивает: „Как там наш молодец, досточтимый Арон Соломонович? Как настроение? Как спалось? И соперница, её соседка Лизавета, наливая ему чаю с молоком в зелёную чашку, подкладывала, лукаво щурясь, уже три кусочка сахара, а не один, как на первых порах… Так что ещё рано! Ещё рано старого Арона списывать со счетов!..“»

«Зяблик» тоже прилежно отрабатывает оттяпанные у него деньги, докладывает каждый вечер о всех событиях в их дворе. Арон Соломонович требует от него подробностей, въедлив до мелочей. Для Арона каждый пустяк, каждая деталька – важный знак.

И вот «зяблик» наконец принёс весть. С ним желают встретиться.

Арон Соломонович внимательно выслушал мальчишку, проверил только ему одному памятными вопросами и впал в полное уныние и тревогу. Ему назначал встречу не тот человек, которого он знал и ждал.

Ловушка?

Его было кому ловить. Ему было кого бояться. И всё-таки он пойдёт на встречу! Выбора не было. Но он не загнанная дичь, не перепуганный до смерти его племянник! Старый Арон знал, как поступить. Он загодя, с вечера останется ночевать в старой своей квартире! Он подготовится к встрече неизвестных гостей! Пусть сунутся!

Арон Соломонович извинился перед женщинами, поблагодарил за приют, за ласку, сославшись на неотложные заботы. Попросил любезную Виолетту Карловну, чтобы послезавтра наутро, если сам не явится, послала Лизавету навестить его, проведать и помочь по хозяйству – дела могут появиться. А у него, кроме них, теперь на этой грешной земле никого нет. И распрощался, расцеловавшись с обеими. Те всполошились – что так помпезно и надолго ли? Он с грустью улыбнулся – как Бог даст.

Добравшись к себе, весь день тщательно готовился к встрече. Даже редкую мебель в комнате расставил по-иному, поднатужившись: в центре и напротив двери – кресло для себя, перед креслом стул – для гостя. У кресла незамеченным для первого взгляда пристроил себе одноствольное ружьё. Другого у него не было. Да и это неизвестно по какой причине сохранилось. От него раритетом больше веяло, нежели огнестрельным оружием. Но оно стреляло, и это было теперь главным достоинством. Годилось для одного выстрела. Второго выстрела или не понадобится, или не позволят ему произвести…

Потом начал искать, чем прикрыть приклад ружья, тот выпирал. Придумал – с книжкой сядет. Лампу пристроил так, чтобы свет на стул, гостю в глаза падал. Пусть слепит. А самому в тени оставаться. Из книжек лучших, как ни лазил, не нашёл ничего, кроме толстого «Справочника практического врача» за пятьдесят пятый год и ещё толще – «Кулинарии», тоже почти тридцатилетней давности. Вспомнил свою заботливую хлопотушку Фаню, чуть слёзы на глаза не навернулись, выбрал «Кулинарию», начал пристраивать её к креслу, не получалось – тяжела. С таким объёмистым томом в одной руке другой ружья не только не вскинуть быстро, но и не поднять, чтобы выстрелить, если придётся. В сердцах книжку выбросил. Задумался, раздосадованный, в кресле пригрелся и заснул.

Так всю ночь с открытой настежь дверью и проспал беспечно. Даже сна не приснилось, словно младенец. Открыл глаза оттого, что лучик солнца, пробравшись в окошко, совсем уж разыгрался на его лице. Нос защекотало, он чихнул и вздрогнул. Кошку разбудил, свернувшуюся у него на коленях. С полгода как приблудилась у него, так без имени и жила. Мыкалась, видно, без него, пока он у Виолетты Карловны прятался, прохлаждался. А пришёл, голодная, у хозяина на коленях успокоилась. Он поднялся её кормить, споткнулся о толстый том «Кулинарии» на полу, увидел напротив стул, обернулся на ружьё и только сейчас, всё вспомнив, по-настоящему перепугался. Сколько времени-то? Встреча назначена на ранний час!

Часы показывали восемь утра. У него ещё было время. Совсем немного, но было. Арон остановил взгляд на книжке, валявшейся на полу. Поморщился. Схватил полотенце, попавшееся под руку. Откуда оно здесь? Что он с ним делал? Перевязал голову под самый подбородок с затылка. Больше ничего не придумал. Пусть гадает, будто у него зуб болит! А хвоста полотенца хватило, чтобы сверху прикрыть приклад ружья. Нелепо? Смешно? Лучше смешно, чем потом жалеть. Внимание гостя на первых порах отвлечёт эта чудаковатая повязка. А первые минуты для встречи незнакомых людей самые ответственные. Он, старый Арон, в этом не сомневался.

И затих в кресле, успокоился после всех приготовлений и маленьких хитростей. Больше времени не оставалось. Будь, что будет!

Гость не опоздал. Заскрипели под ногами доски иссохшего старого пола, подняла голову кошка у Арона на коленях, снова взобраться успела, соскучилась по хозяину.

– Здравствуйте! – вошёл в комнату гость. – Извините, что я так… Не пугайтесь.

Он коснулся своей головы, на которой до самого рта прятала лицо чёрная шапочка с дырами для глаз. Арона, перепугавшегося поначалу, удивил дорогой чёрный костюм на незнакомце. В элегантности тому нельзя было отказать.

– Присаживайтесь, – ничего другого не нашёл вымолвить Арон Соломонович, придя в себя и позабыв про всё.

– Ружьё-то не понадобится. – Не садясь, незнакомец зашёл за спину Мизонбаха, выхватил из-под кресла одностволку, полюбовался, переломил, вынул патрон и аккуратно убрал всё на кровать.

– Древнее у вас оружие. – Он оглядел комнату, сел на стул, закинул ногу на ногу. – Но красивое. И мебель под стать. Царских времён?

– Жены приданое. Фаня у меня, знаете ли…

– Из дворян?

– Что вы! Наши, советские времена…

– Да…

– Вы читали?…

– Слышал.

– Уж и не верится, что всё это было…

– А мы с вами видимся впервые.

– Да, да, впервые… Ваш коллега… э-э-э… Который передал мне…

– Он болен. Мне, так сказать, поручено…

– А у нас ведь горе. – Арон Соломонович опередил, уловив замешательство гостя. – Лёвик наш от нас ушёл…

– Лёвик?

– Да, да, – закивал головой старый Арон.

– Жучок?

– Мой племянник.

– Как? А мы ждём – не дождёмся! По договорённости все сроки прошли. Что произошло? Под машину угодил?

– Убили.

– Как!

– Кошмарное убийство, – покачал головой Арон Соломонович. – А разве в газетах не читали?

– Что? Какие газеты?

– Да-да, вы правы. Какие газеты… Схоронил я Лёвика. Льва Гольдбермана! И кто бы слезу уронил на кладбище! Никого. Один я. Старый немощный еврей.

– Примите мои соболезнования.

– Благодарю вас.

– Но что же случилось? Кто?

– Я вам сейчас всё расскажу. Всё, что знаю. Но кто мне расскажет всю правду? Я был в экспертизе. Что вы? Им не до меня. Им не до наших бед! У них нет своих детей! Чёрствый народ! Простите меня, какой там грубый, невежественный, бессердечный персонал! Они врачи? Скажите мне? Вот вы, вы знаете. Скажите мне, разве так можно?

– Кто его убил?

Арон Соломонович выговорился, выпалил всё, что в нём накопилось за время, прошедшее со смерти Лёвика, потом поднял глаза на гостя, не понимая его.

– Вы меня спрашиваете?

– Извините.

– Насчёт ваших вещей… ценностей… не беспокойтесь, – вспомнил Арон. – Всё в целости и сохранности. Только желающих приобрести не оказалось. Слишком дорогие предметы. Но Лёвик успел мне всё передать. Принёс сам. До того… как они его убили.

Арон Соломонович сунулся в кресло под собой, извлёк свёрток, развернул, протянул гостю величественный нательный крест на золотой цепи.

– Всё тут. Он успел.

– Как же случилось? – незнакомец принял крест, не разглядывая, завернул, сунул свёрток во внутренний карман костюма.

– Как случилось? – повторил гость нетерпеливо.

– Кто же мне это расскажет? – Арон горько вздохнул. – Лёвика нет. Жил он один, вы знаете. А следователю не до нас. Я ведь, оказывается, даже не родственник Лёвику. Это ж надо подумать! Я, родной дядя!

– Что вам известно? – перебил незнакомец.

– Что мне может быть известно…

– Ну как же? Вы там были. Хоронили. Что народ говорил?

– Вы думаете, народ знает больше, чем старый Арон?

– И всё же?

И мудрый Арон поведал гостю всё, что слышал, видел и о чём догадывался.

– Одно, согласитесь со мной, ясно, как белый день, – тяжко вздохнул он, завершая свою историю, – убийцы хорошо знали, где жил племянник, знали про эту драгоценность, которую вы нам доверили с Лёвиком. И следили за ним. Он мне рассказывал.

– Следили?

– Да. Когда Лёвик должен был показать этот предмет, – Арон кивнул на внутренний карман и даже пальчиком ткнул для пущей верности в костюм гостя, – этот предмет, кхе, кхе! Показать покупателю… он в магазин забежал. Так, по глупости. За табаком. Бог надоумил. Рыжий от него-то и шарахнулся.

– Рыжий?

– С коронкой на зубах.

– Фикса?

– Из жёлтого металла. Лёвик так перепугался, что позабыл, куда спешил. Бежать бросился.

– Значит, следили за ним?

– Лёвик боялся спать. А я, старый дурень, ему таблетки посоветовал. От бессонницы…

– Кто же следил?

– Ну что вы в самом деле? Конечно, не органы. Эти же… убийцы!

– Да-да. – Незнакомец схватился за голову, забывшись, едва не сорвал с себя шапочку.

– Запарились? – тоже забывшись, посочувствовал Арон Соломонович, но спохватился и испугался.

– Мне пора уходить, – качнул головой гость. – Да, ещё. Чуть не забыл. Мои товарищи сдавали вам не только этот предмет. Там было ещё и ожерелье. Где оно?

– Лёвик не виноват! – выпалил Арон и не сдержался, заплакал. – Он заплатил за ожерелье своей молодой жизнью! Может быть?… Конечно! Его из-за этого так жестоко били. Я видел его лицо! Если бы вам привелось! На теле, не только на его лице, не было живого места! Они мучили его! А что он мог сделать? Бедный мальчик! Он совершенно не развит физически. Что он мог?

– Ожерелье украли убийцы?

– Нет! Нет! Лёвик его защитил!

– Что?

– Лёвик спас его. Ради вас.

– Тогда где оно?

– Его забрали органы. Нашли в тайнике. Под окном. Когда обыскивали комнату с трупом. Бедный Лёвик!

– Ладно, отец. Крепись, – поднялся незнакомец. – Я скажу своим. У нас нет претензий.

– Что же будет? Я был в милиции. В прокуратуре. Они молчат. Но я знаю, они никого не найдут. Не первый раз. Как я несчастлив!

– Я их сам найду!

И гость ушёл, лишь заскрипели под его тяжёлыми ногами половицы.

Райские яблочки

– Можно к вам? – Опоздавший, не дожидаясь ответа, слегка подтолкнул Ковшова, прижал ему коленки и, протиснувшись, плюхнулся, успокоился рядом в красном кресле второго ряда.

– Сергеич! Там только для кандидатов и членов райкома! – шепнул кто-то сзади опоздавшему, но тот отмахнулся и спросил Ковшова.

– Давно начали?

– Минут семь назад.

– Застряли по дороге. Грязища – ноги не вытащить, не то чтобы машине проехать. Дождь поливает, как из ведра. И не лето совсем, похоже, осень началась. А до осени ещё…

Всё это он выговорил неторопливо, не суетясь, удобнее устраиваясь в кресле, потом завертел журнал «Огонёк» в руках, футляр с очками вынул, совсем не обращая внимания на президиум и докладчика на трибуне.

– Как пёс, промок! Говорила мне Серафима Макаровна – возьми зонт; опять она права, а я в воде весь.

Кто такая Серафима, Ковшов услышать не успел, так как опоздавший тряхнул богатой густыми волосами головой и обдал его и рядом сидящих мелкими влажными брызгами, чем вызвал тихий смех и лёгкий гвалт; докладчик смутился и споткнулся, а в президиуме поднялся энергичного вида молодец, грозно оглядел зал, метнул молнию в их сторону и назидательно бросил:

– Неронов! Борис Сергеевич! Мало что опоздали, вы ещё мешаете работать активу. Не за этим мы вас собрали.

– Схватил! Досталось! Успел! – понёсся к опоздавшему сочувствующий шёпот из ближних рядов. – Готовься, Сергеич! Отчитываться подымут.

Неронов, не обращая особого внимания на замечание со сцены, подмигивая, кивал своим соседям, здороваясь со знакомыми. Наткнувшись на изучающий взгляд Ковшова, открыл перед собой на коленях «Огонёк» и затих. Как белая ворона, этот деревенский франт выделялся среди присутствующих: секретарей партийных организаций, председателей колхозов, директоров совхозов – районных активистов. Все сплошь в тёмном, в резиновых, кирзовых, кожаных сапогах, некоторые не сняли в зале и штормовок; этот, как гость с Кавказа, весь светлый, в легкомысленном молочного цвета костюмчике, при белой, распахнутой на груди рубахе без галстука и в ярких жёлтых штиблетах. Особенно бросались в глаза импортные штиблеты с мелкими дырочками; Ковшов как-то сразу зауважал соседа и проникся к нему симпатией – отважиться на эту фантазию в такую погоду мог исключительный мужик, не испугавшийся не только ненастья, но и грозной Серафимы.

– Хайсы нет, что ли? – толкнул между тем его локтем сосед и сунул леденец в пёстрой обёртке.

– Хайсы? – переспросил Ковшов, не взяв конфетку.

– Нет Имангалиевича, – ответил сзади важный толстяк и протянул руку за леденцом. – Позже будет. Подъедет к самому главному, когда разборки начнутся. Говорят, Боронин вызвал.

– Опять?

– Снова. Тебе в прошлый раз не досталось?

– А я отдыхал.

– Ты всё успеваешь, Сергеич. И как тебе удаётся? Лето в разгаре, уборка, а ты в отпуске?

– Уметь надо. Мудрое руководство.

– У тебя Денисов есть. За его спиной хоть совсем не работай…

– У меня почки, Василий Иванович. Забыл? И лёгкие. Вон, курить запретили, как дитё малое, леденцами снабдила Серафима, – пожаловался сосед. – Нахлебался воды в Ессентуках.

– Ты что же, Серафиму с собой брал? – Толстяк хмыкнул. – Со своим самоваром?…

– Осточертели эти сульфаты – фосфаты! Все – водочку, а она мне леденцов. Сюда вон привёз, остались, угощайтесь – сосед протянул назад горсть конфет.

За конфетами потянулось несколько рук.

Из президиума на них зашикали, молодец, который один раз уже вставал по их души, демонстративно отвернулся, будто не замечая.

Сосед на минуту затих, углубился в «Огонёк», но терпения его на большее не хватило и он, забывшись, снова сунул леденец Ковшову. Тот покачал головой.

– Вы наш новый прокурор?

Ковшов кивнул.

– Как это вам удалось Козлика ущучить?

– Что?

– Инструктора райкома?

Ковшов внимательно вгляделся в соседа, не таким уж легкомысленным тот оказался.

Про случившееся на рыбацкой тоне его ещё не расспрашивал никто, даже Поспелов помалкивал, хотя чувствовалось – уже доложили, «как прокурор поймал жуликов». Вызывали Ковшова и в прокуратуру области, но сам Сугарлиев молчал, будто ничего не произошло. И Ковшов ждал его вопросов и вызова в райком.

– Я Неронов, директор областной автобазы. Будем знакомы. – Сосед протянул руку. – А кресло я занял своё. Заметили? Никто сюда не садится. Знают. Я всегда с краю сижу. Быстрее убежать можно, как заканчиваются такие посиделки.

Ковшов пожал плечами.

– А вы сели в кресло нашего авторитета. – Неронов ткнул назад пальцем в того, с кем всё время болтал. – Василий Иванович Митин. Председатель самого могучего колхоза в районе. Познакомить?

– Спасибо. Потом. Давайте всё-таки послушаем.

– А чего слушать-то?

– Доклад.

– Они у них один к одному.

– Тебе бы наши заботы, Сергеич, – вмешался в их тихий разговор председатель колхоза, место которого занял Ковшов.

– А чего?

– Твои орлы километры на колёса мотают, а у нас то надои, то заморозки.

– Хочешь анекдот, Василий Иванович?

– Опять про нас?

– Новый!

– Давай, – огорчился тот. – Не привыкать. Над нами, крестьянами, кто только ни смеётся.

– Ладно, не прибедняйся. Грудь-то в орденах!

– Их бы на мясо сменять да на молоко. А железками этими только греметь да ворон пугать. Что с анекдотом-то?

– По анекдоту соскучился? Ну слушай, – хмыкнул Неронов. – Заседание идёт. Председатель колхоза вроде тебя, весь в медалях и почётными грамотами стены увешал, ведёт правление. Вопрос один – фанеру наконец привезли. Всем надо, а фанеры – машина одна. Встаёт зоотехник: мне дай, председатель! Коровы в дерьме по колено стоят. Крыш нет в коровниках. Встаёт ветврач: дай мне! Телята под открытым небом. Замёрзнут зимой. Птичница орёт: куры дохнут! Без навеса не несутся! Задумался отец, а парторг ему подсказывает: Семёныч, отдай фанеру в стройцех. Сделаем из неё аэроплан и улетим из этого колхоза к едрёне матери!

Сзади и поблизости прыснули смехом, докладчик начал заикаться, замирать в паузах, молодец в президиуме дёрнулся и, сурово взглянув в зал, схватился за карандаш стучать, но остановился. Из-за занавеси на сцене к президиуму вышел кривоногий и низенький с сединой в голове крепыш и, переваливаясь с ноги на ногу, заковылял к столу.

– Сугарлиев! – Притих враз зал, все уставились на первого секретаря райкома.

Докладчик совсем замолчал, дожидался, что ему прикажут. Молодец поднялся, пропустил к столу президиума первого секретаря, тот тяжело сел, спросил что-то у рядом потеснившегося председателя райисполкома Котина. Тот ритмично закивал головой, отвечая. Первый начал задавать ему ещё неслышные залу вопросы, председатель смутился, полез в папку доставать бумаги, тыкал в них пальцем, показывал. Первый, рассуждая, дёргался головой из стороны в сторону, зло и настырно. Немая сцена длилась минут десять. Зал молчал, казалось, смолкли и мухи.

– Ты садись, Виктор, – наконец потянул молодого на стул Сугарлиев, начал спрашивать и его, тот тоже ткнулся в свою папку с бумагами, видимо, в поисках ответа.

– Это кто? – поинтересовался Ковшов у Неронова.

– Председатель исполкома…

– Знаю. Другой?

– А этот, молодой? Второй. По промышленности. Турченок.

– Понятно.

– Ты тоже садись, Павел Никитович, – махнул рукой Сугарлиев докладчику и тяжело оглядел зал. – Чего нам доклады разводить?

По залу пополз лёгкий гул голосов.

– Тихо, тихо, – опять махнул рукой Сугарлиев. – Работать надо. А мы митингуем. Вишь ты! Маяки нашлись! Протрубили на всю область! На миллион замахнулись! А сами в кусты?

Зал напрягся весь, как одно живое существо, смолк, ждал.

– Павел Никитович! – махнул первый в зал докладчику, который успел присесть, но тут же вскочил на зов. – Ты чем тут хвастал?

– Я не хвастал, Хайса Имангалиевич, – побелел в лице грозный высокий дядька. – Докладывал последние сводки по уборке овощей.

– Ну? И чего мы насобирали?

– Похвалиться, прямо сказать, нечем, Хайса Имангалиевич, – понурился тот.

– Нечем? Позор! – обрушился в крике, завозмущался первый. – На всю область мы в хвосте! Забыли, как трубили? Какие социалистические обязательства брали? За миллион овощей агитировали! Кто выступил с почином? Наш район. А ведь, если наш район обязательства не выполнит, всей области миллиона не видать! Наш район самый!.. Да что я вам талдычу! Лучше меня знаете. Я Леониду Александровичу сам что обещал?… А где наши помидоры? Где овощи? У нас, Андрей Иванович, и конь не валялся!

Сугарлиев повернулся к Котину, посмотрел на него так, как будто впервые увидел, покачал головой.

– Что будем рапортовать?

– Нагоним. Увеличим темпы, Хайса Имангалиевич, – выдавил из себя председатель райисполкома. – Есть ещё время. Я проезжал перед активом по полям. У Митина побывал, у Русатова, у Смирнова; стоят ещё участки с продукцией, целые, совсем не тронуты помидоры; только пробные, первые сборы провели, а вся продукция на корне дожидается.

– А дожди?

– А что ей дожди? Наоборот, солнца нет. Не сгорит.

– Так сколько же она дожидаться будет? До заморозков? Её в магазин везти надо, на консервный завод. По Волге пароходами отправлять.

– Отправляем, Хайса Имангалиевич.

– Да что ты мне говоришь? Вот бумага! Я же тебе показывал! Наш район в хвосте по уборке плетётся. А в итоге область проваливает план и обязательства.

– Убирать некому, Хайса Имангалиевич! – выкрикнул из зала докладчик, про которого все забыли, это был начальник управления сельского хозяйства Воробейчиков. – Не справляются в колхозах своими силами. А у Смирнова в совхозе совсем людей для уборки нет.

В зале поднялся шум, не говорил и не кричал только глухонемой, Ковшов привстал от удивления, такого видеть ему не приходилось.

– Студентов ждут, – сказал ему Неронов. – Дармовая рабочая сила. Райские яблочки.

– Не понял? – наклонился к нему Ковшов. – При чём студенты-то?

– Ну как же? Каждый год колхозники за их счёт выезжают. Планов громадьё. Обязательства большие берут по овощам. А убирать продукцию некому. В этом году знаете, конечно, в области миллион взялись собрать. К юбилею. Лето кончается, а продукции нет.

– А чего же?

– А вот вы и наблюдаете промежуточную стадию. Сейчас студентов все требуют, чтобы собирать. У тех учебный процесс полетит к чертям. Собирать-то до заморозков будут.

– Агравируете?

– Я материалист, товарищ прокурор.

Сургалиев, гася гвалт в зале, поднялся со стула сам, вытянул вверх руку. Постепенно угомонились самые резвые.

– Павел Никитович! – поискал первый секретарь глазами Воробейчикова.

Тот как вскочил, так и не садился; возле него, сцепившись, спорили о своём двое.

– Тише вы! – гаркнул на них Воробейчиков.

Те присели, разгорячённые, как мальчишки после драки.

– Значит, убирать некому, Павел Никитович? – грозно, но сдерживаясь, спросил Сургалиев. – Не хватает людей? А помидоры на полях лежат?

– Не хватает людей, – невнятно пробормотал тот.

– Вот те раз! А что, не знали раньше?

– Да вот они, Хайса Имангалиевич, – развёл Воробейчиков руки по залу, – все здесь. И председатели, и директоры, и секретари. Спросить их надо.

– Я спрошу! И бюро райкома спросит! – нахмурился первый. – А управление сельского хозяйства куда смотрело? Тоже не знали?

И снова зал притих.

– Василий Иванович! Митин!

Поднялся, запыхтев за спиной Ковшова, председатель.

– Что скажешь, Василий Иванович?

Председатель молчал.

– Заваливаешь район, Василий Иванович? А прокурор района там с тобой рядом, гляжу я, сидит.

Ковшов поднял на первого секретаря глаза. Тот, не мигая, тоже смотрел на него так, как будто вцепился мёртвой хваткой.

– Вредительством это называется, Василий Иванович! А как же? Подводить район в трудный момент. Продукция на полях, а её не убирают! Так, товарищ прокурор?

Ковшов и встать не успел, как первый замахал на него рукой.

– Так, так. Ребёнок только не поймёт. Мы, Василий Иванович, ордена вешаем, но мы их и снимаем.

Сургалиев замолчал, тяжело оглядел зал, махнул рукой, чтобы все садились, сел и сам, повернулся к Костину.

– Я, Николай Иванович, только из обкома. Знаешь, что мне Леонид Александрович сказал?

Костин пожал плечами.

– Он меня спросил, – совсем сощурил маленькие глазки первый, – ты огурцы сдал? Сдал, говорю. Много? Все, отвечаю. Сколько ты сдал, говорит, я на балконе своём выращиваю. А у тебя колхозы. Помидоров тоже столько вырастил? И столько сдашь?

– Пошутил Боронин, – опустил голову Котин.

– Пошутил. А как же? Конечно, пошутил, – закивал головой Сургалиев. – Я тогда тоже так подумал. А теперь вот иначе думаю.

– Чего это, Хайса Имангалиевич?

– Не окажется ли его шутка пророческой?

Слова эти, то, как взглянул первый секретарь на председателя райисполкома, заставили Ковшова глубоко задуматься.

– Картина… – сказал рядом Неронов.

– Что? – повернулся к нему Ковшов.

– Положеньице, говорю, – хмыкнул тот и замкнулся.

Заседание районного актива продолжалось дальше; первый секретарь поднимал из зала председателей колхозов и директоров совхозов на трибуну, распекал, задавал вопросы, усаживал на места… Кончилось всё затемно.

Сила и прелесть слабого пола

У Порохова в аэропорту действительно всё было схвачено. Никого они не интересовали, на сумках с контрабандным товаром, огромных и тяжелющих, милиционер и глаза не задержал, а в самолёте разрешили их поставить под ноги. В общем, улетали легко, весело, словно, как и было обещано, на курорт отправлялись.

Ксения так и вырядилась: вся в ярком платье – только неголая. Тимоню и Рубика столбняк посетил, когда они увидели; как застыли с открытыми ртами, так и оставались, если бы не Порохов. Тот враз оценил: так и надо, чтобы «азеры» на контрольном пункте в Баку на неё таращились, тогда пацанам легче будет незамеченными с сумками прошмыгнуть. Главное – из аэропорта бакинского выбраться, а там их встретят с машиной – и ищи-свищи!

Всё шло, как по писаному: самолёт приземлился, Тимоня с Рубиком поближе в проходе места заняли, не дожидаясь команды – лишь экипажу выходить, и они за ним. Тимоня вслед за нужным человеком пристроился, и Рубик тут же, так оба с сумарями и потопали за своих. Ксения поднялась с одной сумочкой и косметичкой в руках да с журнальчиком. Ей куда торопиться, она отдыхать прилетела, в море купаться и загорать. Сумку на плечо вскинула, и уже какой-то черномазенький прицепился, всё интересуется: который час да кто вас встречает? Про багаж интересоваться начал. Ксения повода не давала, ещё в полёте, правда, поверх журнальчика стрельнула глазками по салону, наткнулась случайно на этого остроглазенького раза два, так тот возомнил о себе невесть что. Отбрила, когда полез в проходе помогать, вроде успокоился. Одни нахалы в этом Баку! Эдик не зря предупреждал.

По задуманному Пороховым ей следовало нигде не задерживаться, но и не спешить, пацаны под неё сами подстроятся, если надобность будет. Так она и поступила. В аэропорту не растерялась, однако, ни Тимоню, ни Рубика не заметила на пропускном пункте, видно, успели разобраться по-своему. Она вышла, вздохнула воздух полной грудью – пронесло!

Кажется, и не волновалась совсем, а всё же переживала. Порохов успокаивал её: не поездка будет с икрой рисковая, а прогулка увеселительная! И вот, как он и предсказывал, всё благополучно закончилось. Всё тихо, мирно. Ей повезло.

Она огляделась. Мальчишек не было. Где они задержались? На пункте их не видела. Небось, балбесы, в туалет со страху заскочили? Подождала. На неё обращали внимание. Опять откуда-то тот тип остроглазый появился, приставать начал: «вас не подвезти?», «у меня машина». Она отвернулась и разговаривать не стала. Пора бы уж нарисоваться и пацанам!

Их не было. Ситуация начинала волновать. Что с ними в сам деле? Чего они себе позволяют? Порохов не погладит по головкам, если она расскажет об их проделках! Маленькие кругленькие часики на её руке отсчитали тридцать минут, как она здесь отирается у дверей аэропорта. Порохов подарил их ей перед самым отъездом.

– Будешь смотреть и меня вспоминать, – напутствовал он, застёгивая браслет.

– Золотые! И браслетик такой же! – бросилась она его целовать.

– Я по мелочам не размениваюсь, – не отстранил её Порохов, но сам не целовался. – Моя жена других носить никогда не будет.

– Так уж и жена! – вырвалось у неё.

– Возвратишься, враз свадьбу сыграем.

– Одну уже сыграли.

– Эта настоящей будет.

– Не развелась ещё.

– А ты не волнуйся. Скажи только, я сам здесь всё решу, пока ты там купаться будешь.

– Его согласия надо. Без согласия – только через суд.

И они оба разом замолчали. Только теперь вспомнили про Серебряного. Аргентум как пропал после свадьбы, так ни он, ни она его не видели и не вспоминали.

Ксения поправила волосы, разметал причёску ветерок, пока она задумалась. Полезла за косметичкой, нашла зеркальце, поднесла к лицу и вся всколыхнулась – из дверей аэропорта к ней приближался милиционер! То, что шёл он к ней, она поняла сразу. Пацанов поймали! Она обмерла, задрожала, боясь повернуться.

Милиционер окликнул её.

– Кого ждём, гражданка?

Она молчала, совсем растерявшись, так зеркальце и вертела в руках.

– Последним рейсом к нам?

Она плохо соображала, не понимала, что её спрашивают.

– Билетик с самолёта можно глянуть?

Она полезла в сумку, покраснела, готовая зареветь.

– Ну, ну, – покачал он головой. – Плакать-то зачем? Такая красивая девушка. Пойдемте поговорим. Не волнуйтесь.

Она наконец нашла в сумке платочек, поднесла к глазам.

– Пойдёмте, пойдёмте, – взял он её бережно за локоть, – здесь недалеко.

Никто ничего и не понял вокруг; встретились два знакомых молодых человека, симпатичный офицер в милицейской форме и красивая девушка, друг другу под стать, девушка аж всплакнула от счастья – вот и всё, в аэропорту такое на каждом шагу.

То, куда он её привёл, видно, и было отделением милиции; они вошли, и она сразу поймала на себе испуганные, затравленные глаза Тимони и Рубика. Рубик ещё держался, а Тимоня совсем раскис, конопатый нос его краснел помидором на лице; оба, лишь увидев её, пригнулись вниз головами, упёрлись глазами в пол. Тут же вывернутые почти до дна тёмные клетчатые сумки.

Ксения отвела глаза в сторону. Комната была маленькая, с низким потолком без окон. Напротив пацанов – стол. За столом восседал громадный толстопузый сержант с маленькими усиками. Перед ним во весь стол громоздились стеклянные банки с икрой.

Офицер провёл её мимо всего этого, поставил у стенки, спросил:

– Своих узнаёшь?

Тимоня и Рубик согнулись на своих стульях ещё ниже, так, что только в пол не упирались лбами. Сержант глядел на них, не мигая, сонными глазами, хмыкал глуховато, покачивался:

– Вай, мальчишка совсем. Совсем мальчишка! У вас там все такой смелый?

Тимоня зашмыгал носом, рот его кровоточил. Сержант поднял на Ксению большие выпуклые глаза, они у него заблестели, вот-вот и вывалятся, он даже толстые губы облизал.

– И ты. Красивый такой! Сестра? Родной сестра?

Ксения отвернулась, тошно было глядеть на безобразного слюнявого сержанта.

Офицер щёлкнул ключом, открыл в стене рядом маленькую дверцу, подтолкнул её внутрь.

– Проходи, проходи, – закрыл он за собой дверь и защёлкнул опять на ключ. – Не стесняйся. Тут у нас тесновато. Зато атмосфера душевная. Тет на тет. Слышала про такое? Интимные беседы воспитательного характера проводим. Ты же нуждаешься в такой беседе? Что молчишь?

В чуланчике, иначе не назовёшь этот закуток, только стул да оконце, ничего больше не было. Офицер оконце наполовину задёрнул занавеской, подтолкнул её к стулу, включил свет, чтобы совсем темно не было.

– Садись. – Он положил ей руки на плечи, придавил слегка, усадил, сам устроился на подоконнике.

Руки у него были сильными и горячими, прямо жгли огнём, прикасаясь. Она задрожала и упала на стул то ли от его рук, то ли уже и ноги не держали от страха.

– Как тебя звать-то, красавица?

Ксения молчала, приходила в себя, никак не могла отдышаться. В закутке было душно, её пробил пот. Лоб покрылся испариной.

– Жарко у нас, – посочувствовал офицер, полез в её сумку, подал ей платочек. – У вас, говорят, жарко, но у нас – вообще погибель!

Ксения платок взяла, чуть прикоснулась ко лбу.

– Твои дружки разговорчивее. Вы что же? Не в одной школе учились? Забыла? Как звать?

– Люся, – почему-то сказала она.

– А в билете другое имя записано. – Он уже выложил содержимое её сумки на подоконник.

Она молчала, с носа капало, она закрыла лицо платком.

– И мальчишки врали поначалу. Что же вы все, как дети малые? Даже не интересно с вами, контрабандистами. Везёте, как взрослые жулики, на тысячи, а врёте, как школьники у доски.

Она пожала плечами.

– Отпустить мне вас?

– Я их не знаю.

– Ну, ну. Я же не спрашиваю их имён. Не спеши. Я спрашиваю, отпустить вас?

– Как хотите. Я их не знаю.

– Ксения, – прочитал по билету офицер. – Красивое имя. И сама ничего. У нас тоже девчонки есть красивые. Но наши не такие. Грубые какие-то. Ваши лучше. А ты на кошку похожа. Дикую. Я сразу приметил, как глянул. Повадки такие же. И глаза зелёные. Корябаться любишь?

Ксения совсем уткнулась в платок.

– А знаешь, Ксения, что с твоими дружками будет? С этими пацанами и с тобой, если я рассержусь?

– Я их не знаю.

– Их для начала арестуют. И будут они сидеть в нашей тюрьме. Суда дожидаться. Долго. Может, будешь сидеть с ними и ты. Жарко у нас в тюрьмах летом. У нас и зимой там жарко. И грязно. А ещё вши бывают. Пе-ди-ку-лёз называется. – Он произнёс по слогам, морщась, и даже сплюнул. – Фу ты, гадость какая! Мужикам не приведись, а уж женщинам!.. В женских камерах особенно. Но у нас женщин мало в тюрьмах. Наши женщины в Баку в тюрьмах не сидят. Они вообще не сидят за решёткой. На это мужья есть. Им мужья не позволяют. В наших тюрьмах стыдно женщин держать. Для них и камер нет. А когда вот такие, чужие, попадают, их сажают к мужикам. В общую камеру. Ты представляешь, Ксень? В общую? К мужикам? К нашим, а?

Ксения всхлипнула, задрожала.

– Хорошо, если одиночка всё-таки найдётся? А если нет? Для несговорчивых-то? Да для молчаливых?

– Что вы говорите такое! – не выдержав, вскрикнула Ксения.

– А я не пугаю. – Офицер посмотрел в окно. – Курить хочется и водочки. А курить нельзя, милая девочка, задохнёмся здесь, окно-то не открывается. Настроили чёрт-те что!

Он повернулся на подоконнике, потянулся, кости хрустнули.

– Своих не сажают тут женщин. А ты чужая. Красивая, но чужая. Понимаешь меня? Посадят тебя.

Ксению бил озноб.

– Я их не знаю, – твердила она, как заведённая кукла, почти в истерике.

– За икру, да ещё в таком количестве, обязательно тюрьму дадут. Пацаны только сейчас молчат, а на суде, как про сроки услышат, про пять-шесть лет, так и лапки вверх. Тебя сдадут сразу. Ваш козёл, который сюда послал… Послал, послал, не перечь мне, я знаю, не впервой. Так тот козёл чистеньким останется, а вы все загремите в лагеря. Вот и раскинь мозгами. Ты женщина умная. Я вижу. Редкость сейчас. А в тебе уместились и красота, и ум. Ты что же дура, чтобы париться за какого-то мужика? Выйдешь из тюряги лет через пять, никто на тебя и не глянет. А тот козёл и подавно.

Ксения ахнула и разревелась. Он вскочил с подоконника, растерялся.

– Тю-тю-тю, – запричитал над ней, не ожидая, видно, такого исхода, отпрянул от неё, толкнулся в дверь, но остановился, вспомнив про ключ, положил ей руки на плечи, затряс легонько. – Тю-тю-тю. Перестань! Прекрати! Кто же тебя в тюрьму гонит? Сама. Я разве сказал что? Я так сказать, изобразил перспективу. А ты у нас славненькая, умная девочка. Вон как их защищаешь! Спасаешь их прямо. А себя не жалеешь. Не жалко, да? А мне тебя вот жалко.

Он поднял её зарёванное лицо, взял платок из рук, нагнулся и поцеловал в солёные от слёз щёки, лоб, губы. Она вырвалась, враз перестала плакать. Сжалась вся на стуле, горело её лицо, плечи, тело от его жгучих рук.

– Ну вот и хорошо. – Он снова уселся на подоконник. – Обидел дядя девочку, а зря. Напугал. А девочка умненькая, смышлёная. Вот я и спрашиваю – отпустить пацанов-то?

– Отпустите, – выдавила она, почти не открывая губ.

– Отпустить… хорошо, – повторил он и погладил её по голове.

Она вздрогнула, но не отстранилась.

– Это не так просто. У меня товарищ есть. Ты видела моего товарища? Видела?

Ксения кивнула.

– Помощник мой. Дурак дураком, но насчёт денег смышлёный. Они все здесь смышлёные насчёт денег. Они торгуют всю жизнь. Нация такая. Понимаешь? У них это в крови. А этот форму надел. Икру-то мы конфискуем. Уже конфисковали. Но её не хватит. Нужны деньги. Не мне. Я денег не беру. Моему товарищу, ну и ещё… Тебе знать незачем. Пацаны свои собрали. Но у них мало. Говорят, у тебя есть.

– Есть.

– Вот и хорошо.

Порохов снабдил Ксению деньгами на первый случай. Дал на мелкие расходы, купить себе чего. Про те, что получат за икру, сказал: привезёте, будет видно, кому сколько. Общие деньги, ни рубля чтобы не брали, ни копейки!

– На, смотри сама, – протянул её сумку офицер.

– Вот всё, – подала она ему, что было.

– Не густо, – принял он, не считая, оценил на глаз. – Мой товарищ не поверит.

– Больше нет.

– Часики?… – Он глянул ей на руку.

– Возьмите. – Она заспешила, заторопилась, расстегивая браслет.

– Ну ладно, красивая. – Офицер соскочил с подоконника, хрустнул в плечах, потянулся обеими руками. – Ему хватит. А уж я тебя… и часики на память.

Он поднял её со стула на руки, посадил на подоконник, задёрнул совсем занавеску и дохнул в лицо жарким жадным дыханием.

Из дневника Ковшова Д.П

В прокуратуру области меня всё же вытащили. Позвонил Тарков, спросил:

– Ты чего там чудишь, молодой?

– Какой молодой, Михаил Максимович! – попытался отшутиться я. – Был да весь вышел.

– Приёмчики у тебя бандитские.

– Это что же?

– Приезжай, тут на тебя телега серьёзная.

И мне пришлось объясняться. Всё же я полагал, что Игорушкин сам пригласит по этому вопросу, а поручили клерку. Я, конечно, Михаила Максимовича уважаю, но вспомню дело Жёлтого – и будоражит душу. Впрочем, прошлое ворошить, что бензин в костёр плеснуть…

В аппарате встретил Михалыча. Шаламов, как всегда, озабоченный, весь в трудах, поздоровался – и к себе наверх, на «чердак», затарахтел.

– Что такое, Михалыч?

– Найди время. Забегай вечерком. Посидим, как раньше.

Я пообещал. Чего отказываться? У Таркова, если он не перестроился, как ему Гавралов советовал, особо не разгонишься. Я ещё не забыл, как он сутки Жёлтого допрашивал, а наутро тот с сердцем в больницу угодил. Но то с подозреваемым, а я-то свой, прокурорский, да ещё его бывший коллега – аппаратчик, вместе в шахматы гоняли на «чердаке» у Черноборова.

Однако я раньше времени павлином хвост распушил, я ошибся в Таркове, Михаил Максимович поставил меня своими вопросами, что называется, в позу Ромберга.

– Михаил Максимович, – спросил я его, – а само письмо, жалоба, заявление, что там у вас?… Телегу эту нельзя посмотреть? Кто там пишет-то? Чем недовольны? Я что же, зря на жуликов акт заставил составить? Рыбу, да ещё икряную, сначала оприходовать в колхоз надо, а потом колхоз может ею распорядиться. И тогда только в определённых нормах. Рыба же колхозная, её полагается везти на рыбокомбинат. Это в воде она, может быть, и ничья, а выловил – уже государственная собственность!

– А при чём здесь прокурор? – зациклился Тарков. – Прокурора это дело – по тоням шастать, в невод заглядывать?

– Сигнал поступил на жуликов! Я знал, что они райкомовские мальчики? – уже кричал я.

– Не ори, Палыч, – по-свойски одёрнул меня общенадзорник. – Прокурор проверки проводить должен. Документы, отчёты… сверять. Тебе бы ещё пистолет дать. Ты там стрельбу бы открыл. Олеко Дундич нашёлся!

– Кто?

– Был такой герой Гражданской войны. Забыл Котовского?

– Котовского забудешь.

– Вот и ты! Гляньте, явился: руки вверх! Я прокурор! Разгружай рыбу!

– Михаил Максимович, вы, правда, как будто там рядышком дежурили. Всё так и было.

– Ты не смейся. Они серьёзными фактами располагают.

– А это все факты и есть. Может быть, разрешите прочитать, в чём меня обвиняют? Нет. Зря я не взял с собой милицию, как редактор советовал. Я бы их тут же и в тюгулевку отвёз.

– Вот. Там в письме и этого анархиста тебе присобачили. Его в шею везде погнали. Жить никому в райкоме и в газете не давал, а ты с ним связался! Как же ты, Данила Павлович? Близорук, близорук ты. А у нас работал, вроде вдаль глядел.

– Я и сейчас всё прекрасно вижу. Вот вас, например, Михаил Максимович. Напоминаете вы мне один персонаж. Не хочется обижать.

– Знаю, остёр ты на язык, Данила Павлович, только не твой верх в этом деле.

– Это ещё посмотрим.

– А чего смотреть. Пиши объяснение.

– Кому?

– На имя Игорушкина.

– Не буду.

– Как это? Не зарывайся, Ковшов!

– Я вам всё объяснил. Жалобу вы мне не показали. Думаю, вопрос исчерпан. Так и докладывайте Николаю Петровичу. А понадобится – пусть меня приглашает к себе.

– Зря ты так, Ковшов. Я бы на твоём месте подумал. Больших людей ты задел. Они рассердиться могут.

– Спасибо. Теперь хотя бы буду знать.

Меня захотели видеть в кадрах, потом сам заглянул в родной отдел к следственникам, потрепался с Готляром, он уже тоже был в курсе, поглядывал на меня с осторожностью, но по спине поглаживал, советов не давал, но уже жалел.

– Жив я ещё, Яков Лазаревич, – успокоил я его. – Ничего, прорвёмся.

– Сидел бы в отделе. Вон твой стол, стульчик. Пили бы с тобой чаёк и тревог не знали. Чего тебя в район этот понесло? Володя Токуров шею сломал? Сломал.

– Мы тоже не из леса, – напомнил я и потащился на «чердак» к Михалычу, на душе кошки скребли.

Шаламов оказался не один. Ко мне обернулся Курасов, с Михалычем они заканчивали обсуждать свои дела. Обнялись. Давненько Николай Егорович не баловал своим появлением прокуратуру. С тех пор как из Питера вернулся, считай, впервые объявился.

– Исхудал. Но выглядишь на зависть.

– В милиции мода на длинных и поджарых, вот Максинов и собирает под свои знамёна.

– Ну ладно, ребята, мне домой спешить надо. Сегодня, как назло, Татьяне обещал не задерживаться. Всю неделю только спать и приходил. – Шаламов выглядел разбитым, как узкоколейка, которую корчагинцы в грязи строили. – Давайте выпьем за встречу да разбежимся.

Мы выпили.

– Как, мужики, на чужих харчах-то? – Шаламов хмуро оглядел нас с Курасовым. – Не завидуете мне? Назад не хочется?

– Шутки у тебя, Михалыч. – Курасов улыбнулся. – Тебе только висельник позавидовать может. А у нас дела – ещё ничего. Как, Данила?

– Терпимо.

– Ты, Данила Павлович, как раз вовремя зарулил, у нас с Михалычем сегодня праздник.

– Вот как? По этому поводу застолье? – Я кивнул на украшение стола.

– Спас меня Михалыч, можно сказать, выручил. – Курасов разлил ещё по одной рюмке. – Дело мне Макс поручил. Обрадовал, так сказать, по приезду из Северной столицы. Его наши делом «санитаров» окрестили, а новый шеф следственников по-своему переиначил, назвал делом «ювелиров».

– Хрен редьки не слаще, – буркнул Шаламов.

– Это точно, – хмыкнул Николай. – Глухое дело. В городе банда орудует, приезжает на квартиры под видом врачей. В белых халатах, с чемоданчиком для вызова, в дверь звонят. Два-три человека. А только открыли – хозяев лицом к стене и квартиру зачищают.

– Чего ж тут нового? Было на моей памяти в городе, – задумался я.

– У этих особые заморочки. – Курасов грустно хмыкнул. – Бандиты культурные, идеями нашпигованы. Бредец снимали[30] с головой.

– Вот те на, Егорыч! – ахнул Шаламов. – Лихо ты закурлыкал по-свойски![31]

– Наблыкался[32], – кивнул Курасов. – Потерпевших выбирали по наводке. Абы к кому не совались. Грабили только выдающихся личностей. А те не только при больших деньгах, но и при власти. На верху самом, как говорится. Такие в милицию стыдятся обращаться.

– Чего же так? – Шаламова аж закорёжило.

– Да уж не нам чета, Михалыч. – Курасов засмеялся. – Эти богатством кичатся только среди своих и то под одеялом.

– Живут же люди, – закурил сигарету Шаламов, – а мы в космос летаем.

– И переплыли Енисей, – поддакнул я.

– Да, ребята, деньги у них большие. Такие большие, что они боялись в милицию заявлять. Но тут не деньги, тут ценности похищенные значение имеют. К слову сказать, я думаю, бандиты и сами влипли с награбленным: не найдут покупателей, чтобы сбыть похищенное. Все ломбарды, лавки антикварные, «малины» сыщики обложили, а цацок нет. А там такие вещи значатся! Я сейчас экспертизу назначаю: и кельтский крест, и папский перстень…

– Неужели с самого Ватикана? – хмыкнул Шаламов.

– Представь себе, Михалыч, говорят, только там такие печатки водились! – Курасов глаза закатил от восхищения. – Теперь это огромная коллекционная редкость!

– А Михалыч, значит, тебя выручал по старой дружбе? – вернул я с небес на грешную землю восторженного рассказчика.

– Грохнули амаску[33] на Набережной, – хмуро пробасил Шаламов. – А может, и самого Каина[34]. Мне копаться там пришлось. Покойник, похоже, проблемы этих самых «санитаров» решать взялся с драгоценностями. Да сам подставился. Повесили бедолагу.

– Уже точно? – спросил Курасов.

– Точнее быть не может. Славик Глотов уже и заключение выдал. У жмурика, похоже, тайник искали, всё перерыли в квартире, а он нам достался. С ожерельем. Моей Таньке и во сне не видать такой красоты. Но главное в другом. Стаканчик я там подобрал, вернее, то, что от него осталось, донышко.

Шаламов кивнул Курасову на рюмки.

– Наливай, везунчик.

Курасов спохватился, наполнил рюмки.

– Этим стаканом по голове били. Разлетелся вдрызг. А пальчики и кровь остались. Убийца пальцы повредил. Теперь отпечатки пальцев этого мокрушника[35] отпетого не только у меня есть, но и Николаю перепало.

– Не понял? – Я действительно не разобрался в «бермудском треугольнике» криминалиста.

– У меня по делу «санитаров» накануне отпечатки пальцев нашлись по одному из эпизодов ограбления. Следователь молодой назначил экспертизу и забыл. Балбес и есть балбес, что с него взять. А когда дело передавать мне стали, хватились. Этот раздолбай за заключением к экспертам помчался, а там – действительно, только такому дурачку везёт, – там ему отпечатки пальцев выдали. Грабителя! Других там быть не должно!

– Ну? – У меня тоже дух перехватило.

– Вот по этому случаю и праздник, – закончив без эмоций, Шаламов поднял рюмку. – Отпечатки грабителя совпали с отпечатками пальцев на стакане. Этот поганец – «санитар» – убийца и есть.

– Михалыч! Ты у нас не иначе!.. – Я вскочил с рюмкой, не мог найти слов от восторга.

– Бертильон![36] – помог Курасов, чокаясь со мной.

– Бери круче.

– Видок![37]

– Мало.

– Ну, я не знаю тогда.

– Гений сыска! – не нашел я ничего подходящего.

И мы все обнялись и выпили. На «чердаке» повеяло прошлым, прежним и уже невозвратным.

– А у тебя как? К Игорушкину таскали? – поднял на меня усталые глаза Шаламов, когда мы присели.

– Тарков, зараза, нервы поднял.

– От этого добра не жди.

– Я знаю.

– Помощь какая нужна?

– Прорвёмся.

Свистать всех наверх!

Теперь она пила, не стесняясь, не прячась от него, почти в открытую. Порохов приходил под вечер, Ксения уже в пьяном отупении валялась на диване в чём мать родила. Спрашивать, убеждать, ругаться – всё бесполезно, она не могла связать и слова. Глядела на него ничего не видящими глазами, молчала.

Порохов вывез всё спиртное из дома, не помогло. Ей кто-то сердобольный притаскивал в его отсутствие, она прятала запасы. Порохов решился на хитрость, поймал злодея. К его удивлению, им оказался Тимоня; съёжился весь, сник, хлюпал носом, только не ныл.

– Ты что же, сопляк? – отобрал он у рыжего шкета сумку с бутылками и саданул по физиономии. – Специально её снабжаешь?

– Плакалашь… – зашепелявил тот.

– Чего?

– Прошти, Эд, приштала…

– Чего шепелявишь-то?

– А ты шабыл?

Порохову такое век помнить: рассказывал Тимоня, как били в Баку, сержант зуб вместе с фиксой вышиб. Тимоня тогда долдонил беспрерывно, а Рубик молчал, насупившись. Конечно, правы пацаны, могло всё хуже обернуться. Отобрали деньги, икру – это пережить можно; Хабиба ещё припрёт, Хамзя новую шпаклёвку состряпает, а вот явку и людей спалили, кого теперь ему в Баку слать? На верный год вперёд дорожка туда заказана! Теперь в Одессу, в Киев… А туда особенно не наездишься. Неблизкие края. И связи там не такие. В Баку – дом родной, а там?… Все планы полетели! Какой провал!..

– Значит, ты молчал? – Порохов зыркнул на Тимоню глазом недоверчиво. – Тебя одного били, а ты…

– А щего говорить-то? Они вшо у наш шабрали. И не шпрашивали нищего.

– Здоровый сержант?

– Бугай, шука!

– А чего же Рубик цел?

– Рубик шам, кому хошь, башку швернёт.

– Вставил бы уж давно, балбес! Фиксу-то потерял? – Порохов сказал и остолбенел от внезапной догадки, пронзившей его мозг, по-другому на Тимоню посмотрел.

Рыжий стоял перед ним, квасился, глотал слюни. «И фикса у того тоже жёлтая была? – будоражила, пугала рассудок внезапно появившаяся мысль. – Сбытчик тот, которому вещи сдали для продажи, он же рассказывал ему про убийцу! Рыжий и с фиксой из жёлтого металла!..»

Порохова захолонуло. «Нет, не может тот рыжий его Тимоней быть! Малец этот совсем. Вон, дал ему по морде, он тут же едва не в плач. Какой из него убийца? Чтобы так измордовать бедного племянника Мизонбаха! Нет. Это не Тимоня. Но всё сходится!..»

– Ты щего? – испугался Тимоня его взгляда. – Щего ты?

– Ладно. Иди. И чтобы я тебя больше у неё не видел, – процедил сквозь зубы Порохов. – А к вечеру собери мне всех наших.

– Кого наших-то?

– Рубика, Аргентума, Жорика, Седого и Хабибу.

– Жорика?

– Плохо слышать стал после путешествия?

– Дак он же?

– Пока вы прохлаждались в гостях у бакинских ментов, я Жорика прощупал. Крепкий пацан. Наш.

– А я тебе шражу говорил, Эд.

– Значит, угадал.

– А Аргентума где ишкать? Его ш мещаш нет нигде.

– Пропал, что ли?

– Не шнаю.

– Найди!

Льёт ли тёплый дождь…

Сын как уехал, так затерялся; вроде в народе пословица ходит про дочь, что она отрезанный ломоть, а у прокуроров и здесь всё не как у людей. Петруха в Нижнем как осел после института, так ни с места, только в отпуск и приезжает, словно турист, даже со своими удочками, и женился там, и внуков сообразил, и на заводе его имя гремит, а всё он за горами, за морями, как был, так и остаётся для родителей. А дочь, Майка, вон она, напротив сидит, на пианино, знай, наигрывает.

Игорушкин полюбовался на дочь, закрыл глаза.

Любит он такие вечера. За окном тишина, ветка не шелохнётся, луна в окошко загляделась. Аннушка на кухне секретничает по телефону со школьной подружкой, такой же пенсионеркой; он, как обычно, на диване при книжке в руках для важности, а Майка – с музыкой.

Чегой-то она там наигрывает? Незнакомая мелодия. Нет. Не классика. То обычно у неё Моцарт или Шопен, а последнее время всё современное и незнакомое. Уж не этот ли?… По телевизору показывали. Из молодых. Имя смешное, а молодёжи нравится. Буль-буль оглы! Точно. И надо же! Имечко. Не смотрел бы сам передачу, не поверил бы. А ведь красивое имя! Соловей. Так переводится. Подумать только! Азербайджанцы. Весёлый народ! Все у них пляшут и поют. Как дети малые. Радостно у них. Друг за друга стеной. В России всё по-другому. Политика забивает. Других дел нет. Вот, даже до прокурорских добрались! С Ковшовым беда! Ему политику шьют! А какая там политика? Жульё поймал его прокурор! Хапуг и жульё! А ему приписывают чуть ли не против линии партии! Партию, видите ли, позорит! Партию оскорбил! На партию руку поднял!..

Наглый инструкторишка осетров ловил из колхозного невода. Вот и все дела. Не для себя, конечно. Машиной осетров полгорода накормить можно. Куда ему одному! Пусть для своих. И для себя тоже. В таких случаях без этого не обходится. Потом, конечно, они оформили всё как надо. Пересчитали, специалисты хреновы, сколько в машине осетров. И сколько в каждом осетре килограмм. А сколько икры – забыли! Ковшов Таркову сказал, что вся рыба икряная была. А инструктор твердит, что сплошь яловая. Икряных тот, видите ли, не брал. Но народ-то живой видел! А прокурора выставляют за дурака! Да ещё теперь к нему в область с петицией!.. Разберись!..

Игорушкин мрачно захлопнул книжку. Ковшов не тот человек, чтобы врать. И сейчас он сам не позволит в дерьмо носом его тыкать. Хайса, правда, напирает. Как же! С ним не посоветовался Ковшов! Его не поставил в известность, когда на тоню поехал! Сам разбирался! Без него!.. Да если прокурор у всех разрешения спрашивать будет, какой же он тогда прокурор? Подстилка. Ноги об него вытирать станет тот же инструктор! Кстати, что с инструктором? Он сам, когда говорил с Хайсой по телефону, сразу сказал, что поведению инструктора на тоне райком тоже должен дать оценку. Хайса пообещал… Надо будет Таркову подсказать, чтобы всесторонне отнёсся к проверке, чтобы и о райкомовских мальчиках побеспокоился…

Игорушкин забылся, книжка выпала на пол.

– Ты чего, пап?

– Ничего, ничего, дочка. Играй. Что это за мелодия такая? Не слышал.

– Шейк, папа.

– Шейк? Что у вас за названия теперь? Сплошь зарубежные.

– Время, папа, время.

– Мы с матерью отплясывали, бывало, танго. Хороший танец.

– Ну вот. Тоже не наш. Испанский.

– Я танго любил танцевать. Анна Константиновна от него в обморок падала. Лишь услышит мелодию…

– А как же ты? Танго – танец двух влюблённых.

– Ну уж и влюблённых. Другие девушки были. После войны их на танцплощадке больше стояло, чем нас, солдат.

– И мама тебе позволяла?

– Она мне верила.

– И не ревновала?

– Ну это ты уж у неё спроси.

– Ссорились?

– Не без этого. А ты что грустишь?

– Уезжаю я скоро, папка.

– Знаю, знаю, Анна Константиновна оповестила. Ну и чего грустить из-за этого? Кавалера здесь оставляешь?

Майя не ответила, совсем голову опустила к пианино, тихо заиграла, подпевая:

Льёт ли тёплый дождь,

Падает ли снег.

Я в подъезде возле дома

Твоего стою.

– Буль-буль оглы? – брякнул наугад Игорушкин, чтобы как-то развеселить дочку.

– Что ты, папка? Ободзинский!

– Все они на одно лицо. Вот и твой следователь. Чего ссориться? Ты же его с собой не возьмёшь? Дети, право.

– Он здесь совсем ни при чём.

Игорушкин нагнулся, поднял книжку, сделал вид, что читает. Анна Константиновна все уши прожужжала этим Володенькой. А ему следователь милиции не приглянулся. Нет, ничего не скажешь, видный, высокий, помнил, видел его один раз, когда Кравцов приезжал, но после того как ветром сдуло. Давно встречаются они с дочерью. Люди взрослые. Ну взял, пришёл, познакомились. Чин чинарём! Как положено. Игорушкин во всём любил определённость и ясность. Чего мудрить? А то бегает от него, как мальчишка! Всё ему некогда! Как будто у него, прокурора области, дел меньше!.. Или Майка сама не допускает пока?… Докопайся, что там у них…

– Слушай, пап, только не обижайся…

– Чего же обижаться-то? Я ещё и не знаю.

– Ты прокурором так вот сразу и на всю жизнь?

– Ты как маленькая, Майя. Студентов сама учишь, а вопросики у тебя!

– Ну не хочешь, не говори. Тебя ничего и спросить нельзя.

– Почему? Спрашивай.

– Вот и ответь.

– Я не скрывал никогда. И не мечтал, не гадал прокурором стать.

– Юристом?

– И юристом не думал.

– А как же?

– Учителем мне хотелось. Историю преподавать. Слышала про Соловьёва, Костомарова, Ключевского[38]?

– Ты столько наговорил! Забыл? Я русский язык иностранцам преподаю. А историки все твои древние.

– Отчего же? Как раз все – русский народ. Карамзин что сказал? Чтобы знать настоящее, должны мы в совершенстве, прежде всего, знать своё прошлое.

– Значит, изменил своей мечте?

– Уже учителем истории работал, понял, что без юриспруденции не обойтись. Не было историков, чтобы юридическую науку не чтили. Вот и поступил вновь учиться. Собственно говоря, и не прекращал. А там война. Войне адвокаты без надобности. Прокуроры тогда больше требовались. А погоны надел…

– Владимир задумал тоже учительствовать.

– Что?

– Приглашают его преподавать в школу милиции.

– Это что же? Следователем без году неделя… И в побег?

– Ну как ты так можешь? Почему побег?

– Он ещё следователем себя не почувствовал. Только же из штаба! И туда же, в преподаватели. Чему учить будет курсантов? По учебнику? Или как при штабе бегать надо?

– Ты сразу в штыки! Сразу осуждать. Вот уж действительно, мама говорит, прокурор впереди тебя идёт!

Игорушкин смутился, пожал плечами.

– Как есть. Теперь уж не переделать, дочка.

– Что у вас за спор, друзья мои? – В дверях появилась Анна Константиновна. – Давайте мировую чайком отметим. Поднимайтесь, поднимайтесь. У меня уже всё на столе.

Одинокий волк

Арон Соломонович забыл старушек. Лизавета, как и просил он Виолетту Карловну, правда, прибегала; посуетилась, справилась о здоровье, подсобила, сготовила кое-что на кухне и убежала. И он забылся. Своих хлопот полно.

Не давала покоя тревожная мысль про неизвестного гостя в чудной шапочке. Арон крест передал, с перепугу ни имени, как говорится, ни адреса не спросил и в ответ ничего не услышал. «А надо бы!» – задним числом жалил и ругал себя старый Арон. Грозный, конечно, мужчина его посетил, неслучайный гость: всё знает, ему и вопросы-то страшно задавать было. Поди, узнай, что у него на уме? Ружьё-то как у него схватил! Арон и глазом моргнуть не успел, а тот вмиг и патрон вытащил, и крест с цепочкой в карман спрятал, как свой. Конечно, за ним и пришёл. И всё культурно, интеллигентно. А ведь если, к примеру, убить хотел? На что ему смерть Арона? И всё же? И стрелять бы не стал. Без ружья обошёлся бы. Ручищи у него вон какие! Придушил бы – и все дела. Нет, с незнакомцем всё ясно. Он от главного пришёл к Арону. Поэтому всё и знал. С ним старый Арон промашки не дал. Только спросить у него надо было про главного. Тогда бы совсем спокойней была душа у Арона. Но уж больно грозен был гость. Страшен.

Арон сидел в кресле, дремал, раскладывал мысли по полочкам.

Чего ж теперь думать-гадать? Теперь будь что будет. И всё же не мешало бы их главного увидеть, он «товар» сдавал Арону, от него и слово последнее услышать не мешало бы. Тоже серьёзный мужчина. Хотя на вид вертлявый. Но «товар» у него был такой, что у Арона тогда даже дух перехватило. Одно ожерелье чего стоило! Арон цену знает. И крест тот исключительной редкости! Арон даже отказаться хотел сначала, но увидел глаза вертлявого и язык проглотил. Понял, раз показал ему этот товар вертлявый, отказаться уже не позволит… Хорошо, вернул он крест незнакомцу. С ожерельем промашка вышла. Там Лёвик подвёл. Подвёл и сам поплатился. А он, Арон, здесь при чём? Арон ни при чём. Он крест вернул. Обязательств не исполнил? Покупателя не нашёл? Но он сразу предупреждал главного, что найти покупателя на такие чудные редкости будет трудно. А его никто не слушал. Вертлявый как уставился на него тогда и фиксой блеснул… Ба!.. Старый Арон даже вздрогнул всем телом. У главного-то фикса ведь была из жёлтого металла на нижней челюсти! Чего же это он забыл! Как же он гостю-то, незнакомцу в шапочке, про это не сказал? Страх обуял тогда старого Арона. Себя не помнил, не то что про вертлявого. У него же фикса, как и у того, который за покойником следил!.. За Лёвиком убиенным! Лёвик же ему рассказывал!..

Арон Соломонович совсем потерялся, расстроился и сжался в кресле от нахлынувших мыслей.

Однако чего он перепугался, старый осёл? Чего раньше времени в страхе забился? Раньше времени себя хоронить начал! Мало сейчас фиксы эти ставят? Да сплошь и рядом! Кому не лень. Кто покрасоваться, кто возомнил о себе чёрт-те что и хочет, чтобы другие тоже о нём думали… А с другой стороны? Зачем вертлявому тому к Лёвику лезть, да ещё убивать? Он бы к Арону пришёл. Они уже виделись. Знают, можно сказать, друг друга. Пришёл бы к Арону, так, мол, и так, и Арон возвратил бы ему товар. Ну, конечно, попросил бы комиссионные… Хотя какие, к чёрту, комиссионные!

Нет логики в размышлениях! Запутался старый Арон. Голова разболелась. Одно к одному.

Сейчас бы Лизавету рядом! Хорошо с обеими, старушки его боготворили. Мирно с ними, тихо; разговоры, беседы разные. Виолетта Карловна, конечно, не того возраста, чтобы интересовать старого Арона. Ему бы помоложе. Чтобы подать могла, позаботиться, сготовить. Старый Арон чуял, пора кончать с одиночеством, приходит его время. Лизавета не подходила. На ноги, конечно, быстра и чай подавала душистый. До сих пор аромата не забыть. Но Лизавета не в его вкусе. Грубовата и проста. Что с ней Арону? Не поговорить, не вспомнить. У старого Арона отменный вкус на женщин. Сказать по правде, покойная хлопотушка его, Фаня, тоже не блистала, но с женитьбой тянуть уже смысла не было, и Арон махнул рукой, рискнул. Потом жалел, киснул даже, но со временем пригляделись – притёрлись и прожили вместе – всем бы так. Конечно, имел Арон свои мелкие шалости, позволял себе, но всё в рамках брачного союза, так и дожили до седин. Фаня заспешила, опередив его, грудная жаба съела его спутницу неугомонную, а Арону теперь хоть умирай самому…

Арон Соломонович пошевелился. Надо бы встать… Таблетки где-то были… Лизавета, когда гостила, давала ему от головы. После встречи с незнакомцем долго не мог в себя прийти, и головная боль мучила особенно, и сердце покалывало. Не к добру старому Арону такие волнения. И отошёл ведь он давно от всех прошлых своих дел. А вот нашёл его тот вертлявый. Кто сказал? Кто посоветовал вертлявому Арона? Как ни допытывался, вертлявый ему не назвал подсказчика… Да что теперь вспоминать!..

Арон Соломонович кое-как осторожно поднялся с кресла, сделал усилие – пошли ноги, понесли старого Арона, вот и шкафчик этот, сюда вроде Лизавета таблетки прятала… Здесь, здесь… жёлтенькие – от живота, беленькие маленькие – от температуры, а вот эти, побольше, – от головы…

Сзади, у двери, то ли скрипнуло, то ли треснуло. Он дверь-то на ключ запирал. С тех пор как гость его незнакомый в чёрной шапочке посетил, не было такого, чтобы он не запирался на внутренний замок. Это что же? Кошка-паразитка! В дверь царапается, вернулась, проголодалась… Он задаст ей сейчас жару – его пугать!

Арон Соломонович повернулся шугануть проныру и оцепенел.

В замке ещё раз что-то скрипнуло, и дверь отворилась сама собой. Осторожненько просунулась голова в кепке, и на пороге появился вертлявый!

Старый Арон враз его узнал. Поставь десять в ряд похожих, он бы не спутал. И вертлявый узнал старого Арона. А что же он там в дверях-то? Арон Соломонович синел лицом, слабея, опёрся о шкаф. Вертлявый тоже молчал, глупо улыбался.

– Здравствуйте вам, – сказал он.

– Вы ко мне? – спросил Арон Соломонович потому, что надо было что-то говорить.

– А я думал, подожду, – сказал вертлявый. – Шёл к вам. И торкнулся. А она открылась.

Он ткнул пальцем на дверь.

– А я давно не выхожу, – сказал Арон Соломонович, его что-то знобило. – Голова вот что-то…

– У вас кто есть? – Вертлявый шмыгнул в комнату, сунулся на кухню, шнырял быстро, словно мышь, вернулся. – Закрыть дверь?

– Отчего же? – Арон Соломонович искал, куда присесть, до кресла было далеко.

А вертлявый уже щёлкнул ключом.

– Соседка обещала заглянуть, – попытался возразить Арон Соломонович и направился было к двери, схватившись за левый бок.

– Я не задержусь, – остановил его рукой вертлявый и присел в кресло. – А соседка подождёт.

– Собиралась…

– Успеет, – отрезал вертлявый. – Я за товаром.

– Как? – оторопел Арон Соломонович. – Как же?…

– Я за товаром! – Вертлявый подскочил в кресле. – Ты чего, старый козёл? Забыл всё с перепугу?

– Вы же взяли всё. – Арон почуял, как выскакивает из груди его сердце.

– Кто взял? Кто был? – заорал вертлявый, в руках его появился нож, он бросился к Арону, но поздно; Арон Соломонович, вцепившись в грудь, сам свалился на пол; большое, но лёгкое тело его распласталось ниц и затихло.

– А, чёрт! – Вертлявый нагнулся над телом, схватил за грудки, трясанул раз, два; глаза старого Арона смотрели в потолок мимо него, стыли мёртвым покоем.

В дверь стучали.

– Арон Соломонович!.. – послышался голос. – Откройте… Я как обещала…

– Чтоб ты сдохла! – выругался вертлявый и затих.

– Арон Соломонович!.. Заснул. Ну ладно, я через часик зайду.

Жиганы

К назначенному времени на даче собрались почти все.

Тимоня загодя прибрался в домике, расставил на столе посуду, вилки, ложки выложил, батарее бутылок особое место выбрал – в центре. Постарался с закусью. Рыбу красную отварил в молосоле и хлеб ломтями накромсал тесаком – что ещё надо под водку! Зная и соблюдая традиции Порохова: водку, если пить, вдоволь, а жрать – так тоже с пользой для организма, поэтому полулитровую стеклянную банку чёрной икры дачной закатки открыл. Ну и обычный их фирменный стандарт – балык из селёдки сгондобил и картошку в чугунке отварил, воду слил наполовину, оставил на лёгком огне, чтобы не особо разваривалась, пока остальные подгребут.

Ждали Порохова.

Серебряный с тяжёлого похмелья злющий, как собака, шатался по углам, задевал, задирал одного, другого, не выдержал, заорал:

– Рыжий, налей по одной! Совсем картоха сгорит! Что зря прохлаждаться?

– Шам такой! – огрызнулся Тимоня. – Ещё рыжей меня будешь. Фамилию только кто тебе дал? Ошибша поп.

– Нехристь я, дурак!

– Оно и видно – некрещёный. Куда гряшными лапищами к штолу лешешь! – Тимоню, хоть и возрастом, и на голову уступал всем, слушались, ему и повиновались: как же – при Порохе правая рука, адъютант, попробуй слово скажи!

Серебряный, ругаясь про себя, отошёл в угол, присоединился к Рубику, Хабибе и Седому, раскинувших картишки в буру.

Порохов задерживался. Картошка, снятая с огня, остывала.

Заявился Жорик, глянул на стол, хмыкнул:

– Всегда у вас такое пиршество?

– По ошобым шлучаям, – залихватски подмигнул Тимоня. – Чапай речь держать будет.

– Ты язык бы свой поганый прищемил! – хмуро сплюнул Серебряный из угла, покосившись на Одоевцева; остальные тоже оживились, увидев Жорика, впервые он среди них здесь нарисовался.

– Брешешь почём зря! – закончил Серебряный. – Я не посмотрю, что возле Пороха отираешься. По харе заработаешь мигом. Мало зуб выбили? Небось тоже трепался в ментовке-то у азеров?

Тимоня, ни слова не говоря, ринулся с кулаками к обидчику, но тот только легонько ткнул его – и тот отлетел, охнув.

– Кошёл! Я Эду вшё шкашу! – поднимаясь, прижался Тимоня к стене, заозирался, ища защиты, но тщетно.

– Сладил? – Одоевцев заслонил подростка.

– Ты кто такой? – отставив карты, Серебряный вылез из угла, надвинулся на пришедшего. – Откуда взялся, красавчик?

– Не знаешь?

– Я-то знаю, – с вызовом ответил Серебряный и повёл рукой в угол. – Ты вон им объясни.

– Это наш, – высунулся из-за спины Одоевцева Тимоня. – Георгий Победоношец. Его шам Эд велел пошвать. Жорик.

– Победоносец, говоришь? – Серебряный подошёл ближе к Одоевцеву, схватил за грудки. – А вот посмотрим. Может, броненосец, а может, бедоносец, а? Бабу-то тоже делишь с Порохом?

Серебряный хмыкнул, оглянувшись на дружков, но ни Рубик, ни остальные не поддержали его веселья.

– Кончай, Аргентум, – наоборот, нахмурился здоровенный Рубик и сделал к нему шаг.

– Стоп, Рубон! – остановил его тот. – Это моё дело. Не лезь. Не советую.

Он развернулся к Одоевцеву и, не опуская рук, приблизил своё лицо к нему.

– Хороша баба-то? На двоих? – процедил он сквозь зубы. – Как же ты бабу сдал?

– Ты шам-то! – не удержался Тимоня из-за чужой спины. – От тебя она на швадьбе шбежала!

– Заткнись, гадёныш! – рявкнул Серебряный и плюнул Тимоне в лицо. – Тебя не спросили!

– Отпусти! – сверкнул глазами Одоевцев. – И шкета не трожь.

– А что будет? – прошипел Серебряный. – Ты у нас девок…

Договорить он не успел, охнул, внезапно скорчившись от удара, а от второго отлетел от Одоевцева, едва не свалив стол.

– Ах ты мразь! – заорал он, приходя в себя, и в руке его сверкнул нож. – Сейчас я гляну, какого цвета твои кишки!

Рубик, Седой, Хабиба бросились было к Серебряному успокаивать, но тот полоснул ножом воздух перед ними и истошно выкрикнул:

– Прирежу любого, кто сунется!

Ноги смельчаков приросли к полу. Одоевцев побелел лицом, но с места не сдвинулся, лишь присел слегка, как перед прыжком, ноги расставил, ожидая нападения. Тимоня пятился, умирая за его спиной от страха.

– А ну, замерли! – обрушился на всех крик с порога.

В дверях стоял Порохов.

– Дай нож!

Серебряный не успел двинуться, как Порохов оказался перед ним, выбил нож, двинул локтем в лицо, и тот отлетел в угол к сжавшимся в куче Рубику, Седому и Хабибе.

– И ты пошёл! – зыркнул глазами Порохов на Одоевцева. – Чего уставился?

– Это вщё Аргентум! – Тимоня ткнулся к Порохову. – Плевалша на меня.

– Сядь! – осадил и его Порохов и оглядел всех суровым, злым взглядом. – По делу собрались. Нечего собачиться.

Тимоня сунулся к столу, засуетился, начал поправлять посуду; остальные, понурившись, переминались с ноги на ногу, угрюмо молчали.

– Ты чего на своего нож поднял? – Порохов уставился на Серебряного. – Знаешь, что за это полагается?

– Кто свой-то? – поднялся на ноги тот, обтёр лицо от крови.

– Раз здесь, значит свой.

– За какие заслуги?

– Это мне решать! – сказал, как отрубил, Порохов. – Если кому из вас перестали нравиться мои правила, я не держу. Тимоня, отвори дверь!

Рыжий мигом оказался у двери и распахнул её.

– Ну! Кто первый? Выходи!

Все замерли, даже дышать, казалось, перестали.

– Нет желающих. Значит, правила остаются те же. Но теперь с одной поправкой.

Порохов ещё раз оглядел всех, пытаясь найти поднятой головы, смотрящих на него глаз; Одоевцев лишь не отвёл взгляда, да Тимоня уставился на него, даже рта не закрыл.

– Мы здесь все – братья! А раз так, ещё повторится подобное, тот, кто руку на брата своего подымет, будет иметь дело со мной. Со старшим вашим братом. И если жив останется, то позавидует мёртвому! Ясно?

Никто не шелохнулся, только тяжело дышали.

– А теперь за стол! – Порохов занял место во главе стола, сев в единственное деревянное кресло да ещё с подлокотниками, начал не торопясь, накладывать в тарелку куски рыбы, картошку, икру; брал аккуратно, клал немного.

Потом оторвался от своего занятия, словно только заметив, что товарищи его за стол не торопятся, будто ждут от него чего-то, качнул головой, вроде не понимая, сказал:

– Тимоня, приглашай братанов! Наливай! Угощай! Отведаем, что ты тут сготовил.

Тимоня запрыгал вокруг стола, подталкивая особо неповоротливых, пододвигал им табуретки.

– Ошобого приглашения ждёшь? – ткнул он легонько Одоевцева, совсем застывшего у дверей. – Шадиш вон, рядом к Эду по правую руку. Шлева – Рубика табуретка.

Когда наконец все уселись, Порохов поднялся со стаканом водки в руках, окинул стол живым взглядом, проследил, чтобы все подняли свои стаканы.

– Поздравим, братья, нового нашего товарища, Георгия. Мужик он верный. Я ручаюсь за него. И имя ему дадим… – Порохов задумался.

– А у него уже ешть, – не удержался, высунулся Тимоня, улыбаясь во весь свой битый, лишённый передних зубов рот. – Жорик!

– Жорик? – неуверенно глянул на адъютанта Порохов. – Не совсем в кон вроде?…

– Жорик! Жорик! – вразнобой подхватили за столом.

– Все так решили?

– Все! Чего тут думать? Жорик пойдёт! – недружно поддержала компания.

– Ну, Жорик, так Жорик. Давай, братаны, за Жорика!

И Порохов выпил первым по полной.

Следом выпили остальные, так же, как Порохов, по полному стакану, но не для каждого задача оказалась посильной: Тимоня поперхнулся и с половины, начал кашлять, Аргентум задохнулся следом за ним, но этот поторопился и тоже закашлялся, Рубик, выручая его, хватил кулаком по спине так, что Серебряный прогнулся, но не обиделся, а ощерился, сверкнув фиксой в благодарственной ухмылке. Седой с Хабибой тоже зашевелились, хлебанули по стакану, потянулись закусывать балыком и картошкой.

Вторым стаканом Порохов пожелал всем здоровья, только сказал как-то загадочно, непонятно:

– Здоровья желаю тем, кто рядом со мной не только за этим столом, но и в решающий миг никогда не дрогнет.

И тут Тимоня успел всех опередить и крикнуть уже пьянеющим голосом вдогонку тосту:

– А кто предашт, башкой швоей ответит!

Опять выпили, стараясь по полной, но Одоевцев отставил свой стакан, лишь отхлебнув; у Тимони Порохов сам стакан отобрал, а Седой с Хабибой только отпили по половинке. Аргентум в этот раз не сплоховал и, когда рядом с ним Рубик свой стакан опустевший громыхнул на стол, то же сделал и со своим.

После этого Порохов, уже вкусивший яств, откинулся на спинку царственного кресла и начал оглядывать компанию незаметно, из-под бровей, испытывающим невесёлым взглядом. Затем он подозвал Тимоню, что-то тихо шепнул ему на ухо и подмигнул. Тимоня, будто по своей надобности, мышкой юркнул к двери, потёрся там, закрыл её на внутренний замок и сунул ключик в карман.

– Тимоня! – тут же окрикнул его Порохов, словно и не посылал никуда. – Наполни-ка братанам по третьей. Пусть каждый подумает, что пожелать товарищам своим от чистого сердца. А я попрошу Рубика, нашего второго именинника, сказать слово за себя.

Толстяк-армянин вздрогнул, налился малиновой краской, поднялся на нетвёрдых ногах, обхватил обеими руками стакан так, что побелели пальцы, выставил свои глаза-маслины на Порохова. Тот сидел, не двигаясь, изучал перед собой пространство.

– Чего сказать? – начал толстяк, он уже не казался большим и могучим, живот обвис, и грудь не мускулами играла, а колыхалась от дыхания жиром, и маслины-глаза не сверкали, а выкатившись, слезились. – Сказать мне нечего. Виноват. Простите, братья. За вред, что причинил, отработаю. Азеры, сволочи, будто взбесились! Звери чёртовы! Вон, Тимоню мордовали даже.

– А ты чего же? – вскочил в запале, пошатываясь, Серебряный. – Ты где был, амбал?

– Молчать, Аргентум! – рявкнул Порохов. – Опять? Я тебе слова не давал. Дождёшься своего – скажешь… Если будет что сказать.

И уставился на Серебряного сурово, тот съёжился и опустился на табуретку.

– Простите, братья! Отработаю, – закончил Рубик и замер, ожидая приговора.

– Все слышали? – спросил Порохов.

За столом молчали.

– Я думаю, поверим, – сказал Порохов. – Пей, Рубик. Но учти, больше ошибаться не позволю.

За столом заговорили, закивали головами, сначала тихо, шёпотом, потом громче, пересмеиваясь, затолкались, зашумели. Тарелки быстро пустели. Тимоня выпрыгнул из-за стола, заспешил к печке, восполнил съеденное, подкладывая куски рыбы, хлеб; чугунок, расчистив место, целиком взгромоздил на стол, картошку из него таскал руками. Рубик освоился, отошёл и лицом и душой, нехотя рассказывал Хабибе и Седому о поездке в Баку; Аргентум, расставив локти перед собой, засыпал, захмелев совсем, изредка вздрагивал, подымал голову с мутными, не понимающими глазами. Одоевцев, трезвее всех, скучал, оглядывая помещение.

– Есть у нас ещё одна тема, – заговорил снова Порохов свежим, трезвым голосом, будто и не пил совсем, будто водка его лишь взбодрила. Он распахнул ворот своей рубахи и снял с шеи величественный золотой крест на цепочке, отодвинул локтем посуду, положил перед собой на стол.

– Помните?

Все уставились на крест. Тимоня так и повис на плечах Порохова из-за его спины.

– Крест и ожерелье мы решили сдать надёжным людям. Деньги большие. В любую лавку не понесёшь. Вспомнили?

– Аргентум же вшался за это дело! – крикнул из-за спины Порохова Тимоня. – Шкашал, что у него еврей ешть опытный. Не выгорело?

Все уставились на Серебряного. Тот, почувствовав неладное за столом, оторвал голову с расставленных локтей, увидел крест и долго не сводил с него глаз, сознание медленно возвращалось к нему.

– Что молчишь? – врезался в него буравчиками глаз Порохов.

– Тот крест, – открыл наконец рот Серебряный. – Тот. Я сдавал Арону.

– А где ожерелье? – не отводил глаз Порохов.

– Где?

– Я спрашиваю, где?

– Там… Где ты крест взял.

– Я взял?

– Ну… Не знаю… Кто его принёс? – Серебряный трезвел на глазах, он уже выпрямился за столом, потянул руки к кресту, но Порохов успел схватить крест и поднял его над собой.

– Ожерелья нет, братаны! – тихо сказал он, раскачивая крестом. – Ожерелье, которое Рубик добыл с Хабибой и Седым, у ментов. А вот это нам осталось.

– Как? – вскочил Рубик на ноги.

Седой и Хабиба не сводили глаз с Порохова.

– С кем ты договаривался, Аргентум? – Порохов уставился на Серебряного. – Кому сдавал вещи?

– Я сдавал.

– Кому?

– Арону, я же сказал… Помощник ещё у еврея старого был. Слизняк из ломбарда… Надёжные люди. Мне рекомендовали. Салих Арона знает, как родного…

– Племянника Арона убили, – ещё тише, почти прошептал Порохов, но слышали все; мёртвая тишина стыла над столом. – Искали наш товар. Крест Арону племяш успел вернуть, а ожерелье менты при осмотре трупа нашли. Трупа этого самого племяша!

– Где? – вытянул голову вперёд Аргентум.

– Интересно? – Порохов так и не сводил с Серебряного глаз. – А чего это ты так интересуешься?

– Ну не тяни, Эд! – не выдержав, запрыгал Тимоня. – Где? Где нашли?

– А ты чего лезешь? – оттолкнул его Порохов. – В тайнике! Вот где. Мужики действительно надёжные были. Только подловил их кто-то.

Порохов опустил голову вниз, окружающие потеряли для него интерес.

– А как же крест? – не терпелось уже Хабибе.

– Крест мне Арон вернул. Не берётся он с нами дальше дел водить.

– Жив Арон? – тихо спросил Серебряный.

– Что? – вскинул голову к нему Порохов. – Что ты спросил?

– Одного племяша грохнули? – Серебряный тупо смотрел в свой пустой стакан, потом отставил его, потянулся за бутылкой.

– Вчера Арона тоже мёртвым нашли, – перехватил руку Серебряного Порохов и заглянул ему в глаза. – Причина смерти пока неизвестна. А тебе не жаль своего друга, старого Арона?

– Нашёл друга! – хмыкнул тот. – Только цацки сдать. А так он мне даром не нужен. Я его и знать не знал. Твоё же поручение, Эд?… Или не ты меня просил? Чего ты на меня пялишься?

– Рыжим убийца был, – приблизил через стол своё лицо к Серебряному Порохов.

– Мало рыжих, что ли? – Серебряный не смутился. – Вот Тимоня наш! Рыжей его не сыскать!

– Чего ты! – взвизгнул Тимоня.

– А чего? Ты всё с тех цацек глаз не сводил! – Серебряный ожил, осклабился в ухмылке. – Видел я, как ты зыркал, когда обсуждали, кому товар нести сдавать.

– Ну и чего? – Тимоня покраснел, засопел носом.

– Ты же своих покупателей предлагал! – Серебряный ухватил Тимоню за грудки, подтащил к себе. – Говорил, у них деньги большие есть.

– Пушти! – вырывался Тимоня. – Эд, шкаши ему! Чего брешит?

– Отпусти. – Порохов ударил Серебряного по рукам. – При мне он был всегда. И в Баку мотался. Расскажи-ка лучше сам о себе…

– А что я? – не смутился Серебряный. – Я в запое был. Спроси своего адъютанта. Где он меня отыскал, когда сюда звать прибегал?… И вообще!.. Что за разборки? Я цацки сдал, и я под глаз твой попал! Чего это ты среди своих рыщешь?

В дверь постучали.

– А кто дверь закрыл? – Серебряный вскочил из-за стола. – Братцы! Чего это такое?

От ударов и толчков дверь не выдержала и распахнулась. На пороге стояла Ксения. С темноты она щурилась на свет, даже глаза закрыла руками.

– Ты чего здесь забыла? – вспыхнул Порохов.

– Вот вы где, – вошла в комнату она.

– Чего тебе? – Порохов поднялся над столом.

– Водку пьёте? – Ксения разглядывала компанию. – А я думала, вы здесь с бабами.

– Кто тебя звал? – Порохов обернулся к Тимоне. – Отведи её домой.

– Нет. – Ксения была пьяна, но не настолько, чтобы не понимать происходящего. – Я тоже выпить хочу.

– Веди её! – Порохов нахмурился на Тимоню. – Чтоб мигом!

Тимоня бросился к Ксении, начал подталкивать её к двери, та упиралась, цеплялась за всё, что попадалось ей под руки; загремели, падая табуретки, лопаты в углу у двери. Тимоне не удавалось сладить с женщиной, он боялся причинить ей боль, осторожничал.

– Гони её, Тимоня! – рявкнул, не сдерживаясь, Порохов. – Седой! Помоги ему! Доведите до дома и заприте на ключ.

– Меня на ключ? – закричала, отбиваясь из последних сил, Ксения. – Водку жрёте? Дела обсуждаете? Бабу, значит, с икрой своей поганой к чёрным послали! Подолом прикрылись! Давалку дешёвую нашли? А как водку, так нельзя?

Она вырвалась и упала на пол.

– Не уйду никуда!

– Оставь её, Тимоня! – Порохов осел в кресло, опустил голову.

– Чего, Эд? – подскочил к нему Тимоня. – Мы её мигом шейчаш. Шедым-то быстро…

– Не надо.

– Чего ты?

– Пошли все!

– Чего? – не понял Тимоня.

– Пошли вон отсюда! – рявкнул Порохов. – Все вон!

Ничего не понимая, компания, понурившись, поднялась из-за стола, затопала к двери на выход. Оборачиваясь, посматривали на командира.

– Семейные разборки, – хмыкнул Серебряный, налил себе водки в стакан и выпил полный, не закусывая.

– Жорик, задержись, – поднял голову Порохов и подозвал Тимоню.

Тот лихо развернулся от двери, шмыганул к Порохову. Порохов подождал, пока все выйдут, шепнул:

– Глаз не своди с Аргентума. Понял?

– Понял, – выпятил тот глаза на лоб.

– И сейчас за ним беги. Чтоб тихо!

Киска[39] и жиганы

– Ну и что ты припёрлась? – хмуро спросил Порохов, когда они остались одни.

– Тебя искала.

– Чего меня искать? Водку ты искала, а не меня.

– Пусть водку. А ты спрятал всё?

– Спиваешься ведь. Посмотри на неё, Жорик. Скажи ей. Меня она уже не понимает.

– И понимать не хочу. – Ксения поднялась с пола, села за стол. – Налей и мне.

Порохов налил ей треть стакана.

– Налей ещё.

– Тебя жалко.

– Раньше надо было жалеть, когда к чуркам с икрой посылал.

– Я тебя к морю провожал. Отдохнуть.

– А я там собой торговала.

– Что?! – Порохов вскочил, кровью налилось лицо, дрожал весь, готовый броситься, задушить.

– А ты не догадался?

– Что ты мелешь!

– Ты что же, действительно такой наивный, поверил, что твои сопляки деньгами там откупились? – Ксения подняла стакан к губам, посмотрела на Одоевцева. – И этот пусть знает. При нём скажу.

Она залпом опрокинула в себя водку, утёрлась рукой, сама налила себе ещё.

– Я разменной монеткой была. – Она поморщилась с опозданием и грустно улыбнулась. – Сладкой монеткой. Понравилась офицерику. Ещё звал.

– Замолчи! – рявкнул Порохов и хлопнул рукой по столу так, что посуда загремела. – Не верю!

– Это что же? Не хочешь. Как же? Тебе, самому Пороху, и изменила!

– Прекрати!

– Заставили. А ты как думал, милый? Киска твоя так просто там прохлаждалась? Подолом свободу пацанам твоим зарабатывала. Подолом! Следующий раз меньше на меня надевай, чтоб быстрей снимать.

– Хватит, Ксения. – Порохов обломился весь, сник, упал головой в руки. – Ради бога, хватит.

– Пусть и он слышит. – Ксения налила себе водки, выпила, потянулась за икрой ложкой, на хлеб намазала, надкусила; всё делала медленно, словно размышляла над каждым своим движением. – Ты же его сюда неспроста пригласил? Тоже, как и меня… Куда-нибудь пошлёшь? У него подола нет. Чем ты будешь торговать, Жорик?

Она пьяными уже глазами обласкала Одоевцева.

– Быстро он тебя укротил…

– Чего ты мелешь? – Порохов, сам не свой, так и не подымал головы. – Женщина! Что бы ты понимала?

– Нам чего понимать? Нами платят. – Ксения опять потянулась к бутылке. – Только денег на мне больше не заработаешь, Эдик. Ошибся. Не на ту поставил.

– Если бы знать!..

– Пустое. Всё ты знал.

– Как ты можешь!

– Ты умный. Догадывался, раз не знал.

– Я виноват. – Порохов поднял голову. – Виноват. Такое!.. Но я и подумать не мог!.. Сколько мы туда ездили! Никаких осечек! Я разберусь!

– Поздно.

– Прости меня.

– Поздно.

– Прости меня, дурака. Я, как про море ты сказала, думал тебе угодить…

– Спасибо.

– Ты нигде не была…

– Съездила. – Она выпила, пожевала бутерброд, который сама себе сготовила. – Недорого ты отделался. Всего-то делов.

– Перестань!

– Чего перестань? Это мне надо в истерике биться! А я вот! Перед тобой сижу!

– Как ты можешь?

– За бабьей спиной-то удобнее? Сами только кулаками? А как дело – в кусты?

– Замолчи!

– Нет. Ты уж послушай. Наберись духа. – Ксения посмотрела на Одоевцева, вроде как и не пила. – Выпьешь со мной, Жорик?

Одоевцев пододвинул свой стакан. Она налила ему половину, плеснула и в свой.

– Забыл меня, Жорик?

Одоевцев поднял стакан, выпил, отвернулся.

– Забыл… – покачала она головой. – Быстро ты меня забыл.

И она налила ему ещё.

– А я красивая. Смотри! – Ксения поднялась неторопливо, тихо расстегнула кофточку, сбросила её на стул, повела голыми плечами.

Одоевцев и Порохов не отрывали от неё глаз. Ксения ещё медленней завела руку себе за спину, расстегнула лифчик, он упал к её ногам – и свежие гордые полушария забелели бесстыже.

– Снять юбку? – спросила она тихо Одоевцева.

Жорик молчал, онемев.

– Хватит, Ксения! – вскочил на ноги Порохов.

– Сядь, – даже не глянула на него она. – Хочешь, Жорик?

Одоевцев отвернулся.

– Я там ещё лучше, – повела опять плечами Ксения и кивнула на Порохова. – Он знает. А сделал меня дешёвкой!

Она зарыдала, упала на табуретку, закрылась руками. Порохов бросился её успокаивать, налил в стакан воды, совал ко рту. Она никого не видела, не слышала, билась в истерике. Одоевцев поднялся, отошёл от стола.

– Ты попей. Попей. Сейчас пройдёт, – метался возле неё Порохов. Она успокоилась сама, затихла, отвела от себя руки Порохова, отыскала кофточку, как во сне, надела, долго мучилась с пуговками, застегнулась под самый воротник, съёжилась, как будто замёрзла.

– Дай мне водки, Эдик, – попросила она.

Порохов бросился наливать в стакан. Она выпила. Молчание воцарилось в комнате. Одоевцев смотрел в окно. Порохов, устав сидеть на корточках возле неё, тихо поднялся, пересел назад в кресло, не спуская с неё глаз, как с тяжелобольной.

– Вам я не нужна, – вдруг, тяжело вздохнув, сказала она.

Порохов даже вздрогнул, Одоевцев повернулся к ней.

– Вам деньги нужны! – Ксения вся встрепенулась, не иначе сама догадалась внезапно. – Деньги для вас всё!.. А вы спросили бы меня… Что же вы?… Меня бы спросили…

– Что ты, Ксения? Что с тобой? – Порохов опять бросился к ней, обхватил за плечи, прижал к себе.

– Я знаю, Эдик! – Ксения вцепилась в него руками. – Ты только меня не бросай! Я знаю, где деньги взять! И в Баку не надо! И в Одессу… И в Киев…

– Что ты, Ксения? – Порохов глянул на Одоевцева. – Дай воды! У неё опять истерика начинается.

– Не надо, – отстранилась Ксения. – Не надо воды. Налей лучше водки. Я здорова.

– Выпей, выпей! – протягивал ей стакан с водой Порохов.

– Да пошёл ты к чёрту! – Ксения выбила у него стакан из рук, тот разбился, осколки брызнули по полу.

Все застыли, словно очухались разом, молча следили, как осколки стакана летят, катаются, затихают, заваливаются в углы, по щелям в полу.

– Не бросишь меня, Эдик? Я скажу, – ласково почти пропела Ксения.

– Ну что ты, дорогая? Ну что ты? Успокойся. Конечно, не брошу.

– Ты жениться обещал? Помнишь?

– Помню. Я ничего не забыл, – взяв её руку в свою, гладил он её тонкие пальцы.

– В банке деньги, Эдик, – тихо сказала она. – В банке, а вы не знали.

Порохов переглянулся с Одоевцевым – с ума сошла!

– Трезвая я. Вас трезвее, – слабо улыбнулась Ксения. – И не больна. Автобусом деньги возят из банка… Зарплату… На завод… Я на заводе работала. Раньше… бухгалтером… А в автобусе, кроме кассирши, никого…

Из дневника Ковшова Д.П

Осенняя пора, очей очарованье…

Вот и осень заканчивается. Повсюду. Только не в нашем районе. У нас, судя по происходящему, лето ещё нескоро завершится.

Район особенный. Можно сказать, специфический. С чьей-то лёгкой руки, – так принято говорить, а у нас – с чьего-то тяжёлого языка, район, опоясывающий город, называют «всесоюзным огородом» – столько овощей и бахчевых здесь выращивают, убирают и отправляют по всей стране ежегодно. И город от района такое же имечко перехватил, у них, у городских, это лихо делается, пока бедный крестьянин охнет да расчухается, городской уже на его кобыле до Саратова доскакал… Но это я так, обида жлоба давит.

Одними помидорами нашими кормится, почитай, вся Россия, а уж арбузы знают в столице, и всё лето до поздней осени на ярмарках, устраиваемых властями, москвичи простаивают в самых длиннющих очередях к горам «полосатых» в надежде, что повезёт с покупкой, достанется. А москвичи – кто не знает! – разбираются в арбузах и помидорах, научились.

Анекдоты ходят. Стоит узбек с арбузами. У него покупатели спрашивают: Астрахань? Кивает: Астрахан. А почему без мягкого знака? Самый ранний, не успели дописать, отвечает.

Назвав наш район «огородом», умник тот с пудовым языком (чтоб он у него ещё затяжелел килограммов на двадцать!) и такой же ручищей оказал медвежью услугу – урожай теперь убирают, можно сказать, круглый год. И белые мухи сдохли, и первая пороша снежком пробежалась по полям, пугая ворон, и студенты – самая дармовая и безотказная сила укатила в заморские края, и школьники наконец-то отмыв руки от корнеплодов и томатов, сели за парты, а председатели колхозов и директоры совхозов всё несут акты о сдаче овощей в покосившееся от удивления двухэтажное здание районного управления сельского хозяйства. Откуда берутся такие акты? Никто не поймёт. Как и мой помощник, умудрённый опытом и битый жизнью Семён Викторович. Он сидит передо мной, докладывает результаты проведённой проверки, не спеша с выводами. Тычет заскорузлым пальцем – у него с войны рука повреждена – в бумаги и, вновь надевая на интеллигентный нос очки (ходит он без них, читать без них не может), поднимает на меня свои голубые чистосердечные глаза младенца.

– Ну, скажите мне, уважаемый Данила Павлович, в колхозе имени Кирова по снегу будут собирать помидоры?

Я молчу, откуда мне знать.

– А вот такие же бумаги из колхоза «Заветы Ильича», «Дзержинец», «Путь Ленина», «Красный коммунар», «Вперёд к коммунизму». Здесь тоже такая же ситуация.

Недоумение. Что ещё может выразить моё лицо.

– Но вы же видите эти акты? Бедный питерский студент съедает тонны помидоров! Плачет книга Гиннесса!

– Позвольте посмотреть.

– Пожалуйста. Вам очки дать?

– Спасибо. Не дожил ещё.

– Не благодарите. Все там будем. Но чтобы эту липу видеть, никаких очков не надо! У меня, можно сказать, старого человека, уши горят.

– В народе говорят, вянут, – поправил я его. – Но у вас-то за что, Семён Викторович?

– Стыдно за район.

– Ну… что поделать!.. А может, собирали всё-таки, а теперь задними числами оформляют?… То, что раньше… школьники, студенты… Представляете, какая это бомба! На какие тысячи тонн приписки! Какой обман! Преступный размах!.. Может, всё-таки?…

– Какой там! Совсем совесть потеряли! Я слышал… – Помощник подмигивает мне заговорщицки, как старый разведчик, тянет седую голову через стол и шепчет, хотя в кабинете с ним мы одни. – Команда дана сверху. Считать, сколько все гаврики съели…

– Кого съели?

– Овощей и бахчевых.

– А что за гаврики?

– Студенты и школьники. Ну что тут непонятного? Которые работали всю уборку.

– Так ужас!.. Как до такого додуматься можно?

– А я что говорю! – ещё тише шепчет помощник, но от этого глаза его только становятся круглее. – Не нашими головами!..

– Кто придумал?

– Разве в управлении сельского хозяйства узнать? Но мне сказали.

– Кто же?

– Механика проста, Данила Павлович, – не слушает меня помощник, – берут одного среднего студента, по ведомости подсчитывают дни, потом складывают завтрак, обед и ужин и умножают! В воскресенье – вдвойне!

– А в выходные почему?

– Молодёжь больше ест. Танцы, знаете ли, футбол, безделье, больше свободного времени. Больше в них лезет. Это подумать только! Потом килограммы перемножаются на дни и включают в план, в обязательства. Социалистические, между прочим!

У меня и у Семёна Викторович вытягиваются физиономии.

– Чему вы удивляетесь, Данила Павлович? Я тоже рот разинул. А Воробейчиков наш, Пал Никитич, меня отбрил. Съели помидоры, огурцы, дыни и арбузы молодые люди, но сначала же они их вырастили!

– Ну, допустим, не они.

– Вот.

– А чтобы есть, надо купить у того же колхоза.

– Да кто же будет продавать? Студентам, школьникам! У Пал Никитича своя теория на всё: за пацанвой не уследишь, они с корня цап – и в рот. Поди сосчитай. Поэтому усредняют.

– А они, значит, перемножают?

– Представьте себе, – кивает помощник. – На школьника – дифференцированный подход. Ему меньше норму ставят.

– А вы всё же спросили товарища Воробейчикова насчёт своевременной продажи студентам?…

– Будьте спокойны, спросил.

– И что же?

– Не всё вовремя оформлялось.

– Как?

– Не до этого было. Миллион дать – это знаете? Ночей не спали люди. И потом… Кто за ними уследит, сколько с куста каждый слопает.

– А как же считали?

– Теперь у них и повар там консультирует, и диетолог… и этот? Агроном главный. Совет целый создали. Науку применили.

– Да…

– Так, науку, науку…

– А то, что в план государству идёт не то, что вырастили и съели, а то что продали и сдали, они это принимают во внимание?

– Да…

– Они не забывают про это? Это спросили у них?

– А чего их спрашивать, Данила Павлович? – покачал головой помощник. – Вы полагаете, Воробейчиков глупее нас с вами? Они команду дали оформлять через торговлю. Вот директору заготконторы расхлёбывать и придётся. У него голова болит. Он уже на меня таращился, когда я у него объяснения брал, писать ничего не хотел. В райком звонить начал.

– А вы?

– А я что? Я его права нарушать не собираюсь. Трубку ему подал – звони. С Лукпановым тот консультировался.

– Ну и что?

– Я потом тоже трубку у него взял. Поговорили, объяснил про нашу проверку.

– Что-нибудь спрашивал?

– Очень заинтересовался. Говорит, они ничего не слышали про проверку. Спрашивает, незапланированная?

– Буду я с ними советоваться. Внезапная проверка. Сигнал поступил.

– Я так и объяснил.

– Ну?

– А Лукпанов спрашивает: от кого сигнал?

– Это им знать не положено. Пусть Поспеловым командует. Прокуратура пока райкому партии не подчиняется.

– Так-то оно так…

– А что же всё-таки Воробейчиков?

– Как что? Команду он получил? Получил. Вот поэтому до сих пор председатели колхозов и директоры совхозов бумаги эти пишут. Правда, они тоже не дураки. Вниз всё спустили. Теперь охота настоящая за каждым агрономом ведётся, их отлавливают управленцы, чтобы те бумаги сочиняли.

– Но это же!..

– Я предупредил Воробейчикова.

– А он? Мужик вроде серьёзный. Ответственный.

– Голова.

– Так что же?

– Доберём, говорит, а там пусть сами решают.

– Чего доберём?

– До миллиона.

– Опять этот миллион?

– Год-то юбилейный, Данила Павлович! – Помощник сунул мне районную газету, областную (заранее подготовил для доклада; Семён Викторович – кадр ушлый!). – Гляньте ещё раз. Знаю, что читаете, но посмотрите. В каждом номере пожар этот: сводки, сводки, сводки!.. Сводки по сбору овощей и арбузов. Бьёт всем по глазам этот миллион! Когда область поставит рекорд? Нет больше в жизни области других болячек! Что же вы хотите, Данила Павлович, от бедного Воробейчикова? Пал Никитич – старый воробей, он знает: миллион – это золотая звезда на грудь Боронину. Младенца спроси у нас, если говорить умеет, ответит: первому секретарю обкома партии звезду зарабатываем. А миллион овощей дадим – цель достигнута!..

Помощник отвернулся к окну, вздохнул с грустью.

– Мы в войну таких звёзд не хватали. За медаль медную голову клали. Да никто о ней и не думал, когда на смерть шёл… А Воробейчиков?… Ну что там Воробейчиков?… Он и зимой собирать будет, если прикажет райком… И арбузы, и помидоры…

Мы помолчали.

– А вы не мучайтесь, Данила Павлович, я звонил Петренко, коллеге моему в соседний район. Не у нас одних такая картина. По всей области.

– И что же, ручки сложить? Я к Игорушкину поеду!

– А вы думаете, ему неизвестно?

– Не знаю. Известно – неизвестно. Поеду.

– Не спешили бы, Данила Павлович.

– Это почему же?

– А с рыбой-то той, забыли?

– Какой рыбой?

– Ну с бывшим редактором газеты? Вы ещё инструктора тогда поймали?

– Козлин?

– Козлин, Козлин, – закивал головой помощник.

– Ну и чего? Турнул его Хайса и уголовное дело в управлении обещали возбудить. Максинову поручили разобраться.

– Слышал я. Только Козлин тот уже в председателях колхозов бегает, виделся с ним у Воробейчикова. Вихрастов Иван Дмитриевич на пенсию ушёл в колхозе своём, где тридцать лет отпахал, а через неделю и умер. Вот инструктора этого туда… там и выбрали. Должность-то выборная. Проголосовали.

– Я в райком пойду. Встречусь с Хайсой Имангалиевичем. Как так можно?

– А зачем?

– Вы такое рассказываете!

– На днях сам узнал. А представитель райкома скоро сам у нас будет. Чего к ним ехать?

– Как?

– По нашу душу Лукпанов явится. Как представитель райкома будет присутствовать на нашем партийном собрании. Я у Пал Никитича сидел, в бумажках копался, а он мне позвонил. Предложил провести отчётное собрание.

– Да год ещё не кончился?

– А при чём здесь это? Мне как секретарю партийной организации – Санакаев-то заболел, а я у него в помощниках – поручение Лукпанов дал: собрание досрочно провести. Район у нас передовой. Мы и в производстве, и по молоку, и по яйцам в передовиках. Теперь вот, скоро – по овощам с арбузами. И собрание, значит, досрочно! С повесткой дня: о недостатках и причинах роста преступности…

– Так я же направлял Сугарлиеву докладную записку. По итогам десяти месяцев ещё. Ставил там вопросы о создании дружин народных, усилении их боеспособности. Не ходят колхозники на дежурства, сами воруют продукцию с полей. Потом ею же чуть ни в ящиках колхозных на рынках торгуют. Сам Хайса Поспелова заставлял облавы устраивать на базарах. Сам он на эти облавы ездил. Его завидев и разбегались колхознички, ящики бросали, под прилавками прятались… От этого и рост пошёл общей преступности в районе! За счёт краж! Помните, Семён Викторович, я в показательном процессе участвовал, когда милицию пришлось вызывать? Так тогда судью чуть не избили! Колхозники едва не отмордовали за то, что мотоцикл мы конфисковали, как средство хищения?

– Ну как же. Гудел район.

– С народом надо работать райкому!

– Нет, Данила Павлович. Райкому этого не сдюжить. Им не до народа. Им звезду добыть…

Мы ещё долго в тот раз сидели с Семёном Викторовичем.

Я принял решение ехать к Игорушкину.

Пароход белый, беленький…

Уезжала Майя теплоходом.

Провожали Анна Константиновна, студентов весёлая гурьба. Колготились по-своему, целовались, галдели, не понимая, что матери с дочерью наедине поговорить надо. Николай Петрович ещё утром попрощался, уходя на работу; объявил, погладив Майю по щеке, что вырваться ему не удастся, с десяти утра заседание бюро обкома, а когда закончится, никому не известно.

Анна Константиновна слова для расставания оставила напоследок, а тут эти, как на грех. Кто же знал, что они такие бестолковые! Так и не дождалась бы, если, отчаявшись, не улучила момент, когда они с дочерью остались в каюте одни, поцеловала три раза, как положено в повлажневшие глаза, прижала головку к груди.

– Так и не звонил Владимир? – спросила, будто между прочим.

– Ты о ком, мама?

– Володя не звонил?

– Он занят, мама. У него свои проблемы.

– Вот и я набрала его по телефону, а он мне – на происшествие уезжаю.

Майя отвернулась.

– Зачем ты, мама?

– Ну что ты, дочка? У него служба ответственная. Надо терпеть. Вон я с твоим отцом. Вся жизнь так. В ожидании. В одиночестве. Раньше – хуже. Теперь хоть вечерами дома. А молодые были, его и ночью подымали. Помню в Сочи… Да, что это я? Вот те раз! Про себя вспомнила!.. Милиция, хотя и не прокуратура, а тоже… Он же следователь.

– Не следователь он, мама.

– Как? А я ему звонила?

– Пожалел вас. Не стал говорить. Он переводится из милиции.

– Да что же это такое? И куда?

– В той же системе. В школу милиции его пригласили. Будет преподавать.

– Володя учителем?

– Там звание обещали повысить. Потом работа самостоятельная… Впрочем, я не знаю.

– Преподаватель! Это благородно! У нас все учителя!

– Мама!

– А что он будет преподавать?

– Философию… историю… Трудно сказать.

– Из него хороший философ выйдет. Он умеет рассуждать. И знает много. Как-то тебя ждали. Ты припозднилась в институте. Он мне про Канта рассказывал.

– Про кого?

– Про Канта. Забыла? Я тоже, признаться… А Володя так говорил, так говорил. Я кое-что помню. Уж очень красиво. Про звёзды и про жизнь.

– Это он умеет.

– Подожди, подожди. Сейчас вспомню… Главное – звёзды над головой?… Нет. Звёздное небо над головой и чистая тишина в душе.

– Что-то не так, мама. Это про нравственность. Впрочем, он может. Однажды и мне сказал: тот человек, которого ты любишь во мне…

– Майя!

– Да, мама.

– Как же, дочка?

– Я вспоминаю. Тот человек, которого ты любишь во мне, конечно, лучше меня. Но ты люби, и я постараюсь.

– Это хорошо он сказал, дочка. Это честно. – Анна Константиновна разволновалась, едва не всплакнула. – И очень красиво.

– Вот, вот, – задумалась Майя. – Красиво. А потом я прочитала эти строчки у Пришвина.

– Ему там будет лучше. В школе. Когда учишь, обязательно сам учишься.

– Мама, как ты любишь афоризмы!

– Это кладезь мудрости. Коля называет их квинтэссенцией разума.

– Папа у нас романтик.

– А почему Володя не пришёл провожать?

– Сказал, занят. Там у него что-то как раз решается. Важный вопрос. Мне представляется, что будут обсуждать науки, которые предложат ему преподавать.

– У него же диплом юриста широкого профиля. Я знаю. Он многое сможет.

– Да, да. Наверное.

И они замолчали. Набежали опять студенты, у Анны Константиновны от них запестрело в глазах, она, как прижала платочек к глазам, так до отхода теплохода не опускала рук. Заиграла музыка, голос запел весело про грустное:

Пароход белый, беленький

Дым над белой трубой…

«Или чёрный дым над трубой», – вспоминала она, когда шла уже одна по причалу и никак не могла вспомнить, как правильно.

Толковище[40]

И луна заплуталась в лохмотьях чёрных туч на низком, готовом обрушиться небосводе. И свирепый ветер, остервенев, в пух и прах загонял ворохи сухих листьев и мелкого мусора на пустынных дачных улочках. Вот тогда, поспешая к назначенному часу, Тимоня и торкнулся в калитку. Удивился и не поверил своим глазам – двор оказался открытым. Кто же его опередил?

Хотя Порохов назначил встречу на позднее время, Тимоня прибежал загодя, всё оглядеть, проверить, подготовить, а тут его обскакали.

Он вбежал на крыльцо, сунулся в дверь домика. В сумерках разглядел на фоне окошек тёмный силуэт человека, неподвижно сидящего за столом.

– Кто тут? – замер на пороге Тимоня.

– Испугался?

– Ты, Эд?

– В штаны наклал?

– Что это ты в темноте?… Один?…

– С электростанцией опять нелады. А может, с проводкой что. Утром надо будет глянуть.

– Так давай на дворе костерок запалю. – Тимоня обрадовался, мечтательно закатил глаза. – У костра, Эд! Туда-сюда… Я побеспокоился, чтобы не припухли пацаны. На свежем воздухе! На свободе! Во! Гляди!

Он вытащил из-за пазухи бутылку водки.

– Холодновато на улице. Согреемся?

– По какому поводу праздник?

– А вот. Смотри! – И Тимоня оскалился, защёлкал новыми вставными зубами, застучал ими. – Все на месте! Полный рот!

– Вставил?

– Заново родился!

– Молодец. А водку всё же спрячь. И на двор не следует лезть. – Порохов не улыбался.

– Что так?

– Разговор серьёзный. Здесь перекантуемся. Тащи лампу керосиновую. Там, за печкой.

– Что случилось, Эд?

Тимоня, не дождавшись ответа, зажёг лампу, поставил на стол поближе к Порохову, но тот отодвинул её от себя, отставил лицо в темноте.

– Опаздывают наши?

– Нет. Есть ещё время.

На крыльце, как будто ждали, затопали, ввалились гурьбой длинноволосый Седой, юркий Хабиба, флегматичный толстяк Рубик.

– Маракуете в темноте? – закричали с порога. – Во всём посёлке темень. Как поживаешь, Порох?

Порохов повёл вокруг себя рукой, приглашая садиться.

– Располагайся, братва. Нам тьма не помеха. Нам потолковать по душам.

Расселись, пошумели, успокаиваясь; Седой поморщился на пустой стол, подмигнул Тимоне, тот скорчил рожу, отмахнулся ладошкой, кивая на Порохова. Хабиба, проследив за ними, тоже загрустил, Рубик невозмутимо лузгал семечки, от него слегка попахивало, не сивухой, вкусным, смахивало на коньяк. Порохов ждал, молчаливо следил за тем, как колышется лёгкое пламя за стеклом лампы, протянул руку, подкрутил, чтобы не коптило.

– Подметили, в каком составе собрались? – так и не отрывая глаз от огня, спросил наконец он.

– Боевой состав, – начал ретиво Тимоня и осёкся, – только Жорика нет…

– А его и не должно быть, – будто подсказал Порохов, – соображаете?

– Тогда уж, – запинаясь, погадал Седой, – Аргентума бы надо?… Что-то я его не вижу… И – комплект.

– Серебряного не хватает, – кивнул, соглашаясь, Порохов. – Верно, пацаны. Я собрал тех, кто со мной за цацками ходил. Почти всех. Окромя одного. А Жорика зачем в наши прошлые тайны посвящать? Ему забот нынешних хватает.

– Всё-таки банк будем брать? – засветился лицом Седой. – Осилим?

– Мы в банк не полезем. – Порохов, хмыкнув, поморщился. – Как у тебя всё легко, Седой! За это верный вышак дадут. Или охрана пристрелит. Хрен редьки не слаще.

Тимоня не сводил с командира влюблённых глаз.

– Сколько раз я вас на дело водил? – Порохов обвёл всех настороженным взглядом. – И без осечек. Верно? Без потерь.

– Верно, чего там. Правильно говоришь, Порох, – закивали за столом.

– Так что в банк нам лезть ни к чему. Мы свои гроши тихо возьмём. Как прежде. Без крови. Вы знаете мои правила, я смерти не люблю.

– Как же, Эд! – Тимоня подпрыгивал от нетерпения. – Как же банк? Когда?

– Уймись! – осадил его Порохов. – Все подробности узнаете позже. Жорик уже начал работать по моему указанию. Собирает необходимые сведения и информацию. Вас я собрал по другому поводу. Догадались уже, наверное? Или плутаете в потёмках?

– Говори, Порох! – привстал, напрягся Седой. – Не мотай нервы.

– Неужели никто из вас так и ни о чём не задумался?

Но этот вопрос вожака озабоченности на лицах его товарищей не вызвал.

– Весь бимб[41], всё рыжьё[42], что взяли мы на прихват, цацки разные, которые с баб галстуков[43] надёргали и вспороли медведя[44], Арону старому пропулить не удалось. Говорил я вам об этом прошлый раз.

– Это что же? Гнилую восьмёрку[45] подставил Аргентум? Поэтому и сам не заявился? – подпрыгнул, сжав кулаки, шустрый Хабиба.

За ним вскочил с места и Седой.

– Тихо! – рявкнул Порохов и ударил кулаком по столу так, что лампа едва не свалилась; бросился Тимоня, уберёг, схватив обеими руками, поднял над столом.

– Не о том речь. – Порохов понизил голос, дождался, пока Седой и Хабиба утихомирятся. – Аргентума я не позвал. А в Ароне не сомневаюсь. Пока жив он был, встречался я с ним.

– А теперь что? Кто его убил, Эд? А племянника? – Тимоня так и застыл с лампой в руках, выкатив глаза на командира.

– Сгинь! – не сдерживая гнева, отмахнулся Порохов от него. – Потом об этом. Я о бимбе нашем…

– Не встревай, Тимоня! Сиди тихо, рыжий! – зашикали на адъютанта со всех сторон.

– Знаете, каких лавов наше рыжьё стоит! – Порохов обвёл братву впечатлительным взглядом.

– Не тяни, Порох! Что за дела?

– Тысячи косых – и тех не хватит! Вот каких галстуков мы накрыли!

– С них не убудет! Это же хорошо, Эд! – повеселились за столом.

– Хорошо-то хорошо. Да нам никакого навара. Не нашлось купцов купить наше рыжьё. Арон и так, и сяк бился, а жлобы не пошевелились. Может, и есть на дне, да опасаются. Засветиться не желают.

– Мурмулеток[46] нет! – зашёлся в ядовитом смехе Седой, толкнув в бок локтем Хабибу. – Век не поверю!

Хабиба и Рубик тоже вылупили глаза на вожака, толстяк даже семечки грызть перестал.

– Давай в Армению сгоняю, дорогой! – вытянул Рубик руку к Порохову. – Своей мамой клянусь! Дня мне достаточно, привезу акча сколько скажешь. Всё наше рыжьё возьмут. В Ереване любят его больше жизни…

– Сиди, дундук! – оборвал его Порохов, наградив злым взглядом. – Ездил ты уже один раз! В Баку. Накрыл нас с икрой. Я в том деле ещё точку не поставил.

И Рубик обмяк, прижался к столу, про семечки забыл.

– Вот! – Порохов распахнул ворот рубахи, вытащил с груди золотой знакомый всем крест на цепочке. – Я вам уже его показывал. Думаете, я его красоваться таскаю?

Все подавленно молчали, но на крест поглядывали с завистью.

– Деть некуда. – Порохов запахнул рубаху. – И всё рыжьё наше мёртвым грузом лежит. Не сбыть нам его в этом паршивом городе, а может, и в стране этой.

– За бугор бы! – выпалил в запале Тимоня. – Там капиталисты чёртовы враз с руками и ногами оторвут.

Братва дружно заржала над бесхитростной шуткой.

Порохов с удивлением уставился на мальчишку, не веря своим ушам, покачал головой, посерьёзнел, задумался; глядя на него, примолкли остальные, ожидая, лишь повизгивал ещё Седой.

– Вот. – Порохов ткнул в Тимоню пальцем. – Устами младенца глаголет истина. А? Вот о чём я хотел вам сказать. А этот шкет меня опередил.

– Да брось ты! – Седой, всё ещё давясь от смеха, замахал на Порохова руками. – Куда нам? Какой бугор? Как туда добраться?

– А что? Чем шайтан!.. – выскочил из-за стола Хабиба. – Чем шайтан не парень!

Вёрткий, как волчок, он крутанулся вокруг себя, присел два-три раза в немыслимом танце, наяривая ладонями по груди, коленкам, а в конце и по голове прихлопнул.

– Что мы, лыком шиты? – заорал татарин, сверкая глазами и лыбясь во всю свою хитрую физиономию. – Махнём, джаным, за бугор! Будем жить – не тужить! В свободе купаться!

– Только там, братва, за бугром! – твёрдо сказал Порохов, подмигнув Хабибе. – Там мы весь свой товар сбросим! Риск есть. Но здесь нас быстрее схватят! И уж жалости не жди! К стенке поставить могут.

– За что к стенке? – рванулся из-за стола Седой к Порохову. – Мы никого рукой не тронули, когда штопарили[47]. Сами отдавали. Аргентум с Рубоном зимой мента замочили. Морду набили да пушку слямзили. Но они вдвоём были. Вот пусть и чалятся за своё! А мы при чём?

– Я рукой мента не касался! – задрал голову Рубик. – Это всё сумасшедший! Это Аргентум, гад! И пушку он забрал. До сих пор у него.

– Вот за мента да пушку и влепят вышак! – жёстко выпалил Порохов. – А за вас, козлов, нам достанется!

– При чём здесь мы? – подал голос и Тимоня. – Каждый за себя!

– Нет, братва! – перекрикнул всех Порохов. – Отвечать придётся всем. В разной мере, конечно. Митрополит[48] решит.

– Кто? – не понял и присел от испуга Тимоня.

– Судья, – сплюнул ему под ноги Седой. – Только я за бурдняка этого, – он повернулся к Рубику и смерил его презрительным взглядом, – тащить весь воз не собираюсь. А за Аргентума, поганца, тем более.

– Вот, – покачал головой Порохов, – поэтому за границу канать не на бздюм, а всем вместе надо. Прихватить заложника пантового и сваливать. И ещё, чтобы все знали. Натырили мы, братва, я уже вам прикинул на счетах, лимона на два, как минимум. А за такие деньги «вышак» катит автоматом, если возьмут нас. Так что выбирайте.

– Ты в угол загнал, – заскрипел зубами Седой. – Тут и выбирать нечего. Только за бугор. Однако объясни-ка мне, командир, вроде ты молчал всё, а тут вдруг про ментов да тюрягу заговорил. Вроде не пугал раньше. На хвосте кто у нас? Засветились мы? Всё вокруг да около?

– Давно ждал я от вас этого вопроса. – Порохов помолчал, обдумывая. – А вот сейчас спросил ты меня, и не знаю, что отвечать. Но отвечу!.. Товаром нашим поручили мы заниматься серьёзным людям.

– Аргентум же их нам отыскал! – нахмурился, сжался весь Седой. – Божился за них, как за себя!

– Младшего Каина повесили, измордовав, – сухо напомнил Порохов, – и деда, Арона старого, на тот свет спровадили. А охотились мокрушники за нашим рыжьём.

– Кто же тот гад? – подскочил, сжав кулаки, Хабиба. – Задушил бы падлу!

– Я бы тоже дорого дал, чтобы узнать, – осадил его взглядом Порохов, – одно могу сказать точно: убийца шёл за нашим товаром. За нашим. И ещё скажу. Приметы мне выдал покойник. Я уже вам говорил. Рыжим был тот мерзавец. И фиксу имел. Жёлтую. Спереди на челюсти.

Порохов обвёл всех подозрительным взглядом и ткнул пальцем в Тимоню.

– Как у него.

Тимоня сжался, схватился за рот обеими руками.

– Ты что? – закричал он, бледнея. – Ты что говоришь, Эд? Я ж только вставил. Сам знаешь.

– У тебя и раньше была, – отмахнулся от него рукой Порохов, как от мухи. – Не куксись. На другого нашего дружка та падла похожа…

– Аргентум! – завизжал Хабиба.

– Аргентум! – ахнул Седой.

– Вот и я думаю, – подвёл черту Порохов. – Поэтому его и нет среди нас.

– Урыть гада! – застучал по столу кулаками Хабиба. – Казнить при всех!

Со всех сторон посыпались ругательства, проклятия, угрозы.

– Что ты молчишь, Эд? – Тимоня притиснулся к Порохову, затряс его за плечо. – Решать надо.

– Я ваше мнение теперь знаю, – легонько оттолкнул от себя Тимоню Порохов. – За этим и собирал. Теперь я сам с Аргентумом буду говорить. Хочу в глаза ему заглянуть… Услышать, что скажет эта гнида. А потом вам его приведу. На общий суд. Ну, а теперь по домам, братва!

– А про бугор, Эд? – не отставал от него Тимоня. – Всерьёз?

– Конечно, шкет, – заворошил ему рыжую голову Порохов. – Такими делами не шутят.

– А меня возьмёшь?

– Ну куда ж мне без тебя. Вот банк уделаем. Загребём деньжищ. А там и к буржуям. Только захватим с собой кое-кого.

– Кого, Эд?

– Много будешь знать – плохо будешь спать, – улыбнулся Порохов.

– Ну ладно, Эд, скажи.

– Серьёзные они люди, шкет. Не нам чета. Могут не захотеть туда с нами.

– А как же тогда?

– Тогда? Ну тогда мы их очень попросим.

Нападение

Как задумали, так всё и получилось, но только, как в сказке, – на третий раз. Первый раз в банке денег не оказалось, и кассирша возвращалась на завод пустой. Второй – хуже, и деньги везли в автобусе, но шофёр попался умелый, вывернул из-под «москвича», который Седой раскорячил посредине дороги, и умчался, даже не остановившись то ли с перепугу, то ли с дуру. А в третий раз, как по маслу. И Ксения из банка выпорхнула вслед за кассиршей, головой качнула, мол, всё в порядке, и мотоциклы не подвели: удалось и догнать «Кубань» с деньгами, и обогнать ещё до моста, да так, что время подготовить дымовые шашки осталось.

Лишь только шофёр, в поисках помехи матерясь и кляня весь белый свет, вывалился из дверей «Кубани», туда впрыгнул из дыма и грохота лёгкий Жорик в чёрной маске, выстрелом из обреза вышиб дыру в потолке и, оглядев четырёх обезумевших от страха женщин, сказал:

– Не кричите.

Можно было вообще ничего не говорить или, например, сказать для хохмы «пожалуйста», потому что тем было не до него: три вниз лицом уткнулись в пол, а четвёртая тряслась и задыхалась, провалившись на драном сиденье. У её ног и лежали два мешка. Жорик сразу угадал, что банковские: видна маркировка, цвет защитный и вид фирменный. Да и тяжёлые, черти! Особенно тот, что поменьше, металлические монеты гремели. Почувствовал вмиг, как только схватил. Сам в дверь – и был таков. Словно призрак исчез, как и явился.

За автобусом дожидался Тимоня на мотоцикле. Маску в карман – и смылись.

Всё мирно, как по нотам.

Так через несколько часов и поведал Жорик Порохову, лежащему на кровати с гипсовым «воротником» на шее.

– Нет, Эд! – взахлёб перебивал Тимоня, дёргаясь и не унимаясь тут же рядом. – Дыма, грохота сколько! Тьма, облако дыма над нами! Всё в дыму! Как ты там видел в автобусе-то, Жорик? Я чуть не сдох от страха за тебя, дожидаясь на «ковре»! Думаю, мол, ни черта там не найти! А он выскакивает. Нате вам! Фантомас с мешком! И мы – ходу!

– А бабу, значит, не трогал? – допытывался Порохов, не двигаясь.

– Чего её трогать-то? – Жорик небрежно бросил к кровати мешки с деньгами. – Нужды не было. Зачем?

– А деньги проверил?

– Да что ты, Порох? В самом деле! – обиделся Одоевцев. – Я открывать не стал. Один мешок с бумажными, второй с монетой. Тяжёлый и брякает.

– Не обижайся. Как в сказке всё, даже не верится!

– Вон мешки. Считай.

– Одежду у Бовари спрятали?

– Там переоделись, – кивнул Одоевцев.

– А мотоциклы?

– На дне затона.

– Обрезы?

– Пригодятся ещё.

– Нет. Я два раза стволы с собой одни и те же не таскаю на дело.

– А ты и не таскал.

– Не понял?

– Чего ты не понял? Я ствол не отдам. С Аргентумом ещё разбираться. Сам говорил, что у него пушка милицейская. Что же, прикажешь его голыми руками брать?

– С Аргентумом я сам разберусь.

– Разобрался уже один раз. Второго случая он тебе не представит. Из пушки шлёпнет. – Одоевцев махнул рукой. – Да чего говорить-то! Тебе же лежать да лежать. «Воротничок» нескоро теперь снимут.

– Ну-ка, помоги мне подняться! – Порохов сверкнул глазами.

К нему бросились, подхватили с боков, помогли сесть на кровати.

То, что случилось с Пороховым, никто и сам он предвидеть не мог. Готовясь к нападению на банк, прорабатывая и обсуждая все мелочи и детали, распределяя роли, Порохов не забывал о Серебряном. Подозрения, что тот убил племянника и покончил с Ароном Мизонбахом, да ещё готовил подлянку – пытался заграбастать их общие ценности, не покидали его. Тимоня, ведя наблюдение, докладывал ежедневную информацию. Ничего особенного не происходило. Серебряный ни с кем не встречался, из дома не вылезал, по-прежнему много и тяжело пил. И тогда Порохов решил встретиться с ним сам и ещё раз объясниться. Перед предстоящей операцией опасным было оставлять невыясненной такую нешуточную ситуацию. Ночью, не предупреждая никого, он приехал к Серебряному и предложил поговорить на даче, намекая про банк. Тот засомневался – почему один на один, а не при всех? Но сдался, сел на заднее сиденье. Что произошло в пути, Порохов мог теперь только догадываться. Он гнал, торопясь, до утра оставалось немного. За спиной пьяно мычал Серебряный. Вдруг тот дёрнулся ни с того ни с сего, вцепился в Порохова, и мотоцикл повело на дерево. Единственное, что ещё помнил Порохов, Серебряный вылетел с сиденья раньше, потом был удар и – больница. У него – вывих шеи и этот чёртов «воротник». Тимоня прибегал в больницу, передавал, что Серебряный тоже угодил на койку поблизости. К Порохову зачастил участковый, а Серебряный сгинул. Тимоня не нашёл его ни в больнице, ни дома.

– Обрез тебе не понадобится больше, Жорик, – убеждал Порохов Одоевцева. – Аргентум мой. А денег хватит надолго. Да и ни к чему нам пушки. Без них легче на душе. Не люблю я смерть.

– А как же Аргентум?

– То – другое дело.

– А откуда у него пистолет взялся?

– Ты не из милиции, брат? – улыбнулся Порохов. – Любопытным стал. Не узнать после сегодняшнего.

– Он у нас орёл! – суетился Тимоня.

– Орёл – не орёл, а обрез не отдам, – хмуро сказал Одоевцев. – А вот выпить хотелось бы. Голова что-то раскалывается. Переволновался я.

– Тимоня, неси! – мигнул Порохов адъютанту. – А Ксения где? Кассир нужен. Сейчас посчитаем.

– Они с Бовари шмотки наши жечь пошли.

– Зачем жечь?

– Надёжней.

– А твой обрез где? – уставился Порохов на Тимоню, когда выпили водки.

– И я схороню, Эд. Могила. Не беспокойся.

– Ну вот что, братва. Я смотрю, вы быстро хамить начинаете. Почуяли, что я ни рукой, ни ногой. Это ведь всё пройдёт. У меня правая тяжёлая.

– Ну что ты, Эд, – заскулил Тимоня.

– Чтобы обрез похерил! Понял?

– Да ладно.

– Не ладно! Сегодня же выбросишь в выгребную яму! А ты проследи! – Порохов глянул на Одоевцева.

– Считай, уже в дерьме ствол, – тихо доложил тот.

– Ну, давай, открывай мешки-то, – улыбнулся ему Порохов.

Тимоня, опережая товарища, с ножом наперевес бросился потрошить мешок, с которого не спускал восторженных глаз. Этот был побольше, но не гремел.

– Тише ты, деньги не повреди! – остерёг его Порохов.

– Свои! Разве я позволю. – Тимоня обнял мешок, как девок никогда не тискал. – Мотоцикл себе куплю, как у тебя, Жорик, «Панонию».

– Шевелись, – поторопил его Одоевцев, помогая.

Наконец, содержимое мешка открылось их горящим глазам. Свершилось, ради чего не спали ночей, чем грезили, о чём мечтали, ради чего рисковали!

Одоевцев глянул и даже отстранился. Деньги были разные, в банковской упаковке. Бумажные, мелкой купюрой, всё трёшки в пачках, пятёрки, червонцы. Жёлтые, красные, пёстрые, они мельтешили в глазах, сливались, казалось, от этой кучи денег исходил неприятный телесный запах, как от застоявшихся мужских сапог или солдатских портянок. Его стошнило, он прикрыл рот рукой и шагнул к окну. На него не обратили внимания. Тимоня вгрызся в кучу обеими руками, приподнял груду пачек, она посыпалась у него вниз, между пальцев в мешок, рассыпалась на пол.

– Вот они, денежки! – орал, бесновался Тимоня.

Порохову хватило и одного взгляда. Он кисло поморщился и отвёл глаза.

– Жорик, лохонули тебя, – тихо сказал Порохов.

Никто его не слушал.

– Жорик! – позвал он.

– Ну чего?

– Лопухнулись вы.

– Что ещё?

– Денег-то там тыщ двадцать. Не более. А где ж обещанные?

– Ксения же говорила, тысяч восемьдесят-сто завод получает за раз?

– Вот у неё и спрашивай.

– Пересчитаем, Эд? – крикнул Тимоня. – Тут их вон сколько! Тысячи! Почему двадцать?

– Ну считай, считай. – Для Порохова, похоже, всё было ясно.

«Сирена»

Вот и случилось то, чего опасался генерал, но с содроганием ждал изо дня в день. В области снова громыхнуло, да так, как никогда не бывало.

Среди белого дня неизвестные в чёрных масках совершили вооружённое нападение на заводской автобус, перевозивший зарплату из банка.

Ближе к обеду позвонили из уличной будки. Не представились. Дежурный по управлению капитан Каргин подскочил от первых слов, перекладывал трубку, как будто она была горячей, из одной руки в другую, тревожно поглядывал на помощника и пытался сам говорить. В телефоне трещало, звенело и что-то дребезжало, пропадая и периодически появляясь вновь. Слышно было, как трубка несколько раз падала из рук. Женщина кричала вне себя, ругалась и плакала.

– Вы потерпевшая? – пробовал сам кричать в трубку Каргин. – Свидетель? Кто вы?

В трубке послышались другие голоса, мужчина кому-то советовал, повизгивала собака, снова женщина кричала о дыме, гранатах, бандитах в масках, ясно охнула и запричитала горестно, как по покойнику у гроба, потом Каргин различил: «Там ничего не слышат», «Будь проклята эта милиция!» и «Вечно не дозвониться», – после чего пронзительно запиликал отбой.

Каргин подождал минуты две, больше не звонили, набрал по внутреннему приёмную, секретарь велела ждать: Максинов занят, говорит с облисполкомом.

– Происшествие! – взвился Каргин. – Что-то серьёзное. Вроде разбоя!

– Вот и разберитесь, а потом соединю, – отбрила она его и отключила телефон.

– А-а-а, мать вашу! – Каргин кивнул помощнику, – Андрюша, посылай опергруппу на выезд: Гилязская улица!

И кинулся сам по коридору на второй этаж.

Как ни сверкала глазами брюнетка в приёмной, Каргин влетел в кабинет генерала и гаркнул с порога:

– Разрешите доложить, товарищ начальник управления! Происшествие в городе!

– Что? – оторвался тот от телефонной трубки.

– Разбойное нападение на автобус. Везли зарплату на завод. Неизвестные вооружены. Забросали автобус гранатами или дымовыми шашками. Есть жертвы.

– Ты что мелешь, капитан?

– Не понял, товарищ генерал.

– Какие гранаты? Откуда?

– Она кричала.

– Чтоб больше не слышал. Кто звонил?

– Похоже, пострадавшая. Из будки.

– Что ещё?

– Я выслал опергруппу.

– Поднять по тревоге весь оперативный состав! Заслон на дорогах! Объявить перехват!

Через минуту милиция области была поднята по тревоге «Сирена». Руководителей подразделений срочно собрали в кабинете Максинова. Генерал, багровый и грозный, все двадцать минут простоял на ногах, размахивая руками, не сдерживаясь, орал:

– Дождались!.. Ни наши следователи, ни сыщики!.. Как я в глаза народу смотреть буду…

Курасов, поёживаясь, тронул за локоть Сараскина, они сидели рядом.

– Я прослушал, или он не говорил? Какое оружие у бандитов? Тот пистолет новогодний? И здесь нарисовался?

– Неизвестно.

– А насчёт гранат?

Ответа он не услышал. Максинов вперил в него гневный взгляд.

– Майор Курасов!

Майора подбросило с кресла на ноги.

– Я вас слушаю, товарищ генерал.

– А вы чего рассиживаетесь здесь? Полковник Зуравлёв уже занят делом. А вы здесь прохлаждаетесь?

Курасов знал, что в таких случаях лучше помолчать.

– Возбудить уголовное дело и приступить к расследованию. Немедленно выезжайте. Я сам приму участие в осмотре места происшествия.

– Разрешите идти?

Но он уже не интересовал генерала. Максинов искал глазами начальника райотдела милиции, где громыхнуло. Перед ним навытяжку бледнел лысый подполковник.

* * *

– «Санитары», Николай Егорович, ей-богу, они! – то и дело твердил старший следователь Пыркин, которого вместе с дополнительной группой экспертов взял с собой в машину Курасов. – Носом чую.

– Откуда? И почерк не их. И манеры. Эти – настоящие отморозки. Среди белого дня! И гранаты! Что вы, Никон Петрович?

– Они!

– Мне бы вашу интуицию! А я, как вернулся из Питера, всё от сфинксов и белых ночей не приду в себя.

– Вот сфинкса нам только и не хватает, Николай Егорович, – качнул понурой головой эксперт Понаровский в очках с благородной жёлтой оправой на длинному носу и меланхолией в глазах. – Сейчас бы загадали ему загадку: кто да зачем?

– Сфинкс-то сам мастер их загадывать! – хмыкнул Пыркин. – Вот я бы…

– Ничего. – Понаровский поправил очки, прыгавшие от тряски мчавшейся машины. – Ради родной милиции постарался бы и он.

– У «санитаров» не тот почерк… – вслух рассуждал и опер Миловидов. – Меня впечатлили их вкусы. Романтики!.. Нет. Изощрённые ценители драгоценных реликвий. Что ни разбой и грабёж, то великолепие ценностей! Ожерелья, каких не видел свет! Камни!..

– Вам бы экскурсантом в музей, батенька, – опять поправил очки на носу Понаровский и едва успел ухватиться за поручни, чтобы не слететь с сиденья от резкого виража. – А вы в уголовке прозябаете. Сколько теряет народ!

– Приехали, Николай Егорович! – крикнул водитель спереди. – Вот она, Гилязская! Теперь глядите! Кажется, вон впереди и «Кубань» разворочена. Толпа-то какая!

– Следы! Следы бы не затоптали! – Понаровский схватился за голову. – Табун лошадей! Куда наши смотрят? Участковый-то думает чего-нибудь!

– Товарищи! – пока водитель выбирал место, где удобнее припарковать машину, оглядел своих Курасов. – Каждый работает по программе. Все вопросы ко мне. Не торопитесь, но чтобы дня хватило. Да, Пыркин! Никон Петрович!

– Здесь! – уже вываливался из машины старший следователь.

– Сразу побеспокойтесь насчёт «Кубани»! Автобус возьмём с собой в управление. Там на стоянку поставим. С ним работать придётся экспертам.

– Я найду ему место, – успокоил Курасова Понаровский. – Мои ребятки всё сделают. Это наша добыча.

Солнце слепило глаза. Словно и не поздняя осень на дворе, или жарко было от другого? Толпа любопытных шумела, галдела и не расходилась. К Курасову, не успел он выбраться из машины, подбежал взмокший толстоватый капитан, откозырял.

– Товарищ майор! Николай Егорович! Следователи отделения проводят осмотр места нападения. Позвать Сечкина?

– Не надо. Пусть занимается. – Курасов снял фуражку, вытер пот со лба. – Собак пускали?

– Мотоциклы, товарищ майор!

– Да, да. Очевидцы?

– Работаем!

– Словесный портрет?

– В масках, товарищ майор!

– И это верно. Но всё-таки?…

– Делаем!

– Пострадавшие?

– Кассирша в больнице. Но там всё нормально. Больше перепугана. Странная история, товарищ майор.

– Что?

– Чудо!

– А яснее?

– Да я насчёт денег.

– Сколько похищено?

– Я ж говорю, чудо! Взяли гроши! Почти все деньги оставили!

– Вот как?

– Около ста тысяч везла Демичева. Кассирша завода. А пачки с крупной купюрой в свою хозяйственную кошёлку бросила. И в руках держала. К груди прижала от испуга. А бандит мешки с пола схватил. Побольше и тяжелей. На полу лежали.

– Сколько же похитили?

– Да гроши, я говорю. Там металлические больше… монеты и в бумажках…

– Сколько?

– Тысяч двадцать. Не больше. Сверяются сейчас у нас в райотделе.

– Гроши, говорите?

– Я, так сказать, для сравнения… – Капитан улыбнулся. – По нашей зарплате-то, конечно. Но ведь сто тысяч везли!

Курасов остановился перед «Кубанью». Автобус перегораживал почти всю дорогу. Внутри копалось несколько экспертов, следователей.

– Не мешают друг другу? – спросил он капитана.

– Басканов приказал всех поднять. Вреда не будет.

– Не скажите. – Курасов поморщился. – Вот что, капитан. Я вас попрошу. Поговорите со своими и с народом. Если очевидцев установили и в них надобности нет, предложите зевакам расходиться. Рабочий день, знаете ли… Мешают. Организуйте нормальное движение транспорта на дороге, только «Кубань» не беспокоить. Ну и…

Он огляделся.

– Поспешайте, Сергей Иванович. – Курасов кивнул капитану. – Генерал обещал подъехать.

– Евгений Александрович? – вздрогнул тот.

– Он, сами знаете, не любит это… – Курасов поднял глаза на зевак. – Галдеж. Пользы никакой. Только работать мешают.

– Да, да. Я мигом!

– А Демичева в больнице?

– Нет. На заводе. У директора в кабинете её видел. Там заводской врач с ней…

– Мне бы протокол её допроса или объяснения?…

– Я сейчас! Сечкин! – бросился капитан к автобусу.

– Не надо, – остановил его Курасов. – Я сам, а вы займитесь тем, что я просил.

– Да-да. – И капитан умчался.

– Николай Егорович! Николай Егорович! – загалдел кто-то сзади. – Там вас. Там вас спрашивают.

Это махал рукой Понаровский, указывая куда-то за автобус.

– Не до этого. Я хотел сам «Кубань» осмотреть. Стрельба. Гранаты. Где следы?

– Никаких гранат, – успокоил его Понаровский. – Я уже зафиксировал. Крышу у автобуса продырявили. Это точно. Но из пистолета такого не совершить. Так что отпадает наша пушка, слава богу. Тут обрез был с картечью. Пробоина такая, что я извиняюсь!

– Точно обрез, Эмиль Евгеньевич? Мне докладывать.

– Точно, точно, – улыбнулся эксперт, – ссылайтесь на меня. Успокойте Евгения Александровича.

– Хоть здесь повезло, – покачал головой Курасов. – Доконают меня эти «санитары».

– Николай Егорович?

Перед Курасовым стоял Пыркин.

– Отстань, Пыркин! Опять ты со своими версиями!

– Участковый вас ищет, товарищ майор.

– Чего меня искать? Следы надо фиксировать. Главное сейчас в нашем деле, Пыркин, следы. Сейчас важнее задачи нет.

Курасов всё-таки добрался до автобуса, взобрался внутрь, походил осторожненько, согнув голову, приглядывая, присматривая, как больного на операционном столе оценивая, долго стоял у пробоины в крыше, у драного сиденья, где деньги везли, распорядился, чтобы ещё раз сфотографировали, теперь уже, как ему захотелось, вышел, закурил.

– Товарищ майор! Я кино вспомнил. Там генерал какому-то недотёпе из молодых твердил. Под Сталинградом. Или под Москвой. Ожесточённые бои. – Пыркин всё ещё держался возле него. – Опытных бойцов поубивали, а этих, птенцов сопливых из училища, только прислали и сразу в бой.

– Что это тебя, Пыркин, понесло не в ту сторону?

– В ту, в ту. Там генерал тоже им твердил. Лейтенантам сопливым. Артиллеристам. Главное, говорит, это выбивать немецкие танки! Главное – танки! Вот и вы сейчас.

– Ты прав, Никон Петрович. – Курасов хмурился. – Но у нас главное – следы! А здесь перевернули всё. Кто был? Кто лазил?

– Никого чужих, товарищ майор. Только наши: Зуравлёв и его ребята.

– Лошади, а не сыщики!

– Николай Егорович!

– Ты про участкового? Не завидую я ему. Сейчас генерал приедет. Обещался. Так что давай сюда участкового, пока он ещё живой.

Участковый Хабибуллин уже дежурил поблизости, рука у козырька фуражки.

– Разрешите доложить, товарищ майор?

– Слушаю вас, капитан.

– Я тут с одной деталькой, товарищ майор…

– С деталькой? Может, подождёшь, пока осмотр не закончим?

– Да как вам сказать, – мялся участковый. – Я вот примчался. Сказали, Зуравлёв здесь.

– Сдуло Зуравлёва. Он уже за семью морями. Угро ноги кормят. Слышал, капитан?

– Сказали – здесь.

– Какая у вас деталька, капитан?

– Мотоцикл нашли. Там, в речке. Один.

– А их два было? – Курасов и курить бросил.

– Похоже, два. Второй на подстраховке или для маскировки гоняли. Оба одного цвета. Чёрные. Оба одной марки.

– Какой?

– «Ковровцы» или «восходы».

– Вытащили мотоцикл? Владельца установили?

– Вытаскивают. А я сюда.

– Я вам дам экспертов. Понаровский! – замахал рукой Курасов. – Эмиль Евгеньевич! Давай своего! Вот, участковому!

– У меня ещё одна деталька, товарищ майор, – канючил Хабибуллин.

– Ещё одна? Давай ещё одну.

– Бабка Трепетова. Мария Ильинична. Перевстрела сейчас. Я сюда, она наперерез.

– Бабка?

– Удивляется. Молодые бабы. Красивы. И на помойке копались.

– Чему же удивлялась?

– Не то чтобы совсем молодые. В соку. Наши, наримановские.

– А у бабки подозрения?

– Ага. Они одежду в выгребную яму бросали. Бабка стыдить стала. Хорошая одежда, а они её в дерьмо, простите. А те её погнали.

– Надо посмотреть…

– Вот и я подумал. Может, кому поручите, товарищ майор? Эту… машину найти, откачать?… Одёжу новую почти выбрасывать?…

– Ассенизаторская машина тебе нужна, Хабибуллин, – согласился Курасов, изучая мудрого участкового. – Ассенизаторская. Усёк? Это то же самое, что и мы. Только мы внутренними органами человека занимаемся. Которые выше. А она, понимаешь, нижними. Самыми нижними. Впрочем, одно и то же.

– Может, поручите кому, товарищ майор?

– Откачивайте, Хабибуллин. И на экспертизу. Пыркин, выпишите постановление. Одежду добудешь, капитан, акт не забудь составить.

– Это мы знаем, – понурился участковый. – А одежду тогда кому?

– В пакет. Аккуратненько. И посмотрите там внимательней. Может, ещё что есть.

– Да что ж там, золото искать?

– На том дне всё можно искать. – Курасова от предчувствия успеха, который так и веял от этого чудного участкового, повело на философию. – Алексей Максимович, великий писатель был, однако не брезговал туда опускать своих героев. Характеры творил. На дне.

– Товарищ майор. – Хабибуллин не уходил.

– Ещё деталька? – Курасова пробрало.

– Тут ещё наклёвывается кое-что…

– Ну! Рожайте, рожайте!

– Мне бы к Зуравлёву. Это больше по его части.

– Сочтёмся славою, Хабибуллин.

– Житель у меня один есть. Не мешало бы его пошукать…

– Пыркин! – позвал Курасов и огляделся в поисках старшего следователя.

Тот подбежал от «Кубани», потный, возбуждённый, озабоченный.

– Заканчиваем осмотр, Николай Егорович.

– Хорошо. Вот что, Никон Петрович. – Курасов задумался на мгновение. – Зуравлёва искать не станем, он уже копает где-нибудь глубже, бери двух оперов и вот с товарищем Хабибуллиным проведайте одного его знакомого. Только скоренько. Капитану ещё яму чистить. Найдёшь меня, если я к тому времени отсюда съеду.

– Будет исполнено, товарищ майор, – подхватил под локти участкового Пыркин. – Обожаю новые знакомства.

К вечеру, когда, оказавшись наконец в своём кабинете, Курасов торопился, подбирая бумаги для доклада Максинову, постучали в дверь.

– Открыто! – буркнул он, не поднимая головы.

– Разрешите, Николай Егорович! – На пороге сиял Пыркин. – Не подвёл меня нюх-то, товарищ майор.

– Показывай, – недоверчиво заглянул за его спину Курасов.

Пыркин посторонился, и Хабибуллин втолкнул в кабинет взлохмаченного рыжего здоровяка в распахнутой на груди рубахе.

– Кто такой? – спросил Курасов.

– Серебряный Игорь Юрьевич, – ответил за здоровяка Хабибуллин. – Я вам говорил.

«Золотой мужик»

– За тобой ещё что есть? – Курасов поднял глаза на подозреваемого. – А то откатаем пальчики, а там посыпется…

– Что посыпется?

– Сам понимаешь.

– Я несудимый, товарищ майор. Я этим штучкам не обучен.

– Отпечатки пальцев не оставил нигде? Ты же с явкой пришёл? С повинной. А раз так, то уж рассказывать должен всё. Чистосердечной она называется, понимаешь?

– Я чистый. Клянусь! А этих жлобов, которые банк грабанули, сдам.

– Всё про банк-то рассказал?

– Не пришёл бы. Жлобы! И бабу отняли, и бабки одни заграбастать надеялись! Не выгорит!

– А ты откуда знаешь?

– Да уж знаю. И не только это. Раз пришёл, всё расскажу. Только участковый мне тоже обещал…

– Раз обещал…

…Курасов закончил писать далеко за полночь. Набрал дежурного по внутреннему телефону.

– Зуравлёв всех привёз?

– Только этого… Больного, с шеей. И женщин.

– Порохова?

– Его.

– Пусть забежит ко мне.

– Сейчас. Поищу. Он где-то здесь. Вроде у экспертов.

– Найди его. Нужен очень.

Зуравлёв вбежал живой, свеженький, в гражданке и при галстуке, как с приёма английской королевы.

– Не побеспокою, Николай Егорович? – улыбнулся от двери.

– Ты всё шутишь, Алексей Александрович. – Гляжу я на тебя и вспоминаю одного товарища.

– Старого или молодого?

– Скорее, мудрого.

– Тогда домового, – ещё нежнее расцвёл начальник «уголовки».

– Почти угадал. Домовой и леший у него в подчинённых бегали. Помогали.

– Тогда знаю. Хорошее настроение, Николай Егорович? Всё с нашим гостем беседуешь? Кладезь, похоже?

– Не без этого. Вот. Наш гость тебе ещё работки нашёл.

– Мы всегда готовы. – Зуравлёв внимательно оглядел Серебряного. – Вы его прямо бережёте, Николай Егорович. Мечта генерала!

– Вполне может быть.

– А сам?

– Я бы вздремнул, вас дожидаясь. А вы бы и возвратились как раз. Сколько? Третий час уже?

– Угу.

– Ну вот. К пяти поспеете. А мне двух часиков вполне хватит. Этих, кого брать придётся, с утречка лучше. Они помоложе. Нагулялись. Надружились с девчонками.

– Да откуда у них бабы! – Серебряный не понимал шуток следователя. – Гроши небось считают.

– Нет их дома-то? – Курасов чуть не подмигнул Серебряному.

– Я же сказал, где их сейчас найти! – крикнул тот. – На даче у Пороха! Где им быть? И Жорик там этот. И Тимоня! Оба субчика, как миленькие, там!

– Покажешь? – Курасов не спускал глаз с подозреваемого.

– Нет! – вскочил на ноги Серебряный. – Я не могу! Не договаривались так!

– А чего испугался? Ты же мне правду-матку выложил?

– Хотите, чтобы они меня пристрелили?

– У них пистолет?

– Нет. У них обрезы.

– А где пистолет?

– Был да сплыл. – Серебряный выпалил и осел на стул, только за рот руками не схватился.

– Ты начал всю правду, так договаривай, – улыбнулся ему Курасов. – Я же тебе поверил. Почти. А от меня многое будет зависеть.

Он для убедительности поднял глаза на Зуравлёва.

– Так, товарищ полковник?

– Он понимает, – не сводил глаз с подозреваемого тот и добавил: – А у меня тоже сюрприз есть к Игорю Юрьевичу. От наших экспертов. Я тут к ним заглянул перед тем, как сюда идти.

Серебряный поёжился от слов, сказанных полковником, и поднимал глаза на Курасова, и опускал, словно искал защиты и помощи.

– Был пистолет… Но я покажу… Сам отдам.

Он опустил голову и сник.

– Ну вот, Алексей Александрович, значит, маршрут ваш немножко изменится. Сначала с Игорем Юрьевичем к нему зарулите. Возьмёте пистолет. Тот пистолет-то? Который с Нового года? – Курасов вытянул голову к подозреваемому. – Игорь Юрьевич? Тот?

Серебряный, потупясь, кивнул головой.

– Он.

– А чего ж ты молчал, дорогой? Я распинаюсь перед ним!

– Да вы и не спрашивали про оружие.

– Значит, сам не сообразил?

– Вот ей-богу!

– Значит, и верующий к тому же? Тогда с тобой спокойней. Тебе врать нельзя вдвойне.

– Богом клянусь! Ничего не врал!

– А может, ещё что вспомнишь? У нас этот пистолетик-то засветился.

– Мне нечего больше рассказывать.

– Ну как же?

– На мне нет ничего больше.

– Решай сам.

– А-а-а! Всё равно подыхать! – закричал, запричитал Серебряный. – Есть на мне вина! Есть! Но он сам меня убить хотел! Сам вёз убивать!

– Игорь Юрьевич! Ну что вы! Успокойтесь!

– Столкнул я его с мотоцикла! Под дерево! Пишите! Думал, кончу, и всё! Бандюгу порешу! Освобожу свет!

– Тише, тише. Вот, водички. – Курасов сунул подозреваемому стакан с водой.

– Столкнул я его с мотоцикла под дерево, – даже всхлипнул тот. – А он выжил, гад! Выжил! Только шею вывихнул!

– Это кто же?

– Ну кто? Порох! О нём я, чтоб он сдох! Из-за шеи он и автобус не грабил. А то там бы был.

– А вы?

– А меня они не взяли бы. Я для них хуже балласта.

– Это почему же?

– Особый разговор.

– Ну что же. Тогда поговорим ещё. – Курасов глянул на полковника. – Пожалуй, Алексей Александрович, поезжай за архаровцами один. Или пошли своих.

– Нет. Я уж сам. Генерал просил тоже, чтобы лично. – Зуравлёв развернулся. – Я вам, Николай Егорович, перезвоню.

Он вышел, тихо и аккуратно затворив дверь. Курасов подпёр голову рукой, удобнее устроился за столом.

– Продолжим наши откровения, Игорь Юрьевич.

– Я собственно…

– Про балласт, – напомнил Курасов. – Почему выпали из их компании?

– А… это долгий разговор, – махнул рукой тот.

– Ничего, у нас с вами времени много…

Зазвонил, перебивая, телефон, голос Зуравлёва в трубке был сух и лаконичен.

– Николай Егорович. Я что заходил-то к вам. Отпечатки пальчиков по делу «санитаров», которые нашли в квартире потерпевших и отпечатки пальцев со стакана из квартиры убитого Гольдбермана принадлежат ему.

– Кому «ему», Алексей Александрович? Вы что это загадками?

– Устал я, Николай Егорович. – Зуравлёв сладко зевнул в трубку. – Сейчас бы поспать. Не вру, забыл, сколько уже на ногах-то.

– Чьи пальчики?

– Паскуды этой, которая перед вами слёзы льёт.

Государственный советник юстиции

– А я, признаться, звонил вам вчера поздно вечером. – Тешиев, озабоченный и хмурый, прохаживался по кабинету прокурора области, дожидаясь, пока Игорушкин усядется за стол, оглядится; знал – тот не любил вот таких ранних визитов, тем более внезапных, незапланированных, от которых ничего хорошего в прокуратуре не ждёшь.

– Меня Анна Константиновна в театр увела, спрятала, так сказать, – зло хмыкнул тот и поднял красные от бессонницы глаза на заместителя. – А тебя, значит, они поймали и уговорили позвонить?

– О чём вы?

– Ну, ну, Николай. Деликатный ты человек. Мы слишком хорошо знаем друг друга, чтобы лукавить.

– Николай Петрович…

– Ты меня по душе Ковшова разыскивал?

– По нему.

– Зря. Я решения своего не поменяю. В районе им Ковшова не сломать. Это я понял. А здесь, в обкоме, я проглотить его не позволю.

– Вопрос стоит не так однозначно, Николай Петрович. Я бы не горячился…

– Брось!

Тешиев походил вокруг набычившегося, нагнувшего голову над столом прокурора области, помолчал.

Несносный савонаролик[49], наверное, казнившей себя за это повседневно, тот не позволял командовать собой даже тем, в ком нуждался. От этого страдал, зарабатывая упрёки и косые взгляды и в спину, и в открытую. Но это его, кажется, бодрило или, может быть, вдохновляло на новые отчаянные поступки. Нередко, не признавая авторитетов, кабинетных, партийных интриг, валился напролом, набивая шишки от начальства, а когда ничего не мог изменить, тяжело переживал. Редко делился поражением, успехами откровенно восторгался, радуясь, как мальчишка, победивший в драке.

Тешиев завидовал ему. Он так не мог. Он заместитель, ему подносить снаряды, а хотелось не всегда. Иногда казалось, цель не оправдывает средства, а сама война похожа на не раз уже везде осмеянное донкихотство. Драться ради того, чтобы драться, заведомо зная о поражении? Какой резон? Где разум? Убедить Игорушкина в том ему, верному, рассудительному помощнику, не всегда удавалось. Здесь они расходились. Вот и теперь… Нет, Тешиев не осуждал Ковшова, не о нём речь. Ковшов всё делал, как следовало поступать. Молодой и неопытный в сплетении всех возникших вокруг чрезвычайных, а иначе не назвать, в его районе интриг, тот действует по-комсомольски, как учили! Напролом. Житейской-то мудрости ни на грош! И себя не жалеет. Но шеф-то что думает? Мудрый прожжённый волк! Опытный стратег! Беря Ковшова под защиту, в этом пламени недолго и самому сгореть! А делу не помочь! Ведь не помочь… Это всем очевидно. И, конечно, ему самому…

– А ты знаешь, в театре пьеску играли, – кисло хмыкнул Игорушкин. – Занятная. Я давно не был. Пробрало. Вся жизнь в три акта.

– Наша?

– Нет. Повезло. Что-то заграничное. Анна Константиновна разбирается. А я… Скучает она. Без Майки-то…

– Не приехала ещё?

– Скоро. У неё на носу Гоголь. Со своими, тёмненькими, они «Ревизора» затеяли. Ну, а Анна меня, значит, готовит, чтобы можно было сравнить.

– Шоу?

– Чего?

– Бернарда Шоу пьеса-то?

– Нет. Не классика. Современная пьеска. Старик один, всю жизнь прожил, а смысла не разгадал.

– Известная философия. Век живи – дураком подохнешь.

– А мне понравилась. – Игорушкин задумался, нагнулся, положил голову на руки, взгрустнул. – Этот герой-то всё гнался куда-то, торопился. Те его по башке. Свои и чужие. Со всех сторон. А он не отбивается даже. Всё вперёд.

– И умер.

– А ты откуда знаешь? Смотрел уже? Вроде премьера?

– Догадался. Ясен конец.

– Нет. Я всё же верил, удастся ему…

– Что удастся?

– Ну…

– Вот! И неизвестно. Куда? Зачем? Какая ему польза от всей его прыти!

– Польза? Да, ты прав, похоже, пользы сразу и не увидать. Вот если тем…

– Кому «тем»?

– Кто после нас придёт…

– Что?… Николай Петрович! Вы о ком? Ковшов?… Он же жизни не знает!

– Нет. Зря ты. Вот такие, как Ковшовы, как наши некоторые пацаны молодые, Шаламов, Малинин, Курасов был…

– А чего же вы его отдали?

Игорушкин развёл в бессилии руки – виноват, сказать нечего. Но они как раз знают, что делают… И молодцы, что зряче это делают!..

– Плохо всё это кончится.

– А это уже наша с тобой забота.

– Я бы всё-таки пригласил Ковшова…

– На ковёр?

– Ну… Ковёр не ковёр… Поговорил бы с ним. Молодые, они ещё не понимают. Негибкие. У них не накопилось ещё. Не успело. Они взаправду верят.

– Я его помощника уже приглашал.

– Кого?

– Помощника. Ерёменко. Забыл, наверное?

– Что же он? В курсе событий?

– Он проверку всю проводил.

– Вот как!

– Фуфловый миллион-то в районе пытались сделать. И в области. Соответственно. Любой ценой. На приписках. С помидорами совсем потеха. Ну а на приписках и звезда Героя получится. Он и сам такого не пожелает. Откажется.

– Хайса?

– Боронин.

– А зачем нам решать за них?

– Не пожелает такого ордена Боронин. Дело уже получило огласку. А кому такая слава нужна?

– Николай Петрович, вас не изменить.

– А я и не желаю.

«Сам»

В обкоме словно вымерло.

В коридорах темновато, никого, понурая, настороженная тишина. И за окнами погода подстать: пронизывающий холодный ветер и зарядивший с ночи проливной дождь вперемежку с мокрым снегом хлещет почём зря. Обычно с утра оживление, шумно на первом этаже, не без шуток среди сослуживцев в дверях, а тут – вбежал, чертыхаясь про себя, очередной скукожившийся, попрыгал, отряхнулся и мышкой незаметно к себе на этаже. Ни слова – ни полслова.

Павел Александрович, как всегда, аккуратно, не торопясь, долго притоптывает, приводит себя в порядок у входных дверей в тамбурочке, стряхивает величественный чёрный зонт, пыхтит с широкополой шляпой такого же цвета, наконец, переведя дух, поднимается к себе. В приёмной позволяет заботливой Дине Яковлевне принять с него тёмное плащ-пальто и, приглаживая влажной ладошкой волосы, спрашивает:

– Сам?

– У себя Леонид Александрович.

– Кто?

– Один пока.

– Как?

– Не спрашивал вас.

– Тогда давайте-ка, любезная Дина Яковлевна, погреемся чайком горяченьким.

Ольшенский задумчиво улыбается и опускает глаза. Это у него в привычке. Он давно, – кто сейчас помнит? – как стал вторым секретарём обкома, однажды поймал это выражение лица, оно многозначительно и загадочно, поэтому впечатляет, а это удобно. Помогает, когда выступаешь на бюро или с докладом на трибуне, в важном разговоре с народом да и вообще. Со временем выражение это вошло в обыденность, и, когда он замирал в паузах, от него ждали этого философского озарения.

– Разверзлись небеса! – произносит он наконец. – Что творится! Зима, зима-матушка на носу… А рано! А? Рано, Дина Яковлевна…

Он уходит к себе, погрузившись в переживания. Секретарша заносит, бережно ставит на салфетку чашечку в блюдце (все в обкоме обходятся стаканами в мельхиоровых подстаканниках, Ольшенскому – фарфор), кладёт слева газетки, справа папку с бумагами. Он благодарит её кивком.

– Я приглашу.

Дверь закрывается.

Что же? Он оглядывает стол. Сегодня день обычный. Заканчивается неделя, и всё бы ладненько, но к вечеру ему читать лекцию. Идти рядом. Дому политического просвещения, когда строили, красное место нашли…

Он деликатно, осторожненько берёт четырьмя пальчиками чашку с чаем, дует на него, оттопырив мизинчик, не скрывая удовольствия, делает первый, самый вкусный, глоток.

Красному дому – красное место! В самом центре города. На том же бугре, где в доме бывшего царского губернатора и обком с облисполкомом; только втискивать пришлось, чуть кинотеатр древний с пальмами не повредили. Но обошлось. Зато близко. Рукой подать.

Он бы не прочь вообще учёбу эту в самом обкоме так и проводить. По-старому… В родном доме, как говорится, и стены… Идеология всё же! Но Леонид Александрович враз пресёк его попытку: «построили, значит, покончить у себя с посиделками в кабинетах», «сектантством попахивает», «к народу надо идти». Он не против, но последнее время потерял интерес к пешим прогулкам. В кабинете не только уютно, но и спокойнее, а на улице порой узнают. Раньше, когда выйдешь вечерком на Советскую… улицей несбывшихся надежд её почему-то называли, по-видимому, из-за фланирующего пожилого в основном люда; так вот, выйдешь бывало, отовсюду улыбки застенчивые, поклоны, приветствия, пожелания, а сейчас?…

Павел Александрович отпивает ещё глоток, чувствует, как тепло распространяется по организму, слегка продрогшему под холодным дождём.

А теперь на улице встречается порой такая оторва, что и не знаешь, как выбраться из толпы, вопросов сыпят кучи! Специально у подъезда караулят? И его, и других. И Леонид Александрович не раз уже ему жаловался…

И вопросы-то какие! Раньше за эти бы вопросы!.. И почему это не так? И того нету? А это зачем? Откуда всё знают? На полках в магазинах действительно жрать нечего – шаром покати. Но у нас же консервы рыбные не переводятся и овощные. Съездили бы они, эти горлопаны, в Рязань или в Сызрань! И кто виноват? Он? Второй секретарь отвечает за то, что в голове крестьянина, а не почему тот ни мяса, ни молока в достатке не продаёт. За руки и ноги крестьянина пусть Бадичева терзают. Тот сельским хозяйством в области командует…

Павел Александрович совсем морщится, чай остыл, потерял вкус от безрадостных его рассуждений.

Последнее время ему и лекции перестали нравиться.

Народ, или, как его в Доме политпросвещения умники приловчились называть, электорат, пошёл ушлый. Другие лекторы лыбятся, им чего не млеть – у них слушатели сплошь директоры и другой солидный руководящий контингент. Они или спят, или газетки читают, чтобы не спать. А у него на лекциях особый отряд – секретари первичных партийных организаций. Он сам в своё время напросился. Поближе к народу примечталось быть. И, как Александр Матросов грудью на амбразуру, так он на эту драчливую аудиторию. Только не рассчитал силёнок. С его ли здоровьем? Народ попался сплошь злобный и крикливый. А главное – на слово не верит. Ему примеры подавай. И знают будь-будь! Он как-то совершенно в дурацкую ситуацию вляпался. Культ Сталина обсуждали. Он, как всё последнее время, осторожненько закрывать начал тему, заговорил о военных заслугах Иосифа Виссарионовича, о Сталинграде. А им палец в рот не клади – они сразу пакт Риббентропа вспомнили, о начале самой войны загалдели, о захвате Польши, туда-сюда… Ну, что ни слушатель – каждый тебе Жуков или ещё хлеще! Тогда он поближе к своей теме – идеологии – перепрыгнул; мол, сам не воевал, а интересовался военной политикой не глубоко, а вот идеология, культура – его конёк, но они Ждановым нервы ему мотать начали после того, как он тому портрет политический неаккуратно подпудрил. И тут его кто-то из зала спросил то ли в шутку, то ли всерьёз: а как Жданов умер, не слыхали? Он, не задумываясь: геройски погиб товарищ Жданов, на боевом посту, можно сказать, сгорел в пятьдесят лет. А тот же шутник из зала его и поддел: слух, мол, идёт, что в санатории на клозете от страха, узнав, что срочно Сталину понадобился…

В зале, понятное дело, потеха. А шутника он так и не дознался. Хотя вгорячах пытался. Потом отошёл, даже Боронину не открылся. Так всё тихо и обошлось…

Но закончили с культом, другое началось. Эти книжки появились!.. Кстати, не забыла ли про них Дина Яковлевна?…

Ольшенский поворошил газеты, вот они! Куда денутся? Три яркие обложки – красная, синяя, зелёная, на каждой золотыми буквами «Малая земля», «Возрождение», «Целина» легкомысленно запестрели на его тёмном солидном столе. Месяца не прошло, а уже и школьники знали, кто их настоящий автор. Но и это бы ладно! Зубрить их зачем? И в школах, и в институтах, а теперь вот ещё и ему с секретарями парторганизаций на учёбе! Требуют, чтобы он зачёты принимал и сведения наверх представил. О чём думает Черненко? Складывается мнение, будто специально маразматический облик Генеральному создают умники в ЦК. А по стране анекдоты порхают.

Ольшенский отставил чашку, почесал за ухом тонким пальчиком, отодвинул книжки.

Анекдоты простые с первого взгляда. С лёгким юмором вроде. И даже необидные. Лёгкие. Любовью даже проникнуты к вождю. А глубоко задуматься? Вот у него на лекции один так разошёлся, отвечая на вопрос, что не заметили, как пустился анекдот рассказывать. И про кого? Про Боронина и Брежнева. У горожан Боронин с Леонидом Ильичём с языка не сходят. На Больших Исадах и там судачат. Вот и здесь, в анекдоте том.

Идут они по Москве, и весь встречный народ Боронину кланяется: здравствуйте, Леонид Александрович! Брежнев позавидовал и укоряет: «Авторитет у тебя каков! Меня переплюнул». Боронин перепугался: «Да это земляки, Леонид Ильич, за колбасой приехали в столицу, черти!»

Теперь про эти книжки тоже скоро что-нибудь придумают. А как не придумать?… Только ему не сладко. Ему ещё хлебать да хлебать с этими злосчастными зачётами…

– Павел Александрович. – В приоткрытую дверь заглянула секретарша. – Вас Леонид Александрович к себе просит.

– Что такое? – поднялся он.

– Из приёмной его звонили.

– Почему не сам?

– С Москвой говорит.

– Однако… – засобирался он.

В приёмной спросил:

– Один?

– Максинов, – покачала головой секретарша.

– Давно?

– С полчаса уже.

– Вот те на! – Ольшенский открыл дверь без стука; он никогда не стучался, входя, и где усвоил эту привычку, сам не помнил.

С некоторых пор визиты генерала к первому секретарю обкома стали ему претить. Они инстинктивно вызывали у него злую досаду и жгучую ревность. Всё усилилось после последней стычки с Максиновым по поводу кадровых новшеств; Боронин, оставаясь в нейтральной зоне, молча занял всё-таки не его позицию. Генерал сразу почуял это превосходство и повёл себя наглее. Собственно, внешне ничего не случилось, те же любезные кивки при случайных встречах, обязательные улыбки, но Максинов, словно отрезал, перестал сам звонить и тем более бывать у него.

По правде сказать, всё, что происходило в милицейском ведомстве, напрямую Ольшенского не касалось, там был секретарь партийной организации, приходило время, – тот забегал, всё толково рассказывал без задних мыслей второму секретарю. А как не поделиться? – вождь идеологии обязан знать, кто чем дышит и даже в таких режимных службах. Ольшенский был в курсе, что Максинов угодил в цейтнот со своими кадровыми экспериментами. Простившись с мудрыми, но древними профессионалами, он не нашёл достойной замены и, лишившись опоры в самом уязвимом для милиции месте – уголовном розыске, медленно, но верно погружался в рутину. Его обещания и заверения на совещаниях и заседаниях в обкоме, что он намерен покончить наконец всерьёз с преступностью, сведёт её на мизер, не оправдались. Ежедневные сводки о правонарушениях и бесстыжая кривая уровня преступности твердили обратное: из месяца в месяц преступность только увеличивалась. Было ли это закономерностью или злым роком генерала, можно только догадываться. Особенно затерзала Максинова банда, окрещённая самими милиционерами «санитарами». Эти пресловутые отщепенцы безнаказанно творили что хотели, и генерал ничего с ними не мог поделать. Хитрецы оправдывали своё прозвище, они, как санитары, зачищали квартиры особой категории населения, нападали и грабили избирательно, только тех, у которых было очень много. Ольшенский знал каждого, кто пострадал от рук бандитов: город маленький – люди у всех на виду; он сам даже втайне злорадствовал и не жалел пострадавших – заслужили своим непомерным и откровенным роскошеством. Он – второе лицо в области! – не позволял себе такого. Да что там говорить, все знали, что он во всём брал пример со своего кумира в ЦК – Михаила Суслова; как и тот, всю жизнь в одном пальто проходил. А эти? Пострадавшие? Они не заслуживали его снисхождения.

Но наглые бандитские вылазки увеличивались. Загудел город, а потом и область: милиция бессильна! Нашлись робингуды, народные мстители, которых и самому генералу не по силам одолеть! Такого допускать нельзя!..

Боронин назначил срок генералу. Месяц. Чтобы банда была за решёткой. Ольшенский знал и это, свой человек постоянно докладывал, что осталось немного, а бандиты на свободе…

Собственно, и эта ситуация особенно не волновала Павла Александровича – сколько верёвочке ни виться, а конец придёт, – он не сомневается, что банду ликвидируют, осудят. Будут другие, третьи, их тоже поймают и тоже осудят. Процесс этот непрерывный, как сама жизнь. Идеалист Маркс, хотя и называл себя материалистом, в этой области оказался совершеннейшим профаном, безапелляционно заявив, что преступный мир изживёт себя сам. Ещё одна глупость.

Павла Александровича во всём этом затянувшемся процессе с генералом беспокоило одно – он сам вынашивал мысль завладеть в милиции – огромной могущественной машине принуждения руководящими рычагами управления, которым мог стать политический руль. Существующая система – неэффективная и практически беззубая в милиции кнопка. Нужна другая система, к примеру – политотделы с начальником во главе, который бы являлся одновременно первым замом начальника всего ведомства. Если это не сделать, то ещё пять-десять лет – и милиция превратится в неуправляемый механизм репрессий. О чём постоянно уже начал долбить и его, и Боронина прокурор области Игорушкин; первые симптомы пошли и быстро развиваются: в уголовном розыске процветает мордобой, до «ежовщины» и «бериевщины» два шага.

А Игорушкин – старый волк, знает, что говорит. Он от слов давно перешёл к делу. Сажать за решётки начал особо отличившихся знатоков кулачного боя, несмотря на то что Максинов не успевал снимать с них погоны. Прошлый раз Максинов прибегал в обком к первому секретарю именно по этому поводу – Игорушкин арестовал сразу несколько человек за превышение служебных полномочий. А сейчас?… Что заставило генерала примчаться сегодня, в ненастное холодное утро?…

Ольшенский кивнул Боронину с порога, подошёл, поздоровался.

– Садись, садись, Павел Александрович, – тихо, без выражений на лице, как обычно, проговорил Боронин. – Вот, генерал нам добрую весть принёс. Не всё же ему с чепе заявляться.

Максинов, нахмурившись, сверкал глазами.

– Поймал он тех-то. – Боронин взглянул на генерала. – Как их, шут возьми?

– Бандиты, они и есть бандиты, – опустил голову Максинов. – Мразь!

– В общем, погасил костёр. – Боронин заёрзал в кресле. – Успокоил народ.

– Надолго? – не сдержался Ольшенский.

– Что надолго? – не принял шутки Боронин. – Арестовал всех. Навсегда.

– Это хорошо, – усмехнулся Ольшенский, – но это должно быть нормой, а не чепе, как вы правильно подметили. Чтобы народ мог быть уверен и спать, так сказать, спок…

– Ладно тебе про народ-то, Павел Александрович. Ладно. Тут другая закавыка. Я вот как раз и хотел с тобой по этому поводу, так сказать… – Боронин как будто подбирался к тому, что его беспокоило, наконец нашёл. – Бандиты-то не простыми оказались!

– Ещё бы! – подхватил Павел Александрович и округлил глаза. – Сколько награбили? Изъяли хотя бы что-нибудь?… Или ушло с концами? Мне рассказывали, там такие драгоценности! Такие реликты!

– Да хватит тебе, Павел Александрович, – остановил его Боронин. – Что вы, право, все, как обыватели! Реликты… Антиквариат… Слова-то какие! И откуда всё берут?… Я про другое тебя хотел спросить.

Ольшенский потупил глаза, едва сдерживаясь, но не успокоился, ладошкой постукивал по столу слегка, подрагивал.

– Тут вот какие дела… – Боронин опять смолк, взглянул на генерала. – Евгений Александрович?…

– Бандиты не довольствовались одним разбоем! – рявкнул тот. – Они собирались совершить террористический акт!

– Что? – не понял Ольшенский и перестал стучать ладошкой.

– Банда намеревалась на награбленные деньги приобрести оружие, совершить нападение на обком партии и захватить в заложники первого секретаря! – Максинов громогласно выпалил всё, не моргнув глазом.

– Зачем им это? – не сразу нашёлся, пролепетал Ольшенский, пытаясь улыбнуться, он повернулся за поддержкой к Боронину, ожидая и от него улыбки, усмешки, смеха, наконец, но тот молчал, строго подобрав губы.

– У них было две причины для этого, – как для школьников на уроках строгий учитель Максинов начал говорить громко и назидательно. – Награбленные эти самые реликты из-за их большой стоимости они не могли сбыть, продать здесь. Хотя пытались. Продать такие драгоценности можно только за рубежом.

– Что вы говорите? – Ольшенский всё-таки слабо усмехнулся.

– И второе, – не удосужил вниманием его иронию генерал. – Они чуяли, что находятся под моим колпаком, и считали часы, когда я их арестую.

Максинов оглядел обоих секретарей жёстким взглядом и особенно задержался на Боронине.

Тот не замечал его, подавленно изучал пустую гладкую поверхность своего стола.

– Захват обкома и первого секретаря были для них единственным выходом. Но не последним звеном в их преступном замысле.

– И что? Чтобы они с ним делали? – Павел Александрович выкрикнул и осёкся, до него дошло, что он говорит о Боронине, как о постороннем нереальном предмете, забыв, что тот жив и сидит рядом; от этого он даже испугался.

– Имея заложника, бандиты собирались приказать начальникам колоний и тюрем освободить спецконтингент, учинить беспорядки в городе, а самим выбраться в аэропорт, захватить самолёт и улететь за рубеж.

– Вот те на! – только и смог ахнуть Павел Александрович. – Что такое? Вы, генерал, прямо!..

– Не я, товарищ второй секретарь обкома, а бандиты!

– Ну понятно, понятно, простите, – смутился Павел Александрович. – Я только не понимаю, как это всё просто: и обком партии, и секретарь, и аэропорт, и тюрьмы?… В конце концов! У нас что? Власти нет в области? Вы что говорите?

– В принципе, всё вполне осуществимо, – сверкнул глазами Максинов. – По большому счёту, обком партии не охраняется. В дверях просто дежурного порой не увидишь, за газетками бегает.

– Нет. Скажите…

– Первый секретарь обкома, Леонид Александрович, вы меня простите, сам гуляет без охраны, после работы не раз… естественно… А я об этом уже докладывал…

– Ну хватит тебе, – поднял глаза на генерала Боронин и рукой махнул. – Тоже мне, – докладывал он. Требовать должен!

– Нет, Леонид Александрович, раз так пошло… Меры надо принимать решительные! – Максинов напрягся. – Не арестуй я бандитов!.. Не раскрой эту шайку!.. Неизвестно бы, чем всё обернулось!

– Ты наговоришь. – Боронин хмыкнул.

– Я нисколько не оправдываюсь…

– Ну и сел бы ты на их место. – Боронин хмыкнул снова. – Требовать надо. И с меня тоже. Хоть я и первый секретарь. А то что же?…

– Я и сейчас приму любое наказание за своё попустительство!.. Что не настоял до сих пор на охране! Но теперь!..

– Будет об этом, – вполне миролюбиво, как о надоевшем, качнул головой Боронин.

– И самолёт угнать – для них тоже плёвое дело, – не унимался Максинов. – Лётчикам дают оружие, но они же ни один стрелять не умеет. Я сколько Пинюгину твержу, чтобы гнал своих на стрельбище. Но у него то автобуса нет их везти, то никак не соберёт. К тому же Порохов, главный бандюга, знает чуть ли ни всех лётчиков. Втёрся, так сказать, в доверие. Ему ничего не стоит пройти в аэропорт, сесть в любой самолёт, пилоты – его дружки поголовно. Чёрной икрой всех приручил. Знаете, сколько они икры перевозили в Баку, в Одессу, в Киев?…

– Вот как, – покачал головой Павел Александрович, – а мы не знаем ничего, летаем себе спокойненько. А там вон что творится! Бах! – и нас в заложники!..

– Я бы не шутил так, Павел Александрович. Если им вооружиться, любой самолёт их! И лети, куда хошь! Вон, недавно попытка была! – Максинов взмахнул рукой. – На Кавказе! Успели убить террориста. А ведь улетел бы[50]…

– Вот что вы допустили, Евгений Александрович, – вдруг перебив, тихо сказал Боронин и уставился на генерала; тревога и волнения исчезли из его глаз, обычные холод и пустота опять стыли в них. – Суетитесь, бегаете, кричите… а толку-то?

– Как? – опешил Максинов, но овладел собой. – Готов нести любое наказание. Но сначала решите с бандитами, Леонид Александрович!

– А чего с ними решать? – Боронин, казалось, его и не слушал. – Суд решит. Расстрела заслуживают бандиты. Особенно главарь их. И те, кто маски эти чёртовы придумал. Тоже, моду взяли!

– Вот и определиться бы, – пожал генерал плечами, будто ему зябко стало.

– Павел Александрович?… – Боронин повернулся к Ольшенскому. – Твоё мнение?

– Я чего-то не пойму, Леонид Александрович. – Ольшенский действительно не соображал, чего от него требовалось. – Конечно, суд определит меру наказания. Расстрел, значит, расстрел. Было у нас такое?… Чтобы высшая мера?…

– Ну как же! – Максинов крякнул. – За убийства нескольких лиц… Другие случаи… Были, конечно.

– Значит, практика имеется, – подхватил Павел Александрович. – С Игорушкиным следует посоветоваться. С Генрихом Александровичем. Всечастнов – он голова! А я что?

– Ну вот что, – Боронин кивнул генералу, – ты иди, Евгений Александрович, иди. Ты своё дело сделал…

– Я про Сайкина ещё хотел доложить…

– А что про Сайкина? – насторожился первый секретарь. – Иван-то с какого бока здесь?

– Да вот как раз и с бока, Леонид Александрович! – Максинов аж привстал со стула. – Машину-то, «Волгу», на которой главный их бандюган разъезжал, знаете где он купил?

– Ну? Будешь ты мне ещё загадки загадывать.

– Сайкина «Волга»! – Максинов выпалил, как дух выпустил из себя. – Год на ней Иван Александрович поездил, признали бывшей в употреблении и продали. Кому? Бандиту! А у меня племяш «москвича» в очереди не дождётся.

– Ты о чём?

– Да я так, к примеру.

– Вот стервецы! Ну что ты с ними поделаешь! – Боронин глянул на Ольшенского. – Отвернуться нельзя.

– Так у них же все права, – хитро сощурился Павел Александрович, как и генерал, он терпеть не мог этого выскочку Сайкина, командующего в области торговлей.

– Машину изъяли? – спросил Боронин.

– Под арестом. Курасов мой её в гараж управления доставил. Там сохраннее.

– Правильно, – похвалил Боронин. – А ты теперь обо всем этом Торину сообщи. Чтобы меры на будущее принял.

– Может, прокурору области передать материал? – загрустил генерал.

– А зачем? Какой материал? – тихо спросил Боронин, снова холодея глазами.

– Ну… Сайкин вроде как первый зам у Торина? Как Торину рассматривать? Игорушкину сподручнее. Проверку проведут…

– А ты что же? – вспыхнул Боронин. – Ты не всё проверил? Сам же только что докладывал?

Максинов молчал.

– До свидания, генерал… Ступай. А мы с Павлом Александровичем подумаем ещё о твоих заботах. И о задачах, что нам поставил.

Максинов помялся на стуле, покивал головой и вышел.

– Ну? Что думаешь обо всём этом, Павел Александрович? – насмотревшись в окно, после того как дверь за генералом закрылась, спросил Боронин.

– Сразу и не сообразишь. – Ольшенский поджал губы. – Когда-то это должно было случиться. При нашей…

– Я не об этом, – перебил его Боронин. – Ты конкретнее. Понял, куда Максинов клонит?

– Ну… В общих чертах.

– Заложником меня решил выставить!

Боронин внезапно вспыхнул весь, зашёлся в гневе, лоб его покраснел, глаза засверкали; куда девались холодная созерцательность, презрительное равнодушие!

– Меня!.. Заложником бандитов паршивых! Первого секретаря обкома!.. В руках уголовников!..

– Леонид Александрович…

– И ведь понимает, паршивец, что творит! Ему мало, что меня с миллионом овощей этих чёртовых подставили, как мальчишку! Что приписками хотят свою задницу прикрыть! Игорушкин бумажку уже накатал! Так этому служаке мало!.. Он меня посмешищем хочет сделать!.. Меня! На всю страну!..

Это была истерика. На Боронина больно и жалко было смотреть. Он вскочил, застучал кулаками по столу. Застонал от бессильной злобы. Глухой яростный его голос, рвущийся из самой глубины груди, казалось, бомбил перепонки в ушах Ольшенского, тот схватился за голову. «Позвать врача? – лихорадочно мелькнуло у него в мозгу. – Какой переполох поднимется! Воды надо дать. У него же истерика! А ведь сидел спокойно, слушал, молчал…»

– Успокойтесь, Леонид Александрович! – бросился он за водой. – Вот водички я вам. Попейте…

– Да пошёл ты со своей водой! – оттолкнул его руку со стаканом тот так, что вода струёй обрушилась на стол, упал графин из прозрачного стекла, полетели осколки в разные стороны.

– Что с вами, Леонид Александрович? – влетела в дверь бледная и перепуганная секретарша.

– Валидол! Валидол есть? – закричал ей Павел Александрович.

Боронин упал в кресло, белый, с тускнеющими глазами.

Назовём это, как принято, послесловием

Однако ставим точку.

Серебряного не расстреляли.

Порохов, правда, умер. Сразу после освобождения из лагерей. Ксения жива до сих пор. Куда подевался Одоевцев, никому не известно; назад он в город не воротился. Ходят слухи, что ещё в колонии не дал себя в обиду, не прогнулся под паханом-уголовником и сгинул, а другие уверяют, будто выжил он в той передряге, не зря имя Победоносца получил от отца и матери, но был осуждён ещё раз и уже по новому приговору отбыл на Крайний Север. Тимоня тоже так и не попал «за бугор». Как малолетка он освободился раньше всех. Спился и замёрз.

О партийцах не пишу, сами знаете, что с ними стало.

В прошлом году эту историю с Пороховым мне помог вспомнить Николай Егорович.

Жив бравый майор Курасов! Дай бог ему здоровья! Он и поведал автору большинство загадочных тайн. Тайн в год «великого юбилея» и несостоявшегося союзного рекорда в миллион овощей, которого добивались любой ценой. Не всем эти загадки и тайны известны. А кто их знал – или умер, или сейчас хранит пуще важных секретов. Только всё это тщетно. Нет ничего тайного, что когда-нибудь не становилось известным. Так что Курасову автор обязан и этой книгой. Не верите? Можете сами у него спросить. Я и адрес дам. В адвокатах трудится бывший майор. Может, это лучше и правильнее, что такие люди, как он, сейчас там. Правда, Ковшов его величает теперь «апологетом преступного мира», но думается, больше в шутку. В шутку, конечно. А вы как думаете?…

Часть третья

Это было у моря, где ажурная пена,

Где встречается редко городской экипаж…

Королева играла в башне замка Шопена,

И, внимая Шопену, полюбил её паж.

И. Северянин

ЧП городского масштаба

Ванна была полна алой крови, смешавшейся с водой. Из этой страшной смеси виднелись полголовы с тёмно-русыми мокрыми волосами и круглая женская коленка, белая, словно из могильного мрамора.

Шаламов постоял в дверях, впервые почувствовав себя не в своей тарелке, беспомощно оглянулся, косолапо переступил с ноги на ногу, кашлянул подавленно, оттёр назад напиравших на него оперативников.

– Кузя! – позвал он. – Глотов скоро там? Позвони ещё раз. Я без него начинать не могу.

– Щас, щас! Я мигом! – крикнули сзади.

– И пусть санитаров не забудет. Её вытаскивать из ванны после осмотра придётся. Заглушка под ней. Так воду не спустить.

– Где телефон-то? А, чёрт! – донёсся опять голос сзади.

– Там вроде, на кухне, – кашлянув, полез за сигаретой Шаламов, совсем выставив оперативников из ванной и шикнув на нетерпеливых. – Туда без экспертов ни ногой! Особо ретивых сам придушу. Облазить пока всё в квартире.

– Да ладно, Михалыч, – огрызнулся старший. – Одно дело делаем.

– Я повторять не стану, – чиркнул спичкой Шаламов, но, вдруг спохватившись, торопливо затушил огонь.

– Что? – выпучил глаза опер.

– Глянь газовые горелки! Что-то гнильём ударило, как зашёл.

– Газа нет, я проверял, – успокоил старший. – С трупа попёрло. Два часа – и запах начинает валить. А эта больше здесь кочумает. И вода, видно, горячая была.

– Вот чёрт! – утёр взмокший лоб Шаламов. – Накрыло даже. Про газ подумал. Не бабахнуло бы…

– И на старуху бывает, Михалыч, – хмыкнул рыжий опер, его веснушчатая физиономия разъехалась в сочувствующей ухмылке.

Сыщики помоложе запереглядывались, зашушукались, но повеселиться не успели.

– Бывает, когда её поп накрывает! – рявкнул на них Шаламов, и смеяться сразу расхотелось.

– Всё перевернуть, но аккуратно. Следы у меня чтобы ни-ни! – Он упёрся жёстким взглядом в старшего опера. – Оставь одного побашковитей здесь, а остальных гони по этажам, по соседям. Опросить весь дом. И чтобы никто не филонил. Трёп прекратить.

– Михалыч, ну ты совсем нас за детей держишь, – обиделся старший, разведя по-детски руки, только что губы не надул.

– Константин, работать! – не принял обид криминалист. – Я думаю, через часок сюда как бы сам Максинов не пожаловал. Ты знаешь, чья это квартира?

– Чья?

– Вот генералу своему, когда он примчится, и задашь этот вопрос. Разумеешь?…

* * *

Так начиналось расследование этого уголовного дела. Дело о загадочном убийстве в известном всему городу семействе врачей. У прокурора-криминалиста Владимира Шаламова оно было одним из самых сложных и памятных.

Вспоминая об этом спустя много лет, он и теперь мучительно переживал давно прошедшее и твердил, что во всей этой истории с самого начала ему чудилось присутствие неземного, нечеловеческого, тёмного и иррационального.

Весёлая компания

На кухне их уместилось пятеро. Раньше никогда такой гурьбой не собирались. Всё как-то двое, трое. Заскочат на минутку-две: «Ты как?» – «Я нормально. А ты?» – «Путём». А тут сбежались все. И повода вроде никакого.

Раньше и объёмами все были аккуратнее, одно слово – студенты, а теперь – сплошь врачи и сплошь габаритные. Откуда что взялось за какие-то год-полтора? Одна Инка Забурунова всё ещё светилась насквозь, только грудь выдавалась, а так – тонкие ручонки в обтягивающем белом свитере и ножки – длинные ходульки в голубых продранных на коленках джинсах.

Лаврушка Фридман и Семён Поленов обосновались на роскошном диване из гарнитура чуть ли не дореволюционных времён. Благородная кожа под ними тяжко хрустнула, но выдержала и в дальнейшем скрипела, не переставая, при каждом их движении, тоскливо и безнадёжно. Оба от удовольствия закрыли глаза, но Инка всё же втиснулась между толстяками, отвоёвывая пространство острыми локотками и довольно повизгивая, для полной комфортности расширяла территорию, покалывая то одного, то другого острыми ноготками.

Димыч Гардов оседлал единственный стул, приняв от Фридмана его увесистую модерновую сумку с провиантом, а Эдик Мартынов, пощипывая гитару, блаженствовал на своём когда-то любимом месте – выше всех, на широком удобном подоконнике, потеснив Светкину драгоценность – крохотный цветок с васильковыми глазками в глиняном горшке.

Сам Вадим остался стоять на пороге кухни и, когда гости-приятели благополучно разместились, потолкавшись и поутихнув, хлопнул в ладоши, будто подавая команду, вопросил:

– Как обычно?

– А Туманская? – вырвалось у Зубуруновой, она, как прежде, света белого не видела без своей подружки.

– Семеро одного!..

– Обидится!

– Слёз будет!

– Это её проблемы! – крикнул Вадим, завершая стихийное обсуждение.

– Как же так! Как без хозяйки? – бунтовала Инка.

– Слёзы женщины… – поддакивал ей Поленов, погладив худенькое плечико.

– Слёзы любимой женщины… – покачал головой, будто осуждая, Эдик, но в глазах его прыгали злыдни-бесенята.

Но Вадим уже принял от Димыча бутылку красного вина из Лаврушкиной сумки, поднял её вверх на свет, подозрительно разглядывая.

– Опять спёр у предков? – обернулся он к кудрявому до безобразия толстяку. – Проказник ты наш.

– Не убудет, – хмыкнул Лаврушка. – Французское винцо.

– Алжирское, – поправил Семён. – Скиснешь с него. Сейчас бы водочки.

– А за чем же дело стало? – Вадим дёрнулся к холодильнику.

– Один чёрт, наливай, – опередил его Мартынов, ему не терпелось, он и бренчать перестал на гитаре.

Хлопнули по бокальчику, бутылка, хотя и велика была, кончилась; затянулись душистыми французскими сигаретами из той же сумки. Все знали, запасы были не Лаврушкины, его родителей. Он, хотя и громоздкий с виду, после института так ещё и болтался, не определившись с профессией, обитая где-то на кафедре. Без настоящего дела и без стоящего места ждал, как решат «предки», те спорили между собой в периоды, когда возвращались на некоторое время из Северной Африки, где в Алжире, Марокко или Тунисе, сам Лаврушка не интересовался, отец его спасал туземцев от особой заразы, а мать каким-то образом помогала, хотя единственной её специальностью была ветеринарная наука, говорить о которой она при людях стеснялась. Собственно, и вино, и сигареты, и многое то, что имелось в их доме и носилось Лаврушкой, тоже было «из-за бугра», поэтому, не успев выпить, Фридман тут же обычно начинал нахваливать и одновременно ругать буржуев, «у которых даже негры, спрыгнув с пальмы, уже без застенчивости права качают где-нибудь в конгрессах, а у нас и в туалете слова не скажи…»

Вадим смотрел на взбалмошного кудрявого бедолагу – ничего не изменилось в Лаврушке за это время; тот уже начал долдонить Семёну старую песню о прелестях заграницы, правда, темой его вместо Африки стал Израиль.

А кстати, что могло измениться? И почему? Лаврушка остался таким же наивным, хотя и закончил институт. Настоящей жизни не нюхал. Так, всё по верхам да с чужих слов. Его бы запрячь дежурным в «скорую», как ему, Вадиму, приходится. Куда бы делись его велеречивость, бахвальство, напыжная философия!

Инка тоже пока треплет нервы родителям и себе. Корчит из себя чёрт-те что, а сама спряталась за отцовскую спину. Тот её в аптечное управление кем-то пристроил. Сидит вон, перемигивается с Поленовым, а оба к нему ластятся, уже поджидают момента закинуть удочку, чтобы свалить в спальню и остаться наедине, а нет – выпросить разрешение вечерком час-другой в их квартире поваландаться. Лирики-любовники! Светка, их жалея, позволяла. Они у неё частые клиенты-нахлебники, а его воротит от их двуличности. Семён давно уж женат, и ребёнок, кажется, вот-вот второй появится. А Инка чего-то всё ждёт от него, крутится, не отступает. На что надеется? Если серьёзно любишь, ну рви сразу, чего мотать нервы всем? Не понимает он Семёна…

Твёрдо и надёжно один Эдик обустроился. С помощью влиятельного родственника, конечно. У Мартына всегда всё по полочкам. Лев Русланович вроде? Вадим стал его забывать, а раньше, по молодости, они с Эдиком частыми гостями были в том доме на Кировской улице. Светские манеры, роскошь… другой мир завораживал и увлекал. Такой родственник – мечта! Теперь без этого куда? Мартын только благодаря ему ходит теперь (у мореманов иначе не скажи, они по морям не плавают, а ходят) судовым врачом по Каспию на теплоходе; Баку, Махачкала – для него родные стены, в Иране, как у себя дома! Деньги, сказывают, гребёт Эдик солидные и подбивает клинья в большую загранку, в Атлантику. Там простор! Там есть где развернуться! Европа, Англия… да что там говорить! Дух захватывает… Вот так. Вот тебе и Лев Русланович, низкий ему поклон. Ейден алес, как будет известно.

Мартынов, как будто почувствовал взгляд Вадима, обернулся, подмигнул хитро, громче затянул:

А у тебя глаза, как нож,

Если прямо ты взглянёшь,

Я забываю, кто я есть и где мой дом.

А если косо ты взглянёшь,

Как по сердцу полоснёшь,

Ты холодным острым серым тесаком…

Хороший парень Эдик, только очень запрограммирован на результат, делячеством сквозит от него за версту, ужасно практичен. Ясно дело – прагматик. Сух, как осенний лист, – сказал он ему однажды, не сдержавшись, а тот и не обиделся. И гитару вот завёл не для души, а по надобности; Окуджава, Высоцкий из каждого окна выпадают, на каждой молодёжной вечеринке только немой не поёт, стараясь похрипеть, а пуще всего заморочки у молодых по Визбору да Клячкину. Эдик тоже взялся петь. Благо всё совпало! И голос появился, и манеры, и величавость. Откуда всё взялось! Будто с другой планеты! Даже завидно. Но у Мартынова всё так. За что ни возьмётся, всё веретеном и к месту. В бокс его на первом курсе Вадим сманил. Эдик драться не умел, больше боялся, руками, словно мельница, махал вместо того, чтобы учиться лицо прикрывать, оттого с полгода синяками преподавателей пугал, а потом оперился – Вадим к нему подступиться не мог, и хуки, и свинги, и аперкоты освоил, – куда тебе Попенченко!

В одном только утёр его Вадим. Увёл у приятеля Светку. И получилось всё тогда чудно, можно сказать, случайно. Ещё на третьем курсе, в стройотряде. Вышло как-то само собой: в деревенском клубе устраивали вечером танцы, Светка вдрызг разругалась с Эдиком, запуржила, задурила, подбежала к нему, Вадиму, пригласила танцевать. Знала ведь, что они – друзья! Весь вечер тогда они и протанцевали под пластинки в том перекосившемся клубе, и он уже никуда не смог деться от её зелёных глаз. С тех пор кончилась их дружба с Эдиком, они стали соперниками. Вида не подавали, не трепались зазря, но событие это не утаишь. И началась у них не учёба, не жизнь, а сплошная борьба.

Во всём обскакивал его Эдик, во всём старался верх держать, а Светку прозевал. Но вида и сейчас не подаёт, вроде локти и не кусает. Весёленьким всё держится. Однако с тех пор особенно на девчонках не зависает, не задерживается. Закоренелый холостяк. А в море начал ходить, совсем запижонился, с женщинами завязал, живёт, как кузнечик, случайными встречами. Хорохорится с улыбочкой дурацкой – нам, мореманам, мол, иначе нельзя. Не хватает терпения у женщин нас ждать – его тезис. Вон, послушать его, так уши вянут:

…но с тобой жизнь скоротать,

Не подковы разгибать,

А убить тебя – морально нету сил…

Это он, Мартын, откаблучивает на подоконнике, глядя на Вадима. Только и ему, Вадиму, последнее время тоже похвастаться особенно нечем. Порвалось у них где-то с женой. Светку не узнать. Не завела ли кого на стороне? Она заводная. С неё сбудется. Нападёт зараза какая!.. Мелькнул как-то один «старичок» немножко знакомый, со второго курса за ней приударял. Его ещё Мартынов подметил тогда. Вадим тогда за Эдика вступился, поговорил с глазливым, обошлось даже без кулаков, недоразумением оказалось. А теперь что же? Вадим на всякий случай справки навёл про «старичка». Успокоился. Нет. Теперь тот хмырь серьёзным человеком стал, на фига ему его Светка, пигалица сумасбродная? Под ногами только путаться станет…

Несколько месяцев прошло уже, как будто подменили его Светку. Не узнать. Он пытался объясниться, вытащить на серьёзный разговор. Только не получилось, уходит она от серьёзных тем. Избегает и взаимности; вечерами не дождаться, а то и совсем не является ночами; мельком звонит, что у матери осталась ночевать, приболела та, но враньём тянет от её слов, не верит он, а тёщу терзать этими проблемами не желает. Тёща у него – персона нон грата! Мать свою попросить навестить родственницу да выведать всё? Не решился. Мать шуганёт его, как мальчишку, такие пустяки, да ещё сплетничать! Сызмальства приучила она его самого во всём разбираться. Растила его – от себя держала на дистанции, хотя и женщина, мужика в нём воспитывала. Поэтому он и не думал заикаться ей о Светкиных проделках. А ему самому особенно не разбежаться… С этими дежурствами на «скорой» личного времени совсем в обрез.

Он бы и бросил эту «скорую»! Были предложения, появлялись вакансии с щадящим режимом, как в санатории: от девяти до шести – и гуляй. Однако, как только задумывался всерьёз, что уйдёт, и сердце щемило. Чуял – здесь его дело! Здесь и больше нигде не чувствовал он себя мужиком, настоящим врачом, нужным, необходимым. Как увидишь под своими руками ожившие глаза только что умиравшего секундой назад, действительно понимаешь, зачем ты сам на белом свете. Ради одного такого чудесного мига забываешь про все свои беды и неурядицы.

Пусть изматываешься и к концу дежурства едва держишься на ногах! Но это его ритм жизни. Сейчас он ему необходим. Он нужен делу, и дело это нужно ему. Близкие смеются, мать упрекает – науку, перспективы, будущее забросил, забыл… Он всё помнит. Он докажет, что не зря сейчас убивается в сумасшедшем ритме. Год, два, а там о нём узнают!.. Он соберёт материал, накопит опыт… Он в науке ещё скажет своё слово!

Вадим стряхнул пепел с сигареты в окошко за спиной Мартынова. Тот, не переставая рвать гитару, орал во всё горло:

Спасите наши души!

Мы бредим от удушья.

Спасите наши души!

Спешите к нам…

Вадим сунулся в холодильник – гулять так гулять! Накопилось нервотрёпки за неделю! В весёлой компании старых друзей, бывших однокурсников, когда и где ещё расслабишься! Он извлёк из холодных недр заветную заначку и потряс ею над головой, вызвав всеобщий восторг и удивление.

– Ого! – дружно охнула ватага молодцов.

– Кто же такую драгоценность на морозе держит! – взвился Эдик.

Вадим не удостоил его взглядом, водрузил на стол литровую бутылку медицинского спирта. Этикетки, надписи какой на квадратной диковинной формы бутылке не наблюдалось, но истинные врачи всё видят насквозь. Поэтому Лаврушка враз повёл длинным горбатым носом и многозначительно произнёс:

– Це два аш пять о аш, братцы! Вот теперь погуляем.

– У больных спёр? – осудил Димыч, тряся бородой.

– Чего несёшь? – толкнул его сверху Мартынов гитарой. – Больным такого не положено. Не иначе шашни наш друг с сестрой-хозяйкой завёл. А, Вадик? Бутылка со склада?

Авторитету Мартынова не прекословили.

– Мальчики, а закусить? – Инка бросилась тоже к холодильнику. – Вам так просто это зло не одолеть.

– Вот! – величаво достал из внутреннего кармана пиджака помятую плитку шоколадки Семён и, конфузясь, опустил глаза перед Инкой. – Из наших запасов.

Но та его простила и даже чмокнула в щёчку.

Вадим, небрежно расплёскивая, по-командирски лил спирт в подставленные стаканы.

– Братцы! – вопил Фридман. – Братцы! Водички бы. Не запылать бы нам.

Кто-то подсунул в центр стола банку, полную воды из-под крана.

– Мальчики! – добыв кружок колбасы из холодильника, радовалась Инка. – За что пьём?

– За доблестного бессребреника, врача самой скорой помощи Вадима Туманского! – заорал на всю комнату Лаврушка, все подхватили.

Мартынов выпил первым, не дожидаясь остальных, глаза его запылали шальным огнём, он забыл и про воду, и про колбасу. Утёршись рукавом, он по-дурному, хулигански гаркнул в одно дыхание:

Эх, дайте, дайте мне, ребятушки,

На милую взглянуть.

На её бесстыжи ножки,

На жемчуженную грудь!

– Светка! Светка! – запричитала, заголосила Забурунова, отпив из бокальчика и задохнувшись. – Вадим, где же она? Я без неё не буду.

Но чокнулась второй раз с Семёном, не стесняясь, расцеловала его и допила из бокальчика остатки. Она заскраснелась, сомлела, не находя себе места в нетерпении. Поленов тоже держался из последних сил, подмигивал Вадиму, кивая на дверь спальни, мол, можно им удалиться? Вадиму было не до них. Его прижал к стене спрыгнувший с подоконника Мартынов.

– Как сестричка-то? – протягивая сигарету, приставал он.

– Зинаида? Статная дама.

– Зинаида? Имечко не для амуров, – захохотал Эдик. – Хотя постой! Как ты говоришь? Зинаида? Кажется, знакомая особа. Клеит тебя спиртом? Давно ныряешь к ней?

– О чём ты?

– Да ладно тебе. Все свои.

– Нет. Я правду. Серьёзная женщина.

– Халда баба!

– Не надо так о женщинах.

– Халда, халда! Я вспомнил. Чёрненькая. И усики на верхней губе. Это от избытка чуйств. И гормонов. Хотя гарсонка[51]. Но изящна. Молодец, одним словом, – ёрничал Мартынов.

– Хватит тебе, Эдик.

– И запах Востока в подмышках, да? Мускус. Аж обжигает!

– Ну… Жжёт – не жжёт. Не знаю. Видишь – жив, не сгорел.

– Знали, знали.

– Я не нюхал. И ты не трепись.

– Ишь, заговаривает!

– Брось! Я говорю – женщина строгая.

– Что ты! Стерва!

– Зря ты так. Тут Инка.

– А что Инка? Ребёнок? А Зинка твоя – стерва!

– Ну хватит об этом.

– А ты хорош, старичок, – подмигнул Мартынов, изрядно захмелев. – Но тут ты запоздал. Тут я тебя обошёл. Ты меня там, а я тебя тут. Так что у нас с тобой – один на один. Персиянку эту, ты опоздал…

– Прекрати!

– Понял. Молчу. Но усики у неё!.. И этот убивающий аромат меж грудей! – Эдик округлил в неподдельном ужасе глаза. – Сжигает все внутренности. Она просто опасная для мужчин. Как ты терпишь?

– Будешь ещё? – вместо ответа Вадим поднёс бутылку к его стакану.

– С тобой выпью, – с трудом поднимая глаза на Вадима, качнулся Мартынов на нетвёрдых уже ногах.

Они выпили. Компания расползалась на глазах. Каждый наливал себе сам. Инка с Семёном, улучив момент, исчезли в спальне, не дождавшись разрешения. Он и не уследил, только услышал краем уха, как щёлкнул в двери ключ. Лаврушка клялся и убеждал в преимуществе израильского бытия теперь уже бородатого Димыча за неимением лучшего слушателя, сбежавшего с подружкой. Димыч Гардов клевал носом, подрагивал бородой, диковато крутил время от времени зрачками мутных глаз, словно пытаясь убедиться, здесь ли он ещё присутствует, и кто рядом. Иногда он нечленораздельно мычал, пытаясь что-нибудь возразить или просто сказать, но Лаврушка, не давая ему вымолвить и слова, как искушённый лектор, перебивал, не принимая возражений, или просто закрывал ему рот своей рукой, в другую он стряхивал пепел с сигареты.

«Что же всех так развезло-то? – подумалось Вадиму, и ему стало весело. – И пить не пили. Разучилась пить компания-то…»

Он попытался глазами отыскать бутылку, но её на столе не оказалось. И на подоконнике тоже не было. Там образовалась кучка окурков в консервной крышке – следы пребывания Эдика, сам он, потеснив Фридмана, бренчал на диване.

Вадим нагнулся, поискал под ногами, под стулом, сунулся в углы. Бутылка завалилась под диван, где успокоилась совершенно пустой на полу. Видно, туда её уронили Фридман и Гардов, периодически подливая себе, сцепившись в нескончаемой дискуссии о патриотизме. Лаврушка, долбя своё, уже привлёк на помощь своего кумира, любимого Илью Ильича[52], он раскачивал кудрявой головой и твердил, умиляясь и едва не плача, что за границей жить лучше, а вот умирать следует лишь в матушке России.

– Ты почитай, старина, Илью Ильича. Поразмысли, дружок. – Фридман водил сигаретой перед носом хлопающего глазами Гардова. – Ему досталось от газетчиков в своё время. А ведь он, брат, отчаянный патриот был, не нам с тобой чета. Помнишь его «Этюды»? А письма?… Как он оказался прав! Гений! Провидец! Это же он сказал… Его великое открытие… «Наши желания несовместимы с нашими возможностями!» Вот, брат, в чём дело!.. Это гениально! А мы упростили, сжились… Гениальное всегда оказывается простым. Для нас, идиотов! Ты только вдумайся, старик… наши желания и наши возможности… Они несовместимы! Вот в чём парадокс физиологии человеческой!..

– Достал…

Лаврушка прикрыл рот оппоненту своей рукой с сигаретой.

– Достал ты меня этими письмами, – всё же удалось бородатому вывернуться из-под его руки. – Что мне его письма? Не мне же он их слал. Другой Ильич тоже вон в самый ответственный момент за границей посиживал. И слал нам письма. А мы их не читали…

– Почему? Читали.

– Кто читал? Ты читал?

– Ну, скажешь, я. Я, допустим, не читал. Россия читала.

– Не надо обобщать. – Бородатый Димыч начал злиться от сигареты, всё время едва не обжигавшей ему губы и бороду. – История не терпит обобщений. Ей нужны конкретные факты. Ты читал?

– Чего?

– Сам спрашивал.

– Ты почитай Илью Ильича. Зачем мне кто-то другой? Плевал я на всех. А вот Илья Ильич без обиняков… И цензура царская, между прочим, не заметила… Вот как, брат!

– А может, лопух сидел? – Гардов, защищая свою бороду от сигареты, на всякий случай зажал её в кулак. – Да что мне твой кумир! В России, слава богу, хватало их и без эмигрантов! И не трогают их теперь власти! Зря ты ахинею несёшь.

Вадим зажмурился. Действительно, допились дружки, их теперь в этот мир не возвратить, они далеко. Где же выпить достать? Он пошарил глазами, но ничего другого не нашёл.

– Значит, не трогают их власти? – выпучил глаза от возмущения Фридман.

– Ни пальцем, – покачал головой Димыч.

– Назови хоть одного.

– Назову.

– Назови, брат, назови.

– Ну… хотя бы… Волошин[53].

– А что Волошин? Кто такой?

– Волошин. Поэт. Какие откровенные стихи! Про Крым. Про белых… расстрелы… голод. Живые мёртвых жрали! Про…

– Мазила, – отмахнулся сигаретой Лаврушка. – Стихоплёт! Кого ты мне подсовываешь? Кому он интересен? Без него Россия не пострадала бы. Да у него и свой особнячок был. Он жил в нём, как царь. В Коктебеле. Нашёл пример! Другие, может, жрали трупы… В Поволжье! Читал. Там голод свирепствовал! А твой пиит на море пузо грел. И стишками промышлял… Это не пример. А вот Илья Ильич!.. Это да! Илья Ильич страдал!.. Ты это понимаешь?…

Откуда-то, словно издалека донёсся голос Мартынова. Подыгрывая себе на гитаре, всеми забытый, он бормотал нараспев, временами странно подвывая, закрыв глаза. Получалось что-то невразумительное. Вадим всё же постарался разобрать. Различил вполне разумные слова. Эдик заметил его внимание, оживился, подмигнул и запел уже внятнее, на публику:

Откуда мы пришли, куда свой путь вершим?

В чём нашей жизни смысл?

Он нам непостижим.

– Эдик! – окликнул его Вадим, давай, Эдик, про нас! Нашу давай!..

Мартынов услышал, кивнул грустно, улыбнулся кисло, допел:

Как много чистых душ под колесом лазурным

Сгорают в пепел, в прах,

А где, скажите, дым…

– Эдик, – подобрался к нему Вадим, сторонясь Фридмана и Гардова, обнял его за плечи. – Ты молодец, Эдик! Я тебя люблю!

Он начал целовать Мартынова в щёку, в лоб, в ухо, куда успевал и куда получалось, Эдик увёртывался, прятал голову, но от него веяло прежним, прошлым, тёплым, добрым, и у Вадима щемило душу.

– Прочь, сатана, – ухмылялся Эдик. – Воздуха мне. Душно здесь. Я задыхаюсь. Нутро разрывается.

Он бросил играть, застучал себе в грудь кулаком.

– Я окошко ещё одно открою! – отскочил от него Вадим. – Сейчас!

– Может, валидолу? – оторвался от Димыча и Лаврушка.

– Глупцы! – засмеялся Мартынов. – Спирту мне. Есть ещё выпить?

– Кончилась бутылка, – поддел ногой от досады пустую тару Вадим, и она загремела по полу, затерялась где-то под ногами.

– Вот, дружки, допили остатки. – Вадим перевёл пьяный взгляд на Фридмана и Гардова; Лаврушка глуповато улыбался:

– Виноваты-с. Не вспомнили про вас-с.

– Постой! – попытался подняться на ноги тяжёлый Димыч. – А вот и моя доля. Извиняйте, братцы, запамятовал…

Он всё же нашёл в себе силы залезть рукой за пазуху и извлёк оттуда бутылку водки.

– Как же? Мы тоже с понятием…

– Зажать хотел, бродяга! – хлопнул приятеля по плечу Лаврушка. – А со мной беседы ведёт, дискуссии. Вот жмот.

– Забыл тут с тобой… – оправдывался Димыч, теребя бороду, – запудрил мозги… Израиль, Палестина, Париж…

Вадим выхватил у Гардова бутылку.

– Живём, друзья! Подставляй тару!

Все пьяно засуетились, завозились в поисках стаканов.

– Очаровательно! – Мартынов, наткнувшись на рюмку со спиртом, недопитым Инкой, не дожидаясь остальных, опрокинул содержимое в себя, утёрся рукой, снова задёргал гитару, принялся за старое:

Несовместимых мы всегда полны желаний.

В одной руке вино, другая на Коране.

– Давай, Эдик, давай! – притиснулся к певцу Лаврушка. – Кто совместит наши желания? А этот, бородатый, мне Волошина, шут его знает, подсовывает. Кому он нужен? Мы – изгои в своём отечестве. Изгои! Подумать только!..

– Чего мелешь, балбес! – хлопнул Фридмана по спине кулачищем Димыч. – Что ты знаешь? Носа дальше дома не совал!

Вот так вот и живём под небом голубым.

Полубезбожники и полумусульмане[54].

Остановился, замер певец, поник головой.

– Хорошо! – затормошил Эдика Вадим и поцеловал его в ухо. – Пробирают твои строчки. Ты меня растрогал, Эдик. Не слыхал. Востоком дышат. Ираном. Оттуда привёз?

– Из-за морей, – закивал головой тот. – Персия, друг мой, Персия! А ты учись. Тебе пригодится. Зинка, она с восточными причудами. Какой пушок на губке, а?

– Опять ты за старое…

– Нет, старичок, не обижайся. Ты просто умница. Зинка – сумасшедшая баба. Она, если захочет, так закружит. А ведь хочешь уже? Хочешь? Что молчишь?

Вадим, не отвечая, отвернулся. Ему начинали надоедать грязные намёки и приставания.

– Не дождаться тебе Светки, – вдруг ни с того ни с сего ляпнул Мартынов и перестал бренчать на гитаре.

– Это почему? – уставился на него Вадим.

– Ты к Зинке, а Светка тоже не дура.

– Чего, чего?

– Я знаю, что говорю.

– Повтори, я что-то тебя не пойму.

– Все знают вокруг, один ты дураком ходишь.

– Чего?

– Помнишь того старичка?

– Ты о ком?

– Помнишь, помнишь. Не прикидывайся. Я же тебя тогда посылал ему морду бить. А ты расчувствовался… Ошибка вышла… Ты же не понял тогда ничего. Или дурочку корчил? Как сейчас!

– Серый тот?

– Вспомнил! Ну слава богу. Серый, говоришь? Никакой он не серый. Это мы с тобой серыми тогда были. А он, брат, зубаст. Он волк! Мы перед ним шавки! Я-то тогда вовремя скумекал. А ты как был лопух, так до сих пор ушами и хлопаешь.

– Ну? Ты конкретнее, конкретнее давай.

– А что же тебе конкретнее? Светка лапшу-то тебе навешала. Мне что же стараться?

– Ты давай, давай… ну!

– Лопух! Вот он, старичок тот, и ездит, а тебе только понукать остаётся…

Мартынов не договорил, очутившись от сильного удара на полу. Он вывалился с дивана, задев, разворачивая стол. В сторону отлетела гитара. Вадим хоть и забросил бокс года с три, но навыки остались, его боковой снизу в челюсть Эдику был неожиданным и поэтому вдвойне страшным. Он постоял над лежавшим, дожидаясь, пока тот придёт в себя, хотел в душившей ярости ударить его ногой и замахнулся уже в запале, но тот вскочил на ноги, покачался, помаячил перед глазами и бросился на него. Мгновение – и они вцепились друг в друга пуще лютых врагов. Сшиблись два диких зверя. Дрались молча, молотили друг друга два обезумевших, заждавшихся от внутренней, скрываемой от всех ненависти, монстра.

Лаврушка в ужасе взгромоздился с ногами на диван, Димыч оказался где-то рядом, прижимаясь к спинке и вскрикивая.

Бой кипел с неистовой силой не на жизнь, а на смерть.

Эдик был выше и длиннорук, Вадим – кряжистый атлет. Где-то в середине побоища, изловчившись, поймал он противника в объятия, оторвал от пола и швырнул в угол кухни. Загремел, опрокидываясь, стол, полетела посуда, посыпались, разбиваясь, тарелки, стаканы, заблестели, заскрежетали под ногами осколки. Вадим бил Мартынова, сжавшегося в углу, беспощадно, не разбирая куда. Эдик уже и не сопротивлялся, закрывал руками голову, лицо, но, улучив момент, ударом ноги отбросил Вадима назад к дивану, тут же вскочил вслед за ним, махнул кулаком в голову жилистой левой. Вадим опрокинулся на Гардова, тут же Лаврушка затолкал, задвигал Вадима в спину, инстинктивно отпихивая его от себя, но потом спохватился, обнял Вадима, не выпуская, заорал, как на пожаре:

– Братцы! Да что вы творите? Димыч, подлец! Где ты? Помогай! Растаскивай их!

Гардов запыхтел, начал было выбираться из-под Вадима и Лаврушки, но ему не удавалось. Зато Вадиму наконец удалось расцепить объятия Фридмана, он сорвался с дивана, но тут же получил встречный жёсткий удар в лицо от Мартынова и упал, распластался на полу. Из носа у него хлынула кровь. Залила рот, рубашку на груди. Вадим, не помня себя от ярости и боли, опять попытался вскочить на ноги, но, получив ещё один удар, ткнулся лицом в пол. Сделав попытку подняться, он опёрся на руки, встал на колени, обхватил голову обеими руками.

– Ну, хватит тебе, урод, – хмыкнул над ним Эдик, однако он недооценил противника, когда-то приведшего его на спортивный ринг.

Вадим, спружинив на коленях, подскочил и снизу в прыжке нанёс страшной силы удар ему в подбородок. Эдик дёрнулся головой, отлетел к стене и затих. Вадим постоял, пошатался над ним и свалился рядом.

* * *

Здесь их и нашли оперативники. Один лежал на полу у стены в кровь избитый, без памяти. Другой распластался рядом в ногах в луже крови, натёкшей из носа. Осколки посуды, мусор по всему полу, стол с задранными вверх четырьмя ножками… И разбитый глиняный горшок в куче земли, из которой выбивались васильки…

Старший опергруппы дал команду проверить, живы ли? Оказались живы, но мертвецки пьяны.

Чем оборачиваются легкомысленные проказы

От Варьки вреда никакого, но и пользы особой ни на грош. Мало, что она с уборкой квартиры зачастила лениться, на неё порой находит чёрт-те что, и она тогда без спроса забирается к нему в постель и остаётся на всю ночь.

А с ней ночь не ночь, сон не сон. Лаврушка вставал утром весь разбитый, белый свет не в радость, вроде и не ложился; прогуливал институт, а ей хоть бы что! Халат на голое тело, а то и без него, бессовестная шалашовка, и по квартире шастает, песни горланит под грохот пылесоса, только задница сверкает. Мало того, что всю ночь спать ему не давала, она чуть свет торчком и уборкой квартиры занимается. Отрабатывает сдуру за пропущенную неделю.

А это известно что – шум на всю квартиру да её взбалмошный сумасбродный концерт, песенки нескладные. И ничего ей не скажи! Ты ей слово, она в ответ – два. Как встанет – сразу про сон забыть. Нарочно всё устраивает. Вот и на этот раз.

Лаврушкина голова гудит, раскалывается после вчерашнего бодуна у Таманского, а ей наплевать. Вскочила, только засветились окошки, и носится по комнатам с пылесосом. Лаврушка с боку на бок перевернулся, закашлялся, сообщая для глухих и невоспитанных во всеуслышанье о своём пробуждении – никакого эффекта; он в туалет, как был в трусах, сбегал – может, одумается глупая дева и уберётся восвояси, однако та, узрев, что он глаза продрал, опять к нему сунулась под одеяло. Голая, жадная, мягкими титьками притиснулась, обхватила сзади, он, не зная куда деться, упёрся в стену головой, начал храп изображать, да уж опоздал, теперь куда там! Развернула она его к себе…

Вот так. Однажды маху дал, позарился, узнать захотелось, что с женщиной в постели делают. И узнал на свою шею. Похоже, Варвара от него надолго не отстанет. Теперь возвращения родителей «из-за бугра» придётся ждать. И что-то придумывать…

Пристрастилась к нему эта кошёлка! Он всё её старше себя считал. Учиться у неё тайным любовным утехам двадцатилетний балбес собрался! А какая она старая? Старая б была, тогда другое дело. Ему чуть за двадцать, а ей как раз на десять лет и больше было, когда они познакомились. Всего-то делов! Ещё неизвестно, кто кого учил всё это время в постели! Она ведь тоже до него про всё это по книжкам знала. И замужем не была. Похоже, от него училась и набиралась ума года два, а остальное вдвоём следующие три года придумывали, фантазировали. А теперь расхлёбывают оба, что получилось…

Лаврушка дух перевёл, отдышался, высвободился из-под её горячего тела, сдвинул осторожно с себя, отвалился на свою подушку, закрыл глаза, успокаиваясь; даст она ему сегодня поспать хоть под утро или не даст? Сдурела девка неугомонная!.. Ревновать его начала с некоторых пор… Ленивые мысли бродили в голове, оседали в сознании спросонья, разбегались, как круги на воде от брошенного камешка…

Родители виноваты… его предки. Покидая сына надолго, понимали, что без присмотра их недоросль Лаврушка, хотя и здоровенным вымахал детиной, а всё ж без царя в голове – оставлять одного нельзя. Думали-гадали, на кого взрослое дитё поручить-оставить, мало ли что: и сготовить, покормить, и прибрать, проследить за квартирой, и позаботиться, если прихворнёт. А более всего боялись, чтобы хулиганья не водил да девок не таскал в постель, парень-то вырос! Кровь с молоком! И красавец, кудряв, как Бог, их Лавр Палыч, как отец иногда величал сына.

Одним словом, в присмотре Лаврушка, хоть и отговаривал он родителей, упирался, уверял, что один справится, нуждался. В гувернантке – не в гувернантке, как маман, Аглая Иосифовна многомудрая, над отцом подшучивала, таких уж нет нигде, а в женщине пожилой, хозяйственной и серьёзной нужда имелась. Вот и присмотрели они ему с отцом на пару племянницу дальней родственницы Фридмана Павла Моисеевича, то есть папаши проворного.

Звали её Варвара Исаевна. Девица она серьёзная, женщина степенная, в начальных классах преподавала несколько лет, даже одно время была классной дамой; замужем, правда, не привелось быть, но на то причина веская – мать больная; Стефания Израэловна последние двадцать пять лет в особом уходе нуждалась, не вставала почти, а если Бог миловал, отпускали боли в позвоночнике – в кресле время коротала. Баловалась старушка картишками, гадала.

И по возрасту Варвара Исаевна кандидатура вполне подходящая, к тому же не из балованных. Павел Моисеевич, когда уговаривал тётку, беседы вёл, поинтересовался насчёт причин несостоявшегося замужества Варвары. Тётка поведала, что замечала, вроде был один кавалер у племянницы ещё на первом курсе, в педагогическом та училась, но отстал, женился потом на другой неудачно, разошёлся вскоре, а уж после совсем спился. По пьянке как-то всё заглядывал Варьку проведать, плакался ей. Но та его раз привадила, два послушала, а там и погнала: непутёвый, какой с него толк! Сама тётка, Стефания Израэловна, издавна картами увлекалась, от бабушки своей осталась привязанность, гадала для себя, соседей веселила, своих кого, больше вроде от безделья да тоски, ну и прикинула ещё поначалу на кавалера Варькиного, так тогда ещё карты не ошибались – не судьба была племяннице с этим ухажёром, валету с бубновой дамой интерес выпал, а Варька сплошь пиковая, чёрная вся, на губках под носом и там пушок тёмный пробивался… Впрочем, Варвара и сама не помышляла всерьёз ни о ком, хотя мать её не верила сестрицыным картам, уговаривала дочку: рано смолоду тоску на себя нагонять! Но та ни в какую, отмахивалась – годы ушли, а с ними и девичьи грёзы…

В такой женщине как раз и была нужда у Лаврушкиных родичей. Вот её и уговорили, не сразу, правда, общими усилиями с тёткой, мать-то Варвары померла раньше болезной сестры. Сманили обещаниями заморских подарков из-за границы, кто ж на них не западёт, не клюнет! А женщины в особенности! Ну и приплачивать стали, не без этого. А в деньгах Варвара с тёткою нуждались…

Обязательства свои Варвара взялась исполнять ретиво. Она во всём скрупулёзной была, за что бралась, всё до ума доводила и с толком. Но когда с Лаврушкой спуталась, волю почуяла и задурила. Даже ревновать его начала. И было бы к кому! По пустякам. Понимала ведь, что ничего путного у неё с сосунком, маменькиным сынком этим, не получится, а женским сердцем жадничала. Вот и мстила ему по-своему редкими ночами, а в особенности такими вот утренними часами, когда тому, как сейчас, и без неё тошно бывало.

Только в передней звонок внезапно затрезвонил. Кто бы это мог быть? Они никого не ждали, и незваные гости исключались, поэтому и осталась у него Варька на ночь. Лаврушка дёрнулся, испуганный, а она уже вспорхнула от него, заметалась по комнате, одеваясь.

– Кого бес принёс? – захлопал вслед за ней босыми ногами по паркету и Фридман. – В такую рань!

Родителей ему только через месяц ждать. Приятели? Вчера лишь расстались. Соседи? Эти к нему, как отец с матерью уехали, не заглядывают.

– За тобой кто? – сунулся он к Варваре.

– Да кто же ко мне-то? – Варвара скрылась в ванной комнате. – Анна Петровна поздно подымается. У Семиглазовых ребёночек болеет. Им не до меня. А Антонида Марковна, со второго этажа, к внукам укатила с неделю уже.

– По чью же душу гость незваный, – пропел Фридман, морщась. – Из жэка, не иначе.

– Лавруш, я всё-таки в ванной побуду, – закрылась на крючок Варвара и свет даже не включила.

– Сиди тихо. – Он нашёл «домашки», захлопнул полы халата, пошёл на кухню демонстративно, не торопясь, поставил чайник для кофе.

Всё это время надрывался звонок.

– Повопи, повопи у меня, – приговаривал Лавр Павлович и величаво продефилировал к двери.

Гость был незнаком и внушал озабоченность. Уж больно серьёзен и при галстуке.

– Чем обязан? – спросил Фридман.

– Можно войти? – торкнулся вперёд гость.

– Я не одет.

– Ничего. Я подожду. – Незнакомец уже втиснулся в квартиру.

– Ну что же, – потеснился Фридман, но не сдавался ещё. – Милости, как говорится, просим, хотя, конечно, незваный да ранний гость, сами понимаете, хуже… Как это? Или я ошибся?

– Вы ошиблись.

– Из жэка?

– Не совсем.

– Тогда, может, с радостью? – схохмил Лаврушка от безысходности, совсем отступая от двери.

– Я по случаю. Здравствуйте, Лаврентий Павлович. – И незнакомец сунул ему под нос красную книжицу, на корочке он успел рассмотреть грозные щит и меч и надпись «удостоверение».

– Муракин. Владимир Иванович. Комитет государственной безопасности, – то ли шепнул втиснувшийся, то ли за него кто-то проговорил на ухо Лаврушке.

Лаврушка потерялся совсем.

– Вы не волнуйтесь. Я думаю, мы успеем пообщаться. Вы на кафедру не опоздаете, – продолжил гость. – Куда удобнее пройти?

– На кухню, – не забыв про Варьку в ванной, с трудом сообразил Лаврушка.

Гость, маленький, неказистый, лысый, с великоватыми ушами, глазасто огляделся со шляпой в руках, словно отыскивая нужные ему предметы, вещи, следы, даже носом повёл, принюхиваясь, найдя их, – задержался на сброшенном впопыхах Варькой халатике, выпирающем своей яркостью среди строгой тёмной полированной родительской мебели, на её тапочках – дурочка, перепугавшись, босиком убежала, на пылесосе с проводом, так и торчащим в розетке; крякнул, хмыкнул, утёр нос кулачком и, не снимая чёрных поскрипывающих полуботинок, видно, новеньких ещё, проскользнул на кухню, где совсем некстати на кофейном столике примостился Варькин носовой зелёненький платочек. Он взял его осторожно, как обнаруженное невесть что значительное или именно то, что всё время искал, и поднял двумя пальчиками к своему длинному птичьему носу с горбинкой.

– Уборщица забыла, – хотел выхватить платочек у него из руки Лаврушка, но промахнулся, так как тот сдвинул в сторону свою руку и зашмыгал носом.

– Ва-ря, – по слогам прочитал-произнёс гость вышитую «стебельком» надпись на платочке. – У вас, Лаврентий Павлович, уборщица, как у доктора Айболита, тоже Варвара. Ругачая или кусачая? А может, ласковая?

Фридман не знал, что отвечать ещё с первого раза, как гость неожиданно назвал его по имени и отчеству, именно Лаврентием Павловичем, у него что-то ёкнуло внутри и слегка начало подташнивать, хотя он изо всех сил старался не подавать вида.

– Кофе? – взял он закипевший чайник и полез за своей чашкой в шкаф.

– Не откажусь, – уселся враз за стол ушастый, осматриваясь и не оставляя платочек. – Чуть свет, знаете ли, на ногах. А вы, значит, только встали? Поздненько встаёте? А с другой стороны – куда же вам спешить?

Лаврушка копался в шкафу, подыскивая лысому чашку; родительскую посуду трогать было запрещено, чтобы не побить, а лишнего в доме не держали; на столике маячил Варькин бокальчик с цветочками, он схватил его с облегчением.

– Вам с сахаром?

– Я сладкий люблю, – хмыкнул гость и даже облизнулся. – Бросьте кусочков пять.

– А не вредно?

– Не вредно. Я молодой. Кости ещё укрепляются, – снова хмыкнул ушастый, не уставая бегать глазами по комнате, нашёл книжицу стишков, тоже из Варькиных владений, начал листать.

«Вот дура, сколько всего сюда натаскала!» – злился про себя Лаврушка, разливая кофе, он и не замечал никогда присутствия её вещей в квартире, а этот ушастый минуту пробыл – и чего только ни отыскал!

– Откуда это у вас? – вдруг зажав страницу, уставился «ушастый» на Лаврушку.

– Что? – не понял тот.

«Ушастый» прочитал без выражения:

– Мы тайнобрачные цветы… Никто не знал, что мы любили, что аромат любовной пыли вдохнули вместе я и ты… Откуда это?

– Я не знаю, – смутился Лаврушка. – Кто это?

– Это? – «Ушастый», не закрывая книжку, завертел ею, ища название. – Тэффи[55] какая-то? Интересно?

– Сроду не слышал, – откровенно признался Лаврушка. – Уборщицы книжка. Её. Кого ж ещё!

– Забавно, – покачал головой «ушастый», – занятная у вас прислуга.

– Ну какая же это прислуга? – смутился опять Лаврушка, казалось, гость только тем и занимался: то смущал его, то загонял в тупик. – Она и не прислуга. Прибираться наняли родичи, пока сами отсутствуют.

«Ушастый» между тем долистывал книжку, поизучал первые, последние листы и, раскрыв там, где читал, снова продолжил, но теперь уже старался выдавать нотки в голосе:

Там, в глубине подземной тьмы,

Корнями мы сплелись случайно,

И как свершилась наша тайна —

Не знали мы!

В снегах безгрешной высоты

Застынем – близкие – чужие…

Мы – непорочно голубые,

Мы – тайнобрачные цветы!

– Кхе, кхе! – закашлялся чтец, закончив строчку, будто его пробрало или запершило в горле. – Какие прозрачные и трогательные! Вы не находите, Лаврентий Павлович?… И что это? Я не разберу. В стихах я не дока. Не дока. Непорочно голубые – это кто?

– Да кто же их знает! – не находил себе места Лаврушка. – Я тоже стихами не баловался никогда. Шут с ними.

– А надо бы, – укоризненно покачал головой «ушастый», и, казалось, уши его заколыхались, закачались отдельно от лысины. – Вы же интеллигент!

«Вот привязался! Что его принесло? В институте что случилось? – ломал голову Лаврушка. – Тут что-то не то. Припёрся ведь, когда Варька у меня застряла. Неужели прознал кто? Но этим-то в органах этих зачем? И бабы их стали интересовать? Нет… Всё-таки из-за родителей примчался с раннего утра этот любопытный представитель органов… С родителями что-то случилось? Ну а если так, сейчас скажет сам. Не из-за Варьки же, в конце концов!..»

Лаврушка повнимательнее вгляделся в гостя. Об этих органах ему уже приходилось слышать. От родичей. Те делились между собой с придыханием впечатлениями, когда возвращались с очередных «политбесед», проводимых с ними «там» перед каждой отправкой за кордон. От сына, естественно, они большинство своих впечатлений скрывали, но по лицам он видел – непростыми были те испытания и для отца, и для матери. А повзрослел и сам домыслил, но кое-что узнал от приятелей постарше, в особенности – от Мартынова. Эдик порасписал, порассказывал, как его «оформляли» в первое загранплавание…

«Что же всё-таки стряслось с родителями?» – заволновался он уже всерьёз.

– Вы Светлану-то вчерась так и не дождались? – продолжая теребить книжку и отпив кофе, между прочим спросил «ушастый», изучая посудный шкаф – гордость Аглаи Иосифовны Фридман.

– Кого? – оторопел Лаврушка.

– Светлану так и не дождался вчера муж её верный Вадим Сергеевич? – отчётливо и громко спросил «ушастый», и лицо его вдруг стало острым от выпирающих скул, торчащего носа и пронзительных глаз – стрелочек.

– Не могу сказать… не знаю, право, – залепетал Лаврушка, забыв про кофе.

– Ну как же? Вы там были. Интэллигэнтные беседы вели, – именно так и произнёс посетитель.

– Как? Откуда вам?…

– Были там? – повысив голос до крика, подался к нему «ушастый».

– Был… конечно…

– Так как же? Она пришла?

– Не знаю.

– Вы её видели?

– Да нет… понимаете…

– Где она?

– Мне неизвестно…

– Как же так!

– Простите, но я ушёл с Гардовым.

– А что же случилось?

Лаврушка поднял глаза на «ушастого». «Нет! От этого ничего не утаить! Он допечёт. А может, и знает всё? Но что ему их пьяная драка? Чем они там все занимаются, эти органы? И почему к нему этот жук припёрся?» – Мысли путались, прыгали, метались в его голове, пугали.

– Выпили немножко, – отвернулся от «ушастого» он, – ну и развезло. Спирт был. Если бы не спирт…

– Что же всё-таки случилось? – наседал «ушастый».

– Подрались… – опустил голову Лаврушка.

– Кто?

И Фридман, путаясь и запинаясь, через пятое на десятое, понукаемый вопросами непрошеного гостя, изобразил всё, что помнил.

– А они, значит, там и остались вдвоём? – когда он замолчал, переспросил «ушастый».

– Нет. Почему вдвоём? – Лаврушка поджал губы от возмущения. – В квартире ещё наши были. Квартиру-то не бросишь открытой!..

– Кто?

– Забурунова с Поленовым.

– А эти где же? Посуду битую собирали?

– Вроде того… – промямлил, как нашаливший ребёнок, Лаврушка.

– Ну вот что, Лаврентий Павлович, – помолчав, посерьёзнел «ушастый». – Вы всё равно узнаете, что я сейчас скажу. Думаете, наверное, почему я вам тут разные вопросики эти задаю?

Лаврушка поднял глаза на «ушастого».

– Светлана Туманская найдена мёртвой в квартире своей матери.

Лаврушка вскочил на ноги.

– Сядьте! Она вскрыла вены этой ночью.

– Что вы говорите! Зачем?

– Вот и я хочу знать – зачем. – «Ушастый» тяжело вздохнул. – Затем к вам и пришёл.

– А я при чём?

– Вы! И остальные!

– Я ничего не знаю. Это у Вадима лучше спросить.

– Он в медвытрезвителе.

– Что?

– Кто из вас скорую вызвал? Шутники!..

– Это Димыч… Но они оба до крови морды себе посшибали. А Инке не до них.

– Шутники! Ваши шуточки пьяные друзья ваши ещё долго помнить будут. Врачи со скорой после вас милицию вызвали.

– Вот дурак-то! – схватился за голову Лаврушка. – Это Димыч всё! Он за Вадима переживал. Тот упал, словно мёртвый. А Мартын совсем в отключке лежал. Кто же знал?

– Вам ещё представится возможность и покаяться, и рассказать, как всё случилось, а теперь послушайте внимательно меня.

Лаврушка навострил уши.

– С вами Вадим Сергеевич не делился проблемами взаимоотношений с женой? Только теперь без дураков, пожалуйста. Я вам представился. Сами понимаете – откуда я.

– Понимаю, конечно.

– Так как же?

– Ничего не говорил. Чужая семья, знаете ли…

– Но вы же дружили! Общались, так сказать.

– Встречались… учились вместе… но сколько лет прошло!..

– У них вроде последнее время были разногласия?… Светлана Михайловна и ночевать оставалась иногда у матери?… А на этот раз?

– Я не знаю. Может, Инка что знает. Они дружили, теснее держались после института.

– А дневников она не вела? Записки там какие? Для себя.

– Что?

– У неё не было друга?… Ну… Кроме мужа… Вы понимаете…

– Мне ничего не известно. Такие вещи… Деликатные, знаете ли… Я близок не был. Если кто об этом знает, так это Инка. Больше некому.

– Ну хорошо. Спасибо. – «Ушастый» поднялся. – Вам пора уже собираться в институт.

– Да, я уже опаздываю, – спохватился Лаврушка, вскочив со стула.

– Мы ещё встретимся с вами в спокойной обстановке.

– Пожалуйста, – развёл руки в тоскливой улыбке Лаврушка. – Но мне ничего не известно… Я бы рад…

– Встретимся. Я вас найду. А теперь прошу запомнить. – «Ушастый» заглянул ему в глаза. – О нашей встрече и этом разговоре никто не должен знать. Вы понимаете? Никто! И милиция тоже.

– Ну как же! Конечно, конечно. Я всегда. Я к вашим услугам, – затараторил Лаврушка, закрывая дверь за гостем.

* * *

Прошло некоторое время. Давно убежала Варька по своим делам, он начал собираться в институт на кафедру, а мысли, одна тяжелее другой, не покидали его сознания. Неприятное ощущение исходило от человека, посетившего его; чувства нахлынули одно мрачнее другого. Мало того, что гость нежданный принёс Лаврушке страшную весть о происшедшем в семье Туманских, о трагедии со Светкой, так и витавшей в представлениях Лаврушки бестелесным небесным созданием; весть, обрушившаяся на него и придавившая его, будто тяжёлой плитой, породила в его сознании жуткий страх. От этого страха он больше ни о чём и думать не мог, не знал, куда себя деть. На Лаврушку навалились невиданная раньше безысходность, гремучая тоска и боль и вместе с ними тревожное предчувствие, что он становится участником надвигающегося тяжкого кошмара, участником ещё более таинственной и страшной трагедии.

Грустное продолжение старого

Мать позвала её к телефону и, как-то странно неловко сунув трубку, будто та жгла ей руки, заспешила на кухню, где с утра колдовала над «наполеоном». Майя приводила глаза в порядок у зеркала над умывальником, растерялась, но всё же успела спросить:

– Кто?

– Тебя.

– Кто же, мама?

– Володя, Володя! Ну кто же ещё?

– Мама! Я же просила!

У неё с запозданием мелькнула догадка, что это не случайно, что мать, жалея её, слукавила, скорее всего, заранее договорилась с ним о звонке; сама Майя уже несколько дней не подходила к телефону, объявив, что её ни для кого нет.

– Это надолго у вас? – грустно покачав головой, спросила тогда Анна Константиновна, услышав необычный ультиматум дочери.

– Навсегда! – в сердцах сорвалась она.

– Серьёзные вроде люди, а ведёте себя, словно дети малые!

Мать знала, дочь в отца, слово своё держала, упрётся – ничем не пробить. И вот они её перехитрили. Трубка действительно жгла руки, Майя не знала, куда её деть, что с ней делать. Но, в конце концов, не бросать же!

– Не соскучилась, учительница? – как будто ничего не произошло между ними, спросил он, явно изображая грусть, но переигрывал.

– Не приходится, – тоже не здороваясь, ответила она, сдерживая волнение.

– Нервная обстановка?

– Угу.

– Очень занята?

– У нас экзамены.

– Обычное дело.

– А мне всё заново.

– Я пригласить тебя хотел.

– Вряд ли получится.

– К нам. В школу.

– Что такое?

– Послушать мою первую лекцию.

– Первую?

– Новый курс открыли. Криминология. Выпало счастье. Начальство доверило мне.

– Поздравляю.

– Придёшь?

– Я не разбираюсь в уголовном праве…

– Как лектор. Послушаешь. Замечания сделаешь. По риторике… аргументации… Первая самостоятельная!

– Не знаю, что сказать…

– Приходи. Я и транспорт найду!

Это уже звучало как миру – мир, войне – конфетка.

Он действительно прислал за ней чёрную «Волгу». Когда она спустилась, ничего не подозревая, с третьего этажа, у подъезда оседала пыль от колёс сверкающего автомобиля. И дверь заднюю распахнул выскочивший из-за руля строгий шофёр в форме. Сам Свердлин встретил её у ворот школы.

– Как доехала, малыш?

– Володь, ты с ума сошёл! – всё ещё приходила в себя Майя. – Чья машина?

– Пустяки, – махнул он небрежно рукой. – Начальник наш, полковник, одолжил.

– Что! Да как ты мог! Я же тебя просила!

– А что? Ты дочь генерала. Он тоже почти генерал.

– Я со стыда сгорю.

– Успокойся. Бежим, – перебивая, взял Свердлин её за локоть и увлёк за собой. – А то лектор на свою первую лекцию опоздает. Собрались уже все. Ни минуты лишней.

Он усадил её к курсантам, но на последний ряд, где заранее стоял отдельный стул с кожаным сиденьем. Над ней со стены в портрете внимательно оглядывал аудиторию в фуражке набекрень железный Феликс. Лекция началась, но курсанты исподтишка, то один, то другой, оборачивались на неё, оценивая, щурясь. Она плохо слушала, отвлекалась. Всё начало почти пропустила, курсанты не унимались. Владимир говорил громко. Иногда слишком. И размахивал руками. Это и помогло ей быстрее прийти в себя. Но всё равно многое она не поняла. Запомнились примеры, которые вставлял лектор в свой материал, об убийствах, о разбоях, другие криминальные жуткие ситуации, одна другой страшней.

«И где он их выкопал? – удивлялась она, казалось, много книжного. – Неужели и в жизни такое? Надо спросить отца».

И ещё впечатляло одно слово, часто употребляемое Владимиром; делал он это с особым выражением. Весь преображался, глазами сверкал, ей вспомнился Черкасов в фильме о Дон Кихоте, сражающийся с мельницами. Похоже метался и буянил.

– И всполохи! Что было! – Владимир кричал от чистого сердца, будто неведомые стихийные чудеса природы возникали перед ним каждый раз, когда он произносил это загадочное, экзотическое слово. – Всполохи в общественном сознании! Как волновался народ! Потрясение! Сплошная жуть!

Это впечатляло, действовало на аудиторию, курсанты даже прижимали головы к столам, будто прятались от звуков его голоса, как от смертоносных снарядов.

– Как? – Когда аудитория опустела, он подошёл к ней.

– Хорошо, – обмахивалась она, в помещении всё же было душно. – Пойдём на воздух.

– Погоди. Ты всё же ответь. Как впечатление?

– Это что за всполохи у тебя везде? Кто полыхает?

– Не кто, а что. Сознание полыхает, психология этих нуликов, микроорганизмов. Красивое выражение, да? – Он оживился, лицо так и горело. – Мне встретилось в энциклопедии. Ты знаешь, я ничего теперь не читаю. Не засоряю голову. Только спецпредметы, которые веду, и энциклопедии. А это?… Я подумал, не помешает. Украшает фразу. Правда, смыслового значения мало, поэтому иногда проигрывает, но красота спасает всё?

– Я бы подумала. Может, ради содержания пожертвовать всё же формой?

– Идеализм.

– При чём здесь…

– Мне нравится. Красиво.

– К месту ли?

– Я тебя начальнику хотел представить, – не ответил он ей. – Десяткин ещё не успел никуда укатить. Здесь должен быть.

– Что ты! – Майя замахала руками. – Зачем? Я не официальное лицо. К чему всё это?

– Да, да, да! Быть здесь – и не посетить его!..

– Так не договаривались!

Но было поздно. Полковник, сопровождаемый двумя офицерами, уже входил в аудиторию и направлялся к ней. Майя покраснела, вцепилась в сумочку, застыла.

– Спасибо, Майя Николаевна! – принялся пожимать ей руки полковник. – Снизошли. Нашли время. Спасибо. Владимир Кузьмич меня заверил, а я, признаться, всё же ни слухом ни духом. И не думал, что найдётся у вас минутка для нас.

Он говорил, не переставая, словно торопился, чтобы не перебил кто; откуда-то появились цветы, белые и жёлтые, душистые; он, сделав значительное лицо, преподнёс их, задержав её руки в своих.

– Спасибо. Чайку ко мне? – заглянул полковник ей в глаза. – Владимир Кузьмич, приглашай гостью.

Свердлин повёл её по коридору под локоть, полковник шёл рядом, поддерживая под другую руку, курсанты растекались по стенкам и исчезали.

– Вот! Индийский! Вам конфет? – полковник обвёл рукой угощения на столе, заполнившим почти всё пространство комнаты, где они оказались.

– Я, признаться…

– Ну что ты, – подтолкнул её, будто невзначай, Свердлин, – присаживайся.

Он, усадив её, повернулся к начальнику.

– Иван Клементьевич, разрешите тост?

– Тост? У нас вроде… – повёл полковник руками и глазами по чашкам с чаем, но Свердлин уже разливал коньяк в маленькие хрустальные рюмки, а за его спину смущённо прятался усатый капитан.

– Николай Семёнович! Ты здесь? – кивнул полковник капитану, того действительно и не видно было с ними, а тут, в комнате этой, и нашёлся.

– Начальник курса, – представил полковник Майе капитана. – Наставник, так сказать, нашего Владимира Кузьмича. Разворачиваемся мы, Майя Николаевна, укрепляем плацдармы. Вот новый курс, новые дисциплины и новые, так сказать, педагоги у нас появляются. Большому кораблю, как говорится, у нас зелёный свет.

– Скажите, Иван Клементьевич, – подал рюмку Майе Свердлин, сам он так и не присел, стоял подле её у стула, как адъютант, рука согнута в локте на уровне плеча, в пальцах рюмка.

– Надо сказать. А как же. По такому случаю. Нечасто нас посещают такие гости. – Полковник поднялся. – Подымем, товарищи офицеры, за неё. За нашу школу. Чтоб процветала милицейская наука и наша, так сказать, альма-матер.

– Товарищи офицеры! – крикнул Свердлин так, что и Майя невольно привстала.

Все выпили. Сели. У Майи сразу почему-то закружилась голова, она оперлась на руку Владимира, слегка склонилась к нему. Полковник протянул ей развёрнутую конфетку.

– Как Николай Петрович? – спросил он её на ушко.

– Ничего, – ответила она.

– Я слежу. Он недавно по телевизору выступал. О проблемах. Блестящее выступление.

– Когда? – Свердлин элегантно подлил в рюмку начальнику. – Неужели я пропустил? Я слежу.

– Выступал, – подтвердил, закусывая, капитан. – Содержательно. Моя Клавдия Захаровна даже хотела записать на магнитофон.

– А давайте пригласим Николая Петровича к нам, Иван Клементьевич, – Свердлин взглянул на полковника, поднял свою рюмку. – Разрешите?

– Скажи, именинник, сам Бог велел.

– Товарищи! – поднялся над столом тот, степенно огляделся, легонько коснулся плечика Майи, подмигнул усатому капитану. – Мне хотелось от всей души поблагодарить вас всех. В моём становлении как педагога я вам всем очень обязан и признателен…

Он умел говорить красиво, у него получалось, капитан раскрыл рот, полковник несколько раз кивал головой и довольно посмеивался, Майя заслушалась.

Позже, когда Свердлин на той же «Волге» довёз её до дома и они, не сговариваясь, завернули прогуляться в скверик, наслаждаясь свежим весенним воздухом остывающего дня, Майя, не удержавшись, всё же сказала:

– Володя. Так нельзя. Я бы не хотела, чтобы всё так. Ну зачем?

– О чём ты? – будто не расслышав, нагнулся он к ней. – Разве плохо получилось?

– Ну как же ты не понимаешь!

– Ты права. Согласен. Присутствовал определённый экспромт. Но с этой публикой иначе нельзя. Их следует брать за рога, как быка.

И он засмеялся, довольный пойманной на лету фразой, повторил с удовольствием:

– За рога, как быка!

– Ты меня совсем не хочешь понять!

– Нет. Это ты вокруг ничего не видишь. У тебя на носу, прости меня, розовые очки. Ещё с детства. А вроде дочь прокурора.

– Ты так считаешь?

– Чего уж там. Я извиняюсь, этот долбак, полковник наш, какой он офицер? Аж три звёздочки нацепил! На самом деле он тупица! Причём сущий дебил. Бывший инструктор обкома! Как сюда попал? Одному Богу известно. Ладно, время пришло, там толку от него никакого, вот в ментовку и выдвинули. Учить! Готовить милицейские кадры! Попомни мои слова, дорогая! От таких учителей мы скоро кашлять кровью будем. Устроят нам варфоломеевскую ночь их воспитаннички!

– Как ты можешь такое говорить!

– Могу. Мне не надо много таращиться, чтобы всё это увидеть. Ты знаешь, как и чему здесь учат?

– Не агравируй. Всё у тебя не так! И в райотделе всё не по тебе было.

– Там как раз и проявляются плоды воспитания таких школ.

– Ты ошибаешься. Там люди из институтов.

– Хрен редьки не слаще.

– Что же ты сюда-то прибежал?

– Ну знаешь!

– Я слушаю. Только спокойно. Без эмоций. Чего ты размахался опять руками. Не с курсантами.

– А-а-а, – махнул Свердлин рукой. – Что тебе говорить! Мы в разных весовых категориях.

– Это что же? Опять? Как у твоего любимого Джека Лондона? Ты, конечно, опять за Мартина Идена у нас. Весь от станка, от земли. В мозолях. А я – барышня-буржуйка с интеллигентскими вывертами?

– Похоже. Но это твоя старая пластинка.

– Старая – не старая, а объясняет. Только ты всегда забываешь про финал.

– Чего?

– Помни о финале. Там герой геройствовал – буйствовал да свёл с жизнью счёты. Не нашёл ничего лучшего. И ты сам себе тупик ищешь? Володя, задумайся, что с тобой происходит всё это последнее время. Ты очень изменился.

– Я? Тебе кажется. Я всегда таким был. У меня всё получалось. И теперь получится. Полоса. Вся жизнь полосками. У всех. У меня сейчас темноватая. Да, согласен, не совсем белая. Но ты скажи мне, кто вокруг нас? Оглядись! Эти микроорганизмы! Полковник этот! Он же чего за меня уцепился? Ему показалось, что я ему кандидатскую смогу накатать. Я накатаю. Мне, как два пальца!.. Но ему-то она зачем?

– Откажись!

– Чего?

– Не пиши.

– Простите покорно, – раздражённо хмыкнул он. – А куда же деться? Ты – дочь прокурора области! Личность другого масштаба! А мне кем предстать? С этими мелкоклеточными мне не справиться. Полковник – гнида отпетая! А всё за своё – пригласи да пригласи. Месяц за мной бегал. Интересовался здоровьем твоего отца. И ты ему зачем-то понадобилась. Не просил ничего за столом-то?

– Иван Клементьевич? – растерялась она.

– Рыба эта, – сплюнул он.

– Нет, кажется.

– Гляди, а то и не заметишь.

– Вот! А тебе зачем меня везде таскать?

– Как?

– Я что? Картина Васнецова?

– Майя! Маечка… ну…

– Витязь на распутье? А я – плита, на которой всё записано: что можно, что нужно и чем дело кончится. Удобную ты занял позицию.

– Ну зачем ты так!

– Опять? Опять всё повторяется? Сколько раз я закрывала глаза! Прощала! Я же тебя предупреждала?

Она отвернулась, насупилась, замолчала надолго, ушла в себя. В сквере почти никого. Засиделись они на импровизированном банкете по случаю становления нового педагога. А педагог-то мало в чём изменился. Действительно, всё повторялось, только качеством ещё неказистее. И сетования его те же на всё и всех вокруг, но только не на себя и собственное завышенное представление о себе: весь мир – бардак, все люди – гады… Майе вспомнилось враз всё, что случилось с ними после её возвращения из-за границы.

Свердлин, хотя и не провожал её, но встречать в аэропорт примчался. Весь взъерошенный, словно опомнился, говорливый. После уже, в институте, заботливая приятельница, Неля, преподаватель французского, доверительно поведала, что тот времени не терял, спутался с брюнеткой длинноногой, студенткой иняза, выпускницей курса, та на роль Марьи Антоновны в студенческом спектакле пробовалась, так с ней и «репетировал» в её отсутствие. Она пропустила мимо ушей, приятельница отличалась злословием, всё про всех знала, во всём институте всегда на передовых позициях, а спектакль запомнился, но больше банкетом, который приурочили к празднованию Нового года. Было много приглашённых, Владимир не забыл своих бывших сослуживцев из райотдела. Те оказались весёлыми людьми, хотя и из милиции, запомнился муж Пановой, танцевал здорово, сама Екатерина Михайловна производила впечатление, а Владимир преуспел в тостах и анекдотах. Но как говорится, кто много позволяет – дойдёт до глупости, он тамадил-тамадил и увлёкся. Опять задел больную тему, как он её называл: «взаимоотношение классов в бесклассовом обществе», она его одёрнула раз, два, он забывался, у неё кончилось терпение. Чего хаять советскую власть? Здесь живёшь! И потом – ничего нового!.. Он снова затянул анекдот про Брежнева. Боже мой! Сколько можно?…

– Я пойду, – поднялась она.

– Не нравится?

– Надоело.

– А чего тебя-то задевает?

– Глупость. А может, зависть?

– Было бы к кому.

Он был пьян.

– Я же не касаюсь твоего отца.

Это было слишком. Она заспешила к выходу. Никто не обратил внимания. Его кто-то пригласил танцевать. Так они снова расстались, хотя по-настоящему и не ссорились. Не встречались с месяц. Мать спрашивала, волновалась, металась между ними, видно, звонила ему. Потом ей надо было лететь в Москву, тогда он и прикатил первый раз на этой самой чёрной «Волге». Она узнала, что это машина начальника, Владимир похвастался небрежно, что наладил с ним отношения. А тут ещё пожаловала московская киногруппа снимать фильм с участием самого Куравлёва, рабочее название картины было загадочное: «Ты – мне, я – тебе», про браконьеров, Максинов поручил их Десяткину, а Иван Клементьевич закрепил за артистами его, есть возможность познакомиться со знаменитостью. Майя, усмехнувшись, пожелала ему удачи.

И вот этот звонок…

В сквере посвежело. Он попытался её обнять. Она подняла глаза на окна. Свет горел, мать, конечно, не ложилась, ждала её.

– С артистами распрощался? – спросила она, чтобы заполнить затянувшуюся паузу.

– Укатили.

– А театр?

– При чём здесь театр? Что ты имеешь в виду?

– Быстро ты забыл Гоголя, – задумчиво сказала она, про длинноногую так и подмывало спросить, впрочем, это опять скандал, надоело уже.

– Тебя после заграницы не узнать, – робко пощекотал он у неё под ушком, как когда-то прежде.

– Заметил наконец.

– А меня тоже радуют эти туземцы, – спохватился он. – Ты знаешь, у них денег, будто они их рисуют.

– А тебе какой интерес?

– Сидели как-то в ресторанчике, и они подсели. Я сначала не узнал. Все, как с пальмы, – на одно лицо. И они таращили на меня глазища. Двое из спектакля того оказались. Пробовали мы их. У одного имя даже, как у нашего. Джамбул. Представь! Я познакомился второй раз. Занятный малый. Вытащил кучу баксов.

– Не может быть, чтобы Джамбулом звали, – грустя о своём, возразила она. – Они арабы, а то таджикское или туркменское имя.

– Вот! Мусульмане же!

– Ты ошибаешься. – Она ещё витала где-то, но заинтересовалась его последними словами. – А что ты в ресторане делал? У тебя курсанты! Педагог советской школы милиции!

Он не смутился, даже поленился отпираться и обронил небрежно:

– В минуты горьких размышлений и гениальный Блок заглядывал в «Бродячую собаку»[56].

– Куда-куда? – рассмеялась она.

Он закрыл ей рот поцелуем.

– Сам не знаешь, что говоришь. – Высвободившись, она легонько щёлкнула его пальчиком по носу. – Дурачок.

Они, кажется, снова помирились.

Там, где ещё и не там, но уже и не тут

Он старался здесь не бывать. И уж когда никуда не деться, когда припекало, заглядывал к Наталье в приёмную, схватывал необходимое, потом к начальству поздороваться – и назад. Всё стесняло здесь, всё давило и напрягало, веяло каким-то потусторонним холодом, хотелось на солнце, на воздух. Вот и теперь.

В просторном помещении с низким потолком, в дальнем углу близ окна стояли два длинных прямоугольных тяжёлых стола. Возле них в каком-то мерцающем сером свете маячили две фигуры. Одна – мужская и кряжистая, пригнувшись, копошилась над столом. Вторая, похоже, женская, полнилась, расползалась на стуле юбкой, вроде как отдыхала.

На обоих столах темнели, отливаясь синевой, трупы. И запах витал характерный, который Шаламов не терпел и, не признаваясь сам себе, боялся.

Труп, над которым колдовал мужчина в несвежей шапочке и коротковатом не по росту халате, был располосован по грудной клетке, второй ещё не тронут.

Женщина, развернув на коленях свёрточек с бутербродами, лениво ела. До этого она записывала, что ей монотонно диктовал мужчина, но, когда гулко бухнула дверь за Шаламовым, отложила бумаги в сторону. Вёрткий сухой мужчина тыльной стороной руки в резиновой перчатке сдвинул совсем на макушку шапочку, отвёл взор от стола и долго внимательно вглядывался в приближающегося Шаламова, подняв в ожидании вопроса лохматые брови. Был это известный авторитет среди судебных медиков, эксперт Варлаамов.

– Чем обязан опять, милейший Владимир Михайлович? – рассмотрев, наконец спросил он.

– Я извиняюсь, Сила Петрович, но…

– Владимир Михайлович, дорогой, ты меня, ей-богу, до печёнок… Если снова по тому же вопросу, что по телефону намедни?…

– Силантий Петрович, я с дополнительными, с дополнительными…

– Слушаю, – смирился тот и кивнул женщине. – Мария Степановна, у вас, голубушка, есть пять-десять минут от меня отдохнуть. А я бы закурил.

Женщина так же лениво, как ела, отложила в сторону свёрточек с бутербродами, тяжело поднялась, помогла патологоанатому освободиться от перчаток, развернулась и степенно затопала к дверям.

– Я тоже закурю, – спохватился Шаламов и полез за сигаретами. – Будете мои? «Шипка». Болгарские.

– Слабы-с. Я уж лучше наш «беломорчик». – Эксперт достал папироску, распахнул окно, задымил с наслаждением.

– А чего задыхались-то? – рванулся тоже к окну Шаламов. – Душновато у вас тут. И эти ещё…

Он, не глядя, отмахнулся на трупы.

– Целых два! Накопили! Ночные, что ли?

– Жарко, – согласился патологоанатом, утёр пот со лба, потом вспомнил, пошёл смывать руки под струёй воды умывальника; вытирая пальцы, закончил: – А окна нельзя открывать. Когда работаешь особенно, чтоб всё закупорено было.

– Это почему?

– Техника безопасности.

– Чего?

– Вдруг зараза какая!

– Да ладно вам, Сила Петрович, – недовольно поёжился Шаламов. – Хватит пугать-то. И без этого у меня сегодня с утра не заладилось.

– Что такое? Что прибежал-то? – Варлаамов слегка прикрыл окошко.

– Прибежишь. – Шаламов поморщился. – Тут и прилетел бы! Обстоятельства. Да вы уже слышали небось? Мамаша-то, видно, к вам звонила?

– Было дело, – кивнул тот, но без видимых тревог. – Марковна тут обозначилась. Но Константиныч, сам понимаешь, её успокоил.

– Чем? – насторожился Шаламов.

– Поручился, что на контроль возьмёт.

– Насчёт скорости?

– Насчёт качества, – усмехнулся патологоанатом. – Ты бы забежал к нему сам. И поговорил.

– Занят он пока, а Глотова, значит, нет?

– Сменился. Ему вчера досталось. Навозил. – Он качнул головой в сторону столов. – Я вот, помогаю.

– А как же?…

– С вопросиками?

– Ну да.

– Давай посмотрю. – Варлаамов не спеша принял лист у криминалиста, пробежал его глазами, отвёл руку с папироской в сторону, перевёл глаза на Шаламова и брови свои лохматые снова картинно поднял.

– Что, Сила Петрович?

– Ты куда же пожаловал, земной червь? – после театральной паузы покачал эксперт головой.

Шаламов только комок в горле проглотил и моргнул глазами.

– Ты не к Господу Богу явился?

– Петрович… Я умоляю… Без этих ваших, пожалуйста…

– А тебе фамилию убийцы не написать сразу? Ты же тут Глотову, бедняге, столько вопросов накатал!

– Ну… Поломал голову… Сказал же, ночь не спал.

– Не слышал…

– Как в этом?… В кино! Смотрели? – Шаламов почесал затылок. – Приснилась эта! Вчера из ванной с Глотовым вытащили. Так в ванне и летала. Вот, вспомнил! «Вий» кино называлось. По Гоголю.

– Курить бы бросить надо, – помолчав, пожалел Варлаамов криминалиста. – И это дело. – Он прикоснулся к шее под подбородком и слегка пальцами пощекотал. – Хотя это спорный аргумент. Наши до сих пор единого мнения не имеют.

– Мне не до шуток, Петрович, – нахмурил брови Шаламов. – Ночь толком не спал. Спозаранку сюда помчался, вопросы вот дополнительные набросал. На службе ещё не появлялся. Верите?

– А что ж? Бывает, – посочувствовал тот. – А с вопросами? Ну что ж… Раз Константиныч сам возьмётся, как обещал мамаше, то, полагаю, ответы получишь. А вот эти!..

Он со значением ткнул пальцем в лист.

– Этих здесь немножко. Но не мне судить. С ними к разлюбезной нашей Маргарите Львовне. Она как раз химик. По её части. Чем закусывала грешница покойная, что принимала на грудь прежде, чем на тот свет отправляться… К Львовне. У неё интересуйся.

– К Маргарите?

– К ней, разлюбезный Владимир Михайлович. У нас, как положено, химик застольем и отравами заведует.

Варлаамов докурил папироску, аккуратно притушил.

– Ты заходи, Владимир Михайлович, – сказал он уже в спину криминалисту. – Не забывай. И если увидишь, кликни там мне Марию Степановну. Управилась, наверное, с завтраком-то, бедняжка.

– Да уж. Не приведи бог к вам без надобности, – не на шутку проникся криминалист суеверием и буркнул, не оборачиваясь, сердито. – У вас, как в той загадке: хотя ещё и не там, но уже и не тут.

* * *

До работы многострадальному Шаламову предстояло ещё добираться от морга на перекладных. Сначала троллейбусом.

Он поспешил на остановку, втиснулся в толпу, по приобретённой привычке штопором ввинтился, пробрался поближе к дверям подоспевшего рогатого транспорта и вроде занят был насущными тривиальными проблемами – влезть в троллейбус, купить билет (проездной менять забрали в кадрах и запаздывали с возвращением), протиснуться к окошку, а мысли витали вокруг одного и того же. Его сознание не покидала тяжкая тревога, охватившая ещё вчера в квартире Туманских, у края ванны, откуда глядела на него голова несчастной. Он не только почуял себя невольным соучастником неведомых пока, но надвигающихся с необратимой силой таинственных событий, но предчувствие ужасной беды уже страшило его.

Важная персона

Любитель традиций, Игорушкин не терпел их нарушений. Малейшие отступления вызывали у него нервозность и выводили из себя, порой, надолго. В особенности такими бывали ночные звонки, внезапные визиты незнакомых и уж, конечно, любая суматоха.

Но тут, как назло, всё соединившись, навалилось одним разом.

Уже не ночь, но ещё и не утро, а затрезвонил с кухни телефон. Сын, Петруха, давно не объявлялся, но он, хорошо зная отца, никогда не булгачил. Анна Константиновна, как была в ночной сорочке, заторопилась с постели, босой зашлёпала по паркету, восклицая тихонько на ходу:

– Коленька! Небось внучок. Кому ж ещё в такую пору? С петухами, истинное дело, с петухами!.. Вот несмышлёныш!

Но оказалось не он; на проводе был Алексей Моисеевич Личого. Анна Константиновна хорошо знала заведующего областным отделом здравоохранения, секретничала от мужа тайком о его же здоровье. С аппаратом в руках и трубкой она так и подошла к кровати. Игорушкин уже и сам поднялся, сидел, нахохлившись, хмурился на неё, будто она во всём виновата.

– Кто?

– Алёша. Алексей Моисеевич. Беда, видно. Не станет зазря.

Игорушкин принял аппарат на колени и трубку к уху. Заведующий отделом охал, причитал, не здороваясь. Разобрать, понять что-либо было сложно. Игорушкин отстранил трубку от уха, крик слышался теперь издалека, повременил, потом сказал в неё:

– Ты не на пожаре, Алексей Моисеевич. Остынь.

В трубке поутихло.

– Вены вскрыла дочка её?

На другом конце провода зашумел, завозмущался, заверещал голос.

– Что надо-то? Говори внятно… Принять?

Голос в трубке смирился.

– Приму… Разберёмся… Когда? Да сегодня же. С утра.

– Вот горе-то, – вздохнула рядом Анна Константиновна.

– И звонят! И звонят домой! – хлопнул рукой по подушке Игорушкин. – Не могут дождаться!

– Беда ж, Коленька! – приняла от мужа аппарат Анна Константиновна. – К нам только с этим народ и спешит… Куда ж ещё?

* * *

Она ждала его в приёмной. Уже вся в чёрном. Высокая, стройная, молодясь; властная – по лицу заметно. Напряглась, как струна. Представилась:

– Калеандрова, Софья Марковна.

– Проходите.

Она, вся подобравшись, прошла в кабинет, присела, не горбясь за столом, глядела прямо на него, не опуская тёмных глаз в набрякших красных веках. Держалась, только руки заметно подрагивали. Спохватившись, убрала их со стола.

– Алексей Моисеевич вам звонил?

– Я слушаю.

Она смотрела на него и не могла ничего сказать, видно было, спокойствие давалось ей с большим трудом.

– Я не знаю с чего начать…

– С начала.

Она внезапно разрыдалась, слёзы хлынули из глаз, но она успела прикрыть лицо платком, сжалась на стуле, согнулась вся, содрогаясь, всхлипывала громко и отчаянно. Он, давно такого не наблюдавший, застигнутый врасплох, вскочил, поспешил к двери.

– Надежда! Надежда! Воды!

Вбежала секретарша, бросилась успокаивать, лезла со стаканом. Во внезапно наступившей вдруг тишине он внятно различил мелкий частый стук по стеклу. Это стучали её зубы по стакану. Потом секретарша ушла. Он ходил по кабинету. Она заговорила.

– Светочка не могла с собой так поступить…

– Вы успокойтесь.

– С ней это сделали…

– Вы успокойтесь. Потом расскажете. Выпейте ещё.

– Её убили! – закричала снова она, вскочив на ноги. – Вы понимаете это? Убили её!

– Кто?

– Они!

– Кто «они»?

– Возбудите дело! Вы узнаете! Надо только хорошего следователя!

– Кто они?

– Можно из Москвы? Я обращусь к Брежневу!

– Всё можно.

– Я напишу.

– Присядьте, Софья Марковна. – Игорушкин вернулся за стол, взял в руки карандаш, слегка постучал им по столу, успокаивая себя. – Кто они? Вы можете назвать убийц?

– Я?… На это есть следователь! Так, кажется…

– Значит, вам ничего не известно?

– Как же! Что вы говорите? Её убили! Это очевидно!

Она, торопясь, проглатывала окончания слов, пугаясь, что её перебьют, остановят, начала рассказывать, как они виделись с дочерью, как той жилось, как ночевать оставалась из-за болезни, муж дочери, Вадим, понимал, относился к этому без скандала, хотя нервничал.

– Её убили! – вскрикнула она, завершив свой сбивчивый рассказ. – В доме кавардак! Убийцы что-то искали!

Игорушкин сжал зубы, поёжился, стараясь не вспылить.

– Будет правильнее, если вы, Софья Марковна, мне бы рассказали всё, что вам известно о смерти дочери, – как можно спокойнее, выговаривая чётко каждое слово, сказал он.

– О смерти я… – Она заговорила и снова смешалась, сбилась; чувства, слёзы не давали ей сосредоточиться.

– Вам бы повременить с визитом? Пережить всё это, – начал тихо, но твёрдо Игорушкин. – Осмыслить. А через несколько дней приходите. Я вас приму.

– Она у меня в глазах… Как живая. – Женщина опять заплакала, но тихо, как-то про себя. – Я всё забуду… Я боюсь…

– Чего же?

– Знаете?… Она у меня одна… А теперь…

Женщина зарыдала снова, затряслась в истерике.

– Надежда! – позвал Игорушкин. – Валерьянки, что ли?

Нашлось лекарство. В кабинете тревожно, тоскливо запахло. Секретарша бросилась к окну.

– Открыть, Николай Петрович?

Игорушкин кивнул и, подумав, добавил:

– Среди наших есть кто из врачей?

– Есть. Тамара Николаевна.

– Смирнова?

– Да.

– Пригласи. А то как бы чего ни случилось.

– Не надо, – вдруг поднялась женщина. – Не надо. Мне хорошо.

– Присаживайтесь. Присядьте. Так лучше? – Секретарша засуетилась вокруг посетительницы.

– Спасибо. – Женщина повернулась к Игорушкину. – Вы правы. Мне предстоит ещё многое сделать сегодня… И надо всё обдумать… Я потом приду. У меня только одна просьба.

– Пожалуйста.

– Вызовите следователя из Москвы.

– У вас есть основания не доверять моим работникам? – Игорушкин насторожился.

– Нет. Простите великодушно.

– Тогда почему?

– Я всё расскажу… Только потом… Когда расстанусь с моей дочкой совсем… – Женщина снова задрожала, но удержалась от слёз, прикрывшись платком.

– Хорошо, хорошо.

– Обещайте!

– Я подумаю. Во всяком случае, обещаю, что следствием будут заниматься мои лучшие работники. Старшие следователи. Устраивает?

– Спасибо. – Она встала, выпрямилась снова вся, как струна, стараясь вернуть прежний вид, с которым появилась, прошла к дверям, но остановилась, замерла и обернулась.

– Только поспешите, ради бога. Они уже прячут следы.

– Кто «они»?

– Они! Они перевернули весь дом! Что же они ищут? Спасите меня!

И она схватилась за подвернувшуюся ручку двери, чтобы не упасть.

* * *

А Игорушкин, подойдя к окну, ещё долго не мог прийти в себя, выбраться из стихии нахлынувших на него эмоций.

Ошибкой было бы предположить, что для него визит этой несчастной, но не сломленной страшной трагедией женщины был исключительным событием или редкостью; вся его прокурорская жизнь, насыщенная разными, в том числе и такого рода неприятными, происшествиями, приучила его нутро и чувства к ним, притупила, заморозила душу. Убийства, самоубийства, смерть, трагедии похлеще, чем гибель одного человека, взрывали, будоражили психику и преследовали его часто в молодости, но потом, со временем, стали обычным, ординарным явлением. Потому что это было возле него!.. Это было вокруг него… его самого не задевали…

Смерть щадила его и не прикасалась к его близким.

Помучился он, схоронив мать. Он её любил по-своему, переживал сильно, даже слёг. Но, конечно, она своё пожила, старушке повезло, дотянула до девяноста почти… Дай бог каждому столько!

Близкие у него не умирали. Петруха, хотя и далеко был сын, а звонил часто, сам наведывался из года в год, последний раз с внучком уже прикатил, Колькой его порадовал. Есть кому дело его продолжать! Малец, внучок, в него пошёл, так же глазаст и крепок! Майка, та рядышком постоянно, под рукой, стрекоза непоседливая. Аннушка… Аннушка повсюду идёт с ним рядом. И так всегда.

Игорушкин отошёл от окна, сел к столу. Рабочий день продолжался; за окном он шумел, гудел снующими машинами, шелестел, играл ветром в листьях любимого ясеня у балкона, пощипывал лицо солнечным лучиком, забежавшим в бумаги на столе. Игорушкину предстоял день больших хлопот и забот. Но прежде всего ему предстояло сейчас прикоснуться к тому, от чего страдала и мучилась только что покинувшая его кабинет женщина. И он вздрогнул, беда эта защемила и его сердце; неясная, но уже настойчивая тревога зародилась внутри, предчувствие дремучего забытого страха и опасности схватило его большое сердце и захолонуло.

Молодая, красивая… и всё!

– Владимир Владимирович! – Шаламов на ходу прицепился к спешащему заместителю начальника следственного отдела. – Володя!

Малинин, не останавливаясь, широкими шагами торопился к приёмной прокурора области.

– Михалыч, погоди! Мне докладывать шефу! Колосухин приболел, – так и не затормозив, с кучей бумаг вошёл в дверь приёмной тот. – Дождись. Через полчаса, максимум – час, освобожусь.

– Что ты! Меня в медвытрезвителе заждались.

– Где? – замер у раскрытой двери Малинин. – Ты как туда? Какими?…

– Расскажу всё. Выдели мне сейчас минут пять-десять.

– Надежда! – крикнул в приёмную Малинин. – Что шеф? Один?

– Занят, – донёсся голос секретарши. – У него персона важная. Женского пола.

– Меня спрашивал?

– Сказал, чтоб никого.

– Ого! – покачал головой Малинин. – Как освободится, найди меня.

– Хорошо, Владимир Владимирович.

– Твоё счастье, Михалыч. – Малинин улыбнулся криминалисту. – Пошли ко мне. Ты что это с утра в медвытрезвителе забыл?

– Не что, а кого. – Шаламов, по своему обыкновению, был хмур. – Мужики там меня дожидаются. Двое.

– Кто ж залетел-то?

– Нет, ты не то подумал, Володь.

– А чего ж?

– Они у меня вроде подозреваемых.

– Погоди! Это не по ночному трупу, что вчера ты выезжал?

– Точно, – качнул головой криминалист.

– А я вот сводку шефу несу как раз. Самоубийство женщины?

– Да, – совсем нахмурился Шаламов. – Только пока не уверен я. Как бы уголовное дело не пришлось возбуждать.

– Она же вены вскрыла? – Малинин, зайдя в кабинет, остановился у стола, отыскал среди своих бумаг нужную, прочитал.

– Вот. В группе самоубийств эта информация за прошедшую ночь. Дочка известного лекаря, между прочим, заместителя главного врача нашей областной больницы, пассия обнаружена в ванной с порезанными венами на обеих руках.

– Ну чего ты мне читаешь, – отвернулся к окну Шаламов. – Меня подняли. Сам выезжал. Я же тебе сказал. Вместо районников вытащили. Это что же творится? Кто дежурит у нас? Не пойму.

– Максинов подписал сводку? – тоже вопросительно глядя на криминалиста, проговорил Малинин и присел за стол. – Ты чего же, Владимир Михайлович, особое мнение имеешь по этому поводу? Сомневаешься в самоубийстве?

– Сам пока не знаю. – Шаламов так и не поворачивался от окна. – Не всё там так просто, чтобы сразу с самоубийством выскакивать. У милиции всё упрощённо, всё чтобы скоренько, им враз всё ясно.

– Так эти мужики? В вытрезвиловке-то? – Малинин быстро соображал. – Они, выходит, подозреваемые у тебя?

– Не то чтобы…

– Это как? Тогда за что же ты их туда упёк?

– Да не я! – Шаламов повернулся, красные глаза его выдавали бессонную ночь. – Я с осмотра трупа запоздно уже домой добрался, лёг, спать не спал, кошмары какие-то мучить начали. Эта баба приснилась! Летала перед моим носом пуще Натальи Варлей! А потом менты снова меня подняли почти под утро. Их самих врачи «скорой помощи» вызвали в квартиру, где муж этой… покойной Туманской, Туманский Вадим, в крови валялся. Сам он тоже врач «скорой», но мертвецки пьяный и избитый почти до смерти на полу в углу.

– Вот дела… – Малинин повертел в руках листок оперативной сводки. – Тут об этом ни слова.

– Там и не должно быть. Я ж его не задерживал как подозреваемого. – Шаламов достал сигареты, закурил. – В той квартире его дружок рядом в том же непотребном виде покоился. Тоже весь в крови, избит до неузнаваемости и пьян, как свинья.

– Да…

– Ну я сыщикам нашим команду дал, чтобы в вытрезвиловку их везли. До полного, так сказать, человеческого вида в себя приходили. Они же оба невменяемые. Ни бе, ни ме, ни кукареку. С ними работать нельзя. Квартиру соседям сдал до лучших времён.

– А со здоровьем?

– Да живы, – махнул рукой Шаламов. – Что с ними будет? Молодые. Здоровые, как слоны. «Вывески» себе попортили да кости помяли. Ротоборцы сраные. Между собой дрались.

– Ты что же? И не спал совсем?

– Я где сегодня не был! – Шаламов закашлялся, сигарету смял. – Менты меня с утречка раннего к этим бойцам примчали из дома. Только пусто всё. Оба, как сговорились, твердят: ничего не помним. Но про жену, понятное дело, я этого муженька не спрашивал пока. А сам он ну дуб дубом. Глаза очумелые у обоих, себя едва признали.

– Может, рано ты сейчас спешишь, Михалыч? Не очухались ещё?

– Всё может быть. Вот я их там и мурыжу пока. Велел держать до моего приезда. Искупать обоих, то да сё. Привести в людское состояние. А сам к медикам в резалку сгонял.

– А туда зачем? Ты же постановление на месте, наверное, выдал? Тут, в сводке отмечено, что с тобой Слава Глотов выезжал?

– Он мастак, – согласился Шаламов. – Его учить не надо. Мы там всё сделали. Но за мной генерал не зря, видно, сразу послал. У нас же следователь Кировской прокуратуры выезжать должен был, а подняли меня. Я тоже поначалу возмущаться начал, а мне говорят – Максинов велел, чтобы из облпрокуратуры старших следаков взяли. Ну а дежурный разве станет важняков подымать, вот я под раздачу и угодил. Максинов потом сам на труп приезжал. Впервые я с генералом так встретился. Ничего… Впечатляет… Но не мешал работать, молодец. Не лез, как некоторые, с советами.

– Да, ночка у тебя была, Михалыч… – Малинин улыбнулся, сочувствуя. – Не позавидуешь.

– Чего уж. – Шаламов снова закурил. – Я и хотел посоветоваться. Раз такая нервотрёпка! Сам генерал! Люди, видно, важные тут зашевелятся. К Игорушкину побегут. В общем, дело непростое, чую. Переполох будет. Да и я, понимаешь, Володь, не верю пока тому, что на поверхности. Молодая женщина… красивая и мёртвая… Жуть! Ясное дело – если и сама вены себе вскрыла, за этим всё равно многое таится…

– Да, дела… – Малинин задумался, поднял голову. – Молодая, красивая… И всё!

– Муж её и дружок тот, выяснил я, весь вечер вместе пьянствовали в той хате, где их нашли. – Шаламов горько хмыкнул. – Она оказалась в квартире своей матери. Голая. Одна. В ванной. Здесь много вопросов у меня появилось. И все без ответов. Глотов вчера при осмотре сказал кое-что. Я это и без него сам видел.

– Чего же?

– Ну, лежит в крови… Ну, вены вскрыла… Ещё неизвестно ничего. Её и довести могли до самоубийства. И снотворное дать, а потом вены вскрыть… Чего хочешь придумать можно, если голову поломать.

– Так-то оно так…

– В общем, по-моему, постановлением об отказе и одной проверкой здесь не отделаться. Надо уголовное дело возбуждать. Кстати, Глотов её ещё не вскрывал. Я, правда, у Югорова побывал…

– И к нему попал?

– Успел. Я сегодня раненько поднялся. – Шаламов погладил голову. – Отосплюсь ещё, какие мои годы! Танька только ревнует – не на свиданку ли собрался? Чего рано помчался-то?

– Задачку ты загадал, Михалыч. – Малинин задумался над сводкой. – Интересно? Максинов занял позицию непонятную. Тебя поднять – это, конечно, его команда. Значит, уже догадывался, что случай неординарный. А сводку о самоубийстве почему-то сам подписал…

– Значит, для себя он вывод уже сделал, – нахмурился Шаламов.

– Выходит, так, – согласился Малинин.

Затрезвонил телефон.

– Да, Николай Петрович, – подняв трубку, сказал Малинин. – У меня он, Николай Петрович. Хорошо, сейчас зайдём.

– Шеф? – насторожился Шаламов.

– Да. К себе требует. И догадываюсь я, по этому происшествию. Не иначе.

* * *

Малинин до назначения на должность заместителя начальника одного из самых сложных, ведущих, можно сказать, отделов областной прокуратуры хватил лиха рядовым районным следователем в глубинке. Досталось хлебнуть не только «мутной волны преступности», как шутил он сам с приятелями, но и житейских передряг. Одна двухчасовая каждодневная езда к месту работы на нескольких автобусах причиняла столько нервотрёпки, что бывало, на службу к столу своему разлюбезному в кабинет добирался – и хоть навзничь падай! В аппарате после этого служба показалась райским местом, и тогда он вспоминал слова Игорушкина. Сказал тогда генерал слова вроде простые, а запавшие в душу навсегда: «Ты там работать научишься и себя проверишь. Если получится, сдюжишь, недолго там задержишься, помяни мои слова». Так, по выданным прогнозам, и вышло. Малинин быстро из района выбрался и так же скоро обвык на месте начальника, как будто здесь всё время и был. К хорошему быстро привыкаешь! С начальником отдела, Колосухиным, мостов ему наводить нужды не было, тот ещё со студенческой скамьи помнил, в каникулы забегал Малинин-студент, интересовался, поэтому неслучайно после Воронежского университета сюда, домой, и попросился. В городе студент сразу работать мечтал! Но так кто же по молодости не грезит по треуголке известного капрала!

Теперь вот в этом кабинете, где многие известные личности сиживали, довелось и ему. Он скоро освоился, у него получалось. Сегодня вот что-то ёкнуло внутри, когда Шаламов девочкой той, в ванне смерть встретившей, озадачил. Забыл уже чувства волнительные, когда прикасаешься к несчастью чужому. Будто стеклом по живому!.. Страх не страх, боль не боль, а змеёй подлючей что-то мерзкое, холодное заползает в душу и пройдёт ли это, уже не надеешься…

Из дневника Ковшова Д.П

Не знаю, чем всё кончится, только Готляр, примчавшись в район, как на пожар, с паническим настроением, уезжал спустя несколько дней вроде успокоенный. И даже похлопал меня по плечу, мол, не дрейфь, старичок, всё образуется.

А мне что особенно переживать? Хотя, если вспомнить и вдуматься, третий год здесь вкалываю, а спокойно день мало какой миновал. Всё ЧП да события одно другого хлеще.

И это, из-за чего Якова пригнал Игорушкин, тоже не редкость. Серьёзней дела были. Но здесь просто нашла коса на камень, вот и закрутилось. А ситуация вполне тривиальная. Один мужик другого убил. Из ревности. И я его, как обычно, арестовал. Только тот не простым уголовником был – директор крупного совхоза, орденоносец. Ну и всё остальное, как в таких случаях положено: член райкома партии, со всех сторон заслуженный. В депутаты на второй срок собирался, один-то закончился, оформляли его на следующий, но не успели. А тут всё и случилось.

Я ещё подумал, когда Саша Течулин, следователь, с постановлением за санкцией на арест ко мне пришёл. Не поднималась рука с печатью. Предложил Ивана Григорьевича, директора того, убийцу, к себе привезти, необязательная мера – разговор с задержанным перед арестом, но хотелось мне с ним встретиться, понять, что случилось с человеком? Два битых часа мы с ним беседовали; собственно, я слушал, а рассказывал он свою тяжкую историю, низко опустив голову и положив длинные руки на острые выпирающие коленки. Смотрел я на него и не узнавал. Казалось, мгновенно подменили мужика. Высох и осунулся до неузнаваемости, и под глазами чёрные круги. Бессонные ночи, видно, коротал на нарах.

– Сидеть придётся, Иван Григорьевич, – сказал я ему, когда он выговорился совсем и отвернулся с больной тревогой в окно.

– А без этого не обойтись? До суда… Я же никуда, ты знаешь меня, Данила Павлович.

– Я за тебя боюсь.

– Чего?

– Натворишь ещё бед. Вон, горишь весь. Столько прошло, а не остыл. Убьёшь её! Хотел ведь?

– Убил бы. Это правда, – бесхитростно и безнадёжно ответил он, не поворачиваясь. – Лучше бы тогда всё и случись. Разом. Теперь бы за всё отвечал.

– Тогда верная «вышка». Убийство двух лиц.

– Зато разом весь узел. И кончил бы.

– Да разве это выход? Ты что говоришь-то, Иван Григорьевич? Опомнись.

– Что в башке, то и говорю.

– Да как же так? А дети?

– Кто?

– Дети! Сам-то ладно. Забыл про них?

– Дети уже взрослые. Бабка с дедом есть. Воспитают. Крепкие они у меня.

– Вернёшься ещё. Твой долг.

– Мне не жить.

– Вот! Вот этого я и боюсь. Дикость в тебе бродит, Иван Григорьевич. Не поборол ты в себе зверя.

– Да о чём вы, Данила Павлович? Вам не понять! Все мы звери. Только спит это в каждом до поры до времени. Никому не пожелаю.

Зубров замолчал, заскрипел зубами. Мне тоже нечего было сказать, да и не хотелось. Мы думали о разном и понимали сейчас всё по-разному. Он острее. Я больше досадовал.

– Весна там?

– На улице-то? – не сразу поняв, спросил я.

– Весна, – сам себе ответил он. – Гляди-ка, трое суток меня не было, а и снег сошёл, и грязь посохла, листочки вон полезли.

Стучал под ветром сухими ветками клён за стёклами моих окошек, действительно, почки очухались, оживились от стужи, побежали кое-где зеленью.

– А в камере духотища, – горько вздохнул он. – Или я привык на острове-то?… На свободе…

Места, где случилось с ним горе, глухие, дальние, дремучие. Остров. И на том куске земли, среди Волги, начудил он, себя не помня, накуролесил. А жилось там всем привольно с таким директором. И ему ничего. С ним четверо, рядом дом родителей. Дружок, который в покойниках теперь. И вся деревня – часть его совхоза. А ещё лошади. Он всё убеждал начальство и, конечно, прежде всего Хайсу, первого секретаря райкома, чтобы перепрофилировали деятельность хозяйства. Зачем лошадей на мясо итальяшкам возить, кормить буржуев. Зазря кони пропадают. Он со своими табунщиками и зоотехником таких вырастит красавчиков, что скачки показательные можно будет устраивать! На весь район, а то и на всю область. А тогда уж таких лошадей будут покупатели другие искать – спрашивать да не за наши деревянные рубли, а валютой платить станут. Вот тогда и заживёт его совхоз! И району от этого польза огромная. Хайса слушал его мечты, кивал, но остужал: уймись с очередными прожектами, нереальны эти фантазии. Конный спорт, ипподромы, иностранцы… для их района – сплошь охи-вздохи, маниловщина! Живи на земле, не отрывай пяток от травки, по которой бегается легко и вольготно покуда, а то, не приведи господи, простудишься. Это, конечно, слова не Хайсы, первый секретарь не мастак на такие прибаутки; это уж дед, отец его родной, скрипел над ухом, урезонивал. Но поездку за границу, в Италию эту самую, он всё же урвал у Хайсы, дал тот согласие и оформить помог. «Съездишь, Иван Григорьевич, посмотри, как капиталисты живут, как у них с животноводством, заодно и выветришь свой бред лошадиный. Наши клячи лишь на мясо годятся, других денег на них не сделать» – это его слова, первого секретаря райкома. И в управлении сельского хозяйства никто не верил в его задумки, а Воробейчиков, сам начальник, тоже посмеивался. Он его с собой брал: «Поедем, Пал Никитович, я все расходы беру на себя, бесплатной будет у тебя поездка, на халяву, как сейчас говорят». Отказался. Никогда за всю свою жизнь не был Воробейчиков у буржуев и нюхать не желал их добра. Так и сказал, а про коней его ни слова. А ведь ради них Иван Григорьевич и затевал всё, и старался. Вот и настарался. Приехал, заявился домой внезапно и застал в постели собственного дома Савелия, друга разлюбезного, на которого совхоз оставил, и жену. Там же и порешил дружка, только позволил подштанники надеть, из дома не вывел. Пальнул один раз всего, и хватило другу. А когда ещё не лёг, успел тот ему в лицо бросить: «Прости, брат! Её не трогай. Настёна не виновата», он и в неё пальнул, но второй ствол незаряженным оказался. Она – в беспамятстве ему в ноги, он – за патронами, тут Санька с Веркой под руки попались, на нём повисли. Отец подоспел, когда он от ребятишек выбирался. У отца он и затих, не смог оттолкнуть. Вот и вся его история с конями. А с нею и вся прежняя жизнь…

Рассказал, как воздух разом из себя выдохнул. Дышать нечем. Он к окну, а там весна. Клён этот к нему из-за стекла. В тюгулевке милицейской, где его держали до ареста, людей больше тараканов. Нашлись и те, что в лицо узнали, здоровались, место уступили. А всё тяжко. Промучился все трое суток. Расспрашивают все, лезут с понятием в глаза; лучше с незнакомыми. Если нельзя, не выпустят его, то уж быстрей в город, пусть в «белый лебедь» везут. Там скорей забудется.

– Нельзя, – поставил я точку. – Не поймут люди. И не по закону.

– Тогда отправляй, Данила Павлович, – буркнул он.

– Куда? Ты же ещё насчёт свиданки заикался? Как?

– Нет нужды, – махнул он рукой. – Что она скажет? Рёв её глядеть?

– Ну?… Жена?

– Какая теперь она мне жена? Дело конченое. А ребятишки встанут на ноги. Я отца упросил, когда ещё там держали. Участковый допустил, Сергей Исаевич.

Его, когда от ружья оторвали, едва свалили на землю и смогли повязать несколько здоровенных мужиков, табунщики набежали совхозные, соседи, народу набралось. Потом он уже сам успокоился, затих. Но всё равно участковый его караулил сам, пока из района опергруппа не приехала. К вечеру они уже едва добрались, паром проклиная, как обычно. А без парома к ним на остров не попасть. На лодках можно, но тогда пехом ещё топать. Одним словом, назад на ночь глядя его оттуда не повезли, поэтому участковый коротал с ним и всю ночь – наговорились, а утром он ехал в одной машине с трупом. Здесь же, в грузовике совхозном, и вся оперативная группа, сломалась у них машина.

Все эти свои злоключения Зубров тоже рассказал после недолгого молчания, пора было расставаться.

– Ещё хочу тебя спросить, Данила Павлович. – Зубров поднял красные глаза на меня. – Извини уж, совсем заговорил. Как думаешь, много дадут? С конями моими-то всё? Или как?

– Что с конями, Иван Григорьевич? Не понял?

– Дождутся меня?

– Ты всерьёз, Иван Григорьевич?

– Да стал бы шутковать! Конечно! А что?

– А что!.. – покачал головой я. – А то, что, по закону, может суд тебе отмерить десять лет.

– Во как…

– Да.

– Тогда, конечно… Тогда вряд ли…

– Но у тебя, Иван Григорьевич, много смягчающих вину обстоятельств.

Зубров больше головы не подымал, застыл, сжался весь могучими плечами, словно от удара.

– Суд всё учтёт, конечно, – я не находил слов. – Потом это… Многое от потерпевших будет зависеть. У убитого-то кто остался?

– Нет. Савелий один всю жизнь, – отвернул голову от меня Зубров. – Сирота. Мы вдвоём всё время держались. А как у них вышло… Как с Настёной? Стерва! В душу она мне наплевала. В душу.

Он затих. Я его не беспокоил.

– Выпьешь чая, Иван Григорьевич? – Я позвонил в приёмную.

Руки его тряслись так, что чашка дрожала на блюдце, чай плескался. Он поставил её на подоконник.

– Ты в райком всё отпиши, Иван Григорьевич. Лично Хайсе адресуй или Боронину. Знает тебя Леонид Александрович?

– Как же! Орден вручал.

– Ну вот. Это будет тебя характеризовать.

– Да что там, – махнул он рукой. – Горе-то!.. Стыд-то какой!

– Какой уж тут стыд, – урезонил я его. – Тут преступление. А для суда всё это не помешает. Но это мой тебе дружеский совет. А ты уж думай. Я информацию в райком вносить буду, им рассматривать придётся, в райкоме-то. Ты же член райкома партии?

– Член.

– Вот. Без этого не обойтись. По-человечески райком и даст оценку тебе и… этому событию.

– Думаешь?

– Это важно для суда. А потом без этого нельзя. Процедура. Ты – член райкома. Им никуда не деться. Они моё представление рассмотреть должны, так и так… Ну, сам понимаешь. Как всё случилось? Почему произошло? Кто не доглядел?

– Да что ты говоришь, Данила Павлович! При чём здесь райком? Я сам и не доглядел! Я! Сам! За своей женой да за другом собственным. Чего уж тут!..

– Форма такая, – оборвал я Зуброва. – Я её не выдумывал. Это специальная процедура партийная, прерогатива райкома, и никуда не деться. Ты – член райкома, они несут вроде как за тебя ответственность.

– Глупость всё это, – махнул тот рукой. – Я что же, ради этого в партию лез, чтобы они меня защищали? И когда членом райкома назначили, последним узнал. Хайса Имангалиевич позвонил: «Возражения есть?» Я ему: «Возражений не имею». И всё… А не для того, чтобы за меня, как за мальчишку, кто-то хлопотал… Я сам как-нибудь за себя.

– Ты уже за себя…

– Так вышло. Судьба.

– Не хочешь писать – не пиши. Я тебе посоветовал. А там смотри.

С того разговора прошло дня два-три. Зуброва этапировали в город, в следственный изолятор, а мне позвонил Лукпанов, заведующий отделом райкома, и сразу с претензиями:

– Зачем арестовал?

– Преступление совершил тяжкое, – ответил я ему. – Чего же ещё! Убил человека. Жену едва спасли, и с собой мог черт-те что натворить.

– Это ещё неизвестно.

– Похоронили одного. Вам трупа мало?

– Но он же член райкома?

– Ну и что?

– Как же? Надо было посоветоваться! Опять?

– Как? О чём?

– С райкомом согласовать. А то взяли моду – докладными забрасывать. Постфактун.

– Постфактум, Алексей Лукпанович, – поправил я его ненавязчиво, – что означает: после свершившегося. Или ещё говорят: после праздника, но тогда это будет пост фэстум.

– Один чёрт!

– Меня прокурор республики на должность назначил, Алексей Лукпанович, и работаю я в прокуратуре. Что-то у вас всё путаница…

– Это у тебя, Данила Павлович, всё путаница в голове… От этого и все беды. Не понимаешь ты некоторых вещей.

И повесил трубку.

Первый скелет

– Вид у тебя! – кивая Шаламову на стул, поморщился Игорушкин, не здороваясь и на Малинина не взглянув, весь возбуждённый, будто в преддверии грозы.

– Он почти не ложился, – вступился за криминалиста Малинин.

– Это не причина, – оборвал защитника прокурор области. – И меня подняли на ноги чуть свет, однако…

Игорушкин китель снял, что делал нечасто, видно, действительно разогрел, распалил его недавний визит; сидел, хмурился за столом в белой рубашке, приспустив галстук и расстегнув воротник, потирал время от времени виски.

– Вот сводки происшествий, Николай Петрович, – протянул ему Малинин бумаги. – Колосухин звонил, приболел он, просил меня обсудить с Вами вопросы предстоящей коллегии. У нас есть некоторые предположения по повестке.

– Хорошо, – буркнул тот, мельком просмотрев листки, и упёрся в Малинина жёстким взглядом. – Инцидент с арестом у Ковшова не выносите на заседание?

– Не подготовили ещё. Готляр в район к Ковшову выехал по Вашему поручению. Пока не вернулся. Я ему звонил, он просил перенести обсуждение на следующее заседание коллегии. Не успевает. Твердит, не разобрался.

– Недели не хватило! – сверкнул глазами Игорушкин и начал багроветь.

– Сообщает, не так там всё просто… – начал осторожно Малинин.

– А зачем я его туда послал? – Лицо Игорушкина покрывалось красными пятнами. – Ковшов там директора совхоза взял под стражу, члена райкома партии, депутата сельского Совета! А вам времени не хватает разобраться? Меня обком партии трясёт чуть ли не каждый день! А товарищ Готляр, видите ли, только соизволил в район выехать, уголовное дело полистать! Где он? Найдите его! И пригласите доложить ситуацию!

– В районе он, Николай Петрович. – Малинин старался не смотреть на прокурора, сознавал, что не под настроение он угодил, не задался с утра рабочий день.

– Вечером чтобы был Готляр! С Ковшовым у меня! – не слушал Малинина Игорушкин. – И чтобы готовы были доложить материалы о законности ареста!

– Понял, Николай Петрович.

– А что с Колосухиным? Что это он вздумал перед коллегией болеть?

Малинин пожал плечами.

– Коллегия состоится при любых обстоятельствах, – постучал кончиками пальцев по столу Игорушкин. – Я срывать её не позволю! Все вопросы, которые планировали, должны обсудить на заседании. И это… Передайте Виктору Антоновичу, если полегчает, я всё же хотел видеть и его на коллегии. Сами понимаете… Вопрос нешуточный! Арест члена райкома партии!

– Понял, Николай Петрович. – Малинин протянул ещё пачку бумаг.

– А это что?

– Вам сегодня на совещание идти в облисполком, Николай Петрович. Это наши обобщения о хищениях в сельском хозяйстве. Вы просили подготовить Вам для выступления.

– Потом, – отмахнулся прокурор и перевёл глаза на криминалиста. – Что стряслось-то? Личого мне сообщил – сам Максинов туда примчался?

– Был, – кивнул Шаламов.

– Не спалось, значит, и генералу, – поджал губы Игорушкин. – Ему-то что нервы закрутили? Ну валяй, рассказывай.

– На первый взгляд, картина обычная, Николай Петрович, – начал неторопливо криминалист. – Залезла бедная девчушка в ванную, в квартире матери, пока та на работе была. Пустила тёплой воды… И вскрыла вены. Всё, как в кино. Классический, я бы сказал, случай. Она тихонько себе умирала, а водичкой квартира заполнялась. Через час-два, не знаю пока точно, медики скажут, вода нашла себе дорожки. У соседей закапала, засочилась. Те – наверх. Стучат. Не отвечает никто. Ну далее по известному сценарию. Соседи в жэк. Начали искать мать. Та в командировку выехала, там хотела и заночевать. Не отыскали её. Взломали дверь. А там…

– Так…

– Видимых повреждений на теле, кроме порезов на руках, не имеется. При визуальном осмотре.

– Ну?…

– Я вгорячах по первой поре подумал, не включен ли ещё газ? Что-то понесло, душок какой-то?

– Бывает, – кивнул Малинин.

– А я закурить хотел. Перепугался. Думаю, сейчас как рванёт!

– Ты что же? – вскинулся Игорушкин.

– Ночь же! Подняли когда!.. Пронесло. Обманулся.

– Всё? – ещё не остыв от утренних нервных передряг, поёжился Игорушкин.

– Ну… В общих чертах…

– Ты не так скучно, Владимир Михайлович. Ты подетальнее. Не часто у нас такие молодые к суициду торопятся.

– Самому страшно рассказывать, Николай Петрович. – Шаламов прикрыл глаза, будто вспоминал что. – Я вот ночь почти не спал. А про себя сам думал: «утихли молодости страсти», ан нет, приехал с происшествия этого, лёг, приснилось черт-те что!

– Интересно! Это что же?

– А-а, – пожалел себя криминалист, заёрзал на стуле, закачался из стороны в сторону, только ножками не замахал. – Вот, Николай Петрович, слышу я, Вы Ковшова ругать собираетесь, шею мылить, а я с радостью бы сейчас в район! Я Данилу Павловича недавно встретил, разговорились… Отдыхает он там, думается мне, как на курорте! Отпустили бы и меня, Николай Петрович? Я и в деревню поеду. Согласен на любую глушь. Только б спокойно спать! Немолодой уже я, Николай Петрович, чтобы носиться по этим «чепе» ночь – заполночь!

– На покой, значит, захотелось? – вроде удивился прокурор и невольно усмехнулся, лицо его посветлело, нервный тик отпускал его.

– Готов.

– Повремени. – Игорушкин вздохнул, обмяк; жалостливые стенания Шаламова он слушал уже не в первый раз, не раз криминалист уже затевал этот разговор, однако выпадала ему неудача. – Всё у тебя?

– Всё, – послушно смолк криминалист, но чувствовалось, что слукавил, что главное, как обычно, напоследок оставил.

– А Ковшову не завидуй. Ему вон на коллегии придётся скоро ответ держать за арест ответственного партийного работника! Директора крупного совхоза, депутата, между прочим, за решётку упёк… Слышал?

– Слышал, – отвёл глаза в сторону Шаламов. – Делился Данила Павлович со мной этим. Дикий случай! Только я бы на его месте!..

– Что бы ты на его месте?

– Что ж, Николай Петрович, такие они недосягаемые? Как член парткома, как из райкома, так пожар! А если бандит он? Убийца, к примеру?

– Ты оставайся, Владимир Михайлович, на своём месте, – скривился Игорушкин, словно от сильной зубной боли. – Оставайся… Разберёмся… Ты пока вон по существу вчерашнего не всё доложил. Встретился небось с посетительницей, которая от меня в слезах выбежала?

– Мать?

– Она.

– Уголовное дело надо возбуждать, Николай Петрович.

– Что это ты вдруг? Сразу и уголовное дело?

– Не обойтись без дела. – Шаламов словно подводил черту. – Много вопросов возникает, очень много, и вряд ли одни судебные медики на них смогут ответы дать… Я с утра вскочил, чтобы эксперту кучу закавык понаставить, ночью они мне привиделись. А сам не знаю, ответят ли? Югоров, Владимир Константинович, вроде пообещал, однако…

Шаламов опустил голову, помолчал, но тут же поднял глаза, уставился на прокурора области.

– И мужа Туманской держу пока в медвытрезвителе, думаю, без задержания не обойтись. Вот вам, Николай Петрович, и ещё одно странное на первый взгляд лишение свободы! Арест получается! Хотя и не в тюрьму я его упрятал. А куда его девать прикажете? Задерживать – оснований веских нет, а оставлять на свободе тоже не могу. Кроме всего прочего, он возьми и сдуру повесься! Готляр допытываться будет у меня: кто виноват?

Малинин, встрепенувшись, изумлённо взирал на криминалиста; впервые тот заговорил об этом, не заикался ведь об аресте, а тут вдруг прорвало, значит, удумал Шаламов, хитрая лисица, для прокурора области оставить этот вопрос, чтобы наверняка его решить; знал криминалист уязвимые места Игорушкина, знал о его скрываемых симпатиях к себе, знал сейчас, куда бьёт, поэтому о главном и затеял напрямую с Самим мозговать…

А может, про арест закинул удочку криминалист, почувствовав, что собираются серьёзные тучи над головой его приятеля, прокурора Ковшова, прослышал всё сейчас, проникся, чем тому всё может обернуться и скумекал, что есть возможность именно теперь друга выручить?… И бросился враз спасать… Хитёр Шаламов! Поди в нём разберись! Не зря его Игорушкин уважает, прислушивается к его мнению и от себя не спешит отпускать…

– Много косвенных улик против Туманского собралось, – продолжал Шаламов. – Только адвокату их раздолбать особых усилий не потребуется. Да и сам я всерьёз пока сомневаюсь. А за несколько суток здесь не справиться! Доказательств не соберёшь, даже если сам Максинов помогать примется. Кстати, Николай Петрович, не думаю я, что ради этого генерал приезжал на место происшествия… Другие интересы его волновали…

– Значит, муж? – напрягся, оживился Игорушкин, внимательно слушавший криминалиста.

– Основания для задержания Туманского имеются. – Шаламов был краток. – Обнаружен он в ту же ночь, в собственной квартире. В крови. Ничего объяснить не может. Твердит одно – не помню. Но это известная позиция. Пьян был до чёртиков. Мешком валялся у себя на кухне с таким же дружком. Дрались они между собой жестоко, измутузили друг друга до неузнаваемости. До сих пор в себя не придут. Вот и пришлось их в медвытрезвителе в человечий вид приводить. Я с ними разговаривать пытался. Бред сивой кобылы оба несут.

– Чего, чего?

– Себя не помнят оба, Николай Петрович.

– А кто второй-то?

– Точно не выяснена личность. Но, похоже, приятель.

– Думаешь, причастны к смерти?

– Надо работать, разбираться.

Шаламов замолчал, давая понять, что сообщил всё, что считал нужным.

– Пока не определимся, я полагаю, пусть Владимир Михайлович и занимается делом. – Игорушкин развернулся к Малинину. – Надо подключить к нему районного следователя. Это у нас кто? Кировский район?

– Баратова Виктора Михайловича район, – кивнул Малинин. – Кировский.

– Виктора Михайловича озадачить, – Игорушкин поднялся, вышел из-за стола, походил по кабинету. – Я скрывать не стану. Смерть эта привлекла внимание многих важных особ в городе. Обстоятельства необычные. Слухи сейчас поползут разные. В семье ответственных лиц и вдруг такой кошмар! Сплетни, пересуды! Сами понимаете…

– Работать спокойно не дадут, – вставил Малинин.

– Вот-вот, – кивнул Шаламов. – Одними звонками разные персоны эти замучают. Только и отвечай по телефону. Отдать бы нам это дело в район, Николай Петрович? Скандальная история.

– В район?

– Виктору Михайловичу. – Шаламов даже привстал. – Он прокурор авторитетный, загасит все сплетни. Дипломат…

– Поздно. – Игорушкин оборвал криминалиста. – Не буду лукавить, я матери умершей пообещал, что сам разберусь.

– Обузу брать, Николай Петрович?… – попробовал возражать Шаламов. – Пока перспектив никаких. И не видать, чтобы маячило что-то…

– Вот! – Игорушкин рубанул воздух рукой. – Ты и вникни! Чего же спихивать? Она, кстати, мне обещала что-то известное только ей поведать… Что-то особенное…

– Скелет выпал, – пригорюнился Шаламов и голову опустил. – Открылся шкапчик.

– Чего? – не поняв, насторожился прокурор области. – Что у вас?

– Так, поговорка народная.

– Чего, чего?

– Тайну вам страшную приготовилась сообщить эта особа, – скривился в иронической усмешке Шаламов. – Обычное дело. У них везде тайны да ужасы, лишь только такое случится.

– Про тайну сказать ничего не могу пока, а вот подозрения уже она мне высказала. – Игорушкин не принял шуток криминалиста. – В квартире у неё перевернули всё вверх дном. Не знает, на кого думать. Ты, Владимир Михайлович, когда тело осматривал, обыск не поручал в квартире проводить?

– Визуально осмотрел я комнаты, – вытянулось лицо у Шаламова. – Как обычно, поискали на столах, на подоконниках… В общем, на открытых поверхностях. Не оставила ли записки какой покойница… А больше – нет, ничего не трогали оперативники. И не нашли ничего… Чего ж ещё искать?…

– А мать в тревоге! – Игорушкин нахмурился. – Всю квартиру кто-то перевернул вверх дном!

– Да я же сам последним оттуда уезжал. Все комнаты в квартире сам обошёл ещё раз. Опечатывать дверь не стал, соседке наказал, чтобы следила и предупредила мать, когда та воротится. Ничего подобного. Всё тихо, спокойно. Без меня никто в шкаф, в стол не лез…

– Вот тебе и первая закавыка! – Игорушкин поднял руку и со значением погрозил указательным пальцем кому-то в пространство. – Вот тебе, Владимир Михайлович, и первый скелет!

На грани бытия

Тень возникла перед ней опять. Она шарахнулась от неё в сторону, но не успела и опять наткнулась. Пока приходила в себя, извинялась, прохожий или это была женщина с ребёнком, пропали сами. Повторялось ещё и ещё. Она схватилась за голову, ощупала лицо. Вот в чём дело! Она оставила где-то очки, конечно, на работе, а может, там, рядом со Светкой, в морге?… Сознание мерцало. Да, да, конечно, возле Светки. Она там упала. Когда очнулась, ничего не видела совсем. Только чувствовала вокруг себя беготню, суету и возгласы.

– Софье Марковне плохо!

– Калеандрова, Калеандрова умирает!

– Скорую надо!

– Валидол! Есть у кого валидол?

– Да не чует она ничего! Зубы сжаты! Куда вы суёте!

Она, словно сквозь пелену, начала различать тени, фигуры людей, потом лицо наклонившегося над ней человека. Постепенно приходила в себя. Врачи подоспевшей «неотложки» сделали укол. Она отказалась с ними ехать.

– Мне лучше, – прошептала едва слышно.

– Я всё равно не возьму на себя такой ответственности, – заикнулся врач.

– Я Калеандрова, – выговорила она уже твёрже.

– Я знаю вас, Софья Марковна. И всё же вам не следует отказываться. Мы вас забираем.

– Нет. – Она махнула рукой. – И не спорьте. Что это я лежу? Ну-ка, помогите!

Ей помогли сесть.

– Обморок. Только и всего. Сейчас пройдёт.

– Все последствия на вас, – дошёл до неё трусоватый голос.

– Уезжайте. – Она отвернулась.

Ей действительно полегчало. Надо было спешить в прокуратуру. Машина довезла её только туда. Шофёр обещал подъехать, как освободится, просил подождать: машина была чужая, она выпросила её съездить в морг у знакомого главврача соседней больницы…

Теперь, когда освободилась и вышла из прокуратуры, огляделась. Конечно, машины не было. Ждать не стала. Столько дел! Но только сделала несколько шагов, всё поплыло перед глазами. Едва отойдя от прокуратуры, она тут же привалилась к стене, иначе натыкалась на прохожих. Только бы не обморок! Не хватало ещё грохнуться на мостовой. Там, в морге, кто-то сунул ей нашатырь под нос. До сих пор всё внутри жжёт… Очки были и запасные, но они дома или на работе. До них ещё надо добраться. Одно за другим! Как же она без очков? Так всегда! И такой она была у прокурора! Впрочем, что теперь?… Ещё мешали слёзы. Как их остановить? Куда бы присесть? Платок весь промок. Впереди, кажется, дорога. А там? Следом?

Она постояла, покачиваясь; сознание крепло, глаза свыклись со светом, ноги тоже вроде ничего, держат. В который раз она провела по лицу платком, как протирают что-то постороннее – крышку стола, стекло в окне. Глаза не высыхали, слезились, но она разглядела сквер. Там скамейка, там спасенье, ей туда. Она сделала шаг.

Валет пиковый и дама треф

Лаврентий так и не попал в этот день в институт. Не до этого! Столько несчастий на голову! Считай, в один миг лишился он трёх близких людей. Светка несчастная на себя руки наложила. И эти два дурачка угодили в тюгулевку. «Ушастый» из органов их явно подозревал в убийстве. А у него как рыскал в квартире глазищами! Дай ему волю – всё перевернул бы. Чего только он разыскивал? Вот знать бы! Его, что ли, Лаврушку, тоже подозревает? С этих органов сбудется.

А Вадима и Эдика надо было выручать. Они-то точно под колпак угодили. Но как?

Для начала Лаврентий отыскал материнский загашник и откупорил бутылку кисленького. Сперва-наперво следует лечить голову – главный инструмент и главный его помощник отныне. В голове металось что-то инородное, звенело и пыталось выбраться наружу, от этого дикая боль душила все умные инстинкты и желание здраво мыслить. Сказался нелучшим образом и визит незваного гостя, поэтому худо было вдвойне – черепная коробка попросту раскалывалась.

Когда в бутылке осталось вина на последний стакан и он смял в пепельнице окурок третьей сигареты, организму вроде бы полегчало, сознание стало светлеть, но всё ещё было тяжко. «Без Димыча не обойтись», – решил он и позвонил Гардову. Ответил младший брат, приятель убежал из дома с утра, обещался быть только к вечеру. Дмитрий – человек серьёзный из всей их компании, занятой, он корпел при какой-то контрольной медицинской инспекции, участвовал в проверках, что-то выискивал, уточнял, сверял, иногда доходило до серьёзного, до некоторых высоких инстанций. Димыч как раз бы и пригодился, но увы!

В дверях завозился кто-то, царапнул ключ в замке. Он вздрогнул. Это кто же по его душу? Пока собирался к двери, она открылась сама собой. На пороге Варвара! Вот кому не пропасть! Собственной персоной. Он и забыл, что у неё есть свой ключ.

– Ты чего вернулась?

– Я как чуяла, что ты никуда не пойдёшь.

– Откуда такая прозорливость?

– Один? – пробежала она мимо него в квартиру.

– Что забыла, бестия?

– Я ведь всё слышала, о чём вы шептались.

– И чего ж?

– Слышала, слышала, как тебя милиционер пытал. Только начало с испуга пропустила. Тряслась от страха.

– И тебя, значит, перепугал?

– Пришла вот, заберу все свои вещички. Чего это он про меня расспрашивал?

– Дурочка! Нужна ты ему! Знаешь, откуда он?

– Догадалась. Только что ему книжка-то моя? В библиотеку пусть идёт. Нашёлся, читатель! Что за Тэффи? – Она поморщилась, передразнивая. – Откуда родом? Чей платочек?

– Ты знаешь, по чью он душу?

– Да хватит. Не строй глазки.

– Туманского помнишь, Вадика? Учились вместе. Приходил он ко мне. А на последнем курсе женился.

– Симпатичный такой? Боксёр.

– Светку, жену его, в ванной нашли. С вскрытыми венами.

– Ах ты господи!

– Арестовали его.

– Не может быть!

– И Эдика, приятеля его. Тоже с нами учился.

– Вдвоём убили! – охнула Варька.

– Дура! Чего мелешь.

– Сам сказал.

– Подозревают их. Только это не они.

– А кто же?

– Я с ними был. Вечером-то, вчера. Мы же вместе полдня провели. В одной компании.

– Тогда так и сказать надо.

– Кому сказать? И слушать ничего не желают. Этот, что у нас был, слова сказать не дал, только спрашивал и зырил во все углы. Словно я убийца.

– Лаврик! Милый! Что ты говоришь?

– Выручать парней надо. Я вон Димычу звонил. Гардов – спец. Только нет его, занят. Не знаю, что делать. Ах, Светка, Светка!

– Молодая?

– В одной группе учились.

– Я знаю, что делать надо! – Варька вытаращила зелёные глазищи на Лавра, задрожала вся, словно её током ударило. – Скажу, если согласишься выслушать.

– Остынь. Что ты можешь!

– Я не могу. Тётя. Стефания Израэловна.

– Гадалка твоя?

– Не смей так о ней! Ты ничего не знаешь.

– Брехня, – махнул он рукой. – А тебе стыдно должно быть. Дурит головы лопухам твоя тётка, и ты туда же.

– Я тоже так считала. – Варька схватила Лаврентия за руку, заглянула в глаза. – До поры до времени. А вот с мамой случилась та беда. Слегла она. Я, конечно, намучилась тогда одна за двоими-то управляться. Отпустило маму, она и говорит: съезди, дочка, в Саратов. У нас там родственники. Отдохни там от нас. Я за Стефой погляжу, справлюсь. Я уж было собралась. А Стефания Израэловна меня подозвала, когда мама отлучилась, и шепнула. До сих пор её взгляд помню. «Никуда из дома, ни шагу, – говорит, а сама чуть не плачет. – Преставится раба Божья, мать твоя, такого-то числа». Я так и сама чуть не померла. А предсказание-то её сбылось день в день, час в час, хотя мама моя, память ей долгой пусть будет, к последним своим часикам земным-то словно помолодела вся, не ходить, а бегать стала. А пришло время – и враз слегла. До вечера не дожила, как Стефания Израэловна ей отмерила.

– Да брось ты! – оборвал её Лавр. – Сказки всё это. Совпадение. Пора пришла, вот и померла.

– А внезапно! Бегала ведь!

– Инсульт. Медициной надо интересоваться. А ты, Варвара Исаевна, помнится мне, педагогическое образование имеешь, в школе работала, а мелешь ересь какую-то. Откуда в тебе эта дурь?

– И про жениха она мне нагадала! – не сдавалась Варвара.

– Это ещё что за анекдот?

– По картам мне предсказание пришло, что и женится он, и разведётся, и когда умрёт от водки. А ведь я его не видела последнее время. Как начал он злоупотреблять, да спился потом, я его и прогнала с глаз долой. Только люди сообщили мне о его смерти. А я уже всё заранее знала. Стефания Израэловна раньше обо всём этом упредила меня. Я поэтому такой решительный поворот сразу ему и дала. Испугалась сама этих карт.

– Не знаю, – присел Лаврентий, помолчал, улыбнулся печально. – Может, по рюмашке? Помянем Светку.

– Похоронили её?

– Что ты! Она ведь не мусульманка. Вчера только всё случилось. – Лаврентий потянулся к материнскому винному тайнику, в заветный шкафчик. – А впрочем, не знаю. Знаю, что нашли её вчера в ванной.

– Тогда нельзя. Сначала тело предать земле полагается.

– Ты-то откуда всё знаешь? – Он всё же разлил из отысканной новой бутылки по рюмкам. – Нельзя за то, нельзя за это. Сплошные рогатки.

Лаврентия развозило потихоньку, принятое «кисленькое» напоминало о себе.

– Ты бы не пил, Лавруш? – Варвара обняла его, попробовала отобрать рюмку. – Приедут родители, спросят с меня, скажут – в пьяницу превратила ребёночка.

– Ты со мной так не смей! – погрозил он ей пальцем. – Продукт педагогической ошибки. Родичи прибудут, а я им в ножки: так, мол, и так, вот я – сын ваш, живой-здоровый, а вот жена моя, Варвара свет Исаевна. Прошу любить и жаловать.

– Ба, Лавруша, что говоришь-то? Пьян совсем! Ты сколько же выпил, горе ты моё! – Варвара вскочила на ноги, заохала, заахала, полезла в шкафчик проверять содержимое, а Лаврентий уже завёлся новой закорючкой.

– Значит, ясновидящая твоя бабка Стефания?

– Не говори так про неё. Грех это.

– Ты верующая, что ли, у нас, Варвара Исаевна?

– Я крещёная.

– Прости. Прости покорно. Ни слухом ни духом, как говорится.

– Стефания Израэловна с картами разговаривать умеет. Богом ей это дано. Она и по картам Таро может, и по камням сказывает, а однажды мне по Луне гадала.

– Это на что же?

– Не скажу.

– Сказки всё это.

– Думай, что хочешь. А я верю ей. И люди к ней обращаются с разными своими тайнами. Никто слова плохого после не сказал.

– Всё исполнилось?

– Не знаю. Только никто второй раз не приходил.

– И ты веришь?

– Верю. Только боязно мне. Потом страшно становится, когда наперёд о людях всё узнаёшь. Стефания Израэловна мне порой доверяла секреты некоторых. Я особенно страшусь о болезнях слушать, о смерти скорой… Мама перед глазами стоит.

– Ну вот что! – Лаврентий сверкнул очами, тряхнул кудрявой головой. – Веди меня к своей Стефании! Наслушался я твоих сказок. Проверим на деле.

– И не подумаю.

– Почему?

– Пьян ты. Стефания Израэловна пьяным не гадает.

– Это почему же? Она не мне гадать будет. Мне её гадания не нужны. Я о Светке хочу всё узнать.

– Она же умерла? Что про неё узнавать?

– А кто её убил? Пусть скажет.

– Бог с тобой, Лавруш. Что ты! Не знаю я, возможно ли такое гадание.

– Я понимаю. Я не буду требовать невозможного. Пусть скажет – убита Светлана кем или сама с жизнью покончила?

– Не знаю я, Лавруш. Страшно всё это. Рассказала я тебе, а всё зазря. Заругает меня Стефания Израэловна.

– Не бойся. Она и не узнает ничего. Я спрашивать буду.

– Не пойду я.

Но он её уговорил. Посулами и лаской, мольбой и угрозами, только сдалась Варвара, и они в тот же день к вечеру, когда Лаврентий отлежался и пришёл в себя, отправились на Криуши, где проживала небезызвестная гадалка, белая ведунья Стефания Израэловна в замужестве Ливицкая.

* * *

На улице дождь, а здесь тихо было, когда они вошли, дверь-то Варвара и здесь своим ключом осторожненько открыла, шёпотом повторяя два слова: «Может, спит?» Комната в старом деревянном доме просторная, полупустая. Стол круглый посредине, печка в углу, ближе к ней, возле стола, кресло-качалка, в ней хозяйка спящая, а за спиной у неё торшер вполне современный с одной лампочкой тусклой. Кошка на руках, похоже, тоже спала. А как они появились, спину выгнула, на пол к ним, и замурлыкала у ног Варвары.

– Явилась, гулёна, – открыла глаза и старушка, накидку тёмную с головы на плечи сдвинула, седая вся, светлее лампочки в торшере, на Лаврушку и глаз не подняла, а сказала:

– Кавалером разжилась, это не Павла ли Моисеевича сынок?

– Здравствуйте, – замер на пороге Лаврентий, старушка впечатляла.

– Что же столбом в дверях стыть? Варвара, усаживай молодого человека. Родители, поди, гуляют ещё по заграницам?

– Гуляют, – кивнул Лаврентий, решительность покинула его при первом же взгляде на ведунью, что-то от неё исходило неведомое, но тёплое, ему стало жарко, дышалось легко, он будто пил ароматный нежный запах, плавающий в комнате.

– Накрой стол, Варя. Угостим чайком Лаврентия. – Она приостановилась. – Уж не знаю, как величать вас, да будто молодые вы, не обидитесь, если я просто, по имени?

– Я к вам не за этим, Стефания Израэловна.

– Знаю, молодой человек, знаю, – успокоила она его, качнув ладошкой. – Только чего же отказываться. Вы чайком побалуйтесь со мной, а я попробую на ваши вопросы ответить.

– Как? Я же ещё и не заик…

– Только не всё карты сказать могут, – опять остановил его удивлённый возглас старушки. – Есть такое, о чём они предпочитают молчать. Или не всем всё скажут. Так что не взыщите. А отказывать я никому не отказываю, если человек приходит с добром. Не ко мне приводит судьба человека, путь его Господом Богом означен. Сам он не ведает, что творит. А у тебя, друг мой, вижу в глазах печаль за друзей твоих. Корысти в тебе нет никакой, так что успокою тебя. Не волнуйся. Спрошу я карты про твоё беспокойство. А что они ответят, мне пока неведомо.

Говорила старушка, а речь её, будто ручеёк шелестел, не натыкался на бережок, обтекал ласково камушки встречные, целовал волной песочек. Лаврентий словно спал, и всё во сне сладком ему виделось. Как вошёл на порог, присел, так и опустилась ему на плечи благодать, хмель – не хмель, дрёма – не дрёма, только и не трезвый он, малохольным каким-то себя почувствовал. Так до конца, пока из дома не вышел, ничего другого не ощущал.

А старушка раскинула карты разноцветные, разномастные. Глядел он на стол, как карты ложились, двигались, словно живые, исчезали одни, появлялись другие; молчал он, боялся слова сказать, отвечал только на её вопросы, тут же забывая всё, что говорил. Врезалось и осело в памяти одно: назвала старушка Светку Дамой треф, по цвету волос, должно быть, а Вадима, мужа её, кажется, окрестила Валетом пиковым по тому же признаку, а остальное всё сгинуло из памяти, как водой смыло, ручейком тем из её тихих слов…

Вышли они с Варварой, дождь кончился, ветер задувал, луна уже над крышей дома цеплялась рожком своим за трубу печную. Он в себя стал приходить.

– Что за дурман? Что с нами было? Колдунья она у тебя, тётка-то твоя.

– Бог с тобой, – перекрестила его Варвара впервые, чего не позволяла никогда.

Он присел на подвернувшуюся скамейку, ноги дрожали, будто тяжесть какую вечность целую носил. Перевёл дух. Немного стало полегче. Силился вспомнить. Действительно, всю память отшибло.

– Как есть! Пусто в голове! Что нагадала-то? Скажи, Варя.

– Умерла она. Только умерла не своей смертью.

– Как! – вскрикнул он, вскочить попытался, а ноги так и не держат. – Кто убил?

– Об этом карты не сказали. Да и не спрашивала их она. Не могла об этом спрашивать.

Дуэт, не заслуживающий снисхождения

Найти опера после восьми часов вечера – задача непосильная, если не сказать невозможная, но позвонил в дежурку криминалист Шаламов – и чудо! – Пятнадцати минут не прошло, и старший оперуполномоченный капитан милиции Константин Вихрасов, как джинн из бутылки, сам объявился на проводе.

– Соскучился, Владимир Михайлович?

– Есть дело, Константин.

– Поднимать хлопцев?

– Вдвоём поскучаем.

– Что-нибудь захватить?

– При пушке?

– Как скажешь. Так просто, сам знаешь, не балуюсь.

– Тогда не забудь.

– С транспортом?

– Хотелось бы.

– Буду через десять минут.

– Замётано.

Шаламову не терпелось проверить намёк прокурора области. Уж очень интригующе у того получилось насчёт скелета, выпавшего из шкафа. А вдруг повезёт! Чем чёрт не шутит!

Ещё днём, отправившись после встречи с Игорушкиным прямиком в вытрезвитель, он провёл там всё оставшееся время рабочего дня. Надо было срочно определиться с Туманским и Мартыновым: официально задерживать их как подозреваемых и переводить в камеру предварительного заключения из этого бомжатника или… Или освобождать и помахать ручкой. Но для этого необходимо было ещё снять с них подозрения, а подозрений на этих полутрезвых обалдуев хватало. Неискушённые и доверчивые, врать они ещё не научились, поэтому, если выразиться классическим сыскным языком, алиби граждане врачи не имели, хотя всё нутро опытного криминалиста подсказывало ему, что дружки-алкаши совершенно ни при чём, а влипли в дерьмо по собственной дури.

С позволения разлюбезного Василия Савельевича, начальника бесславного учреждения, Шаламов устроился в его кабинете и мог спокойно подвергнуть «допросной пытке» каждого из приятелей порознь, упиваясь подаренным покоем от беснующегося за стенами спецконтингента. Народ там был разномастный, неспокойный, в основном уличный люмпен, и Шаламову откровенно жаль было угодивших туда приятелей-бедолаг, хотя дуэт этот особого снисхождения не заслуживал.

Как он и предполагал, ничего путного от допросов и не получилось. Не надеясь, он отработал по тривиальной положенной схеме. Сначала, не задавая вопросов и не объясняя причины, он попросил одного, а затем второго описать все события прошедшего дня; выпроводив их, закурил, внимательно прочитал и сравнил, что у них вышло. Затем впустил одного Мартынова и помучился с ним, забросав вопросами, таящими капканы и задачки, ловушки и каверзы, загонял в тупики. Слушал вроде лениво, вполуха, в окно демонстративно поглядывал, телефон дёргал время от времени, изображая разговор то с «Колей», то с «Люсей», потом переспрашивать начал взмокшего подопытного и его ответы ловко переиначивал; в общем, мудрил и юродствовал, как где-то, в забытых давно специальных журнальчиках, всё это по-научному именовалось занудно и основательно «тактикой и психологией предварительного допроса лица, подозреваемого в совершении преступления». Помучился сам и врача судового достал до кишок, но тот добросовестно выбарахтался из его хитроумной паутины.

Время перевалило за полдень, а он не принимался ещё за главного фигуранта. Туманский дожидался его среди вытрезвляющейся, дрыхнувшей и вновь поступающей безумной братвы; весь изнервничался, конечно, из-за версий своих и догадок, то есть «созрел» для допроса, но криминалист устал. А допрос – дело тонкое, здесь от спешки один вред, даже если заранее интуиция подсказывает – результата впереди никакого. Надо было избавиться от этого вредного ощущения. Надо как будто всё заново, как будто тебе ничего не ведомо, надо обмануть свой набивший шишки разум и снова с чистого листа…

Мозг требовал крови, кровь бегала от мотора, а движок подсказывал: кофе сейчас хорошего с сахарком! И хотя бы пару бутербродиков с маслом!

Выписав на Мартынова постановление о задержании, Шаламов вызвал народ из райотдела, хмуро оглядел взмокшего от пота, покрасневшего, не спускавшего с него глаз парня.

– Ознакомься, – пододвинул он тому лист.

Мартынов пробежал глазами половину и вскинулся на Шаламова.

– За что же?

– Читай, читай.

Мартынов перевернул лист.

– Это как понимать? Я ему рёбра поломал?

– Экспертиза установит.

– Какое же хулиганство? Всё в квартире происходило? Где общественное место? Не улица, не театр.

– А это уж мне судить. Вы врач? И я не посягаю на ваши профессиональные знания. А я юрист. Позвольте мне расставлять пешки.

– Он заявление подал?

– Я смотрю, вы искушены в нашем деле?

– У отца друг – адвокат.

– Интересовались, значит? На всякий случай? Если за бугром какому-нибудь негру физиономию начистить? По пьянке.

– Я не пью.

– Там. А здесь?

– Я же говорю, увиделись через столько лет. Давайте мне очную ставку с Вадимом. Чего он хочет? Он сам?… Сам написал заявление? Я не верю.

– Мартынов, успокойтесь. У вас будет теперь время всё вспомнить и обо всём подумать. Главное – не забывайте и второстепенное. У вас нет алиби на целых четыре часа.

– Дались вам эти четыре часа!

– Это важно.

– Один я был! Сидел, ждал на набережной, болтался где-то. Не помню.

– Вспомните. Кто вас видел в это время? Вспомните. Многое прояснится.

– Для кого?

– Для меня, конечно.

– Да зачем вам эти четыре часа? Нашли белое пятно в моей автобиографии!

– Не умничайте, Мартынов.

– Может, я любовью занимался? – зло сверкнул он глазами. – С женщиной любимой.

И пропел с вызовом:

Не гляди на женщин так с тоскою,

Не старайся заглянуть под юбку.

Это ничего, что мы с тобою

До сих пор жениться не успели…

Шаламов не реагировал, ждал.

– Вам что? Имя её надо? Она замужем.

– Мне надо, чтобы она подтвердила.

Мартынов опустил голову. Его увёл наряд. Два вооружённых милиционера. Всё как положено. Прошли по учреждению так, что вытрезвитель за секунды эти чуть не протрезвел. Так Шаламов и просил Вихрасова. Шок сделал своё дело. Мартынов между ними шёл бледный, сжавшийся, даже головы не повернул в сторону Туманского, хотя тот и лез из своей койки в углу, тянулся к приятелю бывшему то ли крикнуть, позвать хотел, то ли спросить или сказать.

Шаламову надо было передохнуть. Он это почувствовал, особенно когда понаблюдал эту сцену из-за неприкрытой двери кабинета. Туманского сразу вызывать не стал, нельзя. Туманский новых, ещё больших сил требовал, и Шаламов ещё раз поблагодарил в уме смышлёного опера Вихрасова, передававшего с «бойцами невидимого фронта» свёрток для него с запиской: «Лично! Вскрыть по прочтении на конверте!» Шаламов вскрыл. Хитрец Константин и шутник! В свёртке, правда, бутербродов не оказалось, но зато с пяток пакетиков черного кофе с сахаром радовало глаз, два варёных вкрутую яйца, розовый шмат докторской и булка «городская». Весь привет от опера. Как не похвалить родную милицию! Как не вспомнить добрым словом! Моя милиция – меня спасает!

Хотелось от нахлынувших чувств покормить и Туманского, злодея, из-за которого он здесь муки принимает: всю ночь, бедолага, тоже небось мучился. Сейчас ещё этот номер увидел с дружком своим! А потом совсем неизвестно, что с ним станет. Как про жену узнает… Ему, как Мартынову, не сообщить нельзя, ему карты все открывать придётся… Главное действующее лицо!.. Но подумал, подумал… и нежадный, не коварства ради, а переменил своё решение; ради дела – незачем его кормить. Не заслужил. Да и злым если будет, – правда быстрей из него выскочит сама собой. Злость убивает и хитрость, и разум, если есть в нём какая червоточина, если хоть чуть-чуть прикоснулся Туманский к смерти жены, не скроет. А не прикоснуться не мог. Муж ведь. Близкий человек при всех понятиях и смыслах, как это в народе – муж и жена одно дьявольское отродье.

Шаламов успокоился, скомандовал ввести беднягу. Тот сразу от дверей к столу, к нему бросился.

– За что Мартынова увели?

– Спокойствие! Садитесь!

– Не сяду, пока не скажете! За что его арестовали?

– Вы мне нервы свои тут не демонстрируйте! Я повторяю, присядьте. Иначе встречу нашу и разговор этот я в другое место перенесу.

– Сажайте! Меня арестуйте! Я больше в той драке виноват! Я её начал! И первым ударил! За что его?

– Сядьте! – заорал Шаламов, не помня себя.

Туманский медленно опустился на стул.

– Истерику мне будете закатывать! Постыдитесь. Доктор «скорой помощи». Кто убил Светлану?

Человек на стуле не дёрнулся, не вздрогнул, не пошевелился. Он даже голову не поднял. Только как бы прилип к стулу, вжался в него, как от удара, плечи сжал и согнулся весь.

– Молчать будем?

Туманский пошевелился. Шаламов увидел его глаза, вонзившиеся в него:

– Что вы сказали?…

И он сполз со стула, смялся, как тряпичная кукла, распластался, размазался на полу.

– Воды! – хотел крикнуть Шаламов, не получилось, он нагнулся над лежащим, повернул его мертвенно-бледное лицо к себе, глаза попытался открыть, за шею ухватиться – где эта пульсирующая, выдающая всегда жизнь, ниточка? Не находил.

– Ко мне! – бросился он к двери. – Помощь! Помощь мне! Помогите!

…Пришёл в себя Туманский минут через пять. Меньше. Вокруг него собрался весь персонал вытрезвителя: медсестра, доктор в белом халате и шапочке, кто-то звонил в «скорую», но всё никак не удавалось связаться: телефон параллельный, а там всё время говорили, пока послали сказать, пока то да это… Доктор поднял глаза на Шаламова:

– Обморок у вашего пациента. Ничего страшного. Шок. Нервный…

– Доктор, я его спросил… – Шаламов развёл руками. – Мужичище-то вон какой! Илья Муромец. Боксёр, рассказывали. Сам врач. А он прямо как пацан…

– Бывает. Сюда привозят, сами понимаете, каких. Тут известное дело, как принимают… Душ на голову, а внутри пожар. А он ночь не спал. И вы с вопросами. Что вы спросили?

– Да, да.

– Вот. Сами понимаете. Но ничего. Никакой «скорой» не надо, нет необходимости. Ему бы ещё водички. И потом. Побольше жидкости.

– Водички?

– Знаете ли… Кровь. А водичка, она разжижает. Укольчик я ему сделал, но тоже не очень. Если сам попросит.

– Доктор, но мне работать с ним? – Шаламов потоптался, посмотрел на стол, на протокол начатый.

– И это можно. Только после. Надо подождать, чтобы успокоился.

– А сейчас?

– А сейчас. Что же. Вы из областной прокуратуры? Я вас как-то видел.

Шаламов хмуро хмыкнул, промолчал.

– Можно и сейчас. Что с ним будет? Обморок. Мы-то здесь. Работайте.

Через полчаса Шаламов продолжил допрос, вернее, начал, так как ничего узнать у Туманского он не успел. Главное Туманский уже знал, только ответа дать не успел. Теперь сидел на том же стуле, плохо соображая, отвечал медленно, невпопад, Шаламов не лез, не рвал ему душу, боялся, как бы тот опять не брякнулся. У него на допросах ещё никто не умирал, но слышал, бывали такие случаи.

К вечеру кое-как он закончил разговор с подозреваемым. И у этого, как у Мартынова, «белели» невыясненными пятнами несколько часов. Где был, что делал, он объяснил, но подтвердить его алиби не нашлось никого. Не смог назвать. Шаламов задержал и его, выписав постановление, потом начал отыскивать капитана милиции Вихрасова. Версия, подсказанная Игорушкиным, опять овладела его сознанием, теперь, после допроса врачей-приятелей, она совсем затерзала его, не давала покоя. А за окном давно уже наступил вечер. Наступало то самое время, когда просыпалась вся нечистая рать, когда тёмные силы особенно любят устраивать свои коварные делишки. Следовало поспешать и ему.

* * *

К дому Туманских они подъехали быстро. Вихрасову не надо было повторять адрес и дорогу указывать, он уяснил всё, когда ещё Шаламов заикнулся ему по телефону. Он и машину оставил за три дома до нужного, дальше пешком добрались. Слякоть хлюпала под ногами, лужи от только что прошедшего дождя зеркалами отсвечивали, с деревьев капала и попадала за воротник вода, заставляя ёжиться. Или это заранее знобила нервная предстартовая лихорадка?

Весь дом уже сиял огнями, только окна на третьем этаже сиротливо темнели. Балкончик пустовал.

– Второго нет? – разглядывая балкон, сплюнул под ноги Шаламов и поднял ворот пиджака.

– Откуда? Здесь квартиры вагончиком. Двухкомнатные.

– Останься здесь.

– Да высоко, Михалыч. Ноги сломает, если кто отважится.

– Останься. Бережёного, как говорится…

– Чего же не сказал? Я бы взял хлопца.

– Повоевать хочется?

– Отчего же не попробовать ради дела.

– Подежурь. Я один поднимусь.

– Дать пушку?

– Зачем? Я её на границе, когда служил Отечеству, боялся.

– Ну гляди. – Вихрасов спрятал назад пистолет, он помнил, что армейскую службу криминалист проходил в пограничных войсках.

А тот уже отворял дверь в подъезд.

…Прошло время, которого хватило подняться на нужный этаж. Ключ у Шаламова имелся. Вихрасов в нетерпении поглядывал наверх, свет не зажигался. По времени выходило вроде бы и пора. Он ещё подождал, побродил, ссутулившись, у подъезда, дверь отворил, сунул голову, послушал. Тишина. Они договорились с Шаламовым, что свет в квартире зажигать тот не станет, если всё спокойно, даст отмашку с балкона, и капитан к нему поднимется. А потом обговорят, как организовать дальнейшую засаду. Пока примчались сюда, прожужжал ему уши своей затеей криминалист. Нашло на него наваждение, не иначе. Твердил ему по телефону, не переубедить – если кто-то есть за смертью той несчастной девочки, в квартиру эту обязательно заявится. Рыскал же неизвестный у её матери!

Дверь на балкон распахнулась шумно. Шаламов перегнулся через ограждение, размахивая руками, заорал:

– Телефон порезали! Вызывай скорую!

– Что там, Михалыч? – остолбенел капитан. – Кто?

– Труп! Не знаю! Вызывай врачей! Может, жив ещё!

Нат Невоспитанный

– Я тебе вот что подобрала, – всё-таки не стерпев, сунулась Варька к нему на кухню, протягивая книгу.

– Что это?

– Посмотри.

Он сидел за столом, укутавшись в простыню, обложившись книжками, тут же кофейник с чашкой недопитого кофе; выключив люстру, он приставил рядом для удобства торшер с одной неперегоревшей лампочкой. Видно было по всему, собрался коротать так всю ночь.

– Умора! Чего ты мучаешься. Есть специалисты. Они во всём разберутся.

– Я уже вижу, как разбираются! Обоих посадили! Невиновных! – Лаврентий весь не в себе закричал на Варьку и даже замахал рукой.

– А ты куда лезешь? Чем ты можешь помочь?

– Пока не знаю. Вот литературу смотрю…

– Чего ты смотришь? Это же всё кодексы уголовные! Своды законов с древнейших времён. Батюшка твой Павел Моисеевич собирал всю жизнь. Коллекция.

– Вот и изучаю.

– Да разве они нужны сейчас?

– А тебе почём знать?

– Да уж знаю. Кто пыль-то вытирает два раза в неделю? Небось не зря. Вот, говорю тебе, посмотри. – Она всё же втиснула ему в руки принесённую книжку.

– Что это?

– Читай, читай. Это больше поможет.

– Нат Пинкертон, – прочитал он полустёртую надпись из золотящихся букв на древней потёртой кожаной обложке. – Король сыщиков. Это что?

– Павел Моисеевич эту книжку особенно от коллекции своей берёг. И ещё там две есть. Мне доверил ключ, чтобы изредка заглядывала в тот шкапчик в зале, а то таракан или моль, не приведи господи, попадёт.

– Дура! Это беллетристика, – хмыкнул Лаврентий, повертев книжку, не раскрывая. – Сказки! Мне точная наука нужна. Чтобы доказать их невиновность. А ты мне Ната суёшь дурацкого!

– Сам ты Нат невоспитанный! Как с женщиной разговариваешь? Я читала. Он-то все преступления раскрывал. А ты? Как к Стефании Израэловне, так: «веди меня, Варенька, пожалуйста», а теперь вот и дура, и такая-сякая.

– Потому что лезешь под руку.

– Как же не лезть? Ты уже три часа сиднем сидишь. А ведь в ванную, сказал, пойдёшь. Вон, в простыне как был, так и заседаешь.

Она подошла осторожненько к нему сзади, обхватила тёплыми руками за шею, прильнула тёплым телом.

– Замёрз голый-то. Лучше другу своему позвони. Так и не пришёл? Больше пользы будет. Он серьёзный человек.

– Звонил уже раз пять. Брата его замучил. Нет Димыча. Пропал на работе.

– Так работа-то кончилась давно. Десятый час.

– Принеси телефон.

– Неужели пойдёшь? Ночь на дворе.

– Главное, дома бы объявился. Я мигом сгоняю.

На его счастье, Гардов оказался дома и взял трубку сам.

– Встретиться надо, – сразу затараторил ему Лаврентий. – По телефону не хотелось бы объясняться…

– Светку нашли? – перебил тот его.

– Ты знаешь уже?

– Слышал. На работе говорят.

– У меня тут кое-какие подробности…

– Какие подробности? Весь город шумит.

– Врёшь!

– Ну знаешь!.. Мне не до вранья.

– Так я подгребу сейчас. Обсудим кое-что. Это только лично.

– Ты знаешь, я занят. Давай утром.

– Нельзя. Я мигом.

– Нет. Не будет меня. Я сейчас ухожу.

– На минутку?…

– Нет меня!

– Ну и чёрт с тобой! – Лаврентий бросил в сердцах трубку.

– Вот они дружки-то твои. Я говорила. – Варька поправила трубку на аппарате. – Кому надо дерьмо за других разгребать. Это ты у нас защитник выискался. Ещё неизвестно, кто убил. А ты их защищать лезешь.

– Замолчи! – Лаврушка сбросил с себя покрывало, вскочил, уронив книжки, чашка загремела на пол, в трусах бросился в прихожку, лихорадочно начал искать одежду.

– Много ты понимаешь.

– Конечно, я дура.

– Недалека от истины. – Ему хватило нескольких минут, чтобы втиснуться в брюки, накинуть рубашку, набросить плащ, сунуть ноги в туфли и исчезнуть за дверью.

– Сам такой, – скуксилась было Варька, но, долго не думая, шустро встрепенулась, быстро оделась и выбежала вслед за ним. – А ещё врач называется.

Они жили недалеко друг от друга, поэтому с первого курса дружили, познакомились ещё на вступительных экзаменах. Димыч списывал у Лаврушки. Тот, весь круглый пятёрочник, гулял по коридорам института гоголем, прохлаждался, ещё не став студентом, а спустя полгода кудрявого долговязого говоруна знали все. К пятому курсу он растолстел, родители сразу после поступления достали какую-то справку, и его освободили от физкультуры. Димыч же, скромный, молчаливый тихушник, только напоследок отчудил пуще всех – отпустил бороду. Его поначалу принимались гонять, но на вечера зачастила интеллигенция, знаменитости из артистов местного театра – сплошь бородатые под Высоцкого, и про него забыли. Димыча даже бородачом не прозвали, у всех клички с первого курса, а к нему ничего не прилепало, про него просто забывали, и он, словно мышка, всегда оставался невидимым и неприметным.

Был случай в колхозе, когда помогали помидоры собирать. Но случай, он и есть случай. Забыли, как нелепое недоразумение. А Лаврентий запомнил.

Пошли гурьбой в дальнее село. Свой клуб для студентов рядом, каждый вечер пляски, так неймётся, девки свои примелькались, а тех хвалили. Единственный недостаток – парней там больше, те даже между собой за какую побойчей дрались насмерть, а чтоб чужаки – близко не подпускали. Но им что! Их великолепная пятёрка! Два боксёра, а Димыч самбо занимался. Один Лаврушка хиляк, а Поленов Семён уже тогда соответствовал своей фамилии, он и ростом, и кулачищами – полено, оно полено и есть. Пока разогревались между собой под твист, дульсинеи местные собрались потихоньку. Парни-то ещё, видно, от пахоты пока отмывались и водочку принимали, в деревне трезвым стыдно на людях появляться. Смотрели, смотрели на студентов те кустодиевские женщины, и не выдержала одна, Мартына на «белый танец» закадрила. Они между собой поклялись, что с девчонками поосторожнее будут с учётом прогнозов, а Мартын завёлся, и девчонка – лепота, закидоны глазками ему пошла строить…

Потом уже Эдик сваливал всё на внезапно возникший инстинкт и фрейдизмом объяснил своё поведение, мол, сыграла роль древнейшая подсознательность, и проснулся зверь. Больно уж шалунья логарифмами[57] его смутила. Лаврушка тогда Старшиновым[58] страсть как увлекался, в особенности его частушками. В стройотряд специально тетрадку с его сочинениями захватил, ну и каждый вечер у костра балагурил. Выдал и тут подходящую, как раз к месту:

Увидел он модистку

И хвать её за сиську.

Не успели отхохотать, чуть плакать не пришлось. Местные бармалеи заявились, окружили их, бить не начинали лишь из-за пустячка: два дружинника поблизости маячили, но и те хмуро косились, так и ждали момента, чтобы слинять. Лаврушка предложил спасаться через забор. Другого никто придумать не смог. Хотя и позорно всё это выглядело, но и Туманского убедили. Неслись гурьбой по дороге, преследуемые свистом, палками и камнями сельских женихов, Вадим велел одному удирать к своим за подмогой и милицией, а остальным задержать погоню. Принять бой, а там по обстоятельствам. Но подвернулся по дороге «Дом колхозника»: гостиница не гостиница, дом для ночёвки приезжих, туда и рванули, а Димычу выпало счастье к своим с вестью добежать, он самым быстроногим слыл в их компании. Бабка, хозяйка пристанища, враз сообразила, в чём дело, и дверь закрыла за ними на засовы. Так они спаслись и до утра стойко оборону держали. К обеду следующего дня подмога вместе с Димычем так и не появилась. Становилось невмоготу, злодеи деревенские ночь караулили, никуда не уходили, ещё более разозлившись, и только местный бригадир, отогнал их наконец на работу. Так что неизвестно, чем дело бы кончилось.

Голодные и злые, как черти, они вернулись, Димыча рыскать начали, а тот в постели скуксился – ногу подвернул. А почему про них забыл, так толком и не объяснил.

Потом, года два прошло, когда уже совсем близко Лаврушка с Димычем сошёлся, как-то в задушевной беседе признался тот, что обиделся на Мартына, сам хотел дульсинею ту пригласить, а «моряк» перехватил, вот и отомстил.

– А нога? – вытаращил глаза Лаврушка.

– Придумал.

– А мы как же? Про нас забыл? – заорал он.

– Не подумал как-то… – весь был ответ.

Но это было скорее в детстве, о случае том никто не вспоминал, забыл и Лаврушка почти совсем.

Теперь они вроде как поменялись местами, снова приятели попали в беду, только за помощью теперь побежал Лаврентий к Димычу. И выросли они, можно сказать, мужиками стали.

Миновав два квартала, Лаврентий осознал, что допустил непростительную ошибку: вместо туфель он оказался в «домашках», а главное – на босую ногу. В такую сырость и слякоть – непозволительное легкомыслие, но не возвращаться же! Тем более оставалось уже только полдороги. В темноте он быстро оказался в нескольких лужах и совсем промок. Это остудило и его пыл, и желания. Он залавировал по тротуару между коварными плодами природных катаклизмов и сбавил скорость. Ненавязчиво дал о себе знать поддувавший под тонкий болоньевый плащик ветерок. Поначалу он, казалось, помогал, подгонял, а свернул Лаврентий в очередной переулок с основного пути и угодил в настоящую аэродинамическую трубу – стихия здесь бушевала, едва не сметая с ног, плащ его совсем запарусил, кудри рвало назад так, что, казалось, слетит и голова с плеч.

Вот чёрт! Ведьмы шабаш устроили, мелькнули шальные мысли. А там уж и Светку хоронить… Да закрутилась с её смертью их жизнь. Всех разметало, разъерошило! Вадим с Эдиком, кто бы мог подумать ещё вчера, в тюрьме парятся. Инку семью собаками не сыскать, сколько ни звонил он ей по телефону. Димыча только теперь к ночи и удалось услышать, а тот видеть его не пожелал, занят чем-то оказался! Интересно, чем? Не ногу ли опять подвернул? С него станется. К Мартынову тот относился настороженно, так и остался. А сам Лаврентий, атеист! марксист! И чёрт-те кто до мозга костей! К гадалке средневековой плакаться ходил, малограмотному недорослю сподобился! Один Поленов в стороне, про него ничего не известно, но Савелию Лаврентий даже звонить не стал, у того свои семейные дела, объявится сам, как про всё узнает…

Во дворе знакомого дома можно было спрятаться от злющего ветра. Лаврентий остановился перевести дух. Прозяб он основательно, особенно застыли мокрые ноги. Но не зря всё-таки он торопился, спешил. Вон дверь во втором подъезде хлопнула, и знакомая громоздкая фигура выкатилась во двор. Стоит, оглядывается, к темноте привыкает и бородой своей водит туда-сюда. Высматривает кого-то. Сейчас он, Лаврентий, как в молодости, подберётся к дружку сзади незаметно и гаркнет во всю глотку, будет знать, как занятым прикидываться!

Лаврентий сделал несколько шагов и остановился. Гардов явно кого-то дожидался. И уж, конечно, не его, Лаврушку. Что-то озадачило его в поведении приятеля, что-то насторожило; спроси сам себя Лаврушка, и не ответил бы, не сообразил; интуиция, неразгаданное учёными первобытное чувство животного, заставила его замереть, укрыться за деревом и дожидаться неведомо ещё чего, как охотника, спрятавшегося в кустах.

К Гардову мелькнула, подскочила какая-то тень. Лаврентий и не уловил сразу, как она явилась. Человек, мужчина низенький, скорее всего, дожидался Гардова, прятался тоже где-то здесь, за деревом.

«Откуда же он взялся? – гадал Лаврентий. – Теперь уж само собой вылазить мне из засады не стоит. Подумают оба, что слежу за ними. Шпионю…»

Гардов с незнакомым затоптались, заговорили оживлённо, ну прямо дружки неразлучные, вечность не виделись. Димыч на окна своей квартиры раза два показал, там ещё свет горел, видимо, приглашая подняться. Однако они развернулись от дома и зашагали со двора. Незнакомец настойчиво повёл Димыча за собой.

«Кто же это с ним? – ломал голову Лаврентий, узнавая в походке и крадущихся повадках знакомое, виденное совсем недавно. – Со мной встретиться из-за этого мужика не захотел! Тут Светка!.. Вадим с Эдиком по уши вляпались! А ему не до нас!»

Эти чувства обиды, непонимание происходящего, дикое зло, охватившие Лаврентия, сковали его ноги, сдавили крик вдогонку, чтобы остановить уходящего с незнакомцем приятеля.

– Вот тебе и друг, – шепнул ему в ухо сзади голос, и Варька, обхватив его руками, прижала к себе, едва не упавшего от неожиданности и испуга.

– Что! Кто! – вскрикнул он.

– Нужен ты ему!

– Как ты здесь? – прошептал он. – Напугала до смерти!

– Я ж тебе говорила! Променял он тебя.

– Чего ты опять! Глупая.

– Ну, конечно. Опять я дурнее всех. А друг-то твой вон, на «ушастого» тебя променял.

– На кого?

– На «ушастого»! Утром у нас был! Забыл уже? С ним тайны водит.

In leco delicti[59]

Калеандрову увезли, а Шаламов так и сидел на диване в кухне, словно всё ещё приходил в себя.

– Ну чего опечалился, Михалыч? – напомнил о себе Вихрасов. – Будем районников вызывать или обойдёмся?

– Тебе что, протокол не терпится составить? Так пиши. Я покурю, поморокую. Ты бабку опросил?

– Соседку-то?

– Ну.

– Ничего не слышала, не видела.

– А наверху?

– Глухо.

– В общем, как обычно?

– Угу.

– Какие будут предложения?

– Не соберусь пока.

– Вот и я. Сразила меня врачиха. Как она здесь оказалась? Кого не ждал, так её!

Шаламов вышел на балкон. Ночь опустилась на город. Пятиэтажка с квартирой Туманских пряталась в тупичке, здесь ни проспектов, ни клубов, ни магазинов и столбов с лампами, один, два и обчёлся. Темень уже обволокла всё вокруг. Вспомнил, как, переехав в город из сельского района, где работал следователем, он временно ютился с семьёй в доме родителей на окраине. Там было вольготнее, и в такое время ещё лаяли собаки, не устав за день, булгачилась живность во дворах, куры с петухом во главе шебуршились на насестах, а то и коровы мычали. Соседи часто угощали молоком, которое он любил. Здесь – мёртвая тишина, даже трамвайного грохота не слыхать.

Он докурил сигарету, хотел бросить вниз, но спохватился. Ёлы-палы! Он вышел в носках, ботинки-то ещё там, на пороге снял, когда обнаружил лежащую Калеандрову. Перед ним, у ног, на бетонном полу балкона была грязь! Он нагнулся, не веря своим глазам, и вспомнил, что, заходя сюда, в полоске света из комнаты он видел эту кучку и даже осторожно перешагнул её, чтобы не вляпаться, но в голове тогда не родилось никакой мысли… А ведь это же следы другого человека!

Он открыл дверь и прокричал в комнату:

– Константин! Когда дождь начался?

– Чего?

– Сегодня когда дождь пошёл? Я весь день в вытрезвиловке проторчал. Когда?

– А с чего это ты, Владимир Михайлович, про дождь-то? Кости заломило?

– Мне не до шуток. Иди сюда! – Он ткнул пальцем в комочки грязи, оставшиеся от чьей-то обуви, широко распахнул дверь, потом рукой указал наверх. – Там козырёк. С него не нападает.

– Вот оно что… – раскрыл рот Вихрасов. – Михалыч, эти ножки нам он оставил. Словно специально здесь стоял, чего-то дожидался. Вот и отпечатались.

– Она, он или оно, – не сводил глаз с отпечатков следов криминалист. – Сюда экспертов срочно. Закрепить и изъять. Может, размерчик нарисуется. Только я и сейчас вижу – неженская ножка. Мужичок здесь стоял.

Он потрогал аккуратно грязь, поласкал пальцами:

– Свежие. Ты вспомнил про дождь?

– Сразу после обеда и пошёл. Уточнить можно. Думается мне, в четвёртом часу. Да, минут тридцать четвёртого, я сидел, кумекал про наши дела с Семёнычем, а с улицы Андрей Смирнов прибежал. Весь мокрый. И поздравил нас с первым весенним дождичком.

– С весенним, значит?

– Угу. Поздравляю и я тебя. Вот и протянула нам удача руку.

– Его следы. Он врачиху грохнул.

– Неосторожно. Чего ему на балкон лезть? Светиться лишний раз.

– Это уж я не знаю. Может, вышел осмотреться, что приметив? Может, ещё что? Но только сходится всё. Я весь дрожу, Константин! Веришь – нет? Повезло ведь. Я и надежду потерял, когда врачиху на пороге увидел! В себя прийти до сих пор не могу! Стервец-то вон какой! Хитёр! Матёрый! Опередил меня! Я сюда, а он перед моим носом! И улизнул… Просчитался я… Как бревном ударило… Теперь уж, думаю, всё… Теперь не поймать… А он… лопухнулся, здесь наследил!

– Он её узрел, Калеандрову, когда в комнате шарил. – Вихрасов хлопнул себя по лбу. – Дождь-то лил сплошной. Я говорю, первый весенний, как из ведра. Вот он и выскочил на балкон, чтобы лучше её разглядеть. Не ждал в такой ливень… И не опасался. А она нарвалась на него.

– Похоже, так и было, – пробурчал Шаламов. – Ты беги к соседке-то, от которой звонил. Других не булгачь. Вызывай своих экспертов. Мы здесь покумекаем вместе, что далее делать. И заодно перевернём тут всё вверх дном. Если ему не удалось найти то, зачем он сюда припёрся и врачиху чуть не убил, нам обязательно отыскать следует. Хоть до утра рыться будем.

– Уже бегу, Михалыч.

Они перевернули весь дом, но больше, увы, не повезло. Вихрасов бегал к соседке несколько раз звонить в скорую помощь. Наконец, оттуда смогли ответить утвердительно – удар скользящим оказался, поэтому пострадавшая будет жить, но ни видеть её, ни говорить с ней в ближайшее время невозможно.

– А когда? – спросил капитан.

– И этому радуйтесь.

– Заговорит же она когда-нибудь?

– Одному Богу известно, – обнадёжили его.

Тем же он обрадовал и Шаламова, возвратившись.

– Слишком хорошо тоже плохо, – буркнул Шаламов и, уставший, уселся прямо на груду книг, которые он сложил в четыре стопки прямо на пол, где они и рассыпались под ним.

Вставать или двигаться криминалисту явно не хотелось.

– Здесь заночуем? – пошёл ставить чайник на кухню Вихрасов, экспертов и оперативников он проводил, они снова остались одни в квартире Туманских. – Думаю, не обидится хозяин.

– Ему ещё благодарить нас придётся, – хмыкнул Шаламов. – Если в «эко» нас не подведут с подошвами, Туманский точно одной ногой на свободе.

– А второй?

– А вторую я покель там подержу, подумаю.

– Это как же ему прикажешь в раскорячку-то? Жестокое у тебя сердце, Михалыч.

– Если б ты знал, капитан, какой я добрый, – откинулся навзничь на книжки криминалист. – Сейчас бы поспать минут шестьсот на каждый глаз, и я совсем бы, как Дед Мороз, подобрел.

– Сюда соизволишь, Михалыч, или подать? – крикнул с кухни капитан.

– Нет. Подо мной столько ума мирового! Недостоин на их головах чаёвничать. – Шаламов, пересилив себя, тяжко поднялся, затопал к Вихрасову. – Ты знаешь, Константин, кумекаю я, спешит здорово этот наш Некто.

– Кто-кто?

– Ну назовём его пока… – Шаламов задумался, почесал затылок, пододвинул к себе бокал с чаем. – Ты сколько мне сахара положил?

– Норму. Три куска.

– А заварки?

– Чифирь.

– Молодец. Кинь ещё два кусочка. – Шаламов подставил ближе к капитану бокал. – Назовём его Некто. Без имени, фамилии и лица. Некто. Ему как раз.

– С фамилией бы лучше, – посетовал Вихрасов.

– Ну ты бобёр, – осудил настырного капитана Шаламов, но без обиды. – Спешит наш Некто.

– С чего ты взял?

– Да уж не знаю, но, по всему, слишком торопится. И думаю я, если мы его с тобой, дорогой мой друг Константин, в этой спешке собачьей не опередим, тогда уже ничего нам сделать не удастся.

Шаламов с удовольствием отхлебнул чай и даже зажмурился от избытка чувств.

– Что же так?

– Да так вот. И тогда уж, боюсь, не споймать нам его никогда.

– Ты прямо за упокой, Михалыч, а начинал вроде ничего.

– Теперь ждать нам с тобой второго скелета. И в этот раз не промахнуться. Не опоздать.

– Какого ещё скелета? Михалыч, ты тех, мужиков в белых халатах, не зря отпустил?

– Здоров. Не волнуйся. Спать только хочу, с ног валюсь. Вторую ночь, считай, на ногах. Там ведьма летала в ванной, здесь её свекруху спасаю.

– Вот почему про скелеты-то заговорил?

– Игорушкин эту шутку выдал. А мне понравилась. Главное, в точку Петрович угодил. Мудрый всё-таки он у нас мужик. И ты знаешь, Константин вроде сидит на одном месте, ничего особенного не делает, а как выдаст! Это надо же! Скелет в шкафу! Красиво!

– Не видать бы их вовек, Михалыч!

– Не скажи. Я, вообще-то, их боюсь, но таких, про которых он сказал… Это другое дело.

– Бред сплошной.

– Ты мне ответь, Константин. Сколько их там было-то? Врачей… Что собрались…

Вихрасов не понимал, даже чашку свою отставил.

– Весёлая компания-то у Туманского? Шабаш тот?

– С ним самим?

– Ну да.

– Любовников двое – девка и бородач…

– Нет! – перебил нетерпеливо криминалист. – Бородач не любовник, он сам по себе. Любовник с фамилией особенной. Художник ещё такой был.

– Поленов.

– Вот-вот, «Дворики московские».

– Что?

– Ты не сбивай. Как глухой. Я про картину его.

– Еврей кудрявый и два задержанных.

– Получается пятеро? Что-то неправильно. Потерял кого-то.

– Разве? Двое сидят.

– С ними всё ясно. От них ждать нечего.

– Остаётся на воле четверо.

– Как же мы считали?

– Бородатого забыли.

– Вот. Бородатый. – Шаламов покачал головой. – Налей-ка мне ещё, Константин. Правильно говорят, под утро самый сон. Голова совсем не варит. Бородатый, серенький такой. Незаметный, как мышка. Вот он и ускользнул мимо нашего сознания.

– А может, он не мышка, и крыса та самая? Ты зачем их всех в кучу собрал, Михалыч? Чтобы легче?

– Всех бы их посадить на время. Легче было бы. Чую я.

– Да ты что, Михалыч! Всерьёз? Кто же санкцию даст! Игорушкин не поймёт.

– Нет. Я так. Шучу от дури. – Он сделал два больших глотка, и бокал снова опустел. – Напоил чаем. И всё же легче было бы. Думаю, враз прекратились бы эти эксцессы, как сегодня. Не прибил бы этот Некто врачиху.

– Думаешь, ещё?… Кого?

– Не думаю, но допускаю, – Шаламов посмотрел с сожалением на свой пустой бокал, поцокал языком, решил, что больше не осилит, и загрустил. – Не знаем мы с тобой, Константин, что этот урод Некто ищет. Представь себе, если и он, как мы, ничего здесь не нашёл… Куда он направится?

– К остальным, выходит.

– Вот. А их у нас?…

– Четверо ещё.

– Почему четверо?

– Ну как же?

– Пятеро!

– Пятеро?

– Ты Мартынова забыл?

– Но он же сидит?

– А квартира?

– Слишком всё мудрёно, Михалыч.

– Ты звони. Поднимай своих. Каждую хату надо под колпак взять. И этих, ваших топтунчиков, к каждому приставить. Не помешает. А то выпадет очередной. Из шкапчика-то.

Из дневника Ковшова Д.П

Мне почему-то вспомнился Акутагава, слывший великим знатоком психологии, а покончивший жизнь самоубийством в тридцать пять лет. Неувязка, вроде парадокс. Но, с другой стороны, если подумать про почитаемую им философию: вся вселенная – вечный сосуд беспредельного, в котором всё едино – цветы и горы, снег и огонь, живое и неживое, и, конечно, мы… Японец. Это у них, самураев:

Старый пруд!

Прыгнула лягушка.

Всплеск воды[60].

Не пытайтесь сразу понять, я тоже голову чуть не сломал. Такое только слушать можно под тёплое саке и у ласкового пламени костра. У них остров. Туман постоянно. Вокруг сырость и слякоть. Хочешь, не хочешь, они сидят у огня и сочиняют великую хокку[61]. А что? Очень даже ничего…

О том японце ещё говорили, будто провозгласил он: подлинные движения души раскрываются только через исключительное и неожиданное.

У нас немногое его переведено. Мне попадалась как-то книжка в дешёвом переплёте, вся истерзанная до дыр. С новеллами. Вот от одной из них я, по правде сказать, и очумел.

Там всё разворачивается вокруг убийства. Казалось бы, события вполне тривиальны, но, когда одни рассказывают сами, других допрашивают в суде, третьи каются на исповеди, а вместо четвёртого персонажа свидетельствует сам дух убитого, картина преступления, что называется, кругом идёт, мельтешит, не знаешь, кому верить. Здравый смысл подсказывает – занимай позицию духа; нечистая сила и тени не имеет, и лжи не подвластна. Но тогда совсем всё переворачивается с ног на голову… Кто убийца – не понять. А где истина?

Я к чему всё это.

Должен сказать, что случившееся на днях перевернуло всё моё сознание, представление о некоторых событиях, об отдельных людях вокруг меня, ну и, конечно, все мои планы. Вполне возможно, что в ближайшем будущем это отразится и на моей служебной карьере, а значит, и на моей судьбе. Не иначе как непредвиденными и чрезвычайными обстоятельствами это не назвать. Во всяком случае, со мной подобных эксцессов до настоящих дней не случалось.

Собственно, сейчас я ещё сам не в себе, пишу эти строки, не справившись с волнением, поэтому изъясняюсь недостаточно последовательно и понятно. А ведь, если подумать серьёзно, происшедшее я мог бы предвидеть и, наверное, должен был. Да, несомненно, должен был, но меня смутил и расслабил Зубров. Он, прощаясь, разнюнился совсем, что на него было не похоже, расплакался, зацепил своей историей мне душу, и я, как говорил мой лучший друг Аркадий, утратил бдительность. И вот пожинаю плоды…

А разве не лукавит человек, совершивший преступление, пусть он и раскаивается с виду и признаёт безоговорочно всё от и до? Ведь твердит, что открывает правду, но бессознательно он искажает истину, инстинктивно спасая, защищая себя, как каждый природный организм, умаляет свою роль в преступлении, обеляет, сводит на второй или третий план собственное участие, изображая события с выгодной ему стороны или рисуя их стихийными, случайными. И он в этой искусственно скомбинированной ситуации обязательно второстепенный персонаж, а то и зритель. И так каждый тянет покрывало улик, доказательств на себя. От этого истина приобретает двоякий смысл, даже становится тройственной, а в зависимости от действующих лиц – и многосторонней. А это, извините меня, полнейший абсурд!

Но каково настоящему преступнику?

Если ещё при этом грядёт тяжкая кара, словно дамоклов меч, – смертная казнь!

Задумаешься говорить правду или нет, хотя ты до этого и был со всех сторон кристально хрустальным.

Так и получается зеркало с искажённым отражением, в котором каждый персонаж вольно или невольно запечатлевает свой обман. Они, заплутавшись в паутине собственных ложных представлений об истине, сооружают загадочную голограмму преступления, которую гению разгадать тяжело, а каково тогда затюканному ежедневными происшествиями следователю или задыхающемуся от жалоб прокурору?… И у тех начинаются бессонные ночи и постоянные душевные терзания – его ли я арестовал? Его ли сделал для всех убийцей? А вдруг? А если ошибка? Тогда другой, настоящий, на свободе?…

Но меня занесло, и я отвлёкся. Похоже, спешу оправдаться до коллегии; будет лучше, если всё-таки по порядку, как говорит обычно наш судья Фёдор Санакаев, открывая процесс и предоставляя слово подсудимому…

Итак, я уже начинал потихоньку готовиться к коллегии, когда позвонил Яша Готляр и бодрым голосом успокоил, что Игорушкин, выслушав его, всё же заседания коллегии не отложил и остаётся грозен, но это больше напускное, так, для серьёзности. Известно, откуда ветер подул – настучал Хайса из райкома, его здорово заело, что я проигнорировал согласование с ним ареста члена райкома партии, а это хуже горячего утюга к одному обнажённому месту. Так что первый секретарь райкома партии агитирует своё высшее начальство насчёт свежей крови. Его, несомненно, поддерживает Боронин, поэтому давление на шефа с их стороны очевидно. Однако это пока то, что хочется им, а во что обернётся, неизвестно. Есть дружественные, так сказать, силы и на нашей стороне, поэтому общая обстановка благоприятствует, – заверил Яков и положил трубку.

Это обнадёживало, но не снимало напряга. Я знал, что такое коллегия под председательством прокурора области Игорушкина. Петрович такого грохота мог напустить, чего и сам потом в узком кругу смущался. Накатывает порой на него, объяснял Тешиев, и больше слов не находилось в его богатом лексиконе. А Николай Трофимович многое знает! Я пробовал опять гнуть своё, что устав партии изучил назубок поневоле, принцип партийного руководства учитываю, но ни в одном параграфе устава нет ничего о согласовании ареста подозреваемого в убийстве коммуниста с районной партийной организацией.

– С организацией, может, и не следует, а вот про первого секретаря райкома партии, между прочим, забывать прокурору не рекомендуется, – ненавязчиво напомнил мне китайскую мудрость заместитель прокурора области и затих в значительной паузе.

– Так что же это за правило такое? – с наивностью неискушённого спросил я у старшего товарища по оружию.

И он мне поведал коротенькую историю.

Рассматривали они с председателем областного суда уголовное дело о покушении на убийство судьи. Подсудимый – уголовник, во всём признался: обиделся, мол, на судью, который и его самого однажды упёк, а тут брата засудить собирается и, решив отомстить, явился на процесс с обрезом, а когда тот начал оглашать приговор, возьми и пальни в него со второго ряда. К счастью, жив остался судья, его легко ранило.

В первый день всех допросили, дело за приговором, оставили его на второй день. А дело рассматривалось в дальнем районе выездным заседанием. Поселили их, прокурора и председателя областного суда в одной затюканной гостинице. Вечерком вместе поужинали, вышли на скамейке посидеть перед сном. Тешиев с председателем, как бывает, советуется осторожненько, тактично: смертельную казнь, мол, просить для злодея нет смысла. Лёгкое ранение, покушение только, а не убийство, зачем, мол, о расстреле заикаться? Но ответа от председателя не услышал, только тот плечиками невразумительно пожал, не знаю, мол, наверное…

Утром сели в процесс, прокурору речь предоставляется, Тешиев встаёт и… долго ли коротко ли, в заключение, как советовались, обращается к суду: «прошу дать лишение свободы». Адвокат, понятное дело, расцвёл, поддержал; председатель ушёл на приговор, а Тешиев пустился лекцию народу читать про борьбу с преступностью, про вред алкоголизма, в общем, как обычно, развлекал аудиторию справедливостью советского закона. Ему даже поаплодировали в конце, Трофимыч, он мастак говорить, увлекает. А тут и суд вышел, председательствующий начал зачитывать: «Именем Российской Советской Федеративной Социалистической Республики…»

Прокурор рядом с судом стоит, он тоже к приговору руку и голову приложил, два дня почти сидели вместе… вот и до главного речь дошла, объявляет судья: «Приговорил…»

И объявил!

У прокурора глаза на лоб, он не знает, что с волосами делать, они тоже дыбом встали…

– Назначить подсудимому смертную казнь! – с эхом по омертвевшему залу прогремело.

И все ахнули, а у прокурора ноги подкосились, будто по нему этим расстрелом шарахнуло…

И меня впечатлила история, рассказанная мудрейшим Николаем Трофимовичем, но я наглости набрался и всё же заикнулся:

– Это вы к чему, Николай Трофимович? Знаю, скупы на воспоминания, так просто абы с кем да всуе не делитесь?

А он мне:

– Тебя на коллегию приглашают?

– Да.

– А Яков обещал, всё гладко будет?

– Вроде этого.

– Ну вот ты и мотай на ус…

После этих всех разговоров я мысли о рекогносцировке на местности забросил и зарылся в уголовное дело, не только перечитал его заново, выписки начал делать в блокнот, а признательные показания директора Зуброва просто законспектировал. И только я всё это прилежно завершить успел, распахивается дверь моего кабинета и без стука врывается Сашок, мой боевой следователь, с выпученными глазами. У меня даже ассоциативное мышление заработало: там Тешиев с осуждённым, тут Течулин, словно с потолка свалился!

– Данила Павлович! Позвонили из следственного изолятора, Зубров срочно просит о встрече! Желает сделать заявление!

– Ну? Кому?

– Вам!

– А ты?

– А меня видеть не хочет.

– Как это?

– Только вас!

– Что случилось? Заболел?

– Нет вроде.

– Жену я ему обещал… На свидание.

– Нет. Вряд ли. Тут другое…

– Ты что-то скрываешь от меня?

Течулин опустил голову ниже плеч.

– Ну чего ты, Александр? Чего молчишь? Беда какая?

– Хуже некуда… Я подозреваю, хочет изменить показания…

– Да нет. Пустое. Что ему их менять? Ты его со всех сторон доказательствами упаковал. Я только что дело прочёл…

– Отказывается он.

– Как?

– Не убивал, заявляет.

– Не убивал? Бред! А кто же?

– Она! Жена его!

Я как стоял, так и сел.

Недоразумение

В дверь стучали.

– Кто там? – Анна Константиновна в перепачканном переднике с такими же, в тесте, руками, высунулась из кухни. – Майя! Глянь!

– Мне некогда, мама.

– Боже мой! Звонок же есть! Кого бы это?

– Я занимаюсь.

– А я куда? С такими руками!

– Мама! Я только села!

– Прости меня, но если бы не твои пирожки!.. Ты же сама просила!..

– Мама! У меня Спенсер[62] на носу, в конце концов! – Майя судорожно хлопнула кучей бумаг, тетради, учебники, внушительная стопка книжек толстенных, рассыпавшись по столу, западали на пол, пугая её тяжёлым обиженным грохотом. – Я ничего не успеваю! – вскрикнула в отчаянии она. – Эта лекция! С ума сойду! Опять мне!

– А я что говорю? – донеслось из кухни. – Они на тебя сели верхом! Сегодня Спенсер, а завтра ещё кого-нибудь найдут.

– Никому нет дела! Ни холодно – ни жарко!

– Занимались бы в институте. На глазах. Может быть, проняло бы их.

– Ну что ты, мама!

– Там хотя бы есть место. Библиотека, в конце концов.

– Ну вот. Я ещё и вам мешаю.

– Условия.

– Там студенты, мама!

В дверь ломились.

– Боже мой! Не дом, а пожарная команда!

– Хорошо. Я сейчас. – Майя в сердцах швырнула фолиант Спенсера и заспешила к дверям.

На лестничной площадке сияли, сверкали глазками две перепуганные девчушки.

– Майя Николаевна, там дядя Вова!

– Кто? Что?

– Там, в сквере, дядя Володя! Его милиция забирает!

– Какой дядя? Что такое?

– Майя! – донеслось с кухни. – Кто там? Володя?

– Нет, нет! – крикнула она, спохватившись. – Это ко мне!

Выскочила на площадку и закрыла за собой дверь:

– Я ничего не пойму, девочки. Что случилось?

– Ваш дядя Володя сидел в скверике, а милиционеры его забирают.

– Боже! Как! Что он натворил?

– Посмотрите в окошко. Там, в скверике. У памятника. Он с ними ругается, – наперебой застрекотали они.

– Боже мой! – Она схватилась за голову, бросилась назад в квартиру, подбежала к окну.

Внизу, через дорогу, в безлюдном скверике у памятника два милиционера топтались у скамейки. На скамейке сидел, низко опустив голову, человек. Лица не было видно. Спина в тёмном пиджаке и больше ничего, ноги… но она узнала бы его среди сотни таких спин. Владимир! Он! Милиционеры неторопливо похаживали вокруг сидящего, что-то ему говорили или спрашивали, тот кивал головой, порой пытался размахивать длинными руками. Они подбирались к нему осторожно, дожидаясь своего момента, как бы подкрадываясь, чтобы схватить с двух сторон.

«Пьян! – обожгла её пугающая мысль. – Он пьян! На ногах не держится! Да как же он посмел! И в таком виде припёрся сюда! К ней! Под окна! А отец? Если увидит он! Боже мой! Что делать?»

– Майя! Что случилось? – послышался, словно в тумане, голос матери.

«И она сейчас увидит… Его! В таком виде! – гулко ударялось в голове. – Нет! Но что же делать? Какой позор! Как он посмел!..»

– Майя! Кто к нам пришёл? – Анна Константиновна стояла в дверях с озабоченным видом переминая кусок теста. – Меня?

– Нет, нет, – машинально ответила она чуть слышно, не поворачиваясь и не отходя от окна, как будто загораживая собой то, что там творилось.

– Не слышу! Что? Соседи?

– Это ко мне, – нашлась она наконец, ещё не придя в себя от увиденного. – Ко мне.

– Светлана Петровна?

Светлана Петровна, соседка этажом ниже, в прошлом сама преподаватель института, теперь пенсионерка, не раз выручала Майю книжками ещё со школьных лет, потом у них появились свои маленькие секреты от Анны Константиновны и Николая Петровича, но никто не обижался, девочка росла, а с подружками ей не везло.

– Светлана Петровна? – ещё раз поинтересовалась Анна Константиновна, успокаиваясь. – Что это ей приспичило…

– Мне надо выйти, мама. – Майя направилась к двери. – Я скоро.

– Только возьми ключ и прихлопни дверь. – Анна Константиновна скрылась на кухне. – Знаю я ваши «скоро». И не вздумай распивать там чаи. Аппетит испортишь.

– Да-да. Я только позвоню.

– А звонить-то к чему? Приглашай её к нам потом. На пирожки.

Решение о звонке возникло внезапно, словно что-то спасительное щёлкнуло в мозгу. – «Конечно, звонить! И только туда! Куда же ещё? Кто может помочь, кроме них!»

Она, лихорадочно вспоминая, накрутила засевшие в памяти цифры на диске телефона, гудки затянули тревожную песню, забегались, заторопились по проводу.

«Только бы взяли трубку! Только бы кто-нибудь ответил!» – бухало в голове.

– Я вас слушаю, – сказал мужчина на другом конце провода.

– Это Майя. Вы меня помните? – Она его узнала.

– Майя?

– Игорушкина.

– Кто?

– Вы меня не помните, Андрей Иванович?

– Здравствуйте! Вот радость-то! Какими судьбами!

– Здесь Володя, Андрей Иванович. С ним беда!

– Что? Что случилось?

– Я сама ничего не знаю. – Она закусила губу, чтобы не расплакаться.

– Успокойтесь. Что случилось?

– Я не знаю. Он в сквере. Там милиция. Его забирают.

– Что он натворил?

– Натворил? Не знаю. Он сидит на скамейке.

– В сквере?

– Возле нашего дома. И два милиционера.

– Спуститесь к ним! Поговорите, Майя Николаевна, я сейчас буду.

– Что мне делать?

– Разговаривайте с ними! Если что – назовите меня! Скажите, что еду. Следователь Косаревский. Я скоро!

Он повесил трубку. Она без сил привалилась к стене.

– Майя! Ты ещё здесь? – выглянула из кухни удивлённая мать.

– Иду, иду, – вспыхнула она и бросилась к двери.

Не помнила, как сбежала вниз, порхнула через дорогу, а потом на негнущихся прямых ногах вошла в сквер и подошла, себя не помня, к скамейке. Круглолицый сержант повернулся к ней, оглядел, хмыкнул и продолжал легонько приподнимать Свердлина за локоть правой руки, второй, худощавый и молодой, помогал ему сзади.

– Здравствуйте, – сказала она. – Простите…

– Здравствуйте, здравствуйте, – оставил своё занятие и развернулся к ней круглолицый. – Ваш?

Она кивнула.

– Чего же так-то? Продует. – Он покачал осуждающе головой и грустно улыбнулся. – Вот бабья доля-то.

Она только сейчас почувствовала, как задувает, прямо свирепствует ветер, и обхватила плечи руками; выбежала, не накинув ничего, как была, в кофточке без рукавов.

– Что же получается, гражданка? – Круглолицый хмыкнул снова. – А рядом кто?

– Кто? – ничего не понимала она.

– Вот. Муж в таком виде. А рядом?

– Что?

– Не что, а кто. Дети. – Он обвёл вокруг себя руками. – Общественное место. Хороший пример подаёт, папаша. – И спросил: – Свои-то есть?

– Кто?

– Нет, значит, своих детишек. Но будут. Всё равно нельзя. Закон. Забыли? Сколько их там, голубчиков. Знаете, сколько у нас их сидит?

– Простите…

– Тут живёте? – Он кивнул на дом.

– Ага, – съёжилась она и от ветра, и от его жёсткого взгляда.

– Знатный дом.

– Интеллигенты сплошь, – вставил худощавый.

– Начальство, – снова осуждающе покачал головой круглолицый.

– Простите, – сказала она, помня наказ Косаревского.

– Или забирайте его сейчас же, – круглолицый поднёс руку к фуражке, надвигая её на глаза, – или мы его с собой до полного, так сказать, человеческого облика.

– Я сейчас. Спасибо, – заторопилась она. – Сейчас подъедут.

– И смотрите за ним. Здесь народ. Центр города, знаете ли.

Они ушли. Она дождалась Косаревского, тот примчался на мотоцикле с коляской. Не говоря ни слова, она спряталась за деревом. Косаревский увёз его, посадив в люльку. Свердлин её так и не увидел.

Пастырь

Серебром отливала лишь люстра под потолком. Остальное в его кабинете тонуло в полумраке. Вообще, он не любил свет. Ещё работая в обкоме партии, он приобрёл эту странную привычку. Приучил секретаршу, та с утра, опережая его, осматривала всё помещение кабинета, тщательно проветривала, включала кондиционер на полную мощность и закрывала наглухо шторы на окнах.

Свет при надобности горел на столе. Яркий круг от настольной лампы. Во всей литературе, которую он проштудировал про историю этого учреждения, когда готовился к переходу, настоящие асы работали при таком освещении, чтобы луч света слепил глаза собеседнику или противнику. В прошлые времена предпочитали работать совсем по ночам. Было много врагов. Чтобы не пугать народ, чтобы народ не видел такого большого их количества днём. Теперь число врагов не уменьшилось, но они изменились. Их труднее было распознать, раскусить, изобличить. Но они вокруг. Затаились до времени. И ещё неизвестно, лучше ли, что запретили работать ночью после Его смерти.

Не сказать, что он на Него молился или уважал. Без Него нельзя. Это он знал точно. И не допускал споров на эту тему. Тот, кто спихнул Его, изгадил, затоптал ногами принародно, совершил худшее, нежели всё, что предписывают Ему плохого за всю Его жизнь. «Кукурузник»[63] убил не Его, он убил символ, идею и идеал. Народу необходим идеал, если режет слух, пусть будет – герой. Самое страшное для народа – развенчание героя. За этим пропасть, и не только в нравственном падении, а прежде всего в истории народа. А народ не простит. «Кукурузник» – крестьянский мужлан, неуч, не признававший ни науки, ни культуры, ни искусства, далёк был от интеллигентности и высших положений философии. Обо всём судил со своей колокольни, схватив власть, упавшую ему случайно в руки, не смог придумать ничего, кроме самого худшего: начал обливать дерьмом предшественника, чтобы возвеличить свою роль. На подобное способна лишь подлая мразь, личность, ничего не создавшая сама, всё время ползающая, как крыса, в тени вождя, а когда тот споткнулся от подставленной ножки, упал и не в силах был подняться, обложил его со всех сторон дерьмом. Но на чужих костях собственного имени не воздвигнуть, «кукурузник» не знал ни Платона, ни Макиавелли. Куда ему до европейской древности, он своего Ивана Грозного не знал и не чтил. Он – быдло. И плохо кончил, чуть не скатившись до низкого предательства. А любому государству нужен кулак, лидер – народу и толпе – пастырь. Чтобы вести за собой.

В пятьдесят шестом «кукурузник» покусился на незыблемые эти принципы, зашатался трон; недолго он плясал на Его костях, нашлись трезвые и умные головы, интеллектуалы и духом, и сердцем, настоящие культурные люди. Они-то и подняли выпавшее знамя. Повеяло родным, знакомым, привычным. Не сразу, конечно, удастся навести порядок в стране, нельзя сразу жёсткими мерами пугать толпу, особенно этих оголтелых отщепенцев, диссидентов, вшивых демократов, повылазивших из всех кухонных щелей, где они раньше шептались, прятались. Но постепенно узду, ярмо на них накинут, заткнут им поганые глотки. Не сказать, чтобы он сам был сторонником жёстких мер, если прикинуть, он больше склонялся к умеренным. Его взбудоражил и восхитил Юрий Владимирович с первых же дней, как возглавил учреждение. Талантлив был его ход, когда в шестьдесят седьмом году он ошарашил беспечное ЦК историческим донесением об антиобщественных выступлениях фрондирующей молодёжи[64]. Там, в легкомысленном гнезде наверху, впервые всерьёз задумались о том, что породил «кукурузник», что зреет помимо его помыслов гнилая зараза внутри общества. «Поганые зародыши инакомыслия», – так для себя самого окрестил он это явление. Андропов едва не запоздал, по стране уже запестрели листовки и призывы антисоветчиков, именуемые «хрониками»[65]! Вот что значит не знать высшей науки управления государством, наплевать на философию древних мудрецов. Брошенное в жаждущую почву зерно моментально даёт ростки, а почва была и при Нём, но Он её уничтожал немилосердно и не мудрствуя лукаво. Метод «нет человека – нет проблемы» не так плох, а в современных условиях просто незаменим, только следует знать, как им умело пользоваться. Теперь взялись оттачивать это искусство. Не опоздать бы.

В Москве, при назначении, Веневицианова водили по разным кабинетам, но заглянул ему в глаза так, что его проняло, лишь один человек. Это был Юрий Владимирович. И он благодарен судьбе, что они встретились. То, что Андропов успел ему сказать, и что удалось, он полагает, ему понять, заставило его провести потом не одну бессонную ночь над размышлениями. Он ожил, когда вник. Его идеи совпали с тем, что он понял. Такие люди, как он, нужны Андропову и государству, а вместе они ещё попробуют вдохнуть жизнь в затухающее пламя костра, пылавшего когда-то у ног Их идеала.

– Пятое управление, которое мы создали, – это пятая колонна, – сверля его пронзительными зрачками глаз сквозь тонкие линзы очков в золотой оправе, говорил Председатель.

Тонкие губы его, казалось, сжались в презрительной, жестокой улыбке, которую он адресовал всем своим нынешним и будущим противникам.

– Всем остриём этого уникального тонкого инструмента мы врежемся в опухоль, именуемую инакомыслием, и вскроем в назидание всему миру опасный и вредный гнойник. Мы уничтожим этих двуличных клоунов и пиитов, рядящихся под голоса народа, мы изобличим их в западном подражательстве и покажем подлинную их антинародную сущность. Ваша задача в области быстро создать такой безжалостный, неотразимо несущий кару нож. Нам не всё можно. Запомните несколько «нельзя», которые сейчас я вам назову. И главное из них – нельзя перегибать палку. К сталинизму возврата нет.

Тогда его покоробило невольно от этих слов и, видимо, отразилось на лице. Андропов мгновенно заметил, пристально поизучал его лицо и жёстко повторил:

– Я назвал его имя. Да. Нам не по пути с усатым. Методы его не так уж были и плохи. Но то было его время. Он не боялся открыто уничтожать врагов. И даже не гнушался устраивать показательные судебные процессы: Бухарин и Пятаков, Зиновьев и Каменев. Они враги, но что он выиграл? Заработал чёрное имя палача в мировой истории. Ему не отмыться никогда. Придёт время, поверьте мне, и его имя будут проклинать вместе с Адольфом Гитлером.

– Что! – Он дёрнулся и едва не вскочил на ноги от возмущения, такого оскорбления он не простил бы и самому Председателю.

– Спокойствие, Павел Сергеевич, – остановил тот его властным жестом руки, сверкнув золотой оправой, презрительная улыбка появилась на его губах. – Это будет. Они уже вошли в историю вместе. И теперь рядом будут навсегда, потому что их детище – фашизм. А этого человечество не простит никогда и никому. Ни на Западе, ни на Востоке, ни у нас. Догадываетесь, какая разница?

Не дождавшись от него, ошалевшего, никакого ответа, ответил сам:

– Это преступление против естественной сущности человека, самой его природы, которой суждено быть вечно. Фашиствующие и капитализм, и социализм – не противники. Они единомышленники.

Они помолчали.

– Нам не нужды человеконенавистнические афиши. Мы должны научиться убирать своих врагов бесследно, бесшумно и беспощадно. После них – чистое поле. Их судьба – пропасть без имени и возврата, кануть в бездну, в пропасть вечности без славы и памяти. Человек был и исчез.

Председатель положил белую свою руку на крышку стола. Она хорошо смотрелась на полированной поверхности. Бледные бескровные тонкие пальцы интеллигента сжались, притиснулись друг к другу до синевы и в миг распластались поодиночке. В руке ничего не было.

– Пустое место. Ни запаха, ни следа, – медленно повторил Председатель, не сводя с него глаз и поднёс пальцы к лицу.

– Они чисты были для всех и должны оставаться чистыми. Это принцип нашей деятельности. Вы – на местах должны это обеспечить. Я возлагаю по этому поводу большую ответственность на вас, Павел Сергеевич.

И Председатель подал ему свою руку с цепкими крепкими пальцами, пожатие которых он долго помнил.

Дом с привидениями

Лавр с Варькой едва поспевали за торопившейся парочкой. Те, словно сговорившиеся старые друзья, неслись стремительно по улицам, сворачивая в переулки, огибая многоэтажки и ныряя в подворотни старых, сохранившихся ещё с дореволюционных времён дворов и лачуг, перебегали дороги, не обращая особого внимания на движущийся транспорт и не задерживаясь по пустякам, по-видимому, дорожа временем. Несомненно, маршрут был им знаком, потому как они находили быстрые решения, выбираясь из встречавшихся на пути тупиков и дворовых заморочек, они следовали известным обоим направлением.

Преследователям приходилось туго.

Мало того, что они постоянно испытывали боязнь быть замеченными за каждым поворотом и зигзагами улиц, им грозила опасность отстать и потерять из виду Димыча и Ушастого, кроме этого и Лаврентий, и Варвара страдали от физических неудобств, причиняемых отсутствием обуви. Варька, впопыхах оказавшаяся в босоножках, постоянно попадала в бесконечные, словно специально разлитые только для неё лужи, тонула в жидкой дворовой грязи, отчего приходила в отчаяние сама и задерживала рвущегося вперёд Лаврентия; тот, хотя и не подавал вида, но давно уже крепился из последних сил, мучаясь в промокших насквозь домашних тапочках. На своё несчастье, он, вскоре вляпавшись в густую жижу очередного двора и кое-как выбравшись из неё на асфальт, с горечью обнаружил пропажу одной тапки, в сердцах запустил в ночь другую, оказавшись, таким образом, совсем босиком. Вид его был нелепым, плачевным, если не сказать жалким, но Лаврентий терпел, стиснув зубы.

Парочка же не испытывала никаких проблем и напастей, выпавших на долю доморощенных сыщиков, и целенаправленно продолжала спринтерское продвижение.

Первой не выдержала Варвара. Когда убегавшие задержались во дворе старого трёхэтажного мрачного дома с немногочисленными окнами, из которых, впрочем, ни одно не светилось, и остановились, тихо переговариваясь, у видавшего виды перекосившегося подъезда, она, истерзанная этим сумасшедшим пробегом, упала на подвернувшуюся деревянную скамейку, почти вросшую в землю, и затихла, сложив ручки на груди.

– Что? Совсем плохо? – склонился над ней Лаврентий, не спуская глаз с парочки, готовой в дюбой момент сорваться с места и исчезнуть.

– Умираю, – выдохнула Варька, – ног не чую.

– Стоят, советуются, – зло прошептал Лаврентий. – Чем их привлёк этот дом? Я и не был здесь никогда. Глухой район какой-то. Ни света, ни людей.

– Здесь кладбище недалеко, – так же шёпотом ответила Варька. – Я маму хоронила. Тут рядышком. На улицу за угол, а там через шоссе.

– Нашли пристанище.

– Я боюсь, Лавруш, – задрожала Варька. – Ты меня не бросай, пожалуйста. Я от страха умру.

– Глупая женщина! – только и мог выговорить Лавр, тоже без сил падая рядом, отчего скамейка, жалуясь, тяжело заскрипела и чудом не развалилась.

– Тише ты! – прижалась к нему Варька. – Сломаешь.

Лаврентий и сам, испугавшись шума, вскочил на ноги, уставился на будто кого-то поджидавшую парочку у подъезда.

– Им не до нас, – успокоил он Варьку, увидев, как Димыч и Ушастый направились всё же в подъезд. – Похоже, они добрались до места.

Варвару это не интересовало, она уже не обращала на него никакого внимания, разглядывая остатки босоножек.

– И это мои любимые! – Варька вытянула ноги, готовая зарыдать.

– Тихо! – прикрыл он её рот рукой.

– Кому мы нужны! – вырвалась она. – Им на нас наплевать! Заодно и на все твои дурацкие подозрения. Они, может быть, к своим девушкам спешили сюда. А ты, сам бездушный истукан, так и до других тебе дела нет. Что мы пёрлись сюда? Моя обувь!.. Что с ней стало?

– В полночь! Хороши любовнички! – Лавр ехидно улыбнулся через силу.

Его тоже мучили собственные босые ноги, но теперь к этим мучениям прибавились и угрызения совести, посеянные только что его подружкой; он всем своим бескорыстным сердцем верил в своего верного друга Димыча, но тот, соврав, посеял в его душе сомнения, которые заставили его выскочить из дома, а потом устроить эту гнусную слежку; теперь же от Варькиных стенаний и упрёков ему совсем стало тошно, он почувствовал себя не в своей тарелке, в роли паршивого соглядатая.

– Тебе никогда не понять! – в сердцах добивала его Варька. – Холодное сердце не способно на большие чувства.

– А я вот действительно пойду к ним сейчас и спрошу! – решительно рванулся Лавр к подъезду. – В конце концов, пусть Димыч мне прямо объяснит, что он здесь делает?

– Стой! – схватила его Варька.

– Отпусти! Я имею на это полное право! Друг он мне или кто?

– Подожди.

– Нечего мне ждать! Чего это он с Ушастым шашни завёл? Ему, конечно, известно, откуда тот. Что он тут с ним делает?

– Стой, тебе говорят! Подумай! – Варвара вскочила, заглянула ему в глаза. – Ты не боишься, что то же самое он может спросить у тебя? Как, например, ты здесь оказался?

Лаврентий обмяк.

– Нет уж, Лаврик, сиди пока. Успокойся.

– Оставь! – вывернулся он от неё. – Я погляжу всё-таки, куда это они направились. Улицу запомнить, номер дома, чтобы потом, если что, узнать.

– Зачем тебе, боже мой! – Варвара упала опять на лавочку. – Бедные мои босоножки!

Между тем, пока они переругивались, парочка исчезла в подъезде. Через минуту Лаврентий осторожно приблизился и заглянул внутрь. Темнота была кромешная, лишь где-то вверху мелькал лучик тусклого света. «Похоже, пользуются фонариком, – следил он, – поднимаются по лестничной клетке уже на самый последний этаж». Чтобы лучше рассмотреть движение светлого пятна, он сделал шаг в чёрную утробу подъезда. На него дохнуло гнилостным подвальным запахом. «Здесь, наверное, крысы! – сжался он от омерзения и противной тошноты. – Кладбищенские! Они и тут промышляют! Мало им там корма!» У него закружилась голова. Нет! Дальше он не ходок! К тому же громко, даже сердце оборвалось, заскрипели рассохшиеся деревянные ступеньки под его ногами. Он выскочил из подъезда, вдохнул свежего мокрого воздуха, как живительной спасительной влаги напился, оглядел двор. Варвара сжалась на скамейке в гордом одиночестве. Лаврентий, набрав воздуха побольше, сунулся опять в подъезд. Наверху, видимо, дошли до места, остановились, завозились у двери.

«Сейчас звонить будут или стучать», – дожидался Лаврентий с нетерпением, он почувствовал озноб, ноги задубели от холода.

На асфальте и даже по лужам идти было теплее, чем здесь, в мрачном чёрном подъезде, не грело даже сухое дерево под ногами. Казалось, всё умерло, а неживое, известное дело, не способно согревать.

Ни звонка, ни стука, однако, не последовало, лишь лёгкий шум и протяжный скрип открываемой двери.

«Что за чертовщина? – совсем затревожился Лавр. – Выходит, они пришли в дом, где нет никого? Зачем? На ночь глядя сюда тащиться! Что происходит?»

Он, поначалу стоя у подъезда, машинально обратил внимание на то, что в течение достаточно продолжительного времени, ни один человек не прошёл, не мелькнул поблизости, не пробежала, не залаяла собака, не прошмыгнула блудливая кошка. В таких старых деревянных домах, давно тоскующих по сносу, бродячие кошки и собаки только и находят себе пристанище, здесь они царствуют и блаженствуют днями, отдыхая от машин уличных, шума и гама, а ночью выходят в поисках развлечений и пищи. А здесь будто всё вымерло.

«Не хватает только встречи с привидением, – пугливо подтрунил над собой Лавр. – А что? Кладбище рядом, заброшенный дом без света и жильцов… Кто-то в нём должен водиться? Самое место для нечистой силы…»

Завершив стенания тяжким скрипом, дверь наверху затворилась. Лаврентий выскочил наружу. Варвара, отдохнув немного и придя в себя от впечатлений, встретила его с улыбкой.

– Удостоверился? – спросила она.

– Как сказать, – присел он рядом.

– А наверху свет зажгли. Видел окошко?

Он задрал голову. Действительно, угловое окно слегка осветилось за глухой драпировкой.

– Ждать будешь?

– И не знаю.

– А если они до утра? – вся в своих домыслах тревожно побеспокоилась она.

– Не ворвусь же я к ним в квартиру! – брякнул он первое, что пришло на ум.

– Нет. Я до утра здесь не останусь. Побежала за тобой сдуру. С меня хватит. Ты как хочешь. Дожидайся своих дружков-бабников, а мне начхать.

– Иди. – Что он мог ещё сказать…

– Я замёрзла. – Варька прижалась к нему, обхватила руками, ей уже было наплевать на испорченные босоножки. – Пойдём, Лавруш. Ну их ко всем чертям, бабников этих! У нас своя любовь.

– Ну, какая всё-таки ты дура, Варьк, – оттолкнул он её. – Я бежал за ними, чтобы это узнать? Бабами их интересовался?

– А то чё ж? – беззаботно опять обняла она его.

– Да-а-а. – Он затих в её объятиях, не противясь больше. – Тебя, Варвара, не переделать.

– Да, я дура, – не обиделась она. – Расскажи тогда сам. Только холодно здесь. Пойдём домой. Там и расскажешь всё.

– Нет, – попытался он выскользнуть из кольца её рук. – Я никуда отсюда не уйду, пока они не появятся.

– Это почему же?

– Так надо.

– Ну вот что, если тебе наплевать на меня, то подумай хотя бы о своём здоровье.

– А в чём дело?

– Ты босиком! Где твои «домашки»? Боже мой! – Варька всплеснула руками, она только теперь обратила внимание, что на его ногах, кроме комьев спёкшейся грязи, ничего не было. – Ты простынешь! Завтра – прямиком в больницу! При твоём здоровье!.. Домой! И только домой!

– Ничего не случится, – попытался вразумить он её, но совладать с разбушевавшейся не на шутку, измученной, с издёрганными нервами женщиной ему оказалось не по силам.

Шум мог привлечь людей с улицы. Варвара, разойдясь, выступала уже в своём амплуа.

– Хорошо, хорошо, – обнял он её. – Сейчас я что-нибудь придумаю. Успокойся.

Но что он мог сделать? Ничего путного в голову не шло. Крутились рваными эпизодами тревожные мысли. И все вокруг Светкиной внезапной смерти, вокруг Вадима и Эдика, уже мучившихся безвинно за решёткой!..

– Хочешь, я останусь здесь, если тебе так важно их дождаться? – сжала она его холодные руки своими горячими. – А ты беги обуйся. Они выйдут – я их попрошу задержаться до тебя.

Он недоумевающе уставился на неё.

– Беги! Ты успеешь.

Он молчал, не находя нужных слов, чтобы объяснить.

– Ты успеешь вернуться. Они только вошли. Не затем же они сюда пёрлись, чуть ли не на самый край города, чтобы через десять минут умчаться назад?

«Неужели она ничего не поняла? – обожгла его опять гневная мысль, он даже задохнулся от негодования. – Ушастый и Димыч! Почему они оказались вместе в то время, когда нелепо, совершенно неизвестно, почему погибла Светка? Когда неразлучные друзья, Вадим и Эдик, вдруг в кровь разодрались и теперь в тюрьме, а Димыч носится с Ушастым по городу!..»

Лаврентия вдруг осенило. Словно молния пронзила его воспалённый мозг, мечущийся в поисках ответа на все эти вопросы. Он вспомнил, где видел раньше этого Ушастого. Как же! Как он прежде его не узнал, ещё при первой встрече? Когда тот припёрся к нему в квартиру с ужимками, странными намёками и повадками крысы, разыскивающей сыр? Он и запомнил-то его лишь благодаря этим манерам и огромным ушам, как будто живущим от его головы сами по себе. Удивительные уши! Просто поразительные! Уши, способные жить самостоятельно. Сколько они, наверное, слышали!..

Ушастый Ваня учился с ними в институте одно время, старше был на два курса. Его все кликали Ваньком. Но Ванёк, хотя и был в то время таким же, как сейчас, маленьким и ушастым, он уже тогда славился шустрым характером и везде поспевал быстрее всех, как мышь. Он и запомнился этим – быстрее всех подметил Светку, первую красавицу курса, а, впрочем, и всего института, и тут же подрулил к ней. Но на неё уже положил глаз Эдик Мартынов, потом Вадик, верный друг, Ушастому наладил лыжи, навсегда его отучив заглядываться на девочек младших курсов; обошлось без бокса, хватило словесного внушения. И про Ушастого они все забыли. Тот, кстати, через два года, завершив науку, пропал совсем с их горизонта. И вот возник, объявившись в другом качестве. Теперь и бокс ему не помеха. Но Светки нет!.. А он появляется опять… и как раз по этому поводу… Ведь именно он принёс страшную весть о смерти Светки!..

– Лаврушка! – толкнула его в бок Варька. – Лаврушка! Что с тобой? Очнись! Ты спишь!

– Что? – действительно, словно со сна, очнулся он от воспоминаний. – Что случилось?

– Свет погас! Смотри! – Варька замахала рукой на окно верхнего этажа.

Мрачный дом снова почернел и погрузился в прежний свой сон.

– Давай уйдём отсюда, – потащил он за собой Варьку со скамейки.

– Куда? – не сразу поняла она, упираясь, – Ты же хотел встретиться?

– Пойдём, пойдём! Быстрей, – увлёк он её к углу дома и прячась за ближайшее дерево.

– У нас будет время пообщаться. Пока поглядим. Ты любишь сюрпризы?

– С чего это ты?

– Полночный сюрприз, – ухмыльнулся Лаврентий. – Сейчас мы их напугаем.

Из подъезда вышел Димыч. Его Лавр узнал сразу. Днём или ночью, в толпе или нарядившись, как клоун в цирке, тот промелькнуть неузнаваемым не мог. Борода выдавала верного дружка.

– Не спеши, – шепнул в ухо Варьке Лаврентий, та готова была уже выскочить из засады.

– Всех ждёшь? – прыснула она.

– Не время.

Гардов между тем постоял, прислушался, поглазел по сторонам, сунул руки в карманы и заторопился по дороге, больше не поднимая головы, никого не дожидаясь.

– Эй! – почти крикнул ему вслед Лаврентий, но крик замер в горле, так и не огласив двор, а сам Лаврентий застыл, как каменный, не веря своим глазам.

Из подъезда выскочила, прямо выпрыгнула, как это она одна могла делать, Инка Забурунова! Она так же поплясала, покружилась на одном месте, словно выполняя заученную команду, оглянулась по сторонам, хлопнула себя ладошками по бёдрам, обтянутым дырявыми джинсами, и бодро поскакала со двора в противоположную от Димыча сторону. Когда она шмыганула мимо их дерева и скрылась за углом, Варька живо ткнула его в бок локтем, повела носом и не стерпела:

– А я что говорила? «Пани Валевска»![66] Учись, доктор!

Только полное отупение спасло Лаврентия от непоправимого – он готов уже было броситься за Забуруновой, но из подъезда неторопливо вышел Ушастый. Он постоял, походил, задумчиво поглядывая на тёмное окно дома, достал сигареты и присел на скрипнувшую под ним скамейку.

Лаврентий зажал Варьке рот и тихо увлёк её за собой, прочь от загадочного дома.

Из дневника Ковшова Д.П

В таких случаях хочется сказать что-то яркое и многозначительное. Обычно, если от души и от сердца, то что-то вроде: «Ну вот, пожалуйста… твою мать!» – вставив наиболее подходящее слово… А получается глупо и невразумительно. Я не исключение. Как ни прыгай через дерьмо, которым тебя со всех сторон обложили, хоть будь ты о трёх ногах, обязательно вляпаешься.

Теперь ломаю голову, что лучше? То, что залетел в самом начале и судьба оставила время исправить ошибку или уже не выбраться?… Кажется, время есть, тем более если рассуждать могу и не суечусь. Поэтому первое, что сделал, как учил ныне покойный славный следак Денисов, попробовал отсудить пылающий мозг.

Разложим всё по полочкам… Хотя и взволновал меня всполошившийся Течулин, взвинтил, что называется, нервы, я не помчался сломя голову в «белый лебедь». Это уже верный ход. Потому что не к лицу прокурору района по каждому поводу в тюрьму бегать, да ещё когда только что арестованный пальчиком поманил. Я его туда не уговаривал, не загонял. Сам залез.

Второе. Если с его стороны самооговор, как Александр кричал, выпучив глаза, его никто на это не подговаривал. Мы с ним беседовали за милую душу, слово, так сказать, за слово, я-то вообще, по правде сказать, любитель в таких случаях в большого слушателя превращаться. История трагическая, довольно жизненная, в некотором роде для мужского пола поучительная, как здесь не заслушаешься. К тому же очень чувствительная, можно отметить, романтичная: единственный верный друг, с которым всю жизнь рука об руку да которого всё время тащил за собой, человеком сделал, а он тебе и нагадил в самую что ни на есть шляпу. Трогает? Ну как же! Очень даже впечатляет.

Третье. Зубров – человек от сохи, на земле вырос; ордена, грамоты, почёт и блеск – это всё мишура, это побочное, второстепенное; он на земле у себя дома, его судьба ласкает, всё привык делать один раз, потом не переделывать: учился, служил, «нюхал демократию в составе ограниченного контингента войск, которые на танках в Праге спесь некоторым сбивали» – это его слова в его же откровениях, я за язык не тащил. Женился по любви и «Настёне» своей, как он её именовал, наклепал троих, один другого меньше. У него, как в сказке, – загадал желание, оно и исполняется. Так всю жизнь и везло. Этот везунчик со своими чудными лошадьми в Европу ездил, найдите такого в области! Нет. Он врать не умеет, его научить не успели, да ему незачем учиться было, я же отмечал его удивительное качество – ему судьба везде орлом монету показывала. Он членом райкома, не думая о выгоде, стал. Куда уж тут!

Выходит, он и милиционерам повинную сам написал, и следователю Течулину сказал на первом допросе, а мне в задушевной беседе чистую матку-правду. Излил, так сказать, душу, как есть.

Сомневаться в его откровенном признании нет повода.

Весь его рассказ вписывается в обстоятельства убийства, которые следователь, помимо его признаний, установил другими показаниями очевидцев: жены, соседей, детишек малых, сбежавшегося со всего острова народа. Зачем им оговаривать своего любимого директора, который всё для них, всё ради них, всё только им… Как клушка с птенчиками. Они на острове не жили, а катались, как сыр в масле. Там и заработок, туда рыбкооп с райпотребсоюзом и автолавки с лучшим товаром к празднику торопятся, как правительство в Москву!.. Врагов у него отродясь не бывало. Один только, которого он сам, Зубров, и пригрел, как змеюку на своей груди. Но это не враг. Это совсем другое дело. А он, добрый мужик Зубров, не знал и не слышал про восточную пословицу ничего. Да он и книжки-то если читал, только те, которые для работы нужны были… А пословица, если бы знал, возможно, и пригодилась. На Востоке говорят искушённые люди: «Смертельно жалит змея, согретая на груди!» Эх, Зубров, Зубров, наивная душа…

Рассуждаем дальше.

Раз директор Зубров не такой железный, как с виду кажется, значит, есть ключик к дверце его души. А уж ключик подобрать да в душу влезть, да с сапогами по чистой и нетронутой, как некоторые любят восклицать, по той девственной, сапожищами!..

Всё враз и отпечатается.

Вот с такой девственной, неискушённой душой и попал в тюрьму Иван Григорьевич Зубров.

Не верьте, друзья и недруги мои, не верьте блатным, что есть люди, пусть битые и перебитые, в наколках до пят и ни слова, кроме фени не ботающие, рецидивисты или авторитеты заслуженные, которым тюрьма – это дом родной. Говорят, это только с горькой иронией и с большой обидой на свою пропащую жизнь. Тюрьма – это… тюрьма. Никаких правил там нет, как нет и человеческого обличия, а уж о благородстве надобно забыть, лишь только переступил порог. Не зря и поговорки они придумывают типа «приходя – всё забудь, уходя – не прощайся». Там жизнь закручена совсем другими принципами. Человеческое заканчивается, а мразью несчастный становится с первой минуты, как попал за те стены и привели его для тщательного обыска, потому как из человека бедолага превращается даже не в животное, а в голое, в самом непосредственном смысле этого слова, животное и голый объект, пока его не препарируют, как лягушку под стеклом увеличительным, ни разгладят, ни выпотрошат душу и снова оденут.

Я никогда не забуду, как старший следак, учитель мой первый, Денисов, ещё студентом водил меня в «белый лебедь». Как романтично звучит: «Белый лебедь»… Ведь придумал кто-то от великой тоски по свободной белой птице, летящей в тёплые края, назвать так мрачный страшный застенок, где большим счастьем считается одно – быстрее забыть, что ты человек и что есть необычайное чудо на земле – свобода! Иначе с тоски подохнешь.

Там быстро ломают таких свободных орлов, как Зубров. Такие девственники хрустят, словно бублики, на клыках истосковавшихся до злодейских забав блатных. Вот и зажевали бедного Зуброва. Не продержался он и дня. А когда взмолился и душой, и телом, та же братва научила, как выбраться; и первое условие – ничего не признавать и косить. Врать, что сможешь, пусть у следователя голова гудит, а косить под что попало: под несчастную жертву, под больного и немощного, под психа. Ну что я буду рассказывать, кому это интересно…

Я, когда ещё студентом был, выскочил из этого «лебедя», будь он проклят! Я надышаться воздухом не мог! Забыл, что рядом машины гудят, бензин, грязь на улицах и прочее… Слаще не было ничего! А ведь всё бесплатно… задаром и просто так… На, человек, дыши! Это я тогда, бедный студент, подумал.

И сейчас так думаю, в «лебеде» этом стараюсь не бывать. И ещё одно место обхожу, ну с этим мы с моим приятелем Шаламовым солидарны…

Поломав с полчаса таким образом свою многострадальную голову, я не стал опережать события и велел следователю Течулину этапировать убийцу Зуброва для душевного собеседования в прокурорский кабинет, где он каялся, клялся и божился до того, как туда попасть. А для встречи ему, чтобы вновь память не отшибло, привезти ко мне его неверную жену Настёну или по паспорту Анастасию свет Семёновну Зуброву, в девичестве Весёлкину. Вот фамилией родители наградили, совсем невпопад с этой историей!

Мелодия, не греющая душу

Она ждала его звонка. Ждала со злым нетерпением, с нервным, не отпускающим даже на миг возбуждением, как дожидаются большого скандала, драки или беспощадного побоища. Даже ей самой становилось страшно, как она его ненавидела!

Им надо встретиться. Один раз! Единственный! И последний. Окончательный! Чтобы расставить наконец все точки. Объясниться.

Объясниться и расстаться навсегда. Довольно! Помотал он ей нервы. Её терпению пришёл конец. Она ему всё выскажет! Она ему всё выдаст! Пусть знает!..

Она ждала звонка.

И он позвонил.

Она слушала его молча, стиснув зубы, чтобы не вспыхнуть, не закричать, не перебить, не выдать себя. Пальцы сцепились на трубке, белели, стыли.

Да, конечно, она согласна с ним…

Да, им следует встретиться, поговорить, объясниться.

В ресторане? А почему нет? Она согласна. Пусть будет встреча в ресторане.

Он ждёт её в восемь? Хороший час. Она будет в восемь. Успеет? А почему нет?

Она положила трубку. Голова пылала.

Что же он сказал?… В восемь? Это же сегодня! Что надеть? А-а-а, на всё наплевать! Пойдёт так, как есть! Зачем рядиться? Перед кем? Перед ним! Который её едва не опозорил. Всё к чертям! Как будет, так и будет!..

Она подняла глаза и отпрянула от зеркала, висевшего над телефонным столиком. На неё взирало взбешённое чудище с запавшими в чёрных подглазьях очами. Это она? И такой она перед ним предстанет? Чтобы он наслаждался её позором! Она – брошенная и страдающая! Ох, ох, ох! Многого он ждёт!

Нет! Не выйдет. Она должна его сразить. Чтобы он понял, кого потерял! Что разрушил!

Она оденется так, как тогда, в театре. Какой это был вечер!

Она была тогда в чёрном облегающем вечернем платье и с красной розой на груди. Бутоньерку шили специально. Похлопотала мать. Её знакомая имела свою портниху.

И сегодня она непременно наденет то платье. Чёрное с красной розой. Чёрное – это траур, красное – цвет любви. Да, траур. Что скрывать? Она не станет лукавить. Зачем? Самой себе? Она действительно его любила. А красное – любовь. И он сгубил их любовь. Пусть знает. Пусть помнит всю жизнь, что он сделал…

Она успокоилась где-то через час, когда, поколдовав над собой, предстала перед тем же зеркалом. Оглядела себя придирчиво. Вот теперь можно в свет. Который час? И здесь он был верен себе – назначил встречу два часа назад. Хотел застать её врасплох? Нет. Не удалось. Что это он на сей раз ничего не сказал про задрипанный драндулет? Не доверил ему начальник свою машину. Так, так. Попался, несчастный алкоголик. Все увидели его настоящее лицо! Она, конечно, добежит до ресторана. Тут недалеко. Правда, в вечернем платье! В чёрном и с красной розой? Все будут оборачиваться: куда несётся дивчина? Есть выход – взять такси. И шаль матери на плечи накинуть! Шаль ей к лицу. Даже украсит.

Она покрутилась перед зеркалом.

Напоминает романтический девятнадцатый век. Она явится, как роковая женщина – вершительница судеб, у неё за спиной в сумочке заряженный пистолет, она её открывает – пиф-паф! И этот зарвавшийся красавчик падает перед ней. Нет! Он протягивает к ней в ужасе и раскаянии руки, кричит: «Простите! Помилуйте! Я негодяй!» Нет! Не дождёшься прощения! Весь заряд тебе в грудь!.. Кончилась лафа… Кто же даст пьянице автомобиль! Ха-ха! Идти придётся пешком. Такси, как обычно, не дождёшься… Будь трижды неладен этот капрал без треуголки!..

Когда она спустилась вниз, оторопела и не поверила своим глазам: её дожидалась «Волга» и тоже чёрная, только пыль давно осела у колёс, машина стояла ни одну минуту. Выскочил, как в тот раз, шофёр и услужливо открыл перед ней дверцу, был он, правда, без формы и незнаком. Она всё равно улыбнулась в ответ на его улыбку, села, поблагодарив небрежным кивком. Молча доехали. В салоне играла тихая музыка. Свердлин встретил машину у ресторана. Похудевший, с необычно бледным лицом. В чёрном костюме. Наклонив голову, взял её под локоть, галантно провёл в открытую швейцаром дверь. Они вошли, и заиграла музыка.

«Он в своём амплуа, опять за своё, опять эти сюрпризы, но сегодня у него ничего не выгорит, сегодня он её не проведёт, как маленькую девчонку», – металась злая мысль в её голове.

Он медленно, словно демонстрируя её оркестрантам, провёл по почти пустому залу к столу у окна. Отодвинул стул, усадил, сам устроился напротив.

– Нормально доехала?

Она не ответила, осторожно вынула красную розу из высокой узкой вазы на их столике, поднесла к лицу.

– Живая, – сказал он.

– А у меня мёртвая.

– Ты о нас?

– Я? С чего бы? Я про мою розочку.

– Тебе идёт.

– Пусть сыграют ещё. – Она кивнула на оркестрантов.

Он, не вставая, подал знак официанту, тот вопросительно поднял брови.

– Скажи Сержику, Костик.

Официант умчался. Зазвучала снова та же мелодия. Над столиками плыла «История любви». Она откинула голову, закачалась в такт, зачарованно прикрыла глаза.

– Тебе идёт это платье, – повторил он, не сводя с неё глаз. – Оно было на тебе в тот раз. В театре.

– Не забыл?

– Я и билеты, корешки, храню.

– Сентиментализмом ты не страдал. Открыл в себе?

– Это ты не замечала.

– Я есть чертовски хочу, – откровенно и нервно спохватилась она. – Ничего с утра не ела.

– Что будем заказывать? – Он щёлкнул двумя пальцами, подняв правую руку.

Подлетел Костик, сама учтивость, раскрыл перед каждым большую книжку – меню, склонился над её плечиком.

– Всё вкусное! – захлопнула она книжку и озорно сверкнула глазами на оркестрантов.

– Костик, как обычно, – кивнул он официанту и спросил её: – Тебе красное?

– Отчего же? – Она встряхнула волосами. – Выпью-ка я водочки!

Он посмотрел на неё внимательно, не узнавая прежней, скромной девушки, лёгкая грустная улыбка скользнула по губам и исчезла:

– Потанцуем?

– А танец кончился, – почти обрадовалась она.

Музыка действительно умолкла.

– Тогда выпьем за встречу?

Водка уже стояла на столе в графинчике.

– Выпьем.

Он пододвинул ей блюдце с кружочками лимона. Они выпили. Она взяла лимон, пожевала, прыснула:

– Не будет деток-то!

– Ты о чём?

– Я о милиционере.

Он недоумевая поднял брови.

– Тот, который тебя забирал, детьми грозился.

– Прости меня.

– Ну что ты.

– Прости. Я хотел всё объяснить.

– Как раз есть время.

– Я думал потом. Посидим…

– Я напьюсь. Давай уж сейчас, на трезвую голову.

– Майя, что с тобой?

– Со мной? Ничего. Давай, давай. Пока я не пьяная. Валяй.

– Я чувствую, ты сегодня не в себе.

– Ты зачем меня звал?

– Увидеть… Объясниться… То, что произошло, это…

– Ну-ну. Не дрейфь. Валяй! Как ты напился? С кем? Как ты под наши окна припёрся! И разлёгся там, собрав детей и милицию! Воспитатель милиционеров!

– Майя, прости.

– Нет, ты хотел всё рассказать? Рассказывай же. Пьяной я буду хуже.

– Хорошо.

– Я слушаю.

Он опустил голову. Она, выплеснув накопившиеся эмоции, как будто успокоилась, тяжело вздохнув, налила себе минеральной воды, залпом выпила и отвернулась в окно.

– Рассказывай, рассказывай.

– Хорошо. Но я буду много говорить.

– Ничего. Мне не впервой. Я учитель. Наберусь терпения.

– Ты ничего не знаешь.

– Откуда же мне знать. Мы тёмные люди.

– Я не об этом.

– А я о том.

– Не надо, Майя. Не перебивай меня, пожалуйста. Мне и так очень трудно.

Она едва сдержала себя, но промолчала. Минуты три он крутил вилку в руках, не находя ей место, потом коснулся своей рюмки, посмотрел на неё виновато, налил себе водки и выпил.

– Начну с того, что я не тот, за кого ты меня принимаешь, – сказал он неуверенно.

– Ты убиваешь меня. Ну прямо Генри Филдинг. История Тома Джонса, найдёныша[67], в современной обработке.

– Я оговорился, – смутился он. – Я хотел сказать, что я не тот, чью фамилию ношу.

– Шпион! – Она зло хмыкнула. – Слушай, может, хватит мудрить? Может, уже пора серьёзно?

– Моя настоящая фамилия Альтман. Мой родной отец Альтман Моисей Янкелевич, бывший преподаватель философии, был осуждён в тридцать восьмом году в группе так называемых «врагов народа» и умер через десять лет в лагерях, мать вышла замуж, мне дала фамилию нового мужа, что позволило поступить в институт.

Он выговорил это всё разом, неотрывно глядя прямо ей в глаза, остановился набрать воздуха, молчал, ждал реакции.

Она сжалась, будто враз замёрзла, подобрала шаль, только ножки не поджала под себя, мешали туфли на высоких каблуках и неудобный стул.

– Так, так, – сказала машинально, плохо соображая, всё ещё ожидая подвоха, розыгрыша, – ты изрядно подготовился в этот раз. Слышала я про Альтмана и про процесс тот в институте. Двадцать с лишним человек. Их всех расстреляли. Мы всё собирались со студентами сделать мемориальную доску…

– Не расстреляли пятерых, – твёрдым голосом перебил он и добавил: – Но и не вышел из лагерей никто. Все умерли там. Мать скрывала. Даже после того, как всех реабилитировали после двадцатого съезда партии.

– Как?

– А я так и жил под фамилией Свердлин, – усмехнулся он. – Красивая фамилия, правда? Почти Свердлов. Яков Свердлов. Председатель ВЦИКа. Самый главный человек в России! Выше Ленина!

Она замерла, поняв наконец, что ему не до шуток, что он давно уже говорит ей правду и сейчас на грани душевного срыва.

– Умер тот Яков, у них самый главный, от чахотки, – горько сказал он, – и муж её, чью фамилию мне дали, тоже умер от инсульта. А я вот гордо живу! И мне даже поначалу разрешили учиться в Высшей школе чекистов. Только выгнали потом. Нашли маленький повод, но веский. На самом последнем курсе. Оказывается, я обманул всех, про родного отца скрыл. Про мать не вспомнили, а сына турнули. Я претензий не имею, так как по-хорошему турнули, дали сразу экстерном в гражданском институте экзамены сдать. И корочки красные дали. И с работой помогли. Прямиком в штаб. Правда, милицейский. В прокуратуру, в суд – ни-ни, а в милицию взяли. Конечно, некоторым показалось, что это побегушки, а не работа…

Он плеснул себе из графинчика и выпил, не взглянув на неё. Она молчала, не зная, как себя вести.

– Только со смертью обоих всё не кончилось. – Он тут же потянулся налить ещё.

– Может, хватит, Володя? – нерешительно сказала она.

– Не бойся, то, что случилось тогда, не повторится, – горько усмехнулся он. – Прости ещё раз. Тогда было другое.

– Ты много пьёшь. Я не хочу, чтобы ты пил.

– Прости. Я больше не буду. Да и рассказал почти всё. Что тебе ещё надо знать? Как дочь прокурора ты знаешь теперь достаточно. Можно сказать, почти всё. Остальное всё видела и знаешь сама.

– Ты уже пьян…

– Пьян, но я всё осознаю. И сказал всё, что хотел. Теперь слово за тобой… Но я не жду быстрого ответа.

У неё необычно потяжелела голова от нахлынувших вдруг мыслей и новых чувств.

Подошёл официант, Свердлин смолк, начал искать сигареты по карманам, выложил пачку на стол, но курить не торопился.

– Подавать горячее?

– Как? – Он взглянул на неё.

– Мне расхотелось. – Она, словно в прострации, провела рукой по лицу и, хотя выпила немного, голова её кружилась, мысли путались, в мозгу метались какие-то их обрывки, в ушах звучали куски его жёстких фраз: «группа Альтмана», «враги народа», «реабилитация», «расстрел», «он умер от инсульта»…

– Мне бы на воздух, – попросилась вдруг она, её действительно тошнило; она никогда не пила столько водки, а тут целую рюмку.

Она попыталась встать и с ужасом ощутила, что не может этого сделать, её не слушались, будто отнявшись враз, руки и ноги. Горячая боль, одолевшая голову, распространялась по всему её телу, в горле пересохло. «Что со мной? – совсем испугалась она. – Что с Володей? Почему это всё о своём прошлом он обрушил на неё сейчас?… Что с ними будет?…»

– Я открою окно! – бросился он к окну, но его уже опередил официант, не только открывший всю створку, но и ставя следом вентилятор на стол.

Струя воздуха ударила ей в лицо, но ей становилось всё хуже и хуже, она бледнела на глазах, казалось, останавливалось сердце.

– Володя, Володя, дорогой. Я умираю, – прошептала она и потеряла сознание.

Второй скелет

Шаламов возвращался из больницы, где пытался увидеть Калеандрову и побеседовать с ней.

Не удалось бы ему ни того, ни другого, не сработай известный всем принцип: ни злато, ни серебро открывает сердца и замки, а хороший друг. Дежурившую с ночи в реанимации «ведьму несносную» сменил Олежка Витков, известный криминалисту ещё по «судебке», и Шаламов под большим секретом встретился с Софьей Марковной с глазу на глаз.

К его разочарованию, Калеандрова ещё не способна была говорить и лишь моргала глазами на его вопросы, но и с помощью такого нетрадиционного метода криминалист скоро убедился, что Софья Марковна ему не помощница, она не успела увидеть злодея, который нанёс ей удар по голове в квартире Туманских. Открыла дверь, ступила за порог, тень мелькнула, – большего он от неё не добился.

– Отойдёт через пару деньков, Михалыч, – заверил Шаламова любезный Олежка, – звони, приходи.

– Как отойдёт?! – взмолился перепуганный криминалист. – Она вроде ничего? Вроде на поправку?

– Ну да! Наша отечественная медицина способна на чудеса!

– Ты выражения-то выбирай, эскулап, – буркнул Шаламов.

– А я что? Для тебя, Михалыч. – Олежка похлопал криминалиста по плечу. – Что надо, то болезная и скажет!

– Как?

– Не волнуйся. У нас не такие разговаривали. Затанцует ещё Софья Марковна!

– Час от часу не легче, – покачал головой криминалист. – Таких спецов, Олежка, как ты, ждут не дождутся в уголовном розыске и космической медицине.

– А космос-то при чём? – открыл рот тот.

– Там мы окно пробиваем, – буркнул Шаламов, чтобы быстрей отвязаться от разговорчивого врача. – В иной мир. Туда такие нужны.

– Я хоть сейчас, – не возражал тот. – Долго ждать только. А тебя, Михалыч, действительно, по проводу «уголовка» разыскивала. Какой-то Константин чуть свет орал. Главное, знает, где тебя искать.

– Константин? – не поверил Шаламов. – Вихрасов?

– Ага. Кажись, так.

– Вчера лишь расстались. Чего бы ему?

– Тебе лучше знать, – повёл криминалиста в кабинет дежурного врача Олежка, – телепатия, не иначе. Я вот помню, нам одного чудика привезли…

– Погоди! – остановил его Шаламов. – Он не сказал, куда ему звонить?

– Звонить? Нет. К нему ехать надо.

– Слушай! – Шаламова передёрнуло. – Ты можешь нормально разговаривать? Ты что меня всё время заряжаешь?

– Михалыч! Извини, – развёл руки тот, – реанимация. Тут, брат, всё время тысячу с лишним вольт. Иначе – не успеть.

– Куда мне ехать? – оборвал его начинающий закипать Шаламов.

– На труп.

Шаламов упал на стул.

– Вот дьявольщина! – Он покачал головой, словно пытаясь сбросить с себя ужасное наваждение. – Кончай издеваться, Олег! Ты меня доконаешь.

– Я что, Михалыч? – забегал вокруг него, напугавшись, и сам дежурный врач. – Мне сказали, я передал.

– Какой труп? Где?

– Не знаю, – растерялся тот. – Этот Константин велел передать, что он выехал, а за тобой машину послали. А про труп ничего. Труп, он и есть труп. Сказал, что очень важно.

– Откуда он звонил? – взревел Шаламов, готовый ногами затопать. – Ты почему сразу мне ничего не сказал?

– А я что? Он позвонил. Отбарабанил, пока ты с Софьей Марковной душевно… Ну я и к тебе.

– А он?

– А он? Он, наверное, туда. А машина, сказал, сейчас к подъезду… За вами… – Олежка вытянулся по-строевому перед криминалистом, пока докладывал. – А что, Михалыч, серьёзно что?

– Да пошёл ты! – махнул рукой криминалист и помчался прочь из больницы.

«Воронок» милицейский действительно уже ждал у ворот.

Некто, без имени и лица

– Что это за институт такой, Виссарионыч? – расспрашивал Шаламов водителя «воронка», лихо выписывающего виражи на поворотах и проносящегося мимо красных очей светофоров с рёвом ужасающей сирены. – Слышал вроде про все напасти, с которыми приходится у нас врачам бороться, а про эти мало что известно.

– Да какой там институт! – откликнулся из-за баранки седой как лунь, но с молодым весёлым лицом водитель, чудя глазами. – Смех один! А всё потому, что и от болезни ничего не осталось, кроме одного писателя. Сам врач, но оседлал тему и людей пугает. А от учреждения кучка сотрудников и название страшное. Институт лесом и мхом зарос, раньше здесь люди гуляли, воздухом дышали, а теперь прочь бегут, как от заразы. Запустение и глушь!

– Что за зараза-то?

– И говорить не хочется, – махнул рукой водитель. – Подъезжаем уже, сам узнаешь, если захочешь. Я здесь был однажды. Тёмные места и дела тёмные.

– Что так?

– Застрелился тут, в лесочке этом, один их сотрудник. То ли сам спьяну, то ли сдуру кто его тоже по этой причине. Директора погнали тогда, а что, кто – так и не установили. В лесочке труп нашли, как и эту бедолагу.

– Ты про нашу-то?

– Её, бедную.

– Так она не в лесу, Виссарионыч. Мне сказали, что нашли труп во дворе института.

– Так, конечно, – поправился водитель. – Я к слову. Хотя в тутошних местах и подбросят. И принесть могут. Глушь-то рядом. А то, чего девке-то молодой из окна сигать на бетон?

– Виссарионыч! Да ты уже всё знаешь! – улыбнулся криминалист. – Чего же Вихрасов за мной послал?

– Милиция, – солидно буркнул, не смутившись, водитель и отвернулся в окошко. – Приехали, Михалыч, вон тебя Симаков дожидается. До института здесь рядом, метров сто-двести пешком.

Вокруг почти настоящий лес, только с городскими приметами: кучками мусора, бутылками в кустах; собака рыжая забрехала на водителя, выпрыгнувшего раньше криминалиста к оперу, скучающему в ожидании их, и нечто в виде указателя дощечкой со стрелкой на шесте и надписью, прочесть которую, как ни пытался Шаламов, не смог.

– Пойдём, Михалыч, не сомневайся. Сюда привёз, – махнул рукой водитель.

После ночного дождя земля скользила под ногами, пришлось кое-где прыгать через лужи на песчаной дорожке, донимал ветер, едва не сваливающий с ног.

– Разыгралась природа-то, – поднял воротник плаща Шаламов, – в городе ещё потише, а тут продувает, как в трубе.

– Замёрз, вас дожидаясь, – оглянулся Симаков, скача вприпрыжку впереди. – Там следователь с медиком заканчивают уже.

– А Вихрасов? – спросил Шаламов.

– Вихрасов по начальству побежал.

– Что же это они подчинённых своих доводят до того, что те из окон вываливаются? – не удержался водитель, замыкавший гнущуюся под ветром их цепочку.

– А кто тебе сказал, что она их сотрудница? – Симаков зло сплюнул.

– А чья же?

– Заблудшая какая-то девчонка. Никто ни имени, ни фамилии не знает.

– Это как же? – изумился и Шаламов.

– Не установили мы пока личность, Владимир Михайлович, – приостановился и оглянулся Симаков. – Сплетничают бабы, что видели её раз-два у одного из сотрудников. Будто в гости наведывалась. А так никто ничего и не знает про неё.

– А сам кавалер? Чем отбрёхивается с перепугу? – опять влез неугомонный Виссарионыч. – От знакомства-то?

– А его и нет совсем. – Симаков даже развёл руки в стороны. – Он ещё вчера после обеда поездом в Саратов укатил. Вместе с директором. На совещание научное. А иначе мы враз бы уже всё выяснили.

– Ты это всерьёз, Симаков? – затормозил от услышанного Шаламов.

– Не до шуток, Владимир Михайлович.

– Что же тогда меня Константин поднял сюда? Сам говоришь, районный следователь здесь?

– А где ему быть. Мальков с экспертом трупом занимается.

– Подожди. – Шаламов начал что-то подозревать. – А как фамилия этого?… Который поездом?… В Саратов, который?…

– Того-то?

– Кавалера хренова! – не вытерпел неистовый Виссарионыч.

– Кажется, Деревянкин… Или Деревщиков… Что-то с лесом связано…

– Не Поленов случаем? – подсказал Шаламов.

– Точно, Владимир Михайлович! – обрадовался Симаков. – Поленов и есть. Семён Аркадьевич. Младший научный сотрудник.

– Вот как, – приостановился Шаламов. – Я начинаю кое-что кумекать. Вот, значит, почему меня Константин сюда вытащил. Так, так… Интересно…

– А мы пришли уже, – ткнул в открывшееся глазам строение Симаков.

Они остановились возле видавшего виды, серого, с облупившейся штукатуркой понурого трёхэтажного здания. Окна начинались только со второго этажа, однако на третьем их число уменьшалось вдвое, отчего строение ещё больше поражало своей несуразностью. Входная дверь оказалась сбоку.

– Сейчас я вас по первому этажику быстренько проведу во дворик, – сказал Симаков. – А там как раз всё сами и увидите.

Когда, поплутав изрядно по полутёмным коридорам, выбрались наконец на свежий воздух, Шаламов вздохнул с облегчением полной грудью и первым шагнул с лестницы вниз. Его пропустила редкая молчаливая толпа.

Тело лежало прямо на бетонке под балконом, накрытое чем-то чёрным. Видны были босые маленькие женские ступни, странным образом разбросанные в разные стороны, голубые джинсы, продранные на коленках. Край материи сдуло ветром, и лужа крови, натёкшая из-под головы, подсыхала, резала глаза и, казалось, неприятно пахла.

Шаламов сделал шаг в сторону. Следователь Мальков из районной прокуратуры, опустившийся на одно колено, быстро писал, низко склонив голову к планшетке и часто поправлял спадающие на кончик носа круглые очки. Над ним стоял медицинский эксперт Глотов, диктовал, издалека ещё приметив Шаламова, протянул руку.

– Привет, Михалыч!

– Привет, Слава! – ответил тот и положил ладонь на плечо Малькова. – Что скажешь, сыщик?

– Заканчиваем, Владимир Михайлович, – приостановился следователь и, сняв очки, начал усиленно их протирать платком, иногда шмыгая носом, как подросток. – Картина постепенно проясняется.

– Что? Картина?

– Угу, – водрузил Мальков очки на нос и улыбнулся снизу Шаламову. – Лестницу вон видите?

Он кивнул на пожарную лестницу рядом с балконом на третьем этаже.

– Покойнице, похоже, понадобилось зачем-то по ней забираться наверх.

– Вихрасов от штанов её модных, с коленок, должно быть, нитки на лесенке чудом отыскал, – усмехнулся Глотов, кивая на пожарную лестницу. – Чего ей захотелось акробатничать?

– Очень всё просто, – подсказал Мальков. – Я уже прикинул. На балкон можно забраться с лестницы этой. Если на край окна шагнуть, потом оттуда разом и на балкон. Один прыжок.

– И прямиком вниз башкой, – добавил Глотов. – Вполне вероятно.

– А на балкон зачем? – заинтересовался Шаламов, не обращая внимания на эксперта. – Цирк, конечно. Но всё же?

– Там дверь, – просто ответил следователь. – Дверь в кабинет. Входная-то заперта была. А сторож дрых.

– Она же здесь не работает? – вспомнил Шаламов слова Симакова. – Что ей понадобилось ночью в чужом институте? К дружку? Так там нет никого.

– Если б знать, – шмыгнул носом Мальков.

– Кстати, чей кабинет? – не отставал Шаламов.

– Младшего научного сотрудника Поленова, – буркнул следователь, – только нет его на месте. В командировку укатил вместе с директором.

Второй раз ёкнуло сердце у криминалиста Шаламова после того, как он услышал здесь эту фамилию.

– А вас уже ввели в курс дела, Владимир Михайлович? – Мальков начал растирать озябшие пальцы. – Я не сомневаюсь. Свалилась она оттуда. Зачем только лезла? Непонятно. Одна надежда на Константина.

«Он уже и не сомневается, – покачал головой Шаламов, но промолчал. – Вот молодые как запрягают! За ними не угнаться скоро будет. Труп ещё не осмотрел, а на все вопросы у него уже готовые ответы. А Игорушкин сетует, что замены я себе не подготовил, не отпускает от себя. Надо порекомендовать ему кого-нибудь из таких вот ранних…»

Он хмыкнул, досадно сплюнул, полез за сигаретой. «Нет, не передёргивай, – одёрнул он себя тут же, глядя, как Мальков снова зашмыгал по-детски носом, схватился за очки, полез за платочком, матерью, наверное, в карманчик сунутый заботливо. – Мальчишка, конечно, со светлой головой. Ему помочь, развить аналитические способности – и получится кое-что годика через три-четыре, а может, раньше. А завидует он его молодости. Но молодость, известное дело, временный недостаток, которым сам когда-то страдал!..»

– Что ты мне про Константина-то? – закурив, спросил Шаламов Малькова. – Однако что-то он с начальством заболтался.

– Пусть их бомбит, – спрятал платок Мальков и повернулся к Глотову. – Продолжим, Вячеслав Иванович?

– Значит, наверху Константин?

– Я ему поручил опросить всех сотрудников. – Мальков нагнулся над планшетом. – Сейчас явится, давно уж там. Завхоз у них блудливый. Другой причины не найти.

– Когда закончите здесь, поднимайтесь наверх, – кивнул Шаламов следователю, а сам зашагал, собираясь обойти, осмотреть дворик. – Встретимся там. Погреемся и обсудим.

– Мы уже облазили всё вокруг, – попытался остановить его Мальков. – Собаку пускали.

– И чего?

– Да пусто. Только следы её. – Мальков ткнул пальцем на беленькие босоножки, сиротливо жавшиеся друг к дружке недалеко от края траурной материи, кто-то постарался аккуратно их поставить.

– Ну ладно, – поморщился Шаламов. – Я погляжу. Погуляю.

Шаламов не торопился наверх. Там работал Вихрасов, а за него душа у криминалиста не болела; за него он был спокоен: что можно, тот выудит на белый свет, будь перед ним сам чёрт, а вот Мальков ещё детёныш, хотя и ерепенится, его, не обижая, следовало всё же подстраховать. Фамилия «Поленов», услышанная им дважды от Симакова и следователя, говорила за себя о многом. Погибшая могла быть единственным человеком, но её имя Шаламов вслух не решался называть. «Конечно, это Забурунова, – догадывался Шаламов с тревогой и страхом, – кому ещё здесь быть? Конечно, должна быть она!..» И пугался этой мысли, гнал её от себя.

Поэтому он внимательно обшарил дворик; дождавшись, когда Мальков и Глотов закончат и уйдут, поднял материю и сам осмотрел тело, обошёл всё уродливое одинокое здание вокруг, постоял под каждым окном и балконом. Не спеша, ёжась от пронизывающего ветра, выкурил ещё одну сигарету, поглядел задумчиво на почти настоящий лес, окружающий дом, покачал головой, замёрзший и усталый, начал подниматься по лестнице наверх.

Вихрасов и Мальков поджидали его, как и условились, на третьем этаже. В том самом кабинете. Кабинет как кабинет, бывают и похуже. Этот поражал своей неуютностью, даже заброшенностью. Что-то наподобие отвратительной кладовки. Хотя есть и окно, и дверь на балкон. Единственное, на чём задерживался глаз, так это величественный когда-то, но засиженный мухами до неприличия портрет Маркса на стене над столиком о трёх ножках, на месте четвёртой краснели два кирпича.

– С чем тебя, Михалыч? – протянул руку, здороваясь, Вихрасов. – Много насобирал?

– Нет грибов, – поморщился тот. – А могли бы быть. Располагает природа. А у вас?

– Евгений Васильевич вон кабинет этот решил обыскать.

– Отчего же не посмотреть, – согласился Шаламов. – Раз девушка сюда стремилась попасть, значит, имела на то важные основания. Я что-то сторожа не нашёл? Хотел с ним перекинуться двумя-тремя мыслишками.

– Мои его увезли, – буркнул Вихрасов.

– Проворный ты, – покачал головой Шаламов. – Он же спал?

– И поэтому тоже, – зевнул опер. – А здесь негде работать. Побеседуют с ним хлопцы.

– И завхоза не встретил. Заговорил ты его?

– И этого я отправил отсюда в райотдел. – Вихрасов заскрипел стулом, на котором сидел, нахохлившись. – В захолустье, в уголки эти, Михалыч, хоть не езди. Такие порой экземпляры откапываешь ненароком.

– Только без намёков! – погрозил пальцем криминалист. – У тебя подозрения какие?

– Найдём. – Вихрасов хмыкнул загадочно.

– Значит, Евгений Васильевич, – улыбнулся Шаламов следователю, – хочешь поискать?

– Положено, – опустил тот голову.

– Есть что-нибудь? – не унимался Шаламов. – Ещё какие мысли, версии?… Соображения?…

– По правде сказать – голова моя разбегается! – откровенно горько вздохнул тот. – Зачем-то она лезла сюда?

– А точно сюда? – наклонился к нему Шаламов.

– Вот! – задрал вверх большой палец руки Вихрасов. – А я что говорю!

– А тебе говорить не надо, – буркнул Шаламов. – Ты опер. Ты должен работать. Ты мне ответь: отсюда можно связаться по телефону с Саратовом? Найти там Поленова, Семёна Аркадьевича и…

– Пробовал, Михалыч, – не дал договорить криминалисту Вихрасов и грустно улыбнулся. – Не найти его. Остановились они у бабки какой-то. Телефона там нет. А телеграмму можно, чтобы срочно выезжал.

– Ну?

– Уже Симаков умчался с Виссарионычем. А ты и не заметил?

– Значит, всё откладывается до завтра, – задумчиво проговорил Шаламов.

– Завтра, если чепе не случится у них в Саратове, – заспешил Вихрасов. – Я его на переговорный пункт вызвал.

– Хорошо. – Шаламов, докурив, смял окурок в консервную пустую банку тут же на столе. – Значит, пока этот кабинет – вся наша надежда. Забуруновым сообщил про дочку?

Вихрасов вскинул глаза на Шаламова, тот оставался спокойным, как будто сказал обычные слова.

– Хотел посоветоваться, – сдержал эмоции опер.

– А что тут мудрить? Родителям следует знать. Им мирские заботы улаживать в трое суток. Время пошло. А вот нам пахать. Они уже завтра, Константин, нас с тобой долбить начнут: кто да что, зачем и почему? А что мы скажем?

– Значит, Михалыч, тоже думаешь – звенья одной цепи?

– Ты, полагаю, так же кумекаешь. Или по-другому?

– Да нет, – пожал плечами опер. – Погляди-ка сюда, что мне под руку попалось.

Вихрасов поманил за собой криминалиста к оконной раме и кивнул на открытый шпингалет, который, привлекая внимание, зиял свежесодранной пожелтевшей от времени масляной краской.

– Совсем тёплый ещё, – коснулся двумя пальчиками следа Шаламов. – Недавно открывали окно.

– А может, распахнул кто изнутри? – Вихрасов задумчиво свёл брови. – Когда покойнице нашей по окну погулять захотелось, чтобы на балкон да сюда попасть…

Он толкнул легонько оконную раму, и та отворилась, ветер ворвался в комнату.

– И лети, птичка, на бетон, – закончил свою мысль Вихрасов.

– Что же? Выходит, и здесь его застукали?

– Опять, как с Софьей Марковной: Некто, без лица и имени.

– Может быть, и так, – хмуро согласился Шаламов. – Давай, Константин, принимаемся. В кабинете этом придётся всё просеять, как сквозь ситечко, аккуратненько.

Мальков смотрел на них, таращил глаза, с трудом улавливая смысл, однако главное, похоже, ухватил и полез за платочком протирать очки.

Из дневника Ковшова Д.П

Чего только о женщинах не врут! Как только с ними не поступают! И возвеличивают, превозносят до королев и святых, и топчут, обращая в мразь, прах и ведьм. Мне пришлось встретиться с непохожей ни на одну из таких. Оказалась она Зубровой Анастасией, или «Настёной», как он её называл. Малознакомая кому жена знатного орденоносца, директора известного на всю область коневодческого совхоза.

А пришла она ко мне, не дожидаясь приглашения, хотя команду доставить я Течулину дал сразу после невразумительного демарша её мужа в тюрьме.

Она вошла, постучавшись, одна, без сопровождения, я понял, что и следователь мой не знал о её появлении.

– Анастасия Зуброва, – сказала от двери и спрятала за спину узелок.

– Присаживайтесь, – растерялся и я.

– Вот, приехала…

– Хорошо, хорошо, – показал я ей рукой на стул поближе. – Без повестки, значит?

– А зачем? Я убила.

– Что?

– Я убила Савку. Отпускайте Ивана Григорьевича. А меня сажайте. Детей я устроила.

И тихо так, и складно, и всё так спокойненько. А может, уже перегорело, перемелилось, отплакалось?

– Вы что говорите? Вы в здравом уме?

– Сказала, и всё. Как есть. Я убийца.

– Я врача вызову. Вас, Анастасия?… Как по отчеству?

– Семёновна.

– Вас, Анастасия Семёновна, следует психиатру показать.

– Показывайте. Я здоровая. Пусть судят. Чего ему там париться зря? Не по-совести. Из-за меня всё началось. Я Савелия сгубила. И отвечать мне.

– Сядьте. Успокойтесь. Что вы несёте? Вы отдаёте себе отчёт?

– Так всё правильно будет. И ради детей.

– Откуда у вас весь этот бред? Вы же давали уже показания и в милиции, и следователю прокуратуры?

– Вырастут дети без меня. А мы все умрём. Как перед смертью я им в глаза взгляну, если с Ваней там что случится…

Она опустила голову и заплакала тихо, без надрыва и рыданий, без истерик и возгласов, не как обычно ревут деревенские; слёзы катились по щекам, а глаза стыли серым металлом, сжав губы, она мычала без слов, словно раненое животное. Но не о себе плакала, не по мужу и любовнику покойному, в глазах её умирала надежда на справедливость.

Я выскочил из-за стола за графином с водой. Она пила, захлёбываясь, обливаясь, жадно. Я подал ещё.

– Спасибо, – утёрла она ладонью рот. – Правду люди говорили, доброе у вас сердце. Отпустите его.

И она, выронив стакан и свой узелок, вдруг упала на колени:

– Отпустите, Господом Богом прошу!

– Встаньте! Да что же это такое! – Я бросился её поднимать. – Нина Петровна! Саша! Течулин!

Втроём нам удалось поднять её и посадить на стул. Узелок развязался, в нём оказались нехитрые женские вещицы и металлическая кружка. Она покраснела до корней волос, схватила их, прижимая к груди, затем стыдливо отвернулась, торопливо увязала снова.

– В тюрьму, значит, собрались, Анастасия Семёновна? – буркнул я, когда мы снова остались одни.

– Не дело ему там сидеть. Я виновата во всём.

– В чём?

– Во всём.

– Вы стреляли?

– Это не главное.

– Судят за это.

– Значит, стреляла я.

– Анастасия Семёновна, доказательства, собранные следствием, свидетельствуют, что стрелял из ружья ваш муж. Он, естественно, и убийца.

– А я в суде скажу, чтобы меня судили. Я виноватая.

– Возможно, вы тоже виноваты в том, что произошло. Врать не стану, сам не знаю, как бы я поступил, доведись увидеть своими глазами то, что досталось Ивану Григорьевичу.

– Вот, – шмыгнула она носом. – Сами говорите. Мне и отвечать.

– За это не судят. Не знаю уж, к сожалению или к счастью.

– Мне в деревне не жить. И дети меня проклянут. А вешаться мне нельзя, Бог не велит. Я должна помочь.

– Кому?

– Освободите его! – опять взмолилась она. – Мне сказали, только вы можете.

– Кто же посоветовал?

– Все говорят. И в деревне, и в райкоме я была. Освободите.

– А в райкоме? У кого же?

– Да у всех почти. Там велели заявление на вас писать, а я к вам так пришла. Чего мне писать? Я вас увидела и всё рассказала. А если надо что, напишу. Только продиктуйте.

– Вот, значит, как.

– Давайте листок. Диктуйте. – Она прямо бросилась к столу. – Я на всё готова.

– Да… – У меня не находилось слов.

– Вы не сомневайтесь. Я в суде не откажусь.

– Так, значит, в райкоме… – смотрел я в окошко. – Значит, велели заявление на моё имя написать.

– Да что же я, совсем дура?! Не понимаю ничего? Я виновата во всём, а из-за меня другим страдать?

– А насчёт убийства-то где придумали?

– Что? – не поняла она.

– Сами догадались про ружьё-то?

– Про ружьё? Что я стреляла?

Я хмуро кивнул.

– А кто меня учить будет? Некому. В деревне на меня теперь не глядят. Дом обходят. Я детишек отцу сунула. Он их вырастит. А сама в райком.

– А знаете, Анастасия Семёновна, что ваш муж тоже изменил свои показания?

– Какие показания? Про Савелия-то?

– Он ведь просится тоже ко мне с заявлением. Отказывается от первых своих слов.

– Как? Не пойму я!

– Он ведь тоже теперь заявляет, что Савелия убили вы выстрелом из ружья.

– Я?

– Вы.

– Я убила?

– Вы.

Лицо её помертвело, из красного ещё от слёз превратилось в белое. Она схватилась обеими ладонями за щёки, стиснула лицо и незрячими глазами уставилась на меня.

– Сам сказал?

– Вы не договаривались? – вырвалось у меня, но я не пожалел.

– Значит, Ваня сам сказал… – Она тихо заскулила по-собачьи, замотала головой, ткнулась лицом в колени. – Сам, вот и хорошо, вот и правильно, что сам сказал, а я на суде тоже подтвержу… Вот и всё.

Вымолвила последние два слова, как черту подвела под сказанным, и замолчала, поджав губы. Лицо её как-то сразу постарело, и слёзы высохли сами собой. Она отвернулась в окно, потеряв ко мне интерес.

– Анастасия Семёновна! – окликнул я её. – У вас всё в порядке?

– Что? – не слышала она меня.

– Вы как-то?… Всё хорошо?

– Где меня забирать-то будут? В милицию идти, или тут, у вас? – Она затеребила узелок.

– Погодите пока. Куда спешить-то? – Мне было нисколько не смешно, впрочем, я и злости никакой не чувствовал. – Вот мужа увидите, тогда и решим.

– Как? Живого?

– Конечно. Привезут сейчас.

Чистилище

Он вошёл в свой кабинет последним, когда двое приглашённых, уже изрядно устав поедать друг друга глазами, скучали, дожидаясь, как было приказано, за приставленным столиком.

Обычно заходили сюда к нему по-одному, даже не встречаясь в коридоре, так же строго по времени покидали кабинет, а тут враз, видя друг друга впервые, они недоумевали, но сдерживались.

Его появления ждали, но он возник неожиданно; внезапно в стене за креслом бесшумно отворилась дверца, и явился он. В гражданском. Серый гладкий костюм. И рубашка бесцветная, телесная. Двое вытянулись, вскочив, чуть не ударившись под столиком коленками, но он усадил их властным движением руки:

– Готовы?

Они, как по команде, молча сверкнули глазами.

– Начнём с вас. – Он кивнул тому, который был слева. – Главное и по существу, майор Грейч. Деталей не надо.

Не дослушав, перебил через семь-десять минут:

– Теперь интересно услышать Ваше мнение, капитан Дрейч, – кивнул второму.

Второй закашлялся, полез за платком, выигрывая время; он не ожидал, что вот так скоро придёт его очередь, до середины не добрался предыдущий докладчик, но главное ему удалось уловить. Оказывается, им была поставлена одна и та же задача. Вот почему они оба здесь. Первый тоже с недоумением начал слушать похожие аргументы второго. Тот, сориентировавшись, не повторял его ошибок, обходил слабые и уязвимые места предыдущего докладчика. Но и он не оказался большим выдумщиком и вскоре, смутившись, смолк.

– Что же мы имеем? – начал подводить итоги Веневицианов.

– Мало времени было, товарищ полковник, – пожаловался Грейч. – Незнакомый объект. Кто с ним работал?

– А у вас? – повернулся Веневицианов ко второму. – Есть другие объяснения?

Второй без лукавства пожал плечами:

– Объект прост. Это обескураживает. Если здесь скрыто главное его свойство, то следует обе наши версии соединить…

– Лучше я вам предложу новую модель, – остановил его Веневицианов. – Можно сказать, свою. Как?

Оба, словно автоматы, чётко приготовились слушать.

– За что же вы собираетесь его убрать?

– Нарушение общественного порядка.

– За пьянку?

– Разве это не компромат?

– Ну почему же? Если ничего другого нет.

– И всё?

– Нет. Позвольте. Если объект нуждается в серьёзных обличительных… иллюстрациях, можно подобрать.

– А вам кажется, не нуждается?

– Серость. Ни то ни сё, – пожал плечами один.

– Не заслуживает внимания, – поддакнул второй.

– Не зрите в корень. Ох, не зрите! Он с кем встречался последнее время? Кто его опекал? Кто его домогался?

– Кому он нужен? Гол как сокол!

– В долгах весь! Из отдела рванул в школу милиции по той причине, что кредиторы замучили. Достали.

– Советский следователь – люмпен-попрошайка?

– Скорее банкрот, и не только карманом, но и душой, – констатировал Грейч.

– Раньше по таким долговая яма плакала, – добавил Дрейч. – Панова устала отбрехиваться от его дружков.

– Здесь, я вижу, вы едины, не сговариваясь, – скривил губы Веневицианов. – И реестр должников известен?

– Да с кем он только не пил!

– Если всех сложить!..

– Иностранцы?

– И с арабами тоже, – ухмыльнулся первый.

– Этого добра! – развёл руки второй, не в силах справиться с количеством.

– Вот! А ведь я вам ещё ничего не говорил. – Веневицианов замер и оглядел собеседников как бы сверху, по-царски, со значением.

– Восемьдесят восьмая![68] – вспыхнул Грейч.

– Валюта! – загорелся Дрейч.

– Да. Но этого мало. Этого засранца следует раскрутить по полной программе, чтобы другим неповадно было. Я специально особо не посвящал вас в его прошлое. А прошлое его – чрево матёрого политического бандита. Его отец в своё время в группе единомышленников, таких же ярых врагов социалистического строя, замышлял о перевороте и строил другие идеологические диверсии. Большую часть их успели расстрелять, но отщепенцы остались и выжили. Их, следует заметить, в своё время подставили в общую струю и попали они под конвейер так называемой известной реабилитации, но вражеская идеология – подвергать нашу власть сомнению осталась в их корнях. Отец его умер ещё в лагерях, но гадёныш пытался пролезть в нашу святыню. Подумать только, какое ротозейство было допущено в то время отдельными лицами! Он сменил фамилию, из Альтмана превратился в Свердлина, сумел поступить в нашу Высшую академию и только на последнем курсе был выявлен и разоблачён. Несомненно, он, пойдя по стопам отца, уже тогда начал замышлять злодейские антисоветские взгляды и намерения.

Первый и его сосед напротив переглянулись.

– Я интересовался. Запрашивал его дело в Академии. К сожалению, тамошние люди тогда проявили недостаточные бдительность и последовательность. Выявив и локализовав лжеца, они успокоились. Не проверили его связи, круг общения, знакомых, друзей. Зараза была выкорчевана, но уверен, не полностью. Сейчас ворошить дела десятилетней давности трудно, но я озадачил товарищей в Москве. Они уже начали заниматься. Тщательной проверки будут подвергнуты все, кто соприкоснулся к Свердлину.

Веневицианов щёлкнул кнопкой настольной лампы, погасив единственный источник света в кабинете. Только слабые проблески дневных лучей пробирались сквозь шторы в отдельных местах. Тяжкий полумрак враз повис в помещении.

– Во тьме, в которую этот гадёныш попытался спрятать своё прошлое и все свои и отцовские делишки, мы должны отыскать улики, изобличающие его как явного врага народа. Не может он тайно или явно не питать к нам ненависти, а раз её испытывает, значит, готовит удар. Мы упредим его.

– Ему дали возможность окончить институт в Саратове? – спросил первый.

– Ещё одна непростительная оплошность. – Веневицианов задумался. – Я, будучи у Бобкова, информировал его об этом случае и откровенно заявил, что возможно преступное пособничество врагу. Кто посмел оказать ему содействие поступить в высшее учебное заведение, пусть гражданское, стать юристом и оказаться в штабе нашего управления внутренних дел?

– И что же? – скосил глаза на него первый.

– Есть ответ? – поинтересовался и второй.

– Тогда это были рядовые события, которые никто не отслеживал, – покачал головой Веневицианов. – Всех захлестнула эйфория двадцатого съезда. Началось всеобщее спасение так называемых «жертв политического террора». Тогда под этими сомнительными лозунгами и знамёнами много гнид сумело проскочить в органы власти нашего государства, а возможно, с ними свили гнёзда и настоящие враги. Помните книжонку поганца Солженицына?

– Первый день?… – начал Грейч.

– Памятный день?… – помог его сосед напротив.

– Последний день одного мазурика из «шарашки»[69], – оборвал обоих Веневицианов. – Оружие врага следует знать назубок. Я к чему? При Хрущёве эта зараза смогла проскочить в печать в общем потоке. Потом этот субчик, Солженицын, прикинувшийся великим демократом, жертвой и властителем всех душ, исстрадавшихся от красного террора, издал на Западе новое слёзное и коварное предательское творение – свод измышлений и яркий пасквиль, назвав его «Архипелаг ГУЛАГ». Сплошь антисоветская гадость! Но ему в Европе Нобелевскую премию навесили, а чем его падаль уступает «чернухе», которую опубликовал в своей книжке откровенный враг нашей страны эмигрант Мельгунов[70]? Одно к одному! Только писалось с разницей в пять десятилетий.

– Что же с нашим фигурантом? – напомнил первый.

– В штабе там особо не… – начал второй.

– Из штаба и со следствия мы его попёрли, – оборвал обоих Веневицианов, – в школе тоже перекрываем кислород. Открою секрет, мои люди испытали его на… соответствие системе.

– И что? – напрягся Грейч.

– Интересно? – поднял брови его сосед напротив.

– Обложил их матом, – холодно блеснул глазами Веневицианов. – Это особенно подозрительно. Другой бы подурачился или заторговался. А этот отверг, приняв все предложения о сотрудничестве на полном серьёзе. Дело происходило, как обычно, в ресторане, по пьяному делу. Так он там скандал поднял, чуть не набил морды моим и поколотил груду посуды. В общем, всё за чистую воду принял как есть.

– Вот гад! – откровенно выразил восторг первый.

– Влетело в копеечку мероприятие? – посочувствовал со злорадством второй. – Сам платил?

– Откуда? У этого паразита действительно не оказалось рубля за душой, – признался Веневицианов. – Но жук, каких поискать! Я только ещё раз убедился, что нисколько не заблуждаюсь насчёт его вражеской натуры. Нормальный советский гражданин подумает о таких деньгах, которые ему были предложены. А этот взвился – и по мордасам! Паршивец!

– Тогда на валюту? – вернулся назад первый.

– Надёжно, – добавил второй.

– Нет. Я ему такого издевательства над своими людьми не прощу. Враг заслужил настоящей кары.

– Это уже уголовные дела… – потух один.

– С административной ответственностью всё бы легче и оперативней, – не терял ещё надежды другой.

– Будь моя воля, я бы ему пятьдесят восьмую[71] – и в Слон[72], – заскрежетал зубами Веневицианов. – Гадёныш заслуживает большего.

– Не те времена, – посочувствовал первый.

– Пожинаем плоды, – согласился второй.

– А я не отчаиваюсь. – Веневицианов осклабился. – Есть шестьдесят четвёртая и следующая за ней![73]

– Измена? – вскинулся Грейч.

– Шпионаж! – задохнулся от чувств Дрейч.

– Полагаю, во всей своей красе, – зацвёл Веневицианов. – Он последний раз пьянствовал с сокурсниками?

– Из Высшей академии.

– Человек пять собралось.

– С разных мест он их собрал. – Веневицианов посуровел взглядом. – Присутствовали сотрудники наших учреждений из дальних краёв. Юбилей по случаю окончания. Они к нему и съехались. Бывшие друзья. Известны разговоры?

– Обычные. Ты где, я там…

– Кто куда угодил? Как отдуваются? Один прикатил аж с Дальнего Востока…

– Вот! Я вам второй раз ничего не говорил. – Веневицианов замер и оглядел собеседников так же сверху, так же по-царски, со значением.

– Места службы, служебные функции?… – засверкали глаза у первого.

– Круг полномочий, род деятельности?… – подхватил второй.

– Сбор секретных сведений, – подвёл черту Веневицианов. – Да, друзья мои, вы оба совершенно точно определили род шпионской деятельности этого выродка. Именно для этого он собрал своих бывших сокурсников в питейном заведении. Чтобы, подпоив, выведать особо секретные сведения о месте их службы. С одной-единственной враждебной нашему государству целью. Для передачи агентам западных стран. Арабам. Они же постоянно вокруг него крутились и крутятся.

Веневицианов, победным жестом отодвинув кресло, поднялся из-за стола, вскочили и двое его приглашённых.

– За дело, друзья. – Он пожал им руки. – И последний совет. Его следует брать в Москве. К чему будировать нашу общественность? Они и заниматься будут сами, чтобы нам не нервировать несостоявшегося тестя.

И все трое злорадно прыснули в кулачок, а потом похоже выдали и по смешку каждый.

Нат Великомудрый

Всю оставшуюся до утра ночь над Лаврентием колдовала Варвара, спасая его подорвавшийся со всех сторон тонкий организм. И тело, и нервы, да и душа ни к чёрту, весь аппарат и отдельные части – ноги в особенности, и нос нуждались в тщательной профилактике. Тазик с горячей водой и горчицей для нижних конечностей, кастрюлю с булькающей картошкой для дыхательной системы, а махровое полотенце на разламывающуюся голову. В таком состоянии с полчасика, потом три стакана «кисленького», опять же аспирин из родительских запасов и в постель, где жаркое Варькино тело…

Проснулись они за полдень от надрывающегося идиотски пронзительного звонка.

– Междугородний, – плаксиво определил Лаврентий, но сталь уже пробивалась в его голосе твёрдым «эр». – Родители? Откуда им? Кого разбирает?

– Вставать пора, – пропела Варька над ухом, перепорхнула через него, подала трубку и помчалась на кухню ставить кофе.

Так Лаврентий узнал о загадочной гибели Инки и, когда запиликала, загудела сигналами отбоя трубка в его упавшей руке, нелепые, страшней одна другой несуразные мысли забегали, заметались в сознании.

– Варька! – позвал Лаврентий обречённо и тяжко. – Варька! Вот чёрт! Хоть не просыпайся.

– Что случилось, Лавруш? – принеслась к нему она, бесстыже голая, с двумя чашками на блюдечках в руках. – Павел Моисеевич?

Лицо её несравненного Лавруши было белее подушки, однако белизна эта шла не от вчерашних приключений или ночного времяпрепровождения, глаза его горели новым нездоровым лихорадочным светом, и взгляд этот, кроме ужаса и страха, ничего не выражал.

– Всё! – тихо изрёк Лаврентий. – Погиб я. Теперь настала моя очередь.

– Что ты! Что ты! Бог с тобой! – оставила чашки на полу Варька и бросилась обнимать его, прижимать к груди, как ребёночка. – Кто же звонил-то? Дьявольское наваждение, как есть! Трое суток на нервах! И не видать ни конца ни края.

– Теперь за мной придут, – ещё мрачнее прошептал Лаврентий.

– Свят! Свят! Свят! Спаси и сохрани!

– Тише! Не поможешь.

– Ты расскажи, Лавруш. В чём дело-то? – Варька так и села на пол перед кроватью.

– Рассказывать мне нечего, – вытаращил на неё глаза Лаврентий. – Могу только гадать. Сам не знаю ничего. Одни предположения.

– Ушастый! Он, гад! И здесь проклятущий? – сердцем угадала Варька.

– Ушастый? – задумался, не спуская с неё глаз, Лаврентий, но остыл тут же, махнул рукой. – Пустое. Я о другом. На нас охота!

– Чего?

– На нас охота идёт, понимаешь?

– Что-то уж заплёлся ты, Лавруш, совсем… Что-то уж слишком… запутался…

– Вот, кумекай своими куриными мозгами. – У Лаврентия засветилось подобие осмысления в глазах. – Сколько нас было-то в тот вечер? Весёлая наша компания-то?…

Он, будто заглядывая в себя, в самые глубинные точки погрузившись, оттуда, из глубины, начал медленно извлекать:

– Так… Первая она. Светка…

– Что ты! – начала было Варька.

– Светку тоже считаем, она должна была явиться, но не пришла.

– Что же ты мёртвую-то тревожишь? – вступилась всё же Варька.

– Погоди ты! – оборвал он её. – Светка и Вадим, Мартын и Димыч, Инка с Семёном и я. Итого семеро… Светка, значит, в ванной оказалась, эти двое – в тюрьме, разодравшись в пух и прах; выпадают четверо. Инка головой о бетонку под балконом у Поленова на работе; остались мы с Димычем, так как Семён в Саратове пока.

– Ты с Димычем?

– Сама понимаешь… Считай.

– Нет. Он не с тобой, – нерешительно поправила его Варька. – Он весь день вчера с этим… с Ушастым, который до этого с утра нас разбудил. Он не с вами…

– Димыч с ним… Ты права. Но тогда и Инка тоже?… Подожди, а что же она на бетонке оказалась?

– Мёртвая?

– Я же тебе сказал. Семёну в Саратов позвонили из милиции. Начальник угро с ним говорил сам. Расспрашивал всё по мелочам…

Лаврентия как будто осенило и даже с постели подбросило. Он, оборвав речь на полуслове, вскочил и заметался по квартире.

– Ты чего? – испугалась Варька. – Чего ищешь-то, оглашенный?

– Одежда моя! Штаны! Куртка! Где? – уставился он безумными глазищами на Варьку. – В чём я в тот вечер от Туманских вернулся? Где всё?

– Кое-что было в стирке, – растерялась совсем перепуганная Варька. – Сушила потом. Высохло уже, наверное. А верхнее – на вешалке в коридоре.

Сломя голову Лаврентий понёсся в коридор, послышался шум падающих вещей, предметов.

– Не убейся там, сумасшедший, – бросилась к нему Варька. – Скажи, что ищешь-то? Может, я?…

– Тетрадочка! – припал к её лицу Лаврентий и зашептал, путаясь и сбиваясь: – Тетрадочка! Маленькая такая… Забыл я всё, чёрт! В трубочку он её мне скатал. Семён. Просил схоронить. Лень было ему домой нести. Да врёт всё! Своей лахудры боялся! Инка ему дала Светкину тетрадку, а он от своей Томки скрывал. Лазает она у него по карманам. Всё любовные записочки ищет. Ревнует! Вот дура! Семёна ревнует! На нём пробы негде… Он мне и сунул её. А я спьяну забыл всё. Куда же она делась? Нет в одежде-то… Куда? Неужели потерял? Как я забыть-то мог?

– Пить меньше надо, – покачала головой Варька. – Доведёт тебя эта компания до «белочек».

– Какая компания?! – взвился Лаврентий и схватился за голову. – Нет уже никого! Поубивали всех! Да, слушай! Мать-то Светкину… Софью Марковну-то… тоже чуть не убили! Семёну милиционер сказал. В квартире Вадима её убивали. На следующий день!

– Что же творится! – заохала и Варька. – Что же делается!

– Он Семёна предупредил, чтоб поглядывал, когда возвращаться будет.

– Чего? Зачем?

– Дура! Я же говорю, на нас охота! Только мы-то тут при чём? И Софья Марковна здесь – случайный человек. Семён говорит, что она под руку подвернулась. Сама наскочила. Случайно.

– Кому подвернулась? На кого наскочила?

– Ты мозгами крути! Убийце под руку она подвернулась. Семён в Саратове. Он теперь с перепугу там сидеть будет. Теперь, значит, моя очередь…

– За что же, Лавруш?

– Молчи! Чего вопишь? – Лаврентий посерьёзнел, пришёл в себя, уселся на постель. – Соседи сбегутся от твоего воя.

– Что вы натворили-то?

– Ничего. Сам ничего не понимаю.

– Как же не понимаешь? – Варька хитро толкнула его в бок. – А гонялись мы вчера за теми двумя? Зачем это? Я тебя, субчика, изучила, ты ничего так просто не творишь.

– Тетрадку бы ту! – обхватил голову руками Лаврентий и сподобился почти под скукожившуюся статую Родена. – В ней, конечно, всё дело! Выходит, Светка дневник вела… Или что записывала про себя, про нас…

– А-а-а! Вот где выворачивается! Я же говорю, натворили что-то, студенты-мыслители! – Варька быстро дошла до цели, ей для этого никаких поз философских принимать необязательно было, женская интуиция и тут допёрла. – А то собираются днями-ночами!.. Сидят, глубокие мысли рождают!.. Инакомыслители нашлись! О чём мыслили-то? Как, где бутылку новую достать да разругаться вдрызг подле неё!.. Дурачки большие!.. Выросли все, семьями обзавелись, а всё туда же!.. Всё в «зелёные лампы»[74] играют!.. Чирикалки полоумные!

Монолог Варьки затянулся, но на Лаврушку он имел определённое положительное воздействие. Во всяком случае, позу философскую он сменил, к Варьке придвинулся.

– Где тетрадка-то?

– Нужна мне она! – в сердцах оттолкнула она его от себя. – И нашла бы – выкинула тут же. Гадость всякую читать! Глаза портить! Уж было бы за что!

– Отдай, Варвара!

– Да отстань ты! В глаза не видела, говорю же!

– Я не верю! – Лаврентий, ещё так и не одетый, застыл на середине спальни в чём мама родила, растопырил руки в стороны. – Я тебя отсюда не выпущу, пока не отдашь! Я помню, как ты замылила мои наброски, мою книжечку! Помнишь, я писал?

– Помню! Ну и что? Бред сплошной! Пиит выискался! Герцен из Каштановки! Опус в стихах, собранный на городских помойках и свалках!

– Не трожь поэзию! Ты в ней ни бум-бум!

– Начинается! Пророк голоштанный! Оделся хотя бы! Стыдоба!

– Я мыслями своими одет!

– Оно и видно. Вот вами Ушастый и заинтересовался! То-то, смотрю, забегался. То к тебе, то с твоими дружками ночами целыми!.. Прямо неразлейвода! С чего же такая любовь между мужчинами?

Лаврентий от последних её речей, похоже, совсем в себя пришёл, во всяком случае, махнул на неё рукой, как на глупое создание, с которого нечего особо спрашивать и требовать, влез в джинсы без всего, видимо, забывшись, рубаху натянул, сунул пятерню в шевелюру вместо расчёски и пошёл, поплёлся в ванную.

– Совесть появится, отдашь, – донеслось оттуда сквозь шум воды.

Варька сразу тут как тут.

– И в глаза, говорю же, Лаврик, не видела. А твою поэму случайно, я сразу покаялась, чего вспоминать. – Варька подсунулась к Лаврушке, потому как знала, что дальше грозит; а дальнейшее грозило многим малоинтересным, так как после напоминаний о сгоревшей в пепел его поэмы Лаврушка переставал с ней разговаривать аж на неделю, а то и две, к тому же напивался до чёртиков и где-то пропадал, исчезая из дома.

– Если бы я видела…

– То прочитала, – буркнул зло, перебивая её Лаврушка. – Неймётся тебе! Всё равно же ты ни черта не понимаешь!

– Не понимаю. А мне зачем, – обняла его, повеселев, Варька, зная, что если заговорил, значит, ещё не совсем впал в то медвежье состояние, не успел ещё, и затараторила: – А то бы сожгла, как твою книжицу. И пепел показала. Я же тебе тогда пепел показывала? Поэмы той твоей? Удостоверился же?

– Да пошла ты! – оттолкнул ей легонько Лаврентий, но почти без зла. – Не читала, не видела… Где же тогда её тетрадка?

– Да была ли она?

– Красненькая корочка, – выплюнув зубную пасту, сказал, возмутившись снова, Лаврентий. – Я же открывал её. Нет. Там не стихи. Да и не писала она никаких стихов…

– Не доведут до добра эти ваши сборища-кружочки? – хлопнула его по плечу Варька и, изловчившись, чмокнула в щёчку. – Чего вы там домысливаете? Какая вам польза? Или удовольствие?

– Не понять тебе.

– Да, я дура. Но слушать это, обсуждать сплетни разные не собираюсь. Да и что шушукаться на кухне тайком? Про то, что вы там в кружке судачите, в открытую на Татар-базаре все, не стесняясь, матом орут! Кто их слушает? Кому надо? Ничего не повернуть. Не тужьтесь!

– Опять?

– Молчу, молчу.

– Поискала бы лучше тетрадку.

– Не стану. Сам брал, сам терял, вот и ищи. А то скажешь – нашла и сожгла. Ты мне лучше объясни толком, что же с вашей второй подружкой случилось? Пугаешь меня? Неужели убили?

– Семёну мало что сказали. Из того, что он мне по телефону передал, и что я сам знал, картина получается следующая. – Лаврентий вышел из ванной освежившийся, прибодрившийся, начал причёсываться у зеркала. – Светка тетрадку свою, то ли с рукописью, то ли с дневником, при жизни, может быть, и в последний свой час… – Он поморщил, насупил брови, пальцами рук похрустел, почесал затылок, напрягая сознание. – В последний час, чувствуя опасность или беду, передала своей неразлучной подружке Инке Забуруновой. Кому же ещё? Мать её давно не понимала, у Софьи Марковны всегда великие дела и такие же представления. Ей не до Светки с её метаниями. А стихи ей вообще до фени, смех один. Ей – Пушкин или Толстой, ей только гиганты классики – учителя.

– А при чём здесь стихи? Толстой, Гоголь?…

– А при том! – оборвал он её, осерчав вдруг по-настоящему. – Как тебе! Тоже ни бельмеса не понимаешь, но туда же лезешь!

– Теперь век будешь попрекать.

– Хуже надо было! Выпороть бы, как шкоду!

– Да, я дура.

– Главное – надолго. И чего я тебе только рассказываю, распинаюсь?…

– Лавруш, прости, но за стишки не убивают, – взмолилась Варька. – Посадить могут, но, чтобы убивать!..

– Убивают. Ещё как! Но там были не стишки. Я, когда взял тетрадку-то у Поленова, ещё трезвый почти был. Ну и заглянул. Там, похоже, проза, а скорее всего – это её дневник, только необычный. Мы для себя особый слоган изобрели ещё давно. Вроде эсперанто. Слышала?

– Угу, – не дышала от страха Варька. – А зачем?

– Ты и так немолода, а узнаешь, совсем я тебя брошу.

– Это с чего ж?

– От большого ума состаришься.

– Умного-то от тебя не услышать, – поджала Варька губы, обидевшись.

– Инка подальше от себя тетрадку решила спихнуть. Семён сказал, что жаловалась она ему, что мать за ней подсматривать начала да подслушивать. Твердила постоянно: «старая дева», «когда замуж выскочишь?», то да сё. Ну, одним словом, свой, бабский разговор. Даже в сумке её рыскала. Чего только искала?

– Наркотики! – вылезла со своими догадками Варька. – Сейчас мода пошла у одиноких: и у мужиков, и у баб, чтоб забыться.

– Слушай, с тобой не соскучишься, – застыдил её Лаврентий. – И где ты всему этому набираешься?

– Будто ты ничего не видишь!

Лаврентий только рукой махнул с досады.

– Ну чего замолчал-то, – подтолкнула его Варька. – Продолжай. Правильно я тебе книжку ту присоветовала. Ты у меня теперь прямо Нат Великомудрый.

Лаврентий только хмыкнул.

– Я просто анализирую. Выть, конечно, хочется, что скрывать. Но отсюда хвост тянется. От Светки. Вернее, от её рукописи. Одним словом, Инка спихнула её Семёну. Тот всё равно уезжал на следующий день, бросил бы тетрадку в ящик на работе – и все про неё забыли бы. Когда ещё бы нашли! Да и хватились ли?

– Ну?

– Что ну?

– Где же твой анализ? Всё про тетрадку да про тетрадку какую-то. Её и в глаза никто толком не видел. И читать – не читал. Убивать-то девушку за что? Она, кстати, избавилась от той тетрадки проклятущей.

– А вот здесь можно только предполагать, понимаешь? В этом и есть анализ. Дедукция, понимаешь? Тут следует домысливать.

– Только не дурачь меня своими заумными словцами! Я тоже не дура, как ты думаешь! – возмутилась Варька. – Дедукция – индукция, интуиция – амуниция…

– А вот это я не говорил, – оборвал её Лаврентий, наморщив лоб. – Впрочем, хватит об этом. Ты права. В этом месте у меня самое уязвимое место. Тут вот что напрашивается… Попробуем опять тем же методом. Если она, Инка Забурунова, известная трусиха и мотылёк, то есть небесное создание, не боясь ночи или раннего утра, прикатила в такую глушь, пробралась через мрачный тот лесок, который у них там перед институтом, не стала будить сторожа, а полезла в кабинет к Семёну, значит?…

– Значит? – приготовилась дрожать Варька.

– Всё гениальное само в рот просится, – пощекотал её за щёчку двумя пальчиками Лаврентий и сам себя зауважал за осенизм. – Значит, ей было очень нужно что-то в этом кабинете.

– Ну и дедукция у тебя, – разочаровалась Варька. – Это же козе понятно.

– А я что говорю, – не скрыл недооценённого в себе гения Лаврентий. – Великое, оно перед глазами. Только никто не видит. Вот не станет, умрёт человек, и тогда все незрячие проснутся.

– Погладить тебя по головке, дурачок? – съехидничала Варька, ей хотелось расцеловать кудрявого Лаврика, но нельзя его бесконечно портить этим.

– Она за тетрадкой полезла по пожарной лестнице и…

– Упала!

– Сорвалась? Может быть, – погрустнел, зажмурился от тяжких воспоминаний Лаврентий. – Но не исключено, что кто-то помог ей сорваться.

– Зачем?

– Ему самому та тетрадка нужна была.

– Да кто же это мог быть? – ахнула Варька.

– А вот это… – Лаврентий развёл в стороны руки и даже закрыл для верности глаза, не знаю, мол, сам ничего не видел.

– Нет уж, ты давай додумывай, – полезла к нему Варька чуть ли не с кулаками. – Нат Великомудрый! Напрягай свою дедукцию-индукцию. Включай! Раз заикнулся, что ты следующий у них на очереди.

– А я забыл! – всерьёз опешил Лаврентий. – Задурила ты мне голову своими вопросами, я и про себя забыл.

– Вот и вспомни. Не помешает. Если что случится?… Если вдруг… – Она съёжилась и прижалась к нему. – Нам обоим не жить.

– А ты-то здесь при чём? – отстранил он её легонько, но она ещё сильнее прижалась к нему.

– А за эти слова я тебе раньше прибью.

– Ну что? Опять дурой тебя назвать?

– Поцелуй лучше.

Он и подумать не успел, а она уже сама ткнулась ему в губы.

– Знаешь, – освободился он всё же от неё осторожненько минуты через три-четыре, – а ведь действительно прибьют нас обоих.

Она или не слышала, или слышать не хотела, но отвечать и разговаривать, это точно, не собиралась; свернулась бы сейчас у него на груди и забылась, лети всё к чертям собачьим!

– Он ведь действительно мог её столкнуть с лестницы, сверху откуда-то просто со зла. Он ведь не нашёл тетради в сейфе или где там? В шкафу у Поленова. Потому что там не было никакой тетради. И у Инки её не было, а она его там вдруг увидела?… В окне? Или на балконе? Она, если предположить, снаружи была, а он внутри!.. И вдруг встретились! Внезапно!

– Они же ночью только расстались! – всплеснула руками Варька. – Мы же видели, как они из дома того разбежались?… Как привидения! Я со страху чуть на ногах удержалась!

– Умница, – поцеловал её Лаврушка. – Вот мы с тобой и вычислили их.

– Кого?

– Убийц.

– Да что ты? Кто же?

– Не знаю. А может, оба.

– Что ты! – схватилась она руками за щёки. – Дружки твои?

– Какие дружки? Ты что говоришь? Думай.

– Ушастый гад. – Соглашаясь, она махнула рукой в отчаянии. – А Димыч?

– И Димыч.

– А что же теперь, Лаврик? – совсем обмерла она.

– А теперь надо ждать, когда убивать придут.

Из дневника Ковшова Д.П

Это ведь за глаза только да на бумаге строчить, а когда лицом к лицу!.. Не у каждого язык поднимется клеветой поливать родного и близкого. На это я и рассчитывал. Собственно, средство проверки доказательств таким образом как раз и предусмотрено соответствующей статьёй Процессуального кодекса, никакой здесь особой стратегии мною не разрабатывалось, и называется эта процедура очной ставкой. В полной мере я не собирался её устраивать по всем правилам и нормам, мне хотелось оценить, как Иван Григорьевич в глаза своей жене взглянет, когда её убийцей назовёт.

Я сидел за столом, занимался своими делами, в бумагах копался, на звонки отвечал, сам звонил по телефону; несколько раз забегал ко мне Александр, волновался и следователь – с минуту на минуту Зуброва должны были привезти; началась уже вторая половина дня, Анастасия скучала с газеткой на стульчике в уголке моего кабинета, где до неё муж сидел в день ареста, философствовал насчёт природы и смысла бытия, и задремала. Узелок вывалился из-под её локотка и свалился под ноги, но я не беспокоил её, пусть отдохнёт. Вот уж действительно: никогда не знаешь, что найдёшь, что потеряешь. Сонная благодать сошла на неё в кабинете прокурора, намучилась, видно, баба, настрадалась, а всё по собственной воле. Что же у неё за любовь такая с Савелием тем, табунщиком, вышла? И про мужа – директора, и троих своих детей забыла… А теперь пришла себя судить…

Нет, я не психолог и не последователь Фрейда. Мне бы со своими заботами тривиальными справиться, насущными, как некоторые говорят. Поэтому я позвонил Нине Петровне, это секретарь в приёмной, и попросил, чтобы ко мне никто не вваливался до особого распоряжения.

Я смотрел на эту женщину и думал. Страшно завидовать таким чувствам, но ведь, оказывается, они существуют. И как хочет пусть чистюля-моралист их назовёт, а они управляют человеком! Любовь?…

Ей далеко за тридцать. Внешность сохранила, правда. И привлекательная, и не запустила себя, как обычно, деревенские, хотя, конечно, будь она той же женой Ивана Григорьевича, но городской, да в центре, и манеры, и причёска другими бы были… Нет, будь она другой, она бы сюда не прибежала и здесь, в уголке, с узелком тюремным не сидела. Она бы… Впрочем, не хочу домысливать, кому захочется, дорисует.

Хотя я про городских ничего плохого не имею сказать, но вот такие, как эта, в уголке с котомкой мне больше по душе.

Позвонил Течулин, сказал, что привезли, я попросил, чтобы приводили.

Зуброва ввели наши оперы уже без наручников. Она вздрогнула и открыла глаза раньше, чем загремело множество мужских обутых тяжёлых ног и раздались резкие возгласы в коридоре; прислушивалась, глядя испуганно то на меня, то на дверь, а когда дверь отворилась, она вскочила на ноги.

Старший доложился, все вышли. Двое остались стоять, Зубров на неё не смотрел, набычившись, упёрся в пол, она вжалась в угол, не зная, что делать.

– Иван Григорьевич, здороваться будем? – попытался я отыскать его взгляд.

– Невелика разлука, – буркнул он. – Зачем понадобился?

– И присесть не желаете?

– Отчего же. – Он сел на первый подвернувшийся стул у стены. – Я бумагу писал. Там всё правильно. Я следователя требовал. А к вам зачем?

– Как же? Я же вас арестовывал?

– А она здесь что делает?

– Не спали там по ночам-то, Иван Григорьевич?

– Что это? Почему? – мотнул он головой, недоумевая. – Спал… Там что ещё делать-то?

– Там много чего делают.

– Мне не до них!

– Там времени много, чтобы думать таким занятым людям, как вы.

– Там все думают.

– И вы думали, когда писали свою бумагу?

– Ваня! – вскрикнула она и бросилась к нему, но он упёрся в неё диким взглядом, и она застыла, руки опустив.

– Чего здесь? Стой!

– Ваня! Я не прощения просить, – вымолвила она без слёз.

– А чего?

– Мне прощения нет.

– Чего тебе?

– Я вместо тебя, Ваня.

– Чего она? – Зубров впился в меня красными воспалёнными глазами. – Зачем сумасшедшую эту?

– Она не сумасшедшая, Иван Григорьевич, – покачал я головой. – Она вместо вас проситься пришла. В тюрьму.

– Чего это вы?…

– Вот так, Иван Григорьевич, – поймал я наконец его взгляд и уже постарался не упустить. – А вы бумагу…

– И чего?

– А ничего. В моей власти вас поменять местами. Она и пришла. Вон, узелок, видите? Вещицы принесла.

– Чего это вы? Шутите?

– Мне не до шуток. Бумагу вашу, что написали, врать не стану, ещё не получил. Почта, видимо, запаздывает, а сообщение о ней имею, да и смысл знаком. Вы же начальнику тюрьмы ещё написали, что убийство совершила ваша жена. Вот мне доложили об этом и просьбу вашу передали о личной встрече со следователем.

– Всё так, – опустил голову Зубров.

– Ну вот, всё, как просили.

Несколько мгновений в кабинете царила тягостная тишина, лишь как-то тихо и сдавленно постанывала Анастасия.

– А она здесь зачем?

– Ваня! – вырвалось у неё.

– Уберите её! – выкрикнул он.

– Так она не помешает нашему разговору, – покачал я головой. – Наоборот, как раз её присутствие к месту.

– Я при ней говорить не буду.

– А зачем говорить? Главное, увиделись, и это хорошо.

Зубров промолчал, только зубы сжал крепче, будто боялся лишнее слово сказать и старался не глядеть в сторону жены.

– Мы теперь следственный эксперимент проведём.

– Чего ещё? – вскинул он на меня голову.

– Проверим одну версию.

– В кабинете? – Зубров зло покосился на закрытую дверь.

– А для этого больше ничего и не надо. Анастасия Семёновна!

Она отняла руки от лица, взглянула на меня, перевела взгляд на Зуброва.

– Вы же убили Чарова?

Она молчала, ничего не понимая, не сводя глаз с мужа.

– Савелия вы убили? – повторил я свой вопрос.

Она кивнула головой.

– Как? Расскажите.

Она мучительно вздохнула, готовая заплакать, с трудом сдерживаясь.

– Как? Пусть послушает ваш муж.

– Я убила.

– Вот, – не сводил я глаз с Зуброва. – Теперь расскажите, как совершили убийство. Где, при каких обстоятельствах? Каким образом? Кто присутствовал?

– Убила и убила…

– На все эти вопросы надо давать исчерпывающие, подробные ответы, – назидательно монотонно проговорил я. – В суде вас будут спрашивать и всё это очень детально выяснять.

– Убила и убила…

– Каким образом?

– Каким?

– Ну да. Как убили?

Она заплакала, пряча лицо в колени, дрожащим голосом прошептала:

– Из ружья!

Плач усилился.

– Александр Григорьевич. – Я накрутил номер телефона следователя. – Принесите мне в кабинет ружьё, из которого было совершено убийство Чарова Савелия Матвеевича.

– Не надо! – вскрикнула она и откинулась к спинке стула, казалось, сознание готово было её покинуть. – Не надо ружья!

– Как же? Анастасия Семёновна, вы же из него стреляли?

– Я боюсь! Я молю вас! – начала она медленно сползать на пол.

Я бросился к ней, но меня опередил Зубров, подхвативший её и застывший посреди кабинета с трепетной ношей в руках.

– Я сейчас врача! – бросился я к телефону.

– Не надо, – остановил он меня. – Так всё пройдёт. Она вон глазами зачухала.

– Зачухала?

– В себя приходит. – Он сел на стул, удерживая её на коленях, она прислонила голову к его груди. – Глаза открывает.

– Вы посидите тут, – подошёл я к двери. – Мне необходимо выйти.

– Не надо никакого ружья, – буркнул он, не глядя. – Простите, Данила Павлович, за концерт этот.

– Концерт?

– Бес попутал…

Легенда о сексоте

Были времена и похуже, Веневицианов пережил многое. По сути, он создавал в учреждении новое структурное подразделение, служить в котором профессиональные разведчики считали постыдным. «Жандармская кухня» – только так на первых порах именовали втихую за глаза его «пятёрку». Он и на партийных собраниях выступал, и индивидуально, как Бобков рекомендовал, пытался откровенничать с некоторыми приглянувшимися сотрудниками, цитируя из авторитетных источников сведения тайные, так сказать, не для всех ушей, про великого Пушкина, доконавшего Чаадаева до сумасшествия[75], про слезливого знатока человеческих достоинств Достоевского с его «Бесами»[76], напоминал истинную физиономию, от кого и за что несравненный лирик-романист наш Иван Сергеевич Тургенев особую благодарность[77] получил, однако формирование отдела продвигалось туго.

Ситуация осложнилась ещё и тем, что для всех он в «конторе» был человеком новым, пришлым, из тех, «обкомовских», к которым в «конторе» сложилось особое, специфическое отношение: с одной стороны – исполнять беспрекословно всё, не задумываясь, под козырёк, как говорится, а с другой – настороженное и с ехидством, так как здесь знали всё, что «там», в обкоме, творилось на самом деле. Дело прошлое, но в «конторе» про настоящую «погоду» в обкоме знали всё задолго до появления его «пятёрки». И так не в одной их области.

Что уж тут говорить о своих, когда глава такой же секретной службы одной известной страны однажды позволил себе откровенно посетовать: «дело их настолько грязное, что разгребать его позволительно только истинным чистоплюям». Каких рыцарей в белых перчатках имел тот в виду, можно только догадываться, но их у Веневицианова, да и у самого Филиппа Денисовича Бобкова в помине не бывало.

И ещё имелась одна закавыка деликатного свойства, «пятёрке» суждено было заниматься изучением настроения интеллигенции, а чекисты – народ простой, к семидесятым, как и все в общенародном государстве, переродились по сравнению с «грозными кровавыми» двадцатыми-тридцатыми годами, у них в семьях кто-то да был из пресловутой бывшей «прослойки»: то корни ещё не отмерли, торчат, то жена – учительница или врач, а теперь уже дети и внуки туда же прут в науку, искусство, театр и от социалистического, так сказать, реализма – в модерн; очень модным всё это стало. Особенно среди молодёжи. К творчеству они полезли все недуром, у каждого в глазах Евтушенко или Шнитке, а то и Высоцкий, им «битлы» лохматые снятся и разные «ролинги»…

И Веневицианову нужны были люди, чтобы влезали в такие вот, творческие, как тут и ни сказать, родственные вроде души, проникали в их психику, следили за тем, чтобы ни-ни в ней против родного государства и строя; и так везде: ни на кухне, ни в постели, ни в туалете. А если что, то там же, извините… и вести разъяснительную, профилактическую беседу.

Одним словом, мудрёное, муторное и тонкое дело.

Не лучше продвигалось и создание секретной агентуры, хотя он старался, буквально лез из кожи. Вникал в работу многих агентов, некоторым симпатизировал, находил время самому знакомиться, лично встречаясь и беседуя на конспиративных квартирах, проникался сочувствием, хвалил или вносил замечания, изучая их дела: рабочие и личные. «Секретный сотрудник – это камень, на котором покоится задница разведчика, и пока камень тот твёрдо стоит на благостной до поры до времени почве, ты сидишь твёрдо и твоей заднице ничего не угрожает». Так, слышал он по прослушке ненароком, поучал одного из своих молодых сотрудников один из его двух заместителей, майор Грейч, а майор Грейч – служака ушлый, знает, что говорить своим подчинённым.

Впрочем, он и сам, помня наставления Филиппа Денисовича, скрупулёзно создавал свой стиль в подборе, проверке и воспитании сексотов, не чурался копаться в чернозёме сознания кандидатов. Если Филипп Денисович учил сотрудников досконально знать взгляды и интересы подопечных, исследовать их характер и психику, анализируя причину поступков и поведения, Веневицианов требовал владеть исчерпывающей информацией о сексоте, как если бы быть вместо него, он в постель – а ты там уже спишь, то есть заранее предугадывать поступки агента. Не всегда получается, но это дело наживное, наставлял он майора Грейча и капитана Дрейча, своих заместителей. Не скрывал от них и своей маленькой слабости; увлёкшись конспиративной работой, словно хобби, он пристрастился отслеживать деятельность некоторых секретных сотрудников, а одному, понравившемуся даже сам придумал псевдоним. Так агент, несколько лет назад вынянченный майором Грейчем, стал его тайным любимчиком, получил кличку «Ома». Скромненько и со значением. На московских совещаниях и семинарах такого не услышишь, не узнаешь, а в книге по истории секретной дипломатии и разведке он многое узнал о шпионаже до и после Сотворения мира. Из средневековых хроник и древних фолиантов так и выпирало, что яд и интрига, ищейки и кинжал, авантюристы, двойная и тройная игра – вот истинные причины и залог военного успеха. Откуда бы он ещё знал, каким образом держал в повиновении и страхе своих многочисленных врагов Великий Борджиа[78]? Услышал бы где о тайной службе Вильяма Шекспира и сколько действительно имён у автора «Робинзона Крузо», книги, читаемой больше, чем сама Библия? Кто выигрывал все войны Наполеона, сам Бонапарт или его секретное бюро? Кто же и кем была в действительности пленительная красавица Мата Хари[79], прославившаяся не только танцами с раздеванием, но и тем, что лично задушила убийцу собственного сына?…

Конечно, можно было бы придумать псевдоним любимчику, взяв его со страниц уникального древнего фолианта об истории шпионажа, но он совершил маленькую хитрость и здесь. В их деле маленькая хитрость порой позволяет предотвратить огромные неприятности.

Псевдоним агенту он подобрал из нейтральной, казалось бы, среды. В медицине существует терминология для определённого типа заболеваний, так вот «ома» – «прилипало», составная часть таких сложных названий болезней, страшных для любого живого организма, так как переводится с греческого – опухоль. А что, если ни опухоль на чистом теле его государства эти всевозможные пытающиеся разъедать его диссиденты, инакомыслящие и их сообщества! Эти паразиты лучше названия, по его мнению, не заслужили!

Павел Сергеевич любил встречаться со своим «Омой», тот этого заслуживал, а майор Грейч только подправлял агента по конкретике и эффективности мероприятий, общие же горизонты творил сам полковник Веневицианов.

Бывший студент, несостоявшийся врач, впрочем, сам нисколько о том не переживавший, «Ома» быстро определился со специализацией. И получалось у него недурственно. Он хорошо знал среду, из которой недавно вынырнул, и к нему эта среда доверия не успела растерять. А что может быть крепче, нежели дружба с весёлой студенческой братвой, скреплённая шестилетним шалопайством и сражениями с занудами – педагогами в вечной битве за зачёты и «уды», посещаемость и успеваемость! Одним словом, «Ому» готовить для внедрения особенного труда не представлялось и предложение о сотрудничестве с подписанием заявления он принял, как мечту всей своей жизни осуществил. Это-то и отпугивало поначалу в нём Веневицианова, не имеет ли агент какой-то внутренней червоточины, нет ли у него противников и врагов, ради мести которым задумал он воспользоваться таким беспощадным и эффективным оружием, как «контора»? Проверки и исследования поручались майору Грейчу, тот перекопал, облазил, высветил, порочащие материалы не нашёл. На этом пока успокоились, а вскоре появились первые результаты работы нового агента, тот творил чудеса, быстро наткнувшись на одну из зарождающихся «опухолей». Прав оказался полковник Веневицианов, имелась эта болезнь и у них в области, не особо столица их обскакала, но горячку пороть, в Москву докладывать он не торопился. Следовало понаблюдать, определиться, не ошибся ли молодой сексот, не сгущает ли краски. Куражила и подтачивала душу шальная мысль – не затеять ли игру с этими инакомыслящими паразитами, как некто Якушев в своё время[80], а вдруг эти «кружковцы с кухни» имеют выход на заграницу? Это было бы вершиной успеха!.. Павел Сергеевич едва сдерживал себя после доклада Грейча и нескольких встреч с «Омой», у которого огнём пылали глаза.

У них в отделе долго не было интересных разработок по науке. Всё больше пасквили преподавателей друг на друга, кто быстрей и за счёт чего кафедру в каком-нибудь институте оседлал, да врачи жаловались, обвиняя в пустобрёхстве, мракобесии и делячестве более удачливых коллег, изредка затевала возню и выливала помои чья-нибудь обозлённая и брошенная любовница или попадался на взятках совсем уж зарвавшийся недотёпа. В основном мелочь и тоска, а тут «Ома» накопал, напал на то, что нужно!

Полковник Веневицианов заволновался, запереживал, мысли, одна тревожнее другой, не давали спать по ночам. Он решил не информировать пока и начальника Комитета, это было уже нарушением известных и жёстких инструкций, но официальных регистраций антисоветской организации в отчётах не значилось, следовательно, по большому счёту, и докладывать покуда не было особой необходимости. Слишком пугал внезапный успех, аж кружилась голова, Павел Сергеевич до конца сам себе боялся верить.

Ночами он, прежде чем забыться во сне, в который раз анализировал сведения, собранные его «Омой». Все детальки вроде вписывались.

Личности известные – дети больших людей. Лидером организации получался, правда, еврей. Впрочем, чему тут удивляться? Евреи всегда в первых рядах недовольных любым политическим строем. Кто революцию делал?

И родители у него подходящие. Оба, и отец, и мать, из-за границы не вылезают. Устроились там, где-то в Африке, помогают каким-то возрождающимся туземцам, знамо – для прикрытия легенда и естественно сношаются с врагом, а сынок обнаглел и сманивает в свою организацию несознательных заграничными шмотками. На квартире у себя и дружка блат-хату смастрячил, сожительствует с подельницей развратной, бывшей учительницей старше себя. Та ему в открытую пропагандирует стишки эмигрантов, от которых порнухой и голубизной за версту разит. И устраивают сборища, где вовсю бывший тот студент, кстати, нигде так толком и не работающий, пропагандирует западный образ жизни, увлекает дружков Израилем, Парижем, другими соблазнами паскудной жизни. Сам какую-то оду на тему свободы и демократии как-то настрочил в стихах, жаль, до «Омы» та ода не дожила. Агенту удалось быстро перевербовать нескольких членов этого «кухонного подпольного кружка», они ему об этом и сообщили. За сравнительно короткий срок трёх человек перековал «Ома», при этом снова совершил чудо, двое из них оказались женщинами.

Веневицианов не мог нарадоваться. Он уже спал и видел, как окончательно склонив на свою сторону заблудших, воспитает двух попавшихся к нему в сети прекрасных искусниц. Женщина – агент от природы; интриганка с неукротимой страстью к игре, к романтическим переодеваниям, с тайнами, с постельными проделками. Истории шпионажа известны сотни имён таких звёзд! Они вершили свои победы, выуживали необходимую информацию в жарких альковах у великих людей! Современная статистика беспристрастна: чуть менее половины секретных агентов – это пленительные красотки. И здесь совсем не уместен расхожий тезис, что красота и интрига, то есть разум – несовместимы. На бабах, проще говоря, и припухали многие.

«Ома» особенно выделял замужнюю особу, но ещё с молодости вертлявую и большого мнения о себе. Но эти качества особые, их агент при вербовке и должен использовать, учил его Веневицианов, когда тот расписывал ему кандидатуру при встрече на конспиративной квартире. Сейчас, советовал он молодому, эти качества в ней надо поощрять и развивать, когда же она полностью окажется в их власти, тогда работа с ней будет вестись в другом направлении.

– Филипп Денисович, – твердил он, глядя агенту в глаза, – требует от нас биться за каждого, оставаясь хозяином положения, а маленькие слабости, тем более прелестной женщине, следует поощрять. Но!..

Веневицианов погрозил пальцем агенту.

– Не увлекайтесь. Бобков знаток их душ. Впрочем, и мы не дураки. Опасайтесь собственных откровений и чувственности. Эти бабы коварны. Особенно красотки. Могут увлечь. Не заметишь.

Впрочем, в «Оме» не было ничего, за что можно было бояться. Увлечь сам он не мог. «Мал, лыс и манерничает, словно жеманная сука», – приглядывался всё больше и больше при каждой встрече к агенту Павел Сергеевич, всё глубже и глубже он постигал и сам его сущность, постепенно создавая полный образ любимчика. Однако, чем больше он присматривался к агенту, тем неспокойнее у него становилось на душе: уж больно неравнодушен был тот к описываемой красотке. «Ома» прямо подрагивал сам, когда докладывал о ней, не увлёкся бы! Всё дело погубит! Истории мирового шпионажа были известны поразительные примеры, когда получалось наоборот и агент оказывался на месте завербованного. Двойной агент! И такое бывало! Павлу Сергеевичу в древнем фолианте попадались такие перлы!..

Вторая баба не лидер, другого пошиба. Без мужика ни то ни сё. Подружка первой к тому же покручивала роман с одним из «кружковцев». «Кружковец» тот никакой, семейный, двумя детьми скоро обзаведётся, видимо, сдуру, от безделья с ними со всеми дружбы не бросает. А так – бестолочь. А вот морячок – это находка. Он, по всей вероятности, один из заводил. По мнению «Омы», тот и перебрасывает или планирует для переброски информацию за рубеж. В ближайшем будущем собирается в Атлантику судовым врачом. А муж красотки этой – отдельная личность. О нём особый разговор. Но «Ома» его ещё полностью не раскусил. Хитёр субчик. Последний, бородатый – свой, агента человек. «Ома» его давно присмотрел. С него вся «раскрутка» этой зародившейся антисоветской организации и началась. Бородач знак дал «Оме», он снабдил первоначальной информацией и сейчас по рекомендации «Омы» сам может стать самостоятельным агентом. «Ома» уже вёл с ним подготовительную работу с разрешения майора Грейча. Тот одобрил вербовку нового кандидата. Это облегчало задачу, вдвоём, помогая друг другу, они могли толково завершить операцию по ликвидации врагов. А следующим этапом можно бы начинать и задуманное Павлом Сергеевичем; Веневицианов не оставлял надежды поиграть с «западными коллегами» в подставки, хорошая интрига могла бы получиться, не хуже Якушевской!

Веневицианов назначил агенту очередную встречу, следовало расставить точки, сориентировать «Ому» на главное, чтобы не распылялся, поставить конкретные задачи, пришла пора определиться наконец с мужем красотки. По замыслу Павла Сергеевича женщина и должна была на этой стадии сыграть роль обольстительницы, агент всё это время докладывал, что в личных отношениях с мужем у той наметились отрицательные тенденции. Процесс необходимо было пресечь, а красотка должна была начать более активную работу по обращению мужа на их сторону.

В назначенный день к назначенному часу «Ома» не появился.

Прождав лишних десять минут на конспиративной квартире, Веневицианов возвратился в «контору», разнёс в пух и прах Грейча, поручил разобраться. Тот до конца дня и весь следующий день не смог добиться никакой информации. «Ома» пропал! Это бесило Павла Сергеевича, он понял, случилось непредвиденное, возможно, непоправимое, чего он не ведал до этого на протяжении всей своей, вообще-то, удачной жизни, если не считать его перемещение из «Белого дома» в эту «контору». Но чего же теперь об этом?…

На следующий день к вечеру чёрный, как ночь, Грейч принёс Веневицианову убийственную весть, что красотка обнаружена в квартире матери в ванной со вскрытыми венами.

Его забил нервный озноб. Теперь он предчувствовал, что кончится не только этим. «Ома» не подавал признаков жизни, но красотка была именно той. Грейчу удалось под каким-то предлогом побывать в прокуратуре района и выяснить: делом занялась областная прокуратура.

– Почему? Кому понадобилась взбалмошная девчонка, изменявшая мужу направо и налево? – вопрошал, буйствуя, Павел Сергеевич.

– Можно только догадываться, – отвечал, не поднимая головы, майор и выдал свою версию, крупинки которой собрал в районной прокуратуре и поблизости.

Вокруг смерти дочери известная мама не постеснялась поднять большой шум. Как это бывает в провинции, дело сразу приобрело характер вонючего скандала. Задребезжали звонки в «Белом доме», забегали клерки в облисполкоме, поднялся на ноги весь облздравотдел и прежде всего вездесущий и повсюду вхожий Алексей Моисеевич. Веневицианов никогда не допускал и мысли, что такое возможно. Он по-настоящему схватился за голову. Грейч принял все дела на себя, Дрейч поддерживал шефа, как мог нравственно и психологически. Возраст начальника был не тот, что у них, об этом они сейчас оба вспомнили. Но в «конторе», кроме них, об этом проколе не догадывались, Павел Сергеевич запретил что-либо докладывать начальству… А собственно, что докладывать? Если ничего не зарегистрировано, то и докладывать нечего. Свербело нутро у Грейча: Веневицианов признался, что пошёл на поводу у любимчика и, когда тот попросил выдать ему липовую красную книжку на имя несуществующего сотрудника их «конторы», согласился; теперь как бы эта книжица где-нибудь не всплыла, да ещё в одном деле со смертью красотки. Поэтому предстояли две задачи: отловить агента и разобраться с обстоятельствами гибели красотки и следить за действиями прокуратуры. Второе вытекало из первого так же, как первое из второго. Грейч сообщил, что Игорушкин поручил следствие криминалисту Шаламову. Тот – известная фигура, в убийствах специалист. Это настораживало, Шаламов мелко не копал. Но отстранить его от следствия не было оснований, оставалось отслеживать ситуацию и наращивать усилия в поисках агента.

На второй день неизвестный попытался убить мать красотки. Грейч рвал на себе волосы, боялся докладывать шефу, подозревая «Ому», ему уже стало известно, что тот понаделал кучу оперативных нарушений: бегал по улицам со своими завербованными, сводил их вместе в одну конспиративную квартиру и много ещё чего…

– Но зачем? К чему ему старуха? – возражал капитан Дрейч. – Здесь пахнет сумасшествием или налицо маньяк.

– И он его создал сам, – поджал губы Грейч. – Когда мальчишка начинал под моим руководством, за ним не наблюдалось никаких подобных странностей. А он развил у него манию величия! Якушева из него начал творить, видите ли! Новая версия операции «Трест» башку его партийную не покидала! Великих исторических лавров захотелось!..

Старуха, слава богу, выжила, но грянула новая беда – убилась насмерть подружка красотки.

– Из известной «кружковской семёрки», исключая двоих арестованных Шаламовым, и семьянина, укатившего в Саратов, – докладывал Веневицианову почерневший от бессонницы Грейч, – в живых остался один, еврей. Двоих он угробил. Что будем делать?

– Почему он? – У Веневицианова раскалывалась второй день голова от боли, он постоянно прикладывал ко лбу мокрое полотенце, таблетки глотать уже было опасно.

– Больше некому.

– Это ваши инсинуации, – стонал Павел Сергеевич.

– Они основаны на анализе.

– Так где же этот паршивец? – из последних сил заорал Веневициванов. – На что вы все годитесь, если не можете отловить своего же человека!

– Поэтому и затрудняюсь. Много успел узнать паршивец. Но я уверен, он явится к нам сам.

– Когда?

– Когда сделает то, ради чего устроил весь этот концерт. Он заметает следы.

– Что вы называете концертом? Массовые убийства, совершённые психически больным человеком? Похоже, он вздумал чинить над ними свой суд. Его надо остановить до того, пока он не натворил больших бед!

– Есть безобидные средства.

– Что? Не расслышал?

– Автоавария, несчастный случай, электрошок, в конце концов.

– Хлопоты и лишние свидетели.

– Тогда остаётся одно, – криво усмехнувшись, процедил сквозь зубы Грейч. – У нас много водоёмов и ещё больше желающих поплавать в запрещённых для купания местах.

– Ну и пусть… купается, – отмахнулся, как от мухи, слабой рукой Веневицианов. – Только прекратите это сумасшествие…

Нат Убиенный и Воскресший

Сколько ему пришлось уговаривать Варьку, больше рассказывать, только своего он так и не добился: глупая баба, чего с неё взять! Выхода не было, Лаврентий решился действовать в одиночку. Ничего другого теперь, когда время было упущено, он уже придумать не смог бы, так как чувствовал, если придут они к нему, то ждать надо уже этой ночью. Следовало торопиться, так как дел для осуществления его плана предстояло немало.

Варька куда-то убегала, что-то затевала сама, он не вникал, благодарен был уже за то, что не суетилась у него под носом, не лезла к нему со своими вопросами глупыми, не мешала. Когда она возвратилась, он, уже все свои приготовления закончивший, успокоился на диванчике с газетой, лежал, дурачком прикидывался, а внутри всё дрожало, металось; эксперимент, что его голову замутил и завладел наглухо, теперь вдруг показался и ему самому не таким уж верным, а наоборот, не только нелепым и пустым, но страшным непредвиденными последствиями. А всему виной опять эта Варька непутёвая, сама всучила ему дурацкую книжку про сыщика того, Ната Пинкертона, он, читая ещё в первый раз, наткнулся на аналогичный случай, когда герой книжный, применив такой приём, разгадал ужасную тайну своих врагов. После того как про Инку Забурунову сообщил ему Поленов по телефону, появились и у него некоторые соображения по этому поводу, а потом и одолела эта мысль окаянная. Решиться было легче, чем осуществить, но когда удалось всё подготовить, нутро его забило – а что выйдет из этого? что получится? Не сломать бы самому себе шею!

Лежал теперь с газеткой на диване, а самого так и подмывало: не плюнуть ли ему на личные амбиции, не отомстить ведь ему одному ни за Светку, ни за Инку, не выручить и Вадима с Эдиком! Может, и впрямь поступить, как Варька талдычит: сообщить обо всех своих подозрениях кому следует, в милицию или в прокуратуру, и пусть опытные люди, как положено, сами разбираются…

Нет. В милиции, конечно, делать нечего. Им до Ушастого руки коротки добраться, у него удостоверение вон какое! Он сам, Лаврентий, своими глазами видел, должности, правда, не заметил… Кстати, а почему действительно, должности не имелось в корочке?… Но ему та эмблема на корочке красной хорошо известна: щит и меч! Комитет государственной безопасности! А с чего это они Светкой заинтересовались?…

Впрочем, что об этом думать, только ещё больше и так раскалывающуюся от забот голову себе забивать!.. В прокуратуру, конечно, лучше бежать, нежели в милицию. Прокуратура, она над комитетчиками теперь власть имеет полную. Отец рассказывал, и сам Лаврентий догадывается, слушаются сейчас чекисты прокуроров и подчиняются им, кто-то рассказывал, что надзор даже какой-то вроде осуществляют… Вот туда бы и сообщить о своих мучительных соображениях. Они ведь и убийствами занимаются, конечно, они!.. Кому же, как не прокурорам!

Лаврентий даже подскочил на диване от этой мысли, газету выронил.

Как он сразу не допёр-то? Туда и надо ему бежать! Они уж и следствие, вероятно, ведут! Его предположения и все его подозрения им сейчас как раз пригодятся! Они и распутают всю эту чёртову паутину, в которой он запутался, словно муха!

Обхватив голову руками, снова на диван брякнулся.

– Чего это ты? – ткнулась ему под бок Варька и газету заботливо подала. – Чего это ты дёргаешься опять, суматошный?

Она полезла к нему обниматься, что-то, видимо, своё задумала, он поморщился, отодвинулся, но особо противиться не стал.

– К бабке своей бегала? – буркнул он, не отвечая на её поцелуи и лицо отворачивая. – Опять гадала? На меня, наверное?

– На тебя, на тебя, дурачка, – улыбнулась она. – Нужен ты мне! Стефания Израэловна уже давно мне всё про тебя сказала.

– Гадали всё же на меня! – взорвался Лаврентий.

– А почему нет? – так же дёрнулась и Варька. – Ты мне разве чужой?

– Нечего на меня по картам!

– А тебя и не спросил никто.

– Ты уж очень шустрая стала, девка!

– Не замечал, я всегда такая была.

– Обломаю я тебе рога-то, Варька. Ох, обломаю! Дождёшься. – Он махнул рукой, отвернулся.

– Чего бесишься-то? – Неугомонная, нашла она опять его губы. – Лучше меня тебе всё равно никого не найти. Ты радуйся, дурачок маленький. Люби меня. Это быстро пролетит. Не заметишь. А потом, как почую я, сама тебя брошу.

– Чего это? – вытаращил он глаза на неё. – С чего это ты? То так, то эдак? Не любишь, да?

– Врать не стану. Пуще жизни. – Она обняла его снова и поцеловала лёгким поцелуем, словно бабочка крылышком коснулась его губ. – А не быть нам вместе. У тебя своя судьба.

– Дура! Старуху свою, картёжницу, наслушалась!

– Тётушка моя – умная женщина. И добрая. Она и знать будет, а не скажет мне такого, – грустно улыбнулась Варька и поцеловала его опять так же, как бабочка с губ слетела. – Помолчи, дурачок ты мой.

– А чего тогда? – нахмурился Лаврушка. – Родителей моих боишься?

Она вскинула задумчиво брови.

– Так мы уйдём от них, – прижал он её к себе крепче. – Я работать начну. Что нам они! Да я мать уговорю! Мать ради меня что хочешь! И отец ничего не посмеет…

Она закрыла ему рот ладошкой.

– Вот видишь, я сейчас какая! – Она вспорхнула от него с дивана, подняла вверх лёгкие ручки, крутанулась вокруг себя, словно разноцветная юла, в пёстром своём красивом сарафанчике. – Посмотри!

– Иди сюда! – потянулся он к ней жадно.

Она отскочила.

– Такой я всегда не буду! – крутилась она, крича ещё и ещё, и не было сил её остановить, но вдруг она, будто зацепилась за что-то ногами, замерла, застыла, слегка качнувшись, и сказала другим, тихим, голосом. – Только всё кончится однажды. И я уйду. А когда, сама ещё не знаю.

– Ты мне детей нарожай, – схватил он её, увлёкая на диван.

– Зачем тебе? – Она погладила его кудрявую голову. – Дурачок ты мой! Тебя самого растить и растить… А дети у тебя будут! Будут, Лавруш, у тебя детки. Красивые, как и ты. Только я здесь ни при чём буду.

– Вот дурёха-то, – отстранил он её и заглянул в глаза. – Это точно всё бредни Стефании. Ты к ней больше не ходи!

– А я и не ходила.

– А где же ты была так долго?

– Не твоё дело. Ты мне лучше скажи, что это ты тут напридумал без меня?

– А что?

– А люстра где? – Она ткнула рукой в потолок. – Там один крюк торчит?

– Что-то случилось с проводкой, со светом, одним словом, – заёрзал Лаврентий с виноватым видом на диване. – Я её включил, вжик! И света нет.

– Ну?

– Ну я полез. Похоже на замыкание. В общем, в зале света нет.

– Я вызову электрика, – вскочила с дивана она. – Что это за фокусы!

– Не надо. Уже поздно.

– Ничего не поздно, придут, не сломают спин. Они и так ничего не делают.

– Да не строчи ты, как из пулемёта, – остановил её Лаврентий. – Я звонил. Они просили подождать до завтра… Утром придут.

– Так… А люстра всё-таки где? Зачем убрал?

– А ты хотела, чтобы я её совсем кокнул?

– Ну висела б она себе и висела…

– Я её снял, посмотреть хотел…

– Вот. – Варька упёрла руки в бока. – С этого и начинать надо было, голубчик. Сломал материнскую гордость! Хрусталь разбил?

– Ничего не разбивал, – защищался Лаврушка, как нашкодивший мальчишка. – Вон она в спальне, я её туда убрал.

Варвара не поленилась, сходила, убедилась.

– Так, что ещё ты тут без меня натворил?

– Да отстань ты, – отмахнулся Лаврентий. – Нет настроения. Подурачилась, и будя. Не до этого.

– А до чего? – Она, забывшись сразу, ткнулась опять к нему. – Что ты всё мучаешься, Лавруш? Да не придёт никто к нам ночью! С чего ты взял? Что у тебя за мысли дурацкие в голове!

– Ты вот что, – развернул её к себе Лаврентий, крепко обхватив руками и уставившись в глаза. – Будешь мне помогать или нет? Последний раз тебя спрашиваю?

– Ну буду. – Она засмеялась тихо. – Куда от тебя, непутёвого, деться. Буду, буду. Что тебе ещё?

– Тогда слушай. – Он поморщил лоб, подумал. – Я после десяти-одиннадцати, ну тогда ещё решим, один останусь в зале, вот здесь.

Он указал глазами на диван.

– А я?

– А ты спрячешься на кухне. Там кладовка есть. И будешь сидеть тихо, как мышь.

– Закрытой?

– А чего? Света-то всё равно нет.

– Как нет? Что случилось?

– Света совсем не будет в зале, я отключил контакты из-за люстры, – помялся Лаврентий. – А в других комнатах мы просто оставим потёмки.

– Я умру там от страха! Задохнусь!

– Потерпишь. Это недолго.

– Откуда ты знаешь? Распланировал он, вычислил всё! Умник нашёлся!

– Тихо! – оборвал он её так, что она враз осеклась, поняла, теперь уже его лучше слушать; Лаврушка умел превращаться порой в Лаврентия Палыча, другого, которого ничем не остановить и лучше повиноваться. – Раз согласилась помогать, Варвара, придётся делать, что я тебе прикажу.

Она и здесь ничего не ответила.

– Света нигде не должно быть, – продолжил он, – а дверь входную оставим незакрытой.

– Это ещё зачем?

– Надо! Если они придут, ты услышишь и после этого многое уже будет зависеть от тебя.

– Я уже вся дрожу!

– Дрожать потом будем. Сейчас рано. Когда услышишь, как заявятся они и в зал ко мне пройдут…

– Как же я в шкафу-то всё услышу? – не унималась Варька.

– Услышишь, услышишь, – успокоил он её. – Думаю, шума хватит.

– Ах, свят, свят!

– Да перестань ты, – положил он ей руку на плечо. – Тогда выскакивай, ори, что пожелаешь, и свет везде включай.

– Что это я? Сумасшедшая?

– Надеюсь, до этого не дойдёт, – поморщившись, успокоил он её опять. – Хотя…

– Значит, ты их один решил поймать? – хитро сощурилась она.

– Ну… поймать не поймать. – Он пожал плечами. – Убедиться.

– А не боишься, что прибьют?

– А зачем им?

– Так. А про Светку же сам говорил?… И про эту… вашу подружку?…

– Не знаю я ничего, – опустил голову Лаврентий. – Я и Димычу во всём доверял… А тут – на тебе! Запутался я.

* * *

Удивительно, но сколько он ни давил на кнопку звонка, к двери в квартире не торопились. Он ещё раз нажал, ухо прижал к клеёнчатой обшивке, прислушался, нет, внутри тихо. Вот почему света в окошках квартиры он с улицы не узрел! Лопух тот кучерявый уже завалился спать со своей уборщицей, или как там её, Дунькой-почтальоншей! Хорошую бабу заимел. И главное, никто ничего не знает. Тихушник себе эротический смастерил втайне от родителей! Она его и обстирывает, и кормит, и уроки любовные устраивает. Хорош, гусь!

– А ведь свет горит во всём доме, – шепнул он Гардову.

Тот молчал, жался к стенке.

– Точно легли, любовнички, – добавил он. – Не ломать же дверь. Не подумал я.

– У меня есть кое-какие ключи, – сунулся неуверенно бородатый. – Может, я попробую?

– А сможешь?

Тот пожал плечами, приник к двери сам, но только начал её осматривать, пытаясь вставить свой ключ в замочную скважину… дверь отворилась сама!

– Гляди! – Гардов отскочил от двери.

– Чудеса! – замер и он.

Дверь медленно отворилась, внутри темнота и тишина.

– Неужели нет никого дома? – Он заглянул внутрь. – Давай-ка за мной тихо. И осторожненько. Если нет никого, нам повезло.

– Лаврушка к бабе своей сбежал, Иван Владимирович, – шептал сзади Гардов. – Она тут недалеко от него со своей тёткой проживает. Перепугался, наверное, от смертей-то всех. Прознал, конечно, прослышал, весь город шумит.

– Шумит?

– Шумит. Разное болтают. Вот и он прячется.

– Хватит. – Муракину не нравилась болтливость бородатого, оборвал он его. – Дверь прикрой за нами, но не запирай.

– А чем? Я и ключа-то не подобрал.

– Тсс! – поднёс палец к губам Муракин. – Теперь ни слова. Я как знал, фонарик прихватил.

Луч света упал на пол комнаты, побегал по прихожке: с пола на стены поскакал, попрыгал, замер у ног Муракина.

– Где они спят-то обычно?

– Не знаю. Он же без родителей. Где попало.

– На кухне вроде кушетки нет… – размышлял, вспоминая, Муракин. – В зале диван кожаный, у стенки справа, как войти… И вроде больше ничего.

– И ещё у них две комнаты, – торопливо подсказал Гардов. – Родительская почивальня и Лаврушкина.

– Живут же буржуи, – позлобствовал Муракин. – С зала и начнём. Потом видно будет. Давай за мной.

Дверь не поддалась сразу. Муракин завозился возле неё, зашарил руками.

– Дайте я, – сунулся Гардов, – там у них шпингалеты, вверху и внизу, дверь двухстворчатая…

– Нет тут ничего, она просто тугая…

Створки двери скрипнули так, что оба обмерли от неожиданности, и с громким визгливым скрежетом распахнулись перед ними. Что-то враз напугало их обоих, хотя ничего ещё не произошло после визга дверей, не случилось. Зал тонул в полумраке, высвечивались с улицы только два окна напротив, но посредине зала, на месте отсутствующей люстры что-то чернело, громоздкое и длинное, чуть ли не до самого пола.

– Что там? – напирал на Муракина сзади Гардов.

– Сам не пойму.

– Висельник! – шепнул Гардов.

– Ты что?!

– Висельник точно! – рванулся назад к входной двери Гардов. – Лаврушку повесили!

– Куда? Дурак! Стой! – схватил его Муракин. – Стой на месте!

– Он висит! – дёргался в его руках Гардов. – Я его сразу узнал! Его башка кудрявая!

– Чего ж бежать-то? – удерживал его Муракин. – Тем более бежать незачем.

– Он сам не повесится! – затвердил, забился, как в истерике, Гардов. – Его убили!

– Ну и хрен с ним! – рванул его за грудки на себя Муракин, приводя в чувство. – Нам какая разница! Кто повесил его, тот и отвечать будет! Одним уродом меньше! Нам тетрадку ту отыскать. Отыщем и ходу отсюда. Молчи!

– Далась вам та тетрадка, – не успокаивался Гардов. – Ну найдёте вы её. Что там особенного? Успокоитесь наконец?

– Не твоё дело, – огрызнулся тот. – Успокоюсь. И тебя перестану таскать. Нужен ты мне, как собаке пятая нога. Трус несчастный!

– В тетрадке, поди, и нет ничего.

– Не твоего ума! Не нужна была бы, сдались тогда мне твои дружки!

– Что ж в ней такого особенного? Инка за что разбилась?

– Перехитрить меня хотела, – осклабился Муракин. – Умная слишком оказалась. Только я тоже не дурак! И ты, борода, меня не раздражай. Пришёл сюда, слушайся, поможешь тетрадку отыскать.

– И всё?

– И всё. Отпущу потом, как обещал, – хмыкнул Муракин. – Закрой окна шторами, я посвечу тебе, а потом свет включим, чтобы скорее найти. Тут в этих потёмках чёрт ногу сломит.

Гардов, страшась висящего покойника, начал осторожно обходить тело, но наткнулся на стул, споткнулся, потерял равновесие и, падая совсем, схватился за ноги висельника. Верёвка двоих не выдержала, лопнула, издав резкий звук, покойник заорал благим матом, валясь вниз, ещё громче завизжал Гардов из-под него. Муракин едва успел отскочить от обоих, не успев ни понять ничего, ни издать крика. Однако вопли нечеловеческие послышались из другой комнаты, из кухни, где вдруг, слепя глаза, вспыхнул электрический свет, затем он зажёгся в прихожей, откуда вылетела безумная Варвара, закрывавшая сама себе лицо обеими руками.

Среди этого бедлама Муракин пришёл в себя первым. Ударив фонариком в лицо ворвавшегося в дверь капитана Вихрасова, он рванулся вниз по лестнице, отбросил, сбил с ног опера Симакова и сгинул в темноте весенней, мокрой от начинавшегося дождя ночи.

Вывернулся было из-под ожившего Лаврентия его бывший приятель, бородатый Гардов, и тоже бросился к двери, но упал от удара вовремя очухавшегося Вихрасова и, уже не пытаясь поднять головы, затих.

– Симаков? – крикнул капитан в открытую дверь.

– Я здесь, Константин Сергеевич, – встрял в двери тот, держась за подбитый глаз.

– Упустил?

– Свалился прямо на голову… Догнать?

– Успеется. Куда ему теперь? Пусть побегает.

– А что?

– Давай этими займёмся. – Вихрасов нагнулся над Фридманом и стал освобождать Лаврентия от сбруи верёвок. – «Покойничек» наш как бы не задохся, экспериментатор бесстрашный.

– Что это вы? Кто? – таращил глаза на Вихрасова и Симакова Лаврушка. – Это ты всё придумала, Варька?

– Молчи уж, Нат мой Убиенный, – бросилась к нему та. – Что было бы, если бы я тебя слушала? Милицию благодари. Вот товарищ Вихрасов. Если бы не он…

Она стаскивала пиджак с Лаврентия, теребила, помогала снимать с него опутавшую пояс и грудь верёвку, тараторила, не переставая. – Что бы было, если бы они не успели.

– Опоздать мы не могли, – покачал головой Вихрасов, отодвинувшись от Лаврентия и наблюдая, как трепетно Варька освобождает того из пут. – Затея только пустяшная была. И без неё мы бы урода того взяли.

– Взять-то, как раз и не взяли, – заерепенился Лаврентий, освобождённый Варварой, потирая руки и поднимаясь с пола. – А я вот для себя все вопросы решил.

– Что же ты решил? – не отходила от него Варька.

– А тебе-то чего? – буркнул Лаврентий, не смирившийся ещё с коварством подружки.

– И нам интересно послушать, – поддержал Варвару капитан Вихрасов, усаживаясь на диване. – Мы что же, Лаврентий Павлович, зазря по ночам шастаем, да от своих насущных дел? Мы запросто так к вам наладились? Отдаёте себе отчёт? Из петли вас вытаскивать? Висели бы себе… Отдыхали.

– Я не про вас, – смутился Лаврентий. – Тут, некоторые… Я про…

И замолчал, запутавшись.

– Варвара Исаевна верно оценила обстановку, – подбодрил его Вихрасов, улыбнувшись. – Не стоит её корить. Вот меня, старого сыщика, надо. Знал бы я, что ты в петлю полезешь для того, чтобы гада того изобличить, разве бы позволил? Разве дожидался бы у дверей? Симаков!

Симаков, так и не отпуская рук от повреждённого глаза, встрепенулся.

– Проверь второго, жив? Что-то помалкивает. Ему слушать наши разговоры ни к чему.

Гардов зашевелился, застонал.

– Веди его отсюда, Симаков, – приказал Вихрасов. – Нечего ему тут делать. В отделе с ним будем разговаривать.

– Нет! – встрял Лаврентий. – Товарищ Вихрасов, не следует его уводить.

– Что так?

– Он нам поможет, – покосился на Гардова Лаврентий. – Я, когда висел на крюке, весь разговор их слышал. Ради этого и всё задумано было.

– Ну и что же?

– За тетрадкой они сюда пришли с Ушастым.

– С кем?

– Это мы его так прозвали, – замялась Варвара. – Уши у него больше головы.

– Бывает. А что за тетрадка-то? Зачем она им понадобилась, – заинтересовался Вихрасов, поманил к себе на диван Лаврентия. – Садись. Рассказывай.

– В ней всё и дело, – сказал Лаврентий. – Теперь я твёрдо уверен. Все убийства из-за неё.

– Ну ты сразу-то что? Какие убийства? – покачал головой Вихрасов. – Умерло несколько человек, погибло, но убийства – не убийства, это, брат, пока рано говорить. Я сам не отважусь. Прокуратура занимается. Там Владимир Михайлович у нас ещё такого себе не позволяет говорить. А ты уже всё расследовал…

– Это в тетрадке всё и будет. Все ответы там, – засмущался Лаврентий, но ненадолго, и снова уставился на капитана. – Ушастый за ней и охотился. Вот до меня добрался. Ко мне лез, а у других моих друзей не нашёл.

– Значит, друзья они тебе? – посуровел лицом Вихрасов. – Не отказываешься? И тех, кого арестовал Шаламов?

– Вадим и Эдик ни в чём не виноваты, – поднялся с дивана Лаврентий. – Поленов тоже, а Инка… не знаю ещё. Подумать надо.

– Ну думай, думай, – потянул его к себе на диван Вихрасов. – Выходит, этот бородатый не из вашей компании?

– Был с нами, – нахмурился Лаврентий, – только не наш!

– Это как же понять? – хмыкнул Вихрасов. – Был? И не ваш? Загадка.

– Загадка, – глухо повторил Лаврентий, опустив голову.

– Ну ладно. Разберёмся, – похлопал его по плечу Вихрасов. – Я понял, его Ушастый, как вы его зовёте, сюда затащил, чтобы помог тетрадку отыскать.

– Выходит так.

– А в ней вся тайна?

– Получается…

– Так в чём дело? – поднялся Вихрасов с дивана и шагнул к лежавшему Гардову. – Пусть помогает следствию ваш бывший приятель.

– Знакомый! – перебила их разговор дежурившая поблизости всё время Варька. – Обойдёмся мы без него.

– Опять ты лезешь? – вскинулся на неё Лаврушка.

– Эта тетрадка-то? – не обращая ни на кого внимания, Варька подбежала к большому шкафу в углу, открыла самую верхнюю дверцу ключиком, едва дотянувшись, пошарила там и извлекла на свет обычную тетрадку ученическую, только в красной обложке.

– Знала, значит! – вытаращил на неё гневные глаза Лаврентий. – Знала и прятала от меня! Да я тебя за это!..

– А я ведала, что там? – протянула ему тетрадку Варька, не пугаясь. – Ты сказал? Думала стишки опять, сожгла бы, как ту оду твою. Заглянула, а там каракули какие-то.

– Дура! – хмыкнул Лаврентий, бросаясь за тетрадью. – Это же почище эсперанто[81], я придумал.

Возьмёмся за руки, друзья

Тогда они ещё собирались на праздниках чаще, чем на похоронах.

Этот, майский, был особенным.

О нём не напоминали, не обзванивали специально, не предупреждали заранее; съезжались разом, больные выздоравливали и вставали на ноги, командированные возвращались, особо занятые бросали важные дела, исключений не принималось, забывчивость не прощалась.

По первой выпивали за встречу и каждый знал, что делать.

Дети резвились на берегу под присмотром весёлого ласкового солнца, иногда забегали в речку, женщины накрывали пёстрые клеёнки прямо на зелёную траву и расставляли посуду с закуской в тени деревьев, мужчины – грубая рабочая сила – отправлялись в рощицу, основательно на весь день заготавливая хворост для костров.

Двадцать восьмое мая – день прокуратуры в этот раз приобретал свойство особенного празднества в силу нескольких обстоятельств. Исполнялось наконец заветное желание бывшего теперь уже криминалиста Шаламова, Михалыч, сияя от радости, получил назначение прокурором в район и со следующей недели отправлялся в один из сельских уголков области. Тогда же уезжал в Москву на учёбу в Институт Баскова[82] Малинин, поездку эту хотя и нельзя назвать событием исключительным, однако посвящённым хорошо было известно, что посылались на эти курсы с одной целью – для дальнейшего повышения, а следовательно, заместителя начальника следственного отдела в недалёком будущем тоже ждали кадровые изменения по службе.

Так что в поводах недостатка не имелось, а собрались, как обычно, все свои. Шаламов с Татьяной и Курасов в гордом одиночестве, Ковшов с Очаровашкой, Дынин и Аркадий, тихонькие, скромненькие, оба с виноватым видом: их «половинки заветные» вместе в столице застряли по непредвиденным обстоятельствам, поэтому они на глаза Михалычу старались не попадаться, опасаясь подвергнуться его язвительной обструкции. Малинин с женой Валентиной и её подружки: две судьи, полная противоположность друг другу, одна в очках и симпатичная, вертушка и болтушка, другая флегматичная, словно сова днём, высокая, как раз под рост Курасову, они и познакомились быстрее остальных, как будто сразу высмотрели друг друга на недоступной остальным высоте. Ну и, конечно, два мента неразлучных, два гвардейца, Квашнин с Вихрасовым, занятые, как если только ногу со стремени, оба до сих пор в холостяках; дети не в счёт, им не до взрослых, им лишь бы поглубже в речку да фонтаном брызги из-под ног…

Побродив между деревьями и нагуляв аппетит, Данила с Квашниным и Дыниным начали колдовать над шашлыком; Ковшов, бывший несколько раз на Кавказе, похвастал по неосторожности и с тех самых пор приобрёл в компании известность кулинара несравненного по этому блюду; популярность ко многому обязывает, поэтому, как он ни брыкался потом, как ни выкручивался, а пришлось с тех пор капризным и ответственным этим делом заниматься регулярно на праздниках и сетовать на судьбу у жаркого огня, колдуя над мангалом, тогда когда другие граждане откровенно сибаритствовали с дамами в тени и прохладе. А куда денешься? Можно лишь сетовать на собственное легкомысленное честолюбие и горный кавказский воздух, вскруживший когда-то голову.

Пожинал свои плоды и Шаламов. Он, хотя и был сегодня в определённом смысле виновником торжества, по собственной инициативе вместе с дружком Курасовым загодя не поленился съездить к приятелям-рыбакам на «низа» и добыть рыбы; теперь, раскаиваясь за благотворительность, вынужден был, косолапо переваливаясь с ноги на ногу, суетиться у другого костра над почерневшим от дыма и копоти огромным котлом, в котором булькала и расточала ароматы знатная «тройная уха»; по подсказке Константина Вихрасова Шаламов запустил в котёл кроме рыбы увесистую курицу и теперь грозился сразить жаждущую публику неведомым яством.

Когда все расселись кружком на траве и затихли, выпили под дежурный традиционный тост – в честь главного праздника, а потом не спешили, не торопились, говорил каждый по очереди, поднимаясь, как душа запоёт, сердце защемит, память подскажет… Поднять тост, сказать несколько слов – нехитрая, на первый взгляд, наука, но они слишком уважали и любили друг друга, чужих сюда не пускали, своих берегли, поэтому, слегка захмелев и расслабившись, имели полное право говорить такое, чего по трезвому никогда язык не поднимался, излить такое заветное с сердца, что никогда мужик мужику не осмелится. Ну а женщинам, не в пример мужчинам, позволительно было многое, оттого Шаламову и пришлось чуть не прятаться и в шутку, и всерьёз, так как много их нашлось, желающих броситься его целовать, несмотря на откровенно ревнивые взгляды Татьяны.

Назначение, действительно, произошло внезапно даже для самого Шаламова, хотя и надеялся он заполучить место в том, дальнем районе, не один месяц вакантным значилось, но Игорушкин всё не спешил с выбором: кроме Шаламова имелись и другие претенденты в «глубинку». Держал прокурор области талантливого криминалиста подле себя, так как сам часто нуждался в мудром помощнике на этом ответственном участке: раскрыть тяжкое убийство, поймать коварного маньяка – задача ответственная и сложная, не каждому под силу, а у Шаламова получалось. То ли рука у него лёгкая, то ли голова светлая, для этого хитрого дела как раз приставленная, а вот что ждало молодого прокурора в глубинке, ещё неизвестно, затеряться там мог талант, потускнеть, не раскрывшись в тине серой и нудной повседневности. В аппарате облпрокуратуры Шаламов каждый день с утра до ночи, как в чигире, в круговороте событий, то там убийство, то здесь тяжкий криминал, сталь, как говорится, в огне и закаляется, а ведь, что греха таить, бывали в тихушных сельских глубинках случаи некрасивые, когда крепкие умные мужики не только качество своё утрачивали, а спивались от однообразия и безделья. На памяти его самого, Игорушкина, уже бывало такое.

– Только смотри там, – напутствовал Игорушкин криминалиста, когда вёл с ним беседу перед назначением, – береги себя, не ленись в аппарат приезжать, не жди наших вызовов-то.

– Лучше уж самому прикатить, чем на ковёр сюда позовёте, – улыбался Шаламов. – Со щитом, так сказать, чем на нём.

– Вот-вот, – задумчиво качал головой прокурор области, – не попади в капканы местных интриганов, а то тяжко из них выбираться потом. Вон твой приятель-то, Ковшов…

– А что с Данилой Павловичем? – вспыхнул Шаламов.

– Попал под тяжёлую артиллерию райкома.

– С арестом тем?

– С директором-то разобрались, – поморщился Игорушкин. – Я и коллегию проводить не стану, чтобы у некоторых глаза не загорались злорадством. А обстановка у Ковшова нервная, на ножах он с первым секретарём, а так нельзя. Подставят его, как с тем директором совхоза пытались, не выберется. Зубров порядочным мужиком оказался, а ведь дрогнул поначалу, пытался воду мутить.

– Данила Павлович мне говорил, я даже дело почитал, там с убийством табунщика все доказательства налицо, санкция верно была им дана.

– Налицо… – покачал головой Игорушкин. – Молодо-зелено! Молодые вы, горячие. Максималисты! Вы всё на две стороны ещё раскладываете, у вас всё делится на хорошее и плохое, белое и чёрное. А про то, что лучик-то света не прост, забываете, он спектр оттенков имеет, семь цветов у него, а в жизни их ещё больше.

– Что же, уступать им? – спросил Шаламов.

– Кому – им?

– Кто в специальных очках, кто в этих оттенках спец: и сами они, может быть, цвет свой натуральный давно потеряли? Ни за белых, ни за красных… Тени! Мыши серые!

– Я не о том говорю. Ты не заводись. Ишь какой горячий! – хмыкнул Игорушкин. – Вот и Ковшов тоже. Позицию иметь надо, но и голову не терять. В районе сельском особенно, там знаешь как? Там, брат, и не заметишь, как из приятеля во врага превратишься. Прокурор – это, брат!.. У Ковшова с малого началось. Он раньше ещё, как назначили, инструктора райкомовского с рыбой накрыл на тоне…

– Слышал.

– И стал враз врагом для них…

– Ну там же?…

– Погнали, погнали того инструктора. Но волну недовольства Ковшов поднял. А как надо было сделать?…

– Как?

– Надо было первому секретарю доложить. Опередить кляузников. Хайса – мужик характерный, он бы сам башку оторвал тому поганцу.

– Дипломатии, значит, не хватило?

– Как хочешь называй, только прокурору в сельском районе без этого не обойтись. – Игорушкин хмыкнул. – Набирайся ума, Владимир Михайлович, на чужих шишках. Учись на уроках дружка своего, чтобы самому уберечься.

– Но не тот же инструкторишка всему виной? – недоверчиво покосился Шаламов на прокурора. – Мышь родила гору?

– Нет. Не он, – согласился Игорушкин и помрачнел. – Дальше совсем коса на камень пошла. Юбилейный год не забыл? Когда миллион овощей с помощью приписок собрать вся область пыталась?

– Так на глазах же! Как вчера, всё было. И ни у одного Ковшова в районе это творилось.

– Помнишь, значит. – Игорушкин отвернулся к окну. – Вот и Хайса никак простить не может Ковшову тот миллион. У него в районе всё началось. Ковшов ко мне с докладной тогда первым пришёл.

– Да, дела, – посочувствовал Шаламов, – а мне Данила ничего не рассказывал.

– Про те события желания вспоминать мало у кого имеются, – хмыкнул прокурор. – У них здесь, наверху, как дурной сон! Всё ещё аукается. Боюсь вот и я, что не пройдёт это просто так для Ковшова. Случай с директором, думается мне, только первая ласточка, симптом, так сказать. Хайса не забывает ничего, у него память на зависть.

– И что с Данилой? – вырвалось у Шаламова.

– А ничего, – твёрдо глянул ему в глаза прокурор. – Ковшов поступил правильно, и с Зубровым у них не выгорело. Но одно печалит, не оставят они его. Думать будем. Мы тоже здесь не сидим сложа ручки. А ты, Владимир Михайлович, извлекай уроки.

– Я понял, Николай Петрович, – поднялся Шаламов.

– А раз понял, тогда собирайся, – пожал ему руку тот.

* * *

Народ праздный разбрёлся кто куда по своим делам, желаниям и наклонностям, Шаламов остался у костра, задумчиво покуривая, рядом подрёмывали Вихрасов с Курасовым, да Ковшов копошился возле мангала, изредка подбрасывая то одну, то другую ветку.

– Ты чего грустишь, Михалыч? – подмигнул Шаламову Ковшов. – Татьяну-то здесь пока оставляешь или сразу возьмёшь с собой целинные земли осваивать?

– Шутишь? – хмыкнул тот. – Мы с ней уже помыкались в одном районе, когда после института меня в деревню направили. Я теперь учёный. Поживу в гостинице цыганом, пока квартиру не дадут или ещё что не подвернётся.

– А «ещё что», это как?

– Дом обещает первый секретарь построить.

– Да ну! Это Зелезнёв-то?

– Он.

– Повезло тебе с первым.

– Видно будет. Пока легко запрягает.

– У меня то же было. Хайса соломку стелил.

– Николай Петрович откровенничал, напутствуя, – покачал головой Шаламов. – Рассказал твою историю с самого начала. Как сейчас обстановка?

– А никак. Не работать мне в этом районе, – Ковшов разворошил угли палкой, те вспыхнули вроде, встрепенулись в пламени, но опали тут же, затухли без пищи – хвороста. – Вчера Игорушкин звонил по этому вопросу.

– Чего?

– Новый район создаётся у нас в области. Вокруг города. Так и будет называться Пригородным.

– Да ты что?

– Предложил перейти туда.

– Это выход! Соглашайся, что думать-то!

– Вот и ломаю голову. У себя там я вроде коллектив уже создал, понимаем друг друга, результат появился…

– Соглашайся! И не откладывай с решением, – настаивал, прямо вцепился в приятеля Шаламов.

– Я и сам не прочь уже. Условия Петрович ставит жёсткие.

– Что такое?

– Уйдёшь оттуда, говорит, один. Никого, кроме шофёра, не дам, а в новый район сам кадры подбирать будешь.

– Так это же прекрасно! – сверкнул глазами Шаламов. – Всё заново! И сам!..

– Там и прокуратуры нет никакой. Строить придётся.

– Так это же отлично! Без корней, без инсинуаций о прошлом!..

– Ты чего так радуешься, Михалыч? Чему завидуешь? У самого-то как? – Ковшов попристальней вгляделся в товарища. – Всё нормально с твоим назначением? Как то дело-то? Об убийстве дочери Калеандровой? Довёл до ума?

– До ума – нет ли, а прекратил дело, – нахмурился Шаламов, но Вихрасов, услышав обрывки их разговора, поднял голову, будто и не дремал вовсе, вмешался живо:

– По уму, Владимир Михайлович, ты точки все расставил. Тебе корить себя нечем. Правильно дело прекратил, совесть наша с тобой чиста.

– Не спишь, бродяга, – хмыкнул Шаламов.

– Опер, он и спящий опер.

– Чем же там всё кончилось? – поинтересовался Ковшов. – Помнится, ты рассказывал, девчушка та не по собственной воле вены вскрыла?

– Так и было, – посетовал Шаламов.

– Тогда что же?

– Тетрадку мы её нашли, дневник, – нехотя, отводя глаза, заговорил Шаламов. – Она там записи вела с тех пор, как в лапы урода одного угодила. И как такая девка, женщина, можно сказать, замужняя, в его паутине оказалась!

Шаламов почесал затылок.

– А вот так, Михалыч, – поднялся от костра Вихрасов. – Женщина – натура тонкая, её сломать подлецу, затравить, запугать… ничего особенного не стоит. Он же шантажировал её, что мужу всё расскажет! Сам изнасиловал бесчувственную, подлец, и этим же её на поводке держал! Вот она и вскрыла вены! Чего уж тут душу рвать себе, Михалыч! Мы с тобой при чём?

– Вот как всё обернулось. – Ковшов задумался. – Нестандартные обстоятельства, ничего не скажешь.

– Там «контора», кроме того, прикоснулась, – шёпотом, уха Ковшова коснувшись, сказал Шаламов. – Сволочь-то тот, что девку на гибель подтолкнул, агентом у комитетчиков был. К знакомым своим бывшим, врачам, с которыми когда-то учился, неприязнь питал, а тут случай представился, заподозрил он их по собственной глупости или по вражде старой в антисоветской деятельности, вот и решил сдать всех скопом. Трое уже на него работали, включая покойную, обратил он их в свою веру; дело за малым стало, за мужем той бедняги, вот она в ванной все проблемы и решила. Думала, что конец, а с того только всё и началось. Агент испугался, что «контора» узнает о его проделках, они ведь смерть повлекли, принялся дневник её искать. Ну и вот, тех, кто мешал ему, не щадил. Больно уж за собственную шкуру дрожал.

– А с ним как же? – спросил Ковшов. – С этим паразитом?

– И с ним так же, – Шаламов поморщился, – как он сам с остальными… Утонул он.

– Утопился?

– Следов насилия не нашли на теле.

– Значит, сам? Купаться вроде холодно ещё?

– Собаке – собачья смерть! – сплюнул Вихрасов и закурил. – По его вине столько человек погибло, и ещё бы не одного подвёл под монастырь ни за что. Ему самому ничего другого и не оставалось, он сам себя в угол загнал своими подлыми проделками. Конец для гада самый подходящий. А по пьяни чего ни натворишь, вот и полез в воду, не рассчитав силёнок.

– Он вроде трезвый был, Константин? – Шаламов удивился словам опера.

– Так сколько плавал там, на дне-то, Михалыч, пока на поверхность не всплыл! – выкатил от удивления глаза на лоб Вихрасов. – За это время все промилле[83], что имелись в нём, в воде раствориться успели.

– Знаток, – хмыкнул Шаламов.

– И вообще, Михалыч, – махнул рукой Вихрасов, – кончай ты этот разговор, кончай бередить мне и себе душу. Я, как девочку ту вспомню в ванне, так всего мутит, а ты по гаду философии разводишь!

– Можно было всех спасти, – огрызнулся Шаламов. – Вот я о чём.

– Но кудрявого-то дылду того с Варькой, сыщика-самоучку, ты же спас, – усмехнулся Вихрасов. – Мало тебе?

– Лаврентий Палыч – это фрукт, – улыбнулся Шаламов. – Это человек особенный. За него стоило…

К костру возвращалась, подступала остальная компания; женщины, нагулявшись с Аркадием, исстрадавшись песнями под его гитару, рассаживались у костра, заводили разговоры на свои темы; приятели стихли. Аркадий пощипывал гитару, Очаровашка и две новенькие подружки от него не отставали; симпатичная в очках, по имени Лидия, заказывая то одну, то другую песню, Светлана, которая повыше, опираясь на Курасова, тут же заводила свою сама. Шаламов с Малининым уединились, им обоим медведь уши отдавил в своё время, теперь они больше слушали, а остальные старались, подпевали…

Нет, что ни говорите, замечательно у речки перед закатом! И тишь такая, что слышно, как рыбы играют у корней деревьев, которые в речку забрались ещё в половодье и до сих пор никак выбраться не могут. И песня от костра, только зазвучав, кажется, прижимается к речке, стелется над её лёгкой волной, убегает в неведомую даль. Вот до лодочки тёмной, что на стрежне припозднилась с одиноким рыбачком, достала, долетела, и рыбачок, услышав, обернулся несколько раз, помахал рукой, крикнув что-то, видно, понравилось ему, как поют…

А это Очаровашка, перебив остальных, завладев общим вниманием, вместе с Аркадием выводила:

Возьмёмся за руки, друзья,

Возьмёмся за руки, друзья,

Чтоб не пропасть

Поодиночке…

– Хочется жить, жить хочется, ребята!

– Что, Михалыч? Что сказал? – не расслышал Ковшов, слегка толкнув приятеля, притиснулся к нему.

– Разбежимся, разъедемся все, – буркнул тот, – когда соберёмся ещё?

– Соберёмся, – потянулся в неге, закинув руки за голову, размечтавшись, Малинин. – Какие наши годы!

Из дневника Ковшова Д.П

Мало кто об этом знал. А кто знал, не распространялся и не радовался. Понимали: тяжёлым это известие было для Игорушкина.

Свердлина Владимира Кузьмича, преподавателя школы милиции, арестовали в Москве, обвинив в особо тяжких государственных преступлениях. Приезжал из столицы следователь, допрашивал институтских, к Пановой забегал, пытал, как да что, чем отличался. Вызывали потом Панову и в суд. Там допрашивали. Осудили его. Судил военный трибунал. Отбыв в лагерях около десяти лет, Свердлин там и остался жить. А Майя так замуж и не вышла.

Николая Петровича мы хоронили в тот день, когда сильно штормило. Галицкий, новый прокурор области, по какой-то причине отсутствовал, поэтому похоронами занимался я под холодным свистящим ветрищем и проливным дождём. Неистовствовала природа.

Анна Константиновна после похорон слегла, скоро не стало и её. В опустевшей квартире коротала Майя с удивительно мудрым созданием, котом по прозвищу Кузьма. Но злой рок, настигший семью, уже не отставал. Сердечная тоска обрекла Майю на жестокую болезнь. Я переговаривался с ней по телефону, она делилась надеждами на выздоровление, боролась с напастью до последнего, но в голосе её всё больше звучали отрешение от земного и усталость. Гордая и красивая женщина не признавалась и близким в том, о чём сама уже догадывалась…

Так подлость ничтожества сжила со света всех, кто был рядом с Игорушкиным.

Кузьма дико горевал по хозяйке, переехавший из Нижнего Новгорода брат Майи – Пётр Николаевич, с которым я подружился, грустно улыбаясь, рассказывал мне о бедном Кузьме, который засыпал только на столе рядом с фотографией своей любимицы. Инженер «почтового ящика», занимавшийся космическими кораблями до ухода на пенсию, Пётр Николаевич никогда не интересовался писаниной, а тут вдруг накатал прекрасную детскую книжку о Кузьме и его хозяйке. Книжку взахлёб читали многие её знакомые, она появилась в печати, а затем и в Интернете, но это уже другая история…

А я лишь вспомню Николая Петровича – в сознании тот день, когда в безоблачном голубом небе сияло ласковое солнышко, и мы с Малининым последний раз перед операцией навестили его в больнице. Николай Петрович светился от радости, наслаждался теплом и вышел к нам в синем больничном халате на одну майку.

– Будем жить, друзья, – обнял он нас обоих, – а за меня не волнуйтесь. Всё прекрасно. Будем жить!

Обращение автора к читателю

Feci quod potui, faciant melora potentes – «Я сделал всё, что мог, кто может, пусть сделает лучше». Так римские консулы заключали отчётную речь, передавая полномочия преемнику…

Кто знал его, как я, согласится – это был замечательный человек.

Трафаретные эпитеты и льстивые фразы неуместны, и я постараюсь рассказать, каким он был в действительности за пределами сухих служебных аттестационных характеристик, помпезных совещаний, чиновничьего этикета.

Старший сын председателя комитета бедноты Шлёп-Умёта, захолустной деревушки Саратовской губернии, при загадочных и трагических обстоятельствах рано ушедшего из жизни, Николай, едва окончив школу сельских учителей, выклянчив благословение матери, оставил её с двумя младшими братишками, пустился пешком в город поступать в юристы, почти без гроша в кармане и надеясь только на себя. Видимо, юноша уже тогда поставил перед собой задачу разгадать тайну смерти отца и добиться справедливости. Уж больно угрюмо отнекивались на его расспросы редкие свидетели-старожилы, пряча глаза в землю. Не остановили его и слёзы Аннушки, учившейся с ним и ставшей впоследствии его верной спутницей на тяжких жизненных дорогах, по которым гоняла жестокая прокурорская судьба.

Закончив академию в последние месяцы войны, он был направлен работать в одну из неспокойных кавказских областей, где быстро зарекомендовал себя с профессиональной стороны и через несколько лет оказался… прокурором в курортном городке Сочи! Конечно, к этому времени он повидал и пережил многое. Особенно страшными были 1937–1939 годы. Главный экзекутор страны прокурор Союза ССР Вышинский с подручными палачами расправился с тысячами политических противников и, сгубив видных военачальников, предал расстрелу как «врагов народа» первого прокурора Союза ССР Ивана Акулова, прокурора республики Владимира Антонова-Овсеенко, наркома юстиции СССР Николая Крыленко, а после незаслуженных оскорблений была арестована и приговорена к высшей мере пролетарского возмездия и. о. прокурора России Фаина Ефимовна Нюрина.

В целом же по стране из 44 прокуроров республик, краёв и областей к высшей мере наказания были привлечены 23 человека[84].

Знал ли об этом прокурор Егорушкин?

О фактах, конечно, знал. О правде происходящего не мог не догадываться, ведь наслышан был об истинных достоинствах и качествах оболганных и безвинно пострадавших. Конечно, он понимал всю опасность ситуации, получая «билет» в Сочи, где любил исцелять недуги Сталин, но не дрогнул, не подумал заикнуться об отказе. Это в нынешние времена ссылаются на болезни, на климат, на семейные обстоятельства, а тогда…

С каким чувством он жаждал возможной встречи с диктатором?…

Не смею даже думать.

А она произошла раньше, чем он полагал.

Постигнув науку предугадывать возможные удары судьбы и неприятности, Егорушкин выработал интуицию, которая берегла его, спасая, казалось бы, в безвыходных ситуациях, помогала чуять, откуда дует ветер беды, и он успевал уберечься. Ожидаемая стрела, переиначил он древнего поэта, нежнее жалит. А то, чем занимался, бескомпромиссно организуя борьбу с преступностью, было не увлекательной игрой или азартным приключением. Это оказалось жестокой борьбой, когда за ошибки и просчёты приходилось платить многим, а то и жизнью, ибо на карту поставлена честь мундира государева ока.

Это случилось в один из приездов Сталина на отдых. В нескольких метрах от себя Николай увидел его не на стене, хмурящегося с портрета, а живым и впервые испытал, как за секунды мокрым становится китель на спине и под мышками, как не хватает воздуха и останавливается сердце. Именно от него, от постыдного, презренного животного страха он, здоровый, сильный, молодой мужик почти двухметрового роста, приучившийся владеть собой в любых ситуациях, теперь ничего не мог поделать и стыл безмолвной глыбой.

Генералиссимус пренебрёг грозной формой, которой блистал на приёмах и парадах. Он лениво вышагивал в светлой фуражке, пиджаке и штанах, попросту заправленных в чёрные лайковые сапожки. Кому-то кивал, зорко из-под бровей кося жёлтым тигриным глазом, дымил трубкой. Поравнявшись с ним, Сталин вроде что-то сказал, прожёг его взглядом. Кажется, даже спросил. Но Егорушкин онемел. И тогда вождь поднял голову и ткнул трубкой в его грудь:

– Этот и есть новенький? – оживил его уши скрипучий грузинский акцент. – Не частенько их здесь меняют? Что скажешь, Лаврентий?

Колобком подкатил толстяк в шляпе и очках на горбатом носу:

– Язык проглотил? – А вождю гаркнул: – Не доверяют!

– Разберись, Лаврентий, – лениво зашагал вождь дальше.

– Проверю, – кивнул толстяк.

Процессия миновала, а Николай ещё долго стоял не шевелясь, не мог прийти в себя, корил за минутную слабость.

Но до позднего вечера ничего не произошло. Тревожная тишина висела в пустых кабинетах прокуратуры. Николай дежурил у телефона. Не единого звонка. Не заметил, как городом завладела чёрная южная ночь. Вся страна знала – вождь по ночам не спал. Любого политического лидера, командарма, директора крупного завода, известного хозяйственника внезапно мог вызвать к себе Хозяин. И попробуй зевни! Неважно, на отдыхе он или в Кремле. Хозяин никогда не спит, он на страже, всё видит и всё слышит.

Забежал в прокуратуру младший брат Владимир, накануне переехавший к нему с матерью, обомлел от его бледного лица, расспросил и выставил бутылку водки на стол:

– Хлопни стаканчик! Нельзя так переживать. Белый весь!

Николай опрокинул стакан, второй. Не брало…

А спустя несколько дней стал замечать прокурор за спиной «топтуна», наглого до того, что не прятал морды. С неделю терпел шпиона, а потом взыграла свободолюбивая натура: не думая о последствиях, преподнёс урок наглецу. Заманил его в тёмный подъезд и едва не задавил богатырскими лапами, шарахнув башкой о стену для пущего страха, а нагрянувшему разбираться энкеведешному начальнику жёстко наказал, чтобы смышлёного следующий раз выбирал, а этого недотёпу он принял за урку-разбойника, ну и проучил его волжским приёмчиком, а мог бы ненароком совсем на тот свет отправить. На том и успокоилось на время.

Тайком делясь с Владимиром о случившемся, Николай посетовал: издавна повелось: творя беззакония, ищейки не терпели за собой прокурорского глаза. Отторжение это было взаимным. Коварные умудрялись и в прокуратуру своих притирать, те вынюхивали, сдавали зазевавшихся говорливых – тогда доносчиков кишмя кишело, сосед опасался соседа. Честные люди прятали души, народ превращался в покорное стадо.

Однако, когда творилось такое зло, – тревожились на самом верху злодеи – как бы не взбунтовался народ, не опрокинул, как не раз бывало на Руси. За народ всту́пится армия, где полно талантливых вольнодумцев, бежали же за границу отчаявшиеся служивые, оттуда голос возмущения подавали?… Вон, Раскольников какое письмо «отцу родному» посмел накатать!.. Не побоялся. Да и не он один.

Но грянула война, и беда нависла над страной. Поняли люди, что чужая гадина опаснее собственной. Сначала с ней покончить надо.

А победили, зализали раны, – канули вроде и те времена. К тому же, объявив «врагами народа» своих же бывших сотоварищей, поставил их к стенке башковитый Никита и сам взошёл на трон.

Известный демократ, всю жизнь прокуковавший за границей и уцелевший при культе, тут же пропел про грянувшую оттепель.

Егорушкин в ту пору прокурорствовал в Курской области и, проведя проверку в колхозе-миллионере, выявил массу грубейших нарушений законности, возбудив уголовное дело на председателя колхоза. Вздохнули облегчённо колхозники, в прокуратуру один за другим полетели их запоздалые сигналы о злоупотреблениях председателя. Тот, опасаясь угодить в тюгулёвку, помчался жаловаться в Кремль: знаком был лично с Хрущёвым. Правитель прислал в область зятя. Аджубей разобрался: материалами проверки пренебрёг, уголовное дело читать не стал, с прокурором встретиться не пожелал, а уж колхозников видеть – подавно. Но накатал скверную статейку, прихлопнув прокурора газетой, как муху. Тогда это входило в моду.

Никита скомандовал убрать прокурора, и повис дамоклов меч над головой строптивого правдоискателя. Дело тем бы и кончилось, но всерьёз взбунтовался народ. Правитель потеребил Генерального прокурора. Руденко, усердно служивший и тирану, и демократу, в этот раз оказался на высоте – разобрался. Восторжествовала справедливость, однако оскорблённый до глубины души Егорушкин работать в Курске отказался наотрез – куда хотите посылайте, только не здесь!..

Вот после этого скандала он и появился в нашей области, а слава тёртого стойкого бойца и несговорчивого прокурора перегнала его, как это и бывает. Поэтому местной партийной братией коммунистов принят Николай был настороженно, за глаза окрестили они его «Бодягой», потому что с первых дней тот принялся гнать в шею проходимцев и пустословов из прокуратуры. Создавал крепкую дружину из преданных закону честных людей, а вскоре его могучий голос начал клеймить и бестолковых руководителей хозяйств, расхитителей высшего пошиба. А главное – уголовными делами достал и нерадивых партийцев, бросавшихся в райкомы за помощью. А вслед им неслось: «Не позволю разводить бодягу!» Взмокли тогда штаны у некоторых в обкоме. Крепкий орешек не боялся отыскивать «грешки» у «неприкасаемых», дотягиваться до тех, кому раньше и перечить не смели.

Мало было у Егорушкина единомышленников – обкома страшились даже те, кто прошёл ужас войны; ещё меньше было друзей. К тому же, что греха таить, имелись и такие в районах – с раннего утра неслись с новостями в райкомы партии, обгоняя начальников милиции. Однако и те, и другие опаздывали, опережали их другие, из засекреченной конторы. Эти мух не ловили, мотали на усы, чем пугал непогрешимых обкомовцев новенький.

Живой, жилистый, крепкий, он не страшился любой пакости, ведь за спиной его была Благодать, его Аннушка. Для любого порядочного человека, тем более прокурора, главное в жизни – тыл. Если спину прикрывает друг, тебе некого бояться. Так рассуждал и он, забыв о людской подлости.

Ему и нанесли удар в незащищённое место, туда, куда даже в самой жестокой драке настоящие мужики не посмеют – ударили по его младшенькой. Майя влюбилась в офицера милиции, задумывались о свадьбе, но до поры не смели беспокоить отца.

Они сели на хвост жениху. Момент был выбран профессионально, в Конторе имелись мастаки на такие штучки, что комар носа не подточит…

Егорушкин подал в отставку и болезненно переживал случившееся. Всю сознательную жизнь он был предан прокурорскому делу, внезапная необычайная пустота вокруг страшила. Метался, не находя места. Пытался в институте читать лекции юношам со взором горящим, но бросил без сожаления. От предложений попробовать работу адвоката категорически отказался. Часто приходил к нам в аппарат, расспрашивал про житьё-бытьё, не в силах скрыть в глазах глубокой тоски.

Заразе, вроде партийных советских бонз, он был ещё опасен, они сторонились его; нарождающимся олигархам неугоден. Поэтому оказался никому не нужен, как вымирающий мамонт.

А потом он тяжело заболел…

Книга о нём писалась давно, и, когда работа уже заканчивалась, мне опасливо подшептали, что авторитетные люди готовят в газету заметку, мягко выражаясь, неприятного содержания.

Статья та появилась и, ознакомившись с ней, я вдруг ясно услышал лай той подлой собачонки из-под подворотни прошлого. Куснуть она уже не могла – зубы выбиты, а вот лаять была способна. Но кто её слушал? Прошли те времена, когда прокурора, как муху, можно прихлопнуть газетой.

Теперь работалось легко, на одном дыхании. Ведь только теперь появилась реальная возможность издать книгу единой, чтобы не в разрозненном виде вышла она в свет и именно такой, какой замышлялась: три совершенно отдельных эпизода прокурорской деятельности Егорушкина, словно красной нитью прошитые личной нелёгкой судьбой Николая, судьбами его близких и в особенности младшенькой – Маечки, которую он так и не смог уберечь от подлости недругов.

Тут вот невольно и вспомнилась мне древняя мудрость: посей поступок – пожнёшь характер, посей характер – пожнёшь судьбу…

Примечания

1

Сorpus delicti (лат.) – вещественное доказательство преступления.

2

Командир легиона в Древнем Риме.

3

Обжора, сластолюбец (старославянск.).

4

Камера в рост человека в каменной стене подземелья, наглухо заложенная кирпичной кладкой, имевшая отверстие только для подачи пищи жертве, узнику или затворнику, самостоятельно принявшему решение о таком наказании за грехи.

5

Чувственные влечения, плотские страсти (лат.).

6

Преувеличить.

7

Фраза принадлежит Вольтеру, великому французскому философу, писателю, автору Мировой энциклопедии и безбожнику.

8

Павел, епископ Астраханский и Енотаевский, в миру Иван Елизарьевич Вильчинский, в декабре 1889 года назначен в Астраханскую кафедру.

9

Архиепископ Астраханский и Царевский, в миру Дмитрий Иванович Краснопольский, расстрелян в 1919 году без суда и следствия.

10

Священник, член Астраханской духовной консистории Иоанн Саввинский, автор «Исторической записки об Астраханской епархии за 300 лет её существования», 1903 год.

11

Уголовно-судебный отдел в облпрокуратуре.

12

Основоположник русской исторической мысли Н.И. Костомаров (1817–1885), классический его труд: «Русская история в жизнеописаниях её главнейших деятелей».

13

Передвижная криминалистическая лаборатория.

14

Крестьянин Василий Васильев из Тульской губернии, так называемый «русский Нострадамус»; согласно следственному делу за 1796 год «О монахе Авеле и написанных им книгах», этот загадочный монах прославился своими пророчествами: предсказывал дату смерти Екатерины II, Павла I и Александра I, за что заключался в тюрьмы.

15

Автор приключенческой литературы ужасов, создав свою теорию «философии ужасов».

16

Наиболее известные представители детективной литературы США.

17

Американский писатель, произведения которого запрещались в США из-за нецензурщины и порнографии.

18

«Малый приём» – утренний приём посетителей из ритуала французских королей.

19

Цитата принадлежит Василию Тредиаковскому из его «Тилемахиды»; широко известна благодаря «Путешествию из Петербурга в Москву» А. Радищева, который взял её в качестве эпиграфа к этой книге.

20

В журнале «Международная криминальная полиция» доктор Бруно Шульц приводит статданные: число карманников в Берлине в 1932 году составляло 412 человек, в 1933 году – 52 человека, в 1940 году – ни одного.

21

Публичное сожжение еретиков на костре по приговору инквизиции в Средние века.

22

Генеральный прокурор во времена правления И. Сталина, «прославился» в качестве государственного обвинителя на политических процессах 1923–1938 гг. против «врагов народа». Считал признание вины «царицей доказательств», получил Сталинскую премию и звание академика.

23

Дипломатический протест, предостережение в виде официального заявления.

24

Прозвище главного героя романа Ф. Купера «Следопыт».

25

Вещественные доказательства (лат.).

26

Нат Пинкертон – литературный герой, знаменитый сыщик всех времён и народов наряду с Ником Картером, Иваном Путилиным, Лекоком, Шерлоком Холмсом.

27

Великий персидский поэт, учёный, астроном и философ.

28

Автор книги «100 лет криминалистики», в которой характеризовалась деятельность учёных и практиков, применявших новые средства и методы в криминалистике и судебной медицине.

29

Покровский собор Астрахани, освящён 29.09.1885 года.

30

Наметить объект для квартирной кражи.

31

Говорить на языке преступников.

32

Научиться разговаривать на жаргоне преступников.

33

Помощник при продаже краденых вещей.

34

Скупщик краденого.

35

Убийца.

36

Криминалист, прославившийся своим антропологическим методом идентификации преступников.

37

Основатель французской криминальной полиции (СЮРТЭ); сам в прошлом уголовник; он добровольно явился в полицию Парижа и предложил свои знания уголовного мира для борьбы с преступностью. Возглавив СЮРТЭ, Видок подбирал себе сотрудников по принципу «только преступник может побороть преступление» и набирал в сыщики бывших воров, бандитов и мошенников.

38

С.М. Соловьёв (1820–1879) – русский историк, основной труд «История России с древнейших времён» в 30-ти томах. Н.И. Костомаров (1817–1885) – русский историк, основной труд «Курс русской истории». В.О. Ключевский (1841–1910) – русский историк, основной труд «Русская история в жизнеописаниях её важнейших деятелей».

39

Женщина лёгкого поведения.

40

Разборка среди воров, преступников.

41

Золотые вещи без ценных камней.

42

Золото.

43

Солидные люди.

44

Взломать сейф.

45

Человек, оказывающий услуги ворам.

46

Мелкие деньги.

47

Грабить.

48

Председательствующий на суде.

49

Моралист, пуританин.

50

7 мая 1978 года ТАСС сообщало: «В начале мая во время полёта пассажирского самолёта, следовавшего рейсом Ашхабад – Минеральные Воды, вооружённый преступник А.Н. Скубенко предпринял попытку его захвата с целью угона за границу. Преступник, оказавший сопротивление, убит. Пассажиры и экипаж не пострадали…»

51

Тип женщины по фигуре и манере одеваться (разг.).

52

И.И. Мечников (1845–1916) – российский учёный, биолог, энциклопедист, философ, лауреат Нобелевской премии.

53

Максимилиан Волошин (1877–1932) – поэт эпохи Серебряного века, испытал влияние декаденства.

54

Стихи великого персидского поэта Омара Хайяма.

55

Тэффи – Надежда Лохвицкая (1872–1952) – русская писательница, прославилась юмористическими рассказами, но писала и серьёзные стихи, после революции эмигрировала во Францию, где умерла в Париже.

56

Заведение в Петербурге времён Первой мировой войны, именуемое «Петербургским художественным обществом».

57

Женские груди (разг.).

58

Н.К. Старшинов (1924–1998) – российский поэт, известен и тем, что собирал фольклор, выпустил сборник частушек, в том числе матерных.

59

На месте преступления (лат.).

60

Знаменитое трёхстишие великого японского поэта Мацуо Басё (1644–1694).

61

Лирическое трёхстишие (япон.).

62

Герберт Спенсер (1820–1903) – английский философ и социолог, основатель органической школы в социологии.

63

Никита Сергеевич Хрущёв в бытность руководителем Союза ССР (1953–1964) и ЦК КПСС увлекался реформами во всех областях, в том числе и в сельском хозяйстве, считая себя великим знатоком.

64

В 1967 г. председатель КГБ Ю. Андропов внёс в ЦК КПСС донесение об антисоветской деятельности молодёжи – «отдельных лиц из числа фрондирующей молодёжи», он создал пятое (идеологическое) управление КГБ во главе с Ф. Бобковым; «пятёрка» активно начала борьбу с инакомыслящими.

65

В апреле 1962 г. всего в нескольких экземплярах вышел первый самиздатовский бюллетень «Хроники текущих событий», представляющий гласности факты нарушения прав человека в СССР. Одним из организаторов и главных выпускающих был И. Габай, а первым редактором поэтесса и переводчик Н. Горбаневская.

66

«Пани Валевски» – популярные в то время духи у женщин.

67

Английский писатель, прославившийся этим единственным шедевром, по поводу чего Марк Твен справедливо заметил: «Это великая классика, которую сейчас никто не читает».

68

Статья 88 УК РСФСР (в редакции 1982 г.) – уголовная статья тех времён об ответственности за нарушение правил о валютных операциях, предусматривала наказание от 3 до 15 лет лишения свободы, а при тяжких обстоятельствах и расстрел. Давно отменена.

69

«Шарашка» – засекреченный научно-исследовательский или проектный институт, где под контролем органов госбезопасности работали учёные и инженеры, осуждённые за разные преступления, преимущественно политического характера.

70

Враг СССР, дворянин, Сергей Мельгунов в эмиграции написал известный труд под названием «Красный террор в России», эту тему через 50 лет продолжил А. Солженицын, издав роман «Архипелаг ГУЛАГ», заслуживший Нобелевскую премию.

71

Статья 58 УК РСФСР в редакции 1926 года предусматривала ответственность за контрреволюционные преступления; особая статья, используемая в политической борьбе за власть с так называемыми врагами народа.

72

Северные лагеря особого назначения (Соловки, Холмогоры) для отбытия наказания осуждённым за политические преступления.

73

Статьи 64 и 65 УК РСФСР устанавливали уголовную ответственность за измену Родине и шпионаж (в редакции 1960 и 1982 г.); предусматривали наказание, в том числе смертную казнь.

74

Русскими эмигрантами во Франции создавались различные политические салоны, кружки и общества. В 1928 г. в Париже писателями-супругами З. Гиппиус и Д. Мережковским создано и функционировало общество-салон «Зелёная лампа», где не только читались стихи и прозаические произведения, но и обсуждались вопросы политики.

75

Пётр Чаадаев (1794–1856) – русский философ, участник войны с Наполеоном, состоял в Северном обществе декабристов, блистал вместе с А. Грибоедовым в высших салонах петербургской элиты, эмигрировал из России, написал знаменитые «Философские письма», обличавшие самодержавие, из-за чего шеф жандармского управления Бенкендорф организовал интригу с признанием Чаадаева сумасшедшим.

76

Ф. Достоевский не избежал искушений революцией. Встретившись с М. Петрашевским, он стал автором вооружённого переворота, был арестован, осуждён к смертной казни; под влиянием офицера политического сыска Дубельта Достоевский отказался от своих взглядов. Но приговор был отменён после оглашения, когда всё было готово к расстрелу. После этого Достоевский «прозрел», стал убеждённым монархистом и написан знаменитый роман «Бесы», где подверг критике революционный террор, идеей бесовства он назвал революционные взгляды.

77

Написав роман «Отцы и дети», И.С. Тургенев получил благодарность от Третьего отделения за раскрытие непривлекательного образа революционера-нигилиста Базарова. Сам роман стал для России предупреждением о страшной силе нигилизма.

78

Борджиа – знатный род испанского происхождения, игравший значительную роль в XV–XVI вв. в Италии.

79

Мата Хари – модная танцовщица из Индии, в действительности была великосветской куртизанкой и германской шпионкой; казнена в 1917 году.

80

Александр Якушев, русский интеллигент, в 1921 г. служил в Народном комиссариате промышленности, был арестован ГПУ по подозрению в создании контрреволюционной организации для свержения политического строя. Обвинения якобы не подтвердились, но чекисты решили создать липовую организацию и начать игру с вражеской разведкой за рубежом, чтобы знать возможные манёвры врага и предотвратить их в случае реальной диверсии. Так была создана мифическая организация заговорщиков, которую якобы возглавлял Якушев, а саму операцию чекисты назвали «Трест». Игру вели шесть лет. «Трест» стал классической операцией контрразведки, когда действия врага нейтрализовались посредством легендированных, подставных агентов.

81

Эсперанто (от франц. эсперер – надеяться) – искусственный международный язык, созданный в 1887 г. варшавским врачом Л. Заменгофом.

82

Институт повышения квалификации прокурорских работников при Генеральной прокуратуре СССР, в те времена им руководил профессор Н. Басков.

83

Промилле (лат.) – десятая доля процента; этим определяется количество алкоголя в крови исследуемого экспертами пациента (или трупа).

84

«Российская газета» № 97 от 11.05.2007 г., стр. 9. Интервью с бывшим прокурором РСФСР в 1939–1948 гг. Анатолием Волиным.

Content

Вячеслав Павлович Белоусов
Жил отважный генерал

Часть первая

С покойником наедине

Что на свете всех милее

Незнакомец и братья

Чудеса, тайны и ужасы

Легат и его легионеры

Люди подземелья

А между тем погожим поздним утром…

Чёрные люди

Corporis faces

Владыка

Из дневника Ковшова Д.П

Слуги дьявола

Из дневника Ковшова Д.П

Догадки и прозрения

Страх и слёзы

Тайны за семью печатями

В подземелье

По закрученной спирали бытия

Коварство мертвецов

Месть непризнанной царицы

Проклятие короны

Неведомые катаклизмы, или Превратности жизни лейтенанта Волошина

Из дневника Ковшова Д.П

Часть вторая

Налётчики

Лёд и пламень

Всё, что сердцу мило

Встреча при лирических обстоятельствах

Petit lever

Смышлёный сурок

Когда она утром пришли на работу, в кабинете были оба

Свадьба

Из огня да в полымя

Жертва промысла

Хайса

Макс и его система

Третья ночь

В альковах мадам Бовари

Частный визит

Из дневника Ковшова Д.П

Corpus delicti

Невинный порок

Человек без лица

Райские яблочки

Сила и прелесть слабого пола

Из дневника Ковшова Д.П

Свистать всех наверх!

Льёт ли тёплый дождь…

Одинокий волк

Жиганы

Киска и жиганы

Из дневника Ковшова Д.П

Пароход белый, беленький…

Толковище

Нападение

«Сирена»

«Золотой мужик»

Государственный советник юстиции

«Сам»

Назовём это, как принято, послесловием

Часть третья

ЧП городского масштаба

Весёлая компания

Чем оборачиваются легкомысленные проказы

Грустное продолжение старого

Там, где ещё и не там, но уже и не тут

Важная персона

Молодая, красивая… и всё!

Из дневника Ковшова Д.П

Первый скелет

На грани бытия

Валет пиковый и дама треф

Дуэт, не заслуживающий снисхождения

Нат Невоспитанный

In leco delicti

Из дневника Ковшова Д.П

Недоразумение

Пастырь

Дом с привидениями

Из дневника Ковшова Д.П

Мелодия, не греющая душу

Второй скелет

Некто, без имени и лица

Из дневника Ковшова Д.П

Чистилище

Нат Великомудрый

Из дневника Ковшова Д.П

Легенда о сексоте

Нат Убиенный и Воскресший

Возьмёмся за руки, друзья

Из дневника Ковшова Д.П

Обращение автора к читателю

Примечания